Светлана Владимировна Успенская

Двум смертям не бывать

© С.В. Успенская, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

– …Шутки в сторону, милый! – тяжело дыша, проговорила женщина. – Это мои деньги! Дай дорогу! – Вцепившись в кейс, она дёрнула его на себя.

– Это мои деньги, крошка! – прохрипел мужчина. – Отвали!

– Тебе лучше убраться с моего пути, дорогой! – прошипела она и без колебаний спустила курок…

Мужчина дёрнулся, посылая ей навстречу стаю рассерженных пчёл, которые впились в ее тело, обжигая огнём…

Комната наполнилась грохотом выстрелов. Когда всё стихло, можно было увидеть на полу номера гостиницы два тела – массивное мужское и хрупкое женское.

Мужчина не подавал признаков жизни, а женщина вскоре очнулась и застонала.

Перевалившись на спину и почти теряя сознание от боли, она все-таки достала мобильный телефон и набрала номер, который знала наизусть. Пусть всё будет кончено! Пусть сражение завершится честной ничьей!.. Пусть эта сука поймёт, что она проиграла…

В ту же секунду в подвале дачи, одиноко стоявшей в лесу, раздался оглушительный взрыв. В черное небо взвился сноп золотых искр, жёлтое пламя вырвалось из окон – дом запылал, в одно мгновение охваченный огнём.

Женщина выронила телефон и, одной рукой опираясь на пол, а другой волоча за собой кейс, поползла к выходу.

Замок кейса расстегнулся, и на залитый кровью пол посыпались бледно-зеленые бумажки с портретом Бенджамина Франклина.

В коридоре женщина бессильно ткнулась лицом в ковровую дорожку. За ней стелился кроваво-черный след…

Часть первая

Глава 1

«А на кладбище всё спокойненько…» – негромко насвистывал мужчина средних лет, сидевший за грубо сколоченным столиком в глухом уголке Тихорецкого кладбища. Одной рукой, выпачканной землёй, он подпирал небритую щеку, а другой барабанил в такт мелодии по дощатому столу, серому от зимних затяжных непогод. На поминальном столике покоилась мятая газета с нехитрой закуской и початая бутылка. Рядом, возле ног, валялась лопата с присохшими комьями глины.

Со стороны мужчину можно было принять за обычного кладбищенского обитателя, подрабатывающего уходом за могилами, если бы не его глаза. Окружённые лучиками морщин, они были внимательными и далеко не пустыми. Он зорко смотрел по сторонам, присматриваясь к посетителям погоста, точно искал кого-то. Особенно пристально он рассматривал особ женского пола, пришедших посидеть в воскресный день возле родных могил.

Людей было немного… Блуждающий взгляд внимательно изучал время от времени склоняющиеся над могилами фигуры, изредка мелькавшие между деревьев. Но в этот отдалённый сектор кладбища вообще редко кто заходил.

К вечеру похолодало. Солнце низко опустилось над деревьями, сразу же стало неуютно. Мужчина, зевнув, взглянул на часы: до конца вахты не более часа, скоро кладбище закрывается. Он повыше поднял воротник телогрейки и закурил – с куревом оно как-то теплее. «А на кладбище всё спокойненько…»

В конце центральной аллеи, полной лилового вечернего сумрака, показалась худощавая мужская фигура. Длиннополое пальто, широкая шляпа с полями, тёмные очки, впрочем, совершенно лишние на закате дня, тонкие, как у опереточного тенора, усики, скуластое лицо с загаром, полученным, скорее всего, в солярии или на горном курорте. Интересно, что нужно этому странному типу на кладбище, да еще перед самым закрытием?

Мужчина в телогрейке (собутыльники обычно называли его Петрович) с любопытством уставился на посетителя. «Наверное, артист, – подумал он, – или художник… Нет, скорее всего, голубой. Или альфонс… У этого молодчика на роже все написано!» Если бы Петрович любил смотреть голливудские фильмы про суперагентов, он добавил бы еще одну убийственно точную характеристику: шпион. Или лицо, старательно притворяющееся оным. Однако вместо кино Петрович предпочитал «беленькую», и потому эта мысль его не посетила. Он продолжал нетерпеливо посматривать на часы, распаляя свое воображение видением огнедышащей, восхитительно пышной котлеты, которую сожительница Верка приготовит ему на ужин.

Между тем подозрительный тип в длиннополом пальто свернул на боковую аллею и скрылся в гранитной мастерской, притулившейся на отшибе.

«Хоть бы эта баба не появлялась еще с месяцок!» – сладко щуря глаза, размечтался Петрович. Работа ему нравилась. Работа была ему по душе. Делать ничего не надо, сиди, дыши свежим воздухом, пей зелено вино, а денежки в это время знай себе капают. «Может, она до весны не появится», – грезил Петрович.

Вот повезло ему! Когда Вован нанимал его, уговор был всего на две недели. А потом продлили еще на две. За прошедший месяц накапало достаточно, чтобы купить у вьетнамцев негнущуюся кожаную куртку для Верки, продавщицы с оптового рынка. За эту куртку Верка жарко любила Петровича, сытно кормила, оставляла у себя на ночь и даже, кажется, была совсем не против, чтобы он окончательно перебрался в ее комнатку в коммуналке…

Вскоре двери гранитной мастерской распахнулись, и оттуда вышел тот самый длиннополый тип с двумя изрядно набравшимися личностями из местных работяг. Эти личности были хорошо известны Петровичу. С ними у Вована, «прописавшего» два месяца назад на кладбище своего человечка, даже существовала договорённость, чтобы новенького не трогали и, даже напротив, всячески способствовали ему в его трудах.

Работники гранитной мастерской что-то дружно втолковывали длиннополому, а тот слушал их с высокомерной усмешкой. Потолковав пару минут, компания направилась прямо в сектор, где обосновался окоченевший наблюдатель. Петрович встревоженно заёрзал на скамейке. Потом на всякий случай поставил уже порожнюю бутылку под стол, сгрёб закуску и сунул в карман. Пригладил ладонью вихры, чтобы смотреться поприличнее (вдруг длиннополый из милиции или еще откуда повыше), вскочил и стал ожесточённо рубить лопатой мёрзлую землю, исподлобья посматривая на приближающиеся фигуры.

Между тем длиннополый «со товарищи» приблизился к жестяному памятнику-времянке возле просевшего холмика земли и стал, жестикулируя, что-то объяснять своим спутникам. Те согласно кивали, как будто заранее были готовы на все.

Памятник-времянка – это был тот самый объект, на который ориентировали наблюдателя. Петрович забеспокоился. Он бросил лопату и приблизился, стараясь услышать, о чем речь. Но длиннополый стоял спиной, и слов его не было слышно. Тёпленькие могильщики лишь согласно кивали, поддакивая алкогольными голосами: «Без базара! Сделаем, будь спок!..» Глаза их блестели то ли по пьяни, то ли из алчности.

Длиннополый опустил в карман руку и достал пухлую пачку.

– Задаток… – Порыв ветра, точно подарок судьбы, донёс одно-единственное слово.

Петрович еще больше засуетился. Что-то здесь не так, но что именно – он не понимал. И это собственное непонимание его очень раздражало. Это непонимание могло стоить ему законных пятисот рубчиков в неделю. Быстрым взглядом он попеременно то буравил черную спину длиннополого, то таращился на памятник с надписью: «Константин Валерьевич Морозов. 1965–1998».

Какое отношение припозднившийся посетитель имеет к покойному? В голове тяжело ворочались обрывки тугих мыслей: «Говорили, что баба… Приказ был насчет бабы только… А этот что? А если этого тоже нужно? А если этот не тот и вообще здесь ни при чем?»

Пока Петрович мучительно морщил лоб, задаток в виде хрустящих купюр исчез в недрах обтёрханных телогреек, и работники гранитной мастерской вновь закивали, молитвенно сложив ладони: видно, обтяпали страшно выгодное дельце. Длиннополый мимоходом поправил висевшую на одном шурупе табличку и, не оглядываясь, зашагал по центральной аллее к выходу. Мастера гранитных дел радостно потирали руки.

– Что за тип? – в ту же секунду подскочил к ним озадаченный Петрович.

– А бес его знает! – послышался равнодушный ответ. – Заказ на гранитный памятник, задаток в гринах… Срочно, грит! Через неделю, сказал, придёт, проверит выполнение.

Петрович заметался между могил, не зная, на что решиться. Между тем фигура длиннополого постепенно растворялась в сгущавшемся сумраке, точно кусок сахара, брошенный в чай.

Озябшая красная рука потянулась в карман, осторожно выудила мобильный телефон и затёртый листок с цифрами. Негнущиеся пальцы неуверенно набрали номер.

Гудки в трубке еще больше озадачили Петровича. Надо было что-то предпринять. По инструкции Петровичу вменялось в обязанность немедленно сообщить своему нанимателю о появлении объекта, затем проследовать за ним к месту жительства, если тот будет следовать общественным транспортом, а если сядет в машину – записать номер авто и немедленно передать его кому положено.

В случае успеха его ждало немалое вознаграждение. В случае неудачи обещали оторвать яйца и запихнуть в глотку – выражение вполне фигуральное, но тем не менее таящее в себе немалую угрозу. Однако уже первый пункт строгой инструкции невозможно было выполнить – абонент не отвечал.

От бурной мыслительной деятельности Петровичу стало жарко. Он вытер рукавом лоб. Потом шумно выпустил воздух из груди. Потом снова вобрал изрядное количество кубических сантиметров кислорода. И принял решение…

Слава богу, длиннополый и не подумал садиться в авто или ловить попутку. Он прилежно топтался на автобусной остановке в компании пожилой семейной пары и сгорбленной бабульки с гремящей сумкой, полной пустых бутылок. Петрович с облегчением выдохнул и отвернулся, чтобы не показать, что его кое-кто интересует.

В автобус он погрузился плечом к плечу с длиннополым. Трясся за ним пять остановок до метро, потом спустился в подземку, сел в вагон. По пути еще несколько раз пытался вытащить мобилу и связаться с нанимателем. Но напрасно, телефон не отвечал (радиоволны не проникали через толщу земли, но Петрович был не слишком силен в радиотехнике). Пассажиры удивлённо косились на потрёпанного мужика, старательно прижимавшего к уху черную трубку.

На «Белорусской» длиннополый вышел из вагона, приблизился к памятнику «Советская Белоруссия» и замер возле каменных фигур. «У него здесь встреча!» – догадался Петрович, в восторге от своей сообразительности и проницательности.

Через минуту бурлящий поток из прибывшего поезда затопил зал станции торопливой людской массой. И вот тут-то Петрович удивлённо вытаращил глаза и затряс головой. На долю секунды ему показалось, что в глазах у него двоится, – очевидно, сказалось изрядное количество «беленькой», выпитой за весь сегодняшний день. Длиннополых внезапно стало двое, как будто от первого типа отделилось астральное тело и приобрело материальное воплощение. Стало две шляпы, два черных пальто, две пары темных очков и две совершенно омерзительные пары узких альфонсных усиков.

Петрович растерялся. Он уже не знал, где тот тип, которого он подцепил на кладбище, а где его «альтер эго». Он так растерялся, что даже подошел слишком близко, рискуя выдать себя.

Туннель наполнился гулом и грохотом, повалил народ, выливаясь из распахнутых дверей, – на двух платформах одновременно остановились поезда. А длиннополые уже разлетелись в разные стороны, точно два шарика одинаковой массы в задаче про импульс тела. Правый длиннополый вклинился в середину толстой гусеницы, вползавшей в двери вагона, и мгновенно затерялся в ней. То же самое совершил и левый длиннополый, убегая в противоположном направлении.

Поезда разъехались. Посередине платформы остался стоять потрёпанный человечек в телогрейке и с сотовым телефоном в руке. Глаза у него были совершенно безумные – ему казалось, что он чувствует в своей глотке вкус собственных яиц, которые ему обещали затолкнуть туда в случае неудачи. И этот вкус Петровичу очень не нравился.

В обитую старым дерматином дверь детского дома № 50 города Москвы позвонили. Впустив с улицы морозный колкий воздух, дверь нехотя приоткрылась, и из помещения пахнуло запахом кислых щей и прогорклого масла, запахом ненавистной перловой каши и компота из сухофруктов. Перед дверью стояли женщина средних лет в милицейской форме и пацан лет семи в старом драповом пальто с цигейковым воротником и вязаной шапочке петушком. Две мокрые прозрачные полоски пролегали от носа мальчишки к его верхней губе.

Женщина в форме решительно шагнула вперёд, цепко держа детскую руку, красную от цыпок, а мальчишка горестно шмыгнул носом и нехотя поплёлся за ней. На пороге он остановился и с тоской оглянулся назад, туда, откуда веяло воздухом воли, свободы и безнаказанности. Пацан любил этот вольный дух, а здесь, в прихожей детского дома, так мерзко воняло… Почувствовав слабое сопротивление, милиционерша остановилась и дернула его за руку.

– Ну что еще… – пробурчала она раздражённо. – Опять глупишь, Морозов!

Мальчишка покорно шагнул вперёд. Дерматиновая дверь за ним с обреченным стуком захлопнулась, злобно лязгнул засов.

– Новенький! – послышался возбуждённый шепот из-за двери, ведущей в холл. В темной щели любопытно блеснули детские глаза.

Мальчишка свободной рукой стянул шапку и заинтересованно огляделся по сторонам.

– Где кабинет директора? – спросила милиционерша. Она все еще сжимала руку своего подопечного, как будто боялась, что тот вырвется и сбежит от нее.

Женщина решительно двинулась по коридору. Мальчишка нехотя волочился вслед за ней, бдительно оглядывая детдомовские покои и периодически шмыгая носом.

– Павел Морозов, 1992 года рождения, москвич. Отец умер, мать в бегах. – На стол директора детдома, представительной дамы бальзаковского возраста, с холодным наробразовским взглядом, легла тоненькая папка с надписью «Личное дело». – Задержан на Казанском вокзале во время рейда городского патруля. По решению комиссии направляется к вам из детского социального приёмника.

Только после этой тирады железобетонная рука наконец отпустила мальчишку и подтолкнула его к столу директора. Пацан исподлобья уставился на полную даму с властными глазами. Казалось, он ее уже заранее ненавидел.

– Ну-с, Морозов. – Дама окинула его долгим изучающим взглядом. – Проходи, садись… Добро пожаловать!

Милиционерша села на стул.

Мальчик нехотя сделал микроскопический шаг вперёд.

– Покажи руки. – Умелым движением она задрала ему рукав пальто. – Колешься?

Павлик отрицательно мотнул головой.

– Тогда, значит, клей нюхаешь? – почти утвердительно произнесла директриса. – Нет? Что же тогда? Таблетки? Ты лучше сразу скажи, – понимающим тоном произнесла она. – И нам время сэкономишь, и вообще… – Неожиданно она запустила наманикюренные холеные пальцы в волосы мальчишки. – Вши есть? Вензаболевания? Сифилис? С дядечками дела имел?

Милиционерша подсказала:

– Вензаболеваний не обнаружено, в приёмнике прошёл санобработку, – с готовностью произнесла она.

– Знаю я вашу обработку… – Директриса нахмурилась, брезгливо отряхивая руки. – На той неделе троих десятилетних девчонок сифилисных к нам доставили, еле удалось в лечебницу пристроить… К побегам склонен?

Мальчик с интересом рассматривал на стене огромную тропическую бабочку в рамке под стеклом, а потом перевёл взгляд на пухлую сумку директрисы, висевшую на стуле.

– Неизвестно, – произнесла милиционерша. – По нашим данным, в детское учреждение оформляется впервые.

– Ладно. – Директриса подняла трубку телефона. – Тамара? Забери новенького…

Мальчик расстегнул верхнюю пуговицу пальто – в кабинете было очень жарко. Директриса расписалась в бумагах и молча пододвинула их милиционерше.

– Ну, Морозов, – произнесла та, поднимаясь, – будь здоров, не кашляй. И смотри, не попадайся нам больше, не то рано или поздно в колонию загремишь!

– Не бойся, до весны не сбегу, – успокаивающе заявил мальчик, солидно кивнув.

Дверь негромко скрипнула, и в кабинет вплыла обширная женщина с добрым глуповатым лицом.

– Ну, – вздохнула она, берясь за цигейковый воротник пальто Павлика, – пошли!

Мальчик с еле уловимой тоской взглянул на милиционершу – его последняя связь с вольным миром должна была вот-вот оборваться… Дверь за ним захлопнулась. Директриса в раздражении закурила сигарету, вытягивая для затяжки морковно-красные губы.

– Надолго у нас не задержится, – равнодушно промолвила она. – Этих паршивцев я насквозь вижу, с первого взгляда. Сразу могу определить, кто и сколько у нас пробудет… Нет, этот у нас ненадолго! Бьюсь об заклад, еще в марте на юг двинет.

– Сбежит – поймаем, – спокойно резюмировала милиционерша, пряча под шапку прядь обесцвеченных пергидролем волос.

А мальчик в это время уже стоял в душевой под потоком чуть тёплой воды и ожесточённо тёр мочалкой худенькое тело с выступающими веточками ключиц и полосками ребёр. В это время нянечка из огромной кучи белья, лежащей на полу, выбирала одежду питомцу по размеру.

«Вот бы нажраться от пуза! – Парнишка набрал в рот хлорированную воду и жадно проглотил ее. – А потом стырить у директрисы сумку и рвануть к своим на вокзал… Небось в сумке-то набитый кошелёк… Ладно, смотря как кормить будут… Может, еще и поживу!»

После ухода милиционерши директриса Вера Яковлевна достала из «соблазнительной» сумки записную книжку и, тщательно сверяясь с текстом, набрала номер телефона, обведённый красным фломастером. Она села за стол, сигарета слабо дымилась в углу рта.

– Кажется, у меня есть то, что вас интересует, – негромко произнесла она. – Да-да, все данные сходятся… Хорошо, как только к нему придут посетители, немедленно сообщу. А как насчет гонорара?..

Как только послышались короткие гудки, Вера Яковлевна положила трубку и мечтательно закрыла глаза. Этот сопливый мальчик на самом деле золотое дно… Нужно беречь его как зеницу ока. Он – ее пропуск в иной мир, в мир богатства, обеспеченности, уверенности в себе. В мир безбедного и беззаботного существования. Прозрачные глаза вглядывались в пустоту кабинета. Да, этот мальчишка – ее счастливый шанс, чудесный случай! Но, как известно, случай выбирает лишь подготовленные головы. Ее голова превосходно подготовлена к тому, чтобы начать собственную игру. Собственная игра – вот что будет заключительным аккордом ее долгой педагогической карьеры. А потом… Прости-прощай, вонючий детский дом, тупые дети алкоголиков и наркоманов, в головы которым она без особого успеха уже двадцать пять лет прилежно вдалбливает разумное, доброе, вечное… Сколько она запросит за него? Да уж наверняка не продешевит! Она прекрасно знает цену этому ребенку! Осталось только узнать, кто еще даст столь высокую цену за него…

В субботу – самый важный день недели – в старом доме возле Никитских ворот, в коммунальной квартире на пятом этаже, было, как всегда, шумно и весело.

– Сука, тварь! – неслось из комнаты возле кухни. Это лениво, по привычке ссорились супруги Богушевские – вчера у главы семьи была получка, и сегодня жена выбивала из него скалкой оставшиеся гроши.

Цыганистый мальчуган лет девяти тоскливо колотил босой пяткой в дверь туалета, где тускло светилась лампочка и на толчке седой старик Иван Филимонович, бывший вертухай с зоны, глухой как тетерев, тщательно выуживал из газеты последние политические известия.

– Мамка, ссать хочу! – орал цыганёнок скорее из принципа, чем из желания отправить естественные надобности.

– Заткнись! – отвечала ему мать, грудастая цыганка с младенцем наперевес, жарившая на кухне нечто невероятно вонючее.

– Открой! – продолжал надрываться цыганёнок, атакуя дверь.

Из комнаты Людки-хохлушки, неудачливой шлюхи с Тверской, доносились выразительные стоны. У Людки был клиент, причём клиент важный, постоянный, и девушка отрабатывала свои деньги на все сто, тоскливыми завываниями имитируя любовный восторг.

В ванной многодетная тётя Кланя стирала белье на своих шестерых детей. Сегодня была ее очередь стирать, и, пока на плите кипятилось постельное белье, женщина ожесточённо тёрла обмоченные детские штанишки.

В своей крошечной комнатушке, крайней в коридоре, сидела, тихо сложа руки на коленях, безвредная старушка Берта Ивановна с блаженной улыбкой на лице. Берта Ивановна праздновала субботу.

Кто не знает, во время Святой субботы правоверным иудеям запрещена какая бы то ни было работа. Берта Ивановна с утра сидела голодная, потому что по правилам иудеям нельзя даже приготовить себе завтрак. Теперь старушка мучительно размышляла, дозволит ли ей Яхве закурить сигарету или это тоже строжайше запрещено. Уже не первую субботу Берта Ивановна напрасно боролась со своей пагубной привычкой. Каждую субботу она твёрдо решала бросить курить, потому что после смерти ее четвёртого мужа празднование субботы превратилось для нее в пытку. И, как на грех, именно после смерти ее четвёртого, любимого мужа она стала такой набожной.

Берта Ивановна прислушалась. Равномерный стук пяткой в коридоре стих – сын цыганки Марины наконец выкурил старого вертухая из туалета. Тишину прорезала резкая трель дверного звонка. Два длинных, два коротких… Это к ней.

Берта Ивановна совсем не выжила из ума! Она прекрасно понимает, что к ней пришли, и не идет открывать только потому, что мучительно размышляет, разрешено ли ей в субботу открывать дверь? Пока старушка предавалась размышлениям, в коридоре послышались ругань и пронзительный вопль:

– Берта, открывай, к тебе пришли!

Но Берта Ивановна даже не шелохнулась. Она понимала, что если господь бог захочет, то отворит пути (и соответственно и двери) идущему. Ее помутившийся от старости мозг несколько путал Яхве со швейцаром.

Дверной звонок посылал сигналы по азбуке Морзе – два длинных, два коротких, но старушка застыла с неподвижной улыбкой на лице. Любопытство боролось в ней с приверженностью к субботе, и пока суббота побеждала. Наконец хлопнула входная дверь, и из коридора донёсся раздражённый голос цыганки Марины:

– Если еще не сдохла, то она там…

Буквально сразу же послышался стук в комнату, и на пороге появился незнакомый парень. Его возбужденные от долгих звонков глаза наткнулись на кроткое лицо Берты Ивановны с застывшей, точно маска, улыбкой. Глаза парня, словно по мановению волшебной палочки, стали ласковыми и добрыми. Внешний вид парня оставлял странное впечатление. У него были развитые плечи боксёра, короткая стрижка и костлявые руки. Холодный деловой вид и уверенность, сквозившая во взгляде, контрастировали с наигранно-мягкой улыбкой. Ледяные глаза быстро окинули комнату, на долю секунды задержавшись на семейных фотографиях на стене.

– Здравствуйте, – произнёс посетитель. – Вы Берта Ивановна Шептенита?

Лицо старой женщины засияло – наконец-то ей есть с кем поболтать!

– Если по последнему мужу, то да… Ведь у меня было еще три мужа, и, знаете ли, каждый из них в качестве свадебного подарка дарил мне свою фамилию. Проходите, проходите! Неужели вас прислал ко мне любавический ребе? Ох-ох-ох! Он такой заботливый!

Посетитель сел на стул, оглядываясь.

– Нет, я из Фонда помощи престарелым ветеранам сцены, сокращённо ФППВС, – громко произнёс он. – Если вы еще не в курсе, согласно постановлению правительства, фонд организует шефство над вами…

Берта Ивановна улыбнулась еще счастливей. Нет, этого юношу ей явно послал сам господь бог! Теперь-то ей есть кого попросить об одолжении.

– Молодой человек, если вам нетрудно, зажгите сигарету и подайте ее мне… Зажигалка на комоде. Спасибо, вы мой спаситель!

– Вы парализованы? – Посетитель опасливо покосился на нее – в условиях договора не было упомянуто, что старуха не может двигаться.

– Нет. – Берта Ивановна с наслаждением затянулась. – Если бы ваша мама, юноша, была еврейка, то она рассказала бы вам, что такое Святая суббота. Впрочем, сегодня, считайте, я парализована. И знаете, мне это приятно, потому что я делаю этим приятно моему любимому богу. Вы знаете, мой второй муж, он был, кстати, директором мясного магазина, он…

– Простите. – Посетитель грубо оборвал начавшуюся нить воспоминаний. – Позвольте все же изложить цель моего визита. Кстати, вот мое удостоверение… – На стол легла синяя с золотом корочка. – Наш фонд берет над бывшими актёрами шефство. Меня прикрепили к вам для оказания посильной помощи: ну, в магазин сходить, обед сварить, подмести…

– Отлично! – Ободрённая сигаретой, Берта Ивановна кокетливо подмигнула. – Знаете, меня однажды уже навещала одна дамочка из Фонда актёрской взаимопомощи. Она экспроприировала у меня стул восемнадцатого века и икону моего первого мужа, и я ее прогнала. Но к вам, конечно, это не имеет никакого отношения! Кстати, что бы вы знали, кофейник на общей кухне, столик с красной клеёнкой у окна, банка с кофе – на шкафу…

Когда в комнате вкусно запахло кофе, Берта Ивановна поняла: господь бог послал-таки ей на старости лет кусочек счастья!

– Я буду приходить к вам каждый день. – Работник фонда был серьезен и мил. – У нас строгая отчётность, поэтому каждый вечер вы будете расписываться за выполненную мной работу. Вы ведь живете одна?

Берта Ивановна счастливо улыбнулась:

– Совершенно! Нам с вами никто не помешает!

– У вас ведь нет детей?

– Ни одного! – лучась счастьем, ответила старушка.

– Ну, а какие-нибудь родственники есть? Мне нужно знать, кому сообщить о вашем самочувствии, обратиться с просьбой…

– Конечно есть! – Берта Ивановна расцвела улыбкой. – Сестра моего мужа от первого брака. Она живёт в доме престарелых. Потом дети сестры, потом ее внуки… О, у нас большая семья! Мой второй муж всегда говорил…

– А кто-нибудь еще? – спросил посетитель, буравя свою собеседницу упорным взглядом.

– Есть дети моего третьего мужа от второго брака, но я с ними уже не поддерживаю отношения.

– И всё?

– Разве мало? – Морщинистая кожа на лбу у старушки собралась складками. – Еще у меня была племянница моего последнего мужа, но…

– Где она? – Предательская поспешность прозвучала в голосе работника фонда, но старая Берта Ивановна не обратила внимания на этот подозрительный штрих.

– Фьють! – задорно свистнула развеселившаяся Берта Ивановна. – Кстати, пожалуйста, прикурите мне еще одну сигарету… Вот так, спасибо! Хотите, я расскажу про мою племянницу? Нет, давайте сначала я расскажу вам про моего последнего мужа. Это был святой человек!

– Нет, давайте лучше про племянницу, – попросил посетитель. – Понимаете, нам важно знать, к кому нужно обратиться, например, если вы попадёте в больницу.

– Обратитесь прямо к Яхве, – хихикнула старушка. – В этом случае поможет только он.

– Так что же ваша племянница? – продолжал настаивать посетитель. – Как ее зовут? Где она сейчас?

– Зовут ее или звали Наталья Морозова, а жила она, если вам уж так интересно, на Земляном Валу. Очаровательная была девушка…

«Была?» – отметил про себя посетитель, но вслух ничего не сказал.

– Красавица, умница… Муж у нее, Костик, был прекрасный человек! Изумительный! Он всегда мне говорил: «Берта Ивановна, если что нужно – сразу же к нам». Пока его не убили, он был директором огромной фирмы, продавал одежду… Видите вот эту кофточку, что на мне, он мне ее подарил! И то пальто в шкафу…

– Так что же ваша племянница? – нетерпеливо перебил ее сотрудник фонда. – Где она теперь?

– Откуда же я знаю? – развела руками старушка. – Уже три месяца как пропала. Исчезла! Может, умерла… А сынок ее, такой прелестный, шаловливый мальчуган…

– Где он?

– Не знаю.

– Она не звонила, не заходила, не обещала навестить?

– О, нет-нет! Бедная, бедная Наташа. – Глаза старушки затуманились. – Вы знаете, это такая трагедия. Мой последний муж, если бы он был жив…

– Как только она объявится, – прервал ее посетитель, – вы должны немедленно сообщить нам, мы с ней свяжемся по поводу оформления опеки над вами. Вот телефон! – На стол легла визитка с номером. – Вы поняли?

– Хорошо, – кивнула старушка.

– Обязательно позвоните! В любое время дня и ночи! – произнёс посетитель, вставая.

– Конечно! Конечно! – затрясла головой старушка. – Как, неужели вы уже уходите?

– Вы у меня не одна такая, – с принуждённой улыбкой вздохнул молодой человек, направляясь к двери.

– Тогда прикурите, пожалуйста, мне еще одну сигарету…

Плотно прикрыв дверь старухиной комнаты, странный посетитель вышел в коридор коммуналки, однако не направился к выходу, как следовало ожидать, а вместо этого отправился на кухню, где и столкнулся нос к носу с протрезвевшим и потому злым супругом Богушевским в линялой майке и растянутых тренировочных штанах. Тот смолил вонючую папиросу, небрежно роняя пепел на стол Берты Ивановны.

– Племянницу старухину знаешь? – прямо и без всяких подходцев осведомился посетитель.

Богушевский пренебрежительно дёрнул плечом и выпустил густую струю дыма.

Тогда сотрудник фонда достал купюру и помахал ею прямо перед носом коммунального жильца. Тот заметно оживился.

– Ну, знаю! – разомкнул Богушевский тёмные от кровоподтёков губы.

– Тогда держи! – Купюра освежила потную ладонь своим прохладным шуршанием. – Как только она появится, звякни мне по этому номеру… Получишь еще пять таких, если вовремя подсуетишься. – Парень сунул мужику визитку.

– Замётано! – Заплывший от синяков глаз Богушевского восторженно блеснул.

Странный парень одобрительно похлопал собеседника по плечу и вышел из кухни. В коридоре он наткнулся на подслушивавшего у двери цыганёнка. Тот, увидев его, сразу же пронзительно завопил, протягивая чумазую ладонь:

– Дядь, дай копеечку на хлебушек!

Получив вместо копеечки подзатыльник, цыганёнок отлетел в дальний угол и зло уставился на посетителя, а тот подошёл к телефону на заляпанной стене, набрал номер и тихо произнёс в трубку:

– Да, контакт установлен… Да… Нет, здесь она пока не появлялась…

Он повесил трубку на рычаг. До входной двери его провожал злой взгляд маленького цыганёнка.

Глава 2

В отражении зеркала возле кровати ритмично двигались тела, сплетаясь в жадных объятиях. Мужское – мускулистое, гибкое, отлично сложенное – двигалось резко и безжалостно, бешеными толчками надвигаясь на распластанное под ним женское тело. Покрасневшее лицо мужчины со стиснутыми зубами казалось в эту минуту злым. Лицо его партнёрши с синими пятнами теней на веках и измазанным помадой ртом, похожим на кровавую рану, казалось сладострастно-блаженным, точно его обладательница парила в чудесном мареве эйфории.

– О, еще… Как ты прекрасен! – шептали горячие губы, жадно прикусывая мочку его уха. Острый, как жало ящерицы, язык ласкал ушную раковину, затем спускался по щеке, юркой змейкой проникая между полосками зубов. Каштановые волосы разметались по подушке. – О-о! – неожиданно застонала женщина и в экстазе впилась длинными, острыми ногтями в спину мужчины.

Мужчина угрожающе зарычал и в ту же секунду обмяк. На его спине краснели глубокие полосы.

Женщина замерла с блаженно закрытыми глазами. Она гладила плечи партнёра, а ее поза демонстрировала расслабленность и удовлетворение. Мужчина перекатился на бок и лёг рядом. Тяжело вздохнув, он опустил веки и затих.

– Ты великолепен, Жека! – прошептала женщина и положила голую руку на грудь своему белокурому любовнику. – Ты необыкновенный мужчина…

– Да, – равнодушно отозвался тот, кого назвали Жекой, продолжая неподвижно лежать с закрытыми глазами.

– Я без ума от тебя! – нежно ворковала его партнёрша, перебирая пальцами короткие курчавые волосы возлюбленного. – Ты знаешь, я никогда не думала, что смогу полюбить такого, как ты. Если бы мой муж узнал…

Ее партнёр обеспокоенно зашевелился. Кажется, его не радовала подобная перспектива.

– Послушай, Алла…

– Нет, ты меня послушай!.. – Указательный палец с длинным ядовито-красным ногтем прижался к его губам. – Если он когда-нибудь узнает… Он меня убьет, это точно! И тебя!..

Блондин посмотрел на нее в упор. Глаза его были мрачны.

– Но если это случится… – продолжала Алла, – если это случится, то я немедленно от него уйду. К тебе, любимый! Я хочу, чтобы ты принадлежал мне целиком, я хочу быть с тобой каждый миг, каждый час нашей жизни! Я хочу просыпаться рядом с тобой и засыпать, положив голову на твою грудь.

– Но, милая… – Блондин кривовато улыбнулся. – Ты же понимаешь, что это невозможно! А как же твой сын?

– Я не хочу сейчас думать об этом! – решительно заявила Алла. – Я хочу думать только о нас с тобой! Если я разведусь с Алексеем, по закону половина имущества будет наша. Мы наймём хорошего адвоката и будем обеспечены на всю жизнь! Мы купим уютную виллу на испанском побережье, где-нибудь в Коста-дель-Соль, и будем там всю жизнь наслаждаться нашей любовью!

– А твой ребёнок?

Гладкий лобик прорезала досадливая вертикальная стрелка.

– Что ты заладил одно и то же!.. Этот вопрос мы как-нибудь уладим. Существуют же на свете бабушки, дедушки, элитные школы! В конце концов, у ребёнка есть живой отец! К тому же, когда мы наконец устроимся, он сможет жить у нас… Не сомневаюсь, ты его полюбишь!

– Вот именно, пока живой! – возразил Жека. – Как показывают примеры, банкир – профессия высокого риска.

Алла вздохнула. Ее длинные пальцы продолжали ласково ворошить белокурые, слегка вьющиеся волосы, глаза любовались тонкими чертами лица – точёным носом, светлыми пустыми глазами, бесстрастным ртом любовника.

– Какой же ты красивый! – горячо прошептала она и впилась долгим поцелуем в безразличные губы. – Ты знаешь, я ведь опять хочу тебя! – Ее рука медленно поползла вдоль его тела.

Блондин Жека с тоской смотрел в потолок.

– Подожди! – Он раздражённо оттолкнул ее настойчивую руку. – Я не могу заниматься этим, когда думаю про твоего мужа.

Алла делано расхохоталась, закинув назад голову:

– Неужели ты ревнуешь меня, мой котик? Не переживай, ведь мы с ним почти не спим вместе в последнее время! Он с утра до вечера на работе, а когда приходит домой, у него не хватает сил, чтобы раздеться, не говоря уж о том, чтобы раздеть меня. Что поделать, издержки профессии.

– Но я не могу быть спокойным, зная, что в любую минуту он может… – Его мягкая ладонь ласково коснулась ее бедра. – Когда я позвонил тебе в прошлую пятницу, он взял трубку и… И я целый день не мог с тобой поговорить!

Алла нахмурилась.

– В прошлую пятницу он разболелся. Весь день провёл в постели. Я тоже тогда расстроилась, дорогой! Но что поделать…

– Вот если бы у тебя была верная подруга, через которую мы могли бы поддерживать связь…

– Подруга? – Алла удивилась. – Еще чего не хватало! Чтобы она, как только я отвернусь на секунду, сразу же затащила бы тебя в постель? Извини, но у меня нет подруг!

– Ни одной? – Жека внимательно уставился в лицо любовницы.

– Они все гадины, брызжущие ядом! – Алла гневно тряхнула головой, тяжелые волосы упругими плетьми ударили по лицу любовника. – На словах они готовы тебя расцеловать, а стоит только отвернуться, как тут же выпускают когти, чтобы вцепиться тебе в физиономию. А что будет, если кто-нибудь из них узнает, что у меня появился любовник! Что будет! Они сразу же раззвонят об этом знакомым и мужьям, и через полчаса весь город будет знать, с кем я сплю, когда и где. И не сомневайся, что самым первым об этом узнает Алексей!

– Что же делать? – уныло вздохнул Жека. – Нам нужен надёжный канал связи. Если у нас его не будет, тогда, наверное, лучше расстаться…

– Что-что?! – Холеное лицо женщины вдруг смертельно побледнело.

– Я пошутил, крошка, пошутил! – заюлил Жека, покрывая прохладные щеки быстрыми поцелуями. – Но неужели у тебя нет ни одного доверенного человека? Ведь тебе кто-то постоянно звонит по телефону, я знаю! Или это мой соперник? – грозно прищурился он.

– Не беспокойся! Ты, мой красавчик, вне конкуренции… Сейчас я обхожусь без подруг.

– Но, наверное, была когда-нибудь хоть одна подружка?

– Вот именно, что была…

– О ком ты говоришь?

– Да так… Раньше рядом жили. Ее звали Наташей… Вот ей я верила на все сто процентов!

– И где же она теперь? – Жека приподнялся на одном локте и внимательно уставился на задумчивое лицо возлюбленной.

– Нету… – Алла неторопливо взяла сигареты со столика возле кровати, щелкнула зажигалкой, жадно затянулась. – Исчезла, пропала, испарилась…

– Куда? Как это испарилась? Как это может человек вдруг испариться?

– Ну, понимаешь… Наташкиного мужа, известного предпринимателя, убили. Может, ты слышал, был такой, Морозов? Ну, еще в прессе про это дело вовсю трубили, целый месяц по ящику передачи гоняли, как это произошло, кому это было выгодно, то да се…

– Ну, помню, – нетерпеливо подтвердил Жека. – И что?

– Ну, так вот… На нее наехали бандиты, мол, отдавай долги мужа! Не знаю, какие у них там дела были закручены, но, короче, Наташа после похорон внезапно исчезла. И сынок ее исчез.

– Куда? Как?

– Откуда я знаю, – задумчиво протянула Алла. Ее глаза, обведённые темным, заметно расширились. – Может, их тихо прикончили, и лежит сейчас бедная Натка где-нибудь под ракитовым кустом. А может, удалось ей сбежать… Конечно, есть у меня кое-какие соображения на этот счёт…

– Какие? – слишком быстро спросил Жека.

– А зачем тебе знать? – делано отстранилась от него Алла. – Почему это тебя так интересует?

– Ничего меня не интересует, – обиженно надул губы смазливый блондинчик. – Меня гораздо больше интересуешь ты!

Он взял в губы ее сосок и нежно сжал. Алла в истоме прикрыла глаза. Ее руки обхватили гибкое тело любовника и притянули его к себе. Темные тени в зеркале вновь зашевелились.

– Она с сыном могла удачно устроиться за границей. Как и мы с тобой… У нее после смерти мужа осталась куча денег, вдруг она сейчас наслаждается жизнью где-нибудь в Швейцарии… Если еще жива, конечно… О, еще, еще… Продолжай так!

– В Швейцарии? Почему в Швейцарии? – Блондин вопросительно поднял голову.

Глаза его подруги были блаженно полузакрыты.

– Не останавливайся, – прошептала она. – Не останавливайся!..

– Нет, интересно же, расскажи!

– Наташа однажды обмолвилась, что у них дом где-то в кантоне Ури – что-то вроде запасного аэродрома. Об этом никто не знал. Она сказала только мне одной по секрету.

Жека навис над ней на локтях и страстно прошептал:

– Ты необыкновенная женщина! – Он впился поцелуем в ее губы, а потом добавил: – Я от тебя без ума… Я… Я тебя люблю!

– О, Жека! – восторженно простонала Алла, пылко обнимая его. – Сейчас ты в первый раз признался мне в любви! Наконец-то!

– Да, дорогая, да… – проговорил он и, неожиданно отстранясь от нее, встал с постели. – Извини, совершенно вылетело из головы, понимаешь, у меня дела…

– Нет, я тебя не отпущу! – Алла обхватила его руками. – Давай, дорогой, еще один раз и всё…

Жека с тяжёлым вздохом опустился на смятую постель. В зеркале вновь зашевелились сплетённые в одно целое мутные тени…

Садясь в машину, Евгений Миронов достал трубку мобильного телефона и, подрагивая от нетерпения, набрал номер.

– Есть кое-какие известия, – произнёс он. – Нет, на этот раз не туфта… Сто процентов, из первых рук! Думаю, Лучок будет доволен… Нет, сначала деньги! Сколько-сколько? Нет, пятьсот!.. Ладно, скоро буду…

Женщина по имени Жанна стояла в комнате и курила. Комната была стильная, с богатой черной мебелью и округлыми кожаными диванами. В окна заглядывал вечер, зажжённые бра на стенах создавали уют и умиротворение. Женщина была молода, худощава, с густо обведёнными чёрными печальными глазами и ярко накрашенным красным ртом. Изящная рука с нервными длинными пальцами стряхивала пепел на пушистый, с высоким ворсом ковёр с поблёкшим растительным орнаментом. Этот «невзрачный половичок», как называл его хозяин квартиры, человек, обычно проходивший в милицейских сводках под прозвищем Лучок, был куплен за кругленькую сумму в антикварном магазине и стоил почти целое состояние.

В глубине комнаты, на расстеленной постели, закинув руки за голову, возлежал круглоголовый, массивный, коротко стриженный мужчина. Лицо его выглядело мрачным и озабоченным. Это был хозяин квартиры, Лучников, а стоявшая возле него в задумчивости особа, как неуклюже формулировали милицейские сводки, была его сожительницей.

Внезапно очнувшись от своих мыслей, Жанна бросила окурок в пепельницу в виде хрустальной раковины, стоявшую на секретере, и произнесла низким завораживающим голосом:

– Завтрак готов, дорогой…

Мужчина не ответил. Он упорно буравил взглядом потолок, украшенный лепниной. Его тело в наколках и шрамах было еще мускулистым и мощным, но слегка наметившийся живот указывал на далеко не юношеский возраст. Маленькие, глубоко утопленные пухлыми щеками глаза подозрительно взирали на мир из-под кустистых бровей, а выдающаяся вперед челюсть выдавала характер упрямый и не склонный к компромиссу.

– Завтрак стынет, Лучок, – негромко повторила Жанна и щёлкнула зажигалкой, прикуривая новую сигарету.

– Мы ее упустили… – не глядя на Жанну, наконец разжал губы неподвижный Лучников. – Мы ее упустили… Эта сука нас перехитрила!

– Нет! – Темно-алые губы вздрогнули в уверенной улыбке. – Нет!

– Она слиняла от нас, и теперь нам хрен удастся из нее вытрясти наши лавэ!

– Ерунда! – Картинно отставив сигарету, женщина присела на край постели. Кончики пальцев щекотливо скользнули по широкой мужской груди. – Она выйдет из подполья… Обязательно выйдет!

– Да, конечно… – насмешливо хмыкнул мужчина. – Тебя послушать, так все так просто! Два месяца назад ты говорила, что нам хватит и недели, чтобы подцепить ее на крючок!

Женщина затушила сигарету. Узкая рука в перстнях скользнула вниз и принялась ласково массировать мужские ступни. Полные губы неохотно разжались.

– И так и было бы, если бы ты не поторопился тогда… Я ведь тебя предупреждала, не надо давить на нее!

– Предупреждала… – Мужчина перевернулся на живот, и умелые руки нежно прошлись вдоль спины, разминая мышцы. – Я и не давил… Я просто дал понять, что на ее месте лучше расстаться с бабками, чем расстаться с жизнью.

– Не надо было угрожать, что заберешь у нее сына! Ты перегнул палку. Женщины за своих детей готовы продать душу дьяволу.

– Да я ведь тоже так думал, – уныло пробубнил Лучников. – Думал, она испугается за своего щенка и скажет, где бабки. А теперь всё пошло коту под хвост… Слушай, а может быть, и нет у нее никаких денег, а? Может, потому она так и испугалась?

– Есть, дорогой, есть! – Она умело принялась массировать широкие плечи. – Всё у нее есть! И скоро всё это будет нашим. Ты ведь такой сильный, такой смелый… Ты необыкновенный! Ведь тебя все боятся… Ребята тебя так уважают, они все готовы отдать за тебя жизнь… Все тебе завидуют, у тебя самая крепкая бригада в Москве… Никто не сравнится с тобой! Скоро ты завладеешь всем городом, а потом всей страной, а потом… Даже сам Япончик тебе в подмётки не годится… Он старый болван, который полжизни провел на зоне и ни бельмеса не смыслит, как нужно работать в новых условиях…

Глаза Лучка блаженно закрылись. Льстивые слова вливались в уши тягучей сладкой патокой, а женские руки умело разминали спину, возбуждая нужные точки. Бессильная ярость постепенно улеглась в нем, точно в глубине души свернулась уютным клубком большая черная кошка. Тело стало безвольным и податливым, но это было не раздражённое бессилие больного человека, а блаженное состояние расплавленного металла, по капельке вливающегося в форму, чтобы застыть в ней и принять нужные очертания.

– Ты необыкновенный, ты самый лучший, – шептали красиво изогнутые губы, а бархатный голос помимо воли проникал в мозг и парализовал волю. – Мы с тобой победим всех врагов, сметём все преграды… Только мы с тобой! Слушай меня…

На долю секунды Лучку показалось, что он заснул и видит сон: море, пальмы, и золотой песок струится вдоль его тела, щекоча кожу горячими бархатными прикосновениями. Однако уже в следующий миг в ушах словно раздался взрыв – как будто его внезапно вытащили из золотой нирваны и окатили ледяной водой. Это зазвонил телефон. Оттолкнув ласковые руки, мужчина как ошпаренный вскочил с постели и схватил трубку. Выслушав сообщение, он поморщился и, бросив позвонившему: «Ладно, потом», – бессильно снова рухнул на кровать.

– Я принесу тебе завтрак, – донёсся из коридора воркующий голосок.

Когда Жанна появилась в дверях спальни с подносом в руках, Лучок уже натягивал брюки.

– Резо-младший предлагает перетереть кое о чем, – как бы мимоходом сообщил он.

– Поедешь? – коротко осведомилась Жанна.

– Забили стрелку на шесть.

– Отмени! – Это прозвучало почти как приказ.

Лучников удивлённо поднял на нее маленькие хмурые глаза.

– Почему это?

– Резо не такой большой авторитет, чтобы ты, как маленькая собачка, бежал к нему, едва он поманит тебя пальчиком. Пусть сам к тебе придет.

Насупившись, Лучок озабоченно почесал в затылке.

– А если что-то важное?

– Пусть сам! Или отправь какого-нибудь своего «быка», например Чуню, на встречу с ним. Человеку, у которого в руках четверть десятимиллионного города, незачем суетиться.

Лучок растерянно посмотрел на нее.

– Ты права, – произнёс он. – Как это я сам не допёр! И правда, пошлю-ка я к нему Чуню…

Отвернувшись, Жанна удовлетворённо и еле заметно улыбнулась. Если бы Лучок видел в этот момент выражение ее лица, он подивился бы той огнеопасной смеси чувств, которая из-под спуда безразличного спокойствия на миг прорвалась на поверхность: уверенность в своих силах, горделивое презрение, холодное удовлетворение очередной победой и хитроумная расчётливость – всё это проявилось на долю секунды и сразу же бесследно растворилось под маской кротости.

Лучок одной рукой обнял узкие плечи под скользким шёлком.

– Слушай, и как ты всё так здорово соображаешь! – уже привычно удивился он, и Жанна ответила ему молчаливым покорным поцелуем.

– Просто я знаю людей! – отозвалась она.

– Я тоже знаю людей… У меня были бабы, которые тоже, как ты, много чего знали. Но все они плохо кончили. Иногда мне кажется, что ты тоже знаешь слишком много…

Жанна отстранилась от него, слегка прищурилась, чтобы приглушить встревоженный блеск глаз.

– Я знаю не просто много – я знаю всё! И потому нужна тебе! – И она вновь впилась умелым поцелуем в его губы.

Лучок наизусть знал все ее приемы и привычки, но в который раз поддался магнетическим чарам – почувствовал, как в груди забурлила приливная волна возбуждения, затопляя от макушки до пят.

Но Жанна уже отстранилась, выскользнула из объятий, тонкая и гибкая, как змея.

– Какую девушку тебе приготовить на сегодняшнюю ночь? – спросила она спокойно. – Или, может быть, ты хочешь сразу двух?

Жанна говорила так равнодушно, как будто речь шла об обеденном меню. Однако по вздрагивающим крыльям ее носа можно было заметить, что под ледяной коркой внешнего спокойствия внутри у нее все клокотало. Она не позволит ему выйти из-под ее власти! Не для того она, выбиваясь из последних сил, тащила Лучка наверх, чтобы, водрузив его на вершину криминального Олимпа, стать жертвой своего собственного порождения. Не для того она пахала в балет-шоу папаши Ставракиса, не для того была любовницей Фануса, не для того разорила старого Рувима, чтобы ей угрожали смертью!

Но она только согласно склонила красивую голову, пряча хищный блеск глаз:

– Я приготовлю тебе на сегодня самое изысканное блюдо…

Из оперативной информации Главного управления по борьбе с организованной преступностью г. Москвы

«Морозов Константин Валерьевич, 1965 г.р., уроженец города Красноурюпинска, бизнесмен, генеральный директор концерна “Русский торговый альянс”, занимающегося пошивом одежды, владелец разветвлённой сети предприятий по всей территории СНГ и России, значительную долю которых составляют средства баковской преступной группировки.

В 1998 году был похищен из офиса своей фирмы и убит по заказу лидера баковской группировки Лучникова, по прозвищу Лучок, за попытку негласной продажи акций концерна через третьи руки и укрывательства капитала. Очевидно, таким образом Морозов пытался разорвать контакты с баковской преступной группой и выйти из сферы их влияния. Значительная часть средств, переведённых на счета в банке “Свиссбэнк” в Женеве, исчезла, и следы ее пока не обнаружены.

Его жена, Морозова Наталья Владимировна, и сын Павел до сих пор не найдены».

Глава 3

Карьера основателя торговой марки «Русский Мороз», блестящего предпринимателя и неплохого дизайнера одежды, началась еще в приснопамятные советские времена.

Обыкновенный мальчик Костя Морозов жил в небольшом провинциальном городке, основной достопримечательностью которого был сталелитейный завод. Он с удовольствием занимался в кружке рисования, как и все мальчишки, в меру дрался, в меру прогуливал уроки, в меру хватал тройки, в меру обижал девчонок. Но были у Кости в характере черты, отличавшие его от прочих сверстников. Морозов был честолюбив, настойчив, инициативен, привык выполнять задуманное и умел настоять на своем. И еще, по свидетельству учительницы рисования, у него было прекрасное чувство пространства и цвета. Все эти качества сыграли важную роль в его блистательной карьере.

Мама Кости Морозова работала лаборанткой в районной поликлинике, а отца у него не было: он жил в другом городе с новой семьей. Присылаемые им алименты в размере сорока рублей погоды в семейном бюджете не делали. Костя Морозов был безразличен к деньгам, но его не могло оставить равнодушным, что у его мамы, самой красивой в мире, только одно выходное платье, купленное с рук еще до рождения сына.

– Мамочка! – говорил он, стыдливо прижимаясь к плечу матери и вдыхая запах дешёвых духов, смешанный с химическими ароматами лаборатории. – Когда я вырасту, я куплю тебе много самых красивых платьев!

Мама тихо улыбалась и, вытирая слезы, благодарно кивала. В шестом классе Костя, сэкономив от школьных завтраков порядочную сумму, подарил ей на день рождения роскошный шёлковый платок, основным достоинством подарка было то, что он подходил абсолютно ко всем маминым вещам – у мальчика было действительно прекрасное чувство цвета…

Его предпринимательская деятельность началась, когда ему было всего пятнадцать. Костя тогда учился в восьмом классе. В это время все советское пространство накрыла болезнь под названием «джинсомания». В синие грубые штаны поголовно облачилось всё население страны Советов. Девушки влюблялись только в юношей, облачённых в джинсы цвета индиго. Джинсы были предметом роскоши, признаком достатка, успеха. Все носили джинсы! Все, но не Костя. У его мамы не находилось лишних ста восьмидесяти рублей, а выкидывать на покупку джинсов две ее лаборантские зарплаты было настоящим безумием!

Но Костя не унывал. Он достал с антресоли бабушкину швейную машинку «Зингер», купил ткань, сделал выкройку с джинсов, которые ему любезно одолжил на одну ночь приятель, и за пару дней сварганил себе такие потрясающие штаны, что друзья, не осведомлённые о происхождении джинсового чуда, завистливо канючили: «Костик, продай, а? Двести рублей дам! Надо же, настоящая фирма…»

Это был его первый успех в блестящем ряду побед…

Вторые джинсы, равно как и третьи, Костя сшил уже для продажи на рынке. Мама сразу же почувствовала весомую прибавку к бюджету, но забеспокоилась: у несовершеннолетнего сына могли возникнуть неприятности с правоохранительными органами. Вскоре все приятели Кости и добрая половина микрорайона щеголяла в классных джинсухах «от Морозова», хотя в те дремучие времена о дизайне джинсовой одежды никто и слыхом не слыхивал.

У Кости появились его первые, честно заработанные деньги, однако совершенно не стало времени. В пошивочной мастерской, организованной в его девятиметровой комнатке, целыми днями стрекотала швейная машинка, а заказы всё прибывали. Зародившееся производство требовало расширения, дополнительных рабочих рук и площадей.

Через пару лет несколько девчонок из швейного ПТУ уже вовсю подрабатывали на пошиве джинсов, тем более что доставку ткани и сбыт товара брался организовать симпатичный улыбчивый паренёк с соломенной чёлкой и пронзительными синими глазами. Одной из этих швей, нанятых на работу к начинающему предпринимателю, и оказалась стройная темноволосая красавица со строгим лицом и соболиными бровями. Звали ее Наташа.

Наташа была очень правильной девушкой. Комсорг в своем училище, она училась блестяще, не раз удостаивалась звания «Лучший по профессии». Девушка серьезных правил, взращённая на подножном корму советской пропаганды, Наташа полагала, что любая работа возможна только в условиях советского производства. К Косте Морозову она попала лишь потому, что на производство ее пока не брали, а заработать на новые туфли-лодочки очень уж хотелось.

Швеи трудились на дому. Костя распределял заказы, привозил им ткань, поставлял фурнитуру, которую ему делали по его собственным эскизам в обыкновенной мастерской «Металлоремонт» рядом с автовокзалом. Со временем Морозову наскучило заниматься только джинсами, и он решил расширить ассортимент своей подпольной фабрики.

В условиях вечного товарного дефицита и массовой неразборчивости советских граждан любая мало-мальски приличная вещь расходилась на ура. Костя нарисовал эскизы своих первых платьев (таких, в какие он хотел бы одеть свою любимую маму), подобрал ткань в магазине, лично создал первые несколько моделей. Модели, как говорится, «ушли со свистом».

Самые большие проблемы возникали с тканью. Купить в магазине несколько тысяч метров ткани простому покупателю было почти невозможно: бдительные продавщицы непременно звякнули бы куда надо. Пришлось иметь дело напрямую с базой, давать взятки ответственным людям, мухлевать. И сразу же начались проблемы с законом. Костя Морозов представлялся на базе работником ателье «Морозко» и под этим соусом договаривался насчет поставки крупных партий ткани за наличный расчет. Естественно, люди на базе брали в особо крупных размерах… Один заведующий базой пошел под статью о взятках и потянул за собой всех своих «клиентов», в том числе и Костю…

Попутно следствие вытащило на свет божий использование поддельных документов, организацию подпольного производства и спекуляцию… Косте грозил крупный срок и крупные неприятности, но…

На дворе стоял уже либеральный 1986 год. В стране поднимала голову гидра кооперативного движения. Кто был против системы, тот и был прав… На суде Костя оперировал лозунгами: «Я хотел одеть народ… Долой эпоху товарного дефицита!» И хотя судья, сушёная престарелая грымза, парировала: «Бороться с товарным дефицитом нужно на советском производстве», – Косте дали всего три года, да и то условно.

Три года Морозов жил тише воды ниже травы. За это время он даже успел окончить швейное ПТУ. Его лучшая швея из некогда дружного коллектива подпольных портних, Наташа, уехала учиться в другой город. Их пути на время разошлись…

После окончания ПТУ Костю направили закройщиком в одно из ателье города. Шить однообразные синие жакеты работницам исполкомов или платья со страниц журнала «Работница» для особо продвинутых модниц было откровенно скучно. Фантазия Морозова бурлила и клокотала, а нереализованное чувство «пространства и цвета» жаждало выхода. Он начал придумывать своим клиенткам такие сногсшибательные платья, в которых те даже не рисковали выйти за пределы примерочной ателье.

Если девушка просила выпускное платье до пола «и чтобы рюшей было побольше», он предлагал ей скромный вариант, напоминавший изящные девственные платьица Жаклин Кеннеди-Онассис от Коко Шанель. Если работница исполкома заказывала обыкновенную прямую юбку со шлицей сзади, он предлагал ей расклешённую юбку, которая бы компенсировала плоские ягодицы клиентки. Школьная учительница просила скромненькое платьице с белым воротничком, которому бы позавидовала и настоятельница траппистского монастыря, но вместо этого Костя предлагал ей сумасшедший вырез, который подчеркнул бы ее соблазнительную грудь.

Шокированные его неординарными моделями женщины строчили на него жалобы. Начальство корило его за пристрастие к буржуазному стилю одежды, коллеги по работе не жаловали – чувствовали птицу не местного полёта. Но было у Морозова несколько таких же сумасшедших клиенток, как и он сам – начинающая рок-певица из подпольного ансамбля, безумная старушка «из благородных», любившая шикануть, известная городская кокотка, использовавшая для соблазнения высокопоставленных партийных клиентов не ведомый тогда никому стиль «секс-эпил».

Повеяло свежим ветром перемен, и простым советским гражданам был разрешен выезд за границу. Костя Морозов неожиданно оказался за рубежом, причем не где-нибудь, а в мекке моды, в Париже. Он попал туда почти случайно – поехал на гастроли с ансамблем песни и пляски «Калинка» в качестве костюмера. В первый же день после приезда он вышел на улицу из гостиницы и так влюбился в пёструю парижскую толпу, в волшебно оформленные витрины, в неповторимый ритм этого города с чувственной энергетикой, что в гостиницу больше не вернулся. На партсобрании коллектива Морозова заклеймили как предателя. Куратору от КГБ, участвовавшему в поездке, объявили строгий выговор с занесением. Директор ателье, со скрипом отпустившая его в зарубежный вояж, пожала плечами: «Я так и знала!»

А странный русский с соломенными волосами, ни слова не знавший по-французски, отправился по салонам самых известных парижских домов моды. В его кармане лежало около двухсот франков и бумажка, на которой русскими буквами была записана французская фраза: «Нет ли у вас работы для меня?» Ночевал он в Булонском лесу на скамейке, где несколько раз за ночь его беспокоили предупредительные французские полицейские. А еще он подбирал возле мусорных баков обёрточную бумагу и рисовал на ней необыкновенные модели. Модели, которых еще не видел свет.

Деньги постепенно подходили к концу, и Костя Морозов уже с ужасом подумывал, что пора выбирать: возвращаться с повинной на родину или становиться вонючим клошаром, ночующим летом под мостом через Сену, а зимой – в метро. Но внезапно ему повезло. На традиционный вопрос «Нет ли у вас работы для меня?», заданный возле ателье на улице Грюнель, чернокожая особа со шваброй в руках и в жёлтых резиновых перчатках небрежно бросила ему в ответ:

– Да, есть… Нам нужен еще один уборщик. Иди, поговори с управляющим.

Костя понял по ее выражению лица и жестам, что его не прогоняют, а приглашают.

Так Костя стал уборщиком в ателье, принадлежащем известнейшему французскому дому «высокого швейного мастерства». Здесь он и провёл следующих три года, пройдя путь от уборщика до главного мастера. Сначала он только подметал пол, собирал обрезки ниток и тканей, учил язык. В то же время он внимательно присматривался к работе портных ателье, подмечая те мелочи, те характерные штришки, которые и отличают работу обыкновенного портного от мастера высшего класса, ширпотреб от произведения искусства.

А вечером, оставаясь один в своей крошечной комнатушке под раскалённой железной крышей, он рисовал. Свои первые модели Костя шил по ночам, порою до зари из его окна доносилось стрекотание швейной машинки. Одну из своих лучших работ он подарил той самой чернокожей девушке, Зике. Это была туника, украшенная перламутровыми бусинками, с двумя развевающимися крыльями за спиной. Туника девушке очень понравилась. Марокканка Зика была без ума от всех белых струящихся вещей, напоминавших ей плащи бедуинов с родины ее предков. К тому же перламутр так чудесно гармонировал с ее шоколадной кожей…

Как-то утром Зика мыла тротуар перед ателье в своей обновке, по привычке мурлыча под нос легкомысленную песенку. В это время в святая святых высокой моды решил наведаться сам ведущий дизайнер Дома моды. Заметив уборщицу в одежде, более подходящей для эстрадной певицы, чем для работницы метлы и швабры, он решил, что девица нагло стащила «поносить» тунику из ателье. Слово за слово – разгорелся страшный скандал. Зика рыдала в голос и на ломаном французском лепетала, что она ничего не крала, это только подарок новенького русского. Рассматривая швы на модели и брызжа слюной, мастер кричал что-то на дикой франко-англо-итальянской смеси. Наконец призвали к ответу виновника скандала. Странный парень, чей словарный запас к тому времени пополнился в основном за счёт ругательств и профессиональных терминов, молча продемонстрировал свои эскизы.

Зика была реабилитирована, а поражённый мастер предложил Косте повышение – ему доверили подшивать подолы платьев на моделях. Он с радостью согласился. Ведь мастерская Великого Кудесника – лучшая рекомендация в мире моды и отличная школа для начинающего дизайнера. Морозов прошёл эту школу от первой до последней ступени…

В салон-ателье часто забредали представители высшего класса – бизнесмены, сенаторы, дети миллиардеров, капризные поп-звезды и знаменитые актрисы кино. Но их блестящий мир разочаровал Костю. «Звезды всегда полны спеси и шика перед недреманным оком телекамеры, в жизни же они оказывались вздорными, капризными, скандальными личностями, устраивавшими бесконечные истерики из-за малейших неудобств. К тому же звезды не горели желанием тратить свои денежки на произведения искусства Великого Мастера. Они предпочитали брать напрокат приглянувшиеся модели и возвращали их через несколько месяцев изрядно потрёпанными, порой даже рваными, со следами помады и сексуальных игр. Ателье существовало, в основном, за счет рекламы, которую и делали ей эти самые звезды. Иногда случались и редкие заказы от миллионеров. Богатые люди, или, точнее, люди, которые хотели казаться таковыми, порою позволяли себе «разориться» на какой-нибудь костюмчик от дизайнера лишь в расчете на сезонную скидку. В общем, мир моды оказался не столь уж привлекательным, каким виделся раньше.

Особенно сильно начинающий кутюрье ненавидел момент подгонки одежды под фигуру звездных моделей. Этот процесс, как правило, сопровождался истериками, криком и оскорблениями. Одна из американских кинозвезд, прибывшая в Париж прибарахлиться перед вручением премии «Оскар», Джинжер Голдин, допекла его так, что Морозов всеми фибрами своей души возненавидел актрису, американское кино, а заодно и атмосферу высокой моды. Джинжер Голдин была рослой, начинающей полнеть дамой, переживающей трагическое время последнего пика молодости. Недавно изгнавшая из собственного особняка в сорок комнат в Майами своего пятого мужа, она была необыкновенно раздражительной.

На примерке Джинжер измотала душу всему персоналу ателье, отвергла не менее десятка костюмов, пока из кучи разноцветных моделей не изволила выбрать платье, сконструированное лично Морозовым. Когда звезда, изрядно растолстевшая после стресса, вызванного пятым разводом, пыталась влезть в чересчур узкое платье, она укололась булавкой, по трагическому стечению обстоятельств забытой в складках одежды. Джинжер Голдин пронзительно взвизгнула. Испуганный Костя, бормоча извинения на дикой смеси русского и французского, бросился ей на помощь. Но кинозвезда первой добралась до коварной маленькой штучки, так бесцеремонно обошедшейся с ее царственным телом. Она вся пылала от гнева, и, едва только Костя протянул руки к платью, Джинжер со всего маху вонзила булавку ему в ладонь. Брызнула кровь. Платье было безнадежно испорчено. Звезда, настроение которой явно улучшилось, задорно кричала «fuck you!» и вся светилась от счастья – возможно, это и была ее месть, пусть и в лице безвестного портного, и своему пятому мужу, и мужской половине человечества в целом.

Это был последний день службы Морозова в престижном ателье. После инцидента с американкой он решил, что лучше погибнет от голода, но никогда не станет обслуживать капризных стервоз с туго набитыми кошельками. Тратить свою жизнь на то, чтобы вечно пресмыкаться перед звёздами в призрачной надежде, что когда-нибудь и он сам станет богатым и знаменитым, он не хотел. И Костя ушел из ателье Великого Мастера, хотя тот лично упрашивал его остаться и даже предлагал повышение. Но Морозова больше не привлекал душный, наполненный миазмами человеческих пороков мир «от кутюр». «Готовое платье» – «прет-а-порте», или пусть даже массовый пошив, – эта стезя казалась теперь более привлекательной. Ведь он всегда мечтал шить платья, в которых могла бы красоваться его мама, а не капризная актриска из Голливуда.

Работая в мастерской известного кутюрье, Костя твёрдо усвоил рецепт успеха: делать только то, что точно сможешь продать. Невостребованными вычурными моделями были завалены все склады ателье, а это, считай, прямой убыток для дела.

Итак, что именно нужно делать, он знал, дело оставалось за малым: сделать и продать. Во время работы в ателье Морозов завязал кое-какие деловые знакомства. Это были банкиры средней руки, предприниматели без гроша в кармане, обуреваемые жаждой обогащения на ниве женской одежды. Один из таких предпринимателей и отыскал умирающий завод по производству колготок где-то в Северной Италии, знакомый банкир финансировал переоборудование завода по последнему слову техники, а он, Морозов, принялся разрабатывать модели и внедрять их в производство.

После года ежедневной работы по двадцать часов в сутки переоборудованный завод выдал на-гора первую партию продукции. Вся партия бесплатно разошлась в Париже по салонам известных дизайнеров, а на глянцевых разворотах журналов «Офиссиэль», «Вог», «Харперс базар» красовались манекенщицы в тончайших чулках. Конечно, на стройных ножках девушек не было написано, что на них надеты чулки фирмы «Русский Мороз», но зато именно эта информация, набранная мелким шрифтом, занимала нижние части страниц.

Это был первый невод, закинутый в надежде вытянуть золотую рыбку, и золотая рыбка не заставила себя ждать. Через два года производство полностью окупило себя. Затем на севере Италии была открыта еще одна фабрика по производству недорогого и качественного нижнего белья. Набираясь опыта, Морозов потихоньку становился не только известным кутюрье, но еще и удачливым бизнесменом. Однако подлинный взлет его коммерческого таланта осуществился именно в России.

Константин никогда не забывал свою юношескую мечту одеть русских женщин, и прежде всего свою маму, в красивую одежду. Пришло время подумать о громадном рынке сбыта в Восточной Европе и о том, с каким пиететом в России относятся ко всему иностранному. Сумбурные планы бродили в голове молодого бизнесмена. Ему казалось, что родная страна, в которой он не был более семи лет и куда страстно хотел вернуться, – непаханое поле, ждущее своего трудолюбивого земледельца. Как на грех, Союз промышленников Милана направил ему приглашение на Неделю высокой моды в Москве. Морозов с радостью согласился. Ему не терпелось увидеть родную страну и свою маму, которая тихо старилась в родном городе, мечтая хотя бы перед смертью свидеться с сыном.

Неделя высокой моды на поверку оказалась вовсе не Неделей, вовсе не высокой и, в конце концов, не моды. Моды в бывшей стране Советов как не было десять лет назад, так не было и теперь. Народ предпочитал по-прежнему одеваться в иностранное, но, в основном, это был китайский ширпотреб и турецкая кожа. Люди на улицах были одеты слишком ярко, слишком вычурно и слишком безвкусно. Хорошие вещи в магазинах стоили так дорого, что по цене эти фабричные модели давно сблизились с авторскими. Знаменитые кутюрье местного разлива оказались на поверку беспринципными дельцами, торгующими собственной торговой маркой. В их производство, показы и коллекции были вложены деньги мафиозных сообществ. В кулуарах Недели высокой моды открыто обсуждалось, какая московская бандитская группировка поддерживает того или иного дизайнера. Состязание между кутюрье превращалось в опасное сражение между столичными бандитами – ввязываться в бои местного значения пришельцу из-за рубежа было опасно.

На одном из дефиле, где приглашённые из-за рубежа гости пробавлялись скулосводящими зевками, неожиданно внимание Морозова привлекла молодая женщина с яркими глазами, русыми волосами и соболиными бровями вразлёт, одета она была в изящный костюм. Кусая губы, она сидела в первом ряду и пожирала глазами прохаживавшихся по подиуму моделей, делая быстрые зарисовки в блокноте. Девушка показалась Морозову странно знакомой, но он никак не мог припомнить, где же они могли видеться.

В перерыве он пробрался поближе к интересной незнакомке. На бейджике, на лацкане костюма, значилось: «Наталья Гладышева, главный технолог швейной фабрики имени Октябрьской революции». Это была та самая Наташа Гладышева, которая когда-то подрабатывала в первом швейном кооперативе города Красноурюпинска! Она почти не изменилась: тот же прямой взгляд, та же гордая посадка головы… Наташа не узнала в лощёном господине с элегантными манерами и в дорогом костюме того длинноволосого Костю Морозова, с кем до хрипоты спорила о работе в условиях советского производства. Зато он узнал ее.

Наташа заметила, что господин, благоухавший дорогим парфюмом, как-то странно на нее смотрит, и сразу же досадливо отвернулась. Она лишь успела прочитать на его бейджике «Konstantin Morozov», но это имя она не вспомнила.

Затем они встретились на семинаре, организованном для производителей одежды администрацией Недели высокой моды. Заграничных буржуа с туго набитыми кошельками призывали делать инвестиции, а те, важно кивая в ответ, тем не менее от решительных шагов навстречу дикому Востоку почему-то воздерживались. На семинаре Наталья выступала с докладом, вызвавшим большой интерес собравшихся, но не столько своим содержанием, сколько тем, что докладчица – красивая бизнес-леди со стройными ногами. После семинара Морозов наконец решился подойти к ней.

Разгорячённая выступлением, Наталья была в запале.

– Понимаете, – говорила она лысоватому улыбчивому японцу, ростом ей по пояс, – в нашей товарной политике наблюдается дисбаланс между количеством товара и его доступностью широким слоям населения. У нас много дорогого и модного товара, который по карману лишь единицам, много дешёвого и некачественного товара, который по карману всем, но его не хотят брать из-за низкого качества. А вот чего у нас совсем нет, так это недорогих и качественных вещей.

В 1992 году такое высказывание прозвучало почти революционно. И это было именно то, о чем в последнее время думал Константин.

– А вы меня не узнаете? – спросил он, когда лысый японец, умильно улыбаясь, наконец убрался восвояси. – А ведь мы с вами земляки… А помнишь, то есть помните…

Вечер воспоминаний «земляки» продолжили на фуршете. На следующий день они встретились в ресторане на бизнес-ланче, а еще через день Наталья повела Морозова на фабрику, где работала технологом после окончания института.

На фабрике Морозов оглядел кипы ситцевых халатов в пошлый цветочек, которые каждые четыре минуты (время, предусмотренное технологическим процессом производства) рождались на свет божий, и призадумался. Оборудование на фабрике было никудышное, рабочие трудились ни шатко ни валко, администрация заботилась лишь о своей зарплате, но никак не о работе цехов. Здесь нужно было переделывать всё, в том числе и стены дореволюционной постройки…

Наташа показала Косте эскизы своих моделей, которые она мечтала запустить в производство. Модные удобные костюмы – вроде того, что в данный момент элегантно обтягивал ее фигуру. Она была оживлена и от этого казалась еще красивее.

– Надо подумать, – произнес Морозов, глядя ей в глаза. – Нужно подумать…

Шла уже вторая неделя, как он находился в Москве. В Милане его ждали неотложные дела, а он всё торчал здесь. Компаньоны обрывали телефон, требуя его возвращения, – нужно было подписывать какие-то бумаги относительно покупки очередной фабрики у разорившегося англичанина, штамповавшего вместо ходового и качественного товара дешевые безобразные пиджаки.

А он в это время бродил вместе с Наташей по Москве. Они строили планы совместного предпринимательства, вспоминали, шутили и всё не могли наговориться. Морозов смотрел в синие яркие глаза и не находил в себе силы уехать. Отныне он хотел остаться здесь. Остаться навсегда.

Уехать ему всё же пришлось. Из Милана он каждый день звонил Наташе, они по нескольку часов говорили о продвижении дел по созданию в столице совместного предприятия. На день рождения он прислал ей напёрсток и сантиметр, которыми пользовался сам Великий Кудесник с улицы Грюнель – знаменитый кутюрье подарил его начинающему коллеге, когда Морозов прощался с ним, уходя на вольные хлеба из его ателье.

Зимой Костя приехал в столицу на Новый год и слегка обалдел от русских морозов – он отвык от них за время своей заграничной жизни. На Рождество Костя подарил Наташе маленького щенка лабрадора и обручальное кольцо с рубином. В жизни у него было много женщин – разного цвета кожи, говоривших на разных языках и разных в постели. Некоторых, ему казалось, он любил, некоторые, как они уверяли, любили его. Со всеми он расставался – с некоторыми без сожаления, с другими – тоскуя, но ни разу ему не встречалась женщина, которую бы он хотел видеть каждый день подле себя.

И вдруг именно такую женщину Костя неожиданно встретил. Точнее, встретил-то он ее давно, еще семь лет назад, а вот понял это только сейчас. Теперь он хотел одного – постоянно видеть Наташу, девушку с восторженно распахнутыми синими глазами, рядом с собой. Он знал, что она никогда не уедет из страны. Оставить любимую работу для нее – всё равно что лишиться самое себя. Кроме того, в России, очнувшейся наконец от долгого сна, раскрывались огромные просторы для частной инициативы. Поэтому Морозов принял решение.

К исходу 1996 года представительство фирмы «Русский торговый альянс» приветливо распахнуло двери своего шикарного офиса в центре столицы, неподалёку от Кремля.

А вскоре после этого влюблённые сочетались браком. Народу на их венчании в церкви было совсем мало – только случайные прихожане, подруга Наташи по институту Алла Сырникова и еще неизвестный алкоголик, согласившийся за сходную цену быть шафером. От алкоголика явственно несло перегаром, отчего старенький батюшка постоянно чихал и морщился, Сырникова, утирая слезы умиления, чуть не уронила тяжёлый венец, но молодожёны ничего этого не замечали. В тот же вечер они уехали в свадебное путешествие в Грецию.

А еще через год в их прекрасной пятикомнатной квартире на Ордынке появилось орущее краснолицее существо, которое отец с матерью назвали Павликом.

Костя Морозов, которого теперь уважительно звали Константином Валерьевичем, наконец почувствовал, что достиг многого. У него были любимая жена, сын, в котором он души не чаял и который уже в младенческом возрасте поражал родителей своей бьющей в глаза очевидной гениальностью, его бизнес расширялся не по дням, а по часам. Чего еще желать? Он и не желал ничего большего.

Однако кое-кто желал то, что было у него. И не жалел сил, чтобы отнять…

Из оперативной сводки Московского уголовного розыска

«12 октября 1998 года приблизительно в 21:20 к магазину “Русский Мороз” на Поварской улице подъехал автомобиль “БМВ-525”, в котором находились Морозов и Куракин (водитель). Морозов вышел из автомобиля и направился в магазин, а Куракин остался в салоне автомашины. По свидетельству очевидцев, спустя несколько минут к “БМВ” подошли трое мужчин славянской внешности. Один из них вытащил револьвер и выстрелил в Куракина. Убедившись, что тот мертв, преступники ворвались в магазин, где находился Морозов.

Открыв беспорядочную стрельбу в воздух, они заставили покупателей и продавцов магазина лечь на пол. А затем проникли в служебные помещения и попытались захватить Морозова, заблокировавшего дверь кабинета изнутри.

В 21:25 на пульт районного Управления внутренних дел поступил сигнал о вооруженном нападении на магазин. Опергруппа немедленно выехала на место преступления, но к моменту прибытия оперативников Морозов уже был схвачен преступниками и увезен в неизвестном направлении.

По свидетельству очевидцев, примерно в 21:40 трое неизвестных вышли из магазина вместе с заложником и скрылись на автомобиле “ВАЗ-2106”. Оперативная группа обнаружила на месте преступления револьвер “таурус” и девять отстрелянных гильз калибра 9 мм.

План “Перехват”, введенный сразу после выезда опергруппы, результатов не дал. Спустя две недели труп Морозова со следами пыток был обнаружен в зоне отдыха на берегу Москвы-реки».

Глава 4

Наташа спала в чужой, недавно снятой квартире. В окна вливался неугомонный шум оживленного проспекта, она часто просыпалась среди ночи и чувствовала, что ее щеки влажны от тихих слез. Снова ей снилось голубое глубокое небо, золотые пляжи, невысокие горы, покрытые зеленым ковром леса, серебристое солнце в зените – и море. Ласковое море, брызжущее пеной, тихое и темно-синее в штиль, черное в бурную штормовую погоду. Такой ей запомнилась Греция. Таким ей запомнился короткий период счастья.

Улицы в полдень, кажется, раскаляются докрасна. Жизнь в городе прекращается, на окнах опущены тяжелые жалюзи, не пропускающие в прохладную глубину каменных домов ни единого луча света. Город точно вымирает, на улицах ни души, только ленивый ослик, гремя цепью, равнодушно щиплет траву в тени раскидистой оливы. Изредка протарахтит автомобиль где-то наверху, загудит пароход в порту…

Магазины открываются в шесть вечера, когда солнце становится менее злым. Распахиваются двери мелких лавочек, хозяева выходят на улицу с товаром, появляются разноцветные яркие группки туристов, восхищённо цокающих языками при виде местных достопримечательностей. Многочисленные кабачки гостеприимно распахивают двери, оттуда доносится вечная мелодия сиртаки. Ну какой греческий кабачок без сиртаки! Иначе в него не заглянут туристы, которые так легко расстаются с евро, как будто это вода, струящаяся между пальцев, а не деньги.

А когда смеркается и на Салоники постепенно опускается темная южная ночь, и пряно запахнет водорослями и нагретой травой, вот тогда-то начинается настоящая жизнь! Из кабачков в квартале Лададика доносится веселый смех, призывно играет музыка, красивые девушки завлекают посетителей фривольными танцами…

Сами гречанки оказались совсем не такими, какими их рисовало воображение, возбуждённое древними легендами. Под жарким южным солнцем женщины быстро расцветают и быстро старятся. Так быстро никнет красивая пышная роза, оставленная на солнцепёке. Сегодня распустит свои лепестки в коротком миге расцвета, а назавтра уже превратится в безобразно распустившийся цветок, неряшливый, наполовину опавший. Наташа заметила придирчивым глазом, что греческие женщины толстоваты, их короткие ноги лишь усугубляют негативное впечатление от неуклюжих фигур, а верхнюю губу постаревших эллинских красоток обычно украшают довольно густые тёмные усики. Эти добропорядочные матроны, с пеной у рта сбивающие цену на рынке, обычно волочили за собой целый выводок крикливых кучерявых детей.

Говорили, что, несмотря на это, греческие мужчины всё равно предпочитают жениться на своих соотечественницах-девственницах. Девственность их невест составляет главный предмет гордости мужей на протяжении всей их жизни. Может быть, именно поэтому греки предпочитают проводить свой досуг в таких заведениях, где красивые славянские девушки выставляются напоказ, готовые отдаться всем желающим…

Впрочем, и гомон развесёлого квартала, и танцы полуобнажённых граций – все это так удачно вписывалось в утончённо-эротическую атмосферу медового месяца, проведённого на древней земле Эллады. Молодожены редко посещали заведения, расположенные поблизости от площади Платиа Элефтериос, предпочитая, обнявшись, бродить по остывающему от солнца городу, любоваться крупными, с грецкий орех, звездами, застывшими над головой, и зеркальной гладью залива Термаикос. Наверное, вот так же, как они, несколько тысяч лет назад этими звёздами любовались легендарные Персей и Андромеда, пока сами не вознеслись на небо и не стали созвездиями.

…Наташа на всю жизнь запомнила эту поездку. Тогда она впервые выехала за границу, и встреча с иным, незнакомым и прекрасным миром оставила впечатление вечного праздника, неповторимо чудесного, чарующего. Такой праздник бывает только раз в жизни. До конца своих дней она будет помнить вкус красного вина, которое они поднимали за свое счастье в портовой таверне, янтарный отблеск «Метаксы» на закате дня, полупрозрачные гроздья винограда на блюде и острое ощущение счастья, пронизывающее каждую секунду, каждый миг бытия.

Но вновь и вновь, точно черное пятно дёгтя на белом фоне, всплывает в памяти странное происшествие, напомнившее о другой стороне жизни, темной и страшной. И сейчас, спустя несколько лет, она не может отделаться от воспоминаний того вечера.

…День был такой жаркий и душный. Раскалённый влажный воздух лип к телу, обволакивая кожу клейкой плёнкой пота. В такую духоту даже на пляже было невыносимо жарко. Рано утром новобрачные отправились побродить в горы, а к полудню вновь спустились в пышущую жаром долину.

В гостинице было прохладно. Наташа вышла из душа свежая, точно Афродита, родившаяся из пены морской, а муж уже ждал ее на постели, подставляя разгорячённое тело холодному воздуху кондиционера. Объятия молодожёнов были неторопливые, размеренные, они наслаждались друг другом, расчётливо расходуя каждое движение, каждый вздох, точно совершенная биологическая машина, двухголовая, двуязыкая, гомункулус о двух спинах, о четырёх руках…

Вечером, когда жара спала и на землю пала темнота, точно кто-то набросил непрозрачное покрывало на хрустальный купол неба, они вышли побродить по набережной залива Термаикос. Ленивая толпа туристов неторопливо растекалась от гостиниц к злачным местам на побережье. Раздавался гортанный женский смех, звучала многоязыкая речь. Женщины, одетые в открытые платья, вечером казались прекрасными и таинственными, а их спутники, на лицах которых кровавым отблеском играли отсветы неона, выглядели выше и мужественней, чем днем.

Новобрачные присели за столик кафе и заказали вина. Ожидая официанта, они весело болтали вполголоса о каких-то пустяках.

– Посмотри вон на того грека… Знаешь, говорят, что существует прямо пропорциональная зависимость между величиной носа и величиной детородного органа…

– Тогда у Буратино не было бы конкурентов.

– А вон та дама в черном, наглухо закрытом платье…

– Где?

– За столиком возле эстрады, со спутником в шортах… Похожа на настоятельницу монастыря, вышедшую развеяться.

На сцене возле вертикального шеста в мнимом сладострастии извивались голубоглазые славянские девушки. Гремела музыка, клубы табачного дыма сгущались под потолком, между столиками, точно чёрные стрижи, сновали официанты.

Последние звуки оборвались, словно их стёрли тряпкой, затем после короткой паузы вновь зазвучала тягучая мелодия, и на авансцене появилась напудренная до снеговой белизны танцовщица в белом наряде, с развевающимися серебристыми перьями на голове и пушистым боа на плечах…

Допив вино, молодожёны вышли на улицу. В лицо пахнуло свежим воздухом, полным пряного запаха моря. После душной атмосферы кабачка здесь легко дышалось. К огромной надписи неоновыми буквами «Balet-show ASTREA» приблизилась веселая компания с магнитофоном, бухающим тяжелыми музыкальными аккордами.

Костя нежно наклонился к уху жены:

– Пойдем в отель?

– Может, побродим еще немного…

Весёлая музыка звучала всё ближе и ближе. Несколько танцующих пар, весело хохоча, окружили их и стали тормошить, что-то радостно журча на неизвестном языке. Наташу дёргали за руки, приглашая повеселиться, но она отказывалась, принуждённо улыбаясь: «Нет, нет, спасибо…»

Внезапно она почувствовала, что мужа нет рядом. Какая-то полуголая девица с распущенными волосами танцевала рядом с ним, игриво поддавая бёдрами. Костя растерянно осматривался по сторонам и натянуто улыбался. Бьющая из магнитофона музыка заглушала все звуки вокруг.

– Послушайте! – послышался чей-то встревоженный голос рядом. – Послушайте…

Кто-то дёрнул ее за руку. Наташа растерянно оглянулась, удивлённая тем, что слышит русскую речь, – ей так долго казалось, что они с мужем одни, что они заброшены на край света, где их никто не сможет отыскать. И почему эти люди не могут оставить их в покое? Разве они не видят, что она не желает танцевать?

На нее взирали тёмные умоляющие глаза.

– Послушайте! – негромко повторила смертельно бледная от пудры девушка в облегающем блестящем платье, с длинными перьями на голове и боа на плечах, та самая, что только что танцевала в шоу. – Помогите мне! Пожалуйста…

– Но я… – Наташа растерянно оглянулась в поисках мужа.

Он всё никак не мог избавиться от разбитной девицы.

– Я не знаю…

– Пожалуйста! – умоляюще произнесла девушка. – Помогите мне, пожалуйста! Они отняли паспорт… Они похитили меня, отняли паспорт… Не думайте, я такая же гражданка России, как и вы…

Муж уже продирался к ней через плотное кольцо танцующих. Эти люди были основательно пьяны, они висли на нем, как будто были его лучшими приятелями.

– Но я не ношу с собой денег, – растерянно произнесла Наташа.

– Пожалуйста! – Девушка умоляюще схватила ее за руку. Несмотря на душный вечер, рука у нее была ледяная. – Помогите мне добраться до нашего посольства в Афинах! За мной следят! Мне не вырваться…

– Но я не знаю, чем вам помочь. – Наташа с опаской отодвинулась от девушки. Муж столько раз предупреждал ее о попрошайках и карманниках. Кажется, его предупреждения оказались не напрасны. – Я же сказала вам, что не ношу с собой денег.

Костя был почти рядом. Сейчас он придет ей на помощь.

– Что такое, Натуся? – с тревогой осведомился муж.

– Дорогой, у тебя есть несколько долларов?

– Ты же знаешь, я оставил бумажник в отеле, – раздражённо отозвался он. – Пойдём отсюда! – Он решительно взял ее за руку и повел прочь. – Натуся, я столько раз тебе объяснял: здесь полно всякого сброда. Русская речь – еще не повод для того, чтобы открывать свой кошелёк всяким проходимцам, – произнёс он назидательно. – Это обыкновенная проститутка из дешёвого кабака. Когда они уже не могут заработать своим телом, начинают попрошайничать… Поверь мне, я хорошо знаю этот мир!

Наташа растерянно оглянулась. Девушка с безмолвным отчаянием смотрела им вслед. Ее блестящая фигура сияла отражённым светом, точно огромный кристалл, застывший на бархате темной ночи.

Внезапно дверь таверны отлетела в сторону, и оттуда выбежал пузатый грек в феске. За ним следовал высокий спортивный парень весьма угрожающего вида. Приблизившись к девушке, он со всего маху залепил ей пощёчину. Девушка безмолвно упала на землю, закрывая лицо руками. Парень подхватил ее и потащил куда-то в темноту. Пузатый грек суетливо семенил сзади.

– Это нас не касается! – произнёс Костя, беря жену под руку. – Здесь есть полиция. Если она не вмешивается, значит, на то есть разумные основания.

– Но она просила помочь связаться с посольством!

– Ты не представляешь, на какие хитрости они пускаются, чтобы выманить лишний евро!

Придя в отель, Наташа сразу же прошла в душ, чтобы смыть с себя неприятные, тревожащие ощущения этого вечера. Она стояла под душем, и упругие прохладные струи щекотали кожу освежающим прикосновением, смывая внезапное недовольство собой и досаду. А потом они лежали на прохладной простыне, слушали отдалённый гул моря, и мир сузился до размеров их маленького номера, в котором тёплые волны возбуждения накатывали на них друг за другом, чтобы унести в далёкий чудесный край…

Уже засыпая, Наташа вновь неожиданно увидела кукольное лицо той танцовщицы из бара с темными глазами, в которых непрозрачной стеной застыло отчаяние…

Почему она до сих пор помнит об этом незначительном эпизоде семилетней давности? Надо немедленно выбросить это из головы!

Старый скрипучий диван завизжал пружинами, в незашторенное окно упрямо пялилась полная морозная луна, скрипел снег под ногами припозднившихся прохожих.

Итак, ей нужно наконец решить, с кем она начнет свою опасную игру. Кто будет первым?..

Константин Морозов был не из тех, кто позволял командовать собой и любил подчиняться. Он не привык, чтобы кто-то в ультимативном тоне диктовал ему свои требования. Не для того он столько лет добивался финансового благополучия и независимости, чтобы теперь бояться всякой швали. И еще – он верил в закон и правопорядок.

Он не знал, что такое бояться и угождать… Однако теперь существовали несколько типов, отвратительных до зубной боли, к которым приходилось относиться едва ли не с большим почтением, чем к известной звезде Джинджер Голдин в далекие уже времена. Эти типы являлись его «крышей», существовавшей под видом охранного агентства «Элида».

Вскоре после открытия фирмы «Русский Мороз» в России в помещение офиса однажды вечером вошли три крутолобых и быкастых молодых человека с борцовским разворотом плеч и, поигрывая кастетами, предложили бизнесмену свою «помощь» и «защиту». Морозов не оценил металлический блеск кастетов, одинаковые короткие стрижки ребят и их синие тренировочные штаны с горделивой надписью «Адидас». И поэтому не согласился. Это были ребята из баковской группировки.

Вскоре наступил момент, когда стало ясно, что без помощи сильной охраны уже не обойтись. После долгого периода телефонных угроз и требований заплатить двадцать тысяч отступного неизвестные среди бела дня прошли на его фабрику и на глазах у изумленной секретарши, трех менеджеров и техников избили руководителя трикотажного производства Фемистоклова.

Пока после удара в солнечное сплетение руководитель, скорчившись, валялся на полу и плевал кровью и обломками выбитых зубов, трое ребят с пушками, демонстративно высовывавшимися из-за пояса, вольготно расположились в кожаных креслах директора. Они неторопливо выпили приготовленный для шефа кофе и, уходя, небрежно бросили вытиравшему пол превосходно сшитым серым костюмом Фемистоклову:

– Сроку тебе и твоему хозяину – два дня… Если не заплатите…

Один из нападавших подошел к окну и задумчиво протянул, глядя во двор фабрики, где скопились в ожидании отправки в магазины несколько фур с товаром:

– Сколько машин… Жаль только, что машины горят, товар горит, а люди умирают, – закончил он фразу с философским вздохом.

После чего уверенные в себе парни вразвалку спустились по лестнице и погрузились в подержанную иномарку. Машина противно взвизгнула протекторами на мокром асфальте и скрылась в неизвестном направлении.

Руководитель производства наконец выплюнул изо рта остатки раскрошившегося от удара зуба, стер рукавом пиджака кровь с лица и тут же стал названивать шефу.

Сила и наглость нежданных посетителей испугала Морозова. Но уступить требованиям – значит показать свою слабость и дать повод еще раз «пощипать» себя. Не заплатить – значило рискнуть не только нажитыми капиталами, но и здоровьем своих подчиненных. Оставалось последнее – прибегнуть к защите могущественного покровителя.

Что Морозов и сделал.

После известия о нападении стало ясно, что медлить нельзя, надо действовать. Он поднял трубку телефона и набрал номер, который ему оставила очень симпатичная особа, заместитель директора охранного агентства, с которой он познакомился на одном из показов.

Это был телефон директора «Элиды» Анатолия Лучникова.

– A-а, привет, привет! – расплылся в трубке голос с характерными нагловатыми модуляциями.

Судя по фоновому шуму в трубке, женским взвизгиваниям и равномерному гудению музыки, директор на полную катушку развлекался в ресторане.

– Что, дело есть? – спросил он. – Подгребай сюда, какие базары… Что там у тебя, непонятки с кем вышли, надо рамсы развести? Давай выясним конкретно… Мы в «Золотой подкове» оттягиваемся, марух взяли, еще чуток посидим, а потом на хату кинемся. Хочешь, давай с нами?.. Нет?.. Ну ладно, давай подгребай через полчасика…

Не теряя времени, Морозов двинулся в направлении ресторана «Золотая подкова», где гуляла в тот вечер теплая компания из «охранного агентства».

В помещении ресторана было темно и накурено. Официант, указывая дорогу, провел посетителя к сдвинутым столикам возле эстрады. За ними сидела изрядно подогретая компания коротко стриженных ребят атлетического сложения и характерной внешности. Они были неброско, но довольно дорого одеты, говорили на странном языке и смотрелись хозяевами. Стол был завален едой, заставлен недопитыми бутылками и наполненными бокалами. Сидя на коленях у парней, возбуждённо визжали оголённые девицы – они ждали хорошего навара от сегодняшнего вечера. Музыканты в белых фраках что-то задумчиво гудели на инструментах. Еле перекрывая шум и смех, немолодая, ярко накрашенная певица с длинными ресницами, напоминающими лапы лесных елей, канючила в микрофон севшим голосом о любви, смерти, пуле в лоб и прочих актуальных в мире разбоя вещах.

Широко расставив ноги, Лучников вольготно развалился на стуле. Он курил, стряхивая пепел на платье своей подруги. На колене у него восседала крутобедрая особа в полной боевой раскраске с полуобнаженной грудью. Одной рукой она обнимала за шею своего приятеля, а другой незаметно, чтобы не обидеть поклонника, сбрасывала пепел со своего блестящего платья. Круглое лицо директора довольно лоснилось, осоловевшие, слегка прищуренные глаза самодовольно обводили зал, желтоватые зубы счастливо скалились в улыбке.

– А, Костик! Давай сюда! – Рука Лучникова властно указала на место возле себя. – Щас перетрём обо всем… Давай вали отсюда! – резко бросил он девице, отдыхавшей у него на коленях.

– Анатолий Иванович, – внутренне волнуясь, начал Морозов. – У меня проблемы… На меня сегодня напали неизвестные…

– Кто посмел? Когда? Где?

Морозов рассказал, как было дело. Он даже немного сгустил краски, чтобы еще ярче показать всю наглость нападавших.

– Чьи они? – спросил директор, явно интересуясь, из какой группировки были нападавшие.

– Не знаю, – честно ответил непонятливый бизнесмен. – Обещали фабрику сжечь…

– Может, ручьинские? – предположил внимательно вслушивающийся в разговор Пепел, правая рука директора, парень с характерным шрамом на щеке.

– Не-е. – Лучников отрицательно покачал головой. – Это не они…

– Что же делать? – побледнел Морозов. – Я готов компенсировать затраты, если вы возьмете на себя труд…

– Ясно, – отрезал Лучок и лениво откинулся на спинку стула. – Значит, так… Деньги, которые эти типы с тебя требуют, нам отдашь, а мы уж сами их найдем и обо всем перетрём. Пока в контору не ходи, там наши посидят. Через два дня позвони мне… – Лучников прикурил новую сигарету, а старый окурок небрежно бросил на пол и, как будто одновременно стряхивая с себя повседневные заботы, скалясь, предложил: – Забудь обо всем, Костяныч, не переживай! Всё будет нормалёк… Поехали с нами в сауну!

Морозов вежливо отказался, сославшись на неотложные дела. Он пообещал привезти деньги на следующий день и, вежливо пожав руки добрым ангелам из охранного агентства, уехал.

А на обратном пути, когда он гнал по разделительной полосе широкого проспекта, внезапно зазвонил мобильный телефон в кармане. Его разыскивал секретарь.

– Фемистоклов в больнице, – произнёс он глухим голосом, доносившимся как будто из-под подушки. – Огнестрельное ранение правой подвздошной области…

Морозов от неожиданности вильнул рулем влево – и мимо него с рёвом и свистом промчались блестящие фары грузовой фуры. Он чувствовал – война не на жизнь, а на смерть началась…

Через два дня зазвонил телефон.

– Ну, в общем, всё нормально, – послышался в трубке равнодушный, как будто даже сонный голос Лучникова. – Мы их отметелили, как полагается, не переживай… Они только на тачках подскочили, как мои пацаны сразу волыны достали и палить стали. Двоих вальнули, еще один цел остался, а одного «скорая» со свистом умчала. Ну, короче, больше не сунутся…

На швейной фабрике воцарились тишина и спокойствие – они стоили гораздо дороже, чем деньги. О происшедшем напоминали только круглые дырки в стёклах нескольких трейлеров да черные лужи на асфальте, похожие на следы недавно прошедшего летнего дождя.

С тех пор Морозов стал ежемесячно отстёгивать охранному агентству «Элида» десять процентов прибыли. Десять процентов – это было по-божески. Двадцать, тридцать, сорок, а то и пятьдесят платили люди, которых издалека показывали Косте. Те же, кто отказывался, вскоре прощался с этим миром.

Морозов прикладывал все усилия, чтобы поддерживать хорошие отношения со своими могущественными охранниками. Иногда к нему обращались с «просьбой» помочь с внесением крупного залога за какого-нибудь мелкого боевика, загремевшего по недоразумению, по собственной глупости или по наводке в милицию. И предприниматель никогда не отказывал в просьбе. Он безропотно выплачивал довольно крупные суммы и не возмущался таким положением вещей. Более того, он поступал гораздо умнее – делал вид, что ему просто приятно помочь таким славным ребятам, как охранники из агентства «Элида».

Теперь, когда в его конторе появлялись незнакомые мордовороты с оттопыренными карманами и со специфической речью и предлагали очередные услуги по «охране» объекта, Морозов давал лишь телефон высоких покровителей, и его проблемы на этом заканчивались. Всё остальное происходило за кадром, и его больше не касалось. Морозов не только платил указанные суммы по первому требованию, но и вполне самостоятельно делал руководителям агентства подарки – пусть чувствуют к себе почтительное уважение и даже любовь. Часы «Патрик Филипп», печатки с бриллиантами или золотые цепи такой толщины, что ими можно было швартовать броненосцы в порту, а прелестной заместительнице директора охранного агентства, которая и сосватала ему охрану, – новую японскую машину последней модели, свежую, как только что выкупанный младенец.

Свою жену Морозов не посвящал в особенности национального бизнеса – зачем тревожить? Его семья должна быть огорожена бетонной стеной от темных сторон жизни. Но темнота уже вовсю наползала на них…

Глава 5

Вован, белобрысый круглолицый парень, рядовой служащий из охранного агентства «Элида», стоял навытяжку перед своим боссом. В глазах его читалась вина, свойственная людям, не оправдавшим надежд, и тщетно ретушируемый испуг. Вован нутром чуял, что кругом виноват – недоглядел, опростоволосился. Какой-то обыкновенный лох мастерски провел его, сбежав в неизвестном направлении.

Если опустить тот плотный рассол мата, которым собеседники сдабривали свой диалог, то получилось бы примерно следующее:

– Я туда-сюда – его нигде нет! Я к бабе его… Исчез, говорит, с четверга его не было! Как сквозь землю провалился! Мы с пацанами весь район перерыли, всех корешей его потрясли – никто-ничего! Как черти унесли, – с горестным видом оправдывался Вован.

– Скоро и ты туда провалишься! – со сдержанной свирепостью пообещал Лучников. – Доверили дело, а он…

Сверху на его татуированный кулак легла ладонь – белая, мягкая, успокаивающая.

– Подожди, Лучок, – послышался приглушенный, точно бархатный голос Жанны. – А телефон?

– Да, кстати, мы ему мобилу дали! Где она?

– Не отвечает! – пожал плечами Вован. И лицо его приняло скорбное выражение, точно он уже присутствовал на собственных похоронах.

– Да я его, падлу! – взвился было босс, но тут же опал под волшебным движением мягкой ласковой руки.

– Надо позвонить в компанию сотовой связи, – решительно заявила Жанна. – В принципе, они смогут определить местонахождение абонента. Если нет, нужно обратиться к ребятам из органов, они помогут.

Присутствовавшие в комнате с уважением посмотрели на худощавую черноволосую даму, которая проявила столь недюжинные познания в специфике современных средств связи. За этой женщиной чувствовалась неведомые сила и власть.

– Хорошо, – более спокойно произнёс Лучок. – Валера, отправляйся со своими парнями на поиски этого лоха. Смотри, Вован, достань мне его хоть из-под земли! – Крошечные глаза недобро блеснули. – А не то сам в нее ляжешь!

Когда охранники ушли, в огромном директорском кабинете воцарилась тревожная тишина.

– И с чего этот фраер решил соскочить? – задумчиво проговорил Лучок. Его круглый лоб, точно сборками, покрылся глубокими морщинами.

– Кое-что узнал, не иначе, – ответила Жанна, почти не размыкая губ. – Не волнуйся, не пройдет и дня, как этот тип будет стоять перед тобой на коленях…

Действительно, уже на исходе первых суток синий от побоев Петрович валялся в кабинете директора, невнятно хрипя горлом. Слова сливались в сплошное неразборчивое бормотание, тяжёлые капли крови из носа звучно шлёпались на пол.

– Поставить его на ноги! – приказал братку Лучников. – Так, значит, ты продал мобилу, заработал на этом сто баксов и решил, что ты нам ничего не должен?

– Я хотел… – испуганно забормотал Петрович. – Ну, скажи, Вован, ты же меня знаешь… Я ж честно… Да у меня все бабы переписаны. Да я же!..

Он начал что-то сбивчиво хрипеть про длиннополого и свою слежку. Лучок поморщился и, махнув рукой, отвернулся. В комнате слышались только звуки беспорядочной возни. Когда директор агентства повернулся вновь, Петрович лежал на полу и судорожно хватал ртом воздух. Вскоре он затих.

– Готов! – констатировал Валера, парень с хищным, точно у хорька, лицом, переворачивая тело.

– Убрать!

Через минуту в комнате было чисто и сухо.

– Ну, что скажешь? – спросил Лучок у своей подруги.

Та молчала, выразительно глядя на кончик сигареты.

– Тот парень, который вертелся на кладбище… Что это за тип? Может, родственник… Но мы всех родственников держим на контроле! – растерянно произнес директор.

– Очень похоже на инсценировку. – Жанна неторопливо качнула головой.

– Что?

– Обыкновенный трюк с переодеванием. Бесформенное пальто, чтобы скрыть фигуру, шляпа, очки… Кто бы это ни был, он знал, что за ним будут следить. И не хотел, чтобы его узнали и нашли. Почему?

– Почему? – тупо повторил Лучников.

– Потому что ему есть что скрывать! – Кроваво-красные, изящной формы губы раздвинулись, обнажив ряд белых зубов. Улыбка портила лицо Жанны, делая его черты резче. – Надо поговорить с парнями из гранитной мастерской… И еще усилить наблюдение возле могилы, может, тот тип вновь появится…

Большие тёмные глаза уставились на что-то невидимое, точно смотрели сквозь ставшую вдруг прозрачной стену. От этого взгляда Лучникову стало немного жутко. Он не мог признаться даже себе, что побаивается своей сожительницы, особенно когда она вот так жёстко и невидяще глядит в никуда. Казалось, ледяной взгляд, точно автоген, мог рассекать предметы пополам. И его, Лучникова, тоже.

Неожиданно Жанна пришла в себя и улыбнулась.

– Не сомневайся, скоро мы его найдем. Очень скоро!

Весь день, промозглый и сырой, когда сеющийся с неба снег то и дело перемежался ледяным мелким дождём, Вован торчал на этом чёртовом кладбище. Его трясло – не то от пронизывающего ветра, не то от преждевременного страха, что он что-то вдруг опять упустит. Ему дан последний шанс, он прекрасно понимал – или пан, или пропал. Пропадать же без суда и следствия Вовану не хотелось. А скрыться он не мог – бесполезно, приятели-охранники сыщут его и на морском дне!

В гранитной мастерской неподалёку торопливо тюкали молоточки. Тюк-тюк, тюк-тюк! Это парни-гранитчики стараются поспеть с памятником. Тот тип, которого неделю назад проворонил Петрович, дал хороший задаток и обещал остаток суммы выплатить после приемки работы. Что ж, тогда волноваться нечего, думал Вован. Назначенный срок истекает сегодня, значит, с минуты на минуту этот хитрован в очках появится, чтобы расплатиться. Тут-то они его и схватят! Его ребята греются в «шестёрке» возле ворот кладбища и вовремя поспеют на помощь. Вован не из тех, кто клювом щелкает! Он еще покажет пацанам, что у него соображаловка за троих работает. И не этой паршивой бабе, подружке Лучка, ему указывать! Ну и порядки у них в бригаде! Вован презрительно хмыкнул. Кому скажешь, не поверят! Чтоб баба наравне с пацанами участвовала в их мужских делах – такого московская братва не припомнит! Была, правда, некая Роза, гражданская жена вора в законе Паши Цируля, который держал весь союзный общак, воровские деньги. После ареста Паши Роза стала на некоторое время «смотрящей» за общаком, выдавала «лавье» на подкуп ментам, на посыл грева, то есть выпивки, еды, курева и наркотиков, в Бутырку. Но где теперь та Роза, где тот Цируль? Нет, странные дела творятся нынче в баковской бригаде…

А из сторожки размеренно доносилось: тюк-тюк, тюк-тюк!

«Погреться бы!» – с тоской подумал Вован. Парням хорошо, сидят сейчас в теплой машине, пивко цедят… А он здесь точно наказан за то, что излишне доверился Петровичу, а тот его подвел. Торчи тут теперь, как три тополя на Плющихе! А Жанна, конечно, баба умная, кто же спорит… Ну что из того? Не ее это дело – мужскими делами заправлять. В любой уважающей себя бригаде такую быстро бы поставили на место. Ежели ты подстилка, пусть даже и бригадирская, то знай свое место, нечего голос подавать! Странно, что другие парни – и “быки”, и “звеньевые”, и даже “бригадиры” – лебезят перед ней чуть ли не больше, чем перед самим Толиком Бешеным. Всех она к своим рукам прибрала, всех! И в подручных у нее ходит сам чистильщик Пепел, которому человека завалить – раз плюнуть! Нет, здесь что-то не так. Никогда еще женщин в авторитете не было, а тут на тебе…»

Потюкивание молоточков прекратилось, и в гранитной мастерской послышалось какое-то шевеление. Вован насторожился. «Никак, закончили? Зайти, что ли, к ним, погреться? Если этот тип в очках явится, то мастерской ему никак не миновать».

Скрипнула входная дверь, в лицо пахнуло грубым запахом перегара и еще чем-то химическим. Дюжие детины, озабоченно пыхтя, возились возле огромной плиты из черного гранита, сметая с нее пыль. По черному фону торжественными золотыми буквами светилась надпись.

– Что это такое? – прошептал Вован, не веря своим глазам.

– Что, нравится? – спросил один из мастеров. – Хочешь, и тебе такой сделаем! Не самый дорогой вариант, конечно, но по нынешним временам…

На черной плите вызывающе красовалась надпись, выполненная затейливой славянской вязью:

Морозов Константин Валерьевич

Морозова Наталья Владимировна

Морозов Павел Константинович

15.11.1998 г.

Покойтесь с миром.

Все три имени были объединены одной датой. Датой смерти.

Заметив остолбенение зрителя, мастер по граниту, тыча пальцем в полустёршуюся замусоленную бумажку, пробормотал:

– Текст согласован с заказчиком. Как просили…

Вован хлопал глазами. Может быть, конечно, он не всё понимает, но…

– Сейчас установим плиту, а потом и зашабашим, – пояснил мастер. – Закон у нас один: хорошо поработал – хорошо отдохни. А хошь, подмогни нам в установке – третьим будешь. Самое время сегодня обмыть, нам уже и отвалили за спешность, даже загодя рассчитались…

– Как это «загодя»? – немея, прошептал Вован.

– Так… Вчера какая-то баба всю сумму сполна мне принесла.

– Баба? Какая баба? – теряя голос, просипел Вован.

– Обыкновенная. С титьками и всем, что полагается. Молодая такая, смазливая… И откуда мой домашний адрес узнала, ума не приложу! Припёрлась на дом, деньги сунула, сказала, чтобы сегодня всё было готово…

Вовану показалось, что на его шее сжимается невидимое кольцо. Это могло означать только одно – конец. Второго провала Лучников ему не простит. Вован представил, что сегодня вечером его около подъезда будет поджидать чистильщик Пепел, и ему стало жутко. И все из-за какой-то паршивой бабы!

Странно, но еще недавно Алле Сырниковой казалось, что ее жизнь уже в прошлом, и в будущем ничего не ждет. Не будет нового, светлого, привлекательного, останется только то, что было вчера: дом, семья, ребенок. Ну, еще воскресные поездки на дачу летом и отдых с сыном в Карловых Варах на рождественские каникулы (у ее сына были проблемы с почками, и поэтому хотя бы раз в год его вывозили на лечение за границу). И еще недавно, каких-нибудь пару месяцев назад, жизнь Аллы была расписана на много лет вперед, и любви как таковой в этом пожизненном расписании отводилось минимум места – не более тридцати минут единожды в неделю.

Этого времени было вполне достаточно для того, чтобы ее утомлённый супруг успевал соблазниться ее фигурой, прикрытой добропорядочным пеньюаром в буржуазных кружавчиках, и ее волосами, аккуратно убранными перед ночью любви в две тощие крысиные косички. Ибо ничего другого в полусумраке супружеской спальни муж Аллы, банкир Алексей Сырников, не мог различить: невыразительное, точно тёртое ластиком, лицо на подушке, лоснящееся от ночного крема (того самого, который, согласно аннотации, «придавал коже недостижимую в природе выразительность», но зато напрочь убивал «сексопил» в его обладательнице).

Темнота в спальне маскировала брюзгливое выражение лица, тусклый взгляд, направленный куда-то вглубь себя – в момент, когда руки мужа пытались извлечь из равнодушного тела Аллы хотя бы искру любовного чувства, в ее мозгу напряженно крутились совсем не романтические мысли: «Надо бы к Вовкиной учительнице в школу зайти, он стал отставать по английскому… Надо бы Наташке позвонить, узнать, как они съездили в Париж… Не забыть записать Вовочку на приём к врачу… Скорей бы забрать из автосервиса машину, что-то там тянут с ремонтом…»

Причиной той болезни, последствия которой превращали некогда удачный со всех сторон брак в пустую, обременительную формальность, являлись десять лет супружеской жизни. Алла уже чувствовала себя старой развалиной, готовой к отправке в утилизацию. Она перестала следить за своей внешностью, интересоваться модой. Мужчины волновали ее постольку, поскольку они были связаны с мужем, или с сыном, или с ремонтом машины. А ведь когда-то все считали ее очень красивой… Это было так давно, кажется, сто лет назад…

В один прекрасный день, точнее, вечер ее застывшее, закостеневшее существование внезапно изменилось… Да так сильно изменилось, что Алла уже и не ощущала, на каком свете она живет – на том или на этом…

В течение всех десяти лет ее жизнь законной супруги преуспевающего банкира и матери семейства складывалась ровно и удачно. За Вовкой, любимым сынулей, ухаживала гувернантка, бешено дорогая особа, вся ценность которой состояла в том, что она гордо именовала себя «носительницей языка» и потому назначала за услуги двойную цену. На кухне хозяйничала домработница с лучшими рекомендациями. Муж до позднего вечера был занят на работе, олицетворяя собой поговорку «Время – деньги». Денег у него было действительно много, но на семью никогда не хватало времени. Что поделать, гармония денег и всего остального встречается гораздо реже, чем традиционный дисбаланс между желаниями и возможностями…

Семейство Сырниковых обитало в двухэтажном коттедже в экологически чистом районе столицы. Дом был снабжён охранной сигнализацией, комнаты ломились от современной техники и дорогих вещей. Рачительный муж часто дарил супруге драгоценности: он считал, что это хорошее вложение капитала, – не дешевые аляповатые поделки из ювелирных лавок, а произведения искусства, авторские работы, существовавшие в единственном варианте. Они продавались лишь на выставках, и каждая вещица обладала сертификатом, официально удостоверяющим высокую художественную ценность изделия, имя автора, вес в каратах и основные характеристики камня, пробу драгоценного металла, а также и его вес. Но Алла никогда не надевала свои драгоценности, потому что они хранились в специальной ячейке в банке вместе с сертификатами подлинности. Глупо было бы извлекать оттуда побрякушки на свет божий лишь для того, чтобы нацепить на себя и пройтись в них дома перед зеркалом.

Когда сынок Вовка достаточно подрос, его устроили в лицей для «особо одаренных» (читай – для «особо обеспеченных») детей, и у Аллы неожиданно образовалась уйма свободного времени. Сначала она целыми днями валялась в постели, наслаждаясь одиночеством, смотрела детективные фильмы и листала толстые романы, написанные дамами с заманчивыми заграничными фамилиями. В этих романах необыкновенные люди жили необыкновенной жизнью, испытывая совсем не совковые чувства, а те, что назывались обжигающим словом «страсть». Алла, вышедшая замуж более по настоянию родителей за сына их знакомого, чем по собственному решению, таких чувств не испытывала никогда. Поэтому ей казалось, что жизнь чем-то обделила ее. А ей так хотелось наверстать пропущенные уроки!

Все началось так незаметно, невзначай… В одном из бутиков, куда она заглянула в поисках новогоднего подарка для мужа, она неожиданно встретила свою старую подругу. Настолько старую, что даже не узнала ее…

В тот вечер нагруженная покупками Алла стояла возле прилавка и напряженно размышляла, подойдёт ли к новому костюму Алексея этот роскошный, в павлиньих разводах, галстук за двести долларов. От напряженной мыслительной работы у нее даже заболела голова, заломило виски. Продавщицы бутика порхали вокруг, как навязчивые мотыльки, привлечённые светом лампы в ночи, и наперебой предлагали галстуки еще более немыслимых расцветок и фасонов. С кем бы посоветоваться?.. Алла не доверяла мнению продавщиц, ведь она была опытной покупательницей, ее на мякине не проведешь. Она знала, что угодливые девушки из дорогих магазинов готовы на всё, только чтобы впарить покупательнице вещь подороже. Они готовы назвать мокрое сухим, а черное белым и способны убедить в этом даже Фому неверующего.

Алла растерянно оглянулась. Несмотря на приближающуюся новогоднюю «сейломанию», народу в магазине было немного: симпатичная девчонка лет двадцати в вязаной шапочке просто любовалась дорогими, пока недоступными ей вещами, старушка в потёртой песцовой шубе, слюнявя пальцы, отсчитывала купюры, расплачиваясь за купленные перчатки со скидкой своему преуспевающему сыну, обеспеченный господин с любовницей, на лице которой отражалось незаконченное среднее образование, примерял пальто. И наконец молодая женщина с высокомерным выражением на холеном лице небрежно перебирала костюмы рукой в изящной перчатке. Ее внешний вид выдавал безупречный вкус и пристрастие к дорогим вещам.

– Простите, – обратилась Алла к ней. – Как вы находите этот галстук?

Незнакомка, волосы которой были убраны под маленькую кокетливую шляпку, надменно произнесла:

– Ничего особенного… Обыкновенная безвкусица под вывеской «от кутюр». Именно поэтому мне больше по душе Армани…

Она отвернулась, но в ту же секунду, точно ужаленная неожиданным воспоминанием, вновь обратила к Алле удивлённое, неуловимо изменившееся лицо. Высокомерное выражение неожиданно исчезло, уступив место робкому узнаванию, сомнению, колебаниям и, наконец, бешеной радости, сметающей все барьеры.

– Алка, ты?! – неожиданно закричала незнакомка, бросаясь навстречу с распростёртыми объятиями.

Но, заметив недоумение в глазах Аллы, она остановилась и с обидой произнесла:

– Ну, Кутепова, ты даёшь! Десять лет за одной партой просидели, а ты теперь нос воротишь…

Алла свела брови. Десять лет… За одной партой… Неужели…

– Да это же я, Ира! – напомнила женщина в шляпке. – Слушай, а ты изменилась… Где твои черные очи, соболиные брови, Кутепова? Да по тебе же полкласса умирало!

– Ира, ты? – несмело произнесла банкирша.

Всё, что относилось к ее прежней, дозамужней жизни, теперь казалось ненастоящим, чем-то бывшим не с нею. К тому же стоявшая рядом черноволосая красавица с матовой кожей и строгим египетским лицом была совершенно не похожа на белобрысую соседку по парте Иру с невыразительными белесыми глазами и бесформенным ртом вечной плаксы.

– Ну наконец-то узнала! – радостно отозвалась Ира. – А я уж думала, придётся школьные фотографии доставать, чтобы освежить твою память… Всё равно глазам не верю! Кутепова, ты ли это?

– Я теперь не Кутепова, – напряженно улыбнулась Алла. – Я Сырникова.

Ей внезапно стало стыдно за свое уставшее лицо без малейших признаков косметики, пальто по прошлогодней моде и огромные пакеты с подарками.

– Поздравляю! – Демонстрируя откровенную радость, Ира обняла подругу за плечи. По воздуху пронеслась пряная волна дорогих духов. – Слушай, нашу неожиданную встречу необходимо отпраздновать. Пойдём ко мне?

– Ой, я… – смутилась Алла. – Я не могу…

– Почему?

– Мне скоро сына из лицея нужно забирать, уже поздно.

– Ну, тогда давай встретимся завтра. Если хочешь, давай у тебя. Ты где живёшь?

– У нас коттедж в Митине.

– О, а ты отлично устроилась, подруга… И кажется, не бедствуешь!

– Ты, по-моему, тоже! – парировала Алла, чувствуя, что ее просто распирает от желания похвастаться перед подругой своей обеспеченной жизнью, и в то же время страстно завидуя ухоженной красавице.

– Да! – небрежно махнула рукой подруга. – Не жалуюсь… Мой муж – руководитель финансовой корпорации. И любовник – начальник охранной фирмы. Всё как полагается!

К их разговору уже прислушивались заинтересованные продавщицы, уставшие от вынужденного безделья.

– Значит, я завтра подъезжаю к тебе, – покровительственно заявила школьная подруга. – Поболтаем, выпьем за встречу. А вот это… – Она наклонилась над стеклянным прилавком и небрежно указала перчаткой на радужный галстук, выбранный Аллой. – Эту дрянь не бери… Не волнуйся, давай я свожу тебя туда, где нормальные люди покупают нормальные вещи… Пока!

Махнув на прощанье рукой, она вспорхнула и исчезла в растворенных дверях, как бабочка, которую вынес порыв сильного ветра.

«Но как изменилась Ирка! – размышляла Алла, вспоминая по дороге домой гордую посадку головы школьной подруги, ее уверенность. – А была такой робкой, такой некрасивой… Кто бы мог подумать! Неужели это она? Совершенно не похожа сама на себя! Кажется, будто какая-то незнакомка приняла меня за свою подругу. Нет, это ерунда, – неожиданно встряхнула она себя. – Ведь она назвала мою девичью фамилию. Это действительно та самая Ирка, которая списывала у меня контрольные по алгебре. Просто немного косметики и дорогая одежда меняют так, что мама родная не узнает. Ведь меня-то она узнала!»

После встречи с одноклассницей Алла почувствовала растерянность. Появился повод взять себя в руки, чтобы отвлечься от семейной жизни и позаботиться о себе.

Она приблизилась к зеркалу в спальне. На нее смотрела бледная, преждевременно увядшая женщина, давно махнувшая на себя рукой.

– Ну уж какая есть! – неожиданно, с обидой, произнесла Алла вслух, а потом упала в кресло и беззвучно зарыдала.

После нескольких истерических всхлипываний она взбодрилась, вытерла слезы и принялась убеждать себя в том, что это обычная реакция перед критическими днями, а в целом у нее замечательная жизнь, любящий муж и гениальный сын. С запоздалым сожалением она вспомнила, что забыла дать вновь обретённой подруге свой номер телефона, который не значился в обыкновенных телефонных справочниках (за сходную цену он попал в разряд VIP-номеров, закрытых для широкого доступа), и, значит, их запланированная встреча не состоится…

Свое смутное беспокойство относительно неожиданной встречи она честно отнесла за счет женской зависти. Всё же какой красавицей стала Ирка!

Мужу в тот вечер она ничего не сказала.

Декабрь, 1998 год

В деревушке Ундервельт, что расположена в кантоне Ури в отрогах Лепонтинских Альп, Швейцария, перед Рождеством намело сугробов чуть ли не вровень с домами. Величавые пики гор сияли на солнце голубовато-розовым светом, стройные ели стояли навытяжку, как солдаты, прижав оснеженные руки по швам. Несколько аккуратных домиков притаилось на дне широкой долины, на берегу быстрой и говорливой летом речушки.

Зимой очень часто деревушка Ундервельт оказывалась отрезанной от внешнего мира из-за обильных снегопадов, покрывавших дороги метровым слоем снега, и тогда добраться сюда можно было только на вертолёте. Порой сообщение с внешним миром прерывалось на несколько недель, поэтому местные жители всегда имели в запасе достаточное количество съестных припасов и свечей на случай отключения электричества. Что поделаешь, горы!

Альпийская деревня состояла из нескольких десятков домов и небольшой часовни, приютившейся у подножия пологого плато, которое плавно поднималось вверх и постепенно переходило в скалистые пики горной гряды. И вся эта деревня жила и работала только для того, чтобы обеспечить жизнедеятельность школы Святой Анны. Это было огромное средневековое здание, самое представительное в посёлке. Мрачная громада, отгороженная живой изгородью кустарника, грозным бастионом высилась над долиной, а узкие бойницы окон настороженно взирали на окрестности.

Школа Святой Анны была закрытым пансионом, в котором учились отпрыски обеспеченных родителей, чьи доходы позволяли платить несколько десятков тысяч долларов в год за обучение ребенка. В эту школу принимали только по рекомендации. При поступлении дети проходили строжайшее тестирование на предмет психологической устойчивости и отсутствия дурных наклонностей. Заведующая пансионом, уроженка Эльзаса мадам Рози Штайн, гордилась тем, что в стенах вверенного ей заведения когда-то провел целых полтора месяца один из наследных английских принцев. Когда она перечисляла всех своих знаменитых учеников, глаза ее восторженно закатывались, а руки начинали заметно дрожать.

– Внучатый племянник короля Индонезии, – шептала она с почтительным придыханием, – крестник президента Франции, племянница намибийского короля, дочь актрисы Джинджер Голдин, внук короля собачьих консервов…

Она никогда не углублялась в то, что дочка актрисы была слабоумной тихой девицей, которую к выпуску едва научили считать до ста, внучатый племянник короля Индонезии прославился в школе тем, что частенько лазил по ночам в дортуары старших девочек, а племянница короля Намибии на самом деле оказалась дочерью какого-то известного сицилийского мафиози, чье имя наводило ужас на все европейские страны.

В пансионе царили спартанские порядки. Кельи, то есть комнаты детей, были обставлены скромной, почти аскетической мебелью. Детям не разрешалось держать в комнатах съестное и игрушки. Подъем в шесть часов утра, отбой в девять. В промежутках время, расписанное поминутно, не оставляло детям шансов на блаженное ничегонеделание. По мнению дирекции пансиона, такой образ жизни способствовал подготовке воспитанников к самостоятельному существованию и благотворно сказывался на их психическом здоровье и карьерных устремлениях.

Школа по праву гордилась прекрасными теннисными кортами, бассейнами с морской водой, компьютерными классами. Доступ праздношатающихся граждан (впрочем, довольно редких в горной местности) к ученикам был блокирован прекрасно обученной охраной. Но основной гордостью школы были ее выпускники. Их имена золотыми буквами выгравировали на специальной мраморной доске в зале торжественных приемов, и воспитатели в педагогических целях порой повествовали о том, как плохо себя вел и отвратительно учился бывший премьер-министр одной скандинавской страны, когда поступил в школу Святой Анны, и как он потом под давлением наставников встал на путь исправления, что и позволило ему подняться до ослепительных вершин власти.

В яркий солнечный декабрьский день на узкой черной ленте асфальтового шоссе, вьющегося между холмами, показался длинный лимузин. После недавних снегопадов прошло уже достаточно времени, и дорогу к деревне успели расчистить. Лимузин осторожно спустился в долину, медленно пополз вдоль домиков, укутанных снежным ковром, и тихо подкатил к парадному входу школы. В обеденное время территория пансиона казалась пустынной и тихой. Вышколенный шофёр вышел из автомобиля и галантно открыл дверцу. Щурясь от ослепительного солнечного света, из машины появилась элегантная дама в темных очках и изящной шубке. Вслед за ней выбрался мальчик лет семи, с тоскливым взглядом и трагическим изломом бровей.

Мальчик окинул взором здание, похожее на средневековое узилище, баскетбольную площадку, заснеженные пики синих гор невдалеке и тяжело вздохнул.

– Пожалуйста, мадам, госпожа Штайн вас уже ждёт! – При входе в здание склонился в вежливом поклоне привратник.

В кабинете директрисы все стены были увешаны дипломами и памятными листами, выданными школе как свидетельство успехов ее учеников в командных соревнованиях по регби и баскетболу, а также в лыжных гонках. Приветствуя посетительницу, Рози Штайн, поджарая дама в черном костюме, отдалённо напоминающем монашеское одеяние, оскалила зубы в заученной улыбке.

– Присаживайтесь, мадам.

– Спасибо. – Посетительница элегантно опустилась на стул. – Мой сын должен учиться у вас в школе.

– Мадам, приём в нашу школу временно ограничен… Может быть, летом…

– Летом? – Дама, вокруг которой, точно вокруг вулкана, курилось облако духов, недоуменно пожала плечами. – Но летом обычно мы уезжаем в Биарриц… К тому же я разговаривала с представителем департамента образования, и он меня заверил, что никаких ограничений быть не может, учитывая наши особые обстоятельства…

Директриса улыбалась с выражением муки на лице.

– Но, мадам! Разве представитель департамента образования вам не объяснил, что мы не принимаем детей из стран третьего мира? В нашей школе учатся наследники всех монарших дворов Европы, отпрыски многих высокопоставленных семей, что обусловливает строгость наших правил. Мы принимаем детей только по рекомендации! Мы очень щепетильны. В нашей школе вы не найдёте того, чем страдают многие другие пансионы в Швейцарии и Англии: в наше учебное заведение закрыт приём детей мафиози и бизнесменов сомнительной репутации из стран Восточной Европы…

– Именно поэтому я выбрала вашу школу, – быстро произнесла дама в мехах.

– Вы ведь приехали из Польши?

– Да, но мы очень недолго жили там…

– Я могу вам порекомендовать хороший пансион со славянским уклоном неподалёку, там все преподаватели разговаривают на…

– Спасибо, не надо. – Дама отрицательно качнула головой и высокомерно поджала губы. – Мой сын Поль Войтыла не нуждается в ваших рекомендациях!

– Боюсь, совет попечителей школы будет против, если я предложу кандидатуру вашего сына.

– Поверьте, мы предоставим вам достаточно весомые рекомендации!

– Но, мадам… Я же сказала, что мы не принимаем детей из Восточной Европы… Это наш принцип!

– Обожаю принципы, – парировала дама в темных очках. – Особенно когда им изменяют…

Она раскрыла микроскопическую сумочку из крокодиловой кожи и положила на стол небольшой снимок.

– Эту фотографию мы сделали прошлым летом в Риме. Дядя Кароль был так мил, и, несмотря на свой возраст, лично показал мальчику собор Святого Павла…

Директриса взяла снимок. Ее глаза удивлённо округлились, а руки задрожали. Она даже слегка перекрестилась, так, чтобы этого не заметила посетительница. А та продолжала:

– Ведь дядя Кароль был крестным отцом Поля… Конечно, в обычных условиях мы не афишируем этого, для его святейшества нет родных, но сейчас исключительный случай. Мой сын Поль не любит говорить об этом. И поверьте, что…

– Конечно, мы примем вашего сына в школу, разве могут быть сомнения! – внезапно с восторгом в голосе заявила директриса, глядя на снимок. – Думаю, ваш мальчик обязательно станет одним из наших лучших учеников!

– Я в этом не сомневаюсь, – кивнула дама и немного расслабилась – наконец-то принципиальное согласие было получено. – Есть еще одно небольшое «но»…

– Какое?

– Дело в том, что у вас в школе преподавание ведётся на немецком и французском, а Поль предпочитает английский…

– Мы можем предложить вашему сыну индивидуальный график занятий и преподавателей, владеющих английским.

– Прекрасно! – Посетительница расцвела жизнерадостной улыбкой. – Мой сын ждёт меня у машины… Может быть, вы хотите познакомиться с ним?

– Горю от нетерпения! – Госпожа Штайн с готовностью приподнялась над стулом…

Во дворе мальчик в спортивной куртке и лыжной шапочке, надвинутой на самый нос, лепил снежки и бросал их в баскетбольное кольцо.

– Мы поселим Поля в комнату к внучатому племяннику датского короля, – удовлетворённо произнесла заведующая. – Тебе понравится у нас, Поль.

Мальчик мрачно посмотрел на нее.

– У вас действительно нет воспитанников из Восточной Европы? – как бы между прочим спросила мать мальчика. – Понимаете, Поль пережил недавно такое потрясение… Речь идёт о тех особых обстоятельствах, о которых мы говорили в департаменте образования. И мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь напомнил ему…

– Не волнуйтесь, мадам, мы постараемся помочь мальчику… Необходимые бумаги для оформления через неделю будут направлены на адрес вашего адвоката. Ну что же, можете попрощаться… Поль, ты остаёшься у нас!

Мать наклонилась к мальчику и страстно сжала его в объятиях. Глаза ее влажно заблестели.

– Мама… – прошептал он почти беззвучно.

Женщина прошептала на ухо сыну несколько слов, которые директриса не смогла разобрать, как ни вслушивалась. Она даже не поняла, на каком языке они говорят. «О, этот головоломный польский язык!» – морщась, подумала она, но вслух сказала лишь с любезной улыбкой:

– Пойдём, Поль, я покажу тебе твою комнату и познакомлю с новыми друзьями.

Мальчик с обречённостью человека, понимающего, что у него нет выбора, протянул ей руку.

Рози Штайн широко улыбнулась и обратилась к посетительнице:

– Пожалуйста, передайте его святейшеству, что мы всегда рады приветствовать его в нашем пансионе. Мы приобщаем детей к азам католической веры и на этом поприще могли бы…

– Непременно передам! – улыбнулась дама. Темные очки удачно маскировали застывшую в глазах мучительную тоску.

Как только за мальчиком захлопнулась дверь школы, дама в очках села на заднее сиденье лимузина и коротко бросила шоферу: «Поехали!»

Она сняла тёмные очки, достала из сумочки фотографию и разорвала ее на мелкие кусочки. Точно солнечный лучик, в хмурый день пробивающийся сквозь тучи, скользнул по ее лицу. «Дурёха госпожа Штайн понятия не имеет, что такое фотомонтаж», – подумала женщина.

Подхваченные ветерком кусочки разорванной фотографии приземлились на снежной обочине. На одном обрывке со всепрощающей улыбкой благословлял Иоанн Павел Второй, его святейшество папа римский, в миру Кароль Юзеф Войтыла. Он был стопроцентным поляком. А женщина в лимузине была стопроцентной русской.

Она взглянула на часы и озабоченно покачала головой. Прокатные сутки роскошного автомобиля заканчивались ровно через два часа.

Глава 6

Две симпатичные, но чересчур ярко одетые особы сидели за столиком кафе на Петровке и оживлённо болтали. Столик стоял у окна, за которым сыпал мелкий снежок. Одна из хорошеньких болтушек была повыше ростом и с русыми волосами, а другая пониже, с игривыми белокурыми кудряшками. На приятельницах были такие короткие юбочки, и они так ярко накрасились, что ни один из посетителей кафе не принял бы их за добропорядочных особ. Но и для проституток, приехавших на заработки из провинции, девицы выглядели слишком дорого и держались слишком уверенно.

– А мой-то вчера! – Девица в кудряшках хвастливо вытянула руку. – Кольцо мне подарил.

Русоволосая восторженно присвистнула, но тут же скорчила недоверчивую гримаску.

– Ух ты! Наверное, циркон какой-нибудь и золото турецкое…

– Да ты что! – возмутилась первая, задорно тряхнув мелкими кудряшками. – Мой парень сейчас в крутом авторитете. Он же правая рука Лучка! Станет он мне всякую туфту дарить! Да он для меня ничего не жалеет, денег даёт, когда попрошу. Шубу – какую хочешь! Фрол парень не жадный!

– Правда? – изумилась вторая. – Тогда, Ленуська, считай, тебе повезло. Дай-ка еще на колечко взгляну… – Она наклонилась над пухленькой ручкой с коротенькими пальчиками с ярким маникюром, восхищённо качнула головой. – Да, точно! Теперь вижу: бриллиант! – В светлых глазах явственно загорелась зависть. – Нет, все-таки везучая ты, Ленуська! Если он тебя любит, считай, на всю жизнь обеспеченной будешь…

– Ха, на всю жизнь! – иронически присвистнула белобрысая. – На всю его жизнь – может быть. Но не на мою!

– Почему?

– Тебе что, как маленькой, нужно всё растолковывать? – хмыкнула Ленуська. – Потому что не сегодня, так завтра его могут убить или в тюрьму посадить. – Она глубоко вздохнула. – Что поделать, работа такая…

Подруга Ленуськи, заметив проходящего мимо столика официанта, небрежно махнула ему:

– Еще бутылку шампанского, пожалуйста. Нам с подругой надо обмыть ее обновку.

Через минуту молчаливый официант разлил по бокалам бурно пенящийся «Мондоро». Звякнуло тонкое стекло, розовые губы пригубили вино.

– Ой, сейчас напьюсь! – кокетливо захихикала Ленуська. – Домой не дойду. Придётся Фролу звонить, чтобы на машине забирал.

– И что, приедет? – недоверчиво спросила подруга.

– Конечно! – Ленуська гордо посмотрела на собеседницу. – Стоит только свистнуть – примчится как миленький! Он за меня знаешь как волнуется! Один раз поздно домой вернулась, так до полусмерти избил, я даже в больницу попала. Во такие синяки были! – Она сжала руку в кулачок.

– Ну, а ты?

– А что я… Ну, побил немного, ну так и что? Бьёт – значит любит! Зато он мне недавно тачку обещал подарить. И не сомневайся, подарит!

– Ой, какой классный мужик! – с деланым восхищением застонала девица. – Слушай, познакомь меня с ним, а?

– Ты что? – Казалось, Ленуська даже протрезвела от испуга. – Отбить хочешь?

– Нет… Слушай, а у твоего Фрола есть хороший друг?

– Конечно есть! У него полно друзей! И все кру-у-тые! Знаешь, сейчас баковские – самая сильная бригада на западе Москвы. А скоро, голову на отсечение даю, они вообще всю власть возьмут. Подомнут под себя всех. У Лучка знаешь как башка здорово варит!

– Кто такой Лучок? – настороженно спросила собеседница.

– Ну ты даёшь! Неужели не знаешь? Он там главный среди них.

– А у него девушка есть?

– Ха-ха-ха! Ничего себе! Неужели думаешь, что у такого шикарного мужика баб не хватает? Да у него каждый день по три штуки новых. – Закурив сигарету, Ленуська выпустила густую струю дыма. – Да, кроме того, у него и постоянная подруга есть, Жанной зовут. Жуть! Всю братву в страхе держит. Власти у нее… – Ленуська восторженно зажмурила густо подведённые глаза, – прорва! Вот бы тоже так…

Подруга тяжело вздохнула:

– Да мне той власти и не надо. Мне бы парнишку хорошего, чтобы деньги водились и чтобы не лупил, как твой Фрол.

– Один момент, сейчас мы тебе найдём!

Изрядно повеселевшая Ленуська раскрыла сумочку и одним махом вытряхнула ее содержимое на стол. На заляпанную поверхность вывалились расчёска, три помады, зеркальце, тушь для ресниц, пачка женских прокладок, недоеденный коржик и еще куча всякого залежавшегося хлама.

– Где же… – Нетерпеливые руки быстро расшвыривали барахлишко.

– Что ты ищешь?

– Записную книжку… Ой, вот она! – Ленуська нашла маленький изящный блокнот в кожаном переплёте. – Сейчас мы тебе жениха отыщем, не сомневайся. У меня здесь все его приятели записаны, выбирай любого! – Она стала листать потрёпанные страницы. – Вот на выбор: Штурман, Валера Аксакал, Квадрат, Шмель, Фил, Вован, Пепел, Венечка Счастливый, Феликс… Видишь, у меня все их номера записаны, как в банке!

– А зачем тебе?

– Да просто так! – Девушка пьяно махнула рукой. – Фрол как-то забыл свою барсетку у меня, а я возьми да скатай всё из его записной книжки. На всякий случай, мало ли…

– Нет, ну знаешь, по телефону знакомиться как-то не очень!..

– Замётано! Скоро у Фрола день рождения, приходи… На какого пацана пальцем покажешь, считай, твой! Мы в ресторане будем праздновать, в «Золотой корове». Ой, нет, в «подкове».

– Слушай, как-то неудобно без подарка…

– Да брось ты, я сама еще без подарка. Мне сегодня Фрол обещал двести баксов дать ему на подарок, давай завтра вместе прошвырнёмся по магазинам, а потом вдвоем в «Корову» и завалимся.

– Замётано!

Внезапно Ленуська резко побледнела и схватилась одной рукой за живот, а другой зажала рот.

– Я с-сейчас… – запинаясь, пробормотала она и, пошатываясь, встала. – С-сейчас п-приду. Меня с-с шампанского вс-с-егда п-п-пучит…

– Может, тебя проводить?

– Я с-сама. – Путаясь в собственных ногах, девушка кинулась к туалету.

Официант неодобрительно посмотрел ей вслед. Будь его воля, он в одну минуту вышвырнул бы этих девок за порог! Но ведь Ленка – бандитская подружка, это все знают. С ней лучше не связываться. Пусть заблюёт хоть все кафе с посетителями вместе, и он вынужден это терпеть!

Из туалета доносились странные звуки, как будто там наизнанку выворачивали кошку.

Пока кудрявая Ленуська прочищала желудок, подруга ее не теряла времени даром. Она быстро раскрыла свою сумку, достала из нее небольшой фотоаппарат, раскрыла записную книжку и активно защёлкала объективом, время от времени переворачивая страницы. Потом хладнокровно положила фотоаппарат на место и как ни в чем не бывало закурила.

Ленуська появилась только минут через десять. Если бы не густой искусственный румянец, ее лицо показалось бы смертельно бледным. На нем яркими пятнами выделялись огромные круги подведённых глаз.

– Сто раз себе говорила, шампанское не для меня, – с тоской проговорила она, всё еще опасливо прикрывая рот.

– Пойдем на свежий воздух, – участливо произнесла подруга.

Девушки взяли сумочки, расплатились, накинули шубки и неторопливо покинули кафе. На улице Ленуська, пошатываясь, подняла руку, и у тротуара, разбрызгивая снежную грязь, сразу же затормозило такси.

– Садись! – Подруга открыла заднюю дверцу, втолкнула на заднее сиденье качавшуюся словно от ветра Ленуську и на прощанье махнула ей рукой. – Завтра встретимся.

Такси, чавкая размякшим снегом, плавно тронулось с места. Оставшаяся в одиночестве особа в легкомысленной юбке уверенно направилась к магазину, на фасаде которого сияли крупные буквы «ФОТО. Срочная проявка».

Через час в ее сумке лежали глянцевые снимки, на которых можно было различить номера телефонов, адреса и клички.

И это было только начало!

Несмотря на то что Алла рассталась со своей школьной подругой, не обменявшись телефонами, в назначенный день возле ворот, ведущих на территорию коттеджного посёлка, раздался требовательный автомобильный гудок. Охранник, повинуясь высокомерному жесту женщины, сидевшей за рулём огненно-алой «мазды», бросился открывать ворота в надежде на приличные чаевые.

Из окна высунулась узкая рука в кожаной перчатке и небрежно бросила в ладонь подбежавшему охраннику свёрнутую купюру. Как шаровая молния, «мазда» ворвалась на территорию посёлка, промчалась мимо притихших домов и через несколько секунд застыла возле двухэтажного особняка.

Алла в это время занималась изучением женских журналов. Услышав визг тормозов, она вскочила с дивана и прилипла к окну. Кажется, к соседям пожаловали гости…

Дверца машины распахнулась. Сначала на землю ступила стройная нога в сапоге на шпильке, затем появилась вторая нога, и из машины выплыла темноволосая женщина в светлом изящном кардигане и с горделивой посадкой головы.

Алла жадно рассматривала незнакомку. Как бы она хотела вот так же бесшабашно и уверенно водить машину; стартовать со свистом, вызывая удивлённые взгляды прохожих; с бешеной скоростью мчаться по шоссе, чтобы обгоняемые машины раздражённо сигналили ей вслед, что в переводе значило: «Вот чёртова баба!»

Незнакомка небрежно хлопнула дверцей машины, щёлкнула сигнализацией и направилась к дому Аллы. Она нажала на звонок.

– Ирка! – догадалась Алла и поторопилась кнопкой открыть подруге дверцу в ограде. Она поспешила навстречу школьной подруге, по дороге пытаясь собрать и подколоть спутанные волосы, чтобы скрыть полное отсутствие причёски.

– Привет, подруга! – низким бархатным голосом произнесла Ирина, переступая порог. – Вот и я, как обещала…

– Но как же ты меня нашла? – удивлённо защебетала Алла, принимая легкое, как пушинка, пальто. – Ведь адрес…

– Ерунда. – Ирина небрежно махнула рукой. – Для моего мужа узнать адрес не проблема. Он позвонил, и ему сказали…

Алла только открыла рот в восхищении. «Позвонил, и сказали…» Казалось, для ее одноклассницы не существует никаких проблем в жизни.

– Существует, – строго заметила Ирина, когда хозяйка дома вслух озвучила свою мысль. – У меня те же проблемы, что и у тебя. Я умираю со скуки!

– Неужели? – Алла даже задохнулась, что вот так, с полувзгляда, Ира ее поняла.

– Да, представь! – Ирина прошла в гостиную, села в кресло, вытащила сигареты и закурила. – Как мне всё это надоело… От этих чёртовых мужиков только и слышишь: деньги, деньги, деньги… Как будто ничего на свете их больше не интересует!

– Точно! – На долю секунды Алле показалось, что подруга читает ее сокровенные мысли.

– У тебя хоть ребенок есть, – со вздохом продолжала гостья, глубоко затягиваясь сигаретой. – А у меня вообще никого…

– Но ведь у тебя любовник, – несмело напомнила Алла.

– А, ерунда! – Лицо гостьи затуманилось. – Всё равно я не могу с ним появиться на людях, сразу же станет известно Василию, моему мужу… Кроме того, я собираюсь с ним порвать. Он мне надоел! А иногда так хочется развлечься, пойти в ресторан или в казино, познакомиться с кем-нибудь, пофлиртовать… Вот если бы у меня была верная подруга…

Как часто Алла думала о том же!

– Может быть, выберемся куда-нибудь вместе, – неожиданно для себя предложила она.

Ира обрадованно всплеснула руками.

– Отлично! Наметим себе культурную программу и оттянемся без мужиков. Вот это будет здорово!

– Только… – Алла неожиданно смутилась. – Ой, наверное, я не смогу…

– Почему?

– Понимаешь, Вовка без меня вечером не может заснуть, да и Алексей не любит, когда ужин ему подаю не я, а домработница.

Ирина возмущённо закатила глаза.

– Слушай, Кутепова! – с комическим гневом произнесла она. – В кои веки я встречаю старую подругу, мечтаю с ней хоть немного развеяться, а ты отвечаешь, что не можешь уделить мне время, потому что ужин будет разогрет не теми руками! Ты что, шутишь?

Хозяйка смущённо потупилась.

– Вообще-то мне, кажется, нечего надеть…

– Ну наконец-то я слышу деловой разговор!

Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, немедленно была произведена ревизия гардероба. Чихая от пыли и нафталинного запаха, женщины часа два возились, перебирая тряпки.

– Знаешь, подруга, – вскоре критически заявила гостья, – советую тебе всё это отдать в дом престарелых. Поехали!..

Приятельницы погрузились в алую «мазду». Автомобиль, точно выпущенная из пистолета пуля, вылетел за пределы посёлка. Впервые за много месяцев у Аллы было приподнятое настроение, похожее на ожидание праздника или предчувствие невероятного приключения. Рядом с Ириной было так легко и приятно, для нее не существовало проблем, и, казалось, весь мир ложится ей под ноги многоцветным шелковистым ковром.

Они приехали в один из самых дорогих универсальных магазинов столицы, из разряда тех, где пустота залов компенсируется вздутыми ценами.

– Вот это примерь и это! – говорила Алла, указывая пальчиком на приглянувшиеся вещи. – К твоим волосам это не пойдет, лучше вот это… Девушка, что вы нам подсовываете лежалый товар! – раздражённо оборвала она продавщицу, когда та осмелилась предложить покупательницам что-то по своему вкусу. – Дешёвка нам не нужна!

Алла вертелась перед зеркалами, разглядывая себя со всех сторон, а вокруг нее вертелся и вращался весь фешенебельный магазин со всеми его отделами, продавщицами, менеджерами и завистливо оглядывающимися на подруг зеваками. Щеки ее раскраснелись, горячий пот струился по спине, глаза возбуждённо блестели, будто она выпила лишку.

Когда вещи были отобраны, Ирина критически оглядела подругу и заявила:

– Ну, теперь ты отдалённо похожа на человека! Но надо что-то делать с твоей головой! А ногти! Можно подумать, что ты десять лет проработала подавальщицей в самой грязной забегаловке у Белорусского вокзала.

Следующий визит был совершён в святая святых – к известному стилисту, который даже задрожал от восторга, узнав, что ему будет предоставлена полная свобода творить со своей клиенткой всё, что его душеньке будет угодно. И вновь вокруг Аллы завертелся вихрь – на сей раз из ножниц, щипчиков для бровей, пульверизаторов, бигуди, кисточек для пудры, аппликаторов для туши и прочих косметических мелочей.

Алла в ужасе закрыла глаза, ожидая, что сейчас из нее сделают ужасное чучело с изумрудными перьями в волосах. Но когда с восторженным придыханием стилист произнес: «Всё!» – и Алла открыла глаза, то ей показалось, что она видит в зеркале не себя, а картинку с выставки топ-моделей. Вместо долговязой выдры с тусклыми глазами, с блекло-розовым ртом, с порыжевшими от давней химзавивки прядями на нее смотрела томная сероглазая красавица с изящно-небрежной стрижкой. Красавицу окутывало облако духов. Глаза ее сладострастно блестели, а губы изгибались, готовые к поцелую. Этой женщине в зеркале не требовалось разогревать ужин и по утрам во время завтрака вдалбливать сыну в голову английские глаголы. Эта красавица в зеркале могла гордо нести голову на плечах, небрежно бросить продавщице фразу про лежалый товар и затормозить на машине с таким визгом, чтобы у окружающих заложило уши.

Во внезапно наступившей тишине Алла услышала собственное восхищённое: «Вот это да!» Подруга отреагировала на ее преображение по-другому.

– Ты знаешь, я раздумала знакомить тебя со своим мужем, – задумчиво произнесла она, разглядывая отражение в зеркале. – За тебя-то я не боюсь, но вот он…

Это прозвучало высшим комплиментом!

– Ну, куда мы с тобой отправимся вечером? – спросила Алла, когда подруги вышли из салона. – Кажется, я сегодня готова покорить всю Вселенную.

– И Вселенная тебе покорится! – уверенно подтвердила Ира. – Ты была когда-нибудь в казино?

– Да, однажды нас с мужем пригласили туда на званый вечер.

– Играла?

– Нет, было не до того. Алексей все время решал какие-то деловые вопросы с нужными людьми, а я не решилась играть одна. Я даже не знаю, как это делается.

– Значит, вечером идем в казино «Фортуна», – уверенно заявила Ирина. – Сегодня, чувствую, твой день, тебе должно повезти.

– А что я скажу Алексею? – забеспокоилась Алла.

– Ничего! Ты столько лет сидела пришпиленная к детской кроватке, а он столько лет не беспокоился за тебя, что пора наконец положить этому конец. Пусть поволнуется! В конце концов, существуют же для чего-то сотовые телефоны…

Алла с охотой и радостью покорилась. Впервые за последние несколько лет она заметила, что на нее с интересом оглядываются мужчины. Когда «мазда» застыла на светофоре, нервно порыкивая мотором, Алла увидела, что водитель остановившейся рядом машины с интересом косится в ее сторону и интригующе улыбается.

– Советую тебе повыше задрать нос и отвернуться, – посоветовала Ира. – Чтобы этот тип понял – такую женщину, как ты, невозможно подцепить на дороге!

Алла так и сделала. И почувствовала себя просто великолепно! Сегодня, казалось, для нее действительно нет ничего невозможного…

Казино встретило подруг переливами огней и любезным охранником на бесплатной парковке.

– Привет! – бросила Ирина важному швейцару на входе и небрежным жестом сунула ему в ладонь зеленоватую купюру.

– Добрый вечер, проходите… Как всегда, в карточный зал? – Швейцар мгновенно засуетился, любезно распахивая перед ними двери. По всей видимости, подругу Аллы здесь хорошо знали. – Удачи в игре!

– Мне-то удача не нужна, – ответила Ирина, подмигивая приятельнице. – А вот кое-кому она сегодня очень понадобится!

Несмотря на будний день, народу в казино было не протолкнуться. Разношерстная река клубилась в просторном холле, обтекала игорные столы, вливалась в двери баров и ресторанов. Многие из посетителей сверкали дорогими каменьями на пальцах, поражали вычурными нарядами, а некоторые, напротив, были одеты вызывающе просто. Люди сидели в карточном зале, толпились у автоматов, но больше всего народу было конечно же возле американской рулетки. Между игроками, точно белогрудые лебеди, скользили официанты с подносами, уставленными бокалами, на дне которых плескалось бесплатное шампанское (не более двух столовых ложек, отметила Алла намётанным хозяйским взглядом).

– Видишь вон того парня с хвостом на затылке? – прошептала ей Ира. – Это один из завсегдатаев. Я его знаю, он здесь постоянно ошивается. Раньше был довольно крупным бизнесменом, но за два года всё проиграл в рулетку. Начинал по маленькой, а потом всё больше и больше, пока не пустил под откос весь свой бизнес. Представляешь, он дважды выигрывал по самому настоящему «мерседесу» – два вечера подряд! Казино разыгрывало автомобили в рекламных целях, и обе машины достались ему! Но этого показалось мало. Он пришел в третий раз и проиграл обе тачки, да еще и остался должен кучу денег. Долго скрывался, пока не выплатил всю сумму. И вот он опять здесь…

Алла посмотрела на этого отчаянного игрока – напряженным взглядом тот следил за шариком рулетки. Ничего особенного, заурядная внешность, никакого следа порочных страстей, никакого алчного блеска в глазах. Пожалуй, можно пройти мимо него в толпе и не заметить.

– А вон тётка, видишь, жирная такая? – продолжала шептать Ира. – Вся в бриллиантах… Страшно богатая! Но играть боится. Каждый день приходит сюда поглазеть. Даже трясётся вся, когда кто-нибудь выигрывает на ее глазах особо крупную сумму… А вон тот тип с короткой стрижкой, похожий на орангутанга, видишь? Это глава крупной московской группировки. Если в тот день, когда его братки кого-нибудь завалят, он выигрывает, то всегда два пальца кладёт на стол, вот так… Это значит, что весь его выигрыш направляется в пользу казино. Говорят, это он так от судьбы откупается…

Алла с ужасом смотрела на бандита, который барабанил синими от татуировок пальцами по яркому сукну стола.

Хотя в зале было очень интересно, Ира потащила подругу в бар, предлагая для начала выпить немного за встречу. Пока подруги поднимались на галерею, она напряженно оглядывалась по сторонам, будто кого-то искала.

В баре приятельницы сели на высокие вертящиеся стульчики возле стойки. Бармен разлил по бокалам лёгкое вино.

– Слушай, на тебя здесь обращают внимание, – неожиданно прошептала Ира, наклоняясь к уху подруги.

– Кто? – Алла заинтересованно оглянулась.

– Вон тот блондин за столиком в углу.

Действительно, молодой смазливый парень за столиком возле окна не сводил с Аллы восхищённых глаз. Их взгляды встретились…

Блондин улыбнулся. Алла неожиданно для себя покраснела и отвернулась.

– Хорошенький, – одобрила Ира. В ее голосе прозвучала игривая зависть. – Я бы не отказалась с таким познакомиться…

– Ты что, я же замужем! – напомнила Алла.

Ира удивлённо посмотрела на нее.

– У тебя ведь это на лбу не написано. И вообще, здесь нет женатых и замужних, перед лицом фортуны все равны. А фортуна, как известно, девушка капризная. Ой, извини! – Она неожиданно встала. – Я увидела приятеля. Я на минутку…

Не слушая протестующих слов подруги, Ирина упорхнула. Как только ее яркое платье исчезло из виду, блондин приподнялся из-за своего столика и неторопливо направился к Алле. На его губах играла лёгкая улыбка, глаза пламенно ласкали обтянутое узким платьем тело.

– Простите, – произнёс он, приближаясь, – позвольте вас угостить шампанским. Вы так прекрасны! Я никогда не встречал столь красивой женщины…

– Извините, я не одна, – стараясь говорить строго, произнесла Алла и беспомощно оглянулась.

Но блондин был настойчив. Его бархатные карие глаза смотрели на нее восторженно, а во взгляде читалась униженная мольба. Слово «да» вертелось на языке у Аллы, но как заведённая она произносила вслух только короткое испуганное «нет»:

– Нет, нет, нет…

Она не видела, как ее подруга, скрывшись за бархатной портьерой, внимательно наблюдала за сценой настойчивого ухаживания. Ирина была сосредоточена и деловито серьёзна. Заметив, что Алла собирается встать из-за стойки бара, Ирина достала сотовый телефон.

– Контакт начался, – произнесла она негромко, но чётко. – Нет, она ни в чем не сомневается…

А в это время за стойкой завязывался флирт.

– Простите мою настойчивость, – мягко и вежливо продолжал блондин. – Вы так не похожи на женщин, которые постоянно посещают это заведение! А что, если мы встретимся…

Заметив Ирину, неожиданно выскользнувшую из-за портьеры, он галантно поклонился и быстро отошел от стойки.

Как только блондин скрылся из виду, Алла начала себя ругать. Этот юноша в элегантном костюме напомнил ей персонажей любимых книг в ярких обложках! Он был такой милый и предупредительный. Ну что ей стоило немного поболтать с ним на безобидные темы? Ведь от этого мир не рухнет. И даже муж никогда не узнает…

Проходя мимо Ирины, которая прятала в крошечную лаковую сумочку сотовый телефон, блондин неожиданно притормозил.

– Ну? – негромко спросила та, не подымая на него глаз.

– Еще нет, – ответил юноша, почти не размыкая губ.

– Чёрт!.. Тогда второй план?

– Да, четвёртый столик, крупье подыграет…

Еле заметно кивнув, Ирина быстрым шагом прошла в бар.

– Скучаешь, подруга? – спросила она наигранно-весело. – Смотри, я уже поменяла деньги на фишки. – Она вывалила на стол целую гору разноцветных жетонов.

– Ого сколько! – удивилась Алла. – А зачем?

– Это ценные фишки. Они стоят кучу денег. Самые дорогие – пятьсот условных единиц, но не долларов, не пугайся! Есть по сто и по двадцать пять. Более мелкие я не беру, не имеет смысла.

– Это на них играют? – спросила Алла и взяла гладкий пластмассовый жетон.

– Нет, возле столов ценные фишки меняются на цветные игровые. В зависимости от игры и от стола ценную фишку можно разменять на разное количество игровых. Игровая фишка за одним столом может стоить десять условных единиц, а за другим – всего пять. Пойдём, пора переходить от теории к практике!

Подруги вышли на галерею, опоясывающую поверху игорный зал. На галерею выходили двери ресторанов, баров и служебных помещений. С высоты весь зал был виден как на ладони. Крупье, одетые в одинаковую форменную одежду, принимали ставки, секьюрити неслышно скользили в толпе – молодые мужчины, несущие на лицах строгую печать тайной службы казино. Они проверяли и контролировали работу крупье, следили за играющими, вовремя пресекая попытки мухлежа, и старались выудить из толпы подозрительных личностей, пробавлявшихся воровством фишек или кошельков из карманов азартных игроков.

Возле каждого стола сверкали открытыми плечами красивые девушки. Делая вид, что наблюдают за игрой, они на самом деле стреляли по сторонам глазами, стремясь выцепить из массы посетителей клиента побогаче и раскрутить его на крупную игру, заставив забыть о благоразумии и осторожности. С каждого крупного проигрыша казино выплачивало девушкам приличный процент, и поэтому те прилежно сияли как будто приклеенными улыбками. Если клиент впадал в раж, девушки подзуживали его заготовленными репликами типа: «За этим столиком сегодня еще ни разу “двадцать пять” не выпадало!» – зная, что он ставит на «двадцать пять». Или, например, после выигрыша в Even Chances (равные шансы, ставка на чет-нечет или красно-черное, ставки 1:1) они призывали клиента увеличить ставку: «О! С вашей удачей нужно непременно попробовать Corner (ставка на четыре номера, выигрыш 8:1) или Street (ставка на “улицу” – три номера, расположенные на игровом поле на одной горизонтали, выигрыш 11:1). Я чувствую, что вам сегодня обязательно повезет!»

Когда соблазнительная особа с пленительной фигурой с придыханием произносила эти слова, многие, даже самые благоразумные игроки – из завсегдатаев, кто знал, что девушки подставные, – не выдерживали и, махнув рукой на заведомый проигрыш, в опьянении собственной удалью решались ставить на Split (два номера, 17:1) или Streight up (на один номер, выигрыш 35:1). Зная, что крупье наверняка не допустит слишком крупного выигрыша, под действием восхищенных взглядов девиц они тем не менее начинали верить, что уж сегодня-то удача их не минует…

С карманами, полными фишек, подруги направились к столику американской рулетки, за которым было не очень много народу. Столик оказался четвертым в ряду.

– Элька, привет! – окликнула Ирина знакомую барышню, которая с индифферентным видом ошивалась неподалеку. – Как сегодня дела?

– Так себе, – негромко отозвалась та. – Что-то сегодня игра не идет.

– Ничего! Сейчас мы взлохматим хвост удаче! Новичкам всегда везет, поэтому сегодня будешь играть ты, – обратилась она к Алле.

Для разгона они сначала поставили на четное. Четное выиграло. Крупье пододвинул к подругам несколько фишек. Потом ставки пошли по нарастающей. Осторожные «дюжины» сменились более рискованными «колонками», а потом одна за другой понеслись «углы» и «улицы». Несколько раз Алла проигрывала, но удача неизменно возвращалась к ней, принося вместе с собой целую гору цветных красивых фишек.

Щеки женщин разгорелись, глаза заблестели от возбуждения. Алла не осознавала, как много она выигрывает или проигрывает. Ведь перед ней на зеленом сукне игорного стола красовалась не стопка купюр, а красивые маленькие фишки, которые так приятно было брать в руки. Алла радостно хлопала в ладоши, когда крупье пододвигал к ней очередной выигрыш, и без сожаления смотрела, когда тот сгребал к себе проигравшие ставки.

Мало-помалу вокруг их стола стал собираться народ. По залу пролетел слух, что за четвертым столом ведется крупная игра, и люди постепенно стали слетаться на запах наживы, как коршуны на запах падали. Вскоре вокруг играющих возвышалась плотная стена мужчин и женщин. Все заворожённо наблюдали, как с каждой минутой растет кучка фишек возле двух подруг. Многие делали ставки на те же комбинации, надеясь, что им тоже улыбнется фортуна.

Внезапно Алла почувствовала на своем плече чье-то горячее дыхание и оглянулась. Этот был тот самый блондин, который пытался познакомиться с ней в баре. Его глубокие бархатные глаза смотрели на нее восторженно-умоляюще.

– Прикоснитесь к моим фишкам, прошу вас, – мягко попросил он. – Мне кажется, вы приносите удачу.

На его ладони лежало несколько ценных фишек. Счастливо улыбнувшись, Алла протянула ему руку, и он восторженно сжал ее горячую ладонь. На долю секунды ей показалось, точно по пальцам пропустили электрический ток. Она тут же отдернула руку и отвернулась. Ну, это уже слишком! А что, если он попросит еще и поцеловать «на удачу»?

Блондин протиснулся и встал рядом с ней, сделал ставку. Крупье, молодой безусый парнишка, звонко прокричал: «Ставок больше нет!» Закрутился волчок, завертелся шарик. Ставка блондина проиграла, ставка Аллы выиграла. Парень тяжело вздохнул, он расстроился. Кажется, у него больше не было фишек.

Повинуясь внезапному порыву, Алла неожиданно для себя пододвинула к нему горстку ценных фишек и поощрительно улыбнулась:

– Наверное, это я виновата, что ваша ставка не выиграла.

– Спасибо! – прошептал он. – Назовите любое число. Пожалуйста!

– Тринадцать, – сказала Алла.

Блондин поставил на «тринадцать».

Завертелась рулетка. Но блондина больше не интересовала игра, не интересовал и выигрыш, который через несколько секунд пододвинул к нему крупье. Он, не отрываясь, смотрел на свою соседку по игорному столу. От его взгляда Алле становилось все жарче и жарче. Как ни странно, она тоже забыла про рулетку и думала только о том, как чудесно оказаться с ним наедине, чтобы вокруг не было ни людей, ни резких выкриков крупье, ни подруги, то и дело тормошившей ее, чтобы сделать очередную ставку. Только он и она – так же близко, как сейчас, лицом к лицу. Нет, еще ближе…

С этой минуты Алла стала стремительно проигрывать, а ее сосед все время ставил на Straight up и выигрывал. Теперь удача отвернулась от Аллы. Махнув хвостом, она, беспутная, переметнулась к смазливому блондину с бархатными глазами…

Через час от горы фишек, возвышавшихся на сукне напротив подруг, не осталось и следа.

– Ну что, наигралась? – утомлённо зевнула Ира. – Всё, у меня больше наличности нет. Пойдём домой? Уже поздно…

Уходить из казино Алле не хотелось. Вот бы сидеть так, рядом с этим мужчиной, и до бесконечности смотреть в его глубокие нежные глаза. Но как только они встали, их место за столиком сразу же заняли другие люди. Да и без фишек торчать возле стола было глупо.

Уходя, Алла оглянулась – блондин тоже прекратил игру и теперь торопливо распихивал выигрыш по карманам. Пока он складывал фишки, подруги затерялись в толпе.

– Может быть, еще немного посмотрим? – взмолилась Алла.

И они направились в зал, чтобы полюбоваться на выступление девушек из варьете, одетых только в перья и жемчужные бусы. Гремела музыка, от шампанского звенело в ушах…

В это время блондин, неторопливо поднявшись на галерею, проскользнул в служебную комнату за дубовой дверью и вывалил кучу жетонов на стол перед пожилым лысым человеком с усталым взглядом.

– Здесь всё? – спросил его лысый. – Не зажал ли ты чего, Жека? Смотри, я ведь у крупье узнаю, сколько ты выиграл.

– Да что я, врать, что ли, буду! – обидчиво возразил блондин.

– Если что, из твоего жалованья вычтем… – Лысый небрежно сгреб фишки в ящик стола. – А как та баба?

– Пустая ушла.

– Нормально, – удовлетворённо кивнул лысый. – Ну ладно, валяй дальше! Ну и работка у тебя, Жека, обзавидуешься…

Когда блондин Жека вышел из служебного помещения, карманы его были девственно чисты. Интересовавшая его особа все еще находилась в концертном зале. Но подходить к ней он не стал, предпочитая следить издали. Он видел, что дама, из-за которой его и наняли, несколько раз оглянулась по сторонам. Взгляд у нее был ищуще-тоскливый.

За выполнение ответственного задания Жека больше не волновался. Рыбка попалась на крючок и отныне была готова на всё. Наживка показалась ей самой желанной на свете.

Блондин беззаботно уселся в кресло, положил ногу на ногу и пригубил бокал шампанского. Отлично! Вечер сегодня удался. Дамочка не такая уж уродка, он с удовольствием переспит с ней пару раз, как ему заказывали. А сейчас надо дать жертве немного охладиться. Нужно, чтобы она чуть-чуть поразмышляла в одиночестве и пожалела, что не согласилась на его ухаживание раньше. Ей нужно время, чтобы понять: тот шанс, который он собирается ей дать, будет последним. И не в ее интересах этот шанс упускать!

«Интересно, кто она? – меланхолически раздумывал Жека, следя за движениями красоток на сцене. – Зачем ее мне заказали? Какой у Лучка к ней может быть интерес? Что за информацию нужно выудить у нее в постели? А эта черноволосая, с холодным лицом отъявленной стервы и повадками злобной кошки, кажется, не то подружка Лучка, не то… И как она была права, когда говорила, что чем дольше воздержание, тем ближе грех!»

На часах было уже около двух ночи. Подруги, посовещавшись, поднялись и начали пробираться к выходу. На лице той, с каштановыми волосами, на которую его ориентировали, читалось тревожное выражение, странная смесь разочарования и надежды. Она несколько раз искательно обвела глазами зал, потом взгляд ее потух.

– Пора! – решил блондин и направился к выходу. Он подождёт их на стоянке, а затем предложит подвезти.

Стоя возле своей машины, он услышал слова швейцара, обращённые к подругам:

– Ну, как вечер?

– Проигрались в пух и прах, – послышалось контральто черноволосой.

– Ничего! Завтра повезёт, – откозырял швейцар. – Удачи!

Подруги направились к стоянке машин. Дорогу им преградил черный блестящий автомобиль.

– Что такое? – испуганно ойкнула Алла.

– Позвольте вас подвезти, дорогие дамы! – Из машины появился долгожданный блондин. – Вы помогли мне выиграть, должен же я вас чем-то отблагодарить.

Алла невольно задержалась. Она понимала, что это ее последний шанс. Этот шанс достался ей в конце длинного дня, вертевшегося перед глазами, точно американская рулетка. Такой шанс выпадает только раз в жизни. Глупо было бы проворонить его…

– Вот моя визитка, – между тем произнёс блондин, протягивая ей белый прямоугольник бумаги с тиснёными золотыми буквами.

Алла машинально взяла визитку. И прочитала: «Евгений Александрович Миронов, менеджер фармацевтической фирмы “Фарминвест”, тел. …»

– Друзья зовут меня просто Жека, – интимным шёпотом произнёс «менеджер фармацевтической фирмы».

– Жека… – повторила Алла, разомкнув пересохшие губы.

Это имя ей уже казалось самым замечательным из всех.

– Шикарный мужик, – тихонько обронила Ирина, когда огненная «мазда» вылетела на Садовое кольцо. – Завидую тебе, подруга…

Алла благоразумно промолчала. Она сжимала белый прямоугольник бумаги в кармане и думала о том, как хорошо, что их с Жекой никто, кроме Иры, не видел. Во внебрачных связях главное, чтобы о них знало минимальное число людей. А в том, что именно такая связь ждёт Аллу в ближайшем будущем, сомневаться не приходилось. Стремительный поток уже подхватил ее и, увлекая, заставлял следовать за собой вопреки благоразумию.

Через несколько дней Алла и Жека встретились в уютном кафе в центре. Жека – с первой же минуты Алла называла его только так – рассказал ей о своей работе, о планах по организации собственного бизнеса, о своей одинокой холостяцкой жизни. Узнав, что муж его новой знакомой – банкир, он удивился и сразу как-то сник.

– Что такое? – встревожилась Алла, положив ладонь на рукав его пиджака.

– Вам, наверное, будет неинтересно встречаться с обыкновенным менеджером. Это не ваш уровень!

– Какая ерунда! – Алла легкомысленно рассмеялась. Он такой смешной, этот Жека, такой робкий!

Потом они посетили авангардистскую выставку и долго бродили среди картин. Жека рассказывал ей про основные отличия раннего Малевича от позднего, особенно напирая на динамику свойственной художнику колористики. Алла не знала, что в кармане его пальто лежал свёрнутый в трубочку путеводитель по выставке, который Жека целых три дня перед встречей учил наизусть, чертыхаясь и кляня себя за то, что позволил втянуть себя в это нудное дело.

Потом они побывали в театре, на скачках, посидели в уютных барах и ресторанах. На встречи молодой человек являлся с неизменным роскошным букетом роз «Гран-при». Но, поскольку Алла не могла вернуться домой с цветами, она с сожалением расставалась с букетом на подходе к дому, отдавая его первому встречному.

Жека был неизменно галантен и любезен. Он не пытался грубо приставать к ней, не позволял никаких нескромных жестов. Максимум, на что пошел галантный кавалер, – были нежные поцелуи рук. Возможно, он боялся неосторожным словом или движением оскорбить возлюбленную.

Впрочем, эти поцелуи заслуживали отдельного разговора. Они были проникнуты таким тонким, изощренным эротизмом, что возбуждали ее ничуть не меньше, чем прямое сексуальное воздействие. Когда светлая голова Жеки склонялась над ладонью и горячее дыхание щекотало тонкую кожу запястья, когда его губы скользили вверх по руке, вызывая томление и негу… Тогда Алле казалось, что она готова на всё!

Она сама вызвалась посмотреть его холостяцкую квартирку. Она сама предложила выпить по бокалу шампанского. Она сама попросила поставить какую-нибудь романтическую музыку. Она первая обвила его шею руками, первая прижала губы к его прекрасно очерченным губам. Она казалась самой себе смелой и изощренной бесстыдницей. Как-то незаметно для себя она перестала быть хозяйкой, матерью, женой. Теперь она была только любовницей, и это новое звание наполняло ее жизнь новым, потаенным смыслом.

Когда он поднял ее на руки и понёс к кровати под балдахином, она зажмурилась, точно бросаясь в омут. Когда он вошел в нее и их сомкнутые губы и языки составляли единое целое, Алле показалось, что в этом омуте она нашла свое единственное счастье…

Лишь гораздо позже она узнала, что этот омут оказался полон ужаса и разочарования, став причиной ее гибели. Но это было потом…

Глава 7

Двор, в котором всю свою сознательную жизнь проживала Ленуська, стал местом времяпрепровождения банды оторванных фашиствующих подростков, называющих себя скинхедами. Компания коротко стриженных парней, оккупировав детские качели, по вечерам покуривала марихуану или попивала горячительные напитки. Подростки были одеты по особой, своей моде – тупоносые пудовые ботинки, черные джинсы, черные куртки, прикрывавшие нарукавные повязки со свастикой. Члены шайки скинхедов в основном учились в ПТУ, кое-кто из них уже был условно осуждён за злостное хулиганство.

Скинхедов боялся весь двор – да что там, вся округа! Накурившись анаши, они шли громить цыганские квартиры, армянские палатки на рынке или общежитие Института имени Патриса Лумумбы, где жили негры и арабы. Себя, как представителей белой расы, они считали венцом творения природы, высшей расой. Целью своего существования эти ребята из рабочих семей декларировали физическое уничтожение всех людей, отличающихся от них цветом кожи, а заодно и всех сочувствующих им представителей белой расы. Нападали они только стаей, били жестоко, зверски, до смерти, а при малейших признаках опасности растворялись в темных подъездах, как стая черных воронов в ночном небе.

Они могли избить армянина за то, что он шёл под руку с русской женщиной. Они могли избить девушку за то, что однажды видели, как она разговаривала с кавказскими парнями. Они ненавидели и рэп и джаз, потому что это была музыка черных. Они даже специально охотились на рэперов и музыкантов второсортных групп, играющих black music. Они избили двенадцатилетнего мальчика, у которого на шапке было вывязано слово «рэп». Они чуть не убили парня – из его магнитофона доносилась музыка, которую юные музыкальные критики вдруг отнесли к ненавистному им музыкальному стилю.

Милиция их не гоняла, потому что считалось, что они как бы помогают устанавливать порядок во вверенном их охране районе. Кроме того, скинхеды частенько на правах дружинников добровольно патрулировали тёмные улицы вместе с городскими патрулями. В их рядах значилась пара-тройка брызжущих ненавистью ко всему свету половозрелых девиц в коротеньких юбках, с сигаретками, приклеенными в углу рта. Юные скинхедки славились своей особой жестокостью и звериной ненавистью к людям с более темным, чем у них, цветом кожи. На вопрос: «Как вы относитесь к неграм?» – скинхеды обычно сдержанно отвечали: «Мы ничего не имеем против домашних животных».

На их счету было уже несколько убийств и множество не поддающихся статистике избиений.

Именно такая банда облюбовала двор, где проживала Ленуська. В холодные дни они перемещались в подвал, находившийся в том же доме, или отсиживались в подъездах, где, не без их участия, регулярно вывинчивали лампочки.

С недавних пор в их компании появилась новенькая, по кличке Перо. Перо была долговязой девицей с длинными волосами и густой чёлкой, свисающей почти до подбородка. Она была упакована в черную кожу, носила огромные тёмные очки и непрерывно курила. Говорила она хрипловатым голосом, раскатисто смеялась каждой шутке, легко приходила в неистовство и готова была первому встречному расцарапать физиономию своими длинными кошачьими когтями. Где она обитала и откуда взялась, никто не знал. Ее откопал глава подростковой шайки Штырь, когда покупал сигареты в табачном ларьке. Он заметил девицу, потому что на рукаве ее кожаной куртки красовалась повязка со свастикой.

– Ты что, тоже из наших? – спросил Штырь. – Приходи вечером в «Белочку».

Вечером Перо плавно влилась в новый коллектив, без сучка без задоринки пройдя необходимые для этого испытания (от нее потребовали перевернуть столик старика таджика, торгующего зеленью возле метро, и плюнуть ему в бороду). Шайка бритоголовых пополнилась новыми силами.

Фрол и Ленуся познакомились в парикмахерской, где Ленуся работала мужским мастером. Это было чуть больше года назад. Тогда Фрол считался еще «рядовым» и выполнял мелкие поручения авторитетов. Он часто заходил в уютный салон неподалёку от дома, чтобы придать своей голове форму квадрата, достойную самого крутого члена охранного агентства «Элида».

Хорошенькая девчушка, которая стригла его, сразу же запала ему в душу. Было лето, стояла адская жара, на девушках в парикмахерской красовались только тоненькие синтетические халатики, из-под которых так соблазнительно просвечивало голое тело.

Фрол немедленно пригласил девушку покататься на машине. Естественно, она согласилась – парень выглядел так солидно! Они поехали купаться на речку, потом ели шашлыки в придорожном кафе, потом отправились на ночную дискотеку. Так и началась их связь. Теперь они были чем-то вроде мужа и жены. Под горячую руку Фрол любил побаловать свою подругу собственным кулаком, а та отвечала ему достойно – требовала за каждое рукоприкладство материальную компенсацию. При этом горячий парень иногда любил притиснуть в темном уголке Ленуськиных подруг, что тоже входило в перечень поступков, требовавших обязательной материальной сатисфакции. Впрочем, на похождения своего возлюбленного Ленуся смотрела сквозь пальцы. «Кобель!» – снисходительно роняла она, узнав о его очередных проделках.

Когда в их парикмахерскую пришла наниматься новенькая девица по имени Лера, Ленуся сразу почувствовала, что эта особа представляет собой определенную опасность. Правда, Фрол предпочитает ярких блондинок, но, в конце концов, когда девушка смазлива, как эта Лера, какой мужик обратит внимание на цвет ее волос?

Но со временем Ленуся даже подружилась с Лерой. Главным достоинством этой немногословной девушки было ее умение слушать. Она мало говорила, и, наверное, именно поэтому Ленуське так нравилось плакаться ей в жилетку за рюмкой чая. Часто после работы девушки из салона запирались и распивали вкруговую бутылочку-другую. Лера обычно отказывалась от выпивки, но компанией не брезговала, сидела до упора, внимательно вслушиваясь в легкомысленную болтовню товарок. Когда Лера появилась в их дружном рабочем коллективе, все отчего-то поняли – не здешнего полёта птица, скоро уволится, как пить дать! Да она и не скрывала, что у нее эта работа временная, только перебиться. О себе не рассказывала, предпочитая отшучиваться.

Расставшиеся накануне возле кафе подруги встретились на следующий день. Ленуська выглядела бледной и томной.

– Это всё твое шампанское! – раздражённо пробормотала она на приветствие приятельницы.

– Просто ты его пить не умеешь, – улыбнулась Лера.

– Чего там уметь…

На Ленуське была короткая шубка, сапоги на толстых платформах. Коротенькие кудряшки обрамляли круглое личико, накрашенный яркой помадой рот пламенел на лице, как распустившийся на снегу пион. Томные глаза с поволокой были темны и пусты.

Войдя в магазин, девушки неспешно двинулись мимо отделов с парфюмерией и сувенирами.

– Слушай, ума не приложу, что ему подарить? – уныло ныла Ленуська. – У него всё есть…

– Всё есть? – задумалась подруга. – Тогда подари ему что-нибудь для души. Что твой Фрол любит?

Ленуська наморщила свой гладкий лобик и через пару секунд ответила:

– Меня.

Подруга улыбнулась:

– И всё?

– А что ему еще надо? – заносчиво ответила Ленуся. Ее челюсти равномерно двигались, за ней плыл по воздуху жвачечный мятный шлейф. – Еще он любит валяться на диване и смотреть фильм «Криминальное чтиво». Уже раз десять его видел, каждый кадр наизусть помнит… Ума не приложу! Подарить Фролу одеколон, что ли, а оставшиеся сто баксов себе оставить… Так у него парфюмом вся полка в ванной заставлена. Галстук? У него целый шкаф галстуков…

Девушки поднялись по лестнице на второй этаж. В отделе верхней одежды их окружил заботой скучавший в ожидании покупателей продавец, молодой парень лет двадцати.

– Что-нибудь ищете? – спросил он.

Подруги не удостоили парня ответом.

Ленуська с мрачным видом рассматривала ужасающего вида пёстрый свитер и, с отвращением отложив его в сторону, тяжело вздохнула. Тем временем ее подруга сняла с вешалки спортивную куртку с яркой надписью на спине «I like blackscin».

– Ленуська, смотри, какая прелесть! Именно в такой куртке Бутч мочил всех в «Криминальном чтиве».

Глаза Ленуськи загорелись восторженным огоньком.

– Нет, правда? Значит, Фролу понравится!

– Эксклюзивная модель, – подлетел к ним любезный продавец. – Входит в моду этой весной в Париже. Вышивка на спине специальными флюоресцирующими нитками позволит вам увидеть вашего суженого даже в кромешной тьме.

– Ух ты! – изумилась Ленуська. – Светится в темноте! А что значит эта надпись?

– «Я люблю чернокожих», – перевела Лера. – Ну, наверное, в том смысле, что чёрные должны работать на белых.

– Слушай, а в этом что-то есть… Ты говоришь, в фильме «Криминальное чтиво» такая была? – задумалась Ленуська и решилась: – Беру! Заверните! Сколько она стоит?

– Двести пятьдесят у.е. – ответил продавец.

– Ой, мне не хватает пятидесяти баксов! – огорчилась Ленуська.

– Ничего, я тебе дам взаймы, потом отдашь. – Лера полезла в сумочку.

Взяв покупку, подруги вышли на улицу. Лицо Ленуськи было уже интенсивно зелёного цвета. Она томно обмахивалась перчатками, ей было душно.

– Вот Фрол обрадуется! – простодушно улыбалась она, размахивая пакетом с подарком, завёрнутым в красивую упаковочную бумагу. – И в темноте светится, надо же!

– И точно такая же, как в «Криминальном чтиве», – поддержала ее Лера.

– Вечером заезжай за мной, – предложила Ленуська. – Поедем вместе в «Золотую подкову».

На день рождения Фрола Лера не пришла. И вообще она больше никогда не появлялась в парикмахерском салоне…

На следующий день, отоспавшись после бурно отмеченного двадцатипятилетия, Фрол решил проведать свою подружку. Целое утро у него зверски трещала с перепоя голова. Фрол с удовольствием вспоминал шикарную «поляну», которую, не поскупившись, он накрыл своим «сослуживцам», припомнил все те приятные слова, которые ему говорили. Единственное пятно на воспоминании о давешнем вечере – момент, когда эта змеюка Жанна, зыркнув на него черными глазищами, вместо радостного тоста, который воспевал бы человеческие качества именинника, его стойкость, мужество, храбрость и преданность друзьям, в ответ на слова Лучка: «За то, чтобы рвал глотки своим врагам!» – добавила с дьявольским блеском в глазах: «Чтобы рвал, да не зарывался!»

Фрол чуть не поперхнулся от таких слов. С лютой ненавистью он посмотрел на Жанну, сидевшую по левую руку от Лучникова. Место по правую (пока лишь на правах именинника) занимал он сам.

Эта сука знала о нем всё! Она знала, чем он дышит, что думает, что замышляет. Она давным-давно догадалась, что он метит в «звеньевые». И не иначе как с ее подачи Фрола постепенно стали тормозить, отчего-то больше не поручали важных и перспективных дел. Да и ребята в последнее время как-то косо на него посматривали, видно, эта змея наплела им про него с три короба. Неизбежно назревали крупные «непонятки», или, как говорят, «рамсы», в организациях подобного рода заканчивавшиеся одинаково – смертью. Где это происходило, не так уж и важно – на поле боя, или во время бандитской разборки, или во время банального «заказного» убийства.

«Сука! – злобно подумал Фрол, вспомнив слова Жанны. И тут же дал себе зарок: – Или она, или я. Из них кто-то один должен остаться в бригаде. Да чтобы баба правильными пацанами верховодила – век тому не бывать!..» Фрол молча сжал кулаки. И сверкающий день сразу же потух для него.

Обострённое самолюбие не позволяло ему долго оставаться рядовым бригадиром. Он давно уже проявлял инициативу, сам вызывался на самые сложные дела, чтобы показать всем свою отвагу и смекалку и укрепить свой авторитет. А его зажимали, отводили в тень, глушили, как рядового сопляка, который первый день в бригаде…

Сидя за рулём машины, Фрол с важным видом взглянул на свои новые часы – ему их вчера презентовал Лучок. «Патрик Филипп», шестьсот баксов. Казалось бы, это хороший знак, – знак уважения со стороны авторитета. Ленуська вот тоже расстаралась, куртку ему модную подарила, вся братва восторженно свистела. Сказала, что будто бы в «Криминальном чтиве» кто-то в такой же точно щеголял.

Пискнул пейджер на поясе, принимая сигнал. Пейджер – это тоже вчерашний подарок. «Нет, все-таки день рождения удался, – подумал Фрол. Правда, после застолья парни рванули в сауну, сняв по дороге телок, а он, как дурак, отправился домой. Точно он не свободный парень, а женатик. Ну да ладно, еще наверстаем!» – присвистнул Фрол, выруливая во двор, где жила его пассия.

Было уже часов восемь, темнело. Фрол поставил машину у тротуара, включил сигнализацию. Озабоченно осмотрел крыло своего автомобиля, отметив недавно появившуюся на нем царапину – притёрся к кому-то в пробке. Потом неторопливо щёлкнул дорогой зажигалкой (тоже подарок ребят), закурил сигарету, огляделся. Во дворе было тихо и спокойно. Сквозь ветки деревьев призрачно светилась полная луна. Фрол шагнул в подъезд.

На первом этаже нажал кнопку лифта – чёрт подери, не работает! Опять на девятый этаж пешком…

На подоконнике между третьим и четвертым этажом галдела шумная компания. В темноте яркими точками краснели огоньки сигарет. Фрол презирал этих сопляков, считавших себя сильно крутыми. Пару раз они уже нарывались на драку с ним, правда, тогда всё заканчивалось лишь парой подзатыльников и злобным шипением: «Ну, погоди, поймаем!» – ему вслед. Но беспокоиться нечего, в кармане его куртки всегда лежит ствол.

Фрол стал неторопливо подниматься по лестнице.

– Эй, приятель, не найдётся закурить? – послышался за спиной ломающийся мальчишеский голос.

– Не найдётся! – презрительно бросил Фрол.

– Эй, ребята, да вы гляньте, что у него на куртке написано! – послышался звонкий женский голос. – Да он черных любит в задницы целовать!

– А ну стой! – прозвучало сзади.

Фрол повернулся. Ему было неохота связываться с борзой пацанвой. Однако не доставать же ствол – жилой подъезд, сразу же вызовут милицию, только разборок с ментами ему не хватало! Впрочем, двух ударов будет достаточно, чтобы раскровянить этим придуркам носы. После этого они сразу же побегут мамочкам жаловаться.

– Держи его! – послышался женский голос, в котором было столько открытой ненависти, что любому стало бы страшно.

В мгновение ока его окружила визжащая свора, вооружённая кастетами и цепями.

– Ребята, да вы что! – Еще надеясь словами образумить скинхедов, Фрол потянулся рукой за оружием.

Он слишком поздно вспомнил, что оставил оружие в кармане старой куртки, – сильный удар обрушился на его аккуратно стриженный затылок…

После того как его обмякшее тело упало на ступени лестницы, компания одетых в черное подростков россыпью метнулась из подъезда.

На полу между третьим и четвертым этажом в луже крови осталось лежать неподвижное тело лучшего бойца охранного агентства «Элида».

– Какая жалость, – промолвила Жанна, и, утешая, положила узкую холодную руку на плечо друга. – Он был, в сущности, неплохой парень…

– Если найду, кто это сделал, – сквозь зубы пробормотал Лучников, – урою!

– Обыкновенные подъездные хулиганы, – вздохнула Жанна. – Что с них взять… Отправь лучше его матери немного денег.

Лучок сидел, сжав голову руками, и тупо перечитывал сообщение на пейджере. Короткая надпись гласила: «Был у Фрола. Компрессионный перелом позвонка. Перспективы нет. Штурман».

– Это значит, что остаток жизни он проведёт в инвалидном кресле, – тихим голосом пояснила подруга. – Кто знает, может быть, это лучше, чем если бы его увалили на разборке…

Лучок поднял на нее тяжёлый взгляд. На долю секунды ему показалось, что в ее темных глазах блеснула тщательно притушенная радость.

Часть вторая

Глава 1

Всего каких-нибудь шесть лет назад, не обходя блестящие мокрые пятна луж, по набережной Москвы-реки медленно брела девушка с влажными от стылого дождя волосами.

Сентябрь выдался в столице тёплым, не по сезону, в иные дни столбик термометра поднимался выше двадцати, но даже для такой погоды девушка, уныло не замечающая луж, была одета слишком легко. К плечам прилипла почерневшая от дождя сатиновая китайская ветровка, короткая вытертая юбка открывала стройные ноги, черные колготки собрались на коленях неаккуратной гармошкой. Бледное, точно восковое лицо, запавшие глаза, коротко стриженные волосы, обломанные ногти, сухие бескровные губы. Девушка выглядела больной или смертельно усталой. Она шла, не разбирая дороги, и по мокрому лицу медленно катились капли холодного дождя.

В голове девушки настойчиво билась одна и та же мысль: «Я больше так не могу!.. Я не могу… Я уйду… У меня больше нет сил…»

Она вступила на Лужнецкий мост и остановилась у парапета, невидяще глядя в бездонную пропасть реки. За ее спиной, разбрызгивая грязь, с мокрым шипением проносились машины, дождь усиливался. Девушка не двигалась, она не могла оторвать взгляд от поверхности воды, ее притягивало серо-свинцовое течение далеко внизу.

Неожиданно она легла животом на парапет и, перевалившись через перила, застыла, балансируя в неустойчивом равновесии над бездной. Мокрая рука еще цеплялась за скользкое ледяное ограждение моста, а кончики пальцев ноги ёрзали в опасной неустойчивости по узкой балке.

А под ней, притягивая магнитом, уже разверзлась чудовищная пропасть, зазывала в свое спасительное лоно. Надо было лишь отпустить руку, надо было только разжать сведённые судорогой пальцы…

Да, она приняла решение – пусть это будет последнее решение в ее жизни.

За спиной, гудя и бешено мигая фарами, проносились автомобили. Но она не слышала их неумолимого движения – неотвратимая бездна втягивала ее в себя, звала, манила…

Девушка набрала в грудь побольше воздуха и закрыла глаза. Слабая улыбка тронула бледные губы, еще миг – и она будет свободна! Конец мучениям!..

Она медленно разжала пальцы…

Вспоминая тот ужасный осенний день, Жанна теперь улыбается. Не то чтобы ей смешно вспоминать не самый веселый день жизни – просто странно, что она тогда могла дойти до мысли о самоубийстве. Если бы не парень из остановившейся машины… Если бы не он… Ее бы теперь не было! Ничего бы не было!

Одной рукой он схватил ее за мокрую куртку, когда ее окоченевшие пальцы медленно разжались, а другой обхватил шею мёртвым захватом, вроде того, что применяется в борьбе. И ослабевшее, лёгкое, точно пушинка, тело застыло над гибельной пропастью…

Потом подбежал кто-то еще… И еще… Какие-то люди помогли перевалить безвольное, точно мешок с мукой, тело через ограждение, положили бесчувственную Жанну на мокрый тротуар. Потом сильные умелые пальцы разжали ей рот, втолкнули между сжатых зубов жёлтую таблетку. Она еще пыталась сопротивляться, выталкивая языком лекарство. Но в это время другая рука уже поднесла к губам бутылку с водой и тоненькой струйкой стала вливать в рот жидкость. И тогда помимо воли Жанна сделала глоток, лекарство плавно скользнуло в горло, поперхнулась и закашлялась…

Она села, опираясь руками на асфальт. И сразу же как будто обрела зрение. Размытые, точно в тумане, лица обступили ее, глядя с сочувствием и тревогой. «Если бы они знали, что я сделала, – подумала Жанна. – Если бы они только знали… Все бы отвернулись от меня». Пошатываясь, она с помощью чьей-то руки поднялась на ноги, машинально одёрнула прилипшую к ногам юбку, провела по лицу рукой.

– Спасибо, – попыталась поблагодарить она. Голос еще не совсем ей повиновался. – Большое спасибо!

Чуть покачнувшись, она сделала несколько шагов. Встревоженные водители с готовностью расступились. Жанна быстро, как ей показалось, зашагала прочь на подгибающихся от слабости ногах.

Люди ошеломленно смотрели ей вслед.

Она шла и неожиданно чувствовала, будто что-то черное, сосущее ее душу, отступило от сердца, и стало немного легче дышать.

– Девушка, вы куда? – Высокий плечистый мужчина догнал Жанну и тронул за плечо. – Вам ведь плохо, вам нужно в больницу… Пойдёмте, я отвезу вас!

Жанна остановилась и попыталась улыбнуться.

– Просто минутная слабость… – сказала она. – Пройдёт!

Мужчина внимательно заглянул ей в глаза. Он настороженно молчал. Жанна не выдержала и отвела взгляд. И пошла дальше, как ни в чем не бывало, кокетливо покачивая бёдрами, – что поделаешь, привычка!

Внезапно неизвестный догнал ее и сунул что-то в руку.

– Деньги? – удивилась Жанна. – Зачем? Не нужно. У меня и так будет скоро много денег! Впрочем, спасибо! – Она, не глядя, сунула смятые купюры в мокрый карман куртки.

Теперь-то она знает, что нужно делать! Жанна не запомнила лица спасшего ее мужчины, зато он запомнил ее очень хорошо – ведь не так часто в жизни удается спасти кого-то, подарить кому-то жизнь. Гораздо чаще он убивал людей…

Мужчина стоял и смотрел вслед удаляющейся женской фигурке и не знал, что они вновь встретятся через каких-нибудь шесть лет при странных обстоятельствах… Но сначала судьба сведёт их в зале суда через полтора месяца – ведь уже на следующий день после инцидента на мосту Жанна очутится в следственном изоляторе за покушение на убийство. Впрочем, если бы граждане судьи знали всю подноготную этого дела, возможно, они бы дали ей больше, чем пять лет за неудачную попытку. Но граждане судьи ничего не знали!

Чтобы понять, что толкнуло Жанну шесть лет назад перелезть через парапет моста, чтобы кинуться в реку, надо хотя бы вкратце описать ее жизнь. Впрочем, вкратце вряд ли получится…

Жанна Степанкова родилась в крошечном провинциальном городке, вольготно раскинувшемся на степных просторах на подступах к матушке-Волге. Город со странным названием Выдра, где жила семья Степанковых, был обыкновенным райцентром, всё население которого едва дотягивало до тридцати тысяч. Выдринская жизнь текла размеренно и спокойно. Испокон веку над рекой Выдрянкой по воскресеньям звонили колокола древнего монастыря, испокон веку сидели, судача о ближних, старушки на завалинках, испокон веку в городе культивировалось одно-единственное, но никогда не приедавшееся развлечение – беленькая поллитровка.

Поллитровка заменяла людям книги, театр, кино и даже телевизор. Водка – это был первый и последний бестселлер и среди молодёжи, и среди стариков. Водка была разменной монетой, прозрачным эталоном, жидкой валютой. Все ценности имели строго оговорённый поллитровый эквивалент, все – и любовь, и дружба, и материнские чувства, и сыновняя любовь. Так было заведено исстари, во всяком случае, другой жизни уже никто не помнил, даже самые древние старики.

Мать Жанны была красивой и вполне обеспеченной особой. До перестройки, в благословенные советские времена, она работала в станционном буфете. Буфет в то время был залогом семейного благополучия и уверенности в завтрашнем дне, местом блатным и престижным. Он давал и еду, и питье, и даже твёрдую валюту (в жидком виде).

Маленькая Выдра считалась железнодорожной станцией. Дальние поезда останавливались здесь всего на минуту, в то время как пассажирские стояли целых десять. Железнодорожный путь вел из Москвы на восток, и длинные составы приносили в город пыль дальних стран, ошеломляющий привкус путешествий, аромат чудесных приключений. Железная дорога поддерживала жизнь тридцати тысяч выдринцев и была основным источником их связи с внешним миром: выдринцы поддерживали хорошие отношения с работниками станции, а работники станции поддерживали хорошие отношения с проводниками поездов дальнего следования, которые привозили из столицы всякие товары, начиная от колбасы и кончая дефицитными детскими колготками и запчастями для автомобилей.

Отец Жанны работал путевым обходчиком. Он погиб, когда его дочери было всего десять лет, – заснул пьяный на одном из подъездных путей, и его разрезало составом. Нельзя сказать, чтобы семья его сильно убивалась по своему кормильцу. Настоящим кормильцем у Степанковых всегда была мать. Дарья Степанкова, как положено приличной женщине, немного повыла у гроба супруга, опрокинула в горло стакан за то, чтобы земля была покойнику пухом, и деловито пересчитала деньги, которые начальство выдало в помощь осиротевшей семье. Сбросив маску показного горя, она быстро загорелась надеждой на новую жизнь, ведь мать Жанны в это время была еще молода, хороша собой, и притом работала в станционном буфете, то есть была со всех сторон завидной невестой.

Бабка девочки, недолюбливавшая своего непутёвого зятя, тайком перекрестилась и облегчённо вздохнула, когда узнала о его гибели. Запойный алкоголик, он пропивал не только свою зарплату, но и всё, что мог стащить из дома. Частенько он приходил клянчить трёшку у тёщи, а если та не давала, устраивал пьяные дебоши с битьём стёкол у нее под окнами. «Баба с воза, кобыле легче», – только и пробормотала старуха и немедленно занялась поиском нового перспективного жениха для дочери.

Казалось, только один человек на свете горевал по Ивану Степанкову – его дочь. Жанна любила своего отца. Он был хорошим тихим человеком в те светлые промежутки между запоями. Именно отец, вспомнив знаменитую героиню из учебника истории Средних веков, придумал дочери такое вычурное имя. Его обладательница, по мысли отца, должна была вырасти девушкой смелой и отважной, ведь такое имя предполагало красивую жизнь и успех на любом поприще.

Отец часто брал дочку с собой на работу, и она с удовольствием каталась с ним на дрезине по всему району. Пока отец возился на железнодорожной насыпи, обстукивая рельсы, Жанна собирала цветы по откосам и плела венки из иван-чая, полевых ромашек и болотной купальницы. Девочка росла такой хорошенькой – глянцево-черные волосы, большие глаза с поволокой, ослепительно белая кожа, к которой не приставал загар. «Невеста растёт!» – восхищённо качали головой подруги матери и собутыльники отца.

Первые твердили: «С такой красотой замуж хоть за министра!», и вторые дружно соглашались: «Не одному парню голову набекрень свернет!» «Замуж за министра», то есть за человека богатого и властного, – вот что отпечаталось в мозгу маленькой девочки. «Если замуж, то за министра», – перефразировала она для себя, и сама поверила в эти слова.

После смерти отца в доме стало пусто и скучно. Долгими зимними вечерами Жанна сидела одна-одинёшенька возле старенького черно-белого телевизора и тосковала над тетрадкой с домашним заданием, положив подбородок на сцепленные в замок руки. Дарья Степанкова или работала, или ошивалась где-то с новыми ухажёрами, а бабка жила на другом конце города и гостей не очень-то жаловала.

Когда девочке исполнилось двенадцать, мать привела в дом отчима. Это был огромный молчаливый мужчина с налитыми кровью глазами и кулаками размером с приличный кочан капусты. У него были покатые плечи исполина, круглая сгорбленная спина и угрюмый взгляд исподлобья. Говорить он не любил, ел много, жадно чавкая, а на Жанну не обращал никакого внимания. По ночам супруги бесконечно возились на своей широкой, с железными никелированными шарами кровати, и мать металась под массивной фигурой, иногда сладко полузадушенно вскрикивая. Временами девочка не могла заснуть до рассвета, прислушиваясь к возне в соседней комнате. Особенно не спалось ей в лунные июньские ночи, когда соловьи не смолкали до утра и до утра скрипела старая кровать.

А Дарья была без ума от своего благоверного. Поздняя любовь, говорят, самая сильная. Мать Жанны была влюблена в своего нового мужа как кошка. Тот принимал ее обожание с молчаливой снисходительностью, чуть ли не с брезгливостью, и порой под пьяную руку позволял себе поколачивать жену. Учитывая размеры его кулаков и животную силищу, дело когда-нибудь могло дойти и до смертоубийства, но пока всё как-то обходилось. Когда отчим являлся домой пьяным, а это случалось с традиционной для Выдры регулярностью, Жанна забивалась в дальний угол и оттуда следила ненавидящим взглядом за его перемещениями по дому. Вскоре поводов для ненависти стало еще больше.

Когда Жанне исполнилось четырнадцать, она как-то вдруг потеряла всю свою красоту, точно ее с лица смыли. Девочка стала голенастой, угловатой, с неприятно-большими, точно больными, глазами и широким, по-лягушачьи расплывшимся ртом. И характер у нее сильно испортился. Она стала резкой и нервной, огрызалась на слова матери, отчиму отвечала демонстративно-презрительным молчанием, бабке дерзила с каким-то садистским наслаждением.

– Ох, Дарья, и врежу я ей когда-нибудь! – однажды обронил отчим в ответ на очередную выходку Жанны. – Да так врежу, что она меня век не забудет.

Так оно вскоре и случилось…

А по стране, точно скорый поезд, идущий без остановок, летели шальные девяностые годы. Эти годы на первый взгляд несильно изменили российскую глубинку, разве что работы стало меньше, как и денег, а пьянство стало как-то забубённей, отчаянней, надрывней. Что действительно подкосило жизнь маленького городка, а в особенности семью Степанковых-Бушко, так это факт отмены остановок дальних поездов на станции Выдра.

Это малозначительное в глазах мировой общественности событие в корне перевернуло всю жизнь в городке. Стало еще меньше возможности заработать. Бабка Жанны, торговавшая на платформе в часы прибытия скорого пирожками, дрожжевыми блинами, пивом и сигаретами, жаловалась на резкое падение валового оборота и жестокую конкуренцию, притом что продуктов в магазинах было не достать. Пассажирские поезда, в отличие от скорого, большого навара не давали – на них люди ездили в основном на близкие расстояния, благоразумно запасаясь своим съестным на дорогу, чтобы не бросать деньги на ветер.

Из-за падения рентабельности станционный буфет закрыли, и мать Жанны лишилась надежного источника существования. Но как-то надо было кормить семью – отчим пропивал больше, чем зарабатывал, и потому она устроилась на работу дежурной на узловой станции, куда два раза в день ездила на «кукушке» вместе с другими выдринцами. Теперь мать работала сутками, и Жанна часто оставалась с отчимом один на один. Она больше не боялась его, дерзко и с вызовом глядела прямо в глаза. И еще она стала время от времени вытаскивать у него кое-какие деньги из карманов, а на риторический вопрос, куда они могли подеваться, дерзко отвечала: «Сам потерял, сам и ищи!»

Однажды вечером, когда мать Жанны была на суточном дежурстве, отчим пришел домой поздно, как всегда пьяный. Не раздеваясь, он завалился на постель и захрапел так громко, что тонко задребезжала посуда в горке. Жанна в это время смотрела телевизор и напряженно размышляла над тем, как ей добыть денег на ту прелестную заколку «с золотом», которую она недавно присмотрела в комиссионке. Путь ей был хорошо известен – обшарить брюки отчима. Да вот беда, он в них завалился спать…

«Ничего, надрался, теперь не проснётся, хоть пушками буди», – подумала девчонка. Рискованное предприятие, на которое она решилась, только прибавило храбрости и азарта. Она прокралась в соседнюю комнату, где стоял такой тугой перегар, что хоть ножом режь, и, привыкая к темноте, застыла возле родительской постели. Отчим лежал на правом боку. Его рот был полуоткрыт, и зловонное дыхание обдавало низко склонившееся над изголовьем лицо. Наморщив нос, Жанна осторожно, чтобы не разбудить спящего, нагнулась над постелью и, не дыша, проникла рукой в левый карман брюк.

Ничего нет! Жанна нахмурилась. Она так рассчитывала на эти деньги! Другой карман был недоступен. Что делать? Жанна настолько осмелела, что решила перевернуть спящего отчима на другой бок. Она осторожно упёрлась руками в его плечо и напрягла мышцы. Куда там! С таким же успехом можно было рассчитывать сдвинуть с места поезд. Жанна пыхтела и ёрзала, так что даже вспотела. Во время возни она не заметила, что храп постепенно прекратился, а сомкнутые веки опасно дрогнули. Но деньги были уже так близки и так желанны!

Наконец отчим завозился во сне и перевернулся на спину, громко чмокая губами. Победа! Жанна мгновенно запустила руку в ставший доступным карман и выудила оттуда смятую пачку. Здесь было даже больше, чем она рассчитывала! Пожалуй, ей хватит еще и на новые колготки с розочкой на щиколотке, и на дешёвое колечко «самоварного» золота со стеклянным бриллиантом…

Она бросилась в соседнюю комнату и стала быстро пересчитывать деньги. Завтра отчим будет их искать, но ничего… У нее один ответ на всё: напился, сам потерял или дружки вытащили!

Работающий телевизор заглушал посторонние звуки, и Жанна не заметила, что за ее спиной мягко скрипнула половица. Тяжёлая ладонь опустилась на плечо. С деньгами в руках Жанна испуганно обернулась. Перед ней стоял отчим. Он пьяно усмехался и демонстративно расстёгивал брючный ремень. Глаза его были мертвы. В них белым зрачком отражался экран телевизора. «Пороть будет!» – мелькнуло в голове. Ситуация была критической, но из нее еще можно было вывернуться.

– На, на! Бери свои деньги! – С презрительной улыбкой Жанна швырнула на стол засаленные купюры. – Сам бы небось пропил бы их, а потом жрать не на что было. А я хотела матери отдать… Ее расширенные от ужаса глаза наблюдали, как отчим сначала расстегнул пряжку ремня, потом принялся расстёгивать брюки. Медленно, очень медленно… Слишком медленно.

– Иди сюда! – сиплым голосом приказал он.

Еле переставляя ватные ноги, Жанна несмело приблизилась к нему. В голове метались обрывки испуганных мыслей: «Будет бить?.. Не посмеет! Может, рвануть на улицу? Не успею даже одеться, зима… Нет, не посмеет!»

Она уже приготовила на своем лице ироническую улыбку и тут увидела, что из расстёгнутой ширинки свисает что-то огромное, ужасное, багровое… Точно лёгкую пушинку, отчим швырнул ее на кровать и навалился сверху, задирая рукой домашний халатик в ситцевых цветочках. Только тогда Жанна поняла, что он задумал. Она стала выдираться из-под массивного тела, царапаться, кусаться. Она пыталась кричать, но из полузадушенной груди вырвался только слабый хрип.

«Нет!» – последнее, что она помнила, это был собственный крик, перешедший в шёпот. А потом – ничего… Черная бездна, которую с методичностью молота рассекал взад-вперед огромный багровый колокол…

Наутро отчим снял с постели и выбросил, свернув в тугой узел, запачканную простыню. Потом подошёл к столу, отсчитал из валявшейся на нем пачки купюр половину и, ни слова не говоря, бросил ее на постель падчерицы (она в ту ночь так и осталась нерасстеленной).

Жанна, пошатываясь, бродила по дому. Внутри всё болело. Краем глаза она заметила пачку денег на своей кровати и поняла, за что эти деньги – за молчание! Она не знала, как поступить. Вернётся мать с ночного дежурства, что ей сказать? Расплакаться и объяснить, как всё было? А что тогда будет с ней через три дня, в следующее дежурство матери? Отчим сделает из нее отбивную котлету! И поверит ли ей мать, это еще вопрос. Вот, например, Верка, подружка Жанны, сказала предкам, что ее изнасиловал двоюродный братец. И что? Да никто ей не поверил, потом Верку же и избили за это! Кроме того, если отчим вякнет, что она пыталась у него из кармана стащить всю получку… Лучше не будет!

Жанна вздохнула. Она не знала, как поступить. Очень хотелось отомстить отчиму. Боль не отпускала, а на постели ее дразнила целая пачка смятых купюр… И перед глазами внезапно всплыли и заколка с золотом, и колечко с белым камешком, и колготки в сеточку.

Когда хлопнула калитка во дворе и скрип снега под окнами возвестил о возвращении матери, отчим с мрачным видом, будто по делу, вошел в комнату и скосил глаза на постель падчерицы. Денег на ней уже не было. Жанна в это время сидела за столом, прилежно склонившись над тетрадкой.

Через день у нее появились вожделенные заколка и колечко. На вопрос, откуда эти побрякушки, Жанна, честно глядя в глаза матери, соврала: мол, Верка дала поносить. Отчим, слыша это, промолчал.

Потом была еще одна такая ночь. А потом еще одна и еще…

Иногда Жанна брала деньги за каждую ночь, иногда требовала вперёд, если ей хотелось купить что-нибудь особенно дорогое, иногда соглашалась в долг. Впрочем, даже если бы она и не согласилась, это мало помогло бы… Она наизусть знала тот сценарий, который последует за ее отказом: сначала оплеуха, затем кровать, а может быть, наоборот. Иногда она пыталась разжалобить отчима и плакала, говоря, что ей больно. Тот ухмылялся и небрежно отвечал:

– Если вчера не было больно, то и сегодня потерпишь!

Иногда она пыталась припугнуть его тем, что расскажет матери и пожалуется в милицию.

– А кто тебе, соплюшке такой, поверит? – скалился отчим. – Я ж скажу, что ты сама виновата. Да у меня двоюродный шурин – начальник отделения! Не сомневайся, он мне твое заявление на подтирку отдаст!

Самое ужасное, что он был прав. Она не могла манипулировать отчимом, и это лишало ее привычного чувства безопасности и уверенности в собственных силах. Жанна с детства привыкла, что родителями можно довольно легко управлять. Если приласкаться к отцу, то он непременно даст конфетку и купит мороженое; если получить пару пятерок, то можно уговорить мать на какое-нибудь послабление; если задобрить бабку, то она позволит ей отсидеться вместо школы у нее дома и не скажет об этом матери. Отчим не вписывался в установленную систему жизни, и девочка пока не знала, как его нейтрализовать, но уже активно готовила позиции для наступления.

Жанна не была глупышкой. В школе она училась прилежно, но без удовольствия. Особенно легко ей давалась математика. Это же так приятно и так просто: «Если то и то – то непременно будет это и это». А если «дано это и это, значит, из этого следует то и то». Это было так надёжно: математическая логика не давала никаких подвохов, сбоев и незапланированных вывертов. Как бы ей хотелось, чтобы жизнь была такой же, как мир математики: ты делаешь что-то при таких-то условиях, в ответ получаешь именно то, что и ожидаешь. Например, если ты смотришь учительнице в глаза и мимоходом говоришь, что обожаешь ее предмет, а потом без запинки рассказываешь урок, то вслед за этим непременно следует пятерка. Вот бы так всегда!

Еще Жанна любила смотреть кино и читать детективы. Вести с криминальных полей тоже порой будоражили ее воображение. И она прекрасно знала, что имеется в виду под юридической фразой «совращение несовершеннолетних». Именно на эту статью в Уголовном кодексе она очень рассчитывала. Перед ней стояла несложная задача:

а) у нас имеется факт – совращение;

б) необходимо доказать наличие оного;

в) доказательство…

В качестве доказательства Жанна припасла собственное белье с отчётливыми пятнами. Единственное, за что она беспокоилась – что срок хранения белья может сказаться отрицательно на итогах медико-биологической экспертизы.

Далее на заветную полочку глубоко в шкафу легла также некая магнитофонная запись, которую Жанна без труда организовала в одну из ночных дежурств матери. Магнитофон она одолжила у Верки.

Запись была следующая:

– «Не хочу!» – «А ну без разговоров!» – «Но у меня болит живот!» – «Я кому сказал!» (скрип кровати) – «Мне больно!» – «Замолчи…» – «А-а-а! Нет!» (сдавленные хрипы) – «Ну вот, а ты кочевряжилась… Ты же знаешь, будет только хуже! Ну-ну, молодец, хватит хныкать…» – «Я скажу матери!» – «Попробуй, если хочешь остаться калекой».

г) Решение задачи – вывод суда…

Жанна чувствовала себя во всеоружии. Приближалось ее шестнадцатилетие… Уже очень скоро она перестала бы считаться несовершеннолетней, и тогда бы ее доказательства лишились бы всякого смысла.

К шестнадцати годам Жанна превратилась в длинноногую красавицу с толстой косой между лопаток в школе и густой копной волос дома. У нее была чудесная фигурка, высокая грудь, лёгкая походка. На Жанну заглядывались мужчины, при виде нее женщины кусали губы от зависти. Мальчишки в школе млели в ее присутствии. Она была красивой, и ей больше не хотелось ублажать по ночам отчима. Совсем не хотелось! «Если замуж, то за министра», – всплыло в ее памяти давнишнее присловье из ее детства. Ей больше не хотелось, чтобы грязные руки мяли по ночам ее тело…

Дело осложнилось тем, что она неожиданно влюбилась. Шестнадцать лет, май, птицы поют над рекой, робкий мальчик из параллельного класса, бурно краснеющий от любой неловкости…

Звали мальчика Слава Путинцев. Его отец был доктором – добрая половина выдринцев продолжала коптить небо при его непосредственном содействии, а мать – медсестрой в местной больнице. Слава неплохо учился, увлекался техникой и мечтал поступить в областной Станкостроительный институт. На школьных переменах он смотрел на Жанну с робким обожанием и после уроков катал ее на отчаянно воняющем мопеде.

Днём она чувствовала себя богиней и королевой для всех, а ночью – бесправной наложницей для отчима. К тому времени он уже давным-давно перестал давать ей деньги – на заводе перестали платить зарплату, а редкие копеечные заработки он тут же пропивал. Ситуация была нестерпимой. Хотя Жанна и считалась самой красивой девушкой в городе, она одевалась чуть ли не хуже всех. Деньги на каждую вещь приходилось вырывать у родителей с боем.

Кроме того, отчим не давал ей встречаться с парнями. Если падчерица задерживалась на дискотеке, он бесцеремонно приходил в клуб и, молча взяв ее за руку, точно маленькую нашкодившую девчонку, вел домой. Никакие уговоры, никакие слезы на него не действовали. Она могла гулять хоть ночь напролёт в те два дня, когда мать ночевала дома, но если у матери было суточное дежурство, то Жанне вменялось в обязанность возвращаться домой вовремя. Парню, который однажды было вздумал на дискотеке вступиться за девушку, отчим молча сломал два ребра.

Катастрофа разразилась внезапно… Жанна поссорилась со Славой из-за какого-то пустяка. Повздорили они крепко, не разговаривали друг с другом почти неделю. А накануне Жанна своими глазами видела своего парня со своей лучшей подругой – сладкая парочка гуляла на берегу разлившейся после весеннего таяния снегов неширокой Выдринки, и Слава демонстративно обнимал Верку за плечи. Они даже и не думали скрываться от чужих глаз!

Слезы мгновенно навернулись Жанне на глаза. Она была готова умереть от обиды! Умереть или убить кого-то другого. Но кого? Разве предательницу Верку… Да ведь у той, кроме двоюродного братца, уже полгорода в постели перебывало, зачем ей тогда еще и Славка? Только если для полного комплекта. А он, предатель! Ведь она, Жанна, не такая шалава, как эта Верка…

Жанна возвратилась домой и в бессильной ярости металась из угла в угол. От гнева она искусала губы до того, что они стали ярко-красными.

Что может привлечь молодого человека? По мысли Жанны, только новенькая кофточка, которую она видела на привокзальном рынке! Если Слава увидит ее в новой кофточке, такую красивую, он навсегда забудет шалаву Верку! Но кофточка стоила кучу денег, а денег в семье давно уже не было… Жанна громко разрыдалась и зарылась лицом в подушку. Из-за каких-то паршивых денег рушится ее счастье! Может быть, что-нибудь продать? Она влажным взглядом оглядела комнату. Ничего ценного в ней давно уже не было. Что делать?

Хлопнула дверь в сенях. Это с работы возвратился отчим. Быстро взглянув на падчерицу, он сразу же определил, что у той дурное настроение, поэтому ввязываться в разговор не стал.

Жанна проводила его долгим пристальным взглядом. Застарелая ненависть внезапно вспыхнула в ней с неистовой силой. Сегодня мать опять ушла на сутки, и он опять будет лезть к ней…

И тут ей пришла замечательная идея. Надо настоять на своем! Пока не даст денег, она ни на что не согласится спать с ним! Жанна прекрасно знала, что отказ еще больше распалит отчима и сделает его желание нестерпимым – как будто ему отказывают в том, что принадлежит по праву. Но на этот раз она будет стойкой. Она скажет: или – или. Или деньги, или ничего, пусть выбирает. Только надо заявить ему заранее, еще вечером. После этого бесполезно. Он только рассмеётся в лицо, повернётся задом и захрапит как ни в чем не бывало. А ведь у нее есть аргумент, против которого он не сможет ей возразить. На этот раз последнее слово останется за ней!

Вечер прошёл тихо и мирно. Поужинали, посмотрели телевизор, Жанна помыла посуду. Потом начала стелить свою постель.

– Ты что, забыла? Мать сегодня на узловой, – напомнил отчим, видя, что падчерица собирается ложиться отдельно.

Жанна не отвечала.

– Сказал: стели большую кровать! – В его голосе прозвучало зарождающееся раздражение. «Большой кроватью» в домашнем обиходе называлось семейное ложе с никелированными шарами в изголовье.

– Я не хочу! – нехотя обронила Жанна.

– Еще что за взбрыки? – наливаясь гневом, удивился отчим.

– Мне нужны деньги. Дай сто рублей, тогда пойду.

– Где я тебе, интересно, их возьму? – рассмеялся отчим.

– Где хочешь. Можешь занять, можешь чего-то продать. Мне всё равно!

– Ты что, оборзела? – взвился он, ведь падчерица впервые осмелилась заговорить таким ультимативным тоном. – А ну ложись, кому сказал!

– Нет. – Жанна даже сама удивилась своему спокойствию. Она обернулась и твердо посмотрела отчиму прямо в глаза. – Нет, – еще раз повторила она, наслаждаясь своей силой, звучавшей в голосе. – Нет!

Дальше все произошло так, как она и ожидала. Отчим, несмотря на годы и пьянство, был еще очень силен. Он одной рукой швырнул ее на кровать – панцирная сетка жалобно заскрипела под тяжестью двух тел. Его слюнявый рот искал ее мягкие, всегда такие податливые губы…

Но эти губы твёрдо шептали:

– Нет! Я сказала, нет!

Тяжелое тело продолжало давить на нее, мешая дышать, сильные руки раздвигали колени…

Рука Жанны метнулась под подушку. Там лежало то, на чем она и строила все свои расчеты.

– Пусти, – прохрипела она. – Не то я…

Но он не обращал на занесённый нож никакого внимания. Он уже вошел в нее и продолжал равномерно двигаться, с каждым толчком действуя всё более грубо, яростно.

Тогда она с силой вонзила ему в спину кухонный нож.

Когда тело, лежащее на ней, обмякло, заливая постель и домашний халатик в ситцевых цветочках красной липкой жидкостью, она брезгливо выбралась из-под него и еще раз произнесла раздражённо:

– Я же сказала: «Нет!»

Жанна сама вызвала милицию. Она добросовестно рассказала, что случилось. Она чувствовала себя покойно и легко, ведь теперь она была свободной. Ей казалось, что она одержала крупную победу, отстояв свое «я».

Ей присудили за содеянное всего ничего – два года условно. Мать была в шоке, когда, вернувшись с работы, увидела залитую кровью кровать. Она остолбенела, когда милиционер сообщил ей, что целых три года, каждую третью ночь, во время дежурств дочь спала с ее мужем. Она отказывалась верить в это, но ведь у Жанны загодя были приготовлены неопровержимые доказательства… Однако теперь эти доказательства были направлены не на то, чтобы доказать вину отчима, а на то, чтобы доказать невиновность самой Жанны. Жанна не верила, что ее посадят в тюрьму. Этого просто не могло быть, ведь она всё так точно рассчитала!

Покусывая пухлую нижнюю губку, придающую ее лицу невинное детское выражение, и борясь с то и дело наворачивающимися слезами, она рассказывала следователю:

– Я не хотела, он меня заставил… У меня так болел живот. – Большие глаза с поволокой стыдливо опустились долу, длинные ресницы легли на зардевшиеся щеки. – Ну, вы понимаете… А он… Нет, я не могу об этом рассказывать!

– А каким образом у тебя в руке очутился нож? – допытывался следователь. – Ты что, его специально положила?

Жанна подняла на него большие глаза – точно горячей водой окатила.

– Я мыла посуду, – сказала она. – А он схватил меня… У меня в руках был нож. Я не хотела, чтобы это случилось.

– А зачем ты сделала магнитофонную запись? – не отставал следователь.

– Я думала, на всякий случай, если скажу маме, и она не поверит… – Жанна низко опустила голову, и на ее руки закапали быстрые горячие слезы. – Он говорил, что у него шурин служит в милиции… Да вы же сами слышали…

Следователь и верил, и не верил этой девочке с ангельским личиком и огнём во взгляде. О семье Степанковых было известно только то, что знало большинство выдринцев: пьют, но в меру. Дочь хорошо учится, в отличие от большинства современных девчонок, не гулящая, не замечена ни в каких особых грехах, никто о них слова худого не скажет. Говорили, что отчим в дочке – даром, что не родная – души не чает. А остальное – всё как у людей, не лучше, не хуже.

Но в голове у него не укладывалось – как это: заблаговременно заготовленная запись, комплект белья, аккуратно сложенный в целлофановый пакет…

Суд был закрытым, но это дела не меняло: шила в мешке не утаишь, о случившемся давно судачил весь город. На суде Жанна была в школьном платьице, с туго заплетёнными косицами. Мать сидела в первом ряду в чёрном платке и глядела остановившимся взглядом прямо перед собой в пол. Она ничего не слышала. Бабка кряхтела, крестилась и сожалеющим тоном бормотала про себя: «Какой мужик был… Копейку какую-никакую в дом приносил. Как же теперь, а? Последний год почти не пил, а тут на тебе…»

Адвокат, приехавший из областного центра, завернул округлую речь, после которой судьи чуть ли не рыдали:

– Да, Степанкова виновна! Безусловно, это так. Но скажите мне, граждане судьи, кто из вас, по совести, может сказать, что Бушко убила эта юная девушка с чистым взглядом, а не он сам себя? Кто из нас знает, какой ад пришлось в течение последних трех лет вынести этой девочке, будущей невесте, будущей матери? И мы знаем, что от этого ада в своей душе она не освободится никогда… Подумайте, граждане судьи, три года – и из этих трех лет каждую третью ночь вершилось страшное насилие. Триста шестьдесят пять раз всходила на ложе чистая детская душа и возвращалась с него осквернённой. Триста шестьдесят пять раз! Кто из нас в силах вынести такое? Кто из нас в силах простить такое погибшему Бушко? Эти три года закончились катастрофой, но скажите мне, разве не была случившаяся катастрофа закономерным итогом той ужасной жизни, смыслом которой стало насилие…

После суда Жанна вышла на улицу и вдохнула полной грудью прохладный воздух. От прошедшего утром дождя августовское небо казалось бирюзовым, а белые барашки скользили по нему легко и свободно, повинуясь лишь только воле ветра и собственной воле… Открывшаяся перед ней свобода ударила в голову. «Вот теперь начинается настоящая жизнь, – подумала она. – Начинается!» Ей казалось, с этого дня ее существование начнётся точно с чистого листа. Будет забыто всё черное и грязное, и прошлое незаметно канет в небытие.

Но всё оказалось не так! Прошлое тащилось за ней грязным черным хвостом, не отступая ни на минуту. О нем напоминал кухонный нож с зазубринами у ручки, когда она резала им хлеб. О нем напоминал черный платок матери и ее отупевший взгляд, обращенный куда-то в себя. О нем напоминал зловещий шёпот старух у нее за спиной и любопытные взгляды парней в ее сторону.

Жанна стала любимым объектом пересудов для всей Выдры. Кто называл ее шалавой, кто бедной девочкой, кто убийцей, по которой тюрьма плачет, но равнодушным эта история не оставила никого. Между тем Слава Путинцев, из-за которого, собственно, и произошла вся эта некрасивая история, предпочитал больше не попадаться ей на глаза и вскоре вообще уехал в областной центр учиться – ее жертва только что зародившемуся чувству оказалась совершенно бесполезной.

Жанна чувствовала себя отверженной – парни стали обходить ее десятой дорогой, опасаясь, что она способна выкинуть еще и не такой фортель, подруги приставали с вопросами, как «это было» и каким образом ей удалось ни разу не залететь за три года. Бабы злобно шипели вслед:

– Ой, идет, идет, смотри, как вырядилась… Ишь какая, глазищами так и кидает по сторонам, так и кидает! Надо сказать моему мужику, чтобы подальше от нее держался, еще зарежет…

В этих разговорах было много несправедливого и обидного, но лишь одна Жанна знала, какую долю правды они несли. Сначала она пыталась не обращать внимания на сплетни, но это плохо получалось. По ночам она плакала в подушку, чувствуя себя парией. Она старалась ходить по городу с гордо поднятой головой, из последних сил пытаясь выглядеть равнодушной – бесполезно! И тогда она решилась насовсем уехать из Выдры.

В обыкновенный сентябрьский день, довольно хмурый и не суливший ничего радостного, она собрала свои немудрёные вещички в чемодан, выгребла из шкатулки все деньги, полученные матерью за последний месяц, купила на станции билет в областной город. Она не знала еще, чем будет там заниматься.

Жанна хотела начать новую жизнь. И завоевать мир.

Глава 2

У правой руки главы охранного агентства «Элида» Штурмана с утра было плохое настроение. Едва он продрал глаза и, перевалившись через лежащую рядом девицу, дотянулся до брюк за сигаретами, как противно запикал мобильный телефон.

– Какого черта… – выругался Штурман и грубо оттолкнул потянувшуюся было к нему спросонья девушку. – Отвали!

– Это ты, Штурман? – спросила его телефонная трубка.

– Привет, Лучок, – всё еще сонным голосом поздоровался Штурман, но внутри у него всё замерло. – Сейчас, один момент… – Прикрыв рукой трубку, он со страшным лицом приказал своей подруге: – Собирай свои манатки и отчаливай. Быстро!

– А деньги? – недовольно надула губы девица, сонно потирая кулачками глаза.

– Возьми, сколько было обещано, в бумажнике… И вали отсюда!

Девушка подхватила свои вещи и мгновенно умелась из комнаты. Штурман приложил трубку к уху.

– Ну что, офоршмачился? – прозвучал в трубке недовольный голос.

– Лучок, да ты понимаешь, мы только волыны достали, а менты…

– Базар не по телефону, – оборвал его шеф. – Через полчаса жду тебя в «Аркаде»…

Подавив тяжелый вздох, Штурман стал одеваться. Он знал, что его ждет, – за то, что случилось вчера, по головке не погладят. Впрочем, вчера ничего особенного не случилось, баковская братва под руководством Штурмана приехала на очередную стрелку с кунцевскими. Всё шло тихо-мирно, не предвещая подвоха, как вдруг подкатила машина и из нее посыпались рубоповцы. Штурман не успел даже открыть рот, как его ребята достали оружие и открыли стрельбу. Рядовая стрелка закончилась перестрелкой. В итоге – несколько убитых, один из его парней попал в милицию, а сам Штурман еле успел смыться.

Несмотря на февральский холод, солнце в полдень припекало довольно сильно, с такой яркостью проникая через лобовое стекло, что массивный Штурман мгновенно вспотел. Минут двадцать он парился в машине, стоя в пробке на Садовом, и нервно поглядывал на часы: опаздывать – только себе вредить.

Его шеф уже сидел за столиком ресторана «Аркада» и нервно курил. Обслуги не было видно – официанты бесследно растворились, дабы не мешать деловым разговорам.

– Ну, рассказывай. – Лучников мрачно указал на стул напротив себя. – Объясни мне, как это нашу братву менты завалили.

– Случайность, Лучок, – начал оправдываться Штурман. – Чистая случайность! Может, кто-то РУБОП навел, вот они и налетели на тачках… Пацаны растерялись и сразу за волыны… Те в ответ… Ну и сам понимаешь… Свечу завалили и Липу. И Шуру менты повязали.

Штурман тяжело вздохнул и опустил глаза. Капли нервного пота выступили у него на висках. Ему, как всегда, было жарко – массивный, он легко потел.

– А ты как же слинял? – Лучок пристально смотрел в глаза, не отводя каменного взгляда.

– А я как раз возле машины стоял, – объяснил Штурман. – Гляжу, Свеча уже лежит, ну, я ноги в руки и… Повезло, удалось отъехать.

– Повезло, – иронически хмыкнул шеф. – А Свече и Липе, значит, не повезло?

– А что мне было делать? Задрать лапки кверху и идти на Шаболовку сдаваться? – повысил голос Штурман. Он твердо знал, что лучший способ защиты – это нападение.

Шеф налил в стакан немного жидкости из бутылки, стоящей перед ним на столике, и опрокинул ее в рот. Штурман напрягся – ему не предложили выпить. Это был плохой знак.

Глотнув, Лучок смахнул с губ прозрачные капли.

– Знаешь что, Штурман, – начал он неспешно. – Я еще вчера с пацанами твой вопрос перетёр. Понимаешь…

У Штурмана сердце испуганно подпрыгнуло до самого горла.

– Все считают, что ты пацанов вместо себя подставил!

– Да ты что, Лучок, я… – начал было оправдываться Штурман. – Да я же… Да ты сам понимаешь…

Директор агентства был спокоен и, кажется, уже принял какое-то решение.

– Сильное у меня подозрение, что кто-то на нас в РУБОП стучит. Ты не знаешь, кстати, кто?

– Лучок, в натуре, ты же меня знаешь…

– Сдается мне… – Лучников выдержал театральную паузу и негромко бросил: – Это ты! Сам посуди: ребят завалили, а у тебя ни синяка, ни царапины. Тебе самому не странно?

– Лучок, да я тебе сказал, повезло мне… Ты ж меня знаешь! Разве ж я тебя подводил когда?

– Пацаны считают, что ты своих парней подставил, Штурман, – равнодушно пожал плечами Лучок. – Кто с тобой захочет после этого идти на дело? А?

Штурман неподвижно застыл, сжимая пудовые кулаки. Поток обвинений был настолько чудовищен и нелеп, что он даже не мог оправдываться. Не искушенный в риторике, он решился идти ва-банк. Штурман знал, на какую любимую мозоль нужно надавить. И он решил рискнуть.

– Да брось заливать, Лучок! – с наигранной небрежностью процедил он, откидываясь на спинку стула. – Знаю я, что ни с какими пацанами ты вчера не тёр. Ты со своей бабой на подушке совещался! Вот она в уши тебе и напела.

Лицо шефа посерело. Он весь подобрался, точно группируясь для удара, но Штурман, казалось, не замечал этого.

– Я-то знаю, – продолжал он, – что Жанна меня не выносит. Она еще два года назад была против, когда ты меня в бригаду брал. А сейчас так вообще точно взбеленилась. Слушай, Лучок, не хочу тебе пургу гнать по поводу того, с кем и где тебе спать, но ты сам пойми: где это видано, чтобы какая-то баба авторитет в бригаде имела? Да когда мы кунцевским об этом один раз обмолвились, они от хохота животики надорвали. Как это так, говорят, чтобы телка авторитетными пацанами верховодила?

На скулах взбешенного Лучникова опасно заходили желваки. А Штурмана точно прорвало. Он говорил и говорил…

– Не мое дело, конечно, Лучок, но ты сам пойми, братва удивляется… Кто будет нас уважать, если у нас бабы будут в таком почете? И еще, многие пацаны думают, что мы не тем делом занимаемся. Вон Крот у какой-то старой бабки целыми днями сидит, горшки ей выносит, разве ж это дело? Калина с Вовчиком на кладбище целыми днями ошиваются. На черта нам сдалась та телка, которая от нас полгода назад удрала? Лучше уж подыскать себе нового «бобра» с крутым капиталом, дешевле будет… Но я-то знаю, если уж Жанна во что вцепилась, то не отстанет! Кроме того… – Штурман доверительно наклонился к Лучку и негромко произнёс: – Знаешь, что я думаю, Лучок… Может, это она и есть ментовская подставка? Может, это она заложила нас мусорам? А?..

Глаза Штурмана напряженно искали взгляд шефа, тревожно ожидая, подействует или нет. Пальцы у него предательски дрожали, и потому он крепко сжал кулаки, чтобы не было заметно его волнения. Капля пота сбежала по щеке и постепенно добралась до подбородка.

Но шеф ничего не ответил. Он только поморщился и нехотя обронил:

– Ты сказал, что это не твое дело, Штурман… И правда, не твоего ума дело… – Он потянулся в карман и достал сотовый телефон, показывая этим, что разговор окончен. – Всё ясно! Я позвоню тебе, когда понадобишься.

Штурман вышел из «Аркады», не чуя под собой ног. Он понимал, что после таких разговоров или приглашают чистильщика, или посылают проштрафившегося человека на самое гиблое дело. Теперь он мучительно гадал, что будет в его случае. Оставалась надежда, что Лучок поймет: доля правды в его словах всё же есть. К тому же на стороне Штурмана были многие пацаны из их бригады, не всем из них нравились странные порядки в их агентстве. Некоторые открыто выступали против чрезмерно укрепившей свои позиции в последнее время подруги Лучка и, наверное, встали бы на сторону Штурмана, если бы тот решился на открытый бунт. Сегодня Штурман начал игру, сделал решительный ход и теперь ждал результатов.

«Или она, или я», – решил Штурман, садясь в свой джип «опель-фронтера». Он почти не сомневался, что правда будет на его стороне.

Что ему какая-то баба!..

Штурман обычно обретался по съёмным хатам. Сейчас его лежбищем была обыкновенная двухкомнатная халупа в тихом переулке, с окнами во двор. Мало кто был осведомлен о месте его обитания. Друзей у него не было, подруг тоже.

Своих соседей по лестничной клетке и по подъезду Штурман не знал. Собственно, он не обращал на них внимания, впрочем, как и они на него. Вид у этого массивного, вечно потного парня был вполне добродушный, пьяных дебошей он не устраивал, собаки, которая бы гадила на соседские половички, он не имел, прессой из чужих ящиков не интересовался, разве что изредка водил к себе размалёванных девиц определённого толка, но ведь это же никому не запрещено.

Тем не менее с недавних пор Штурман стал замечать на себе чье-то пристальное внимание. Ничего особенного, но, видно, кому-то пришлась не по душе его привычка оставлять свой джип прямо на газоне под окнами дома. Ставить машину именно в этом месте у Штурмана был особый резон: машина была почти новая и дорогая, нужно, чтобы она была постоянно на виду. К тому же если ставить авто на газоне, то никакой придурочный автолюбитель на своем двадцатилетнем «Запорожце» по зимнему гололеду не сумеет врезаться в его красавца. А то, что у соседей дым и выхлопные газы под самым носом и дети по ночам не могут заснуть от хлопанья дверцами и рычания его верного железного друга, автовладельца мало волновало. Он об этом просто не задумывался.

Обострение отношений с жильцами дома началось незаметно. В одно прекрасное утро, выйдя из подъезда, Штурман увидел, что его роскошный джип сверху донизу засыпан снегом. Штурман потел почти час, пока выгреб своего коня из снежного плена. На следствие бурного снегопада это было совсем не похоже – вот уже неделю в Москве вовсе не было никаких снегопадов. Сначала Штурман подумал, что кто-то из пенсионеров таким варварским способом чистил от снега свой балкон. Но даже пенсионеры, которым, как известно, нечего делать и у которых хроническая бессонница, вряд ли чистят балконы по ночам. Штурман смутно припомнил, что ночью несколько раз принималась выть сигнализация. Увидев из окна смутные очертания своего автомобиля во дворе, на который вроде бы никто не покушался, сонный автовладелец брел обратно к постели, пока очередной вопль не подымал его вновь.

Наморщив лоб, Штурман поднял голову и уставился на крышу дома. Аккурат в том месте, где стояла его машина, часть белой снеговой шапки отсутствовала. Остальные двести метров снежной целины были девственно чисты. Очевидно, кто-то покушался именно на его машину! Кому-то она не понравилась! Кто-то хотел, чтобы она стояла в другом месте!

«Черта с два!» – подумал в тот раз Штурман и продолжал регулярно ставить свой джип на газон.

Дальше настала очередь цветочного горшка. Горшок очень удачно пробил стекло люка на крыше и приземлился прямо на водительское сиденье. Открыв утром дверцу, Штурман обнаружил милый букетик красных бегоний, слегка припорошенный землей, – подарок от неизвестного доброжелателя. И накануне ночью срабатывала сигнализация, не оставив без внимания пробивший крышу цветочный горшок.

Штурман чертыхнулся, заменил люк, но продолжал ставить авто на прежнем месте.

Еще через день он внезапно обнаружил в своем дворе мигающую проблесковым маячком гаишную машину и двух озабоченных гибэдэдэшников, которые топтались возле его «фронтеры».

– Вообще-то машины на газон ставить не положено, – неуверенно заметил один из прибывших, старший лейтенант, и, получив свою законную сотню, обещал больше никогда не приезжать по этому адресу.

Однако еще трижды молодчики из ГИБДД с удовольствием навещали Штурмана, всякий раз расставаясь с ним в прекрасном настроении.

Штурмана начал забирать спортивный азарт. Но, очевидно, и сосед, пожелавший пока остаться неизвестным, попался тоже азартный. Борьба продолжалась с переменным успехом.

Затем неизвестный тип сделал ход конем – однажды Штурман увидел, что на месте, где он привык ставить свой автомобиль, высится куча песку. Над ней красовалась новенькая табличка: «Стой! Запретная зона!»

Между тем никакого строительства не намечалось. Какое вообще может быть строительство в феврале?! Штурман только усмехнулся, увидев эту кучу. У него был заготовлен ответный ход.

Через час утробно рычащий бульдозер, пригнанный за полтинник из соседнего двора, перебросил весь песок на детскую площадку среди деревьев. Штурман расплатился с бульдозеристом и, торжествуя в душе, вернул машину на свое любимое место.

Завязавшаяся борьба отнимала много душевной энергии. На время неизвестный сосед затаился. Может быть, он все-таки испугался и отступил? Но дальше случилось то, что, казалось, не было запланировано никем, даже господом богом.

В подвале вроде бы прорвало трубы отопления. Аварийная бригада перекрыла воду и стала разрывать трубы во дворе.

Подъехавший к дому Штурман лицезрел, как рыжие мужики в оранжевых жилетах лениво долбили ломами мёрзлую землю. Командовала мужчинами молодая особа в телогрейке и в темных очках, с бюрократической папкой под мышкой.

Теперь здесь вместо газона угрожающе чернела черная дыра, в которой угадывались обложенные войлоком трубы. Оттуда курился легкий парок, точно перед извержением вулкана. Едва только черный джип подкатил к подъезду, дама в очках незаметно испарилась.

– Что такое, мужики? – спросил Штурман, понимая, что очередной раунд борьбы безнадежно проигран.

– Трубу прорвало, – послышался ответ со дна ямы.

– А когда закончите?

– Бес его знает! К лету…

И Штурман смирился. Машину пришлось отныне ставить сбоку дома – остальные места заняли ракушки. Ужас как неудобно! Красавицу «фронтеру» не было видно, зато прекрасно слышно! Каждую ночь она пронзительно орала истерическим воем, пока хозяин, накинув на голые плечи дублёнку, спешил вниз, чтобы взглянуть, что стряслось с его любимицей. Наконец, измучившись, он плюнул на эти мучения и отключил сигнализацию – при его нервной работе ночью нужно отдыхать. Он уже заранее смирился, если окрестная пацанва стащит из салона магнитолу или флакончик антиобледенителя из бардачка. Дети, что с них взять… А из взрослых кто в здравом уме покусится на машину авторитета?

Всё это происходило до того памятного дня, когда внезапно налетевшие невесть откуда рубоповцы расстреляли двоих ребят Штурмана и одного забрали с собой. Может быть, затянувшаяся борьба с соседом довела «звеньевого» до этого позорного происшествия? Неизвестно.

Вскоре одним прекрасным утром Штурман как ни в чем не бывало вышел из подъезда и приблизился к своему автомобилю. Его черный друг стоял в боевой готовности, с трепетом поджидая хозяина, однако – странное дело! – дверцы его были раскрыты.

Штурман озабоченно нахмурился. Да… Преступность в столице растет не по дням, а по часам! И куда милиция смотрит!.. Если уж даже у таких уважаемых людей, как он, вскрывают авто, что уж говорить про простых смертных!

Засунув голову в машину, Штурман огляделся. Все было на месте – магнитола, чехлы на сиденьях, коврики, игрушка на лобовом стекле. Открыл бардачок – всё в неприкосновенности. Не может такого быть!

Открыв капот, Штурман глубокомысленно взглянул на хитросплетение проводов – может, хотели угнать машину или снять дорогие детали? Но и под капотом все было в целости и сохранности. Тогда какого черта понадобилось вскрывать дверцы? Он озадаченно почесал лоб. И еще раз внимательно осмотрел салон. Под педалью газа обнаружил белый ватный тампон со следами грязи. Откуда это? Штурман тщательно обшарил всю машину – больше ничего. Взял двумя пальцами тампон, понюхал его. Ватный шарик распространял слабый химический аромат.

– Наверное, наркоманы искали деньги, – решил он, вытерев пот.

Озадаченный, он сел за руль, завел машину. Верный конь тихо заурчал, готовый в любую секунду рвануть с места.

«Ерунда, – думал Штурман. – Не стоит обращать внимания! Что-то после разговора с Лучком я стал слишком впечатлительный. А ведь у меня сегодня важное дело». И тут же забыл о происшествии.

Важное дело было – поговорить с каким-то лохом, объявившимся на территории охранного агентства «Элида», и выяснить, кто у него «крыша». Это задание казалось Штурману весьма важным, потому что демонстрировало, что он еще не совсем утратил доверие шефа.

Черный джип просвистел по тихой улице и вклинился в поток автомобилей на проспекте. Штурман включил магнитолу и начал насвистывать в такт веселой музыке. День был изумительно солнечным. Он с удовольствием обнимал приятную округлость руля – точно бедро прекрасной девушки! Штурман, как всегда, слегка потел и поэтому изредка проводил ладонью по лбу, смахивая испарину. Нет, день был решительно отличный, совсем весна…

Подъезжая к Садовому, Штурман неожиданно ощутил неприятное сердцебиение. Сердце толкалось в груди, как будто хотело вырваться наружу. Пот с него уже катился градом. Машина застряла перед крупной развилкой в скопище машин. «Черт! Что-то мне худо, надо отъехать», – подумал Штурман и стал ждать зеленого сигнала светофора, чтобы за перекрёстком свернуть на обочину и отдышаться. Сначала страшно долго горел красный свет, потом наконец нехотя включился жёлтый.

Зелёный! Стадо автомобилей рванулось вперед, но черный глянцевый джип стоял точно вкопанный на одном месте. Задние машины стали нетерпеливо сигналить, требуя водителя поторопиться. Бесполезно!

Наконец по железной лестнице неторопливо спустился на землю регулировщик, наблюдавший за движением машин из стакана – стеклянной будки, высоко поднятой над оживленным перекрёстком. Небрежно помахивая полосатым жезлом, он вразвалку приблизился к автомобилю, который мешал движению, – из-за него уже образовался затор в узком месте.

Регулировщик небрежно постучал жезлом по капоту машины и с любопытством заглянул через тонированное стекло. Внезапно он испуганно отшатнулся. Из полумрака затенённого салона на него испуганно смотрели остановившиеся мертвые глаза.

– У Штурмана сердечный приступ? – изумился Лучок, услышав последнюю новость. – Что за чушь!

– Сердечная недостаточность, – повторил Пепел, тупо глядя в заключение судебной экспертизы. Он выглядел обескураженным.

Никто бы не удивился, если бы Штурмана застрелили в подъезде или на стрелке. Ну, слегка погоревали бы, вздохнули бы о бренности существования, на похоронах непременно высказались бы в таком духе, что помер он как настоящий мужик, встретив пулю грудью. Но сердечный приступ… Как-то это не вязалось с образом слоноподобного Штурмана, который одной левой мог уложить самого крутого омоновца. Ладно, что еще помер не у шлюхи в постели, а за рулем своего любимого авто. Да, именно «за рулем»…

Лучок недоумевающе посмотрел на свою подругу, точно спрашивая, что она думает по этому поводу. Оголтелое солнце прорывалось даже через приспущенные жалюзи. Жанна сидела за обширным офисным столом. Длинные пальцы небрежно держали зажженную сигарету, пушистый пепел сыпался прямо на бумаги, а расширенные глаза были пусты.

– Сердечная недостаточность? – Она небрежно пожала плечами. – Я всегда говорила, что он гнилой тип. Слишком жирный, и руки у него были всегда такие потные… Нужно было меньше объедаться в кабаках, – сухо заключила она.

Пепел и Лучок переглянулись. Глупо было ожидать от Жанны какого-то сочувствия по поводу смерти Штурмана. Они всегда были не в ладах, и Штурман часто выступал против ее инициатив, зачастую вступая в открытую конфронтацию.

– Но всё равно, – продолжала Жанна, – мы должны похоронить его достойно. Жаль только, теперь кунцевские скажут, что у нас в бригаде одни паралитики…

– Дело говорит, – осторожно поддержал ее Пепел. Он всегда поддакивал могущественной любовнице шефа.

Лучников молча кивнул. Что-то смущало его в этой ситуации, но пока он не понимал, что именно. Лучок нервно забарабанил пальцами по столу.

Докурив сигарету, Жанна аккуратно погасила окурок и встала. Она знала, что дальше последуют малоинтересные разговоры о похоронах.

– Не буду вам мешать, мальчики…

Она вышла из-за стола и, плавно качнув бедрами, вышла из комнаты. В этот момент лицо у нее было торжествующим. Может, ей казалось, что судьба играла с ней в поддавки, устраняя одного за другим могущественных конкурентов? Ушел в небытие еще один из ее врагов. Почти никого не осталось у нее на пути к безграничной власти.

На улице Жанна даже улыбнулась и села в свою вызывающе алую «мазду». Сегодня удача на ее стороне. Или, может быть, это не удача, а тонкий расчет?

Машина точно пуля вылетела с офисной стоянки. Жанну ждали важные дела!

У отставного военного пенсионера Катапультова была любимая болезнь – бессонница. У многих людей есть любимая песня или любимая книга, а у стариков обычно бывает еще и любимая болезнь. Во время приступов бессонницы старик Катапультов часто сидел возле окна и наблюдал ночной проспект, залитый желтым мягким светом фонарей, и ночную жизнь. Иногда он считал машины, мчащиеся со страшной скоростью по пустынным улицам.

Окно Катапультова выходило в торец дома. С недавних пор прямо под ним какой-то жирный тип, недавно поселившийся в их подъезде, стал ставить свой тракторообразный джип. Катапультов давно хотел пожаловаться в милицию на подозрительного жильца, да все было как-то недосуг – в последнее время отставной военный занимался бомбардировкой ЖЭКа жалобами о нерасторопной починке водопровода (строители позорно бежали с поля боя, оставив после себя разрытый котлован во дворе), и все его силы были брошены на это.

И вот однажды, наслаждаясь бессонницей, Катапультов обратил внимание на темную фигуру, которая вынырнула из-за угла и надолго задержалась у машины – подозрительно! Хозяин? Вряд ли… Тот выше и куда толще. Неужели угонщик или автомобильный воришка? Катапультов с плохо скрываемым удовлетворением подумал о том, как сейчас взвоет сигнализация и как воришка метнется прочь от автомобиля. Но сигнализация молчала, и воришка спокойно забрался в салон. «Так, лыжная шапочка, куртка, брюки… Без особых примет, – с неудовольствием подумал Катапультов. – Эх, свет от фонаря слишком далеко!.. Невысокого роста, худощавый. Подросток?»

Но тут у угонщика упал на землю какой-то инструмент, и он наклонился за ним, изящно присев на корточки. «Никак девушка? – удивился Катапультов. – Вот так-так! Теперь и женщины у нас бандитизмом со взломом занялись… Куда катится мир!»

Между тем угонщик или угонщица уже скрылся в салоне и затих там. Наверное, боролся с зажиганием. «Позвонить в милицию? – колебался Катапультов. – Пусть его или ее задержат… Или еще подождать?» Но позвонить в милицию пенсионеру мешала нескрываемая неприязнь к наглому владельцу авто, который всё лето портил колесами своего танка прелестную травку на газоне, и неожиданно пробудившаяся симпатия к угонщику.

«Позвонить или не позвонить?» – мучился Катапультов. Он представил обескураженное лицо хозяина машины, когда тот обнаружит пропажу своей любимицы. Пенсионер не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться утром на его вытянувшуюся физиономию. Чтобы не пропустить этот момент, он решил сегодня ночью вообще не ложиться. Между тем, пока Катапультов раздумывал насчет звонка, угонщик достал из кармана небольшой флакончик, ватный шарик и зачем-то стал протирать тампоном руль. Он работал минут пятнадцать. Решив, что уже достаточно, прошелся в последний раз по рычагу переключения скоростей, поворотникам, дверной ручке, рычагу кондиционера и кнопке включения магнитолы. Закончив свою работу, непонятный тип в лыжной шапочке убрал флакон и использованные тампоны в пакет и спокойно выбрался из машины.

Катапультов только увидел, как несостоявшийся угонщик небрежно хлопнул дверцей и двинулся по направлению к метро. Только тогда военный пенсионер понял, что запланированное на утро удовольствие не состоится. Он искренне огорчился и с горя отправился спать. Больше докучливого соседа он никогда не видел.

Глава 3

После истории с отчимом Жанна уехала из родного дома и остановилась у своей тётки в областном центре. Тётя Варя всю жизнь, пока не вышла на пенсию, проработала учительницей в школе. Тётка была старая и полуглухая. Почти ничего не поняв из той истории, что ей, рыдая, поведала по телефону мать Жанны, она встретила племянницу с искренней радостью. Детей у учительницы не было, жила она со старой капризной кошкой в маленькой квартирке на окраине города. Жанна оказалась для нее чем-то вроде луча света в темном царстве, отдушиной, ведь на племяннице пожилая учительница удовлетворяла свою негасимую страсть к педагогике и воспитанию.

– Тебе надо учиться, деточка! – шамкая беззубым ртом, твердила тётя Варя. – Без образования теперь никуда…

Слегка поморщившись (она не любила нравоучений), Жанна всё же поступила в строительное ПТУ – там платили неплохую стипендию и после окончания училища даже обещали устроить на работу. Ей сказали, что девчонки-штукатурщицы в свободное от учебы время обычно подрабатывают на окрестных дачах, отделывая роскошные особняки, растущие вокруг города, как грибы после дождя. На стройке платили наличными, но работа оказалась каторжная. Однако Жанне надо было на что-то жить, и потому она с радостью согласилась, когда ее пригласили в бригаду девчонок, которая уже вторую неделю трудилась на зимней даче местного уголовного авторитета Калины.

– Он даёт по сто рублей в день! Расчёт вечером, – восторженно щебетала ей подружка по училищу. – Я себе уже купила новые туфли!

Новые товарки, учащиеся ПТУ, не произвели на девушку особого впечатления. Это были, как правило, нескладные коротконогие девицы с соломенными волосами, напоминавшими паклю, и бесцветными прыщавыми лицами. Они красились слишком ярко и слишком безвкусно и скорее отпугивали, чем привлекали своей боевой раскраской поклонников. Разговоры у них были только о том, где лучше подцепить парня, кто с кем переспал, кто от кого залетел и где можно срубить немного деньжат. Пределом мечтаний любой из них было выйти замуж за автослесаря либо бандита из банды Калины. Жанна презирала эти разговоры и эти мечты. Ведь ее девизом всегда было: «Если замуж, то за министра»…

Пока она благоразумно помалкивала, никому не сообщая о своих грандиозных жизненных планах. На этом этапе ее философским кредо было: «Не выделяться!» Необходимо сначала присмотреться к новой среде, к новому окружению, а потом уже начать действовать.

Ей понравилась ее новая жизнь, свобода. Опеки никакой, иди куда хочешь, покупай что хочешь, если есть деньги, конечно. Тётя Варя слепо верила племяннице, и, если бы Жанне вдруг понадобилось обмануть ее, особого мыслительного напряжения это не потребовало бы. При этом никто не колол ей глаза прошлым, даже наоборот, окружающие прочили ей блестящее будущее.

– Ой, Жанка! – восхищались подружки. – С такой красотой ты не пропадешь! С твоей внешностью можно хоть в артистки, хоть в фотомодели! А еще лучше выйти замуж за богатого, а потом всю жизнь жить припеваючи…

Однако в артистки в маленьком городке никого не звали, фотомодели там тоже были не нужны, замуж Жанну никто не приглашал – не было вакантных «министров». Между тем денег ей катастрофически не хватало. Всё, что зарабатывалось каторжным трудом на стройке, уходило на наряды и косметику. Тётя Варя с радостью тратила свою небольшую учительскую пенсию на племянницу, но все равно это были копейки. И тогда Жанна надумала заняться бизнесом.

Она не сказала об этом никому, даже своей тётке – боялась, что кто-нибудь перехватит ее шикарную идею и тогда она останется на бобах. Схема была гениально проста: надо было поехать в Москву на оптовый рынок в Лужниках, накупить по дешевке всякого тряпья, а потом продать его подороже в Быковске. Как посчитала Жанна, навара ей хватило бы и на билеты, и чтобы самой приодеться, и чтобы подготовиться к новой поездке. Дело оставалось за малым – ей нужен был какой-никакой начальный капитал. Как заработать его, она знала. Она не знала только – где.

Решение пришло быстро – Калина! Фактический хозяин города, человек авторитетный, денежный, падкий, по слухам, до женской красоты. Именно его особняк отделывала бригада пэтэушниц, выполняя в основном черновую работу – отштукатурить стены, вынести строительный мусор и так далее. Сам хозяин на своей недостроенной даче не появлялся. Всей работой руководил грузный слюнявый тип с толстыми губами, которого звали Карел. Утром Карел выдавал задание девушкам на день, принимал у них работу и расплачивался наличными в конце рабочего дня.

Кое-кто из работниц, подозревая в прорабе лицо могущественное, по сравнению с обыкновенными ухажерами, безусыми парнями из «речнухи» (так в народе называли речное ПТУ), пытались завязать с работодателем интимные отношения, и небезуспешно. Своим избранницам Карел платил по особой таксе, размер которой варьировался в зависимости от внешних данных конкретной девушки. Верхний порог не превышал ста рублей, что было, в общем-то, не так мало, поскольку, чтобы получить эту сотню, приходилось целый день горбатиться на стройке.

Карел сразу же клюнул на Жанну, как только она появилась среди его работниц. Несмотря на заляпанную краской робу и стираный платочек на голове, он сразу же заметил девушку – своей внешностью она сильно выделялась из безликой массы простушек. Большие темные глаза с поволокой заставили сладко вздрогнуть не только сердце мужика, но и еще кое-что… Точёная фигурка в бесформенной робе вызвала у Карела обильное, почти младенческое слюнотечение. Он предложил ей сто пятьдесят рублей за ночь (это была неслыханная для пэтэушниц сумма) – Жанна холодно посмотрела на него и отвернулась.

– Она же у нас ни с кем никогда, – пояснили прорабу ее товарки. – Даже на «дискачи» не ходит, а если и ходит, то с парнями никогда не танцует.

Это еще больше заинтриговало сластолюбивого Карела. Он не сомневался, что не существует женщин, которых нельзя купить. Просто одну можно купить за пару капроновых колготок, другую – за дешевое колечко, приобретенное на рынке с рук у алкоголика, а третью, например, за услугу или за право работать. Карел, решив, что предложил девчонке маловато, посулил ей целых двести рублей. Жанна сделала вид, что ничего не понимает. Карел разозлился.

Этот маленький царек, божество для девушек-отделочниц, искренне считал себя привлекательным мужчиной. Он любил свою работу только потому, что она давала ему возможность почувствовать, что такое власть. Ради этого сладкого ощущения Карел был готов на многое. И человек, который попытался было лишить его законного ощущения, нуждался в наказании и укрощении.

На следующий день Карел объявил, что отныне он будет выдавать задание не на всю бригаду, а каждому ее члену в отдельности.

– А то что получается, – объяснял он, – кто-то из вас пашет не разгибаясь, как папа Карло, а кто-то в это время губы красит.

Это был намёк на Жанну Степанкову. Недавно Карел видел во время обеденного перерыва, как она подкрашивала губы, глядясь в карманное зеркальце, и это зрелище еще больше возбудило его желание.

Нововведением была возмущена вся бригада. Сачков в ней не было – женщин, не желающих вкалывать, туда просто не приглашали или избавлялись от них собственными силами. Жанна работала не хуже других, разве что была менее опытной – ей пока не хватало квалификации для тонкой и сложной работы, и потому ее держали на подхвате. Но делать было нечего. С господом богом, даже если у него яйцевидный живот, залысины на лбу и слюнявые губы, не спорят.

Для Жанны начались адские дни. Карел всегда ставил ее на самый тяжелый участок работы. Вечером он придирчиво проверял качество исполнения и регулярно урезал вознаграждение, мотивируя это низким качеством. Девчонки, видя такое притеснение, глухо роптали, но в открытую не отваживались вступиться за подругу, боясь разделить с ней незавидную участь.

Однажды вечером после работы, получив вместо ожидаемой сотни всего полтинник, Жанна шла домой, кусая губы и размазывая по щекам злые слезы. Ее догнала Оля, простая добрая девушка с симпатичными веснушками.

– Не плачь, Жанна, – принялась она утешать подругу, как умела. – Ну, сволочь он, кто ж спорит! Может, не надо тебе кочевряжиться, а? Один раз только… Я вот с ним спала и ничего: пять минут и всё. Сунул-вынул. Зато теперь он в мою сторону и не смотрит.

Жанну чуть не вырвало от гадливости. Она уже приняла решение, что больше на стройку не пойдет. Но тогда тот шанс, на который она рассчитывала, так ей и не представится… Она посмотрела на простодушное лицо Оли, ее нос, усыпанный веснушками, и пожалела подругу. Вернее, это только Оля искренне считала себя подругой Жанны. Она посмотрела и ответила, что очень спешит, и зашла в продуктовый магазин. Там, в бакалейном отделе, где мерзко пахло мышами и отвратительным суррогатным кофе, на весь свой дневной заработок Жанна купила лучшего подсолнечного масла – рафинированного, импортного, без запаха. Она была готова к борьбе!

Стоял октябрь, утром лужицы были словно прикрыты прозрачным хрустящим целлофаном – хрупкий ледок пророчил раннее наступление морозов. Осины в лесочке неподалеку трепетали, смятенно шушукались между собой, редкие листья, похожие на румяные младенческие щеки, то и дело испуганно взмывали в небо от порывов ветра.

Почти достроенный дом Калины издалека сиял медной крышей. Яркие листы пока покрывали только половину крыши, а на оставшейся половине бригада местных работяг заливала варом швы между бетонными перекрытиями. Работа кипела с раннего утра. Строители старались до зимы закончить крышу, но это оказалось не так-то просто. Крыша была не простая двускатная. По прихоти архитектора дом был богат башенками и фигурными скосами, что очень усложняло работу.

Целый день рядом с домом горел костёр – в огромной черной бочке нагревали гудрон для заливки швов. Черная маслянистая жидкость мрачно булькала, выпуская струйки удушливого дыма. Один из рабочих следил за адским варевом и разливал по ведрам расплавленную смолу, другой по железным сходням носил дымящиеся ведра к месту работы. На крыше еще двое осторожно разливали гудрон, изолируя швы.

Явившись на работу раньше всех, Жанна еле дождалась прихода Карела и сказала ему, что ей нужно поговорить с ним о важном деле. Глаза и губы у нее были накрашены чуть ярче обычного. Не глядя на нее, Карел небрежно бросил, что ему сейчас некогда, нужно дать каждому из рабочих трудовое задание на весь день, и только после этого он сможет уделить ей минутку внимания…

Однако в глубине души Карел уже ликовал: он думал, что девушка готова капитулировать и потому согласна на все его условия, в том числе и постельные. У него даже поднялось настроение. Он уже представлял себе, как ночью сожмет в объятиях молодое тело с туго налившейся грудью, которая так соблазнительно приподнимает грубую ткань заляпанной белилами робы, как полные, точно припухшие губы будут умоляюще шептать ему: «О, еще, еще…» Если дело заладится, мечтал Карел, отдавая в это время приказания рабочим, можно будет перевести ее на работу полегче. А потом и совсем освободить от нее. Грешно такой красавице трудиться по-черному…

Работа закипела. Вот уже замигал огонек костра на крыше, забулькал гудрон, загремело кровельное железо под тяжелыми шагами, завизжала циркулярная пила, распиливая доски.

Жанне выпало работать на улице – замазывать швы между кирпичами цементным раствором. От этой работы всегда страшно стыли руки. Неяркое осеннее солнце уже не грело землю, но сегодня девушка отчего-то не замечала холода – ей было жарко.

Вот она увидела, как Карел, расставив рабочих по местам и проверив количество стройматериалов, вышел на улицу и обвел глазами рабочих – искал кого-то. Жанна быстро спряталась за угол дома и затаилась там: еще рано, решила она…

Через полчаса, войдя в дом, она набрала в ведро цементного раствора и вышла на крыльцо. Постояла на месте, подняв голову к небу.

– Ах, вот ты где… – послышался сзади вкрадчивый голос Карела.

Жанна искусственно улыбнулась – сердце ее стучало как бешеное.

– Ну, о чем ты хотела со мной поговорить? – Карел весь подобрался, плотоядно поглядывая на нее.

– Давайте отойдём. – Жанна стыдливо опустила глаза. – Нас могут услышать.

На крыше вовсю валил черный дым. «Наливай!» – послышался сильный мужской бас.

– Я обдумала ваше предложение, – робко начала Жанна. – Я хочу сказать, что была не права…

Карелу нравилось ее смущение. «Наверное, она еще девка, – решил он, – поэтому так долго ломается».

– Ты не пожалеешь, крошка, – улыбнулся он.

Жанна стояла к дому лицом, а Карел – спиной, по-хозяйски засунув руки в карманы. Металлические сходни над их головами опасно прогнулись от тяжести идущего по ним человека.

– Придёшь ко мне вечером, – сказал Карел, сладко облизывая губы. – Адрес…

– А-а-ах! – внезапно откуда-то сверху раздался пронзительный крик.

За долю секунды до этого Жанна прикрыла голову руками и бросилась за кучу песка.

– У-у-у! – раздался рядом с ней страшный звериный вопль.

А с неба лился черный дождь. Чёрные тяжёлые капли падали на землю, на песок, на голову Карела, прожигали во льду замёрзших луж черные воронки.

– У-у-у! – Грузная фигура заметалась по двору, не разбирая дороги. Белые руки пытались содрать с лица черную маску и не могли. На душераздирающие крики из дома выбежали люди.

В это время из-за кучи строительного песка поднялась девушка в косынке и незаметно смешалась с толпой, которая обступала извивающееся на земле массивное тело с абсолютно чёрным, точно у мавра, лицом…

– Ничего, жить будет, – сказали доверенному лицу Калины в местном ожоговом центре. – Ожоги не смертельные, повреждено всего десять процентов поверхности кожи. Хорошо, что одежда защитила, да и смола, пока летела с высоты второго этажа, успела немного остыть. Короче, могло быть хуже… Но с красотой теперь ему лучше распрощаться. Останутся шрамы на лице, волосяной покров головы восстановится лишь частично. Ладно еще, что не женщина, мужику внешность ни к чему…

Едва очнувшись от болевого шока, Карел сразу же потребовал к себе одного из людей своего патрона. Пришёл Корик, долговязый, не слишком сообразительный тип с гнилыми зубами.

– Нашли эту сучку? – прошептал больной, слабо шевеля обожжёнными губами. Речь Карела была неразборчивой, а посетитель к тому же был не из понятливых.

– Какую штучку? – не понял Корик.

Карел затрясся от бешенства:

– Сучку, которая меня подставила!

– Куда поставила?

– Она облила меня, – прошептал Карел.

– Ты чё-то путаешь, Карел, – не понял его дружок. – Слышь, ты лучше помолчи, мы и так уже всё знаем. Мужик споткнулся на сходнях, ведь мокро после дождя было, ведро с гудроном опрокинул, а ты внизу стоял. Не повезло тебе! Да ты не волнуйся, мы тому мужику уже кости пересчитали. Больше в городе работы ему не видать.

– Это не он, – прохрипел Карел. – Это она… Она меня специально подставила. Она знала, что это случится… Я видел, она знала…

Корик в уме покрутил пальцем возле виска, но вслух ничего не сказал. Однако на всякий случай доложил шефу о странных речах пострадавшего. Услышав нелепые домыслы своего прораба, Калина досадливо поморщился – делать ему нечего, только разбираться с такой мелочёвкой… Он недовольно нахмурился.

Калина был еще молодой парень, отсидевший семь лет за вооружённый грабеж и в тяжелой борьбе завоевавший место на криминальном Олимпе города. У него было жёсткое лицо с уродливым шрамом на щеке – следом ножа, полученным в драке на зоне, сутулая спина, короткие ноги и непропорционально широкие плечи, выдававшие большую физическую силу. По большому счету ему было наплевать на случившееся с Карелом, но раз история всплыла, он обязан был навести шороху, дабы в очередной раз продемонстрировать свою власть и мнимую справедливость.

Выяснилось, что действительно существовала какая-то девчонка, с которой Карел разговаривал перед тем самым происшествием. Причём девчонке хоть бы хны, она не пострадала, а Карел валяется в больнице, и физиономия у него при выписке будет не приведи господь! По слухам, Карел клеился к девице, но та его отшила. Выяснив всё это, криминальный авторитет призвал Жанну перед свои ясные очи.

К концу рабочего дня на стройке внезапно появилась забрызганная грязью престарелая «девятка», гремящая мотором. В ней сидели трое парней, точно скалькированных с одного рисунка – жирные затылки, сразу переходящие в шею, оттопыренные уши, бугристые надбровные дуги, холодный немигающий взгляд.

Жанну, как была, в белом платочке и в строительной робе, запачканной краской, пихнули на заднее сиденье машины. Двое орангутангов сжали ее по краям, а третий сел за руль.

Сердце девушки бешено заколотилось. Она смутно догадывалась, куда ее везли, – подруги загодя шепнули ей: мол, приехали ребята Калины. Она решила держаться до последнего, говорить только правду и ничего, кроме правды. Ну, почти ничего… Чтобы приободриться, Жанна сунула руку в карман и вытащила патрончик яркой помады. В уме она прокручивала предстоящий разговор. Каким он будет?..

Калина предложил Жанне присаживаться и сразу спросил, почему она уцелела.

– Просто я увидела, как мужик с ведром споткнулся, и успела отскочить, – невинно глядя в лицо Калине, ответила Жанна, усаживаясь на стул. – А Карел стоял спиной и не видел.

Калина молча смотрел на ясное нежное лицо девушки и ее пухлые губки.

– Ему просто не повезло, – добавила Жанна и, якобы смутившись от пристального взгляда, невинно опустила глазки.

– А почему тогда он лепит, что ты его подставила? – спросил Калина. Он так пялился на нее, что как будто раздевал глазами.

Глаза Жанны мгновенно набухли слезами.

– Потому что он приставал ко мне, а я ему отказала, – пролепетала она. – Он мстил мне за это. Я уже больше не могла терпеть и… – Она замолчала, чуть всхлипнув. Это получилось очень трогательно, почти по-детски.

– Что дальше?.. – Калина заметно напрягся.

– И я согласилась… – По щекам Жанны полились быстрые горячие слезы.

– Ну и дура! – резюмировал Калина. – Да брось ты хлюпать носом, велика беда!

– Если он считает, что это я, – всхлипывая, проговорила Жанна, – он меня со свету сживет! Он меня на дне морском достанет!

– Не достанет! – Калина похлопал девушку по плечу и невольно задержал на нем руку, ощущая, как вздрагивает под его пальцами молодое трепетное тело. – Если что – скажи мне, я разберусь.

Жанна с надеждой подняла на него темные, глубокие, как омут, глаза. Промытые слезами, они блестели, точно мокрые от дождя вишни. Порозовевшие от слез веки придавали ее почти детскому личику трогательное невинное выражение.

– Спасибо! – нежно прошептала она.

Калина неожиданно почувствовал к сидевшей напротив него девушке сильное расположение.

– А вообще, что ты делаешь на стройке? – дружески удивился он.

– Работаю, – покорно ответила Жанна. – Я учусь, мне нужны деньги…

– Да брось ты! – махнул рукой Калина. – Разве ж это деньги! Сколько я плачу в день? Кажется, полторы сотни?

– Сотню, – прошептала Жанна.

– Как это «сотню»? – удивился Калина и сразу же помрачнел. – Значит, Карел… Ах, гнида! Выходит, полтинник с каждого клал себе в карман… Ну хорошо, пусть только выйдет из больницы, я с ним поговорю!..

Слёзы на глазах у девушки совершенно высохли. Она знала, что, скомпрометировав Карела в глазах его патрона, ей можно больше не волноваться за свое рабочее место в строительном коллективе. Но зачем ей место на стройке? Ей нужно большее! Глупо было упускать такой шанс…

– Конечно, работа на стройке мне не очень нравится, – вздохнула она. – Я хотела бы открыть собственное дело. У меня есть одна идея…

– Ты? Дело? – Калина искренне удивился. – Да брось! От дел такие хорошенькие лобики, как у тебя, рано покрываются морщинками…

И он поощрительно потрепал ее по подбородку. Жанна чувствовала, что она на верном пути. Еще немного нажать, и этот неприятный тип с ужасным шрамом через всю щеку совсем рассиропится, как и Карел, и отвалит ей нужную сумму. Она, конечно, все вернет ему потом, с процентами…

– Мне нужно совсем немного денег, чтобы начать свое дело, – не отступала она. – Я знаю верный способ заработать. Я уже подсчитала, что смогу получить как минимум тридцать процентов прибыли…

– Тридцать процентов? – Калина расхохотался. – Да за тридцать процентов я бы даже и пальцем не пошевелил… Детка, в нашей стране дело считается стоящим только в том случае, если с него можно получить сто, двести процентов! Только ради этого стоит пачкать руки. Но что мы всё о делах да о делах… Я вообще-то не привык с такими хорошенькими девчонками, как ты, болтать о делах. Хочешь перекусить? Поехали в ресторан, пообедаем!

Жанна немного растерялась: она совсем не рассчитывала, что разговор приведет ее к такому сомнительному результату. Может, все-таки хоть в ресторане удастся уговорить Калину одолжить ей денег на раскрутку?

– Конечно! – произнесла она нежно и улыбнулась – на щеках появились хорошенькие ямочки. – Только как я могу поехать в ресторан в этом… – Она показала на свою робу. – Мне нужно переодеться.

– О чем речь! – кивнул Калина. – Заедем!

Они вышли на стоянку и сели в подержанный «БМВ-315», единственную иномарку в городе. Для захолустного Быковска даже такая развалюха считалась пределом немыслимой роскоши.

– Поехали! – Калина тронул за плечо своего водителя – приземистого, мрачного, лысого парня.

Тот удивлённо покосился на Жанну.

– Поехали! – кивнул он и включил зажигание.

Продавщицы самого роскошного местного магазина были несказанно удивлены, когда в их лавку вошёл известный уголовный авторитет под ручку со взволнованной девушкой в строительной робе. Жанна была ни жива ни мертва, она плохо понимала, зачем они приехали в этот шикарный магазин. Только потом, побывав в самых роскошных универмагах столицы, она поняла, что принимала за эталон богатства обыкновенную лавку старьёвщика с подержанными шмотками. Но тогда…

– У вас есть что-нибудь приличное для моей девушки? – спросил Калина, небрежно облокотясь на стойку.

Почуяв запах больших денег, продавщицы засуетились, стали снимать с вешалок «шикарные» платья, тоскливо пахнущие нафталином и чужим потом.

Калина выбрал самое дорогое. Это было синтетическое платье «в облипочку», с желтыми прядями люрекса, с открытой спиной и глубоким декольте. Шел 1992 год, и эталоном красоты для людей, привыкших к серой униформе советских магазинов, казалась та одежда, в которой было много блеска, много золота, много обнаженного тела…

Когда, розовея от испуга, Жанна вышла из примерочной, Калина удовлетворенно хмыкнул – он не ошибся в этой девочке. Девочка была что надо!

– И еще туфли, – приказал он. – И какую-нибудь шубку, подороже…

Туфли с золотыми пряжками на высоченных каблуках и подержанная шуба из щипаной норки, потёртая на обшлагах вскоре обрели свою новую хозяйку.

– Еще кое-чего не хватает, – задумчиво процедил дорогой покупатель, оглядывая хорошенькую, как картинка из журнала, девушку.

Он приблизился к витрине с ювелирными украшениями.

– Это, это и вот это, – нахмурясь, произнес он, тыча в стекло короткими пальцами с вытатуированными на них перстнями – перстень с белой диагональю – путь через «малолетку», перстень с крестом – жизнь за решёткой и перстень с ромбом – вооружённый грабёж. – Примерь!

Бриллианты ослепили Жанну своим томительным блеском. Массивные серьги оттянули мочки ушей, шею обняло колье, холодя кожу, огромное кольцо сжало безымянный палец с коротким обломанным ногтем, в руки насмерть въелся строительный цемент.

– Беру всё! – кивнул Калина и деловито вытащил из кармана пачку зеленоватых купюр.

Жанна никогда не видела таких денег в своей отставшей от передового мира Выдре. Неуверенно ступая ватными ногами на высоченных каблуках, она под ручку с Калиной вышла из магазина.

– Гони в «Эльдорадо»! – бросил ее спутник шофёру.

«Эльдорадо» был самый шикарный ресторан в городе, раньше называвшийся кафе «Ландыш». Жанна была как в тумане. В ресторане их провели за столик, где уже на полную катушку гудели дружки Калины. Темные личности с узкими лбами оживлённо обсуждали новую телку шефа и удивлялись, откуда он выкопал такую роскошную красотку.

Девушку со всех сторон окружили любопытные мужики. Они шептались, создавая невнятный восхищённый гул, обсуждали ее внешность, отношение к ней авторитета, замолкали, едва она поднимала на них глаза, и возобновляли свои пересуды, как только она вновь опускала ресницы. Надолго ли у шефа новая телка – этот вопрос больше всего волновал собравшихся. Они говорили о ней так, словно Жанна их не слышала.

– Что-то его на малолеток потянуло! – комментировал один.

– Две недели максимум! – уверяли авторитетные голоса. – Больше не продержится.

– Одна ночь! – спорили другие. – А шуба эта от прежней его бабы досталась, Таньки-манекенщицы. И бриллианты…

Жанна весь вечер молчала, будто в рот воды набрала. Она прекрасно понимала, что значили эти подарки, но отказаться от них она не могла. Всё свершалось как бы помимо ее воли, а душа словно витала отдельно, ошеломлённая, растерянная, оглушённая.

– Ты почему не ешь? – наклонился к ней Калина и, накладывая полную тарелку черной икры, намекнул: – Кушай, ночь нам предстоит до-о-о-лгая…

Жанна едва разомкнула губы.

– Я… Нам нужно поговорить…

– О чем, птичка? – Калина осторожно провёл татуированными пальцами по ее зардевшейся щеке.

– Ну, это всё… Всё, что на мне… Это…

– А-а, не бери в голову! – махнул он рукой.

– Мне не нужно это… Я бы хотела поговорить о деле. Мне нужны небольшие деньги для начала, совсем немного… Я всё верну.

– Киска, весь мир у твоих ног, о чем ты говоришь? Какие еще дела? Вбила себе в хорошенькую головку, что ей нужно крутить какие-то дела, – расхохотался Калина, обращаясь к своим дружкам.

Те с готовностью заржали.

– Но я поехала с вами только потому, что думала…

– Ты поехала со мной потому, что я купил тебе всё это. – Сквозь полупьяную весёлость мгновенно проступила жёсткая, деспотичная воля.

– Но…

– Всё! – безапелляционно произнес Калина. – Всё! Я сказал.

Все вокруг затихли.

Жанна от ненависти сжала зубы. Он обманул ее… Он думает, что… Он думает, что ее можно купить… От платья так мерзко пахло чужим застарелым потом, а от шубы – мокрой кошкой…

В глазах ее потемнело, внутри поднялось с трудом сдерживаемое бешенство, от которого она как будто оглохла на время. Ей захотелось сделать что-нибудь ужасное.

– Да, я продаюсь! – произнесла она четким голосом, раздельно и сухо. – Я продаюсь, но стою очень дорого! Гораздо дороже, чем всё это барахло…

Под взглядами ошеломленных посетителей она медленно поднялась со стула. Вынула серьги из ушей, бросила их в пустой бокал. Сняла кольцо. Аккуратно расстегнула на шее колье. Сняла шубу со спинки стула, бросила ее на колени ошеломлённому Калине. Скинула туфли и аккуратно поставила их прямо в тарелку с икрой. Вжикнула «молнией» на платье – ткань тихо скользнула к ногам, потрескивая электричеством. И Жанна осталась в стареньком хлопчатобумажном бюстгальтере и сатиновых трусиках в голубой горошек.

Окружающие ошеломлённо замолчали. Оркестр поперхнулся мелодией и заглох. Официанты стояли с открытыми ртами. Посетители боялись даже шелохнуться.

А Жанна со спокойным лицом глубоко вздохнула и легко направилась к выходу. В лицо пахнуло холодным воздухом с улицы.

– Я согласен, – точно издалека услышала она за своей спиной низкий голос. – Подожди!

Она почувствовала, как похолодевшую кожу спины укололи острые иголочки меха, – Калина набросил на нее шубу.

– Ну, ты даешь! – покачал он головой в восхищении. – Ты выиграла, детка, – произнёс он. – Ты победила!

Да, она победила…

Она была еще очень молода и неопытна и не знала, что ее победа – временная, она думала, что победила навсегда, на веки вечные. Жанка еще не знала, что выиграла только первый, не самый тяжёлый раунд в борьбе, которая и называется Жизнь.

Глава 4

В офисе охранного агентства «Элида» у Жанны был свой кабинет, где, уединившись от всего остального мира, она беседовала с особо доверенными лицами. Одним из таких лиц был звеньевой Пепел – человек в охранном агентстве на первый взгляд малозначительный. Однако многие пацаны боялись его даже больше, чем самого шефа. С ним предпочитали иметь или хорошие отношения, или никакие.

Все знали – Пепел играет в группировке роль чистильщика. Чистильщик – это неофициальный палач, который казнит и наказывает только своих по приказу шефа. Он ликвидирует провинившихся боевиков, даже если их вина неочевидна. Он может расправиться с жертвой и на виду у всех – чтобы остальным было неповадно. Пепел был немногословным и скрытным типом. Вся бригада трепетала при одном взгляде на Пепла. Для него не существовало таких понятий, как дружба или долг, – только приказ на уничтожение, который всегда выполнялся без единого осуждающего звука. Братки прекрасно помнили момент, когда в «Подкове» на глазах у доброго десятка зрителей Пепел хладнокровно расстрелял Осу, который так долго считался правой рукой шефа, что мнил себя главным претендентом на его место.

Пепел был чаще других вхож в совещательную комнату Жанны. Вот и сейчас он сидел перед ней, вольготно развалившись в удобном кожаном кресле.

– Вместо Штурмана звеньевым теперь будет Шмель, – выпуская в потолок синеватую струйку дыма, негромко произнесла хозяйка кабинета. – Он парень неглупый, его уважают. Пусть соберет ребят – сегодня стрелка с кунцевскими по поводу магазина, который недавно открылся возле «Молодежной».

– Шмель – авторитетный пацан, – одобрительно кивнул Пепел, однако Жанна недовольно поморщилась – она не любила авторитетных людей.

– Пусть едут пустые, стволы дома оставят. После того, что недавно случилось с РУБОПом… То ли у нас стукач в бригаде завёлся, то ли что… Ты, случайно, не знаешь, кто бы это мог быть?

Ни единый мускул не дрогнул на суровом лице Пепла.

– Без понятия, – ровным голосом ответил он.

– Ну, ничего, – произнесла Жанна с ненавистью, – если я найду, кто это, то своими руками его… – От еле сдерживаемого бешенства у нее задрожал подбородок, но она сдержалась. Глубоко затянувшись сигаретой, спросила уже более спокойно: – Сколько Шмель уже у нас?

– Месяца три будет.

– Мало.

– Кто ж спорит, мало… Сама знаешь, пацанов много полегло, пришлось приглашать со стороны.

– Вот и наприглашали всякой швали! – недовольно отрезала Жанна. – Не хватало, чтобы к нам еще РУБОП заявился! Нет, рано его звеньевым ставить. – Она помолчала. – Ладно, я пока подумаю… Иди!

Когда дверь захлопнулась, она подошла к огромному зеркальному шкафу до потолка и приоткрыла створку. Выбрала из одежды, аккуратно развешанной на вешалках, простое тёмное платье и стала переодеваться.

В зеркале на миг отразилось поджарое тело, длинные худощавые ноги. Сняв костюм, Жанна пристально взглянула на себя. Тонкая талия, высокая грудь, не кормившая ребенка, чуть раздавшиеся бедра – точно двадцатилетняя девочка стоит перед зеркалом, тонкая и хрупкая. Почти такая же, как восемь лет назад…

Она повернулась боком и, хмуря брови, взглянула через плечо – вся ее спина была испещрена глубокими шрамами, похожими на карандашные штрихи. Она провела рукой и нащупала один, самый глубокий, чуть не доходящий до позвоночника.

Немногие знают, что всё тело у нее в шрамах. Но еще меньше людей догадывается, что в шрамах у нее не только тело, но и душа.

Солдат срочной службы Василий Говоров, служивший в химвойсках, пребывал в превосходном настроении. Почти три недели ему не давали увольнения – то за плохо вычищенные сапоги, то за то, что на дежурстве вышел за территорию охраняемого сверхсекретного института и стал клеиться к девчонкам, прогуливающимся возле забора части. Но на то он и солдат, чтобы проявить чудеса смекалки и находчивости!

Три года Говоров скрывался от призыва, скитаясь по стране, пока однажды коварные люди из военкомата его не отловили и не забрили. В химвойсках Василий служил уже полтора года и теперь с нетерпением ждал дембеля. Чем меньше оставалось дней, тем тяжелее и томительнее ему казалась служба. Хотя на самом деле служба его была – не бей лежачего!

В функции батальона, расквартированного в городке, входила охрана секретного Института вирусологии и микробиологии, про который было известно только, что там разрабатывают новейшее биологическое оружие. В советские времена на территорию Зоны – так называли институт сотрудники – не могла бы и мышь проскочить, а уж выйти обратно тем более, но в нынешнее развальное время вместо охраны с нюхом кокер-спаниеля и хваткой бультерьера институт охраняли обыкновенные солдатики.

Солдат есть солдат. Ему что нужно: наесться от пуза, прижать в уголке хорошенькую барышню, а потом отоспаться, во сне грезя о дембеле. Из этих трех составных частей солдатского счастья Говорову было доступно лишь одно: на своем посту, а он охранял контрольно-пропускной пункт на территорию Зоны, можно было спать сколько душеньке угодно – после шести часов вечера право входа на территорию института имели только начальник караула, проверяющий и дежурная смена.

В шесть тридцать Говоров запирал на засов двери КПП и с чистым сердцем шел спать. Во сне солдата часто навещала его девушка Катя, с которой Василий имел письменную договорённость о возобновлении личных отношений сразу после демобилизации, но гораздо чаще снилась ему жирная котлета по специальному маминому рецепту (три части телятины, две части свинины и одна часть баранины плюс специи и лук). Иногда, когда Василию надоедало дрыхнуть и захлёбываться во сне слюной, он шел навестить своего напарника, охранявшего вход в здание института и доску с ключами. Ребята до рези в глазах резались в карты или рассматривали один и тот же замусоленный «Плейбой».

Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе. На сегодняшнее дежурство у Говорова была запланирована совершенно особая, исключительная программа. Эта программа совмещала первые две составные части солдатского счастья (еду и женщин) и, в виде исключения, совершенно пренебрегала третьей, то есть сном. Качество запланированного гулянья во многом зависело от его сегодняшнего напарника. Им оказался некий Мустафа Керимов, тип хоть и сговорчивый, но несколько занудный и, более того, прожорливый. Конечно, Мустафа за часть съестного согласится пожертвовать Василию на ночь ключи от комнаты персонала – с мягкими кушетками и чистым бельем, да еще и теплой, в отличие от бетонного куба КПП, где всю ночь напролёт изо рта вырывался парок. Необходимость в комфортных условиях объяснялась очень просто – вечером к Говорову должна была пожаловать в гости девушка.

С этой особой он познакомился сегодня утром в пивной неподалёку от проходной Зоны. Василий заскочил туда на минутку, чтобы быстренько хлопнуть кружечку пива. Девушка ему понравилась с первого взгляда. Впрочем, в армии ему все девушки нравились с первого взгляда. Она сидела у окна и мрачно смотрела сквозь мутное стекло на улицу.

Немного старше его, сразу же определил Василий, серьезная. Ему нравились такие. Он любил, когда женщина внимает его разглагольствованиям с трепетным выражением на лице.

А она слушала Говорова именно так – затаив дыхание. Надя оказалась в городке случайно, проездом – заехала в поисках подруги, которая недавно переехала, не оставив адреса. Надежда планировала вечером вернуться в столицу. Потратив на завязывание отношений не менее пяти минут своего драгоценного времени, Василий запротестовал:

– Ну как же так! Вы же у нас еще ничего не видели!

– А что здесь смотреть! – пренебрежительно махнула рукой девушка. – Одни заборы…

Говоров предпочитал ковать железо, пока горячо. Он уговорил новую знакомую остаться еще на несколько часов, и тогда он ей покажет кое-что покруче серых железобетонных заборов. Короче, они договорились устроить ночью маленький бордельчик с выпивкой и едой на территории Зоны. Надя уже почти соблазнилась экзотическими условиями свидания, но внезапно заробела.

– А если проверяющие? – спросила она опасливо.

– О проверяющих нам становится известно еще за неделю, – заверил девушку солдат.

Они договорились на восемь. Узнав о грядущем празднике души, Мустафа потребовал за ключи от комнаты отдыха батон хлеба и банку тушёнки – как минимум! И выпивку, если будет. Василий радостно потирал руки. Ночь обещала быть божественной.

В восемь вечера Говоров отпер ворота и, обнаружив за ними испуганно жмущееся существо с хозяйственной сумкой, обрадованно замахал рукой.

Надя вошла и скинула пальтишко.

– Вот колбаска, вот сырок, а это пельмешки горяченькие в термосе, а вот яблоки с рынка, а вот это… – Умница Надя выставила на стол литровую бутылку вина.

При виде этого великолепия Мустафа захлебнулся слюной и решительно отказался уходить в холодную каптёрку.

– Ничего, он нам не помешает, – заверил Говоров, одной рукой обнимая девушку за плечи, а другой наливая полный стакан вина.

Но Надя пить не стала, только пригубила.

– Какой хороший женщина! – удивился Мустафа и одним махом опорожнил за нее стакан.

После еды и выпивки глаза солдат масляно заблестели, речи стали несколько путанее, а взгляды, которые они кидали на подругу по застолью, еще более пылкими.

– Давай мы с тобой пойдем в комнату, – зашептал Василий на ухо девушке.

Но та решительно отстранилась.

– Так что же тут у вас такого интересного есть? Обещал показать, – напомнила она.

Пришлось срочно организовывать экскурсию по секретному объекту.

– Вот здесь у нас баклаборатория, вот это стерилизационная, это виварий, здесь живут подопытные животные, – тараторил Говоров, надеясь сократить экскурсию до минимума.

Как назло, его новая знакомая всем интересовалась и лезла во все дыры. Расширенными от удивления глазами она смотрела на сложные микроскопы, аналитические весы, разноцветные химические растворы в лаборатории, высокие вытяжные шкафы, приборы для титрования, уважительно трогала огромные автоклавы в стерилизационной, визжала от восторга, когда брала в руки маленьких хорошеньких мышей – те взволнованно пищали в своих клетках при появлении людей.

– Какие они миленькие! – восхищалась она, осторожно трогая розовым пальчиком крошечные мордочки животных. – Они заразные?

– Заразные в другом боксе, – заверил ее Мустафа.

Мустафа явно перетягивал одеяло на себя: он самолично открывал ключами все двери, небрежно срывая с них печати, и на ломаном русском языке объяснял девушке всё, что знал, а чего не знал, то придумывал. Говоров был недоволен. Он опасался, что Керимов отобьёт у него девушку, и был раздражён необходимостью тратить драгоценное время на какие-то ерундовые колбы и дурацких мышей.

– А там что? – остановилась девушка перед герметической дверью, на которой красовалась строгая надпись: «Вход запрещён, лаборатория инфекционных болезней».

– Зараза всякая, – небрежно объяснил Мустафа. – Там болезни в пробирках лежат.

Василий оттер его плечом и начал объяснять девушке интимным тоном:

– Понимаешь, Надя, в этой комнате хранятся страшные вирусы, возбудители всяких ужасных болезней. Входить туда конечно же нельзя. Сотрудники допускаются в лабораторию только в очках, бахилах, халатах и перчатках. Одно движение – и верная смерть!

– Хочу туда! – немедленно заявила девушка и при этом даже капризно притопнула ножкой.

Говоров вздохнул. Как бы получше ей объяснить…

– Понимаешь, туда нельзя! Совсем нельзя! – сказал он.

– Тогда я пойду домой. – Надя огорчённо надула губы.

– Ладно, я пойду принесу ключи. – Мустафа умело оттёр Василия в сторону.

– Нет, я! – Говоров бросился со всех ног в дежурку. Он не мог допустить, чтобы все лавры достались конкуренту.

Надя и Керимов остались одни.

– Этот Говоров – такое трепло! – заявила девушка, пристально глядя на солдата. – И зачем я только с ним связалась!.. Обещал всё показать, а говорит, нельзя…

Мустафа расцвёл прямо на глазах.

– Конечно, можно! – заверил он. – Тебе можно! Я сам всё покажу.

Громыхая сапогами, Говоров уже мчался назад с ключами.

Наконец ключ повернулся в замке, но дверь оставалась закрытой.

– Сигнализацию отключил? – спросил Мустафа.

– Отключил, – уныло произнёс Василий, чувствуя, что с каждой секундой стремительно теряет расположение девушки, и добавил мрачно: – Ничего не выйдет. Здесь еще устройство стоит для считывания карточки, его не обманешь.

– А ну, давай я! – уверенно сказал Мустафа. Он сиял, как начищенный самовар, – видно, настал его звёздный час.

Керимов приблизился к небольшому черному ящичку с поперечной щелью на стене, достал из кармана какую-то проволочку, согнул ее, вставил в щель, нажал на что-то – и замок, поддавшись, щёлкнул и открылся.

– Открылась! – удивился Василий. – Ну, ты гляди! Азиат, а соображает.

– Офицеры открывали, когда у них что-то сломалось, а я им помогал, – объяснил довольный Керимов. Видя восхищенный взгляд Нади, он уже не сомневался, что девушка у него в кармане.

В лаборатории вспыхнул свет.

– Ух ты! – воскликнула девушка, приближаясь к столу, возле которого в специальных ячейках стояли пробирки с грозными надписями «холера», «сибирская язва», «тиф», «лихорадка Эмбола».

– Только ничего не трогай! – предупредил Говоров, с любопытством оглядываясь. Его куда больше интересовали не пробирки, а календарь с голыми девушками на стене.

Надя приблизилась к столу и оглянулась: Мустафа не сводил с нее влюбленного взгляда, Говоров внимательно изучал календарь, но в любую минуту мог обернуться.

– Ой! – Неожиданно девушка громко взвизгнула и испуганно всплеснула руками. – Мышь! Там, в углу! Заразная!

– Где? – Парни бросились в угол.

– Там она, в щёлку спряталась! – В это время девушка схватила первую попавшуюся пробирку и сунула ее в карман. – Мышь, наверное, холерная! – испуганно пропищала она.

Солдаты бестолково топтались в углу, заглядывая под столы. Звякнуло стекло, притёртая пробка наглухо замуровала горлышко пробирки.

– Ничего нет! – Ребята наконец выползли из-под стола.

Девушка как ни в чем не бывало пожала плечами:

– Наверное, показалось… Ну что, пошли?

Когда они выходили из лаборатории, она тихо шепнула Мустафе:

– Приходи в комнату отдыха. Только тихо, чтобы Говоров не видел.

Керимов просиял. Через минуту компания вернулась к накрытому столу. Рука Василия уже не покидала плеча девушки, то и дело ненароком сползая на грудь.

– Ты первый иди, – интимно шепнула Надя на ухо галантному кавалеру, – а то еще этот тип, Мустафа, привяжется!

Василий кивнул и громко произнёс, вставая:

– Пойду немного пройдусь на сон грядущий.

Мустафа просиял и, едва только Говоров вышел, опрометью бросился в комнату отдыха.

Посетив туалет и немного подышав на крыльце – надо же дать девушке время приготовиться к ночи любви, – Василий вошел в комнату персонала и стал прыгать на одной ноге, стягивая брюки. Там было темно.

«Наверное, уже легла», – в предвкушении подумал Говоров.

– Слушай, я уже полгода этим не занимался, – зашептал он, забираясь под одеяло, под которым уже лежало что-то теплое. – А ты?

– Я тоже! – услышал он грубый мужской бас у себя над ухом…

…Хотя солдаты одеваются в стандартные сорок пять секунд, но девушку они так и не успели обнаружить.

«Ну, хоть наелся, – философски думал Говоров, засыпая на жестком топчане в дежурке, свернувшись калачиком. – И то счастье…»

Сидя на крохотной кухне хрущёвки, Наташа сосредоточенно работала. Руки обтягивали резиновые перчатки, фигуру облегал резиновый фартук, а лицо закрывали очки для подводного плавания, плотно прилегающие к лицу. На столе стояла бутылка дорогого шампанского «Дом Периньон», рядом лежал шприц с длинной тонкой иглой.

Вынув притёртую пробку, девушка влила в горлышко пробирки немного воды и взболтала ее круговыми движениями. Потом взяла приготовленный шприц и вытянула им жидкость из пробирки.

Острая игла легко впилась в пробку, которой было закупорено шампанское, и выпустила содержимое в бутылку. За толстым зеленым стеклом вскипели пузырьки воздуха и быстро успокоились. Потом Наташа вновь аккуратно обернула горлышко блестящей фольгой.

Затем Наташа собрала всё – фартук, перчатки, шприц, очки и даже клеенку на столе, – сложила в пакет и вынесла на мусорку. Там она полила пакет бензином из пластмассовой бутылки и бросила в контейнер зажжённую спичку.

Пламя на секунду озарило ее сосредоточенное лицо с серьезными серыми глазами.

Глава 5

После памятного вечера в ресторане «Эльдорадо» в жизни Жанны наступил крутой перелом. Настало время забыть все перипетии полуголодного существования и окунуться в жизнь, полную утех и плотских удовольствий.

К тому времени, когда Карел вышел из больницы, Жанна уже вольготно расположилась в только что отстроенном доме, стены которого были отштукатурены ее беленькими ручками, где каждый кирпичик она знала наизусть. Карел едва узнал в роскошной девушке с холодным взглядом, который проникал сквозь него, точно он, Карел, был стеклянный, ту девчонку в заляпанной белилами робе, которой он недавно предлагал сто пятьдесят рублей за ночь.

Карел потерял не только свое лицо – после выхода из больницы он представлял собой ужасное зрелище, с розовыми бесформенными пятнами вместо кожи и кусками едва отросших волос на голове. Он потерял большее – работу, доверие шефа, власть. Отныне он никому не был нужен.

Теперь стоило этой девчонке небрежно бросить Калине (Карел слышал это собственными ушами!): «Мне неприятно смотреть на этого урода…» – как бывшего прораба тут же сослали с глаз долой и заставили заниматься ужасно муторным и опасным делом – собирать дань с торговцев на местном рынке. Впрочем, на рынке Карел оказался на своем месте – нагонял на челночников ужас своим изуродованным лицом. Даже у самого Калины Карел теперь вызывал отвращение: во-первых, потому, что самым бессовестным образом надул своего шефа, а во-вторых, домогался его девушки…

Про Жанну поползли по городу самые невероятные слухи. Хотя Быковск по сравнению с захолустной Выдрой почти столица, однако и там существовали известные личности, вокруг которых всегда крутилась людская молва. Тёте Варе, которая вышла утречком погуторить с соседками возле подъезда, сообщили последние горячие новости: будто бы вчера в ресторане какой-то бандит подарил своей любовнице шубу с бриллиантами, а та от радости танцевала голая на столе.

– Так-таки голая? – изумлялась доверчивая тётя Варя, не подозревая, что речь идет о ее обожаемой племяннице.

– Совершенно! – авторитетно подтверждали свидетельницы, как будто лицезрели всё собственными глазами.

А Жанна между тем чувствовала себя как в раю. Шикарные шмотки, вкусная еда – всё то, чего она была лишена в детстве, появлялось у нее по одному мановению пальчика и с готовностью ложилось к ее ногам. Скучно ей не было: рестораны, пикники с ребятами Калины, с их подругами, которые не могли без скрежета зубовного смотреть на удачливую выскочку, катания на машинах, поездки в столицу «за шмотьём» и прочие прелести полууголовной жизни она воспринимала как должное.

Долгое время она ощущала себя королевой небольшого городка и лишь поездки в столицу слегка отрезвили ее. В Москве Калина выглядел не столь круто, как в родном Быковске. Всё, что в областном городе казалось последним шиком, в Москве давно считалось безбожно вышедшим из моды и вообще провинциальным. Да и саму Жанну там воспринимали как смазливую провинциалку, которой вечно не хватает денег на что-то стоящее.

У девушки темнело в глазах, когда на просьбу показать какую-либо приглянувшуюся вещь продавщица точно холодной водой обдавала ее ледяным взглядом и бросала в лицо с пренебрежительной усмешкой: «Вряд ли вам это подойдет…» Шикарный «БМВ» Калины в столице казался старой развалюхой, которую гаишники пропускали с презрительным свистом – что с босоты взять!

У Жанны с Калиной установились весьма странные отношения, в которых и для нее самой было много непонятного. Выигрыш ее в ресторане «Эльдорадо» поначалу обернулся большой форой для девушки. Жанна всегда вела себя так, как будто не Калина осчастливил ее, а она сама снизошла до него с некоего пьедестала, словно римская матрона, которая позволила любить себя черному рабу. Говорят, что из двух любящих один любит, а другой снисходительно позволяет себя любить, из двух целующихся – один целует, а другой подставляет щеку. Несомненно, Жанна лишь подставляла щеку и позволяла себя любить. По молодости она считала, что так и должно быть, думала, так будет всегда.

Но не все надежды Жанны оправдались – у нее до сих пор не было денег, чтобы открыть собственное дело. Впрочем, слова «собственное дело» постепенно стали для нее странной, недостижимой абстракцией. Теперь она уже и помыслить не могла, что будет метаться с неподъёмными баулами по грязным поездам и оттаптывать себе ноги на самом дешевом оптовом рынке столицы. В грёзах она представляла себя хозяйкой большого магазина, перед которой служащие испуганно ломают шапки, как крестьяне перед барином, и мчатся со всех ног выполнять ее поручения.

Пока до сих пор всё было именно так. Люди, окружавшие «возлюбленного» Жанны, боялись ее немногим меньше, чем самого Калину. Они помнили участь злополучного Карела, которого буквально на днях пырнули ножом приезжие торговцы с Кавказа. Никто не хотел повторить его судьбу. Кроме опьяняющего ощущения силы и богатства, добавился еще наркотический привкус власти, который дурманил голову похлеще шампанского.

Жанна не понимала, что ее личное благополучие целиком зависит от благополучия ее покровителя и от его отношения к ней. Доброжелатели рассказывали новой фаворитке о судьбе бывших любовниц удачливого бандита – кого-то из них застрелили в случайной перестрелке, кого-то отправили в места не столь отдаленные, сцапав с незарегистрированным оружием, какая-то просто пошла по рукам, опускаясь всё ниже и ниже по ступеням социальной лестницы.

Всё это ей не грозит, решила Жанна. Калина ее ни за что не бросит, он от нее без ума, а что до остального… Только последних дурочек могут застрелить или запереть в кутузке. С ней ничего подобного не случится! Однако и Калина не вечный, задумалась она как-то, его могут замочить конкуренты, могут посадить в тюрьму, а дом, в котором она живет и который построен ее руками, конфисковать. Что она тогда будет делать? На этот случай не худо было бы иметь кругленькую сумму в загашнике. Тем более что ее кавалер обещал ей это еще несколько месяцев назад, в ресторане. И многие свидетели могут подтвердить данное ей обещание.

Жанна несколько раз принималась заводить разговор о деньгах, но Калина только смеялся, быстро переходя к комплиментам, объятиям и поцелуям.

– Ты обещал мне! – как-то завизжала Жанна, хватаясь за испытанное женское оружие – истерику.

– Когда это? – Хитроватые глаза Калины откровенно смеялись.

– В ресторане! Рыжий слышал, и Корик, и Шмон!

– Что они слышали? – делано изумлялся парень. – Ну-ка давай спросим их!

Вызвали всех названных свидетелей, и Калина прямо спросил:

– Шмон, что я говорил тогда в ресторане?

– Когда? – Туповатый Шмон в напряжении наморщил узкий лоб.

– Ты слышал когда-нибудь, что я обещал Жанне денег?

Шмон пожал плечами и развёл руками:

– Не при мне дело было, Калина, ты ж меня знаешь, я не совру.

И Корик согласно кивнул, поддакивая ему.

Слыша всё это, Жанна в ярости сжала кулаки, так что длинные, холеные ногти впились в ладони, оставив розовые следы.

– Я сказал, милая, только то, что ты выиграла, победила, – мягко, будто он втолковывал неразумному дитяте важную мысль, объяснял ей Калина. – А о деньгах у нас с тобой уговору не было.

Видя, что Жанна бледнеет от бессильной ярости и готова вцепиться ему в физиономию, Калина внезапно сбросил шутовскую маску и стал серьезным.

– Ты же знаешь, как я тебя люблю, – вкрадчиво промурлыкал он, обнимая девушку.

Та с негодованием отворачивала от него свое лицо.

– Ну-ну, не сердись, крошка! Всё, что есть у меня, – всё твое! Ну скажи, зачем тебе деньги? – недоуменно спрашивал он. – Глупенькая, я ведь знаю, как только ты получишь значительную сумму, сразу же рванёшь в магазин и накупишь всякой дряни. Так зачем же нам ссориться, я и так куплю тебе всё, что ты хочешь!

– Да, а если с тобой что-нибудь случится? А если я останусь одна? – капризничала Жанна. – Что тогда со мной будет?

– Ну что ты, глупышка! – ласково обнимал ее Калина. – Ты же знаешь моих парней, они не оставят тебя без куска хлеба.

– А если ты меня бросишь? – упорствовала Жанна.

– Ну тогда клянусь, – великодушно заявил Калина, – что в этом случае я немедленно выплачу тебе десять штук. Ты же меня знаешь, я слов на ветер не бросаю.

– Пусть Шмон подтвердит это! – потребовала Жанна. – И Корик!

Опять вызвали Шмона и Корика, которые подтверждали слова шефа, что в случае, если Калина бросит Жанну или с ним что-нибудь случится, ей будет выплачена требуемая сумма.

– Наличными, – уточнила Жанна. – В валюте!

Калина согласно кивнул. Такой договор для криминального главаря считался круче нотариального свидетельства – отныне он обязан был отвечать за свои слова своим авторитетом.

Теперь Жанна была более-менее спокойна за свою жизнь. Ей казалось, что она застраховала свое будущее в солидной страховой компании и в любом случае останется в выигрыше. Откуда ей было знать, что очень скоро, через считаные месяцы, ее жизнь круто изменится!

Живя в провинциальном Быковске, Жанна целыми днями умирала от скуки. Дни напролет она проводила в своей спальне в загородном доме, подпиливала ногти, красилась до одурения, до рези в глазах смотрела фильмы по видео. У нее не было подруг, у нее не было друзей. Их дом посещали только приятели Калины, ужасные типы с мрачными физиономиями, которые приходили на несколько минут со своими размалеванными подружками и быстро исчезали. Небольшой отдушиной были посещения магазинов и вечеринки в ресторанах.

Однако эти прелести праздной жизни очень быстро приелись. Ей хотелось чего-то небывалого, чего-то неземного, чего-то до сих пор не изведанного. От размеренной скуки существования девушка чахла и никла, точно цветок без полива. Ей нужна была борьба, азартная битва с сильным противником, азарт схватки. Но пока жизнь не предлагала ей ни первого, ни второго, ни третьего.

Жанне было восемнадцать лет, и порой она казалась себе ужасающе старой. Она считала, что уже всё познала и всё испытала. Всё, кроме любви.

Однажды пасмурным зимним днем Жанна решила забежать к своей тётушке, проведать ее. Тётя Варя пребывала в полной уверенности, что ее племянница удачно вышла замуж, и теперь молила бога дожить до того времени, когда появятся внуки.

Когда Жанна вошла в квартиру, тётя Варя сидела с очками на носу перед распакованным ящиком и, далеко отставя руку, как это делают дальнозоркие люди, читала письмо. От посылки пахло плесневелыми сухофруктами и лежалой крупой. Жанна брезгливо наморщила нос.

– Передачка от твоей мамы, – поведала тётя Варя, указывая на ящик. – И записка…

– Что пишет? – безразлично спросила Жанна, опасливо косясь на ящик. Ей казалось, что оттуда непременно выползет таракан.

– Всё по-прежнему… Работает на узловой, – сказала тётя Варя, складывая очки. – За тебя волнуется, почему не пишешь. Хочет с мужем твоим познакомиться.

– Обойдётся, – негромко пробормотала Жанна, зная, что тётка почти глухая. И уже громко сказала: – Кто передачу принёс?

– Да парень какой-то! Славкой зовут, – поведала тётка. – Он здесь в станкостроительном учится, домой на каникулы ездил. Он же ваш, выдринский… Вот и адрес оставил…

У Жанны тихонько заныло сердце. Вспомнились майские вечера над тихой Выдрянкой, пряный цвет черёмухи по берегам, горячий шёпот, жар молодых, обнимающих ее рук.

– …Студент, денег не хватает, вот и подрабатывает понемногу, – продолжала тётя Варя. – Работа, конечно, тяжёлая, да парень здоровый, выдюжит…

– А где он работает? – точно сквозь сон, поинтересовалась Жанна.

– Вагоны по ночам разгружает.

Дальше племянница слушать не пожелала и отчего-то быстро засобиралась домой. Когда она вышла от тёти, в ее кармане лежал смятый листок с адресом общежития Станкостроительного института.

Весь вечер Жанна была мрачна и неприветлива со своим «мужем». На его вопросы она или отмалчивалась, или отвечала невпопад, погруженная в свои размышления.

– Что с тобой, крошка? – спросил ее Калина, когда они остались одни. – Почему ты такая грустная? Кто-то обидел мою киску?

Жанна махнула рукой.

– Послушай, – сказала она. – Ты недавно говорил, что тебе людей не хватает.

– Ну и?.. – сразу же напрягся Калина. Он не любил, когда женщины заговаривали с ним о делах.

– У меня есть двоюродный брат, он учится здесь, денег у него ни гроша… Разгружает по ночам вагоны, не высыпается, а ему ведь надо еще днем заниматься. Может, возьмёшь его к себе?

Трепеща от волнения, Жанна ожидала реакции Калины и облегчённо вздохнула, услышав:

– Нет проблем, крошка. Пусть приходит. Устрою его охранником в магазине.

– Ой, как я тебя люблю! – От восторга она расцеловала «мужа» в обе щеки. Такой приступ нежности с ее стороны случился, наверное, впервые за все месяцы их совместной жизни, и Калина искренне поразился активной заботе о дальнем родственнике. Сердце девушки взволнованно билось…

Общежитие Станкостроительного института встретило ее прогорклым духом жареной селёдки и щемящим гитарным перебором. На красивую, со вкусом одетую особу, которая искала триста двадцать восьмую комнату, удивлённо косились обитатели общаги, облачённые в стандартную униформу – застиранные халаты, растянутые спортивные треники и в шлёпках на босу ногу.

Услышав незнакомый женский голос, спрашивающий, не здесь ли проживает Путинцев Вячеслав, Слава удивлённо вышел из-за платяного шкафа, который перегораживал вход в комнату, образуя некое подобие прихожей. В молодой, благоухавшей духами даме в роскошной шубе, которая точно лебедь вплыла в обшарпанную конуру, он не смог узнать ту девчонку в единственном парадном платьице, с которой гулял душными майскими вечерами по топким берегам Выдрянки.

– Ой, а ты не изменился! Почти… – воскликнула Жанна, разглядывая высокого юношу с блестящими глазами. – Ты что, меня не узнаешь?

– Жанка? А ты изменилась… Очень! – удивился Слава. – Я бы тебя не узнал, если бы встретил на улице…

Слава пододвинул Жанне стул и предложил сесть.

Для приличия начали разговор ни о чём: как там жизнь в родной Выдре, перемыли косточки знакомым и друзьям. Наконец, когда самые последние новости были исчерпаны, а воспоминания истощились, воцарилось неловкое молчание. Его первым нарушил Слава.

– Говорят, ты вышла замуж… – начал он.

Жанна поморщилась и ничего не ответила: ей не хотелось упоминать об этой стороне своего существования. Рядом со старой любовью она чувствовала себя десятиклассницей, и огромный кусок жизни, заключавший всё самое темное и мрачное, не существовал сейчас.

– Ты бы хоть чаем меня напоил! – попросила она, оглядываясь. – Или, знаешь, давай я сама… Где у тебя что лежит?

Через пять минут, повязав на шикарное платье вместо фартука грязную тряпку, она хлопотала возле крошечной электрической плитки и закопчённого чайника.

– Какая у тебя грязь! – смеясь, воскликнула она и немедленно принялась за уборку. Смахнула пыль с полок, протёрла окно влажной тряпкой, вымыла пол. Нашла под койкой Славкины грязные рубашки и даже замочила их в тазике. А чайник уже полчаса выпускал требовательную струю пара из носика.

– У меня ничего нет, кроме хлеба, – смутился Слава. – И еще банка варенья.

– Сливовое? Мое любимое! – храбро ответила Жанна, которая еще вчера в ресторане воротила нос от черной икры.

Они сидели за обшарпанным столом, пили чай с засахарившимся вареньем и смеялись. Тускло светила лампочка, еще с лета обсиженная мухами, голубела вечерняя темнота за окном, а в комнате было тепло и уютно… Им было так хорошо вдвоём, как будто в целом мире никого, кроме них двоих, и не существовало…

Когда Жанна собралась уходить, Слава вызвался ее проводить. Было темно, они шли под руку, смотрели, задрав голову, на крупные, точно чищенные солью, звезды и говорили о чем-то незначительном, но таком важном. Подошедший через полчаса неторопливый автобус высадил их возле темных мрачных дач на окраине города.

– Ну, я пойду, – робко сказала Жанна, с тоской в сердце отнимая у Славы свою руку.

– Подожди! – неожиданно произнёс он и смущённо замолчал.

Потом неожиданно наклонился и поцеловал ее – как будто они всё еще стояли в душистых кустах черёмухи на берегу, скрывающих их от всего мира. Жанна задохнулась от счастья и, крепко прижав его стриженую голову к своей шубе, прошептала:

– Я приду к тебе завтра. Обязательно приду! Приду, что бы ни случилось!

Она стала приходить к нему каждый день, как только могла вырваться.

Слава сидел за столом и готовился к лекциям, а Жанна лежала на кровати и следила за ним влюблённым взглядом. Путинцев обитал в комнате один – его сосед предпочитал скромному уюту общежития комфорт съёмной квартиры. Утром, в лекционное время, девушка убирала комнату, ходила в магазин за продуктами, готовила на электрической плитке обед из трех блюд с обязательным первым и обязательным компотом из сухофруктов. Жанна купила своему «двоюродному брату» новую тёплую шапку вместо отцовской кроликовой, которая уже так вытерлась, что превратилась в кожаный беретик. Слава протестовал, говоря, что не позволит ей тратиться на него. Но ей так было приятно что-то покупать для него!

Она тосковала, возвращаясь в роскошный особняк Калины. Оказалось, что ей гораздо милее обшарпанная комната, где по вечерам под полом шебаршились здоровенные крысы, от подоконника тянуло холодом и в любую секунду могли ворваться бесцеремонные соседи по этажу за солью или чаем – на двери не было защёлки, она запиралась только снаружи.

В ясные зимние дни, когда морозы доходили до минус тридцати, они грели руки над электрической плиткой, а тела – в постели, болтая о пустяках, как будто пустяки были самой важной вещью на свете и, кроме них, ничего не существовало. О самом главном они предпочитали молчать – о том, что будет потом и как быть дальше.

Путинцев никогда не спрашивал, кто у Жанны муж и как она живет с ним. Просто он не хотел думать об этом, принимая настоящее, какое оно есть, вместо того, чтобы размышлять о будущем. Ему решительно не хватало денег, и он с благодарностью принял предложение «мужа» своей любовницы поработать ночным охранником в магазине. Днем они были вместе, а вечером Жанна провожала его до магазина, и они подолгу, целуясь, стояли в подворотне, пока не начинали болеть губы.

Домой к себе Жанна возвращалась поздно. На спокойные вопросы Калины, где она была и как провела день, легко врала что-то о больной тётке, о подруге, о магазинах, а однажды даже придумала, что целый день проторчала в библиотеке. Теперь от походов в рестораны и дружеских пирушек с приятелями своего «мужа» она старалась увиливать, ссылаясь на головную боль и на то, что ей всё это осточертело. Калина не выказывал своего беспокойства и не предъявлял ей претензий, даже по поводу того, что Жанна не только избегала выполнения обязанностей хозяйки дома, но и увиливала от отношений в постели. Он только с интересом поглядывал на нее и порой выразительно молчал – наверное, догадывался обо всем.

«Молчит – и пусть! – решила Жанна. – Не его это дело!» Чтобы не ссориться со своим могущественным любовником, она всё же иногда подпускала его к себе, испытывая от его объятий лишь раздражение и брезгливость. Впрочем, она никогда и не была горячей любовницей. В постели она предпочитала довольно неумело имитировать страсть вместо того, чтобы испытывать ее на самом деле. Она полагала, что именно так и должны вести себя страстные женщины, что мужчинам именно этого и хочется – значит, так нужно! Всё ее сексуальное образование зиждилось на нескольких порнофильмах из личной коллекции Калины и дамских романах с их дешёвым эротизмом. В глубине души Жанна всегда считала секс нудной обременительной обязанностью, созданной специально для того, чтобы женщины могли держать мужчин в своей власти. Секс для нее всегда являлся предметом торговли. Это был капитал, принадлежащий ей от природы, капитал, которым она распоряжалась по собственному усмотрению. Так было до нынешней встречи с Путинцевым.

Со Славиком же всё происходило по-другому! Утром Жанна мчалась в общежитие точно на крыльях, предвкушая встречу с любимым. К тому времени, как она одним махом взлетала на пятый этаж, Путинцев чаще всего уже возвращался со своего ночного дежурства и спал или пытался приготовить завтрак к ее приходу, неумело гремя посудой возле плиты. Если ее возлюбленный спал, Жанна, смеясь, будила его, щекоча его лицо своими распущенными волосами, ныряла к нему под одеяло, тормоша любимого и хихикая. Если занимался завтраком – она отбирала у него кухонные принадлежности и, пока яичница на плите клубилась черным дымом, они лихорадочно, точно боялись не успеть, точно уже в следующую секунду наступит разлука, наслаждались друг другом.

Когда их едва остывшие от любовной лихорадки тела наконец разъединялись, он чистил сгоревшую сковородку, они пили чай с бутербродами, влюблённо глядя друг на друга. Потом был небольшой перерыв, когда Слава уходил на лекции в институт, а Жанна поджидала его в комнате, читая газеты, или тихо дремала на узкой койке. Она просыпалась, когда он еще только подходил к зданию общежития – точно кто-то толкал ее в сердце, и бросалась к зеркалу. Потом она кормила Славу обедом, иногда стирала ему одежду, журила его за то, что он слишком много, по ее мнению, занимается, – короче, вела себя как обычная влюбленная женщина.

А утром всё начиналось сначала – любовная лихорадка, ожидание, нудная домашняя работа, которая раньше казалась ей наказанием, а теперь – наслаждением. Так продолжалось два или три месяца.

Теперь, вспоминая это время, Жанна думала, что это и были единственные счастливые минуты в ее жизни. Счастье ощущалось еще острее оттого, что последующие события, прервавшие плавный ход их отношений, завершились ужасной катастрофой, от которой нельзя было ни спрятаться, ни скрыться, ни убежать…

После долгой зимы, которая, согласно календарному расписанию, неохотно закончилась в конце марта, наконец наступила весна. Яркий диск солнца колебался в лужах, точно капля расплавленного золота, оглушительно звенела капель. Жанна одновременно и радовалась наступлению весны, и огорчалась: скоро лето, студенческие каникулы, ее милый уедет к своим родителям в Выдру, а она останется тет-а-тет с Калиной на бесконечные два месяца… Кроме того, весна действовала на нее до странности тяжко: то ей хотелось есть, и она набрасывалась на еду, глотая всё подряд в неимоверных количествах, так что ее после этого тошнило, то целыми днями не могла смотреть на пищу. Жанна стала нервной и плаксивой, могла внезапно закатить Калине скандал из-за пустяка и не разговаривать с ним после этого по три дня, дуясь как мышь на крупу. «Последствия авитаминоза», – решила для себя она и купила в аптеке упаковку дорогих витаминов.

Когда ее первый раз стошнило – прямо на пол во время завтрака со Славой, – она наконец поняла, что с ней происходит что-то неладное. Слава заботливо вытирал пол тряпкой, а она сидела потрясённая, не смея поверить собственной догадке.

– Что с тобой? – заботливо спросил возлюбленный, ласково погладив ее по плечу. – Ты, наверное, отравилась?

– Нет, – ответила Жанна, едва разомкнув губы. – Нет…

О своих подозрениях она пока решила никому не говорить.

Визит к врачу подтвердил – она беременна. Эта новость оглушила и поразила ее. У нее не возникало сомнений относительно того, кто отец ее ребенка. Врач в женской консультации поставила срок – три месяца и поздравила ее. Спросила, сколько ей лет, и, узнав, что через три месяца девятнадцать, успокоилась. Выдала обменную карту и назначила анализы.

По пути домой Жанна была ни жива ни мертва. Она плохо понимала, что с ней происходит. В ее голове не умещался тот факт, что она теперь не одна, что в ней обитает еще кто-то, что с каждым месяцем ее живот будет увеличиваться в размерах, делая из стройной точёной фигурки бесформенную тумбу. Состояние беременности ее страшно раздражало – собственный организм преподнёс ей подлость, которой она от него никак не ожидала. И Жанна растерялась.

Хотя ее сексуальный опыт, включая жизнь с отчимом, продолжался уже почти пять лет, она слабо ориентировалась в специфических женских проблемах. С матерью и бабушкой эти вопросы не обсуждались, подруг у нее не было. Конечно, она знала, что отсутствие месячных могло свидетельствовать о наступлении беременности, но ее не до конца сформировавшийся организм часто давал сбои. Порой у Жанны по нескольку месяцев не было менструаций. О предохранительных же средствах она имела совсем смутное представление и считала, что об этом должен заботиться сам мужчина. Так было у нее с отчимом, так было и с Калиной. А со Славой – совсем другое, и такие вопросы даже в голову не приходили… И вот – на тебе!

Создавшаяся ситуация была так необычна, что нуждалась во всестороннем обдумывании. «Что делать? – напряженно пульсировало в висках. – Что делать? Аборт», – всплыло в голове далёкое слово и ушло куда-то в небытие, оставив после себя устрашающее чувство чего-то кровавого, ужасного. «Нет!» – решила Жанна. Кроме этого «нет», она ничего не могла сказать себе. А что тогда она скажет отцу ребенка?

Правда, в сложившейся ситуации были как отрицательные, так и положительные стороны. После долгих раздумий Жанна всё же решила, что для нее есть один плюс. Она беременна, ей уже скоро девятнадцать. Ничто не мешает им со Славиком пожениться. «А что? – размечталась она. – Калина даст мне денег, как обещал, поселимся мы в общаге со Славиком, я открою свое дело… А ребёнок… – Она на мгновение задумалась. – С ребенком будет нянчиться тётя Варя. Она сама этого хотела!»

Жанна не сомневалась, что, узнав о ребенке, Слава обрадуется – ведь он так любит ее! Приняв для себя решение, она развила бешеную деятельность: даже начала перетаскивать кое-какие свои вещи в общежитие. Слава заметил ее пошаговое внедрение и удивился:

– Зачем ты притащила свое барахло? Украдут!

Тогда Жанна решила, что время для финального разговора настало.

Решительное объяснение произошло за завтраком. Слава машинально жевал яичницу, во время еды просматривая конспекты лекций, а Жанна влюбленно глядела на него, подперев голову рукой.

– Как бы я хотела, милый, чтобы мы больше времени были вместе… Это, наверное, так здорово: просыпаться вместе по утрам, засыпать вечером в одной кровати. А мы ни разу даже не пробовали сделать это…

– Угу! – пробурчал «милый» с набитым ртом.

Жанна предприняла следующий осторожный шаг:

– Как было бы здорово, если бы мы всё время были вместе!

– Угу! – пробурчал Слава.

Новая попытка:

– Может быть, нам с тобой пожениться?

Слава поднял взгляд от конспекта и взглянул на Жанну с непонятной ей яростью. Тетрадь с лекциями полетела в угол.

– Ты что это придумала?

Жанна, удивлённая его реакцией, в первую секунду растерялась.

– Ничего. – Волнуясь, она мяла в руках хлебный мякиш. – Просто я подумала, что…

– Что ты подумала? – разволновался еще недавно такой спокойный и нежный Слава. – Что?

– Я подумала, нам так хорошо вместе, и поэтому мы должны больше бывать вместе. И еще… Я не говорила тебе, не знала, как ты на это отреагируешь… Но… У нас будет ребёнок! – выпалила Жанна одним духом.

Казалось, Слава остолбенел.

– Ребёнок?! Ты с ума сошла? Какой ребёнок? Ты что, серьёзно?! – Слава вскочил и заходил по комнате. – Первое апреля, кажется, прошло, ты опоздала. Какой у нас с тобой может быть ребёнок?

– Мальчик, – сказала Жанна. – Или девочка.

В ее душе еще теплилась слабая надежда. Конечно, было тревожно – не видно, чтобы ее возлюбленного захлестнула неистовая радость. Скорее наоборот… Но это первая реакция, испуг, решила она, он одумается и тогда…

– И вообще, почему ты уверена, что это мой ребёнок? – остановился перед ней Слава. Спросил он уже совсем спокойно – ему наконец-то удалось взять себя в руки.

– А чей?! – жутким голосом, тихо-тихо спросила Жанна и еще раз повторила: – Зачем ты так говоришь?

– С чего ты взяла, что отец ребёнка – это я? – наступал на нее Слава. – Извини, но для всего города не секрет, что ты живёшь с Калиной уже полтора года. Я не упрекаю тебя, конечно, но, знаешь, у него точно такие же шансы быть отцом этого ребёнка, как и у меня. Знаешь, у него даже больше шансов!

Она уже ничего не понимала.

– Да, верно, я жила с ним почти полтора года. Но ничего подобного у меня с ним не было. А с тобой…

– Ну, знаешь… – раздражённо бросил Слава. – Раз в год и палка стреляет… Кроме того, откуда мне знать… Я же у тебя не первый. Ты еще со своим отчимом жила вон сколько, так что…

Жанна вскочила со стула. У нее кружилась голова, перед глазами сплошным хороводом неслись в темноте серебряные звездочки.

– Я пойду, – сказала она, направляясь к вешалке.

– Нет, погоди, погоди… – Слава преградил ей путь. Он ужасно нервничал, хватал ее за руки. – Нам нужно всё обдумать, обговорить… Может быть, ты сделаешь аборт? Понимаешь, нам торопиться нельзя, я учусь, а ты даже не работаешь… На что мы будем воспитывать ребёнка? Нет, ты не думай, я не отказываюсь, но… Еще так рано! Мне говорили, всё это просто, ты ложишься в больницу на три дня, и там бесплатно, культурно, под наркозом…

– Пусти! – прошептала Жанна. – Пусти… – Она сорвала с гвоздя, служившего вешалкой, свою курточку и вылетела за дверь, глотая слёзы.

Неделю они не виделись. Неделю Жанна лежала в своей комнате, сказавшись больной. Через неделю она встала с постели и как ни в чем не бывало поехала в общежитие к Славику. «Если крепость не сдаётся, – решила она, – ее завоевывают».

Снова началась обычная жизнь, с ежедневными объятиями, завтраками, обедами из трех блюд и вечерними бесконечными провожаниями. Только теперь в ней не было радости, осталась лишь только привычка, точно из ее сердца выпустили живую кровь.

А потом в одно прекрасное утро она застала в его комнате гостей – пожилого мужчину и женщину. Они были точно тени, явившиеся за ней из прошлого.

– Вячеслав нам всё сообщил, – безапелляционным тоном заявила мать Славика. – Конечно, это не его ребёнок! Славик еще совсем мальчик, смешно даже думать, что он в таком возрасте может стать отцом.

– Ну почему? – попытался было встрять отец. – В принципе, может.

– Без принципа! – сказала мать, точно отрубила. – Мальчику нужно учиться, ему нужно расти, в том числе и в материальном плане, а не расплачиваться за чужие постельные грехи. Кроме того, голубушка, как вы могли подумать, что мы позволим нашему единственному сыну жениться на любовнице бандита? На убийце, зарезавшей собственного отца? Не думаете же вы, что все позабыли ваши подвиги…

– На убийце… – растерянно прошептала Жанна.

Помимо ее воли прошлое, отступив на какое-то время, вновь догоняло, надвигаясь сзади, точно мчавшийся на всех парах поезд. Она пыталась забыть весь ужас прошлого, начать жизнь с белого листа, но люди не желали сбрасывать со счетов ни единый ее поступок, они мерили горькую судьбу Жанны строгой мерой, без скидок и снисхождений. Они не прощали ей того, что простили ей государство, закон и собственная совесть.

– Советую вам, пока не поздно, решиться на аборт, – сказала мать Славы, с брезгливостью и страхом глядя на Жанну. – Спешу вас уведомить, что наш сын переносит экзамены на осень, а пока уезжает домой. Не советую вам преследовать его своими требованиями о женитьбе!.. Мы найдём на вас управу! У нас есть связи в милиции… Мы оградим сына от ваших домогательств!

Когда-то давно она уже слышала что-то подобное…

В смятении Жанна выбежала из комнаты, где промелькнули самые счастливые часы ее жизни. Слезы отчаяния застилали глаза, не в силах пролиться спасительной влагой. Сердце глухо бухало в унисон обреченным мыслям: «Всё кончено… Всё кончено… Всё кончено…»

Она не заметила, как ноги привели ее прямиком к женской консультации. «Действительно, всё кончено», – подумала она. Ей было уже всё равно.

– Где же вы были столько месяцев? – спросила врачиха, холодно поблёскивая стёклами очков, глядя на растерянную пациентку. – Теперь уже поздно. Все сроки прошли. Рожайте, дорогая!

– Ну, пожалуйста… – Жанна заплакала и опустилась на стул. Это было так унизительно… – Прошу вас, делайте же что-нибудь, я заплачу…

– Милочка! – Врачиха была неумолима. – Аборт на сроке в пять месяцев делается только по медицинским показаниям. Кстати, у вас таких показаний нет, вы совершенно здоровы, и плод тоже. Аборт можно делать в случае изнасилования, если этот факт зафиксирован в органах внутренних дел и возбуждено уголовное дело, или по социальным показаниям. Ну, какие у вас могут быть показания? Посмотрите, как вы одеты…

Она осуждающе смерила взглядом модный плащ Жанны и задержала взгляд на колечке с бриллиантом.

– Хорошо, – чужим голосом ответила Жанна. – Хорошо. Я что-нибудь придумаю.

– И нечего думать! – с тяжёлым вздохом произнесла врачиха. История, разыгрываемая перед ней, была стара как мир. – Рожайте! – И она принялась старательно заполнять какие-то бумаги.

Глава 6

Когда Жанна вошла в комнату, Калина смотрел телевизор. В комнате было темно. Тихо светился голубоватым светом экран, где малосимпатичная парочка в чем мать родила выделывала немыслимые сальто.

Жанна тихо прикрыла за собой дверь и присела на ручку кресла, в котором сидел Калина. Тот посмотрел на нее мельком, но ничего не сказал. Парочка на экране вздыхала, стонала и бормотала малозначительные слова, не требующие перевода…

Рука Жанны осторожно легла на затылок Калины и гибкие пальцы ласково прошлись по волосам. Потом нежные руки скользнули по спине, разминая плечи, перебрались на грудь… Она пересела к нему на колени, расстегнула свою блузку – голубоватый свет осветил выскользнувшие из-под шёлка тёмные клюквины сосков.

Калина часто-часто задышал. Парочка на экране всё яростнее занималась эквилибристикой. Мягкие губы скользнули вниз по мужскому напрягшемуся телу, пальцы расстегнули ремень брюк…

Сначала Калина не отвечал на возбуждающие ласки – он знал манеру своей подруги: прежде чем попросить о чем-то, она старалась распалить в нем неистовое желание. Но она была так красива… Гибкое тело извивалось, точно молодой ивовый прут, горячая шелковистая кожа пьяняще благоухала чем-то терпким и волнующим. А ее увеличившаяся, точно набухшая в последнее время грудь так и манила его жадные губы…

– О, как я хочу тебя! – простонал он, неся ее на диван.

– Я тоже! – прошептала она, выскальзывая из одежды. – Ты самый прекрасный в мире мужчина…

Она металась под ним, как загнанный в угол зверёк, чувствующий свою близкую кончину… И загонщик тоже почувствовал неминуемую гибель животного – и тем острее и сладостнее было удовольствие.

– О, как я хочу тебя, – шептали его губы в полуобморочной близости от ее лица.

А парочка на экране выдавала ритмические вздохи с научно выверенной частотой 0,8 вздоха в секунду.

Что-то смутно беспокоило Калину сквозь острое, затопившее горячей волной наслаждение. Но что именно, он понял только потом, когда всё закончилось, – она так ничего и не попросила! Почему?..

Утомлённые, они лежали на диване рядом.

– Ты был великолепен, – прошептала Жанна, как показалось Калине, вполне искренне.

Калина не ответил ей и лишь молча щёлкнул пультом, выключив телевизор.

Жанна изучала во тьме его лицо. Кажется, сейчас самое время – он расслаблен и настроен вполне миролюбиво. Может быть, что-нибудь из этого и выгорит…

– Я хотела тебя обрадовать, – произнесла она мягким голосом, поглаживая его широкую, с грубым ворсом грудь. – Ты знаешь, не хотела тебе говорить – была не уверена… Но теперь всё точно, совершенно точно. Не знаю даже, как тебе сказать…

Она умело затянула паузу.

– Ну, что? Не тяни кота за хвост, – бросил Калина.

– У нас будет ребёнок. – Жанна немного отстранилась, чтобы видеть выражение его лица.

Реакция, которая последовала за этим, поразила ее. Сначала лицо Калины задёргалось, как будто его корёжили нервные спазмы. Потом он задышал чаще, и странные булькающие звуки полились из горла – Калина громко расхохотался.

Жанна нахмурилась. Она ожидала чего угодно – гнева, криков, ударов или холодного молчания, но только не такой реакции. Только не смеха!

– Ой, не могу! – хохотал Калина. – Ой, уморила!

– Не понимаю, что здесь смешного. – Брови девушки почти сошлись на переносице.

Калина продолжал булькать и повизгивать, точно кто-то его непрерывно щекотал. Наконец он мало-помалу угомонился, все еще изредка прыская. Тыльной ладонью он вытирал выступившие от смеха слезы.

– А я-то думал, – со странным облегчением произнёс Калина, – с чего это вдруг ты передо мной страсть изображаешь… А вот оно что!

Жанна молча села на диване, не зная, как реагировать на его слова. Заранее обдуманная линия поведения уже никуда не годилась.

– Вот что, детка… – Калина вновь стал жёстким и грубым – таким, каким был всегда. – Не надо мне здесь пургу гнать! Ты, наверное, не в курсах, но… Еще шесть лет назад в Петрозаводской колонии один «лепила» сказал мне, что детей у меня никогда не будет. Так что…

Жанна чувствовала себя так, точно сердце у нее провалилось в бездонную пучину. Почва уходила из-под ног. Последний шанс, на который она так рассчитывала, был потерян. Точно сквозь ватную глухую пелену до нее донеслись насмешливые слова:

– Ты что думала, я слепой или дурак? Ты на что рассчитывала, шалава? Ты что ж, ждала, что я разрыдаюсь от умиления и стану всю жизнь кормить твоего выродка вместе с тобой? На это и не рассчитывай! А я всё ждал, когда ты сама передо мной расколешься, не хотелось, чтобы узнали, что какой-то студентишка у меня бабу отбил. Ну да ладно… Вольному воля, спасённому рай… Нет, но классно ты это придумала: у нас будет ребёнок!.. – Калина опять забулькал, бурно содрогаясь всем телом. Самое страшное, что ему было действительно очень смешно.

Жанна почувствовала себя уничтоженной. Последняя опора, на которую она хотела опереться, оказалась гнилой, и рассчитывать ей больше не на кого, только на себя.

– Хорошо, – произнесла она смиренно. – Пусть так… Ладно! Но тогда отдай мне мои деньги!

– Деньги? Какие деньги? – удивился Калина. – Неужели я тебе еще что-то должен? Наверное, пятьдесят баксов за сегодняшний вечер, как московской шлюхе с Тверской? Сейчас дам. – Он встал, нашарил в брюках смятую купюру и бросил ее на колени девушке.

Та даже не пошевелилась.

– Ты обещал мне десять тысяч долларов, если между нами всё закончится, – заявила она. – Есть свидетели! Корик и Шмон.

– Ах, Корик и Шмон, – протянул Калина, точно с трудом припоминая, кто это такие. – Ну, Корик сейчас в мусарне гниёт, так что извини… А Шмон… Сейчас позовём!

Через несколько минут в комнате появился толстый узколобый Шмон, туповато и преданно глядевший на своего шефа.

– Напомни, пожалуйста, даме, Шмон, – произнес Калина, – что я обещал ей? Ну ты знаешь, о чем это мы…

– Если это… того… ну, короче, если ты ее кидаешь или, к примеру, тебя на стрелке валят, то наша братва ей десять кусков отвалит.

– Слышала? – Калина всем телом повернулся к ней. – Был уговор, если я тебя брошу или со мной что-нибудь случится… Я тебя бросил? Нет!

Жанна тупо молчала.

– Шмон, скажи, я ее бросил?

Шмон нерешительно переминался с ноги на ногу.

– Я не в курсах, шеф, но вроде нет…

– Нет! – подтвердил Калина. – Нет! Я тебя не бросал, это ты меня бросила. Нагуляла брюхо, а теперь решила, что я за это должен расплачиваться – не выйдет! Это не я тебя бросил, а ты меня! А раз ты меня бросила, значит, милая, я тебе ни копейки не должен. Собирай свои манатки и выметайся.

Жанна сидела оглушённая, не в силах поверить в то, что с ней так поступают.

– Ну, что расселась? – грубо бросил Калина. – Тебе помочь или как? Шмон, помоги-ка этой брюхатой леди!

– Нет, я сама, – неуверенно произнесла Жанна, вставая. – Но ты еще пожалеешь об этом, Калина!

Тот обернулся и насмешливо посмотрел ей вслед. Но девушка этого не видела. Она закрыла за собой дверь, сжимая от бессилия и ненависти кулаки. В одной руке была зажата смятая купюра…

После того как ее предал Слава и выгнал из дома Калина, Жанна вернулась жить к тёте Варе. Старушка охала и причитала, узнав, что племянница неожиданно развелась с мужем. Жанна молчала, не отвечая на ее расспросы. Точно истукан, она безмолвно сидела на стуле возле окна, уставясь неподвижным взглядом в одну точку. Ее мозг отказывался понимать, что произошло. «Это только сон, – то и дело мелькала соблазнительная мысль, – странный сон, который когда-нибудь да кончится…» Потом ей внезапно приходило на ум решение взять нож и выйти из дома. Только она не могла решиться, куда ей идти сначала – к обманувшему ее Калине или предателю Славику. В итоге, раздираемая этими желаниями, Жанна оставалась на одном месте. Она почти ничего не ела и не переступала порог дома – она думала. Жанна уже ощутимо замечала, что под сердцем у нее уже живёт маленькое существо, оно толкается, робко и осторожно проверяя свои еще слабенькие силы. И Жанна почувствовала ненависть не только ко всему миру, так жестоко поступившему с ней, но и к этому существу, жившему внутри нее, безразличному к ее желаниям и планам.

После недели безвылазного сидения дома Жанна наконец отважилась выйти на улицу. Прекрасным весенним утром она надела свое самое скромное платье, положила в сумку исписанный листок бумаги и ручку и покинула квартиру. Женщины по-прежнему провожали завистливым взглядом ее точёную фигурку, в которой еще не было заметно характерных изменений, а мужчины восхищённо цокали вслед, отпуская сальные шуточки.

Твёрдым шагом решившегося на всё человека она вошла в отделение милиции и протянула листок бумаги дежурному, прятавшемуся от посетителей за плексигласовой перегородкой.

– Что это? – тупо спросил милиционер.

– Заявление, – равнодушно произнесла Жанна. – Мне нужна справка, что заведено уголовное дело.

Это было заявление об изнасиловании Жанны Степанковой студентом второго курса Станкостроительного института Вячеславом Путинцевым.

Но Жанне не дали справки о том, что по ее заявлению возбуждено уголовное дело. Правда, после того, как она побывала в милиции, было много шума. В Быковск вызывали и самого Славу, и его родителей, допрашивали студентов-соседей по общаге, но всё это закончилось пшиком – версия об изнасиловании рассыпалась, не выдержав даже первой ленивой проверки. Обитатели общежития подтвердили, что Жанна в течение как минимум четырёх месяцев ежедневно приходила к Путинцеву, подолгу оставалась с ним, варила ему еду, стирала вещи в общей постирочной и явно занималась еще кое-каким домашним трудом, от которого обычно и появляются дети. Подтвердили, что часто видели ее полуодетой, когда она выходила из комнаты в места общего пользования, что, несомненно, свидетельствовало об интимном характере их отношений.

Эти обстоятельства начисто опровергали факт насилия, но девушка настаивала на том, что хотя впоследствии всё между ними и было полюбовно, но в первый раз Путинцев ее всё же изнасиловал. Но тут полились такие потоки грязи, умело разливаемые родителями Славы, что ей стало уж совсем тошно. Всплыло всё – и убийство отчима, и жизнь с бандитским авторитетом, и то, что Жанна требовала от юноши жениться на ней.

Домой к тёте Варе приходили разгневанные родители Славы и угрожали Жанне судом и тюрьмой за клевету на своего сыночка. Жанна чувствовала, что запутывается в ситуации всё больше и больше. А ребёнок ее ничего этого не знал, он жил в ее животе как маленькое существо, обречённое родиться в ненависти и страхе.

– Нет, справочку мы вам пока не дадим, – сказали в милиции. – Нанимайте адвоката, требуйте возбуждения уголовного дела через прокуратуру, и пусть они попробуют доказать то, чего не удалось доказать нам.

– Но мне нужно срочно, – просила, настаивала, умоляла Жанна. – Я вас отблагодарю…

Капитан милиции внимательно посмотрел на бледную как смерть, хорошо одетую девушку с просительными бездонными глазами. Конечно, он знал, кто она. Она проходила в милицейских разработках как сожительница самого крупного бандита города Быковска и могла знать очень много из того, что еще оставалось тайной за семью печатями для милиции. Вот если бы она захотела поделиться своим знанием…

– Пожалуй, мы закроем глаза на маленькое нарушение законности, – пообещал ей капитан милиции, – если вы пойдёте нам навстречу…

– Я на всё согласна, – устало произнесла Жанна. – Что я должна сделать?

Она с равнодушием много пережившего человека думала о том, что потребует этот пожилой мужчина, разглядывавший ее, точно редкостный экспонат Кунсткамеры. Может быть, денег? Она скрутила с пальца кольцо с бриллиантом и держала его наготове. Может быть, потребует лечь с ним в постель? Что ж, она готова и на это…

Но он только достал из стола листок бумаги и положил перед собой.

– Я буду вам задавать вопросы, а вы будете отвечать… – просто сказал он.

– Хорошо, – ответила Жанна.

Она была согласна на всё…

Почти месяц Жанна как на работу ходила в отделение милиции. Ее опрашивали по нескольку часов кряду, допытываясь о подробностях бандитской жизни, на которые она раньше обращала так мало внимания. Милиционеры копались в ее памяти, точно это была свалка ненужных вещей, где каждый мог поживиться чем-нибудь полезным. Каждый день она приходила к ним с надеждой, что наконец-то ей выдадут нужную бумагу, но каждый день ее обманывали, говоря, что еще рано и они еще не полностью удовлетворены сведениями.

Они вытряхнули из нее всё, что она знала и даже чего не знала. Они выжали ее точно лимон, а потом сунули ей справку в зубы и по-дружески посоветовали как можно быстрее убраться из города – не ровен час, дружки Калины, которого только что замели по наводке Жанны, отомстят ей за предательство.

Жанна взяла в руки справку об изнасиловании и отправилась с ней в женскую консультацию. Ее живот за последнее время сильно увеличился, хотя и не был слишком заметен, ведь она похудела от всех этих переживаний.

– Где же вы были раньше! – всплеснула руками врачиха. – Уже семь месяцев, о каком аборте по показаниям может идти речь? Да вам уже рожать надо! Нет-нет, и не говорите мне ничего! – замотала она головой, возвращая справку. – Это невозможно! Если бы хоть на две недели раньше…

Выйдя из женской консультации, Жанна шла по залитой солнцем улице, еле волоча ноги. Было жарко. Пот заливал глаза, раскалённое солнце в зените нещадно прожигало тело сквозь лёгкую ткань платья. Всё плыло у нее перед глазами. Деревья двоились, троились, множились, пока не превратились в сплошной частокол, который завертелся вокруг нее с угрожающей быстротой…

Она потеряла сознание и упала на асфальт…

Москва встретила Жанну затяжным дождём, который сеялся на землю словно через мелкое сито. Несмотря на пасмурную погоду, было жарко – стоял июль, и Азорский циклон, пришедший из тропиков, накрыл город душным серым одеялом. Облака волочили над домами свои набухшие влагой животы. Выйдя из электрички, Жанна медленно брела по платформе. Дождь стекал по бледному лицу и оголённым плечам, руку оттягивала небольшая сумка. Идти было тяжело, быстро продвигаться в плотной толпе мешал сильно увеличившийся живот, и Жанна то и дело опасливо выставляла вперёд свободную руку, защищаясь от ударов.

Выбравшись из потной толпы, медленно втекавшей в жерло метро, она присела на мокрую скамейку в скверике перед вокзалом и стала думать, что ей делать. Она чувствовала слабость – несколько дней у нее маковой росинки во рту не было.

Денег оставалось совсем мало. Жанне пришлось в спешке бежать из города. Когда она, удрав из больницы, куда ее доставили на «скорой», вернулась к тёте Варе, та, задыхаясь от испуга, поведала, что только что заходили несколько крепких парней с бульдожьими физиономиями, спрашивали, где племянница и когда она вернется. Судя по описанию, это были люди Калины. Они искали ее, чтобы потребовать расплаты за своего патрона, который в это время уже парился на нарах. Расплаты не деньгами, а ее жизнью. Куда ей было идти, куда бежать? Оставаться в Быковске она не могла, ведь там ее знал чуть ли не весь город. Не могла она и бежать в Выдру – бандиты непременно навестят ее мать.

Москва! Загнанный в угол зверёк искал такое логово, где бы его не нашли никогда и ни за что… В столице много народу, здесь легко затеряться в бурлящем муравейнике мегаполиса. Решившись ехать, Жанна кинула в сумку первые попавшиеся вещи и бросилась на вокзал. Единственный поезд в столицу уходил поздно вечером, когда на вокзале не так много пассажиров, и, конечно, она, беременная женщина, будет привлекать внимание. Но главное – раздобыть деньги и билет, а в поезд она как-нибудь проберётся окольными путями, с тылу, под вагонами. Недаром же она дочь железнодорожника… Но деньги! Денег у нее не было, вещи продавать не было времени, большую часть своих драгоценностей она спустила еще в то благополучное время, когда покупала Славику модные вещи и еду. У нее оставалось только бриллиантовое колечко.

Жанна зашла в скупку неподалёку от вокзала. Оценщик бросил опытный взгляд на товар, пристально осмотрел его обладательницу и по загнанному взгляду и оттопыренному животу сразу же определил, что девица в трудных обстоятельствах. С сочувствующим видом он предложил ей двадцать долларов и сказал, что если бы не его доброта, то вряд ли ей удалось бы продать колечко и за десять…

Поезд отходил через час, и Жанна согласилась. Бросив кольцо на прилавок, она молча взяла деньги и ушла.

На железнодорожном вокзале царило обычное оживление. Жанна высадилась из автобуса и направилась к стеклянным дверям, но вдруг резко остановилась и спряталась за спинами людей, – около входа топталась, внимательно оглядывая пассажиров с баулами, парочка личностей характерного бандитского вида.

Жанна обогнула здание вокзала и решила пробираться к кассам дальнего следования через железнодорожные пути. Она думала, что уже обманула бандитов, но когда приблизилась к длинному хвосту, который начинался у заветного окошка, заметила знакомую фигуру, медленно прогуливавшуюся вдоль очереди. Шмон!

Затравленный ум ее заметался в поисках выхода. Самолёт? Не хватит денег. Автобус? Где гарантия, что такой же кордон не выставлен на автовокзале? Электричка! Жанна обрадовалась. Действительно, на электричках можно было доехать хоть до Владивостока, хоть до столицы. Тем более что кассы пригородных поездов находятся непосредственно на платформе.

Через час девушка уже сидела в дальней электричке, которая направлялась в соседнюю область. На билет она решила не тратиться – не будут же контролёры ссаживать с поезда беременную женщину…

Только когда электропоезд прибыл в пункт назначения, она вздохнула с облегчением – кажется, ей удалось уйти от преследования. И тут же навалились другие проблемы – ночлег, еда, деньги… Ночевала она на деревянной скамейке в зале ожидания крошечной станции. Милиция ее не трогала.

До столицы беглянка добралась только через два дня. Ее шатало от усталости и голода. Светлое платье, удачно скрывающее округлившиеся формы, за два дня шатания по пригородным поездам стало невыносимо грязным. Ужасно хотелось помыться, волосы сально блестели, а тело чесалось от пота.

Но чтобы снять угол в таком дорогом городе, как Москва, нужны деньги, большие деньги… А у нее только запрятанные в бюстгальтер две смятые купюры… И все!

Но всё равно, сидя на привокзальной площади, девушка чувствовала себя в безопасности. Она даже слегка воспряла духом. Главное, решила Жанна, что она жива и здорова, а уж выход из самой крайней ситуации всегда найдется. Недаром природа наградила ее красотой и изворотливым умом – все это не раз выручало ее, когда она была на краю пропасти. И вот опять она на краю…

«Хватит ныть!» – оборвала себя Жанна. Главное сейчас – привести себя в божеский вид, а остальное приложится! Сначала надо решить, где ночевать сегодня. Проситься кому-нибудь из местных в квартирантки – глупо, денег не хватит, а рассчитывать на милость чёрствых москвичей – всё равно что ждать, когда небо упадет на землю. Благотворительные организации? Жанна что-то слышала о таких, но где они находятся? И тут ее осенила блестящая мысль. То, что она считала невыгодной стороной своего положения, могло обернуться для нее большим плюсом: она же беременна! Значит, ей обязаны оказать помощь в комнате матери и ребенка. Такая комната есть на каждом вокзале!

Жанна приободрилась и двинулась в путь.

Действительно, в комнате матери и ребенка ее приняли довольно радушно. Дежурная, светловолосая приятная женщина по имени Алевтина, с сочувствием поглядела на ее живот, выдала ей полотенце, кусок мыла, отвела в душ, а потом показала койку, на которой будущая мама может отдохнуть. Стоя под теплыми струйками, Жанна почувствовала, как ее потихоньку отпускает накопившееся за долгие месяцы напряжение – ей внезапно показалось, что рано или поздно ее проблемы разрешатся. Неразрешимых проблем нет!

– К сожалению, питание у нас за свой счет, – с извиняющейся улыбкой сказала Алевтина. – Но вот чаю могу предложить.

Заметив голодный блеск глаз молоденькой женщины, дежурная милосердно протянула ей булочку, от которой лениво отщипывала кусочки, перелистывая газету. Она быстро перешла на «ты», чувствуя, что незнакомка нуждается в защите и покровительстве.

– Куда едешь-то? – как бы невзначай спросила дежурная. – Никак к мужу?

– Скорее от мужа, – проговорила Жанна с набитым ртом и тут же сочинила историю о том, что ее изнасиловали, когда она поздно возвращалась с работы домой, и что она забеременела после этого. Муж, узнав про это, ее бросил, теперь на нее охотятся его дружки, родственников у нее по всему свету никого нет, а денег ни копейки. Хотела сделать аборт, да уже поздно…

Женщина сочувственно выслушала ее и, покачав головой, спросила, кивнув на выпирающий под платьем животик:

– Как же ты теперь, а?

– Не знаю. – Жанна тяжело вздохнула. – Ума не приложу… Хоть с моста да в воду!

Она чувствовала, что женщина неспроста так подробно расспрашивает о ее жизни.

– Ну, зачем же так – с моста да в воду, – ласково проговорила Алевтина и протянула девушке еще одну булочку. – Ешь давай, не стесняйся! Свет ведь не без добрых людей, помогут…

– Кто же мне теперь поможет? – фальшиво вздохнула Жанна, внимательно наблюдая за дежурной. Она видела ее заинтересованность и гадала, к чему это приведет. – Кому я теперь нужна с таким пузом…

– Глупая ты! – прямо сказала Алевтина. – Да ты этим пузом знаешь какую прорву денег можешь заработать! Не понимаешь ты своего счастья. Ну да ничего, я тебя научу… Ты ведь, наверное, ребенка-то не очень хочешь? – утвердительно спросила она. – Он тебе обуза, раз ты без дома, без семьи мыкаешься. Надо тебе, милка, сначала самой на ноги подняться, а потом уж семью заводить. Верно? Аборт, конечно, тебе уже поздно делать, что и говорить. Да и к чему ребеночка убивать, он ведь живой уже. В роддоме дитя оставить – тоже никакого интереса. Исстрадаешься, сквозь столько унижений пройдешь, а толку-то… Да и дитя будет маяться в нашем Доме малютки, где и накормить-то толком не накормят! А ведь подумай только – за границей совсем не так! За рубежом полно семей, которые были бы счастливы взять твоего ребеночка, воспитать его в холе и заботе. Да и тебя бы не обидели… Устроили бы роды по высшему разряду, а тебе бы заплатили кругленькую сумму в валюте…

Жанна лихорадочно обдумывала неожиданное предложение.

– Сколько? – прямо спросила она.

– За девочку четыре тысячи долларов, за мальчика – пять…

– Мало, – сказала Жанна на всякий случай. – Мне нужно десять.

Алевтина внимательно посмотрела на нее и отвернулась к окну. Дождь тихо сеял изморось над привокзальной площадью. Дежурная покачала головой.

– Ой, погода-то, погода… Так и льет уже второй день, так и льет… Только вы учтите, девушка, в нашей комнате матери и ребенка можно находиться не более суток и то при условии, что у вас есть билет на обратную дорогу… А у вас есть билет на обратную дорогу? Значит, пожалуйста, завтра утром, в одиннадцать часов – будьте добры…

Естественно, никакого билета у Жанны не было. Уходить из уютной сухой комнаты ей не хотелось. К тому же женщина, приютившая ее, предлагала такое легкое, такое простое решение проблемы…

– Да, – произнесла она дрогнувшим голосом, закрыв глаза от ужаса, что совершает страшную ошибку. И потом повторила уже чуть тверже: – Я согласна!

Глава 7

Директор детского дома Вера Яковлевна Поливанова в своем кабинете что-то писала в толстой папке с надписью «Личное дело». Высокая стопка таких же «Личных дел» громоздилась на столе. У Поливановой было несколько десятков подопечных, к которым она относилась со смешанным чувством брезгливости, раздражения и весьма специфической материнской нежности. Были у нее и свои любимчики, которым она многое спускала с рук, и те вызывали завистливое чувство у всего контингента детского дома. Сейчас в списке этих любимчиков значился новенький, семилетний Паша Морозов.

От проделок этого шустрого русоголового пацанёнка трепетал весь детский дом, а воспитатели тихо завывали, горестно поднимая к небу глаза.

– Вера Яковлевна! – В дверь директорского кабинета заглянула круглая физиономия дежурного воспитателя. – Морозов подрался с Филимоновым и теперь отказывается спать. Еще он грозится сбежать, если ему не дадут место в спальне возле окна.

Директриса подняла от бумаг сосредоточенное лицо.

– Хорошо, приведите его ко мне.

Паша Морозов каким-то шестым чувством ощущал, что его невразумительное бурчание насчет того, что он хочет дать деру из детского дома, отчего-то производит очень сильное впечатление на директрису. И он пользовался этим вовсю.

А директриса понимала, что даже сплошная стена из пятимиллиметрового железа не способна удержать ее воспитанника, если тот вдруг соберется дать дёру. Эти дети!.. Они могут просочиться сквозь самую узкую щель, они способны обмануть даже самого опытного воспитателя. Нет, она не сможет удержать его, если мальчик решится на побег. Но она должна привязать его к себе лаской и любовью.

Чтобы мальчик не мешал другим детям во время тихого часа, его привели в директорский кабинет. Пусть посидит пока здесь. Пока он у нее на глазах, ничего плохого не случится…

Павлик взгромоздился на стул возле окна и принялся смотреть, как во дворе дворник дядя Ахмет расчищает дорожки от снега. Одним глазом пацан помимо воли косил на толстую кожаную сумку директрисы, висевшую на стуле. Она была такая пухлая и так соблазнительно пахла кожей и духами… Внезапно затрещал телефон.

– Нет, посетителей пока не было, – вполголоса произнесла Вера Яковлевна, настороженно оглянувшись на мальчика.

Тот с мнимым равнодушием смотрел в окно.

– Нет, он ничего не говорит… Мне удалось с ним установить доверительные отношения, но пока ничего!.. Обязательно позвоню, если будет что-нибудь новое.

Она положила трубку и замерла на мгновение. Это они… Черта с два! Не дождутся они ее звонка. Этот мальчик ей самой нужен как воздух!

– Тётя Вера! – с примерной вежливостью обратился к ней Павлик. – А мы летом останемся в городе?

– Летом, Павлуша, наш детский дом всегда выезжает на дачу. А что такое?

– А вот мы с мамой летом всегда… – Павлик умело сделал паузу. Он знал, что любое его упоминание о матери вызывает неподдельный интерес директрисы.

– Что, Павлушенька?

– Нет, ничего…

– Нет, уж говори, раз начал… Что вы с мамой делали?

– Бутылки на помойках собирали! – неожиданно буркнул мальчик. – Летом жарко, много пьют пива, много бутылок. Можно хорошо заработать!

Директриса даже побледнела. Опять то же самое. Нет, этот ребёнок невыносим! Как он умело маскируется! Такое впечатление, что его кто-то научил, как нужно отвечать на вопросы любопытных. Если не знать детей так, как знает их она, то можно даже поверить этому мальчишке. Но уж ее-то на мякине не проведешь!

Принуждённо улыбаясь, Поливанова погладила мальчика по белобрысой стриженой голове.

– Одно только плохо, в последнее время много пластиковых бутылок стало, – деловито вздохнул мальчик. – Их не сдашь…

– Тебе не надо будет больше лазать по помойкам, – с наигранной нежностью сказала директриса. – Когда твоя мама вернётся…

– А разве она вернётся? – поднял на нее глаза Павлик.

– Конечно вернётся! Все мамы возвращаются к своим деткам.

– Оттуда не возвращаются, – мрачно буркнул мальчик и отвернулся.

Что он имел в виду, Вера Яковлевна не осмелилась спросить. Откуда не возвращаются? Неужели… Нет, в это невозможно поверить!

Берта Ивановна была счастлива. Темные глаза с тяжелыми старческими веками лучились довольством спокойной старости. Ей больше незачем волноваться за свое существование, теперь она под присмотром.

Берта Ивановна и социальный работник Василий неспеша пили чай с черничным вареньем. Вася внимательно вслушивался в каждое ее слово. Он безумно нравился старой женщине, в его глазах сквозило истинное участие. Вася с неподдельным интересом внимал ее рассказам о былом артистическом величии Берты Ивановны и ее умерших мужьях. Вся долгая жизнь старой актрисы была разбита на четыре этапа, хронологически соответствовавших ее бракам: первый муж, второй, третий и наконец последний – четвертый…

– Конечно, – старчески дребезжала Берта Ивановна, цепляя серебряной ложечкой варенье из розетки и отправляя его в рот, – мой второй муж, Эдвард, артист кордебалета, был куда талантливее четвертого, который служил простым бухгалтером. Но, положа руку на сердце, скажите, Васенька, разве женщина любит мужчину только за талант?

Васенька молча пожимал плечами. Казалось, он нимало не догадывался, за что женщины любят мужчин. Если бы эту старую каргу действительно интересовало его мнение, он бы ответил, что бабы любят мужиков за их деньги. Но ему было приказано меньше болтать и больше слушать.

– Нет, женщина любит мужчину за то, как он любит ее! – Берта Ивановна торжественно подняла скрюченный полиартритом палец. – Мой четвертый муж… У нас был сумасшедший роман! Он забрасывал меня цветами, часами стоял под окном, чтобы только увидеть мою тень за занавесками. И я не устояла…

Вася с тоской посмотрел на часы. Черт побери, как медленно тянется время! Уйти бы… И так ясно, что результат нулевой, чего зря топтаться! Сколько уже тянется эта тягомотина! Нет, эта работа не по нему! А что, если старушка скопытится? Это может случиться в любой момент! Скорей бы, тогда он получит деньги за свою работу и будет свободен. Но лучше бы сюда заявилась та самая красотка, и тогда бы на его голову свалилось целое состояние.

Работник Фонда помощи престарелым ветеранам сцены оценивающе посмотрел на тонкую старушечью шейку. Второй месяц он ходит к этой сумасшедшей, а добытых сведений – ноль! Он уже перерыл все ее бумаги, но не нашёл даже намёка на то, что искал…

– …А хотите, я покажу вам его снимки? – донёсся до него скрипучий голос.

Семейные фотоальбомы с пожелтевшими фотографиями он просматривал уже раз пять. С тех пор в них ничего не прибавилось. На наводящие вопросы о племяннице Берта Ивановна только удивлённо пожимала плечами и несла какую-то ахинею насчет своего мужа, порядковый номер такой-то. Вася смотрел с ненавистью на ее голову с просвечивающей через редкий пушок розоватой младенческой кожей и зеленел от бешенства. Когда же это кончится!

Внезапно он насторожился.

– …Наточка привезла мне во-от такую соломенную шляпу! Я в ней была похожа на…

– Когда она ее привезла? Она приходила?

– Бог мой, Васенька! Разве я могу упомнить такие мелочи! Как говорил мой последний муж, были бы силы помнить главное, а мелочи сами напомнят о себе…

– Она звонила вам?

– Что вы, Васенька! Оттуда еще не придумали прямую связь.

– Откуда?

Старуха неприятно рассмеялась. Кажется, она уже совершенно спятила.

– С того света! – Она оскалила вставные зубы в страшноватой улыбке, на Василия смотрел черный провал старческого рта. – На том свете телефонов нет! Но нам-то с вами что до этого? – Она неожиданно наклонилась к парню, и на него пахнуло смешанным запахом табака и кислым старушечьим духом. – Мы-то с вами живые! Пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

Чёртова старуха! Неужели она смеется над ним? Она дьявольски хитра! Чувствует, какое дело его держит около нее, и мастерски забрасывает ему наживку, боится остаться без опеки. А если она действительно права? Неужели действительно ее больше нет?

Ответа на этот вопрос пока не было.

Вечером в кафе «Подкова» за роскошно сервированным столом сидела дружная компания «охранников» под предводительством своего шефа. Весь цвет баковской группировки был в сборе – в том числе и Шмель, только что принятый в число «звеньевых». Обсуждались последние события и планы на будущее. В чисто мужской компании не было ни одной женщины – встреча носила сугубо деловой характер.

Зал был почти пуст.

Официант в белой рубашке и бабочке подлетел к столику с подносом, на котором в серебряном ведерке со льдом охлаждалась бутылка дорогого шампанского.

– Мы не заказывали, – удивился Лучников.

– Это от дамы за столиком возле эстрады.

Лучок оглянулся. Возле эстрады одиноко сидела незнакомка в распахнутой пушистой шубке и темных очках.

Увидев, что на нее смотрят, она издали помахала компании рукой в перчатке. Начало было интригующим.

– Сказала, на память о последней встрече, – улыбнулся официант.

– Откупорь, – приказал Лучок, напряженно соображая, о какой встрече могла идти речь.

Пенистая жидкость полилась в бокалы.

– Ух ты! – простодушно удивился Шмель, пригубив шампанское. – В первый раз пью «шампунь» за сто баксов! Отличная штука! – Шмель расхваливал вино, с видом знатока, рассматривая бокал на свет.

– Ничего, – подтвердил Крот, выпив залпом бокал, и хмыкнул: – Немного лучше, чем уксус…

С бокалом в руке Лучок поднялся из-за стола и двинулся к незнакомке. Он был не против маленьких интрижек на стороне, тем более что неизвестной дамой в очках могла оказаться жена знакомого бизнесмена или любовница одного из главарей конкурирующей группировки, которая желала таким образом выйти на контакт с ним и сообщить что-нибудь важное.

Незнакомка в темных очках сияла ему навстречу белозубой улыбкой.

Лучок тоже приветливо улыбнулся.

Вдруг дверь кафе распахнулась, выбитая мощным ударом, и в зал ворвались несколько молодчиков в масках, камуфляжной форме и с автоматами в руках.

– Спокойно, братва! – послышался громкий властный голос. – Мы из РУБОПа. Всем на пол лицом вниз!

Непокорных отрезвила лёгкая автоматная очередь по столу – послышался звон посуды, бутылка шампанского лопнула, разлетевшись темно-зелеными брызгами. После этого желающих сопротивляться больше не было.

– Сейчас мы все по очереди культурненько, плавно встаём, – прозвучал тот же властный голос, – и едем на Шаболовку в управление.

– Не пугай, начальник, мы пустые, – просипел Лучок, лежа на полу. Когда ему позволили поднять голову, он первым делом огляделся по сторонам – незнакомки в зале уже не было. – Напрасно скатаемся.

Его обыскивали, повели к машине, но незнакомка не выходила у него из головы. Но кто она, он так и не догадался.

Заключенного Шмелева из камеры в «Петрах», изоляторе временного содержания на Петровке, куда его упекли по стандартному обвинению за незаконное ношение оружия, увезли в больничку с температурой. Больному было плохо, он бредил, метался по постели.

Вскоре за ним последовал в больничку другой заключённый, Крот.

– Что-то инфекционное, – глубокомысленно заявил тюремный врач. – Надо взять анализ. Кровь на гемокультуру, кровь для реакции агглютинации, кал в стерильный патрон, мазки из зева…

Анализы были взяты и направлены в бактериологическую лабораторию санэпидемстанции.

Арсен Георгиевич, полноватый мужчина с яйцевидной лысиной и двойным подбородком, обожал свою профессию. Некоторые из его знакомых считали его работу грязной, но сам он придерживался другой точки зрения. Ему приносил удовольствие не только сам процесс приготовления проб, но и просто сама лаборатория с блестящими колбочками и пробирками, запахом реактивов, вид питательного бульона, в котором плавали микробы, прикосновения к микроскопу.

Единственное, что огорчало его – чаще всего приходилось делать банальные анализы, определять продукты на свежесть, максимум – распознавать ангины и обыкновенные колиты. Экзотические случаи страшных заболеваний в наши дни уже стали редкостью. Именно по такой редкости скучал старый опытный врач.

Уже перед самым уходом домой, где Арсена Георгиевича ждала тихая жена и влюблённый в него двортерьер, он достал из автоклава, в котором в течение нескольких часов подогревались чашки Петри с культурами, взятыми из испражнений больных, и поставил предметные стекла под микроскоп.

– Ну-с, посмотрим! – оптимистически произнес врач, прикладывая глаз к окуляру, светившемуся в темноте мягким светом. – Что там у нас сегодня…

На синеватом фоне под микроскопом резвились характерные тёмные палочки, усечённые с концов.

Арсен Георгиевич не поверил собственным глазам. Он на минуту оторвался от микроскопа, а потом опять жадно приник к нему.

– Какая прелесть! – пробормотал он восхищенно. – Ну надо же, какая прелесть!

Его голос звучал так взволнованно, как будто свершилось то, что он ждал всю жизнь.

– Боже мой, как я давно не видел возбудителей сибирской язвы, да еще в таком чистом, рафинированном виде! Сплошное очарование! Откуда же эти прелестные крошки? Ах, из тюрьмы? – удивился он, заглянув в бумажку. – Значит, скоро будем ждать в гости их маленьких подружек…

Арсен Георгиевич вымыл руки и сел за стол писать заключение. Его лицо было вдохновенно и светло. Он писал, что в пробах, взятых у заключённых ИВС, обнаружены возбудители сибирской язвы…

К исходу первой недели после налета рубоповцев на «Подкову» заключённый Шмелев умер в инфекционной больнице на Соколиной горе от тяжёлого энтероколита и сибиреязвенного сепсиса. Кротов еще боролся за жизнь, и его шансы на успех были гораздо выше. Других жертв экзотической болезни не выявили.

Глава 8

Не секрет, что в цивилизованных странах существуют многолетние очереди на усыновление или удочерение, заполучить в семью только что родившегося младенца почти нереально – очень большой спрос. Вывозить отказных детей из России – процедура муторная, сопряжённая с огромным количеством формальностей и затянутой бюрократической процедурой. Экспортировать здорового ребёнка можно лишь дав взятку органам опеки или директору Дома малютки, поскольку законом разрешается усыновление за рубежом только детей с физическими патологиями или хроническими заболеваниями, которые при современном уровне медицины вылечить невозможно.

Не все американцы жаждут сами приехать в Россию за больным ребенком, одолев в долгой борьбе местные бюрократические препоны. Куда как спокойнее и выгоднее пригласить за рубеж женщину, которая согласилась бы отдать своего младенца, и получить при этом здоровенького ребенка, не изуродованного советской системой родовспоможения. После развала Союза в столице образовалось несколько совместных фирм, которые наладили прямую поставку беременных женщин, или, как не совсем правильно называли это в американской прессе, суррогатных матерей, прямиком в США. С вербовщицей одной из таких фирм и познакомилась Жанна на вокзале.

По специфике своей работы Алевтина каждый день имела дело с женщинами, в том числе и беременными. Некоторые из них появлялись на вокзале вместе со своими мужьями, а у некоторых мужей не было и в помине. Многие из них горели желанием любым путём избавиться от нежелательного дитяти – это и были клиентки Алевтины. С каждой завербованной роженицы ей следовали законные сто долларов, и потому речи ее были столь медоточивы, что к концу разговора несчастным женщинам начинало казаться, что они делают огромное благо и для себя, и для своего ребёнка. Ведь отныне он будет избавлен от всех ужасов постсоветского существования, отныне ему уготована райская жизнь в богатой семье, в богатом государстве. А кто из матерей не хочет лучшей доли своему ребёнку, пусть даже и нежеланному? Доверчивые провинциалки были готовы освободиться от нежеланного малыша порой и без всяких денег – лишь бы потом не ощущать угрызений совести за загубленную детскую жизнь.

Но клиентка, с которой на этот раз столкнулась вербовщица, не показалась ей типичной провинциалкой.

«Хваткая бабёнка, – сразу же подумала она, но тут же решила: – Ничего, и не таких обламывали…»

Проводя беседу с Жанной, Алевтина заливалась соловьем, расписывая, на каком высоком уровне организован сервис в их фирме и как счастливы женщины, которые уже имели с ней дело.

– Некоторые и второй, и третий раз приезжают к нам рожать, – пела Алевтина, как будто речь шла об элитном роддоме. – Некоторые специально беременеют, по заказу, чтобы заработать. Мы работаем честно, нам можно доверять…

Но Жанна слушала вербовщицу вполуха. Она столько раз обманывалась сладкими речами, что теперь не верила никому. Пять тысяч долларов в ее положении – это спасение! На эти деньги можно было бы начать новую жизнь. Можно было бы снять угол в комнате, купить кое-какую одежду, устроиться на работу… Может быть, ей даже хватит этой суммы, чтобы начать собственное дело… Только бы ее не обманули, как обманывали уже не раз. Обманывал отчим, обманывал Калина, обманул любимый человек… Нет, теперь она поумнела и не позволит никому обвести себя вокруг пальца…

– Мне нужны деньги вперёд, – жёстко произнесла она.

Это не в правилах нашей фирмы, заюлила вербовщица. Ведь неизвестно, что может случиться и с ребёнком, и с ней, Жанной. Кроме того, за что давать деньги, если товара-то еще и нет? А ведь предстоит еще долгое и трудное оформление документов на выезд, и это тоже, между прочим, стоит денег. Больших денег!

– Тогда задаток, – настаивала девушка. – Ведь мне негде жить!

– Мы решим этот вопрос, – убеждала Алевтина. – Не волнуйся, фирма оплатит и твое пребывание в столице, и оформление документов, и перелёт в Штаты. Нужно только твое неформальное согласие.

– А если я передумаю? – на всякий случай поинтересовалась Жанна.

– Нет! – резко ответила вербовщица. – Никаких «передумаю»! Иначе придётся оплачивать все издержки. Лучше решайся сейчас и навсегда…

– Я уже решила…

Вскоре на встречу с новой клиенткой приехал и представитель фирмы, некий Саша, довольно молодой, но уже очень опытный менеджер, как объяснила Алевтина. У него были прилизанные, давно нестриженные волосы, заправленные за уши, длинный нос и крошечный, точно срезанный подбородок. Он с первого взгляда оценил внешние качества клиентки и потенциальные – ребёнка. Кажется, наклёвывался выгодный вариант!..

– Сколько лет? – спросил он у Жанны.

– Двадцать, – соврала она.

Тот поморщился:

– Маловато, могут быть проблемы с визой… Ну да ладно… Здорова?

– Абсолютно! – слабо улыбнулась Жанна. – Если бы это было не так, я бы тут перед тобой не сидела. Сделала бы аборт по показаниям – и нет проблем…

Она выложила на стол обменную карту с результатами анализов и заключением врачей. Саша внимательно пролистал карту, изучил в ней каждую букву и потом одобрительно резюмировал:

– Хорошо… Замужем?

– Нет.

– Еще дети есть?

– Нет.

Менеджер поморщился:

– Откуда сама?

– Из Быковска.

– Где работала?

– Нигде.

Саша задумался, нахмурив лоб, потом как бы нехотя произнес, словно делал огромное одолжение:

– Ладно, можно попробовать… Поехали со мной, я тебя устрою на квартире. За твое проживание фирма будет платить двадцать долларов в день, так что без глупостей. У нас, кстати, есть договорённость с милицией, – угрожающе произнес он. – На случай всяких эксцессов. Въезжаешь?

Жанна презрительно промолчала в ответ.

Покинув здание вокзала, они перешли блестящую от дождя площадь и оказались на стоянке машин. Саша открыл дверцу и посадил Жанну на заднее сиденье потрепанной «копейки».

«Менеджер… – иронически подумала девушка, свысока оглядывая своего «благодетеля» и его потрёпанный автомобиль. – Приличную тачку купить не может…»

Ее привезли в крошечную однокомнатную малометражку где-то на окраине Москвы.

– Днём можешь гулять, – сказал Саша, оставляя ключи, – а вечером позвоню. Вот тебе деньги, завтра сходи сфотографируйся на загранпаспорт.

Когда менеджер ушел, Жанна устало прилегла на кровать. Это была ее первая квартира, ее первые ключи… Она улыбалась, глядя в потолок. Ей оставили деньги, правда, немного, и обещали решить все проблемы. Она поедет за границу, увидит вожделенную Америку, устроит своему ребенку приличное существование. Кто сможет потом упрекнуть ее в том, что она сделала? Вне сомнения, мальчику или девочке там понравится… Узнает ли он когда-нибудь о своей матери, поймет ли ее? Пожалуй, впервые Жанна задумалась о своем ребенке с нежностью и грустью. Раньше ей просто некогда было размышлять о нем – сначала все мысли у нее были заняты тем, как ей избавиться от плода, потом – как сбежать от врагов, как устроиться. И вот теперь будущий ребенок представлялся ей взрослым юношей с такими же, как у нее, большими влажными глазами и копной густых волос…

Он непременно будет миллионером… Когда мальчик вырастет, то обязательно решит разыскать свою настоящую мать. Они встретятся случайно, и она, Жанна, узнает его по какому-нибудь родимому пятну, которое всегда бывает у брошенных детей в романах. Он скажет ей: «Мама!», и она кинется со слезами к нему на грудь. А потом он увезет ее в Америку и поселит в роскошном загородном доме – все американцы живут в таких, она видела по видео…

Раздался телефонный звонок. Это был Саша.

– Завтра во второй половине дня идем по магазинам покупать тебе одежду. У тебя, кажется, ничего нет, кроме того, что на тебе?

– У меня есть джинсы, но они на мне уже не застегиваются, свитер и куртка, – ответила Жанна.

– Не подходит, – отрезал Саша. – Нужна такая одежда, чтобы скрывала твое положение. Почему – потом объясню.

На следующий день они действительно отправились по магазинам. Саша выбрал несколько изящных платьев, деловой костюм, просторный легкий плащ, удобные туфли. Потом они накупили кучу декоративной косметики и даже зашли в оптику, где заказали массивные очки с затемнёнными стеклами.

– Зачем всё это? – недоуменно спросила Жанна, указывая на пакеты с покупками, горой наваленные на заднем сиденье автомобиля.

– Чтобы сделать из тебя не залетевшую двадцатилетнюю дурочку, а солидную даму. Залетевшим дурочкам в Штаты въезд запрещён. Туда и солидных-то дам не всегда пускают…

Потом зашли в ювелирный, и Саша купил ей обручальное кольцо, толстое и некрасивое.

Когда, навьюченные пакетами, они вернулись в квартиру, Жанна наконец поверила, что намерения у фирмы самые что ни на есть серьёзные. По ее подсчётам, покупки потянули на кругленькую сумму. «Стали бы они на меня тратиться, если бы им было это невыгодно, – решила Жанна и тут же забеспокоилась: – А вдруг я продешевила?»

Она надела новый костюм, плащ, очки и обручальное кольцо. Саша поморщился. Даже такой наряд не придал двадцатилетней девушке изящности и респектабельности.

– Причёска! – решил менеджер и самолично занялся волосами своей подопечной.

Толстая коса была распущена, затем значительно укорочена тупыми ножницами, валявшимися на серванте, и вскоре голову Жанны «украшала» гладкая стрижка, напоминавшая причёску какой-нибудь нудной учительницы английского в обычной средней школе. Несколько синеватых мазков под глазами – и появились тени, сразу же замаскировавшие неуёмную молодость девушки. Тёмная пудра подчеркнула носогубную складку, а бледная помада притушила яркий природный цвет губ.

Жанна посмотрела на себя в зеркало. На нее взирала тридцатилетняя женщина, много повидавшая в жизни. Ей казалось, что она внезапно увидела себя через десять лет, и ей стало тоскливо – неужели эта мрачная особа и есть она, Жанна?

– Ну, теперь нормально, – одобрил Саша. – Когда пойдешь в посольство получать визу, наденешь всё это и накрасишься, как сейчас. Ясно? Ты должна выглядеть деловой женщиной, которая отправляется на компьютерный симпозиум в Штаты. Штатовцы не слишком приветствуют, когда одинокая незамужняя женщина собирается к ним в гости. Боятся, что станет «невозвращенкой», отыщет себе американца и окрутит его. Или начнет нелегально жить и работать в их замечательной Америке. А уж если до них дойдет, что ты у нас дама «с начинкой»… Сразу же завернут! Смотри, не проговорись!..

На следующий день менеджер привёз целую пачку бумаг.

– Это твое приглашение на компьютерный симпозиум. – Он положил перед ней фирменный бланк на английском языке. – Это загранпаспорт… Со всем этим пойдёшь в посольство для оформления визы. Вот это анкета с отпечатанными вопросами. Вот справки с работы о занимаемой должности и окладе. А вот это… – Он выложил на стол пачку листов с мелким шрифтом. – Это вопросник. Тебя будут в посольстве спрашивать, а ты должна шпарить всё по написанному, ни шага в сторону. От этого зависит всё, абсолютно всё!

Жанна покосилась на листы с мелким текстом.

Целый вечер она сидела и учила вопросы, их было, кажется, более сотни. На некоторые было отвечать легко. Имя, фамилия, отчество, есть ли родственники за границей (нужный ответ: нет), бывали ли вы за рубежом (требуемый ответ: да, на научной конференции в Стокгольме), дополнительный вопрос: почему в паспорте в таком случае нет визы (ответ – виза была в старом паспорте, а он меняется раз в пять лет), есть ли приватизированная квартира (да, есть), зарплата (не менее тысячи долларов), цель поездки в США (участие в научной конференции с целью поиска деловых партнёров для своей фирмы).

А еще Саша принёс девушке пачку только что отпечатанных визиток, на которых Жанна Степанкова значилась коммерческим директором фирмы «Софтсистемс».

– Вот еще… – Он протянул листок, испещрённый словами и цифрами. – Это информация о фирме, в которой ты работаешь коммерческим директором. Тебе надо знать всё, начиная от годового оборота, количества сотрудников в фирме и количества отделов до имени-отчества руководителя отдела кадров. Учти, американский консул может взять телефон и тут же навести справки о тебе. Конечно, мы подготовили тебе хороший прием, но ты тоже постарайся произвести на них самое приятное впечатление… Времени тебе даю до завтра, в пять часов утра за тобой заеду, отправимся на собеседование в посольство. Надо торопиться – завтра как раз «наша» смена, если завтра не получится, могут быть проблемы. Не забудь одеться, как я тебе говорил!

Всю ночь сквозь тревожный сон Жанна повторяла вопросы и ответы, твердила наизусть слова о несуществующей фирме, руководителем которой, как выяснилось, она была. Порой ей начинало сниться, что она уже в посольстве, отвечает на вопросы и какой-то грозный старичок с мохнатой бородой выговаривает ей с коварной улыбкой: «А мы знаем, голубушка, что вы у нас “дама с начинкой”. А вот мы вам визу-то и не дадим…»

Жанна проснулась в холодном поту. Часы показывали четыре. Она не спеша оделась, накрасилась, стала ждать Сашу. Теперь она действительно выглядела намного старше своих лет – круги под глазами от недосыпания, правильный макияж, бледные губы, землистый цвет лица.

На улице было прохладно. Солнце только взошло, а у здания посольства на Новинском бульваре уже стояла кучка людей, занявших очередь еще ночью. Жанна встала в конец.

А очередь перед посольством всё увеличивалась и увеличивалась…

– Ни в коем случае не снимай плащ, – по дороге инструктировал ее Саша. – Как войдёшь, достань сама все металлические вещи и выложи их на стол, чтобы тебя не проверяли, не ощупывали, не заставили расстёгивать плащ. Будь предельно вежливой, на грубость лучше промолчи. Отвечай строго по вопроснику. И помни, шаг в сторону – это конец! Твой конец!

После открытия посольства Жанна, немного постояв, прошла в помещение. Благополучно миновала охрану, встала в очередь, чтобы сдать анкету в приёмное окошко. Выстояв огромный хвост, она наконец отдала анкету и двадцать долларов. Потом отошла в сторону и прислонилась к стене. От духоты в помещении всё плыло перед глазами, потные люди вокруг толкались, орали друг на друга, падали в обморок и проклинали всё на свете. Какую-то пожилую женщину, вздумавшую было качать права, охранники вывели на улицу.

Жанна стояла возле стенки, ее била нервная дрожь. А если они заметят беременность, если она не так ответит на вопрос, если ей откажут – что тогда? Как она сможет расплатиться за одежду, которую ей купили, за свое проживание в квартире, за оформление документов?

Дрожа от страха, она около часа подпирала стену, пока наконец не услышала, как прозвучала ее фамилия. На подгибающихся ногах Жанна подошла к окошку, в котором сидела миловидная женщина с цепким пронзительным взглядом и бесформенным ртом.

– Здравствуйте, госпожа консул, – робко пролепетала Жанна. Внезапно ей вспомнились последние наставления Саши: «Держись уверенно, но без наглости. Если они увидят, что ты чего-то боишься, непременно откажут!»

Она деликатно кашлянула, чтобы прочистить горло, и даже попыталась улыбнуться.

– С какой целью вы собираетесь посетить Соединённые Штаты? – спросила консул.

– Я направляюсь на научную конференцию в Хьюстон, – уже более уверенно начала Жанна. – Фирма, которую я возглавляю, заинтересована в покупке и продвижении на рынке последних американских технологий и в поиске новых партнёров по бизнесу, – сказала она по памяти фразу из выученного текста.

– А чем конкретно занимается ваша фирма? – заинтересованно взглянула на нее консул. Наверное, удивилась, что такая молодая девушка уже успела стать директором.

Жанна уже более спокойно выдала круглую фразу «о сетевых технологиях в области разработки баз данных и создании усовершенствованных компьютерных систем на основе…».

– Спасибо, спасибо! – Видно, углубляться в сферу узкопрофессиональных интересов консулу не хотелось. И тут же последовал новый вопрос: – А где располагается ваша фирма?

– О, наш офис располагается на Марксистской, – заставила себя улыбнуться Жанна. – Это отличное место, почти центр города.

– Сколько вы получаете?

– Около тысячи долларов в месяц в переводе на вашу валюту.

Консул удовлетворённо кивнула.

– Сколько вы планируете пробыть в Соединенных Штатах?

Жанна хотела было сказать, что пока не знает, но вовремя сообразила, что такой ответ может не понравиться консулу.

– Еще точно не знаю, – ответила она, глубокомысленно морща лоб. – Но никак не больше недели. Дело в том, что сразу после конференции мне нужно лететь в Японию на совещание с корпорацией «Фуджицу». – Она уже несла отсебятину, которая в вопросниках не значилась, но почему-то ей казалось, что она делает всё правильно.

Консул наконец улыбнулась и задала последний вопрос:

– Вам какую визу, долгосрочную или кратковременную?

– Кратковременную, – ответила Жанна и с облегчением поняла: экзамен был сдан.

Женщина в окошке протянула ей голубой талон и сказала:

– Приходите после обеда, всё будет готово.

Жанна точно на крыльях вылетела из посольства. Не все посетители, выходящие из дверей здания на Новинском бульваре, были настроены столь радостно: визы получала едва ли пятая часть людей, побывавших там. Она чувствовала, что блестяще сыграла свою роль, и ей казалось, что самое страшное позади. Возле выхода ее ждал хмурый Саша.

– Ну всё, – сказал он, – получишь визу – надо будет сразу билет брать, – он покосился на живот девушки. – Пока тебя не разнесло, как на дрожжах.

Через неделю он уже вез Жанну в Шереметьево и выдавал последние инструкции перед полётом:

– В Штатах тебя уже ждут. В Вашингтоне тебя встретят мужчина и женщина. В руках у них будет плакат, на котором по-русски написаны твое имя и фамилия. Это важно: в самолёте ни в коем случае не расстёгивай плащ! Если стюардесса увидит твой живот, она может сообщить в пункт прибытия о наличии на борту беременной женщины, и тогда тебя сразу же завернут обратно. Проходя мимо таможни, постарайся втянуть живот, что ли, прикрыться сумкой. На вопросы старайся отвечать как в посольстве, придерживайся той же легенды. Да, еще деньги…

У Жанны денег почти не было, только какая-то рублёвая мелочь. Саша озабоченно почесал свой неудачный подбородок.

– Если ты будешь совершенно без денег, это как-то подозрительно… – Он нехотя достал бумажник и положил на стол сто долларов. – Это тебе не для того, чтобы тратить, а для того, чтобы… Ну, короче, для декларации! Ну, счастливого пути…

Благополучно миновав таможенный пост, Жанна со счастливой улыбкой оглянулась назад и помахала ему рукой. Ей казалось, что она улетает в новую жизнь, навстречу радости и счастью. Ей казалось, что она уже не вернется в эту серую страну, полную злобы и враждебности…

Вашингтон встретил рейс из Москвы тридцатиградусной жарой и ярким небом без единого облачка. Хорошо, что во время полёта было прохладно, и Жанне не пришлось расстёгивать плащ, как предлагала ей сделать стюардесса. Всё складывалось так удачно…

И вот эта жара! Застёгнутая на все пуговицы женщина в тридцатиградусную жару выглядела подозрительно. Поэтому Жанна придумала небольшую хитрость. Она сняла плащ и перекинула его через руку – со стороны выпуклый живот стал менее заметен.

На таможне она сияла улыбкой, нисколько не боясь офицеров в строгой форме и их вопросов. Они что-то спрашивали ее, а она, мило улыбаясь, отвечала на всё одной заготовленной фразой: «Excuse me, but I don’t speak English»[1].

Ее счастливое хорошенькое личико, которое сияло после долгого перелёта, очевидно, произвело приятное впечатление на американцев. Они пропустили ее почти без досмотра и даже улыбнулись вслед…

Почти сразу же Жанна увидела в толпе пару, встречающую ее. В стороне от прохода стояли дородный мужчина и рядом с ним женщина с аккуратной стрижкой. Женщина держала табличку с именем Жанны.

– Здравствуйте, Жанна, – улыбнулась женщина. – Меня зовут Дора, – на чистейшем русском языке произнесла женщина. Улыбка у нее была неприятная, а зубы лошадиные, желтые. – Я ваша переводчица. А это Кевин.

Кевин тоже улыбнулся и торжественно произнес:

– От лица нашей фирмы очень рад приветствовать вас в Соединённых Штатах Америки. Хочу выразить восхищение вам, женщине, решившейся на такой необыкновенно благородный поступок. Поверьте, мы сделаем всё, что от нас зависит, чтобы пребывание в нашей стране понравилось вам, и чтобы вы сохранили воспоминание об американской земле как о самом замечательном месте на Земле.

Вместе со встречающими Жанна села в роскошную, как ей показалось, машину. После одуряющей жары на улице в салоне было прохладно – работал кондиционер. Сквозь чуть затемнённые стекла Жанна с интересом разглядывала пейзажи незнакомой страны: ровные, как стрела, асфальтовые хайвеи, аккуратные квадратики зелёных полей, точно нарезанные куски праздничного пирога, огромные рекламные щиты вдоль дороги, призывающие водителей покупать, покупать и покупать…

Мило улыбаясь, Дора объяснила Жанне, что ей здесь очень рады. Все заботы по проживанию и родовспоможению берет на себя американская фирма «Special Delivery Adaption Service», благотворительная организация, которая занимается подбором новых родителей в случаях, аналогичных Жанниному. Дора сказала, что она еврейка, выехавшая с родителями из России через Израиль еще в младенческом возрасте.

– Вы будете жить в специальной квартире, – щебетала она. – Вам предстоит пройти полный курс медицинского обследования, оформить нужные бумаги на отказ от ребенка. Жить вы будете одна. Вам не рекомендуется выходить на улицу, поскольку у вас здесь нет родственников или знакомых и вы не знаете языка. Вы можете попасть в неприятную ситуацию с полицейскими, и вас немедленно выдворят из страны.

Жанну поселили в довольно большой, по московским меркам, квартире в пригороде Вашингтона. Попрощавшись с Жанной, Дора вышла и захлопнула за собой дверь. Потом ключ осторожно повернулся в замке, и Жанна поняла, что заперта. Но ей было всё равно. Новая прекрасная светлая жизнь для нее уже началась.

На следующий день переводчица появилась рано утром. Она разбудила Жанну – та была немножко шальная от смены часовых поясов, и ей хотелось спать. Они сели в машину, за рулем которой, как и вчера, находился Кевин, и отправились в медицинскую клинику на обследование. Привыкшая к грубости и равнодушию отечественных медиков, Жанна была поражена заботливостью американских эскулапов. За каких-нибудь несколько часов она сдала все анализы, прошла УЗИ и побывала у врача.

– Мальчик, – перевела Дора ей слова доктора. – У вас будет мальчик.

Жанна расцвела улыбкой. Она так и думала, что у нее будет сын. Она знала, что внутри нее шевелится ее маленький мальчик, который скоро появится на свет и непременно станет миллионером. Когда он вырастет, он обязательно спасёт свою мамочку от этого жестокого мира.

– Это очень хорошо. – Сквозь путаные грёзы Жанна услышала отрезвляющий голос Доры. – На мальчиков больше спрос и за них больше платят. Это выгодно фирме.

Жанна встрепенулась. Она вспомнила московские разговоры. Действительно, за мальчиков дают пять тысяч, тогда как за девочку – четыре. Что ж, в ее положении лишняя тысяча – это, можно сказать, подарок судьбы…

– А когда можно будет получить деньги? – спросила она.

Дора как-то странно посмотрела на нее. Жанна почувствовала, как в тридцатиградусную жару на нее повеяло холодком.

– Деньги? – удивленно переспросила Дора. – Вы знаете, этот вопрос не в моей компетенции… Я только переводчица. Это надо решать с руководителем фирмы… Но безусловно, пока не выполнены необходимые формальности, ни о каких деньгах и речи быть не может. А документы в полном объеме могут быть оформлены только после родов, поскольку сейчас, собственно говоря, еще нет предмета для разговора…

Жанна поняла: с ней будут действовать по формуле «деньги – товар» и расплатятся только после того, как ребёнок появится на свет. На минуту стало тревожно. Ее беспокоило всё: Дора с лошадиной улыбкой, приторно-любезный Кевин, дверь, запертая на ключ снаружи.

– Рожать вы будете в Луизиане, – тем временем объясняла ей переводчица. – У каждого штата свои законы, и луизианские больше подходят для нашей ситуации. Полетим завтра на самолёте.

В Луизиану, в местечко Батон-Руж, они летели на «боинге» почти пять часов. Вместе с Жанной в самолёте находились еще две беременные женщины из России. Очевидно, их всех отправляли оптом. В полете, когда Жанна вышла из салона, отпросившись в туалет, ей удалось переброситься парой слов с одной из девушек.

– Алёна, из Ленинграда, – представилась та и тут же задала животрепещущий вопрос: – Тебе тоже еще не заплатили?

Жанна кивнула.

Луизиана встретила Жанну палящим солнцем. Если в Вашингтоне было тридцать градусов, то на Юге зашкаливало за сорок. При выходе из самолёта Жанну мгновенно облепило расплавленное марево. Раскалённый воздух дрожащими волнами поднимался от асфальта, и лёгкая белая кофточка Жанны мгновенно стала мокрой от пота.

Из аэропорта девушек развезли по разным квартирам, так и не познакомив. На новом месте Дора вытащила из сумочки конверт и положила его на стол:

– Здесь триста долларов, распишитесь. Это на карманные расходы.

Жанна расписалась. Она была рада деньгам – хоть какому-то подтверждению материальной обеспеченности фирмы, но немного опасалась, что эти деньги вычтут из ее конечного гонорара, пяти тысяч.

– Завтра я приду с адвокатом, – предупредила Дора. – Это американский адвокат, и действует он не в интересах фирмы, а в интересах штата. Пожалуйста, не заводите с ним разговора о деньгах. Понимаете, если он узнает, что мы выплачиваем гонорар за ребенка, наша сделка будет квалифицироваться как торговля живым товаром. В Соединенных Штатах продажа детей преследуется по закону, и, если зайдет разговор о деньгах, адвокат тут же сообщит об этом в полицию. Вас могут посадить в тюрьму, а фирма понесет убытки. Поймите, такие разговоры невыгодны ни вам, ни фирме. Только после благополучного разрешения всех формальностей фирма может в качестве моральной компенсации выплатить вам гонорар.

Жанна забеспокоилась. А что, если в конце концов ей так и не выплатят так называемую моральную компенсацию? А потом, когда она начнет требовать деньги, ее посадят в тюрьму и осудят по местным законам? Конечно, Америка не Россия, местные тюрьмы здесь не столь ужасающи, как на родине, но все же как, не зная языка, она сможет доказать, что ей обещали деньги и не дали их?

Ее охватила сильная тревога. Она почувствовала себя песчинкой, которую сильным ветром влечет в неизвестном направлении. Куда-то он принесет ее?

И она решила, что не отдаст ребенка, пока не получит денег. А до этого не будет подписывать никаких бумаг.

Но строптивость ей дорого стоила.

– Послушайте… – резко заявила Дора, выслушав ее сбивчивую речь.

Адвокат в сером костюме сидел на стуле и только улыбался, не понимая русской речи.

– Никто вас не тащил сюда на аркане. Вы сами захотели. А раз так, должны выполнять наши условия. Предстоит преодолеть кучу формальностей, пройти медицинское освидетельствование. После родов на это все просто не будет времени! Но, конечно, основные бумаги будут подписаны только после появления на свет ребенка. Дорогая, вам лучше не плыть против течения, снесет… – Переводчица обнажила лошадиные зубы, довольная своим остроумным замечанием.

С трудом понимая, что ей говорят, Жанна тупо молчала.

– Конечно, если вы будете настаивать, – довольно грозно заявила Дора, – мы отправим вас обратно в Москву, но тогда вам придется возместить все расходы фирмы, связанные с вашим проживанием здесь и медицинским обслуживанием. Учтите, только сдача анализов и осмотр у врача уже стоил больше тысячи долларов! А перелёты…

Жанна покорилась. «Всё равно, – подумала она. – На этот раз я никому не позволю обвести себя вокруг пальца. Ребёнка они получат только после того, как у меня в руках будут деньги!»

Начались бесконечные врачебные осмотры, хождения по госучреждениям и по юридическим конторам, подписывание бумаг, сути которых Жанна не понимала. Дора отмахивалась от всех ее вопросов, говоря:

– Всё это ерунда, обыкновенные формальности…

Несколько раз ее возили на прием к психотерапевту, который хотел убедиться в здравом уме и трезвой памяти женщины, добровольно отказывающейся от еще не рожденного ребенка.

Приближался срок родов, Жанне было уже трудно ходить, живот опустился в предродовом ожидании, а ей все еще никто не говорил, когда состоится процесс передачи денег. Она боялась, что во время родов, когда она будет мучиться, у нее отнимут ребенка или скажут, что он умер, чтобы ничего не платить. Дора улыбалась всё чаще, пугая Жанну лошадиными зубами, и их отношения становились всё напряженнее.

Наконец девушка отважилась на решительные действия.

– Вы знаете, – спокойно заявила она Доре, когда та пришла к ней без адвоката, но с целой кипой приготовленных для подписи бумаг. – Я не буду больше ничего подписывать, пока не получу хотя бы половину денег. Я вам не верю, вы меня обманете.

Дора изменилась в лице.

– Хорошо. – Она недовольно поджала губы. – Я поговорю с директором.

Вечером в квартиру, куда поместили Жанну, явился директор фирмы собственной персоной. Это был прилизанный господин в дорогих туфлях, блестяще говоривший по-русски. Из-за его плеча грозно возвышались два мордоворота.

– В чём проблема? – холодно осведомился он.

В это время его подручные плотно задернули шторы и закрыли двери на все задвижки.

Жанна почувствовала что-то неладное.

– Ни в чем, – ответила она. – Просто мне нужны деньги, и я хочу получить хотя бы половину обещанного.

– Я директор фирмы, которая вам помогает, – сказал прилизанный. – Разве я вам обещал что-нибудь? Мы с вами подписывали договор?

– Вы лично нет, но в Москве мне обещали… И Дора тоже говорила, что…

– Я не знаю, кто и что вам обещал, но разве я подписывал с вами какой-нибудь контракт?

– Нет, но…

– О чем же тогда может идти речь? Если вам кто-то что-то обещал, то с него и спрашивайте…

Жанну усадили за стол и положили перед ней документы.

– Подписывай!

– Нет, – твердым голосом произнесла она. – Сначала задаток!

Один из мордоворотов подошел сзади и ударил по затылку так, что ее голова мотнулась и со всего размаху ударилась о стол. В глазах поплыли оранжевые круги.

– Не смейте! – взвизгнула Жанна. – Я обращусь в полицию!

Новый удар превратил ее нос в кровавое месиво. Кровь хлынула на стол, забрызгав бумаги. От ее вида мордовороты, казалось, еще больше рассвирепели. Последовал новый удар, от которого Жанна чуть не потеряла сознание. А потом еще и еще…

Били ее очень искусно, живот не трогали – боялись повредить ребенка, товар. Это были настоящие профессионалы, виртуозы своего дела, опытные в обращении с беременными женщинами. И Жанна понимала, они боятся нанести ей вред, и потому продолжала настаивать на своем.

– Нет! – как заведённая твердила она и сразу же после этого получала новый удар. – Нет!

Чьи-то руки вкладывали между пальцев ручку, и сорванный голос угрожающе хрипел:

– Подписывай, сука!

– Нет! – Улучив мгновение, Жанна вырвалась и подбежала к окну, чтобы позвать на помощь. Сорванный крик застрял в полузадушенном горле: – Помогите!

Сильный удар в спину повалил ее на пол и заставил задохнуться. Внутри точно что оборвалось, свет на мгновение померк в глазах.

– Помогите! – лёжа на полу, крикнула она в последний раз, чувствуя, что ее ноги заливает тёплая жидкость. – Помогите, – почти прошептала она, теряя сознание от страха и боли.

Ее привезли на машине в госпиталь. Сквозь путающуюся, то и дело рвущуюся под напором адской боли паутину сознания Жанна увидела встревоженные лица медперсонала и поняла: они интересуются, что у нее с лицом. Но она только беззвучно шептала, размыкая пересохшие губы: «Нет… Нет… Нет…»

Потом появилась Дора и стала объяснять что-то врачам. Лошадиные зубы почти не исчезали – она непрестанно улыбалась. В ее речи Жанна едва различила английские слова: «лестница», «дождь» – очевидно, та объясняла, что произошёл несчастный случай, который и спровоцировал роды.

Жанна хотела было рассказать, что было с ней на самом деле, но вместо слов из горла внезапно вырвался вой, напоминающий звериный.

– Дорогая! – засуетилась вокруг нее Дора. – Потерпите, сейчас вам помогут…

Жанна корчилась на кушетке, не в силах сдержать крик, а вокруг нее со счастливыми лицами хлопотали врачи. Ведь в Америке так принято: рождение ребенка – самый большой праздник в жизни женщины.

Потом ей сделали укол. Дора давным-давно уже объяснила ей, что в Америке рожают без боли, хотя обезболивание стоит очень дорого, две тысячи долларов – почувствуй заботу фирмы, и боль куда-то ушла, растворилась. Схватки продолжались, но Жанна уже совершенно не ощущала их…

Потом по комнате забегали какие-то люди. Они обступили ее, требуя, чтобы она дышала и тужилась, озабоченно переговаривались между собой, то и дело, нахмурившись, поглядывали на показания приборов.

– Тужься, сука! – злобно шипела Дора, пользуясь тем, что никто из окружающих не понимал ни слова по-русски.

Жанна словно не слышала ее, сознание то и дело проваливалось в сияющую бездну небытия. Чернота уже обступила ее со всех сторон, приветливо подмигивая и маня в свое уютное лоно. Но потом, через какое-то время, когда тёмная бездна вытолкнула сознание на поверхность, отторгнув ее, она внезапно услышала, как рядом кто-то негромко запищал. Довольно улыбаясь, акушерка взяла что-то сине-багровое, с растопыренными ручками, напоминающее крошечного паучка.

– Дайте, дайте мне его сюда! – Жанна протянула ослабевшие руки и попыталась было встать.

По тому, как забеспокоились вокруг нее врачи, она поняла, что это запрещено.

– Пожалуйста, – настаивала она и умоляюще просила на ломаном английском: – Плиз, гив ми беби…

Ребёнка обмерили, взвесили, обмыли, а потом отдали матери, видя, как она беспокоится.

Со счастливой улыбкой Жанна застыла в родовом кресле, прижимая к себе крошечный свёрток – свое дитя, свое состояние…

Она рассматривала сморщенное личико ребёнка и не могла наглядеться на него. Он ей казался самым красивым младенцем в мире. С ней еще продолжали что-то делать акушерки, а она, мёртвой хваткой вцепившись в свёрток, продолжала лежать со счастливой улыбкой.

– Мой мальчик, – шептала она. – Мой дорогой мальчик…

Врач сделал попытку забрать у нее ребёнка, но Жанна воспротивилась.

– Нет! – закричала она дурным голосом и сжалась в комок, как будто ее собирались бить. – Не отдам!

Доктор стал что-то испуганно лопотать на английском, пытаясь забрать дитя. Он был явно встревожен ненормальным психическим состоянием роженицы.

– Не дури, Жанна, отдай ребёнка, – зашипела Дора. – Отдай ребёнка, его должен осмотреть детский врач!

– Нет! – истерически взвизгнула Жанна. – Не подходите ко мне! Не отдам!

Чтобы не беспокоить роженицу, ребёнка оставили в покое. Жанну с сыном отвезли в палату на каталке. Чуть слышно поскрипывая колёсиками, каталка катилась по тихим коридорам, а Жанна любовалась ребёнком. Он тихо посапывал, закрыв глазки. «Какой он хорошенький, какой он маленький! – думала она. – Господи, да у него даже ресницы есть! И пальчики на руках! Боже мой! И даже ногти есть!» Она испытывала странное радостное возбуждение, слабость и одновременно тревогу.

В одиночную палату, куда поместили Жанну с сыном, сразу же ворвалась разгневанная Дора.

– Тебя заберут отсюда завтра утром! – с ненавистью прошептала она. – Смотри, не дури… И учти, за эту ночь фирма тратит лишних восемьсот долларов!

Жанна была счастлива. У нее была еще одна ночь, чтобы побыть с сыном, целая ночь! Она никому не отдаст свое дитятко, свою кровиночку… Она выбиралась и не из таких ситуаций, она что-нибудь придумает! Она не будет спать, будет охранять сына, чтобы никто не выкрал его у нее.

У них впереди еще целая ночь!

До рассвета Жанна, сжигаемая нервным напряжением, не могла заснуть. Она вслушивалась в ночную тревожную темноту и вздрагивала от любого, самого слабого шороха. Ей все время казалось, что кто-то крадётся по коридору, входит в палату, чтобы отнять у нее сына.

Но всё было тихо. Мальчик тихо спал, причмокивая во сне. Жанна уже несколько раз прикладывала его к груди, ощущая при этом странное чувство незнакомого ей доселе трепета и явившейся откуда-то из глубины души внезапной нежности. Но к утру усталость взяла свое. Она тихо задремала, положив сына на подушку подле себя – едва ли кто-нибудь осмелится стащить ребёнка у нее из-под носа.

Утром в палату вошли улыбающийся американский врач и Дора.

– Ну что, успокоилась? – спросила переводчица вместо приветствия, а потом залопотала что-то по-английски. Восхищенные возгласы «beautiful baby, pretty boy» и прочие слюнявые восклицания были понятны и без слов и предназначались в основном медперсоналу.

Ребенка осмотрели. Жанна следила за докторами тревожным, настороженным взглядом, и врач сказал, что роженицу можно забирать.

– Послушайте, – обратилась к нему Жанна, приподнявшись в постели, – я вовсе не хочу отдавать малыша, я передумала…

– Что она говорит? – спросил врач у переводчицы.

Та обнажила зубы в улыбке:

– Благодарит.

Врач удовлетворённо закивал и улыбнулся Жанне.

– Good luck! – сказал он и, помахав рукой, вышел из палаты.

– Одевайся, дура! – прошипела Дора, бросив на постель ворох одежды. – Я, конечно, знала, что все роженицы психованные, но не до такой же степени… Да успокойся ты, никто не намерен забирать у тебя ребенка, – сказала она, видя, как Жанна опасливо прижала к груди свёрток с сыном. – Сейчас поедем на квартиру и подумаем, что нам дальше с тобой делать… Только веди себя прилично, здесь никто твои истерики выслушивать не намерен…

Боязливо посматривая на переводчицу, Жанна оделась, и они направились к выходу из госпиталя. Жанна сама несла ребенка на руках, как ни навязывала ей Дора свою помощь, как ни скалила в приветливой улыбке страшные зубы.

В машине их ждал Кевин. Жанна опасливо оглянулась. Тех мордоворотов, которые били ее вчера, не было видно, и она немного расслабилась. Кажется, никто не собирался совершать над ней насилие. Очевидно, эти типы поняли, что даже побои не заставят ее изменить свое решение, и смирились. Все-таки в Америке нельзя безнаказанно творить зло – ведь она может обратиться в полицию, оптимистически рассудила Жанна.

Войдя в квартиру, она осторожно положила ребенка на диван и подозрительно уставилась на Дору. Та вертелась по квартире, явно не желая уходить.

– Ребенка я не отдам, – глухим голосом произнесла Жанна, в упор глядя на переводчицу.

– Да что ты! – заюлила Дора. – Я ведь не зверь, я тебя понимаю. Не бойся, мы вызовем адвоката, обговорим создавшуюся ситуацию с директором. Конечно, проблемы есть, но ведь все можно решить мирным путем. Я сейчас пойду куплю немного еды и памперсов ребенку. Тебе нужно хорошо есть, вон ты какая бледненькая…

Она ушла, предусмотрительно заперев дверь на ключ.

Шатаясь от усталости, Жанна подошла к окну. Третий этаж, высоко, вряд ли кто-нибудь решится влезть к ней через балкон, а дверь закрыта на ключ… Мордоворотам, если они вдруг захотят отнять у нее сына, придется выламывать двери. Тогда она обязательно услышит, выбежит на балкон и будет кричать.

Стоя за занавеской, Жанна проводила встревоженным взглядом переводчицу. Выйдя из подъезда, та села в машину к Кевину. Белый «шевроле»-кабриолет, взметнув за собой облачко рыжеватой пыли, мгновенно скрылся в расплавленном мареве луизианского неба.

Вернувшись в комнату, Жанна впервые развернула сына. Ей было страшновато брать его на руки. Потревоженный кроха сморщился, как будто его чем-то огорчили, и, не открывая глаз, недовольно заплакал. Мать приложила его к груди и, пока он чмокал крошечными губами, стала рассматривать красноватое личико, голову со светлыми волосиками.

– Ну и пусть, – негромко произнесла она скорее для себя, чем для сына. – Я все равно тебя воспитаю.

Покормив ребёнка, она завернула его и положила на диван. Все ее тело страшно ныло, как будто ее долго били, она чувствовала ужасную усталость и при этом зверский голод. С трудом Жанна добрела до кухни. В холодильнике было девственно пусто. На видном месте стоял вскрытый пакет молока – наверное, остался еще с позавчера, до того, как всё это случилось… Она залпом выпила молоко, имевшее странноватый лекарственный привкус, вернулась в комнату и вытянулась рядом с сыном, утомлённо закрыв глаза.

И в ту же секунду взбудораженный мозг, жаждавший отдыха, обступила толпа причудливых видений. Темнота постепенно окутывала ее, странные клубки оранжево-изумрудных змей сплетались под веками, стягивая их липкой пеленой. Потом затейливые змеи вдруг взвились во мраке, точно пламя, и сгорели. Через минуту она уже спала крепким сном, ничего не чувствуя.

Она не слышала, как к дому подъехала машина, не слышала, как, тихо звякнув ключом, открылась дверь, впуская тёмные фигуры, зашуршал полиэтилен упаковки одноразового шприца, тонко тренькнула разбиваемая ампула.

Она только чуть заметно вздрогнула, когда острая игла, нащупав вену, впилась в локтевой сгиб и выпустила в усыплённую кровь маслянистую жидкость. И только слегка вздохнула и перевернулась на другой бок, когда темные фигуры, уже не таясь, взяли младенца и скрылись за дверью. Она спала без снов, без видений, спала, как будто опустилась на самое дно черного илистого омута.

На самое-самое дно…

Глава 9

Известие о том, что Шмель скоропостижно умер от редкостного заболевания, а Крот до сих пор валяется на больничной койке, страдая от поноса, привело Лучка в раздражённое состояние духа.

– Что за ерунда! – ругался он. – Чертовщина какая-то! То какие-то придурки Фролу хребет сломали, то Штурман от сердечного приступа помер, а теперь эти двое обожрались какой-то дряни и валяются в больничке. Что за народ у меня подобрался, скоро от ветра дохнуть станут!

Дальнейшие известия были также неутешительны. В квартирах, где обитали Шмель и Крот, побывали озабоченные типы в масках и халатах, представившиеся работниками санэпидемстанции. Они залили формальдегидом всё, что находилось в доме, а также изъяли продукты из холодильника, забрали все кожаные вещи, а горюющих родственников отправили отсиживаться в изолятор инфекционной больницы для выяснения результатов анализов.

– Что за бред! – поражался Лучок. Его маленькие глазки, казалось, скоро вылезут на лоб от изумления, в них читались откровенное непонимание и даже проблески паники.

– Кожаные шмотки изъяли потому, что наши парни могли через них подцепить гадость, – объяснил Пепел. – А родственники, возможно, это… являются бациллоносителями… Их проверят на наличие заразы и отпустят. А вот Шмеля уже никуда отпустят, даже в мертвом виде. Скорее всего, его просто сожгут!

Успокоенный этим объяснением, Лучок ждал дальнейшего развития событий.

Следующий этап деятельности местных эпидемиологов был не менее бурным: кафе «Подкова», где в роковой вечер оттягивались заболевшие, закрыли для проверки. Тут Лучников еще больше забеспокоился, ведь страшная зараза могла попасть и в его организм, она могла затаиться там на время, чтобы в один прекрасный день скосить его под корень.

Внимательно, без улыбки, Жанна выслушала сбивчивый рассказ о незнакомке в очках, которая прислала на стол браткам бутылку дорогого шампанского.

– И понимаешь, какое совпадение, – задумчиво протянул Лучок. – Как только мы разлили шампанское, тут же ворвались рубоповцы, как будто команда прозвучала. Я даже не успел рот открыть, как меня повалили на пол.

– Как незнакомка выглядела? – нахмурилась Жанна. Всё это было так странно, нетипично, так не похоже на прямолинейные действия милиции и РУБОПа.

– Ну, такая. – Лучок неопределенно махнул рукой. – Шубка и вообще…

– Волосы, глаза, приметы какие-нибудь запомнил?

– Ну, волосы у нее были, – старательно наморщил лоб Лучников. – Вроде бы не светлые. Но и не темные… Да не запомнил я ее! – неожиданно взорвался он, пытаясь за раздражением скрыть собственную беспомощность. – Да и как ее запомнить, если она была в темных очках!

– Надо расспросить официанта, он должен был принять у нее заказ… Странно все это… Ну, а что дальше было? Вы разлили шампанское по бокалам, и что? Ты пил?

– Нет, не успел… Менты налетели… Кажется, один Шмель только его и попробовал. Еще изумлялся, мол, в первый раз пьет такой дорогой «шампунь», а эмоций – ноль…

– А Крот?

– Не помню, – честно признался Лучок.

И тут как из-под земли явился встревоженный Пепел с сообщением, что несговорчивые ребята с санэпидемстанции закрыли «Подкову», там в смывах со столов и с посуды нашли какую-то заразу, шеф-повара и официантов поволокли в инфекционку на предмет обследования и теперь дербанят ослабевшего от тяжелой болезни Крота на предмет выяснения того, с кем он обедал в тот вечер в кафе, чтобы и их замести для обследования.

– Крот раскололся, – замирая от ужаса, пробормотал Пепел. – Сейчас и нас накроют, Лучок!

– Сука! – Лучок вскочил на ноги бледный как смерть.

Ситуация оказалась совершенно непонятной. Неизвестно, чем она грозила. Может быть, отсидкой в инфекционном боксе и жестоким поносом, а может быть… Да еще и верный братан Крот безоговорочно сдал своего шефа ребятам из санэпидемстанции… В голове директора агентства невинные санитары, охотящиеся за микробами, на мгновение перепутались с милицией, которая охотилась за бандитами.

– Вот что. – Жанна повернулась к Пеплу. – Приведи-ка ко мне сюда официанта из «Подковы». Не могла эта странная баба с шампанским сквозь землю провалиться. Если она не связана с Шаболовкой, то ее должны были задержать во время облавы, допросить. А если связана… Пожалуй, я сама этим займусь.

Успокоенный Лучок слегка повеселел. И то, невелика беда, что Шмель скопытился, а Крот надолго загремел в больницу. Сам-то он чувствует себя прекрасно, видно, на этот раз беда мимо прошла… А что до потерь в бригаде, то… Вместо одних придут другие. Свято место пусто не бывает!

Пепел привел к Жанне официанта.

– Вот что, приятель, – сказала Жанна парню, изрядно осунувшемуся от скудных больничных харчей и нервотрепки. – Расскажи-ка мне про вечер перед налетом… Особенно интересует меня дамочка, которая шампанское нашим ребятам презентовала. Помнишь ее?

– А как же, – словоохотливо начал молодой гладкий парень, дальний родственник кого-то из баковских, прибывший на заработки из провинции и сразу же пристроенный на блатное «кухонное» место. – Симпатичная такая, на вид лет двадцать пять… Ростом… ну, пониже меня. Волосы такие гладкие, прямые… Заказала бутылку шампанского «Дом Периньон» и шоколад. Сказала, что ждет друга. Шампанское попросила не открывать, пока не придет ее приятель.

– Она приехала на машине?

– Не заметил.

– Ну, а дальше?

– Села за столик возле эстрады. Потом подозвала меня и сказала, чтобы я отнес шампанское на стол ребятам. А что такое? Я думал, это их знакомая, – начал оправдываться официант.

– Знакомая… – задумчиво протянула Жанна, затягиваясь сигаретой. – Может быть, и так. Ну, а потом?

– Ну, потом налетели менты, всех положили на пол, обшарили, стали выводить поодиночке к машине. А нас, персонал, отвели на кухню, запретили выходить. Народу мало было. С них менты сняли показания. Мент в гражданке подзывал к себе поодиночке.

– И с незнакомкой говорил?

– И с ней тоже… Документы ее смотрел, заграничный паспорт.

– Ты видел? Она что, иностранка? – удивилась Жанна.

Официант недоуменно пожал плечами.

– Вроде бы говорила как мы с вами, без акцента.

– Ладно, иди, – махнула рукой Жанна и добавила вслед: – И если она еще раз появится, немедленно сообщи!

Дело запутывалось всё больше и больше.

Жанна раздраженно ходила по комнате и хмурилась. Она нервно покусывала нижнюю губу, лоб перерезала вертикальная морщинка. В лице появились жесткость и напор. Многие охранники агентства «Элида» знали и боялись, когда Жанна так нервничала. Обычно после таких метаний следовали жесткие указания по устранению конкурентов, наведению порядка среди своих, появлялись многочисленные жертвы во вражеском стане.

Жанна бросила недокуренную сигарету в пепельницу и вновь нервно щелкнула зажигалкой. Смутное беспокойство не давало ей расслабиться…

Она сняла трубку телефона, раскрыла записную книжку, отыскала в ней нужный номер… Телефон долго не отвечал.

– Мне Поливанову, – сдержанно произнесла она, и тут же ее брови удивленно вздрогнули. – Как нет? Заболела? Ах, сердце… – Она замялась на секунду, прежде чем задать новый вопрос: – А как самочувствие воспитанника Морозова? Что-о?! Как сбежал?

Трубка журчала, извиняясь, но Жанна уже не слушала. Дрожащей от бешенства рукой она несколько раз нажала красную кнопку под полированной столешницей.

Рушилась давно взлелеянная мечта, рассыпались в прах тщательно разработанные планы, летела в тартарары вся ее жизнь…

Рейс «Вашингтон – Москва» прилетел точно по расписанию. Москва встретила серебристый «боинг» тяжелым пасмурным небом и моросящим дождем, оставлявшим на стекле иллюминатора печальные потеки.

Проходя таможенный контроль, пассажиры оживленно переговаривались, радуясь окончанию долгого перелета. Их встречали ослепительные улыбки родственников, цветы и дружеские объятия. Но темноволосую женщину с болезненно бледным лицом, в старой, вытертой на локтях ветровке, не встречал никто.

Пройдя в зал прилета, она обвела туманным взглядом толпы очемоданенного народа, прислушалась к восторженному гулу приветствий и, набросив на плечо легкую сумку, направилась к выходу из здания аэропорта. Даже самый придирчивый физиономист не смог узнать в хрупкой, пошатывающейся от усталости пассажирке с землистым лицом счастливую, полную сил женщину, руководительницу компьютерной фирмы «Софтсистемс», которая улетала из Москвы каких-нибудь два месяца назад, полная надежд и несбыточных мечтаний. Ее никто не ждал, ею никто не интересовался.

Вместе с толпой пассажиров женщина погрузилась в рейсовый автобус. Ей повезло. Несмотря на давку и толкучку при посадке, удалось занять краешек сиденья. Стоя, она вряд ли смогла бы продержаться на ногах более пяти минут.

Автобус выплюнул толпу пассажиров на конечной остановке, и пассажирка, влекомая плотным потоком, безропотно погрузилась в зияющую пасть метрополитена.

В квартире, где она жила два месяца назад, сразу после приезда из Быковска, на требовательный звонок долго никто не открывал. Она уже хотела уйти, как послышался смутный шорох, дверной глазок потемнел, осматривая гостью, потом вдруг дверь приоткрылась, и настороженные глаза уставились на Жанну.

– А Сашу можно видеть? – нервно спросила Жанна.

– Его нет! – Дверь открылась пошире. На пороге стояла совсем юная девушка, почти ребёнок, у которой был круглый животик.

– А где он?

– Я откуда знаю? Появляется только после того, как позвонит.

– А телефон его знаешь?

– Нет.

Девушка явно нервничала. Жанна смерила ее внимательным взглядом – еще одна кандидатка потерять ребенка.

– А ты кто такая? – спросила она.

– А ты? – насторожилась девушка.

Жанна не ответила.

– Что деньги на этом заработаешь – и не надейся! – кивнула она на живот девушки. – А лучше послушай моего совета, убирайся подобру-поздорову, пока цела.

– А ты кто такая, чтобы мне указывать? – обидчиво повысила голос девица. – Ишь, советчица нашлась, а сама-то, наверное…

Но Жанна не слушала ее, сбегая по лестнице…

Привокзальная площадь встретила Жанну людским гомоном, толкучкой у поездов, сиплым голосом громкоговорителя. В комнате матери и ребенка выяснилось, что Алевтина будет на работе только завтра – смена ее кончилась двое суток назад. Переночевать там ей не разрешили. Ведь кто теперь докажет, что она мать? И где ее ребенок?

Ночь Жанна провела на ребристой скамейке в зале ожидания, скрючившись калачиком между потливым дядечкой с юга и многодетной мамашей, чьи отпрыски сопели прямо на полу, прикрытые непромокаемым плащом.

Время было предутреннее, сонное. Вокзал затих, сморенный зыбким полусном. Жанна крепко спала, положив голову на сумку. Внезапно послышался резкий плач грудного младенца. Тревожно озираясь, она вскочила и села на лавке. Сердце ее бешено колотилось.

– Ой, да что ж это, мамочки родные! – негромко запричитал за спиной женский голос с южным говорком. – От самого Орла спокою не дает…

Рядом с Жанной сидела дюжая женщина со скорбным выражением и баюкала орущего младенца.

У Жанны мучительно сжалось сердце.

«Не расслабляться!» – приказала она себе и вновь свернулась калачиком на скамейке, заткнув уши. По ее злому лицу текли быстрые стыдливые слезы.

Заступив утром на дежурство, Алевтина только начала заваривать чай, как в комнате появилась Жанна. Вид у нее был мрачный и решительный.

– Ой, это ты? – Дежурная удивлённо приподняла брови и тут же испуганно смолкла.

– Мне нужен Саша, – отрывисто бросила девушка.

– Саша? Я не знаю, он… – заюлила Алевтина, глаза ее забегали.

– Мне нужны мои деньги! – без обиняков заявила Жанна.

По ее ожесточённому лицу вербовщица поняла, что эта особа шутить не намерена. Однако откуда ей знать, какие у них отношения с боссом?..

– Ты погуляй поди, – предложила Алевтина, – а я пока поищу его. Посторонним здесь находиться, сама знаешь…

Но Жанна уже демонстративно уселась на стул, небрежно бросив сумку под ноги. Весь ее вид показывал, что она никуда не уйдет, пока не добьется своего.

Алевтина вздохнула и, прикрывая телефонный диск рукой, принялась накручивать номер. После длинных гудков на том конце провода всё же ответили. Не давая опомниться, Жанна выхватила у вербовщицы трубку.

– Это я, – сказала она.

– Ну, чего тебе? – услышала она равнодушный, даже как бы ленивый голос менеджера. – Ты чем-то недовольна? Или просто звонишь, чтобы поблагодарить меня за заботу?

– Мне нужны мои деньги!

– Слушай, крошка, это не телефонный разговор… Ну ладно, давай встретимся. Подъезжай к метро «Спортивная», часикам к шести… Найдешь? Я буду стоять наверху, у выхода к стадиону. Побазарим. О’кей?

– В шесть, – подтвердила Жанна и бросила трубку.

Алевтина проводила ее испуганным взглядом. «Сумасшедшая, право, сумасшедшая. – Она озабоченно покачала головой. – Как бы девчонка глупостей не наделала…»

Но вербовщица боялась не столько за сумасшедшую «девчонку», сколько за свой прибыльный и спокойный бизнес. На всех девчонок, которые при ее посредничестве отправлялись за границу, ей было по большому счету наплевать.

Почти целый час Жанна кружила возле метро «Спортивная». На нее обращали внимание. Какой-то горбоносый кавказец пытался даже клеиться, но, наткнувшись на тусклый невидящий взгляд, быстро отстал… Дождь заливал лицо, холодные капли падали за воротник, но девушка не замечала этого. Ей было жарко, и вместе с тем она дрожала в тонкой курточке не то от пронизывающего ветра, не то от волнения.

Саша вынырнул из метро неожиданно, когда Жанна уже перестала надеяться.

– Ну? – улыбнулся он, подходя к ней. – Как поживаешь? Ты прекрасно выглядишь! Какое там у тебя ко мне дело?

– Мне сказали, что мои деньги у тебя, – пытаясь быть спокойной, проговорила девушка. – Я хочу получить свои пять тысяч. Немедленно!

– Ты что, сдурела? – Реденькие брови Саши поползли вверх, а крошечный, точно обрубленный подбородок удивлённо отвалился. – Какие деньги?

– Мои деньги! Деньги за моего сына, – жёстко произнесла Жанна.

– С какой стати, красавица? – Голос Саши зазвучал издевательски. – Ты уже получила всё, что заслужила. Мы с тобой в расчёте!

– Я ничего не получила. Дора мне сказала, что деньги у тебя, потому что крупные суммы наличных из Соединенных Штатов вывозить запрещено. Еще она сказала, что ты меня встретишь в аэропорту и отдашь деньги.

– А она тебе не сказала, что я папа римский?.. Какая еще Дора? Не знаю никакой Доры! – Саша продолжал разыгрывать удивление. – Тебя, кажется, кто-то надул, детка. Кроме того, ты, по-моему, что-то путаешь. Деньги тобой получены сполна, фирма свои обязательства перед тобой выполнила. Вот, посмотри! – Он достал из спортивной сумки папку, вынул белый глянцевый лист. – Узнаешь почерк? Эта твоя собственноручная расписка в получении денег. А вот фотография ребёнка, твои снимки и снимки приемных родителей, вот ксерокопия отказа от ребёнка, составленная на двух языках, вот свидетельство адвоката, что ты в трезвом уме и здравой памяти согласна отдать сына на воспитание… Вот заключение психиатра…

Жанна, ничего не понимая, уставилась на кипу бумаг и робко протянула руку.

Цветная глянцевая фотография запечатлела ее вместе с сыном на руках, по бокам – незнакомые улыбающиеся люди с добрыми лицами, хорошо одетые, мужчина и женщина. Жанна тоже улыбается, прижимая к себе сына. Второй снимок. Улыбаясь, Жанна осторожно передаёт ребёнка счастливой женщине, которая ласково тянет к нему руки, а мужчина с тревогой и заботой смотрит на них. Третий снимок. Та же женщина с ребенком на руках и ее муж. Их лица светятся счастьем.

– Я ничего не помню, я ничего не понимаю! – беззвучно прошептала Жанна, и фотографии выпали из ее рук. – Я ничего не помню…

Но кое-что все-таки она помнила…

То, что всплывало в ее изнасилованной памяти, напоминало обрывки странного сна без конца и без начала…

Мужеподобная Дора… В ее руке таблетка, стакан воды стучит о сомкнутые зубы. Жанна упрямо отворачивает лицо…

Дора разжимает ей зубы ручкой ложки, впихивая в самое горло белую таблетку. Булькает вода, вливаемая как кошке, через уголок рта…

Любезный господин в строгом костюме с красным галстуком… Кипа бумаг перед ним… Господин смотрит на Жанну снисходительно и вместе с тем настороженно…

– В каком городе вы находитесь? – спрашивает он ее по-английски.

– Не знаю, – сонно отвечает Жанна по-русски. – Не понимаю…

– Батон-Руж, штат Луизиана, – улыбаясь, переводит ее слова услужливая Дора.

– Вы добровольно согласились отдать сына на воспитание мистеру и миссис Кенвелл? – спрашивает господин.

– Я ничего не понимаю, – отвечает Жанна.

– Да, мистер, – переводит Дора.

– Вы знаете, какое сегодня число? Вы знаете, как вас зовут?

Но на его вопрос вновь отвечает Дора. Она улыбается. Всё хорошо, всё идет как нужно.

– Подпишите, пожалуйста, – улыбаясь, говорит доброжелательный господин и протягивает ей ручку. Он явно доволен.

Жанна берет у него ручку и подписывает какую-то бумагу. После этого Жанну сразу уводят…

Ее сажают в машину и везут на квартиру. Но Жанна не видит роскошной природы за окном, она спит, ее голова безвольно подрагивает, опущенная на грудь.

А в квартире два мордоворота подсовывают ей какие-то бумаги. И она безмолвно ставит свою подпись. Ведь ей так хочется спать…

Лишь на короткий миг она возвращается в действительность из двухнедельного дурманного забытья – когда стоит перед стойкой регистрации в аэропорту Вашингтона. И только тогда ее начинает тревожить странная легкость, проникающая даже сквозь тяжелую пелену равнодушия: в ее руках ничего нет. Точнее, никого…

– Твоему сыну будет хорошо, очень хорошо! Замечательно! – весело щебечет Дора.

За ней мрачной громадой высится немногословный Кевин. Они оба рады: наконец-то можно избавиться от этой проблемной русской.

– Кенвеллы очень обеспеченные люди, у них много акров земли, завод по производству покрышек, недвижимость в Калифорнии. Дениз вырастет счастливым, ведь он гражданин США, потому что родился на территории Штатов. Он никогда не будет знать голода, как многие дети в вашей стране.

Дениз? О ком это они? Жанна в растерянности. Она не совсем понимает, что ей говорят. Голова у нее тяжелая, точно кто-то несколько дней долбил по ней молотом.

– Где мой сын? – спрашивает она.

Кевин толкает Дору в бок. Та скалит свои лошадиные зубы.

– О, кажется, объявлена регистрация на твой рейс, – говорит она, подталкивая Жанну к стойке. – Иди, дорогая, приятно было познакомиться, приезжай к нам еще…

– Где мой сын? – тупо спрашивает Жанна, механически делая несколько шагов вперед. – Где он?

– Тебя встретят в аэропорту в Москве и всё объяснят, – тараторит Дора, глаза у нее озабоченные – кажется, у них опять начинаются проблемы. Говорила же она, надо дать этой истеричке еще одну таблетку перед вылетом, ее не послушали! – Ты получишь свои деньги в Москве. Тебе передадут их прямо в аэропорту. Это ведь крупная сумма для тебя? Правда, Жанна, пять тысяч для тебя крупная сумма?

– Да, – отвечает Жанна точно сквозь сон. – Да…

Действительно, ей очень нужны деньги, очень нужны… При мысли о деньгах у нее что-то смутно шевелится в памяти. Возникшая мысль слишком сложна, слишком объемна для ее одурманенного мозга, она вытесняет даже тревогу за сына…

Любезная девушка в форменной одежде берет у нее из рук посадочный талон, улыбаясь, показывает рукой, куда нужно пройти.

Дора и молчаливый Кевин исчезают. Медленно переставляя ноги, Жанна бредет туда, куда ей указала синяя форменная рука.

– А где мой сын? – Наконец ей удается усилием воли собрать разбегающиеся мысли.

Вопрос звучит в пустоту…

Самолёт.

– Пожалуйста, пристегните ремни, – улыбается другая форменная девушка, почти точная копия той, первой.

– А где мой сын? – спрашивает ее Жанна.

– Вы летите с сыном? – удивляется стюардесса.

– Да, где он?

– Простите, я узнаю. – Улыбнувшись, девушка исчезает за занавеской.

Жанна отстёгивает привязные ремни и пытается встать.

Самолёт выруливает на взлётную площадку и на мгновение застывает, готовясь взлететь. Сила инерции тащит Жанну назад, она почти падает.

В проёме вновь появляется знакомая стюардесса.

– Пожалуйста, сядьте, мы взлетаем!

– Мой сын, – объясняет Жанна. – Понимаете, я ищу сына, он…

– Но мы проверили посадочные талоны, вы летите одна.

– Как одна? – Жанна беспомощно оглядывается.

Всё так же замороженно улыбаясь, стюардесса усаживает ее в кресло.

– Вы себя плохо чувствуете, не хотите ли таблетку?

Жанна беспомощно оглядывается. На нее смотрят десятки настороженных глаз. Это пассажиры. Они боятся, что с этой странной русской начнутся проблемы – это помешает им прибыть в пункт назначения вовремя. Никто не хочет, чтобы у них возникли проблемы. Особенно в воздухе.

Стюардесса пристёгивает ей ремни, Жанна замирает в кресле. Только теперь она начинает понимать, что в действительности произошло.

– Верните самолёт, – говорит она вслух. Ей кажется, что она кричит, но на самом деле она тихо-тихо шепчет. – Я хочу забрать моего сына!

Пожилой американец с белыми волосами и красным лицом, который сидит рядом, опасливо косится на нее.

Самолёт, набрав высоту, зависает в неподвижности над белой пеленой облаков далеко внизу.

«Слишком поздно, – с обречённостью внезапно протрезвевшего человека понимает Жанна. – Слишком поздно».

– …А вот твоя расписка в получении пяти тысяч…

Жанна тупо смотрит на белый лист, на котором, расплываясь, кривляясь, точно пьяные, пляшут косые буквы.

– Но у меня нет никаких денег, – растерянно говорит она. – Вот посмотри!

Она протягивает ему свою сумку на ремне. Сумка пуста.

Саша негодующе закатывает глаза к небу.

– Слушай, подруга, – раздражается он. – Неужели до тебя еще не дошло? Мы с тобой полностью в расчёте. Всё оформлено так, что комар носа не подточит. Откуда я могу знать, куда ты дела свои бабки? Не могу же я тебе их родить! – Довольный сказанной двусмысленностью, Саша разражается неприятным смехом.

– У меня отняли сына, – шепчет Жанна, не в силах осмыслить весь масштаб своей потери. – Я не хотела, но у меня отняли сына.

– Ты сама для этого постаралась, так что…

– У меня отняли еще и деньги, – как будто даже несколько удивлённо говорит она.

Зажатые в руке фотографии падают на влажный асфальт. На них – улыбающаяся Жанна, улыбающаяся семья Кенвеллов и их крошечный сын…

– Ну, если у тебя действительно нет денег, – говорит Саша, – я могу тебе предложить кое-какую работёнку. – Его прилизанные волосы сально блестят, масленые глазки неприятно бегают. – За каждую беременную, которую ты приведёшь ко мне, если, конечно, мне удастся договориться с ней, плачу сто баксов. За двойню – двести! Хочешь, даже заключим договор, всё без обмана, спроси у Алевтины…

Жанна отворачивается от него. Она больше не может видеть прилизанную голову, скошенный подбородок. В голове ее параллельно пульсируют две мысли, неизвестно, какая из них жжет больней: у нее больше нет сына и ее обманули, не дали денег. Эти мысли терзают ее, жгут, не давая успокоиться… Она своими руками отдала своего сына незнакомым людям! Она даже улыбалась при этом, как видно на фотографии. Она больше никогда, никогда не увидит малыша…

И денег… Денег у нее тоже нет…

Не обращая внимания на Сашу, Жанна уходит прочь, и холодный дождь течет по ее лицу. Она сама не понимает, какая мысль причиняет ей больше боли – мысль о потере сына или мысль о потере денег…

Дождь промочил плечи, оставляя на ткани расплывчатые темные пятна. Машины сигналят вслед, когда она, не разбирая дороги, бредет через улицу. Она еле передвигает ноги, и ее слезы мешаются с дождем… Нет сил заплакать, нет сил закричать… Она двигается машинально, как заводная, нет сил ни думать, ни плакать…

Жанна внезапно замирает, наткнувшись на парапет моста. За ее спиной шипят шинами машины, блестящие от мелкой дождевой взвеси. Внизу, под ногами, катятся свинцовые воды реки…

«У меня больше ничего нет», – думает Жанна. Действительно, она совершенно одна, ей некому помочь. Помогать же самой себе у нее больше нет охоты…

А вода в реке манит ее, зовет в свое спасительно мягкое лоно, обещает спокойствие навек, сулит конец всем печалям и горестям.

Жанна наклоняется через парапет. Теперь она чувствует себя приподнято, почти радостно. Теперь больше ничто не потревожит ее… Теперь ее не обеспокоит крик чужого младенца, теперь ей никто не сделает больно. Никто в целом мире!

Надо только отпустить руку… Надо только разорвать тонкую ниточку, ту предсмертную связь с миром, которая в этот миг проходит через пальцы, судорожно обхватившие лёд парапета…

И она медленно разжимает сведённые холодом пальцы…

Народу в зале суда было относительно немного. Только несколько праздношатающихся личностей, желающих развеять свободное время.

Конвой ввёл в зал высокую темноволосую девушку. Она шла, гордо подняв голову, сцепив руки за спиной. Лицо ее выглядело обморочно-бледным, темными пятнами выделялись густо подведенные глаза и вызывающе накрашенный рот. Девушка села на скамью подсудимых, конвойные безмолвно застыли за ее спиной. Угольно-черные глаза обвели зал, карминные губы усмехнулись каким-то своим потаённым мыслям. В глазах любопытных граждан в зале появилась явная заинтересованность молодостью подсудимой и ее яркой внешностью.

Один из зрителей в первом ряду явно имел отношение к ней: он посматривал на девушку с неприязнью и вместе с тем с удовлетворенной иронией. У него были прилизанные волосы и скошенный подбородок. Рядом с ним сидел вертлявый мужчина с птичьим профилем, который то и дело наклонялся к уху своего соседа и что-то нашептывал, выразительно стреляя по сторонам бойкими живыми глазами.

Подсудимой неприятно было видеть осуждающие взгляды праздных зрителей, и, пока не явился судья с народными заседателями, она демонстративно уронила голову на руки и смежила веки, будто собиралась спать. Но на самом деле она не спала, вспоминая то, что произошло более трех месяцев назад…

Причина, по которой Жанна Степанкова попала на скамью подсудимых, называлась не совсем банально: «Покушение на преступление». Покушалась Жанна на менеджера Сашу. Она подкараулила его возле квартиры, где жила очередная клиентка удачливой фирмы по поставке суррогатных матерей за рубеж, и набросилась на него с ножом. Она целилась в сердце, но нож, упав по косой, повредил только мягкие ткани предплечья и ключицу. Второй удар пришелся тоже по косой, в живот, не задев жизненно важных органов.

Покушавшуюся задержали очень быстро, не прошло и часа. Она не сопротивлялась аресту, не пыталась бежать. Более того, Жанна сидела в парке на скамейке, как будто терпеливо ждала, когда ее придут арестовывать. На ее юбке виднелись пятна крови – неопровержимая улика, свидетельствовавшая о совершении злодеяния. Несколько свидетелей из числа жителей подъезда подтвердили, что видели девушку в тот день возле дома, где она явно подкарауливала потерпевшего…

И вот теперь суд. Жанне назначили бесплатного государственного адвоката. Это был молодой необстрелянный выпускник юрфака, которому необходимо было срочно заработать авторитет. Он регулярно являлся на встречу со своей клиенткой – для него дело было ясным, как божий день, и не очень обременительным. Главное адвокат уже сделал – нашел свидетеля, который, вопреки психиатрической экспертизе, признавшей Степанкову вменяемой, должен был подтвердить, что его клиентка в момент совершения преступления находилась в состоянии аффекта. Адвокат делал ставку именно на это.

Адвокат истца был куда более опытным и пройдошливым. Он был тоже спокоен за свое дело. У него имелось столько данных, чтобы очернить подсудимую в глазах суда, что их с лихвой хватило бы на несколько преступников… Он был невозмутим. Ему заплатили неплохие деньги, и он их полностью отработает.

Сама подсудимая казалась безразличной к своей судьбе. Ей было всё равно, что с ней будет. Она чувствовала себя безвольным камешком, сметаемым по горному склону бурным селевым потоком. Она закрыла глаза и покорилась неизбежному…

Естественно, в распоряжении суда имелись документы, неопровержимо свидетельствующие о преступных замыслах подсудимой и кристальной честности истца. Правда, сначала истец вовсе не желал никакого судебного процесса, собираясь спустить всё на тормозах, но помимо его желания дело попало в суд. Истцом были представлены следующие документы: расписка подсудимой в получении денег на карманные расходы в размере трехсот долларов; расписка в получении денег «на лечение» от фирмы «Special Delivery Adaption Service», Батон-Руж, штат Луизиана, США; фотографии, запечатлевшие момент передачи ребенка на воспитание семье Кенвеллов; счет за оказание услуг по осмотру беременной и родовспоможению из госпиталя Святой Терезы, Батон-Руж, США; счет за услуги адвоката, счет за проживание Степанковой в пансионе для беременных женщин, справка о стоимости перелетов «Москва – Вашингтон», «Вашингтон – Луизиана» и обратно, справка о стоимости услуг по оформлению загранпаспорта и въездной визы в США, копии товарных чеков на покупку одежды, обручального кольца и очков, калькуляция расходов на питание и проживание подсудимой.

Защита же предоставила суду следующие документы: справка о том, что подсудимая, будучи еще в несовершеннолетнем возрасте, подверглась влиянию «особых травмирующих обстоятельств», то есть насильственным действиям со стороны лица, состоящего в родственных отношениях с подсудимой; справка о том, что в отделении милиции города Быковска по заявлению потерпевшей действительно было заведено дело на Вячеслава Путинцева по статье 117 УК СССР об изнасиловании Жанны Степанковой; информационная справка от какого-то кандидата медицинских наук, где черным по белому было сказано, что в результате беременности и родов женщины испытывают сильнейшую психологическую травму, которая зачастую мешает отдавать им отчет в совершенных поступках.

– Истец! – строгим голосом обратилась судья, довольно молодая женщина с красивой прической и блеклым лицом. Она гордо возвышалась за столом в черной судейской мантии, недавно введенной в моду по западному образцу. – Что вы можете сообщить суду по существу дела?

Речь русского менеджера фирмы «Special Delivery Adaption Service» Александра Тимпанова была пламенной и многословной. Он взывал к справедливому суду и к совести собравшихся. Он называл девушку, напавшую на него в темном подъезде, разъяренной стервой, которая вымогала у него деньги, угрожая ножом.

– Ваша честь! – так начал он. – Я знаю подсудимую почти полгода. Она обратилась ко мне, умоляя избавить ее от нажитого вне брака, еще не родившегося ребенка. Мне, как порядочному человеку, ваша честь, в силу данного мне воспитания и твердых моральных установок, претит заниматься подобными делами. Но как известно, в последние годы возросло число матерей-отказниц, оставлявших своих детей в роддомах или, что бывает так же нередко, избавляющихся от своих детей после родов насильственными методами. Вспомните страшные строчки уголовной хроники – сколько хладных детских трупов находят в мусорных баках! Мне не хотелось, чтобы родившийся сын Жанны Степанковой испытал бы столь страшную судьбу, и потому я принял решение содействовать отправке подсудимой за рубеж, чтобы ее сына могли усыновить обеспеченные люди. Наша фирма, как записано в ее уставе, занимается оказанием услуг по усыновлению в Штатах. Но речи о продаже детей и быть не может! Мы просто находим маленьким отверженным существам новую любящую семью. Жизнь только что родившегося человека является приоритетом для нас! Естественно, что, как и любая фирма, находящаяся на самоокупаемости, «Special Delivery Adaption Service» требует от новых родителей оплаты некоторых услуг по содействию в решении их проблем. Как вы могли убедиться из представленных документов, ваша честь, медицинские услуги, услуги адвоката, проживание в чужой стране – все это требует денег, больших денег! Наши клиентки зачастую находятся в стесненных обстоятельствах и не в состоянии оплатить всё это. Кроме того, всем им даже даются карманные деньги (расписка в получении их представлена суду). Более того, если здоровье клиентки, безразлично – психическое ли, физическое ли, нарушено в процессе родов, мы выплачиваем нашим клиенткам деньги на последующее лечение. Расписка в получении денежных средств подсудимой прилагается. Далее. Естественно, осуществить столь долгий и дорогостоящий процесс, включающий оформление загранпаспорта, визы, перелет в США, родовспоможение клиентки, невозможно без ее добровольного согласия. У суда, очевидно, нет оснований сомневаться в том, что это согласие было получено. Вы видите на фотографиях, как Степанкова добровольно передает ребенка новой семье. Кроме того, по законам штата Луизиана была проведена психиатрическая экспертиза роженицы, которая свидетельствовала, что подсудимая на момент экспертизы находилась в здравом уме и твердой памяти и решилась на этот шаг целиком добровольно, под давлением только личных обстоятельств. Подсудимой в процессе оформления документов были объяснены ее права и права ее ребенка (расписка в том, что она ознакомлена со своими правами, имеется в деле). По законам штата Луизиана роженица в случае отказа от ребенка имеет право на пять дней на размышление. Как мы видим, ваша честь, из даты подписания документов на усыновление, все эти требования были выполнены, срок выдержан, и только после этого подсудимая вернулась в Россию. Однако, оказавшись дома, подсудимая, очевидно, одумалась. Она поняла оказанную ей помощь как деловую сделку, сделку по продаже ребенка, и решила, что продешевила. Тогда она потребовала у меня денег, хотя не имела на это ни юридического, ни морального права. Когда подсудимая поняла, что ее претензии являются необоснованными и деньги она не получит, она попыталась получить их откровенным разбоем и насилием. Она напала на меня в подъезде. Возможно, подсудимая хотела напугать меня. А возможно, и убить. Об этом знает лишь она сама. Я не хочу обсуждать моральную сторону ее поступков, бог ей судья! Но вдумайтесь, ваша честь, в тайную подоплеку ее душевных движений: за деньги она продала жизнь своего ребенка, а теперь из-за тех же денег решила отнять жизнь у человека, который честно хотел помочь ей в трудную минуту, то есть у меня. Но я не хочу судить ее за это… Бог ей судья!

Несколько пар внимательных глаз с любопытством и ужасом буравили сидевшую на скамье подсудимых красивую девушку. Неужели под столь привлекательной внешностью таилась жадная до денег, безжалостная душа, для которой человеческая жизнь, в том числе и жизнь ее ребенка, имела вполне конкретный денежный эквивалент?

– Вызывается свидетель со стороны обвинения, – громогласно провозгласила судья. – Шумко Алевтина Евгеньевна.

В зал вошла дежурная по комнате матери и ребенка Киевского вокзала. После необходимых формальностей она заняла свидетельское место.

– Что вы можете сообщить суду по существу дела? – строго обратилась судья.

– Я… Я не знаю… – Глаза Алевтины испуганно забегали. – Она приходила ко мне, требовала Сашу… То есть, извините, истца… А я не знаю, я что… Ну, я позвонила ему, я ж не знала, что она удумала…

– Свидетельница, расскажите по порядку, как вы познакомились с подсудимой, при каких обстоятельствах, зачем она к вам приходила. Всё, что вам известно по данному делу.

– По данному делу… Ну да, познакомились мы с ней так. Она сама пришла к нам на вокзал, в комнату матери и ребенка, я там дежурю, сутки – трое. Беременная она была, я ее пожалела. Без денег, голодная. Накормила я ее. А она мне говорит: от ребеночка хочу избавиться, вот не успела аборт сделать, затянула. У нее уже семь с половиной месяцев было… Я ей говорю, не надо ничего с ребеночком делать, пусть дитя жить будет. Она мне: изнасилованная я, говорит, не нужен мне ребенок. Я ей: ну, лучше уж отдать его в добрые руки. Ну и свела ее с Сашей. А больше все, ничего не знаю, как там у них было… Мое дело было помочь человеку, чтобы все это, не дай бог, смертоубийством не закончилось, чтоб ребеночек жил да радовался!

– Ваша честь, у меня вопрос к свидетельнице Шумко, – выступил адвокат защиты. – Вы получили деньги за знакомство Степанковой с Тимпановым?

– Нет, я… Нет, какие деньги!.. Я же по доброте душевной… – Глаза у Алевтины снова забегали.

– Степанкова утверждает, что вы получили деньги от Тимпанова. Он и ей предлагал заняться подобным родом деятельности.

– Да кто говорит-то это! – вскочил с места Саша. – Она видела? Где? Когда? Сколько? Сказать можно всё что угодно, а свидетели передачи денег где?

– Истец, ведите себя прилично в зале суда, – строго обронила судья. – Степанкова, чем вы можете подтвердить факт передачи денег Шумко?

– Ничем. – Жанна слабо вздохнула. – Просто он и мне предлагал…

Вызвали других свидетелей обвинения.

– Для дачи свидетельских показаний вызывается Кудратова Дарья Кузьминична!

В зал вошла седовласая женщина в платочке, по виду – пенсионерка. Она жила в доме, где до отъезда в Штаты обитала Жанна.

– Свидетельница, что вам известно по существу дела?

– По шушшеству ничего мне не известно, – поведала пенсионерка. – Девушку эту, – она указала пальцем на низко склонившую голову Жанну, – я давно уже видела, с полгода назад. Она тогда еще с животом ходила, в нашем доме жила. И этот, – она показала пальцем на Сашу, – часто к ней бегал. Я еще, грешным делом, думала, сожитель ее или полюбовник. А потом она исчезла. Долго ее не было, несколько месяцев. Вместо нее какая-то другая беременная поселилась, баба такая, уже в летах, дородная. Потом месяца полтора назад из магазина иду, гляжу, стоит в подъезде. И так глазюками своими на меня зырк! Смотрю, живота уже нет. Где ж ребеночек, думаю… Мать, она с грудничком завсегда ходит, как привязанная. Вон оно што, теперь поняла, продала она своего ребеночка капиталистам проклятым…

– Протестую, ваша честь! – выкрикнул адвокат защиты. – Свидетельница не имеет права высказывать свое мнение о подзащитной!

– Свидетельница, не отклоняйтесь от дела, – строго заметила судья. – Сообщайте только факты.

– Да какие факты! – Старушка была явно обескуражена тем, что ей не дали всласть перемыть косточки подсудимой. – Фактов никаких, окромя того, что потом крик был и шум в подъезде. Зарезала она его, я почти своими глазами видела. Вышла, а он уж лежит в луже, и кровяка хлещет как из кабана. Ну, тут мы милицию, «скорую»…

– Значит, вы лично не видели, как подсудимая напала на истца с ножом? – уточнила судья.

– А чего там смотреть, и так ясно! – заявила старушка. – Нет, конечно, своими глазами не видела, но как она перед тем в подъезде стояла, видела вот этими вот глазами!

Заседание продолжалось. Судья зачитала бумагу, подшитую в папку:

– Свидетельница истца Дора Гольдвайзер, гражданка Соединенных Штатов Америки, на заседание суда не явилась, однако суду предоставлены свидетельства того, что со стороны работников фирмы «Special Delivery Adaption Service» давления на подсудимую не оказывалось, в полицию гражданка Степанкова не обращалась. Поэтому переходим к свидетелям защиты. В зал вызывается Косарев Сергей Степанович. Пригласите свидетеля…

Жанна удивленно подняла голову и уставилась на вошедшего в зал подтянутого мужчину лет тридцати, с короткой стрижкой, волевой челюстью и не слишком запоминающимся лицом.

– Свидетель, назовите ваши имя, отчество, фамилию и год рождения.

– Косарев Сергей Степанович, 1960 год, двадцать первое февраля.

– Место работы?

– Федеральная служба безопасности.

По залу пронесся удивленный шумок. Саша переглянулся со своим адвокатом, лицо у него было встревоженное – очевидно, обвинение не было осведомлено об имевшемся у защиты свидетеле. Жанна нахмурилась, пытаясь вспомнить, где она могла видеть этого человека. Но не вспомнила и потому потеряла к нему всякий интерес.

– Свидетель, сообщите, что вам известно по существу дела.

– Не очень много, – ответил мужчина.

Его приятный негромкий баритон оказал на публику завораживающее действие – шумок в зале мгновенно стих, и даже конвой посматривал в его сторону с уважением.

– Я хотел бы рассказать суду об инциденте, непосредственным участником и свидетелем которого я стал. Двадцать девятого сентября прошлого года около семи часов вечера я возвращался с работы домой на машине. Проезжая по Лужнецкому мосту, я обратил внимание на то, что за перилами ограждения моста над рекой стоит девушка и, очевидно, собирается прыгать вниз. Эту девушку я вижу сейчас на скамье подсудимых… Теперь я знаю ее имя. Это Жанна Степанкова, которая обвиняется в покушении на убийство, совершенном именно двадцать девятого сентября этого года…

По залу пронесся ропот. Адвокат наклонился к уху Саши и стал ему что-то нашёптывать, кося на свидетеля тревожным глазом.

– Стремясь помешать самоубийству, – продолжал свидетель, – я выскочил из машины и остановил подсудимую. Она была совершенно мокрой и находилась, очевидно, на крайней стадии нервного возбуждения. По-видимому, она плохо понимала, что с ней происходит, и была не в состоянии отвечать на вопросы. Собралась толпа сочувствующих. Ей дали какие-то таблетки и предложили отвести домой, но она отказалась. «Скорую» или милицию вызывать не было причин, и девушка ушла. Вот, собственно, и всё…

– У суда к вам вопрос… Вот вы сказали, что были тогда не знакомы со Степанковой. Но сейчас вы стоите перед нами и свидетельствуете в ее пользу. После предотвращенной попытки самоубийства вы поддерживали с ней отношения?

– Нет, не поддерживал. Я видел ее не более пятнадцати минут тогда и около пяти минут сейчас.

– Как же вас отыскали для дачи показаний?

– Я вызвался сам, – произнес свидетель твердым тоном. – Дело в том, что по роду службы я часто просматриваю криминальную хронику в различных газетах, и однажды мне на глаза попалось объявление о том, что разыскиваются свидетели неудавшегося самоубийства на Лужнецком мосту двадцать девятого сентября 1994 года. Я позвонил по телефону и связался с адвокатом Жанны. Он мне сказал, что нужно помочь девушке, которую обвиняют в покушении на убийство, что она находилась в невменяемом состоянии и мои показания будут решающими для ее судьбы. Я подумал, что мой долг спасти юную жизнь, и поэтому я здесь.

– Значит, вы считаете, что имело место быть твердое решение подсудимой уйти из жизни, которому вы помешали?

– Несомненно. Это не было инсценировкой. На Лужнецком мосту, как правило, мало прохожих, тем более шел дождь, начинались сумерки, и самоубийцу было плохо видно из проезжавших мимо машин.

– Вы спрашивали у подсудимой, чем была вызвана ее попытка суицида?

– Нет, я лишь предложил свою помощь, она отказалась. Она выглядела очень измученной, была одета не по сезону, я подумал, что у нее финансовые трудности, и предложил ей немного денег.

– И подсудимая взяла эти деньги?

– Да.

– Сколько там было?

– Какая-то мелочь, всё, что у меня тогда с собой было.

– У суда вопросов к свидетелю больше нет, – произнесла судья.

Адвокат подсудимой немедленно вскочил с места:

– Ваша честь, позвольте задать вопрос свидетелю.

– Пожалуйста.

– Вы говорите, что дали подсудимой небольшую сумму и она взяла деньги. Как вы считаете, если бы у нее были наличные деньги, стала бы она брать такую мелочь? Меня интересует ваше мнение.

– Не знаю, – честно ответил Косарев. – Некоторые люди и копейкой не погнушаются, а некоторые и от миллиона откажутся, люди все разные… Но в тот момент было похоже, что подсудимая находится на грани между жизнью и смертью и деньги ее не интересовали.

– Вы отдали ей деньги и уехали, – кивнул адвокат. – Очевидно, вы были спокойны за ее будущее и считали, что она больше не будет пытаться покончить с собой.

– Честно говоря, в тот вечер я был немного взволнован этим происшествием. Рассказал все жене, она отругала меня за то, что я не отвез девушку в больницу. Ночью я плохо спал, думал, что оставил человека одного со своей бедой. Правда, если бы я знал все причины, толкнувшие подсудимую на этот поступок, может быть, я не стал бы ее тогда останавливать…

Адвокат защиты нахмурился. Свидетель явно вел дело не туда.

– Что вам известно о причинах, которые толкнули подсудимую на этот поступок, и из какого источника? – вцепилась в последние слова судья.

– Ну, – Косарев замялся, но было уже поздно. – В комнате свидетелей обсуждали всё это и вообще…

– Не могли бы вы уточнить, что вам известно о причинах, толкнувших подсудимую на самоубийство, а затем и на убийство истца?

– Мне известно только то, что она продала своего ребенка в богатую американскую семью, а когда ей недоплатили денег, устроила скандал, а затем попыталась убить человека, который был виновен в этом, – сухо ответил Косарев.

Жанна уставилась на него ненавидящим взглядом. В ее расширенных зрачках леденела невыразимая мука. И этот человек тоже, вместо того чтобы спасти, топит ее!

– Вы полагаете, что подсудимая была готова ради денег на всё? Даже на самоубийство? – заинтересовалась судья.

– Я ничего не полагаю, – ответил Косарев. – Я стараюсь придерживаться фактов. Была попытка самоубийства, и я ее предотвратил. Чем конкретно была вызвана эта попытка – отсутствием денег или тем, что подсудимую обманули, я не знаю.

– Хорошо, спасибо, свидетель, можете сесть…

Но свидетель садиться не стал. Даже не взглянув в сторону загородки, за которой находилась Жанна, он вышел из зала суда и больше не возвращался. Видимо, он считал, что уже выполнил свой долг.

Речь адвоката истца была резкой и злой.

– Я знаю, – начал он, – что защита попытается требовать у суда снисхождения к подсудимой, исходя из ее сложной судьбы. Она попытается очернить моего подзащитного, который, желая помочь девушке, попавшей в сложные жизненные обстоятельства, стал заложником этих самых обстоятельств. Но смею напомнить суду и всем сидящим в зале, что степень виновности человека определяется не его благими или неблагими побуждениями, а его поступками, ведь, как сказано в Библии, благими намерениями вымощена дорога в ад… Да, подсудимая много страдала в своей жизни, но разве не она согласилась на поездку в Соединенные Штаты с тем, чтобы оставить там ребенка на воспитание богатым людям? И основным ее движущим мотивом было, несомненно, не желание обеспечить своему сыну лучшую жизнь, чем та, что была уготована ему здесь, а желание получить материальную компенсацию, которую фирма «Special Delivery Adaption Service», известная в США своими благотворительными акциями в поддержку детей, согласилась выплатить ей на лечение. Но давайте придерживаться только фактов. А факты такие. Степанкова получила деньги от фирмы, но этого ей показалось мало. По свидетельству Шумко и моего подзащитного, она стала требовать еще денег от Тимпанова и Шумко. Для нас стало полной неожиданностью появление свидетеля защиты, который утверждает, что была попытка суицида. Мы не будем опровергать это, так как это кажется нам не слишком важным. Но, простите, граждане судьи, ведь после суицида человека помещают в лечебницу! Раз этого сделано не было, значит, ее состояние не внушало особых опасений. Но зато внушает опасения не только ее дальнейшая судьба, но и судьба людей, которым предстоит с ней столкнуться. Еще в нежном возрасте ударом ножа Степанкова расправилась с отчимом, теперь ударом ножа она попыталась расправиться с человеком, который не сделал ей ничего дурного. Кто будет жертвой этой женщины в следующий раз? Хотите ли вы, госпожа судья, оказаться на месте отчима Степанковой или на месте Тимпанова? Или вы, господа народные заседатели? Или вы, граждане? – Адвокат повернулся к залу. Зал взволнованно загудел. – Нет, никто не хочет оказаться на этом месте. И есть лишь один способ помешать новым жертвам – надолго изолировать подсудимую от общества. Она, несомненно, заслужила это!

Речь адвоката защиты была яркой и эмоциональной.

– Подсудимая, – начал он, – несомненно, человек много страдавший. Очевидно, она является уродливым плодом нашего общества, которое позволяет своим членам осуществлять насилие в семье, насильнику оставаться безнаказанным, а женщине жертвовать своими детьми, потому что ей нечем кормить их, потому что ей не на что жить. Кто из женщин, имеющих детей, оказавшись в ситуации, в которой очутилась Жанна, – без денег, без знакомых, совершенно одна в чужом городе, молодая, неопытная, напуганная преследованием, гонимая злой молвой, кто бы из вас, женщины, не захотел в этих условиях, чтобы еще не родившийся сын начал свою жизнь не в обстановке зла и насилия, а в обстановке радости и благополучия? Кто из вас, женщины, не пожелал бы своему ребенку лучшей доли? Может быть, Жанна и не очень хорошая мать, но она пыталась исправиться. Она не хотела расставаться с сыном. Она не хотела брать деньги за его жизнь. Она совершила ошибку и захотела ее исправить, но не смогла. Точнее, не успела. Я понимаю, что в наших условиях совершенно невозможно доказать, что расписки в получении денег фальшивые, а фотографии сделаны тогда, когда Степанкову опаивали наркосодержащими лекарствами. Но многое свидетельствует именно об этом. Вернувшись в родную страну без сына, без денег, Жанна поняла, что выброшена на обочину жизни. Тогда она решила расстаться с жизнью, но ее остановили. Ее остановили, и она захотела выбраться с этой обочины при помощи первого попавшегося средства, которое пришло в ее воспаленную трагедией голову. Она не сознавала, что творит. Лишь одна мысль пульсировала тогда в ней – мысль отомстить человеку, который отнял у нее сына, который надругался над ее материнским чувством. И она пошла на поводу этого чувства. Каждый из вас, женщины, мог бы оказаться на ее месте. И потому не судить мы должны Жанну Степанкову, а понять и простить. Да, именно понять и простить! – Адвокат защиты сел.

– А может, мне ей еще спасибо сказать за то, что она меня порезала?! – раздался возмущенный крик Тимпанова. – Может, мне ей еще в ножки поклониться?

– Истец, за нарушение порядка вы будете удалены из зала! – холодно заявила судья.

Жанне было предоставлено последнее слово.

– Я… Я не знаю, что сказать, – начала она тихо.

– Подсудимая, пожалуйста, говорите громче, мы вас не слышим, – сказала судья.

– Я не буду ничего говорить!

– Подсудимая! Вы отказываетесь от последнего слова?

– Да! Потому что… А-а, бесполезно! – Девушка махнула рукой и села.

– Суд удаляется на совещание.

После совещания тройка в судейских мантиях вернулась в зал. Все поднялись, когда был зачитан приговор.

– …Три года лишения свободы в колонии общего режима…

Конвой встал по бокам осужденной – Жанна низко опустила голову. Чуда не произошло. Просто чудес на свете больше не бывает!..

Глава 10

Павлика Морозова боялись и воспитанники детдома, и их воспитатели. «Любимчик директрисы», – говорили про него, и это звание давало мальчику право на такие поступки, которые для любого другого ребенка были безусловным табу. Он мог врать, дерзить преподавателям, задирать маленьких – кроме легких упреков, ничего ему не было. Более того, одного намека мальчишки на то, что он пожалуется на докучливые приставания воспитателей самой Поливановой, было достаточно, чтобы укротить в тех тягу к его нравственному формированию.

Всё это не лучшим образом сказывалось на моральном облике воспитанника. Он дерзил учителям, был непременным участником всех потасовок и каверз, да и учился далеко не блестяще.

– Ну что вы хотите! – пожимала плечами Вера Яковлевна, выслушивая очередные жалобы на своего любимца. – Мальчик насильно вырван из привычной среды, у него сильнейший стресс, ему нужно время для адаптации…

Между тем никак нельзя было сказать, что у Морозова сильнейший стресс. Стресс скорее был у тех, кто сталкивался с ним на узкой дорожке.

– Мальчик отнимает у младших сладости! – жаловались воспитатели.

После этого Вера Яковлевна на свои кровные покупала килограмм шоколадных конфет и зазывала Морозова будто бы для задушевной беседы в свой кабинет. Во время «проработки» Павлик потихоньку съедал весь килограмм, так что его чуть не тошнило на пол конфетами. Естественно, после этого он на время переставал отбирать лежалые карамельки у безответных малышей.

– Мальчик плохо учится, дерзит учителям! – поступала новая жалоба.

И Вера Яковлевна тащила Морозова к себе в кабинет, где до позднего вечера разбирала с ним задачки по математике. Морозов смотрел на нее хитрющими зеленоватыми глазами и ждал объяснений. Объяснения могли продолжаться и час, и два… Вера Яковлевна рассказывала ему задачу в лицах, изображала ее наглядно – ребенок не понимал. Когда выжатая, точно лимон, директриса в изнеможении опускалась на стул, сильно сомневаясь не только в своих педагогических способностях, но и в умственных способностях своего ученика, он, утомленный спектаклем, неожиданно выпаливал верный ответ. И такая блестящая сообразительность служила подтверждением некоторых весьма утешительных гипотез директрисы…

– Морозов рассказывает небылицы соученикам. Просто врет что ни попадя! – возмущались воспитатели.

И Морозов отправлялся в уже хорошо знакомый ему кабинет…

– Что ты рассказывал Колюне Петракову? – мягко спрашивала Вера Яковлевна. – Ну, расскажи-ка и мне.

Морозов, набычившись, молчал.

– Ну, так кто, ты сказал ему, твои родители?

– Папа финансовый олигарх, а мама председатель фирмы, – нехотя мямлил Морозов, опустив голову.

– А еще что? – с любовью глядя на воспитанника, спрашивала директриса.

Тогда Морозов точно приободрялся повышенным вниманием к своей персоне.

– А машина у нас знаете какая? – спрашивал он, поднимая вдохновенный взгляд к потолку. – Девять метров, лимузин называется, с тонированными стеклами. А мама моя ездит в свободное время на лошади. У нее знаете сколько драгоценностей? Целая шкатулка! И еще вилла у нас есть у моря. Но мы в ней обычно не живем, только летом. И еще катер…

Вера Яковлевна сидела, мечтательно подперев щеку рукой. Перед ее внутренним взором простирались необъятные горизонты, куда ее вел за руку этот мальчик с хитрым прищуром зеленоватых глаз. И невдомек было Вере Яковлевне, что паренек просто пересказывал ей содержание очередного латиноамериканского сериала, главным героем которого был ребенок из богатой семьи, подброшенный беднякам. Этот ребенок всем рассказывал про своих родителей, но ему никто не верил, пока в один прекрасный день не появился девятиметровый лимузин и не увез его в голубую даль… Так будет и с ним, Павликом…

Очнувшись от своих грез, Вера Яковлевна погладила по стриженой голове своего воспитанника. У нее созрел грандиозный план, обещавший стопроцентный успех в будущем. И центром плана был этот мальчик с живым взглядом хитрющих глаз…

Наступила весна. Журчание ручьев сводило с ума воспитанников детского дома. Дневная капель и оголтелое солнце, в полдень настойчиво стучащееся в окна, звали воспитанников в дальнюю дорогу. Как говорят психологи, в эти дни повышается тревожность и эмоциональная неустойчивость юных отверженных душ. Однако к весне общее количество жалоб на директорского любимчика неожиданно снизилось. Он вел себя тише воды ниже травы – очевидно, не хотел привлекать к себе внимания преподавателей в эти солнечные яркие дни.

Поливанова приписывала изменения в поведении воспитанника своему благотворному влиянию. В последнее время она часто брала мальчишку к себе домой, где кормила сладостями, покупала ему игрушечные пистолеты, позволяла играть в индейцев – короче, баловала, как могла.

Как-то раз после занятий она посадила Морозова в своем кабинете с уроками. Но ее тут же срочно вызвали по делам – в столовой прохудилась крыша, и тающий снег образовал на полу гигантскую лужу. Кровельщики требовали наличных денег, но дирекция могла только закрыть им наряды. Лужа увеличивалась, кровельщики упрямились…

Оставшись в одиночестве, Павлик первым делом подбежал к окну. Кажется, весь персонал по горло занят крышей, путь свободен! Даже бдительный дядя Ахмет сейчас на горячем участке, в столовой.

Павлик прищурился и посмотрел на пухлую сумку, которая вот уже несколько месяцев дразнила его воображение. Вот если бы там оказались наличные!..

Мальчик двумя пальцами выудил кошелек из сумки. Открыл его – негусто, всего-то двести рублей. Впрочем, на первое время хватит… Что там еще… Содержимое сумки вывалилось на стол. Помада, расческа, упаковка валидола, записная книжка… И никаких потайных карманов, где могли оказаться деньги! Павлик открыл записную книжку. Бывает, осмотрительные люди вместо того, чтобы держать крупную сумму в кошельке, предпочитают спрятать ее между страниц блокнота, рассчитывая, что уж на него-то воры не польстятся.

Книжка автоматически раскрылась на букве «М». Знакомая фамилия была жирно обведена фломастером. Морозов Павел Константинович, год рождения – 1992-й, приметы – худощавый, среднего роста, на вид лет семи, светлые волосы, голубые глаза. Далее телефон, приписка: сообщить при появлении родственников.

«Странно!» – Павлик немного удивился, но в целом найденные в книжке сведения оставили его равнодушным. Он пролистал блокнот, и на стол выпала сложенная в несколько раз газетная вырезка. Руки в красноватых цыпках торопливо развернули ее. На первой странице – фотография представительного мужчины с твердым взглядом. Рубрика «Срочно в номер» – «Найдено тело недавно похищенного предпринимателя Константина Морозова. Его жена и сын исчезли в неизвестном направлении. Предположительно, супруга бизнесмена вывезла с собой за рубеж сумму, эквивалентную примерно полумиллиарду долларов. Ведется розыск пропавших».

Павлик недоуменно почесал затылок. Так он и знал, что-то с ним не так всё просто! Кажется, он накаркал себе девятиметровый лимузин и богатых родителей. Впрочем, сейчас нет времени размышлять об этом! На Казанском вокзале его ждут не дождутся верные друзья.

Мальчик свернул найденные деньги в трубочку и засунул их в потайной карман. Потом сложил книжки и тетради в стопку и старательно зашвырнул их глубоко под шкаф, чтобы они не попались на глаза хозяйке кабинета. Содержимое сумки вернулось в ее пухлые недра.

Потом как ни в чем не бывало мальчик вышел из кабинета, плотно притворив за собой дверь. Тихо надел в раздевалке ботинки и купленное ему Верой Яковлевной зимнее пальто. Вышел из детского дома и быстрым шагом зашагал к метро.

Изнервничавшись в непримиримой борьбе с кровельщиками, Вера Яковлевна после обеда вернулась в свой кабинет. Вот такая у нее жизнь, вся издергана, всё на нервах! Ну ничего, скоро всему этому настанет конец, очень скоро…

Морозова в кабинете уже не было. Не было и его тетрадок на столе. Наверное, закончил делать уроки и ушел обедать. И то верно, не дожидаться же ему до вечера…

Вера Яковлевна полезла в сумку, достала из нее упаковку таблеток, высыпала несколько шариков на ладонь и махом отправила в рот. Ей нужно быть в форме, предстоит сделать несколько важных телефонных звонков.

Закрутился диск телефона.

– Поливанова говорит, – жестким тоном произнесла директриса в трубку.

Трубка приветливо зажурчала в ответ.

– Да, насчет Морозова… Готовы документы на его усыновление? Какие еще могут быть проволочки! Его мать числится без вести пропавшей, отец погиб. Мальчик плохо реагирует на обстановку в детдоме, начинает отставать в учебе, ему нужна спокойная семейная атмосфера. Конечно, я и мой супруг постараемся ему обеспечить все условия! Кстати, если речь идет о кое-какой помощи для продвижения этого вопроса, я со своей стороны готова… – Директриса интимно понизила голос. – Вы только скажите, от кого лично зависит решение, и уж я сумею с ним договориться!.. Сам мальчик? Ну, конечно, он не против! У нас сложились прекрасные отношения. Он часто бывает у нас дома, мой муж его обожает! Хорошо, хорошо, как только появится что-нибудь новенькое, звоните… Разумеется, я вас не обижу…

Трубка легла на рычаг телефона. Вера Яковлевна довольно улыбнулась – конечно, на ее пути еще есть кое-какие препятствия, но подвижки всё же имеются… После усыновления она заберет Павлика домой, и тогда мальчик будет ежедневно находиться под неусыпным контролем ее мужа. А ее муж, бывший работник КГБ, умеет контролировать и изменников родины, и сопливых мальчишек, готовящихся к побегу…

«Время не терпит, – вздохнула Вера Яковлевна. – Уже весна…» Не дай бог, поманит мальчишку разгулявшаяся теплынь, рванёт он на юг, только пятки засверкают… А так… Она будет контролировать его. Как только появится мать Павлика, ей придется иметь дело с самой директрисой. Какие у той счёты с теми, кто просил следить за ее сыном, не важно… Важно, что за право вновь стать матерью своего сына ей придётся выложить кругленькую сумму. Это будет для нее всё равно что комариный укус – только небольшая часть из ее полумиллиарда долларов…

Грёзы были грубо прерваны скрипнувшей дверью кабинета. В щёлку заглянула круглолицая испуганная физиономия.

«Ну что там еще, – поморщилась Поливанова. – Опять проклятая крыша!..»

– Вера Яковлевна! Морозова нигде нет! – робко произнесла дежурная воспитательница, не решаясь войти в кабинет. – На обеде не был, в спальне нет, одежды его нет.

– Как нет? – побелевшими губами прошептала директриса и схватилась за сердце. Даже задыхаясь от острой загрудинной боли, она продолжала отдавать короткие, как удары бичом, приказания: – В милицию сообщить… Послать Ахмета на поиски… Обыскать окрестные улицы… К метро…

Вместе с сияющим весенним днем, который мерк прямо в ее глазах, гасло и ее сияющее будущее…

Жизнь Сергея Косарева до определенного момента тянулась светлой и гладкой лентой, конец которой упирался прямо в голубую даль. И он шел по этой прямой ленте, никогда не сворачивая с пути, всегда следуя своей совести и кодексу офицерской чести. И казалось, так будет всегда – прямой жизненный путь, успешная карьера, дружба сослуживцев, любовь преданной жены и обожание двоих самых прекрасных в мире детей…

Всё закончилось в один день… Самый ужасный день. После этого дня майора Сергея Косарева не стало. Нет, номинально он еще продолжал существовать, ходить на службу, ловить наркоторговцев, раскрывать преступления. На самом деле его больше не было. Осталась только телесная оболочка, которая механически двигалась и совершала нужные действия по поддержанию своей жизнедеятельности.

А потом и эта телесная оболочка внезапно исчезла… Никто не знал – куда именно. Просто в один прекрасный момент человек будто испарился для своих знакомых и сослуживцев, ушел в небытие, словно его никогда и не было. Зато появился другой человек – без имени, без адреса, жестокий, беспощадный, хитроумный. Человек, объявивший войну всем и вся. Человек, ступивший на тропу войны…

В течение двух месяцев в столице и ближнем Подмосковье прокатилась волна убийств. Следственные органы, не задумываясь, отнесли эти происшествия к числу заказных. Почерк преступника был характерным для случаев, которые происходят в Первопрестольной чуть ли не каждый день: то в подъезде подкараулят предпринимателя и оставят его лежать на кафельном полу с дыркой в голове, то расстреляют подошедший к этажу лифт, то отправят бизнесмена на тот свет при подходе к дому. Но особенностью этих преступлений был выбор жертв – убиты два сотрудника секретного отдела ФСБ, занимавшихся организованной преступностью.

Сотрудники были расстреляны возле своих квартир с интервалом буквально в два часа и, по-видимому, из одного и того же оружия. Они работали вместе, занимались одними и теми же делами, и потому было решено, что это – месть преступных группировок, выследивших фээсбэшников и расправившихся с ними. Предстояло долгое следствие, почти бесперспективное, хотя начальство и заявляло торжественно, что дело чести чекистов – найти и уничтожить преступников. Разрабатывалось множество версий, так или иначе связанных с делами, которые вели убитые, но безрезультатно! С каждым днем становилось всё более ясно – преступник не будет найден. И с каждым днем становилось понятно – преступник кто-то из своих.

Почему? Потому что баллистическая экспертиза показала, что сотрудники органов были расстреляны из пистолета-пулемета «бизон». Это нестандартное оружие, разработанное и запущенное в производство совсем недавно. На черный рынок оружия новейшие «бизоны» еще не успели попасть, а утечки из секретных лабораторий, где они разрабатывались, как показала оперативная проверка, быть не могло. Оставался третий, самый вероятный путь распространения пистолетов-пулемётов: для апробации несколько десятков «бизонов» были распределены в оперативные подразделения УФСБ по Москве и Московской области… Так что все следы вели к чекистам. Кто-то из своих, решили они. И не ошиблись…

Сергей Косарев родился в небольшом городке Ставропольского края, возле границы с Чечней. Детство у него было самое обыкновенное, семья у него тоже была самая обыкновенная – крепкая, советская. Отец – отставной военный, вышедший на пенсию по состоянию здоровья (получил изрядную дозу во время испытаний на Семипалатинском полигоне), мать – учительница русского языка в средней школе. Была у него еще старшая сестра, но она утонула, когда мальчик учился в первом классе.

Сережа Косарев с детства знал твердо – он будет офицером. Станет защищать Родину от врагов социализма и способствовать процветанию родной страны. Какую воинскую специальность он себе изберет, ему было всё равно, он считал, что куда Родина или чиновники в военкомате его направят, там он и будет служить. А его дело – отлично учиться и показывать чудеса физической подготовки.

И поэтому, когда офицер из военкомата предложил ему поступить в Высшую школу КГБ, Сережа Косарев с готовностью ответил: «Есть!» – и щеголевато щёлкнул каблуками, как это делали заправские офицеры в фильмах про армию.

Учеба в столь престижном, сколь и закрытом, заведении для избранных, какой была Высшая школа КГБ, оказалась делом сложным и ответственным. Сергей быстро получил ефрейторские, а затем и сержантские лычки, а потом и хорошее распределение в столичное управление ГБ. Чекисту, как и священнику, без жены никак нельзя, иначе он становится морально неустойчивым, опасным элементом, хорошей добычей для шпионов, поэтому аккурат к концу пятого курса с поощрения высшего начальства он женился.

Они познакомились вполне банальным образом – на танцах в общежитии пединститута… Сержант Косарев заметил скромную стриженую девочку, которая смущённо теребила край своей старенькой растянутой кофточки, и пригласил ее на танец. Девушка ему пришлась по душе: миленькая, тихая, застенчивая, она должна была стать учительницей русского языка и литературы. Олечка оказалась студенткой филфака, в педагогический она приехала прямо из Сибири. Неожиданно Сергей разглядел в ней верную жену, мать своих детей. Несмотря на первое впечатление тихони, Оля оказалась сильной и стойкой и была готова вынесли любые жизненные испытания ради мужа и детей.

Перед выпуском из Высшей школы Сергей Косарев подал рапорт начальству с просьбой разрешить ему жениться. Кандидатура его будущей супруги была, естественно, негласно проверена кадровой службой и одобрена на самом высоком уровне. Действительно, сибирячка Оля не была ни еврейкой, ни цыганкой, ни жительницей Прибалтики, а также оных в родстве не имела, происходила из крепкой советской семьи, которая никогда за границу не выезжала, под судом и следствием не состояла и родственников на оккупированных территориях во время войны или за границей не имела. И тогда на рапорте Косарева высочайше была начертана резолюция «Не возражаю», и в июне, под кружение тополиного пуха и свадебный марш Мендельсона, молодожены сочетались законным браком.

Через год у них уже родилась девочка Леночка, точная копия папы, а еще через три – мальчик Ваня, который своим тихим упорством, настойчивостью и застенчивостью напоминал маму.

И потекла спокойная, неспешная, неторопливая и, в общем-то, счастливая жизнь. Дети пошли сначала в садик, затем в школу. Жена Оля преподавала своего любимого Пушкина ученикам десятых классов, вертелась как белка в колесе, разрываясь между школой, домом и магазинами, а Косарев верно и честно служил на своем посту, отдавая всего себя работе и семье.

Он не посвящал жену в служебные проблемы, да она и не спрашивала его, привыкнув обо всем догадываться по глазам мужа. Она научилась без слов узнавать об удачах и неудачах Косарева. В редкие минуты отдыха вся семья ходила в парк Горького кататься – зимой на коньках, а летом на каруселях. А когда Леночка достаточно подросла, чтобы присматривать за братом, супруги стали чаще выбираться в театр или в кино. Оля была Сергею хорошей женой, лучшей он и не желал. За их шестнадцать лет совместной жизни между ними установилось особое взаимопонимание, существовавшее чуть ли не на молекулярном уровне. Семья – это тыл, и Косарев знал, что тылы у него защищены на сто процентов.

А в это время его родная контора лихорадочно меняла названия, стремясь приспособиться к новой власти и новым ориентирам в обществе: КГБ, потом МБ, потом ФСК и, наконец, ФСБ. Не однажды Косарева направляли в командировки на юг, в воюющую Чечню – три раза по сорок пять суток. Из последней поездки он привез ранение и орден. Жена не спрашивала за что – знала, что всё равно не ответит, потому что не положено.

Всё было бы ничего, но Косарева перевели на самый горячий и самый ответственный участок работы – в УРПО, Управление по разработке и пресечению деятельности преступных организаций.

Во время перестройки банды плодились в Москве одна за другой. Расцветали пышным цветом малины, залётные гастролёры сбивались в кучи и держали в страхе целые районы города. Чем меньше была банда, тем более нагло и отвязно она действовала, наводя на обывателей ужас своими страшными деяниями. Так получилось, что Косарев с самого начала курировал деятельность вора в законе Сибиряка (именно его стараниями удалось спровоцировать осторожного преступника на открытые действия и надолго упрятать за решетку), а после того как Сибиряк отправился на отсидку, Косарев стал контролировать подчиненную авторитету баковскую бригаду, которая быстро набирала обороты в криминальном мире столицы, действуя нагло, беспринципно и безбашенно.

Косареву удалось лично раскрыть поставку в столицу из южных республик крупной партии героина, предотвратить несколько преступных акций бандитов и даже раскрыть место, где бандиты прятали похищенного предпринимателя Морозова, пытаясь выбить из него деньги.

За Константином Морозовым Косарев следил давно – еще с тех пор, как тот подписал договор о сотрудничестве с охранным агентством «Элида». Через свои каналы он пассивно наблюдал, как Морозов осторожно стягивает капиталы в одно место, как потихоньку, через третьих и даже четвертых лиц, распродает имущество, принадлежащее своему концерну, пытаясь освободиться от чрезмерной опеки бандитов. Косарев знал, что имущество фирмы «Русский Мороз» уже негласно перешло к новым владельцам, освободившиеся деньги переведены через надежного дилера на Фондовой бирже в государственные краткосрочные облигации, а личные счета в банках на имя Морозова уже полностью опустошены и даже аннулированы…

Предприниматель явно готовился распрощаться со своими опекунами, ставшими в последнее время слишком наглыми. Давно ему следовало это сделать! Ведь с каждым днем охранное агентство наглело всё больше и больше, подминая под себя успешный бизнес. Если бы дело так продолжалось и дальше, то вскоре Морозов превратился бы в обыкновенную марионетку, управляемую бандитами. Как умный человек, он, безусловно, догадывался, к чему идет дело, и, как умный человек, не показывал вида, что собирается принять радикальные меры.

Вскоре огромный концерн, аккумулировавший на своих счетах немалые средства, фактически перестал существовать. Он разбился на множество мелких контор, АО, АООТ, АОЗТ, ООО, которыми владели большие и маленькие люди. Эти люди все еще наивно полагали, что имеют свою частичку в огромном и успешном бизнесе, тогда как никакого большого бизнеса не существовало – империя Морозова представляла собой лишь отражение своего былого могущества, и это отражение одним ударом разбивалось на сотни бесполезных осколков.

Косарев знал, что теперь дилером Морозова на Фондовой бирже в безличном электронном виде был куплен пакет облигаций на огромную сумму со сроком погашения в октябре 1998 года. Очевидно, бизнесмен лишь ждал удобного момента, чтобы выехать за границу, оттуда дать отмашку на погашение ГКО и перевести освободившиеся деньги на новый, совершенно «чистый» счет в зарубежном банке. Ведь остальные банковские счета были «грязные» – бандиты знали об их существовании и уже наложили на эти деньги свою жадную лапу.

Успел ли Морозов сделать последний решительный шаг, Косарев не знал. Впрочем, его это не очень волновало. По сути, его не волновал и сам предприниматель, поскольку в его деятельности не было ничего противозаконного. «Кабанчик» баковских интересовал чекиста только в качестве лакомой приманки для бандитов. Ведь это был случай, точно специально предоставленный капризницей судьбой – можно было документально зафиксировать похищение человека и вымогательство денег, не организуя хитроумных провокаций!

Поэтому, когда поступило оперативное сообщение, что Морозова похитили, Косарев только довольно потирал руки: попались, голубчики! Теперь они от него не уйдут, думал он. Послушные камеры, вмонтированные в стены, скрупулезно зафиксируют всё то, что происходит в интересной квартирке. Надо было лишь дождаться, когда бандиты перейдут от угроз к делу, когда начнут наносить «тяжкие телесные повреждения» жертве – для суда это послужило бы бесспорным доказательством их преступных намерений.

Но тогда Косарев еще не знал, что в это время уже совершилось предательство… Он не знал, что один из его коллег передал бандитам информацию и уже сообщил адрес, где проживает чекист, курирующий преступную группировку. И уж тем более он не знал, что бандиты, в свою очередь, следят за ним… Он охотился на них, а они охотились на него.

И их охота оказалась успешнее…

Глава 11

В конце 1995 года в жёлтой газетке «Мега-экспресс», специализирующейся на жареных фактах и откровенном вранье, появилось скромное объявление в рамочке: «Фирма «Элько-стар» объявляет дополнительный набор девушек со средним и высшим образованием, с незаурядными внешними данными и минимальной хореографической подготовкой для интересной работы в России и за рубежом в качестве манекенщиц за высокую зарплату в валюте. Просмотр кандидаток по адресу…»

Небольшой зал обыкновенного заводского ДК на окраине столицы был заполнен кандидатками с «минимальными хореографическими данными», желающими обрести высокооплачиваемую работу за рубежом. Девушки слонялись в фойе, курили в коридорах, сидели на стульях, обсасывая те крохи сведений, которые им предоставили по телефону. Девушки были хорошенькие и не очень, с великолепными фигурами и с полным отсутствием оных. Все они были вызывающе одеты в «сценические костюмы», которые позволяли лицезреть их тела в гораздо большем объеме, чем это было положено приличиями и суровым климатом. Но, очевидно, игра стоила свеч.

Кандидатки на работу, выходившие из комнаты после просмотра, демонстрировали весь спектр эмоций – от явной радости до неприкрытой грусти и раздражения.

– Ну как там? – спросила у одной из них, рыженькой, вызывающе накрашенная белокурая пигалица с сигаретой в зубах. – Что просят сделать?

Рыженькая была настроена вполне мрачно.

– А-а… – Она разочарованно махнула рукой. – Как будто в шпионки вербуют. Мало им того, что до трусов раздевают, так еще в душу лезут.

– Как это? – изумилась пигалица.

– Анкетные данные, всю биографию требуют рассказать, как будто махать ногами тебе родственники помогают.

– Ерунда! – легкомысленно отозвалась светловолосая девушка. – Я им такую биографию заверну, что у них уши завянут! Правда, Жанна?

Подруга белобрысой, высокая девушка с тяжёлым взглядом, не ответила. Отвернувшись к окну, она молча глядела на засыпанный снегом внутренний дворик ДК, и в ее губах лениво дымилась сигарета.

– Слушай, а какие страны предлагают? – не отставала неуёмная пигалица. – Нам бы куда-нибудь на юг, отогреться, косточки на солнышке попарить. А то мы с подружкой уже намерзлись за свою жизнь во как! – Светловолосая резким движением провела пальцем под подбородком.

– Я слышала, что в Скандинавию сейчас большой набор, – вклинилась в разговор девица с длинным носом и сигаретой в длинных артистических пальцах. – Но туда не всех берут. Там предпочитают блондинок.

– Так нам в блондинки заделаться – раз плюнуть! – заверила ее пигалица. – Только нам в Скандинавию неохота. Нам бы чтоб море было, и чтобы платили прилично.

– Смотря что понимать под словом «прилично», – встряла в разговор еще одна девушка, чьи чрезмерно развитые челюсти ритмично двигались, как у парнокопытного, – она непрерывно жевала жвачку. – Я была в одной фирме, так там предложили триста баксов в месяц. Разве ж это деньги для Европы?

– Зато для нас деньги! – заявила пигалица. – Ты знаешь, милая, сколько мы с Жанкой на зоне получали? Пять тысяч в день за то, что шили рукавицы с утра до вечера. Так что для нас триста баксов – целое состояние!

– Ну-ну! – презрительно фыркнула девица и отвернулась. – Тогда какие проблемы? На Тверской ты такие бабки за неделю заработаешь… Если на тебя, конечно, кто-нибудь польстится. – Она смерила презрительным взглядом свою собеседницу.

– Она меня шлюхой назвала! – возмущённо завопила пигалица на весь коридор. – Ах ты, драная кошка! Ах ты, подстилка! Да ты кто такая, мы на зоне честно отпахали не для того, чтобы всякие твари нам на воле в глаза хамили!

Рассвирепевшая девица оживлённо затрясла кудряшками, наступая на длинноносую. Та испуганно попятилась. Назревала драка.

– Успокойся, Таська, – внезапно вмешалась подруга бойкой пигалицы и успокаивающе тронула ее за плечо. – Не обращай внимания!

– Нет, но ты слышала? Она меня шлюхой назвала! – продолжала возмущаться Таська.

В это время дверь в полутёмный зал, где производился просмотр претенденток, в очередной раз растворилась.

– Степанкова! – выкрикнул плечистый парень, выйдя из полутьмы. – Кто здесь Степанкова? На выход.

– Иди, Жанна. – Пигалица Тася мгновенно забыла про ссору и подтолкнула подругу вперёд. – Ни пуха ни пера!

– К чёрту! – ответила та и нырнула в темноту зала, точно в глубокий черный омут.

На освещённой сцене стоял обыкновенный письменный стол, за которым восседали представительный мужчина в костюме и галстуке, молодая элегантная женщина секретарского вида и парень лет тридцати с накачанными бицепсами – очевидно, это и было жюри.

– Подойдите поближе, – предложил представительный мужчина и указал на стул перед собой. – Имя, фамилия, год рождения, место рождения, пожалуйста.

– Степанкова Жанна, 1970 год, город Выдра.

– Выдра? – удивился тот. – Где это такой?

– Далеко, – попыталась улыбнуться Жанна. – Около Быковска.

– Назовите анкетные данные родителей.

Секретарша взяла ручку на изготовку, собираясь записывать.

– У меня… нет родителей, – через силу произнесла Жанна.

– Сирота? Детдомовская? – оживился представительный.

– Нет, меня воспитывала бабушка. Она уже умерла.

– Хорошо… – резюмировал мужчина. И было непонятно, что же во всем этом хорошего.

Просмотр продолжался. Зазвучали первые аккорды танцевальной мелодии, зажглась подсветка сцены…

– Пожалуйста, раздевайтесь, покажите, что вы умеете…

Разгоревшийся в фойе скандал привлек внимание еще одной особы, на фоне вызывающей публики выглядевшей удивительно скромно. Она уже несколько часов ошивалась между претендентками, прислушиваясь к их разговорам, и что-то тайно фиксировала в потрёпанном блокноте. Это была начинающая журналистка, которая собирала материал для своей статьи о работе русских женщин за рубежом. У нее был уникальный шанс на халяву выцарапать интервью из начинающих манекенщиц. В сумке журналистки в боевой готовности покоился диктофон.

– Вы в первый раз здесь? – обратилась репортёрша к Тасе, пытаясь завязать дружеский разговор. Ее заинтересовали случайно оброненные слова болтливой пигалицы о том, как та еще недавно шила рукавицы на зоне.

В архиве у репортёрши уже имелись записи нескольких разговоров: с профессорской дочкой, студенткой иняза, которая целенаправленно стремилась выехать за границу для языковой тренировки, с безработной, с юной матерью, у которой на руках были годовалый ребенок и мать-инвалид. Журналистку не очень впечатлили их жизненные истории. Лейтмотивом поступков всех этих дам была единственная фраза: «Нет денег, не на что жить, нет работы», и лишь профессорская дочка собиралась уехать за рубеж еще и по идейным соображениям. «Не хочу жить в совке», – так и заявила она. Еще в заначке у репортёрши имелась пара приезжих девиц лёгкого поведения, которых не устраивал их опасный промысел в столице. И вдруг такой уникальный журналистский материал сам плывет ей в руки!.. Журналистка уже видела аршинные заголовки на первой странице номера «Бывшие зэчки стаями бегут за рубеж!».

– А вы что, сидели? – Она незаметно включила в сумке диктофон.

– Ну, сидела! – с вызовом ответила белобрысая Тася. – А что?

– Да так… А подруга ваша, она тоже? – Чтобы завязать дружеские отношения, журналистка предложила интервьюируемой пачку «Мальборо».

– Классная штука «Мальборо», – вздохнула та, беря сигаретку. – Ничего, если я для Жанки возьму парочку?

– Пожалуйста. А ваша подруга Жанна тоже там была с вами?

– Конечно! – Тася затянулась, от удовольствия прикрыв густо накрашенные веки. – Мы с ней будто одной верёвочкой связаны. Куда она, туда и я. Еще с Бутырки! – И, заметив непонимание на лице собеседницы, объяснила: – СИЗО номер два, камера номер триста четырнадцать.

– А за что вы… – Журналистка не знала, как помягче выразиться, чтобы не обидеть девушку.

– Слушай, а чего мы с тобой на «вы», а? – неожиданно спросила Тася. – Я на «вы» только со старыми следователями и с надзирательницами. Давай на «ты», а?

– Годится… Так за что… тебя?

– Известно за что! За что наш женский род всегда на земле страдает? Из-за них, из-за мужиков… Мужа своего я чуть не порешила. Ну, понимаешь, он от меня на сторону бегал, а мне врал, что сверхурочная работа у него. Ну, короче, пошла я на его «сверхурочную» и застукала его со своей лучшей подругой в постели. Ну и… – Тася нервно затянулась сигаретой. – Взяла топор и…

– И что?

– Да ничего… Хотела ему его паршивый орган отрубить, но он, гад, увернулся. Ну, тогда я его немного топором и задела… Совсем немного. По голове. – Тася как-то растерянно улыбнулась. – Пока с ним разбиралась, подруга моя дала деру… Ну, короче, припаяли мне пять лет, отпустили за хорошее поведение через два. Пока я сидела, муж со мной развёлся, выписал из квартиры, жилплощадь продал и был таков! Так что у меня теперь ни кола ни двора… Мне здесь, в совке, больше ловить нечего, всяк мне в глаза судимостью тычет, на работу не берут. Хочу новую жизнь начать. И хочу, чтоб никто в душу не лез. А за бугром, говорят, никому ни до кого дела нет. И потом, манекенщица, она не то что подзаборная какая… И замуж можно прилично выйти!

– А подруга ваша… твоя… Она за что сидела?

– О-о, у Жанки история еще хлеще вышла… Ей предложили родить в Штатах, она согласилась. Родила, а ребенка у нее и отняли. А саму ее тогда еще и на бабки кинули. Ну, она не выдержала и пошла с ножом на того гада, который ее на это подбил. Ей и припаяли… Жанка из-за меня еще лишних полгода пропарилась в Можайской колонии – я, говорит, Таська, без тебя теперь никуда. И то! Что нам те мужики теперь? Им лишь бы юбку задрать, а потом смыться… А мы с Жанкой не разлей вода…

– Вы лесбиянки? – Глаза у журналистки загорелись нехорошим огнем. «Жареный» материал сам лез в руки.

– Ты что, офигела? – обиженно взвилась Тася. – Газет начиталась? Да мы с Жанной в Бутырке для того и подружились сначала, чтобы вместе против «ковырялок» обороняться!

– «Ковырялка» – это кто? – не поняла журналистка.

– Тёмная ты девица… Эта такая баба, которая, ну… Одним словом, она вместо мужика в камере… Ну вот, представь, тёмный вечер, сидим в женском корпусе в Бутырке. Грязь, вонь, народу полно… По телику эротический фильм крутят. А некоторые бабы, понятное дело, уже по году без мужиков, и их того, разморило. И вот одна подходит к Жанке, садится возле нее, начинает гладить, целовать, лезет своим слюнявым ртом… Сначала Жанка ее добром попросила, мол, отойди. Та еще пуще, не унимается… Ну, Жанна ей и вмазала со всей силы. Та «ковырялка» гораздо выше ее и сильнее была, началась драка, тут и другие «мочалки» подключились. Только я одна на стороне Жанки была. Все на одного – это ж несправедливо! Ну, «отметелили» нас конкретно всей камерой. А потом вмешались надзиратели и кинули нас в карцер «за нарушение внутреннего распорядка». Потом мы с Жанной как вышли, такое в камере началось!.. Мы быстро в авторитет вошли, нас потом все боялись. Жанна даже кем-то вроде смотрящей по камере стала.

– Как это вам удалось? – полюбопытствовала журналистка.

– Да так, – Тася отвела взгляд, – долго рассказывать… А потом еще интереснее дела пошли. Знаешь, Бутырка – не женская тюрьма, там и мужики тоже сидят. В спецкорпусах мужики всегда авторитетные, ну, всякие воры в законе, авторитеты, бизнесмены разные, «бобры» на тюремном языке. А у кого бабок много, понимаешь, тому и на зоне неплохо. Они даже «банкеты» устраивали себе. Там всё, как надо, было – выпивка, девочки… Ну, ясное дело, откуда в Бутырке девочки, кроме как из женского корпуса! Нас, тех, которые посимпатичнее, тоже часто приглашали. Только ты не думай, всё добровольно было. Понравился мужик – если хочешь, идешь с ним в специальную камеру, остаешься вдвоем и там хоть до утра милуешься. Всё же живые люди, всем надо… А что? Весело, вкусная еда, выпивка… Иногда же развлечь себя надо, а то озвереешь от тоски среди бабья.

– А твоя подруга тоже с тобой ходила?

– Жанна? He-а… Она только один раз была на таком «банкете».

– А почему только один раз?

– Почему-почему… Любопытная какая! Потому что кончается на «у»! Любовь у нее там, на «банкете» завязалась.

– Лю-ю-бовь? – Глаза корреспондентки загорелись. Этот «разговорчик» тянул на целую серию репортажей. – А с кем?

– С одним «бобром». Понимаешь, Жанке многие мужики «малявы», то есть письма, в камеру слали. Они как на прогулке увидят ее, так и шлют. Только ей никто из них не нравился, вот она и не ходила. Чего ей связываться-то с голодранцами? Да и какая любовь в тюрьме? Его на Колыму, а тебя в другую сторону… Но один раз я ее все-таки уговорила. Там она с Сибиряком и познакомилась… Только любовь их быстро кончилась. Ему дали срок – и на зону в Пермь, а нас с Жанкой – в Можайск. Он обещался, когда выйдет, ее найти. Мужик он авторитетный, богатый, у него куча фирм в Москве. Жанка, если б хотела, она бы и сейчас как сыр в масле каталась. Один подручный Сибиряка, Лучок, мелкая его шестерка, отыскал ее после выхода, предложил деньги, квартиру, только чтоб она его шефа ждала.

– А она что?

– Отказалась…

– Почему? – удивилась журналистка.

– Гордая! – тяжело вздохнула Тася. – Я, говорит, уже состояла на должности любовницы у одного бандита, и ни к чему хорошему это не привело, больше не хочу. Не хочу, говорит, больше! Сама, говорит, всё, что мне надо, добуду! Вот потому мы здесь… Я с ней за компанию. Мне ж тоже деваться некуда, не к папаше же алкоголику в Кемерово подаваться.

– Значит, ваша подруга выбирает самостоятельную жизнь вместо того, чтобы стать любовницей обеспеченного человека? – подытожила журналистка.

Но белобрысая Тася не успела ей ответить. Дверь зрительного зала распахнулась, появился плечистый юноша со списком в руке и выкрикнул очередную фамилию. На ходу застёгивая блузку, Жанна с ошеломлённым лицом вышла из зала.

– Ну что так долго? – бросилась к подруге Тася. – Что, мурыжили тебя?

Журналистка тем временем обнаружила, что кассета диктофона закончилась. Не доставать же, в самом деле, блокнот… Отныне приходилось полагаться лишь на свою память.

Жанна выглядела огорошенной.

– Ну, что там было? – томилась нетерпением Тася. – Рассказывай!

Девушка вздохнула и дрожащим голосом попросила закурить. Ей сунули в руку «Мальборо».

– Собеседование – ничего страшного! – сказала Жанна. – Только не говори, что у тебя куча родственников. Тех, кто говорит, что у них много родни, сразу отправляют восвояси.

– Почему? – встряла журналистка.

– Откуда я знаю! – пожала плечами Жанна. – Может, сложнее выездную визу оформлять? Или, например, иностранцы боятся, что вслед за танцовщицей примчится толпа ее братьев и сестер?

– Ну, а потом? – дрожала от нетерпения Тася.

– Ну, потом заставляют раздеться. Полностью. Что-то типа медкомиссии. Проверяют грудь, кожу, нет ли шрамов, родинок, хорошие ли волосы на голове, смотрят рот, все ли зубы целы, измеряют фигуру.

– Кто проверяет всё это, мужики?

– И мужики там тоже есть. – Жанна нервно затянулась сигаретой. – В белых халатах, как доктора. Но на докторов не похожи. Потом включают музыку и заставляют танцевать. Сначала танец живота, потом медленную мелодию. Потом рок-н-ролл.

– Ну и как ты?

– Станцевала. – Девушка равнодушно пожала плечами.

– Это мы в колонии намайстрячились, – гордо пояснила Тася журналистке. – Найдем по радио какой-нибудь забойный музон и отрываемся… Там все от наших плясок на ушах стояли. Видишь, пригодилось!

– Потом еще я сидела и долго ждала, пока запишут мои документы, напечатают контракт, выдадут талон на проживание в гостинице…

– Ух ты! – восхитилась Тася. – И гостиница, и контракт! Отлично! Сразу видно, что фирма солидная. Ох, Жанка, повезло же тебе, будешь как белый человек работать. Вот бы и меня тоже взяли!

– Без тебя я не поеду! – решительно заявила подруга. – Одной мне там делать нечего.

– Не боись, подруга, прорвёмся! – заверила Тася. Внезапно она повернулась к журналистке: – Слушай, а давай ты тоже с нами, а? Мы втроем знаешь какой силищей будем, вся Европа задрожит! И пусть только кто посмеет нам слово поперек сказать!

– Я… Вообще я не знаю, я… – Журналистка не ожидала такого напора. – У меня мама здесь одна… И вообще, парень есть… Но я подумаю.

– Чего там думать! – фыркнула Тася. – Фирма надёжная – ужас! Сама смотри, контракт – это ж какая юридическая сила! На Западе без контракта никуда. А если уж они в Москве для девчат гостиницу снимают, то это уж совсем железобетонно. Смотри, потом локти кусать будешь!

– Ну, не знаю… – мялась журналистка.

– Ой, хоть бы меня взяли! – застонала от нетерпения Тася и тут же захихикала: – Я согласна даже с их главным переспать, только бы меня приняли…

И, словно услышав ее обещание, широкоплечий парень выкрикнул в уже изрядно обмелевший коридор:

– Турчак есть?

– Есть! – закричала Тася и свободной походкой, изо всех сил виляя тощими бёдрами, прошествовала в зал.

Ее не было очень долго – это был хороший знак… Жанна молча курила сигарету, сидя на подоконнике. Журналистка пыталась раскрутить и ее на беседу, но та отмалчивалась или отвечала односложно. Наконец репортерша поняла, что шансов поймать рыбку в мутной воде больше нет, и смылась домой писать репортаж.

Тася явилась из просмотрового зала через полчаса. Ее простенькое лицо с густым макияжем, призванным замаскировать задорные веснушки, лучезарно сияло.

– Жанка! Взяли! – заорала она и повисла на шее подруги, дрыгая от восторга ногами.

Та с облегчением выдохнула и улыбнулась – ее лицо постепенно утратило свои жесткие черты, помягчело и стало трогательно красивым, а едва наметившиеся ямочки на щеках придали ей лукавый оттенок.

– Я уже думала, что ты устроила там скандал, – сказала она, обнимая Тасю. – Ну что, едем?

– Едем! – Тася запрыгала от счастья, хлопая в ладоши, как ребенок. – Едем! Едем! Едем!

Глава 12

Палящее солнце Эллады к вечеру растеряло весь свой яростный жар, стало добрее. Оно уже не прожигало землю насквозь, иссушая ее прямыми лучами, а косо ложилось на белые дома, подкрашивая деревья розовато-золотым светом. Кобальтовое небо постепенно поблекло, точно старый василек, долго стоявший в вазе. Море тихо наползало на берег, с шуршанием откатывалось назад, увлекая за собой мелкую песчаную взвесь.

Древние Салоники готовились к наступлению вечера. В барах и ресторанах зажигались огни, официанты протирали столы и расставляли в вазах свежие цветы, музыканты выносили на эстраду свои инструменты.

Директор балет-шоу «Астрея» (что значит по-гречески «звездная дева» – в честь древней богини), пожилой волосатый грек с мягким брюшком и двумя пучками жгуче-черных волос, торчащими из ноздрей, придирчиво осматривал зал своего заведения. Все должно быть на высшем уровне! Никаких липких пятен от пролитого ликера на столах, никаких пыльных занавесок, никаких заразных проституток у него в заведении никогда не будет!

Реклама балет-шоу господина Ставракиса гласила: «Лучшие русские звезды балета – для вас!» Естественно, никаких звезд балета, достойных блистать на сцене Мариинки или Большого, здесь, во второразрядном греческом кабаке, и в помине не было. А были там обыкновенные русские девушки, может, только чуть стройнее и личиком покрасивее, чем в портовых кабаках, полных дешевых и старых шлюх со всего света.

Господин Ставракис гордился тем, что у него заведение, как когда-то говорили в Союзе, высокой культуры обслуживания. Потому и цены в нем были чуть выше, чем в аналогичных борделях по соседству. Но не подумайте, что у Владимироса Ставракиса обыкновенный бордель, а то он, не дай бог, обидится на вас и прикажет своим амбалистым охранникам, у которых шея венчается сразу кепкой, а кулаки служат вполне адекватной заменой голове, вышвырнуть вас на улицу. Впрочем, это произойдет лишь в том случае, если вы бедны как портовая крыса или не являетесь клиентом шоу. Однако если вы русская балет-звезда, то не рассчитывайте, что вам удастся так просто порвать со своим хозяином и вы пойдете себе куда вам надо. Охранники девушек, Паша из Ростова-на-Дону и Сёма из Череповца, так умело отметелят вас через мокрое полотенце, что вы будете стонать и терять сознание от боли, а наутро не обнаружите на своем теле ни единого синяка – вот что значит высокий класс охраны! А вечером вас снова погонят на сцену, где вы будете задирать ноги перед толпой жадно облизывающих губы греков, и каждый из них будет тайно прикидывать, кого из «балеринок» он закажет себе на ночь.

Когда солнце стремительно валилось в черную бездну ночи и город зажигал неоновые огни, в гримерке за кулисами балет-шоу «Астрея» полным ходом шли приготовления к вечернему представлению. Вяло переругиваясь, девушки гримировались, спорили из-за помады, из-за грима, из-за сценических костюмов. Наряды, сконструированные таким образом, чтобы их можно было сбросить одним движением руки и остаться в чем мать родила, свежие и отутюженные, уже ждали своих хозяек.

О, это были роскошные наряды, заказанные по специальным эскизам лично самим господином Ставракисом в самих Афинах. Много блесток, много золота, много серебряных кружев и стразов, много фальшивых драгоценных камней. Жена господина Ставракиса, пожилая обрюзгшая дама с серебряными прядями в чернильных волосах, по имени Минона, лично следила, чтобы девушки содержали свои костюмы в идеальном порядке, и устраивала разнос этим «неряшливым русским», которые вечно пачкали дорогие вещи кетчупом от быстрых перекусов между номерами, помадой и собственным потом.

Сын господина Ставракиса, Тео Ставракис, тридцатилетний тощий мужчина с угольно-черными усами, похожий на жука, тоже участвовал в семейном бизнесе. Он часто летал в Россию для отбора самых хороших девушек в свое шоу, лично ставил номера с танцовщицами и следил за дисциплиной в их рядах. Младший Ставракис когда-то по нелепому стечению судьбы целых полгода проучился в балетной школе в Лондоне и потому считал себя крупным специалистом в хореографии и выдающимся танцмейстером. Правда, из балетной школы он ушел по профнепригодности (на самом деле еще и из-за собственной сексуальной распущенности), тем не менее семейный бизнес ему удалось поднять на достаточно высокий уровень.

Что такое была «Астрея» еще пять лет назад? Грязная забегаловка в квартале красных фонарей Лададики, где вечно терлись чумазые шлюхи из Марокко и Румынии. А теперь это роскошное заведение с европейской кухней, европейским сервисом и европейскими ценами. И сотворил все это чудо Тео Ставракис! И русские девушки! После перестройки из бывшего Союза побежал сначала робкий ручеек, а потом широкая река красивых и дешевых женщин. Русские были выносливы, как лошади, красивы, как мадонны, и тихи, как Эгейское море в штиль. Им можно было бы и не платить вовсе (ведь у них по приезде забирали загранпаспорта будто бы для оформления вида на жительство, а потом говорили, что паспорта им не нужны, ведь визы в них давно просрочены), но Ставракис-старший всё же платил своим танцовщицам.

Девушкам платили по триста долларов. На словах. Но ведь и еда, и косметика, и содержание «балерин» стоили больших денег! Поэтому примерно половину этой суммы Ставракисы забирали себе «за содержание». Оставшиеся деньги хранились лично у главы фирмы в семейном сейфе. В принципе любая девушка могла бы забрать свои деньги и что-нибудь купить на них, однако отчего-то эти странные русские девушки предпочитали исчезать из «Астреи» незаметно, без денег и документов. О, эта загадочная русская душа!..

Кое-что девушкам перепадало и от клиентов. Мужчины, остававшиеся в комнатах на ночь, осыпали танцовщиц щедрым дождем из долларов и драхм. Семьдесят пять процентов этого дождя забирал себе хозяин заведения, делясь ими с охранниками. На оставшиеся гроши работницам предлагалось, как говорится, ни в чем себе не отказывать. И это еще по-божески! Ведь в других, менее элитных «шоу» койки девушек, представляющих живой товар, всю ночь «утюжили» и грязные портовые рабочие с иностранных кораблей, стоящих на погрузке в порту, и чумазые крестьяне, спустившиеся с гор в Салоники продать урожай олив и овечий сыр, и мелкие полицейские чины, и таможенники, бесплатно удовлетворявшие свои желания за счет заведения. По сравнению с этими «помойками» балет-шоу Ставракиса было действительно экстра-класса! Публика собиралась в нем довольно разношерстная – преуспевающие служащие, бизнесмены средней руки, обеспеченные туристы, падкие до экзотики. Мелкую заезжую шваль отпугивали высокие цены.

Заведение Ставракиса открывалось в девять, но девушки выходили на подиум только в одиннадцать и до трех часов ночи махали ногами перед блестящими от пота лицами распалённых мужчин. Один номер сменял другой, музыка становилась все живее, а девушки – всё обнажённее. В задних комнатах за сценой танцовщицы подкрашивались и переодевались, чтобы, выбежав на подмостки, скинуть с себя все до последней нитки, вызывая восторженный рев зала.

Иногда понравившихся девушек через официанта приглашали спуститься в зал. За столиком задачей «балерин» было раскрутить клиентов на дорогие напитки. Иногда кто-нибудь из посетителей предлагал перейти к более близкому знакомству, и тогда парочка поднималась в комнату танцовщицы, где гость, если желал того, мог остаться до утра. Отказаться от навязчивого внимания клиентов было нельзя – официанты и охранники сразу же доложат хозяину, что девушка не желает работать. И тогда… Тогда всё будет по заведённому сценарию! Вызовут на воспитание Пашу из Ростова и Сёму из Череповца. Потом мокрое полотенце – и понеслась душа в рай.

Несомненным плюсом «Астреи», по сравнению с другими подобными «шоу», было то, что здесь действовала защита девушек от излишне возбудимых клиентов, внезапно возжелавших «горяченького», чего-нибудь «экстраординарного» в сексе. Стоило только нажать кнопку вызова возле изголовья постели, как мгновенно в дверях возникали «двое из ларца – одинаковых с лица», Паша из Ростова и Сёма из Череповца. Хозяин не любил, чтобы портили его рабочую силу, ведь следующей ночью танцовщицам снова на сцену, в них должен бушевать огонь страсти, и выглядеть они должны как белокожие богини из Северного королевства – никакие синяки на теле не допускались!

Именно такой синяк на бедре в данный момент замазывала тональным кремом белокурая Тася. Она стояла перед зеркалом в одном белье, поставив ногу на туалетный столик, втирала в желто-фиолетовый фингал крем и ругалась. А когда Тася ругалась, она забывала о приличиях и орала звонко, на всю ивановскую…

– Слушай, тише, а? – болезненно морщась от резкого голоса подруги, попросила Жанна. Она примеряла платиновый парик для номера «Снежная королева» – танец в белых одеждах, сверкающих серебристыми блёстками, в боа из снежных перьев неизвестной птицы и в короне на голове. К концу номера на танцовщице остается только одна корона. – Хочешь опять выяснить отношения с Сёмой?

– А мне плевать! – горячилась Тася, натягивая колготки, в которых ее ноги блестели, точно у целлулоидной куклы. – Я не обязана перед ним расстилаться! Сволочь! Какой-то паршивый надзиратель будет мне указывать! Ты слышала, а? А мои двадцать пять процентов? Где мои законные двадцать пять процентов, я его спрашиваю? И знаешь, что он мне ответил?

– Что? – равнодушно осведомилась Жанна, покрывая лицо густым слоем белил.

– Он расстегнул ширинку, достал член и сказал: «Вот твои двадцать пять процентов». А если хочешь, говорит, будут и все сто!

– А ты?

– А я что… Не сомневайся, я ему тоже ответила достойно. Повернулась, задрала юбку и показала ему голую задницу. Говорю, а это видел?

– А он? – Жанна улыбалась через силу. Над враждой Таси и охранника Сёмы смеялась вся «Астрея». До сих пор усилиями обеих сторон война продолжалась в рамках приличия. Теперь же она грозила выйти из-за рамок – Сёма забрал у Таси даже мизер, причитающийся ей с клиента, мотивировав это тем, что на нее слишком долго не было спроса и она не работала в полную силу.

Тася тяжело вздохнула:

– Он… Он заржал и сказал, что так часто это видел, что ему уже давным-давно надоело. А я в ответ обещала пожаловаться хозяину. И знаешь, что он мне на это заявил?

– Ну?

– Что много здесь, в «Астрее», таких хитрожопых было. Только все они куда-то со временем деваются. А он, Сёма, остаётся.

Девушки замолчали.

– Думаешь, он их… – Жанна выразительно не закончила фразу.

– Не знаю, – поняла ее с полуслова Тася, – Люся из Харькова мне однажды рассказывала. – Она снизила голос до интимного шёпота. – Ну, ты сама знаешь, Люся у нас старожилка, всё про всех знает… Это происходит так: девушка идет в магазин или просто прогуливается, а потом внезапно исчезает. В заведение не возвращается. И трупа ее нигде нет. Хозяин – молчок, ни в полицию, никуда не заявляет. Зачем ему лишние хлопоты, вдруг полиция вздумает прикрыть заведение? Да и кто девушку искать будет? Родных никого, друзей нет… Никого это не колышет! Через неделю на место выбывшей прибывает из России другая…

– Так неужели их всех…

– Говорят… – Глаза Таси испуганно заблестели. – Говорят, что хозяин просто продает строптивую девушку туркам или арабам по сходной цене, а те увозят ее в бордель в Турцию или в Африку. И всё, концы в воду, как говорится. Оттуда, сама знаешь, не возвращаются…

– Знаю, – мрачно подтвердила Жанна. – Но хозяин несколько раз предупреждал нас, чтобы поодиночке не ходили по городу, особенно вечером. Затолкают в машину – и поминай как звали. Думаешь, они заранее с ним договариваются?

– А как же! – уверенно подтвердила Тася. – Рука руку моет. Это он просто старается, чтобы другие с его товара не разбогатели. У них же цивилизованный бизнес! Один продал, другой купил. Это ведь только мы бесправные, безденежные, бездокументные…

Дверь в гримёрку отворилась. На пороге, довольно скаля зубы, стоял жирноватый парень, пугающий не столько своей силой, сколько весом. Этот был Сёма из Череповца. На фоне хрупких девушек он выглядел как дикая горилла из голливудского блокбастера.

– Ну что, готовы? – спросил Сёма, ухмыляясь во весь рот. – Шевелите своими задницами, слишком долго копаетесь. Если опоздаете к выходу, обе ничего не получите за этот месяц.

– Мы и так ничего не получаем! – огрызнулась Тася. – Так что иди… сам знаешь куда!

– Что? Недовольные? – Сема сделал угрожающий шаг вперед и напряг выпуклый бицепс на руке. – А ну пошли!

– Сейчас, Сёма, сейчас, – примирительно произнесла Жанна, закрывая собой подругу. – Не видишь, мы почти готовы, дай хотя бы припудриться.

Охранник еще раз угрожающе хмыкнул и исчез за дверью.

– Слушай, ну что тебе за охота злить его? – устало спросила Жанна, надевая на голову серебристую корону, украшенную стразами, которые ослепительно сверкали в электрическом освещении, точно настоящие бриллианты. – Всё равно этим ничего не добьёшься.

– Так хоть душу отведу! – мотнула головой Тася. Ее кудряшки на голове задорно вздрогнули и встали вокруг головы, как нимб. – Ты думаешь, я долго терпеть его буду? Ничего подобного… У меня есть один план… – Она наклонилась к подруге и понизила голос, будто речь шла о чем-то секретном. – Я знаю, где Ставракис хранит наши деньги, – тихо произнесла Тася. Чуть помолчав, она добавила: – И свои тоже… У него сейф стоит в спальне, вмурован в стену. А за стеной кладовка. Знаешь, что я придумала… Можно из кладовки просверлить стенку, она тонкая, забрать деньги и дать деру. Сигнализация не сработает, она действует только на открытие дверцы с шифром.

– И далеко ты уйдёшь? – иронически хмыкнула Жанна. – Без документов-то!

– Документы, может быть, лежат там же… Всё равно, нам бы только до нашего посольства в Афинах добраться, а там наши помогут, отправят на родину.

– А если не помогут? – с сомнением произнесла Жанна. – А что, если скажут, что ничего знать не хотят, и отдадут обратно в рабство к Ставракису?

– Этого быть не может! – категорически заявила Тася. – Думай, что говоришь, это ж наши!

Жанна покачала головой. Из зала уже доносились переливы нежной музыки и жидкие аплодисменты гостей, собравшихся поглазеть на «рашен герлз».

– Знаешь, я теперь никому не верю, ни вашим, ни нашим, – тусклым голосом произнесла она. – И вообще, хватит трепаться, пошли работать! Деваться-то нам с тобой больше некуда. Только на сцену…

И Тася, вздохнув, выпорхнула в двери, легкая и красивая, точно бабочка-однодневка, не ведающая того, что скоро наступят долгие холода…

Едва надоедливый клиент убрался восвояси, оставив чаевые на столике возле постели, Тася прокралась по коридору в соседнюю комнату и осторожно тронула подругу за плечо. Жанна уже спала крепким сном. От нее тоже только что ушел «гость». Это был постоянный уважаемый клиент, член салоникийского муниципалитета по имени Фанус Ангелопулос. Чиновник бывал в «Астрее», как правило, раз в неделю, по субботам, всегда был щедр, всегда заказывал много напитков и себе, и девушкам, всегда выбирал на ночь только Жанну, всегда вел себя тихо и очень прилично и всегда уходил перед рассветом, чтобы, не дай бог, не встретиться с кем-нибудь по пути из заведения. За это все Ангелопулоса очень уважал хозяин шоу, его давний приятель, и порой даже давал ему предпраздничную двадцатипроцентную скидку.

Ангелопулосу очень нравилась русская девушка с французским именем Жанна. Она говорила не очень много, улыбалась совсем редко и потому казалась шестидесятилетнему греку надёжной и верной. Фанус давно уже предлагал Жанне перебраться к нему на виллу – после смерти жены грек жил один, не смея осквернять семейное жилище связями со случайными женщинами. Он даже обещал девушке оформить греческий паспорт, тавтотиту, обещал ей купить машину-кабриолет и подарить много одежды. Таким образом, господин Ангелопулос планировал убить сразу же двух зайцев: избавиться от своей экономки, старой и сварливой гречанки, и приобрести постоянную любовницу, очень красивую и скупую на слова – сочетание весьма ценное в его глазах.

– Ну, что же ты? – не раз спрашивала Тася свою подругу. – Чего тянешь? Это же уникальный шанс! Такой шанс выпадает только раз в жизни. Сначала поселишься у него, отдохнёшь хорошенько, и Фанус к тебе привыкнет, а потом потребуешь, чтобы он на тебе женился. Станешь госпожой Жанной Ангелопулос.

Жанна тихо покачала головой:

– Я уже однажды требовала, чтобы на мне женились… Целых два раза. И знаешь, чем это закончилось? Ну, я тебе рассказывала…

– Но это же совсем не тот случай! – даже застонала Тася, негодуя от упрямства подруги. – Вот увидишь, он женится!

– Ты же знаешь, что греки женятся только на гречанках, – заметила Жанна. – Даже если они страшные и старые. Исключения, может быть, и случаются, но я не могу рассчитывать на исключения, мне нужно бить наверняка. И потом, разве я могу оставить тебя одну? Как же я без тебя… Нет, вместе приехали, вместе и уедем отсюда!

Тогда Тася даже захлюпала носом от проникновенных слов подруги, а Фанус Ангелопулос всё продолжал приходить в «Астрею» по субботам и оставлять там часть своего еженедельного жалованья вместо того, чтобы иметь все удовольствия не выходя из собственной постели и почти бесплатно.

И в эту ночь он вновь предлагал девушке перебраться к нему, обещая выкупить ее у Ставракиса. Жанна обещала подумать…

– Слушай! – горячо зашептала Тася на ухо подруге, едва та неохотно разлепила смеженные сном веки. – Удобный момент! Хозяин с Миноной задержался на юбилее у своего приятеля. Тео уехал в Афины по делам. В доме, кроме Сёмы и Паши, никого нет.

– Ты с ума сошла! – недовольно проговорила Жанна. – Если хозяин вернется и увидит, что сейф взломан, он поднимет на ноги всю полицию, и мы через полчаса окажемся за решеткой.

– Он не вернётся! А если и вернётся, то ничего не заметит, всё продумано до мелочей. Мы инсценируем ограбление! Я возьму ботинки Сёмы, пройдусь в них через обеденный зал и сцену, чтобы были видны мужские следы. Потом взломаем кладовку, рассверлим стену, заберём деньги и паспорта и спрячем их в доме. Они не будут нас искать, потому что еще несколько дней мы никуда не денемся, а следы будут вести наружу! Мы останемся здесь же на время. И только когда весь шум стихнет, дадим деру… Нас даже искать не будут, подумают, что арабы украли! Не понимаю, ты хочешь вернуться домой или нет? Или, может быть, ты решила согласиться на предложение Фануса? Выбирай!

– Не знаю. – Жанна окончательно очнулась ото сна. – Не знаю, что выбрать. И здесь оставаться больше нет сил, и к Фанусу в наложницы не хочу, и дома меня тоже никто не ждет.

– Брось ты! – Тася горячо встряхнула руку подруги. – Не забывай, мы же будем с деньгами! С бабками нам всюду будут рады! Сначала поедем к моим, в Кемерово, к папке моему, затем к тебе, в Выдру, а потом осядем где-нибудь в городе. Заведем себе приличное дело, а? Ну, решайся, Жаннуся, миленькая, ну?

– Ладно…

Тася тихо взвизгнула и восторженно сжала кулачки.

Жанна приподнялась на постели и посмотрела на часы. Скоро совсем рассветет, нужно торопиться.

Она встала, переоделась в свою «гражданскую» одежду – тонкие брюки и блузку навыпуск и решительно сказала: «Пошли!» Но уверенности в том, что их ждет удача, у нее не было.

В субботу, по своему обыкновению, Фанус Ангелопулос надел свой лучший светлый костюм и отправился в «Астрею». Он предвкушал приятный вечер. Хорошая еда и скромные удовольствия ему были обеспечены.

В балет-шоу всё было как обычно: русские «звезды» танцевали перед посетителями в костюме Евы, полуодетые девушки, не занятые в номере, бродили по залу и подсаживались к гостям, раскручивая их на спиртное и ненавязчиво предлагая свои прелести.

Фанус сел за свободный столик и стал наблюдать за танцем. Вообще-то он знал наизусть все номера шоу, как и «балерин», выступавших в них, но следил за представлением с нескрываемым интересом. Его всегда возбуждали эти девушки со снежной кожей и странной привязчивой душой. До этого у него жили две русские любовницы, и у грека оставались после них самые приятные воспоминания.

Первая любовница Ангелопулоса погибла в автокатастрофе, и он до сих пор не мог забыть ее. Она была такая нежная и, кажется, вполне искренне его любила… Вторая внезапно тяжело заболела, и ее пришлось поместить в больницу для бедных, где она умерла через год. Не подумайте только, что Фанус забыл о бедной девушке, как только она занемогла. Он приходил к ней раз в неделю, по пятницам, приносил ей фрукты и немного вина, чтобы приободрить ее, обещал забрать из больницы, как только она поправится. Но девушка не поправилась. Она умерла, и Ангелопулос очень долго вспоминал о ней. Он даже однажды хотел прийти на ее могилу и оставить там букет цветов, но не пошел. Все-таки он был не так молод, как раньше, и посещение кладбища могло слишком сильно взволновать его чувствительное сердце.

На целый год, пока его русская подруга болела, Ангелопулос никого не приглашал на вакантное место любовницы и домоправительницы, разве что приходил раз в неделю в «Астрею», чтобы немного расслабиться в конце рабочей недели. Он ждал, вдруг бог совершит чудо и направит в его объятия прелестную цветущую девушку с глазами, похожими на переспелые маслины, и с влажными губами, сладкими, точно сок винограда. И бог, любя Фануса (Фанус всегда посещал церковные службы и был довольно щедр на подаяния), совершил это чудо, и третья девушка собиралась войти в его дом, чтобы усладить его закатные дни… Сегодня она обещала дать ему окончательный ответ, и грек нисколько не сомневался, что ответ будет положительным…

Но один номер сменялся другим, музыка то затихала, то вновь разгоралась, как тлеющий костёр, а Фанус всё не видел девушки с глазами, похожими на переспелые маслины, которая неделю назад твёрдо обещала составить его счастье. Он даже подозвал официанта, будто бы для того, чтобы заказать себе ужин, а на самом деле – чтобы расспросить его, почему так долго не начинается его любимый номер «Снежная королева».

– К сожалению, девушка, которая исполняла этот номер, серьёзно заболела, – с вынужденной улыбкой промолвил официант и добавил: – Хозяин уже подыскивает ей замену.

Фанус был удивлен и расстроен. Что такое, чем он прогневил бога? За что бог, едва отдав в его объятия девушку с глазами, похожими на переспелые маслины, сразу же забрал ее у своего верного прихожанина? Грек недовольно поморщился. Одна девушка заболела, умерла, теперь другая? Не преследует ли его, Фануса, злой рок?

– Можно мне ее видеть? Где она? – спросил он официанта. Грек хотел убедиться, что его не обманывают. Может быть, девушка уже умерла, зачем же тогда лелеять ненужные надежды и молиться в церкви о ее здравии?

Официант отрицательно покачал головой и пробормотал что-то невразумительное насчет хозяина. Но Ангелопулос знал, что можно делать в свободной Греции, а что нельзя. Он показал официанту краешек купюры.

– Она будет твоя, если ты дашь мне поговорить с ней. И хозяин ничего никогда не узнает. Зачем ему знать, Никас?

Увидев крупную купюру, официант даже изменился в лице.

– Пойдёмте, я провожу вас к девушке, которую вы выбрали, – громко предложил он, чтобы слышали другие официанты. – Если она свободна, она с удовольствием познакомится с таким уважаемым человеком, как вы…

Оглядываясь, официант прошёл во внутренние помещения, за сцену. Фанус рысцой трусил за ним. Ему важно было выяснить, что девушка не в больнице, а в заведении. Видно, немножко прихворнула, обычные женские недомогания, наверное, лежит в своей постели с мокрым полотенцем на голове и стонет от жары.

Но вместо того, чтобы подняться в комнаты девушек, официант спустился по витой лестнице вниз. Тяжёлый сырой воздух подземелья пахнул в лицо посетителю, и тот немного испугался. Зачем этот глупый Никас привёл его в винный погреб? У Фануса самого есть погреб на вилле, и он тоже не очень любит там бывать. Винный погреб отчего-то напоминает ему могилу…

Толкнув тяжёлую дубовую дверь, Никас щёлкнул выключателем и прошептал:

– Только пять минут, господин! Боюсь, что хозяин будет недоволен.

Ангелопулос сделал шаг вперед и испугался. На подстилке в темном углу внезапно зашевелилось что-то смутное и страшное, испуганно блестя в темноте серебряными белками глаз. Неужели собака? Грек недолюбливал собак. И он не понимал, почему официант привел его сюда.

Но «собака» неожиданно протянула к нему руки и прошептала на ломаном греческом языке:

– Пожалуйста, Фанус, спаси меня… Забери меня отсюда, я согласна на всё…

В этом избитом, израненном существе, всё тело которого было в кровоподтёках, а лицо заплыло от ударов, посетитель с трудом узнал ту самую девушку с глазами, похожими на влажные маслины, и губами, сладкими, как виноград. Ту самую, о даровании которой он еще недавно молил бога.

И Фанус вздохнул с облегчением. Значит, все-таки бог не оставил его своей милостью, его «Снежная королева» жива! Правда, здоровой назвать ее никак нельзя…

– Конечно, Жанна, я заберу тебя отсюда! – сказал Фанус, гладя по голове девушку, от изнеможения уже не встававшую с подстилки. – Что случилось?

– Меня оклеветали! – рыдая, проговорила девушка, протягивая к нему дрожащую руку. – Кто-то украл у хозяина деньги, и он почему-то подумал на меня. Меня избили и бросили сюда. Здесь так холодно…

– Хорошо, я поговорю с Владимиросом, он мой друг, – кивнул Фанус. – Он согласится отдать тебя мне.

Девушка, плача, прижала его руку к лицу, и Фанус почувствовал на коже влажное горячее прикосновение ее разбитых губ.

«Нет, кажется, бог определенно заботится обо мне, – подумал он, чувствуя, как от умиления защипало в носу. – Это ничего, синяки быстро сойдут. Зато теперь Ставракис много за нее не потребует, она в таком состоянии… Тысяча-другая драхм, не больше. Больше я ему не дам!»

И от предстоящей экономии в девять тысяч драхм Фанус расплылся в довольной улыбке. Да, его бог определенно заботится о нем!

Глава 13

В последнее время Жека выглядел озабоченным. Его надутый вид выдавал хронически плохое настроение, которое он предпочитал срывать на любовнице. Алла только тихо удивлялась: что творится в последнее время с ее ненаглядным? Куда делся тот утонченный, рафинированный интеллигент, нежный и изысканный в любви, который покорил ее несколько месяцев назад? Откуда вместо него появилось капризное, вечно раздраженное чудовище, с грязными ругательствами на устах, демонстрирующее откровенное презрение? А ведь она для него была готова на всё! Или почти на всё…

Причина дурного настроения белокурого красавчика объяснялась очень просто – ему позарез нужны были деньги. И не просто какая-нибудь мелкая сумма типа «до получки», а большие деньги!

Дело в том, что Жека разбил свою машину. Катая в пьяном виде девчонок по Серебряному Бору, в темноте он врезался в огромный джип, в котором на заднем сиденье возилась парочка. Из джипа выскочил здоровенный амбал с пистолетом и потребовал от невнимательного водителя денежной компенсации. Этот тип отобрал у Жеки права, узнал, где он живет, угрожал ему – пришлось выложить кругленькую сумму за то, чтобы его оставили в покое! А еще разбитая собственная машина, которая, как изящно выразился мастер из автосервиса, теперь годится «только на запчасти»…

Проблема заключалась в том, что Жека не мыслил своего существования без машины! Без своего железного друга он чувствовал себя неполноценным. Его унижала необходимость ездить на метро, таская в карманах мелочь, талоны и жетоны, его раздражали толпы на эскалаторе в час пик, то и дело вспыхивающие перебранки в вагоне… Ему срочно нужен был новый автомобиль! И не какая-нибудь подержанная «шестерка», а что-нибудь приличное.

Жека стал раздумывать, где можно достать денег. На работе он не получал столько, чтобы покупать дорогие машины, а желающих ссудить ему необходимую сумму не находилось. Он попробовал было выпросить сколько-нибудь у своей богатой подруги, хотя прекрасно знал, что, кроме пары сотен долларов в ее кармане, наскрести нельзя, – и, конечно, безрезультатно! Алла сказала, что все деньги у мужа и она сможет раздобыть разве что тысячу баксов, не больше.

Жека ездил на метро и раздражался. Пересаживался на автобус и бесился еще больше. В троллейбусе его била нервная дрожь. В трамвае он боялся придушить кого-либо из пассажиров. Эта богатая сучка, которая гордо демонстрировала список своих драгоценностей, хранящихся в сейфе банка, даже не желает ему помочь! Да если посчитать, сколько она должна ему за то, что он тратит время на нее вместо того, чтобы развлекаться в компании молодых и привлекательных девчонок, то…

Вдруг физиономия Жеки расплылась в блаженной улыбке. Его затопила волна робкого предчувствия. Совсем близко замаячила и покупка нового автомобиля и все связанные с этим приятные хлопоты. Внезапно открывшимся ему источником финансирования стало воспоминание о том, каким образом он познакомился с Аллой, кто организовал ему это знакомство и кто оплачивал их отношения. Пожалуй, эти люди способны дать ему большее. Но только в одном случае!

Вечером того же дня Жека встретился с одним из тех, с кем иногда выходил на связь, чтобы сообщить, что никаких известий в интересующем деле нет и что он держит ситуацию под контролем. Это был набычившийся тип с короткой стрижкой, известный под кличкой Пепел. Разговор состоялся в машине Пепла, припаркованной в тихом переулке возле метро.

– Да я клянусь тебе, Пепел, – волнуясь, втолковывал недоверчивому заказчику Жека, – она мне сказала, что ее подруга недавно звонила ей… Они даже должны были встретиться на той неделе. Но что-то у них сорвалось. Сто процентов – она в Москве!

– А доказательства? – лениво пожевал губами Пепел. – Доказательства где?

– Какие еще могут быть доказательства? – горячился Жека. – Мне сказали – я сделал то, что мне сказали… Уговор был на пять штук, если дело выгорит. Я свою работу сделал, дело на мази.

Пепел лениво почесал за ухом и тупо повторил:

– Это еще доказать надо.

– Сто процентов, верняк!.. – врал Жека. – Да я сам слышал ее голос в телефонной трубке. – Он даже стал немного пересаливать.

– Ладно… – Его собеседник тяжело задумался. – Давай вали пока отсюда, я сообщу кому надо…

– А деньги? – Жека забеспокоился.

– Бабки твои подождут! А ты пока попробуй узнать, где эта баба обретается. В нагрузку. – И он нагло хихикнул.

– Ну, что у тебя?

– Она в Москве. – Пепел застыл в дверях. В полумраке красной точкой тлел огонек сигареты. – Фармацевт сказал, что слышал их разговор по телефону.

– А не врет?

– Он? Да ты что! Он от страха, наверное, уже не раз штаны намочил.

– И где она?

– Он не знает. Обещал разузнать. Просит денег, что обещали.

– Сколько?

– Пять штук.

– Во-первых, ему обещали, если только дело выгорит, а во-вторых, он еще не заработал… Ладно, иди, я подумаю пока…

– Что ему передать?

– Пусть работает дальше… Может быть, мы даже ему поможем. Как? Разговорим его приятельницу, так что она сама все выложит на блюдечке с голубой каемочкой. А потом и свою подругу к нам приведет…

– Да ну? – Пепел расплылся в улыбке.

– Увидишь!

Губ его собеседницы улыбка не коснулась.

На следующий день они вновь встретились на том же месте, сели в машину. Пепел вкратце рассказал, что требуется.

– Ты что? Совсем очумел? – выслушав его, взвился Жека. – Я в такие игры не играю!

Пепел хмыкнул с мрачной улыбкой на лице. Он сохранял каменное спокойствие.

– Я выхожу из дела, и бабки мне твои не нужны! – продолжал возмущаться Жека. – Это под статью подходит! Посадить меня хочешь?

Пепел выразительно молчал. Когда Жека наконец затих, исчерпав запас гневных слов, он потихоньку вытащил из кармана куртки холодно блеснувший пистолет:

– Это видел?

Жека испуганно дёрнулся и боязливо подвинулся на сиденье.

– Если откажешься, поближе познакомлю… А если согласишься – получишь в два раза больше, чем обещали, десять штук. Ну? – Пепел выразительно взвёл курок.

На Жеку красноречиво смотрело черное бездонное дуло, похожее на расширенный зрачок. Аргумент был неотразим.

– Ну, я не знаю, – замямлил парень. – Прикинь, Пепел, неохота мне на нарах париться. Я ж вам решил услугу оказать, подзаработать хотел малёк, а ты меня под статью подводишь… Так не пойдёт!

– Я не понял, – смакуя слова, врастяжку проговорил Пепел. – Ты согласен или нет?

Черный зрачок дёрнулся было в сторону Жеки.

– Да! – быстро ответил тот. – Да!

– Ну, тогда обговорим детали завтра… А сейчас гони мне ключи от своей хаты, я пришлю ребят, чтобы они все подготовили… Наша пресс-хата пока занята, а новую нет времени готовить. Пока у тебя обоснуемся… Ну, слушай…

– Послушай, – с придыханием произнес Жека в телефонную трубку. – Мы так давно не были вместе целую ночь. Может быть, ты скажешь мужу, что заночуешь сегодня у подруги?

Его голос звучал так нежно, так ласково. Он обволакивал Аллу, парализовал ее волю, лишал способности сопротивляться. Уголком сознания, еще свободным от колдовских чар, она вспомнила недавнюю ссору из-за того, что отказалась попросить у мужа денег. И с чего это вдруг он стал таким ласковым? Что ему нужно от нее?

– Ну, киска, я так скучаю! – влюбленно проворковал Жека.

Нет, она решительно не могла противиться его обаянию. Этот красавчик имел над ней такую власть!

– Хорошо, – быстрым шёпотом пробормотала она в трубку. – Мой муж с понедельника уезжает в командировку… Я приглашу для сына няню.

– Жду, моя красавица, в нашем гнёздышке! – пропел он, и связь оборвалась.

Несколько дней Алла с нетерпением ждала, когда закончатся бесконечные выходные и настанет понедельник. Собирая мужу чемодан для поездки, она представляла себе одну из тех незабываемых ночей, после которых так сладко кружится голова и дрожат ноги… Она заплатит няне сына вдвое больше, чтобы та даже не заикалась мужу о том, что хозяйка отсутствовала дома во время его командировки… Она наденет новое розовое платье с открытой спиной, купленное специально для этого случая в бутике. Может быть, они пойдут в казино – отметить таким образом свое полугодовое знакомство. Ведь именно в казино они и встретились полгода назад…

И тут она обескураженно подумала, что, как и до их ссоры, она готова на всё для него. Абсолютно на всё! А он?

Алла тяжело вздохнула. Отчего-то стало грустно.

Шевельнулась голубая волна, оттолкнувшись от белого кафеля бассейна, и, пробежав по водной глади, разбилась о противоположный борт. В лазурной воде, точно огромная смуглая рыбина, скользнула быстрая тень и, с шумом расплёскивая воду, вынырнула на поверхность. Эта тень оказалась красивой девушкой, покрытой ровным бронзовым загаром. Купальщица выбралась по лесенке на бортик. Со стройного тела стекали потоки воды, округлая грудь вздымалась. Девушка блаженно опустилась в шезлонг и прикрыла глаза темными очками. Золотистая вязь тени набежала на лицо и покрыла его светлыми пятнами. После прохладной воды бассейна палящий полуденный зной почти не ощущался.

Уже почти месяц Жанна жила на белой вилле, защищённой от внешнего мира живой изгородью и двухметровым ажурным забором. Казалось, что после ада последних дней ее внезапно, одним взмахом волшебной палочки, перенесли в рай. Раны на теле почти зажили, синяки сошли. Целыми днями она нежилась на солнце, купалась в лазурной воде бассейна, хорошо питалась. Она быстро приняла былую физическую форму, и только несколько белых полос на спине свидетельствовали о недавней страшной расправе. О том, что случилось с ней всего несколько недель назад, ей не хотелось вспоминать…

А поначалу всё складывалось так удачно… Подруги достали из тайника заготовленные дрель и набор слесарных инструментов, на который ушло всё недельное жалованье взломщиц. В здании, где проходило шоу, и в пристройке, где жили танцовщицы и охрана, было тихо, все работники спали крепким предутренним сном. Клиенты или уже ушли, или крепко почивали, сморённые спиртным и утомительными постельными упражнениями.

Дверь кладовки поддалась легко – только треснула фанера и несколько белых пластинок краски упали на пол. Спальня старого Ставракиса находилась в боковом крыле большого дома. От комнат, в которых ночевали девушки и охрана, ее отделяло помещение ресторана, служебные помещения и кухня, так что можно было не беспокоиться о том, что кто-нибудь услышит подозрительный шум.

Тася отмерила пальцами то место, где, по ее предположениям, должен был находиться хозяйский сейф.

– Вот здесь! – уверенно сказала она, ткнув пальцем в стену.

– Точно? – прошептала Жанна с сомнением в голосе.

– Верняк! Когда старуха заставляла меня помогать ей в генеральной уборке, я специально всё осмотрела. Здесь!

Содержимое полок – банки с продуктами, консервы, старая посуда, кухонная мелочь – всё полетело на пол, и сорванная полка закачалась на одном гвозде. Жанна открыла чемоданчик с дрелью, выбрала из набора сверло.

– Главное – содрать деревянную обшивку, – шепотом инструктировала ее Тася. – Сейф, я видела, обыкновенная жестянка, только что дверца на кодовом замке и сигнализация подключена.

На низких оборотах заурчала дрель, вгрызаясь в стену, взлетела в воздух мелкая белёсая пыль.

– Я пока на шухере постою. – Тася скользнула в коридор и, прикрыв за собой дверь, прислонилась к косяку.

Огромный дом спал, погруженный в предутренний сумрак.

Еще несколько минут журчания в кладовке – и Жанна просунула голову в щель:

– Готово! Давай мешок!

Тася вытащила из кармана джинсов черный полиэтиленовый пакет для мусора.

– Ты пока складывай, а я сейчас! – Жанна скользнула в коридор.

– Ты куда? – шепотом спросила Тася. – Слушай, здесь куча каких-то бумаг, их брать?

– Нет! Главное – деньги и наши документы.

Вскоре Жанна вернулась в кладовку и обнаружила на полу в окружении бумаг Тасю, которая лихорадочно просматривала глянцевые книжечки с золотыми гербами на обложках.

– Ну что?

– Не могу найти наши паспорта! – с отчаянием в голосе проговорила Тася.

– Не торопись, спокойнее… Бери все, не ошибешься.

– Их слишком много, трудно будет спрятать!

В руке Жанна держала пепельницу, полную окурков. Она добыла ее в зале ресторана, где еще не успели навести порядок со вчерашнего дня. Опрокинув пепельницу, она старательно разбросала окурки по кладовке.

– Зачем это? – удивилась Тася, поднимаясь с колен.

– Чтобы подумали, что грабителей было несколько и что это мужчины… Ну что там у тебя?

– Денег примерно полторы тысячи. Нашла наши паспорта!

– Отлично! – прошептала Жанна. – Бросай всё в мешок, и пошли.

В это время она зашнуровывала огромные мужские ботинки, на которых лёгкой пудрой осела сероватая бетонная пыль.

Девушки сложили инструменты и вышли в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. В доме было по-прежнему тихо…

Начинался новый день. На улице уже слепило глаза рассветное нежное солнце, робко приподняв свою золотистую голову над посеребренными пылью купами олив. Улицы города были тихи и безлюдны. Негромко щебетали птицы в листве, радуясь свежести раннего утра.

– Сотри с инструментов отпечатки пальцев и выбрось их на помойку, – приказала Жанна. – А я запутаю след. Жди меня в своей комнате.

Девушки разделились. Жанна в нелепо огромных ботинках направилась вдоль улицы. Возле магазина, где обычно останавливается автобус, идущий в центр города, она села на землю и сняла ботинки. Сунув их в полиэтиленовый пакет, зашвырнула мешок за ограду тенистой виллы и сразу вернулась в дом. Никто ее не видел, и она никого не видела.

Тася сидела на кровати в своей комнате и пересчитывала деньги.

– Тысяча восемьсот долларов и девять тысяч драхм, – сказала она, отрываясь от своего приятного занятия. – Интересно, где эта жирная свинья держит остальные бабки? Ведь он на нас уже озолотился, наверное.

– Может, в банке… – пожала плечами Жанна. Она выглядела усталой.

Хотя улов был намного меньше, чем рассчитывали, подруги всё же были довольны проведенной операцией. Им удалось проделать всё бесшумно и быстро.

– Куда мы спрячем это? – спросила Тася, с жадностью глядя на черный объемистый пакет на кровати.

– В комнатах держать опасно, лучше где-нибудь вне дома, чтобы можно было забрать в любой момент, – задумчиво проговорила Жанна. – Я знаю одно место… Пошли!

Подруги вышли из комнаты.

– Я видела, где одна девчонка из Петербурга хранила наркотики, – прошептала Жанна. – Ее сейчас нет, это место больше никто не знает…

Свёрток с деньгами и паспортами был засунут между камнями в саду за домом.

– А сейчас в душ и спать!

Через десять минут подруги уже спали сладким сном в своих постелях. И им обеим снилась вожделенная свобода, ставшая отныне близкой реальностью.

Хозяин с женой вернулись только к вечеру. Но уже днем, когда пришли повара, чтобы приготовить ужин для гостей, обнаружилось, что кладовка взломана. Охранники Сёма и Паша дрожали, тучи неумолимо сгущались над их головами. Танцовщицы шушукались, обсуждая, кто мог ограбить хозяина.

Сомнений не вызывало то, что грабитель так или иначе связан с домом, – он прекрасно знал, где находится сейф. Возможно, этим грабителем был кто-то из местных официантов или поваров, но многие из них работали у Ставракиса по нескольку лет и до сих пор не вызывали никаких подозрений. О том, что грабитель или грабители как-то были связаны с балет-шоу, говорил и тот факт, что дверь ресторана, обычно запиравшаяся на ночь, не носила никаких следов взлома. Значит, у преступника был ключ или его ждал сообщник внутри дома.

Никто не знал, какая сумма была похищена из хозяйского сейфа. Строились догадки о миллионах долларов, распространялись слухи о немыслимых драгоценностях хозяйки. Дожидаясь приезда хозяина, охрана так и не осмелилась без приказа вызвать полицию.

Сонливые от недосыпания подруги выслушивали бесконечные пересуды танцовщиц, не участвуя в них. Жанна вообще в женском коллективе слыла молчуньей, а Тася весь день зевала и только кидала злые злорадные фразы насчет хозяина:

– Так ему и надо, жирному борову… Пусть подавится нашими деньгами!

Хозяин прибыл перед самым вечерним представлением, когда девушки уже переодевались в своих гримёрных. Физиономия Ставракиса сохраняла мрачное выражение обиженного питбультерьера.

– Смотри-ка, – шепнула Тася подруге, надевая короткую юбочку с кошачьим хвостом и полосатый бюстгальтер, украшенный черной и золотой мишурой наподобие тигриной шкуры – она была занята в «Танце мартовских кошечек». – Похоже, будто ему отдавили лапу. Если он сообщит в полицию и нас станут допрашивать, мы всю ночь спали и ничего не слышали!

– Я скажу, что Фанус ушел от меня, только когда рассвело, – сказала Жанна, натягивая свой фирменный наряд «Снежной королевы».

– А он не выдаст?

– Нет, я ведь пообещала, что скоро переберусь к нему, он будет молчать. А вот ты как?

– Как-нибудь! – легкомысленно бросила Тася и упорхнула на сцену, оттуда уже доносились завораживающие аккорды музыки.

Было очень жарко. Сгустившаяся к вечеру духота плохо действовала на зрителей. Они вяло хлопали и плохо «заводились». Девушкам приходилось нелегко под беспощадным светом софитов. Тяжелые вентиляторы, медленно ворочавшиеся под потолком, не разгоняли застоявшийся воздух, а, наоборот, точно взбивали его в противную влажную массу, липнувшую к телу. В воздухе носились электрические разряды – чувствовалось приближение грозы.

Жанна за кулисами ждала своего выхода. На душе у нее было тревожно. Какое-то странное чувство, ощущение того, что она забыла что-то важное, не давало ей успокоиться. Хуже всего, что она никак не могла вспомнить, что же именно она забыла. Это что-то важное было связано с тем, что произошло сегодня ранним утром и о чем нельзя было говорить ни с кем, кроме Таси.

Музыка на верхней пронзительной ноте резко оборвалась. «Мартовские кошечки», уже без юбочек и без хвостов, задыхаясь, сбежали со сцены, блестя крупными каплями пота на припудренных носах. Сразу же после танца они должны были спуститься в зал к гостям. Раскрасневшееся лицо Таси выглядело совсем невесело.

– Чёртова жара! – бросила она на ходу Жанне и тревожно добавила вполголоса: – Люська сказала, что обыскивают комнаты девчонок, ищут деньги и паспорта…

Она не успела договорить – из коридора, ведущего в хозяйские покои, появилась шкафообразная фигура Сёмы.

– Тебя зовет хозяин! – произнёс охранник и железными пальцами сжал хрупкое плечо девушки.

Та тоненько вскрикнула и обернулась к подруге. В ее умоляющем взгляде читался затаенный страх. Но Жанна с первыми аккордами из «Спящей красавицы» Чайковского уже выплывала на сцену.

Она «работала» свой танец и продолжала размышлять о том, что ей сообщила Тася. Обыски – это понятно… Значит, Ставракис решил не обращаться в полицию… Хорошо это или плохо?

В начале танца «Снежная королева» на сцене была надменна и холодна, насколько это было возможно в такую изнуряющую жару, затем постепенно с поднимавшейся ввысь мелодией, которая становилась всё более страстной и горячей, ледяная красавица точно таяла. Ее танец с каждой секундой становился все экзальтированнее, все жарче, пока из ледяной королевы она мало-помалу не превратилась в страстную ведьму, катающуюся по сцене в пароксизмах тщательно имитируемой страсти…

«Но зачем пришел Сёма? – размышляла Жанна, механически отрабатывая заученные движения. Она, интригуя гостей, хищно щурилась в зал, плотоядно облизывалась, как бы выбирая себе жертву, но на самом деле никого и ничего не видела. – Неужели Ставракис что-то заподозрил? Почему позвали Тасю?» – раздумывала она, сладострастно корчась возле вертикального шеста и поглаживая себя по бокам. Может, хозяин допрашивает всех подряд? Нет, Сёма позвал именно Тасю, а ведь «кошечек», выпорхнувших со сцены за кулисы, было целых пять!

«Паспорта!» – мелькнула испуганная мысль, и Жанна поняла, что не ошиблась. Именно в паспортах всё дело! Ставракис и его подручные догадались, кто совершил ограбление! Ведь бестолковая Таська вместо того, чтобы взять все документы подряд, выбрала только их паспорта! Сейф вскрыл тот, кому нужны были паспорта! Посмотрели, чьи документы на месте, а чьи пропали, и… Вот дурочка Таська, говорила же ей: бери все! Не послушалась… Несмотря на жару, Жанна почувствовала, что ее точно окропили ледяной водой. Значит, сейчас, после танца, придут за ней. Отрабатывая очередное движение, она специально отошла в глубь сцены и мимоходом заглянула в сумрак кулис. Ей показалось, что там, скрестив руки на груди, стоит охранник, терпеливо дожидаясь окончания номера. У нее еще есть несколько минут… Вернуться за кулисы – это верная гибель. Что делать? И как же Тася?

Оставался один путь – через зал ресторана… И тогда, вместо того чтобы в последние несколько секунд танца сбросить с себя оставшуюся одежду, Жанна вновь начала одеваться, сопровождая этот процесс соблазнительными телодвижениями. По залу пронесся еле ощутимый вздох разочарования. Танец «Снежной королевы» только начал было поднимать градус зрительских эмоций в зале, перебарывая сонную духоту, как всё опять пошло насмарку! С последними аккордами музыки Жанна была полностью одета. Когда летящий звук мелодии наконец оборвался, она сбежала со сцены в зал.

Молодой грек с огромным носом и блестящими жадными глазами поманил ее крупной купюрой. Вымученно улыбаясь, Жанна села к нему за столик и стала умело кокетничать с клиентом, при этом бдительно посматривая на сцену. Через пару минут она сделала вид, что увидела старого знакомого, вспорхнула со стула и переместилась поближе к выходу из ресторана. В это время в другом конце зала показалась массивная фигура охранника. Ослепляемый ярким светом сцены, он пристально вглядывался в темный зал, как будто искал кого-то. «Меня ищет!» – догадалась Жанна. Она не знала, что делать… Вернуться за кулисы, выдержать допрос об ограблении хозяина? Но что будет с ней после этого? Ведь с порченым товаром не церемонятся… Жива ли еще Тася, которую первой поволокли на разборку? Сердце Жанны болезненно сжалось. Ее затопил липкий холодный страх, желание спастись любой ценой! «Бежать, бежать без оглядки! – пульсировала в висках одна-единственная мысль. – Пусть будут скитания в портовых лабиринтах, пусть будет другой бордель, еще хуже, только бежать отсюда, бежать!»

Жанна скользнула в дверь, вылетела на улицу, огляделась. Черная душная ночь сгущалась над городом. Небо на горизонте полосовали яркие вспышки молний, набережная была полна гуляющих. Целая компания туристов, хохоча и танцуя под звуки адской музыки, вырывавшейся из магнитофона, приближалась к ней. Жанна нырнула в толпу, надеясь затеряться среди праздношатающегося народа. Кто-то облапил ее и поцеловал взасос, кто-то шлёпнул по спине, но всё же среди людей она чувствовала себя в относительной безопасности.

Внезапно неподалёку послышалась русская речь. Разговаривали молодой мужчина и красивая, хорошо одетая женщина с распущенными тяжелыми волосами, по виду – туристы.

– Пойдем в отель?

– Может быть, побродим еще немного…

«Наши!» – решила Жанна, и в ней внезапно загорелась надежда. В это время толпа танцующих настигла одинокую парочку и втянула в свой гремящий музыкой водоворот. Продираясь через извивающиеся в танце тела, Жанна приблизилась к русским.

– Послушайте! – умоляюще обратилась она. – Помогите мне, пожалуйста! Они похитили меня, отняли паспорт… Не думайте, я такая же гражданка России, как и вы…

Женщина вздрогнула от неожиданности.

– Но я… – произнесла она, испуганно оглядываясь по сторонам, точно ища защиты. – Я не знаю…

– Пожалуйста! – Жанна умоляюще схватила женщину за руку. В этой туристке была ее последняя надежда. – Пожалуйста, помогите мне добраться до нашего посольства в Афинах. За мной следят. Мне не вырваться…

– Но я не знаю, чем вам помочь, – проговорила женщина и растерянно оглянулась. У нее был такой вид, словно она не знала, как отвязаться от докучливой попрошайки.

Высокий мужчина выбрался из толпы танцующих. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

– Что такое, Наташа? – раздражённо осведомился он.

– Костя, у тебя есть несколько долларов?

– Ты же знаешь, я всё оставил в отеле. Пойдём! – Он решительно взял женщину за руку и повёл ее прочь, что-то раздражённо объясняя по пути.

Танцующая компания тем временем набрела на кабачок по дороге и осела в нем. Жанна осталась на улице абсолютно одна. Она не знала, куда теперь идти, к кому обратиться. С безмолвным отчаянием она смотрела вслед свободным и веселым людям, которым было глубоко наплевать на ее существование.

Внезапно дверь балет-шоу распахнулась и на улицу вывалился Сёма. За ним на коротеньких ножках деловито семенил Ставракис.

Первый удар охранника пришёлся прямо по щеке. Жанна упала на землю, закрывая лицо ладонями…

Запираться было бесполезно. На полу хозяйской спальни валялась без сознания Тася. Ее лицо было черно от побоев, вдоль тела застыла сломанная рука в неестественно вывернутом положении. Задорные мелкие кудряшки были мокрыми от крови. Перед Ставракисом на столе возвышался полиэтиленовый пакет с деньгами и паспортами, а открытая дверца сейфа угрожающе зияла черной дырой в стене.

– Я эту сучку знаю! – с ненавистью прошипел Сёма, пнув мыском ботинка неподвижно лежащую Тасю. – Это она всё придумала! Дрянь уже давно это замышляла. А я всё думал, кому понадобились мои ботинки?

Ставракис вздохнул и озабоченно покачал головой.

– Спроси у нее, – отвернувшись, чтобы не видеть крови, приказал он, кивая на Жанну, – откуда узнали про сейф и куда собирались бежать…

– Слышала, что хозяин спрашивает? – сжав кулаки-кувалды, произнёс Сёма, грозно наступая на девушку. Его злые глазки были мертвы и холодны. – Что молчишь?

Жанна опустила голову. Кровь из носа теплой струйкой стекала к верхней губе, и во рту ощущался ее противный железистый привкус. Черные капли упали под ноги охраннику, на пушистый ковёр, и белое платье «Снежной королевы» стало местами серебристо-розовым.

– Отвечай, сучка, хозяин спрашивает! – затрясся, белея от ярости, Сёма – он честно отрабатывал свой оклад.

Жанна отчётливо помнила только первый удар. Ее голова безвольно мотнулась, а потом упала на грудь, ноги подкосились… Потом удары слились в сплошную полосу багрового цвета, ее сознание постепенно погружалось в забытье, как купальщик осторожно входит в холодные воды реки.

Сквозь пелену забвения до нее донесся равнодушный голос Ставракиса:

– Не порть мне девушку, Сёма. Она мне, конечно, не нужна, но, может быть, кто-нибудь еще на нее польстится…

– А что делать с той, другой?

– Отвезите к таможенным складам в порту. Пусть ею полакомятся крысы…

Что греха таить, Фанус был доволен своей новой наложницей. Очень доволен! Небеса явно заботились о его, Фануса, благополучии и вовремя предоставили ему эту девушку. Приятно, когда твою старость украшают невинные и, главное, недорогие удовольствия. Грек удовлетворенно улыбался, вспоминая, как сильно он сбил у Ставракиса цену против первоначальной. Для этого ему потребовалось приложить весь свой артистический талант, всё умение торговаться! Основным аргументом Ангелопулоса было то, что девушка уже не годится для танцев в шоу и потому ее стоимость уменьшилась как минимум вполовину. Кроме того, неизвестно, когда она выздоровеет и как побои скажутся на ее внешности – может быть, девушка не будет стоить даже и тех денег, что он за нее сейчас предлагает. Подобная сделка – это риск, втолковывал Фанус своему другу Тео. Конечно, он сильно рискует, и только доброе сердце толкает его на такой безумный шаг.

Старый Ставракис клялся и божился приятелю, что русская еще хоть куда, а в постели на ее лицо можно и не смотреть. Всё равно приличные люди, когда занимаются любовью, выключают свет, в темноте же все кошки, как известно, серы… Он, Ставракис, можно сказать, отрывает от сердца эту девушку и согласен уступить ее своему старому другу всего за десять тысяч драхм. И зачем он это делает, рвал на себе волосы грек, ведь русская может служить еще отличной помощницей его старой жене Миноне, причем почти совершенно бесплатно. Кроме того, даже если физиономия у девушки будет сильно подпорчена, то, считай, его приятелю здорово повезло – ведь тогда турки или арабы не украдут его девушку и не продадут ее в бордель на Ближнем Востоке. Кому как не Фанусу знать, что десять тысяч драхм – это оклад приличной экономки. И за такую низкую цену он хочет купить себе девушку, которая проживет у него не один год!

Но старый опытный Фанус упирал на пошатнувшееся здоровье девушки и предстоящие расходы на лечение.

Наконец столковались на пяти тысячах драхм. Ангелопулос, довольный сделкой, приказал отвезти девушку на свою виллу. Конечно, самой Жанне он сказал, что заплатил за нее бешеные деньги – пусть она думает, что ее выкупили за баснословную сумму, лишняя толика благодарности с ее стороны не помешает!

Но девушка и без того была своему спасителю сильную признательна. Сначала, когда она была еще очень слаба, чтобы выполнять работу по дому и ублажать своего нового хозяина в постели, Фанус нес сплошные расходы, связанные с выплатой жалованья старой экономке и затратами на лечение новой. Но вскоре молодой организм взял свое: девушка быстро окрепла и стала вполне пригодной для выполнения тех обязанностей, для которых предназначил ее хозяин.

Казалось, новая наложница была вполне довольна своей жизнью. Она делала уборку по дому, готовила еду, ездила в магазины на роскошный бульвар Цимиски на новой белой машине, которую подарил ей Фанус. Когда на воскресный ужин к хозяину приходили гости, она, одетая в скромное платье, подносила им напитки и сдержанно улыбалась, и тогда на ее щеках появлялись симпатичные ямочки. Гости завидовали хозяину дома и частенько делали сальные намёки насчёт того, что тот неплохо устроился со своей новой служаночкой. Когда усталый Фанус возвращался из муниципалитета, она готовила ему ванну и делала расслабляющий массаж. И тогда хозяин чувствовал себя на вершине блаженства!

Хотя Ангелопулос был государственным служащим, работником муниципалитета, он был довольно богат по местным меркам. Через своих многочисленных родственников грек владел целой сетью магазинов и кафе в Салониках, что в сезон приносило ему неплохой доход. Также ему принадлежала небольшая фирма, которая занималась вывозом мусора. Чтобы показать девушке, как он к ней хорошо относится, Фанус выправил ей почти настоящие права на вождение автомобиля и обещал скоро сделать почти настоящее удостоверение личности – тавтотиту. Почти настоящее!

После своего положения бесправного «мяса» в балет-шоу «Астрея», после страха и ужаса последних дней Жанна чувствовала себя совсем хорошо. Она отдыхала, выполняла несложную работу по дому и была действительно благодарна своему любовнику за то, что тот вызволил ее из лап Ставракиса. Во время блаженного ничегонеделания, когда она частенько оставалась одна, ей в голову часто приходили мысли о Тасе. Однако надежды увидеть свою подругу в живых почти не осталось – Жанна хорошо помнила последние слова хозяина балет-шоу насчет крыс в порту и радовалась, что ей удалось избежать такой же печальной участи.

Хорошее питание, отдых и отсутствие тяжелой работы сделали свое дело: под тихой сенью олив на вилле Фануса Жанна вновь расцвела яркой языческой красотой. Теперь, когда она ехала в новой белой машине по улицам Салоников, восхищённые автомобилисты часто сигналили ей вслед, посылая воздушные поцелуи. Влюблённые взгляды темпераментных греков преследовали Жанну повсеместно. Девушка быстро привыкла к повышенному интересу к своей персоне, принимая постоянные знаки восхищения за особенности южного темперамента. Поэтому она не обратила особого внимания на то, что ее белую «тойоту» уже несколько дней преследует темный «форд», в котором находились двое усатых смуглых мужчин. Ей было даже немного приятно, что кто-то обращает на нее внимание и настолько поражен ее красотой, что готов дни напролет просиживать в раскаленной от жгучего солнца машине, карауля тот момент, когда ворота виллы распахнутся и белая «тойота» вместе с прекрасной обладательницей выедет на короткую ежедневную прогулку. Заводить же роман с местными и изменять Фанусу Жанна и не собиралась. Ее давным-давно уже тошнило от любых мужчин, а после балет-шоу «Астрея» в особенности.

Однажды в большом универсальном магазине в центре города она столкнулась с Люськой, старожилкой «Астреи». Это была потрёпанная особа, возраст которой уже подбирался к тридцати, и поэтому ее карьера висела на волоске – с каждым днем находилось всё меньше охотников до потрёпанных прелестей. Правда, Люся, девушка расчётливая и осторожная, имела кое-что в загашнике. Деньги, оплату клиентов, она утаивала от хозяина и охраны, что позволило ей скопить в результате приличную сумму.

– О, Жанна, какими судьбами! – С восторженным криком Люська бросилась к товарке, которая с отрешённым видом бродила между полками универсального магазина. – Ты где сейчас? Чем занимаешься?

– Да так… – Жанна была явно не в восторге от неожиданной встречи. – Живу помаленьку…

– Не женился еще на тебе твой Фанус? – Люська впилась в нее любопытным взглядом, охватывая сразу всё – от неброской, но дорогой одежды до холеного лица с неяркой косметикой.

– Как же, женится он! – невесело усмехнулась Жанна. Ей был неприятен этот разговор, равно как и беззастенчивый осмотр бывшей товарки.

– Чем вообще занимаешься, где бываешь? – продолжала выспрашивать Люська.

– В основном дома сижу, – неохотно отвечала бывшая «Снежная королева». Через окно супермаркета она внезапно заметила уже знакомый темный «форд» с двумя усачами, притаившийся за ее «тойотой».

– Нигде не бываешь? Ну, хоть погулять выходишь?

– Где мне гулять… Я уже, знаешь ли, нагулялась… – Жанна сделала движение тележкой, собираясь уйти.

Внезапно Люська наклонилась к ней и, понизив голос, произнесла:

– Ты про Таську слышала?

– А что? Что такое? – У Жанны даже перехватило горло от неожиданности. – Она жива? Где она? Ты знаешь?

– Сама не знаю. – Люська пытливо уставилась на нее водянистыми глазами. – Но зато знаю человека, который может кое-что о ней рассказать. Приходи вечером в порт, на шестнадцатый причал, он там охранником на складе фирмы «Солипсос» работает и бывает только по вечерам. Всё сама узнаешь.

– Вечером? Вечером не могу, – огорчилась Жанна. – Фанус не любит, когда я ухожу из дома.

– Ну как хочешь! – Люська с равнодушным видом направилась к выходу. – Твое дело!

– Подожди! – Жанна задержала ее, нервно кусая губы. – А как он выглядит, этот человек, как я его узнаю?

– Он сам тебя узнает, – ответила Люська, выходя из магазина. – И привет Фанусу! Надо же… А ведь когда-то он был моим постоянным клиентом!

Жанну обуревали противоречивые чувства. Хотелось узнать, что с подругой, может быть, ей удалось остаться в живых, но в то же время бродить вечером по портовым причалам? Это было слишком опасно.

Она загрузила в тележку продукты с ленты, расплатилась по кредитной карточке Фануса и направилась к машине. Еще в магазине, через стеклянную витрину, она заметила, как два усача из «форда» беседуют о чем-то с Люськой. Потом Люське сунули что-то в руку, и та, бдительно оглянувшись, поспешила убраться с горизонта. Жанне показалось всё это странным. «Наверное, эти типы увидели, как я с ней разговаривала, и попытались кое-что выведать обо мне, – нахмурившись, решила девушка. – Не сомневаюсь, Люська всё разболтала им за скромное вознаграждение!» Ничего другого в голову ей просто не пришло. Весь остаток дня она находилась в растрёпанных чувствах. С одной стороны, идти на причал было боязно и жутко, а с другой стороны, может быть, ее единственная в жизни подруга именно сейчас нуждается в ее помощи?

После ужина Жанна сделала Фанусу обычный вечерний массаж. Она старательно растирала подёрнутую жирком спину, хозяин сладостно кряхтел под ее сильными руками. Мысли девушки были далеко, они витали в порту, на причале. Жанна воображала Тасю, избитую, изуродованную, которая за сигаретку и стакан дешевого вина отдается матросам, и ей становилось жутко. Она уже придумала, каким образом можно тайком поселить подругу в огромном доме Фануса, а потом вместе уехать из этого проклятого пекла, из ада, который поэтически зовется солнечной Элладой.

Фанус вскоре расслабленно захрапел, выводя носом сложные рулады. Жанна бесшумно спрыгнула с кровати и стала одеваться. На всякий случай она сунула в карман кредитку и все наличные, которые у нее были, бросила в сумку комплект одежды – вдруг Тасе даже нечего надеть на себя!

Машина тихо рыкнула мотором и выкатилась за ворота, точно белый призрак в густой южной ночи. Свет фар выхватывал из темноты расплывчатые контуры деревьев; заборы дорогих вилл неожиданно подступали к самой дороге; светоотражатели разделительной полосы светились в темноте, как светляки. Жанна почему-то волновалась. Что подумает Фанус, когда проснется посреди ночи и увидит, что ее нет? Решит, что она сбежала? Ему может не понравиться такая забота о подруге поздно ночью. Он просто не поймет!

По карте Жанна определила, как проехать к Шестнадцатому причалу. Боковая узкая дорога свернула с оживленной улицы к плохо освещенным пакгаузам и ангарам, за которыми смутно плескались глянцево-черные воды залива Термаикос. Слабо переливались огоньки на судах, стоявших на рейде. Редкие фонари на причале освещали несколько суденышек, болтавшихся возле причальной стенки. Слабо шуршала приливная волна, отражаясь в лунном свете радужной бензиновой пленкой. Эллинги для яхт были заперты, кругом было тихо и безлюдно.

Жанна остановила машину возле фонаря, выключила фары и стала ждать. Томительно тянулись минуты, но не было никого, кто хотел бы ей что-либо сообщить.

Она уже потеряла всякое терпение, как вдруг ее ослепил резкий свет фар. Машина, вывернувшая из узкой щели между пакгаузами, со свистом затормозила возле девушки, и из нее выскочили два человека. Прежде чем Жанна успела сообразить, что это значит, грязная вонючая тряпка ткнулась ей в губы, сильные руки сломали ее пополам и грубо вытащили из машины.

Что было дальше, она не помнила. Последней мыслью ее было: «А как же Тася…» – после чего маслянистые воды забвения медленно сомкнулись над ней.

А потом сквозь сонное химическое забытье проник звонкий, странно знакомый голос. Этот голос звучал весело и даже как будто радостно:

– Я же сказала, что она придет!.. А вы мне не верили! Да мы с ней не разлей вода на зоне были! Она из-за меня даже на полгода на зоне задержалась!.. Стоп-стоп-стоп! Обещали сто баксов, а почему здесь только пятьдесят? Ничего себе! Я вам идею подала, адрес виллы сказала, с Люськой свела, а вы… Да я сейчас в полицию и… Ну, вот так-то лучше, мальчики!.. Сто баксов – это намного лучше… Ну, пока! Еще надо будет, обращайтесь!..

Фанус Ангелопулос был расстроен. Только он стал считать, что его жизнь наконец наладилась и вновь вошла в приятную колею, как вдруг всё это в один вечер было внезапно разрушено. Его новая русская любовница неожиданно исчезла! Фанус проснулся посреди ночи на своей постели от ощущения одиночества, от которого за последние дни уже успел отвыкнуть. Его подруги нигде не было. Не было и ее машины в гараже.

Утром, когда расстроенный Фанус сидел за одиноким завтраком, ему позвонил знакомый комиссар полиции и сообщил, что его машина, белая «тойота», найдена в порту на причале, возле складов. Фанус осторожно спросил приятеля, не найдена ли его прислуга, которая обычно ездила в этой машине за покупками, но комиссар сказал, что никого в машине не обнаружено. Никаких следов борьбы, никаких пятен крови, ничего. Только автомобиль, какие-то женские шмотки на заднем сиденье и ключ зажигания в замке.

– Может быть, сбежала? – предположил комиссар полиции.

Фанус поморщился. Ну всё, теперь ему не избежать насмешек старых друзей по карточному столу – русская любовница сбежала от него, испарилась, исчезла! Однако все документы, которые он недавно выправил девушке, были найдены в машине. Как же Жанна могла сбежать без документов? Нет, не могла! На всякий случай Фанус проверил ценности, хранившиеся в доме, – всё оказалось на месте. «Странно, – подумал он, – очень странно…» И тяжело вздохнул. И пожалел кругленькую сумму, истраченную даром на выкуп девушки и на ее лечение. Небеса вновь отвернулись от него, за что-то разгневавшись на своего баловня. И Фанус решил больше никогда, никогда не иметь дела с русскими красавицами! То ли ему просто не везет с ними, то ли русские сами по себе такая невезучая нация… Фанус еще раз вздохнул, надел светлый выходной костюм и направился знакомой дорогой в балет-шоу «Астрея». Ведь была суббота, а он привык по субботам получать свою законную порцию женской любви и нежности.

Глава 14

Дверь открылась сразу, едва только Алла подняла руку, чтобы нажать на кнопку звонка. Жека был немного возбуждён, как будто выпил.

– Какая ты прелесть, что пришла! – задыхаясь, произнёс он и одной рукой притянул ее к себе.

От него пахло новым, незнакомым одеколоном. И этот чужой запах немного насторожил Аллу.

– Ты хотел мне что-то сказать? – спросила она, с наигранной холодностью отстраняясь от него. Нужно было продемонстрировать, что она не забыла недавнюю ссору.

– Я так скучал без тебя! – Жадные губы принялись привычно покрывать ее лицо мелкими поцелуями, точно клевали его. – Прости меня, я, наверное, был невыносим…

Обида растаяла, уменьшаясь от умелых ласк, и Алла почувствовала давно не испытываемое волнение от их близости. Между тем Жека, обняв за талию, увлек ее в комнату.

– Дорогая, как я соскучился… – прошептал он, прикрывая глаза тяжелыми веками. Его пальцы скользнули под одежду и принялись раздевать ее.

– Нет! – Сама не понимая почему, Алла отвела его руки. – Мне что-то сейчас не хочется… Может быть, для начала нам лучше где-нибудь перекусить и отправиться в «Фортуну»? Помнишь…

– Нет! – отрезал Жека. И пояснил: – Я не хочу в казино, я хочу тебя, дорогая.

– Но у нас впереди целая неделя и…

– Нет! – Он подошел к журнальному столику, налил немного белого вина в бокал и протянул ей: – Выпей! Я хочу, чтобы у нас с тобой была незабываемая ночь!

И ночь действительно оказалась незабываемой…

На этот раз Жека превзошел самого себя. Казалось, не было таких акробатических трюков, которые они не попробовали, чтобы доставить себе удовольствие. И едва только Алла возвращалась на землю из своего волшебного потустороннего витания, как любовник вновь и вновь начинал нежные ласки.

– Ты сегодня великолепен! – пересохшими губами прошептала Алла и лукаво добавила: – По-моему, последний месяц ты провел на голодной диете…

Жека довольно усмехнулся. Он перегнулся через нее, взял со столика сигареты и закурил. Потом внимательно посмотрел на часы. Было почти двенадцать ночи.

– Пойду в душ. – Вставая, Алла запечатлела на его великолепном челе поцелуй. – А то я вспотела, как мышь.

– Угу! – Жека еще раз взглянул на часы. – Давай…

Стоя под упругой струей воды, Алла довольно закрыла глаза и даже замурлыкала какую-то песенку. Напрасно она подозревала, что сегодняшнее свидание окажется последним. Собираясь на него, она думала, что эта встреча – только повод, чтобы объявить о разрыве. Но если ты собираешься порвать с женщиной, разве будешь изображать страсть в постели? Алла нежилась под горячим душем. А ведь сегодня только первая ночь из той недели, что ее муж пробудет в командировке. Наконец-то у них будет что-то вроде медового месяца! Она ждала его целых полгода, еще с первой осенней встречи в казино…

Выключив воду, Алла накинула на мокрые плечи махровый халат и вышла из ванной. В лицо пахнуло грубым папиросным духом. Из комнаты доносились низкие мужские голоса. Вся расслабленная от любви и легкого вина, Алла решила, что это телевизор, и тут же застыла как вкопанная на пороге спальни.

На широкой кровати, на которой они только что любили друг друга, возлежал абсолютно голый и абсолютно незнакомый мужчина лет пятидесяти. Его тело казалось сизым от наколок, на груди синела тщательно выколотая церковь с множеством куполов. Мужчина приветливо оскалил желтоватые зубы, отшвырнул бычок на ковер и поманил женщину одним пальцем:

– Иди-ка сюда, птичка!

– Что такое? – Голос у Аллы внезапно сел. – Что вы здесь делаете? Где Евгений?

Она сделала шаг назад, и тут до нее дошло, что она стоит перед незнакомцем абсолютно голая. За спиной, в другой комнате, послышалась спокойная мужская речь. Алла метнулась туда. В кресле небрежно развалился полуодетый Жека, а напротив него восседал какой-то гориллообразный парень. Детина, чавкая, жевал яблоко и с гнусной ухмылкой докладывал:

– Мы тут одну мочалку перед Новым годом прессовали… Ну, я тебе скажу, история была… И что ты думаешь? Не выдержала, коньки отбросила. Оченно нервной бабёнка оказалась…

Алла испуганно остановилась. Что это за люди? Может, ей лучше уйти отсюда немедленно? Но одежда и сумочка ее остались в комнате, где лежал татуированный незнакомец. Пусть Жека скажет им, чтобы они уходили…

– Женя! – робко позвала она из коридора.

– А-а, ты уже готова? – сразу же отозвался ее возлюбленный, вставая и лениво потягиваясь. Его тон из нежного и ласкового внезапно стал презрительно-насмешливым. – Ну, чего на меня уставилась?

– Кто эти люди? – еле двигая губами, прошептала Алла. – Что им здесь нужно?

– Ты нужна! – Жека расхохотался. – Идем, я тебя познакомлю!

– Но я не хочу… Я…

Как она ни упиралась, но Жека был всё равно сильнее. От грубого толчка Алла вылетела на середину спальни и упала на постель, на которой возлежал татуированный.

– Ну что, детка, хочешь познакомиться с ним поближе? – прохрипел татуированный, указывая на свой воспрявший между ног иссиня-багровый орган.

– Нет! – задыхаясь от ужаса, прошептала Алла. – Нет! – Сползая с кровати, она подняла испуганные глаза на своего возлюбленного, умоляя его о помощи: – Женя, что это?

На мгновение к нему вернулся тот обходительный ласковый тон, к которому привыкла Алла.

– Ну, не дури, – успокаивающе произнес он, помогая ей подняться. – Будь лапочкой, успокойся. Если будешь кричать, я ни за что не отвечаю…

Татуированный, видимо, решил, что уговоров уже достаточно, и, поднявшись с постели, рывком притянул к себе парализованную страхом жертву. Облапив ее, он довольно расхохотался.

– В зоне я о такой только мечтал, – осклабился он.

– Женя! – Алла рванулась прочь, но тут же замерла в кольце железного обхвата.

– Сказал, не дури! – зло прошипел еще недавно такой нежный любовник. – Это уважаемый братан, постарайся, детка, ему понравиться. Не то будет хуже!

После этих слов он вышел, аккуратно притворив за собой дверь. А «заслуженный братан», зажав ей рот, уже наваливался на нее каменной тушей…

Долгожданная неделя блаженства обернулась многочасовым неописуемым кошмаром… Сутки напролет трудились над ее распластанным, распятым на постели телом трое абсолютно незнакомых ей мужчин. Едва один отваливался, точно насосавшийся крови клоп, как к делу приступал другой… Легким облегчением были только те моменты, когда отказывалось служить сознание и Алла уносилась в темную беспросветную бездну. Из беспамятства она выплывала лишь на короткое время, когда ее мучители делали перерыв, чтобы выпить и закусить. Своей жертве, забившейся в дальний угол постели, они бросали куски мяса, точно приблудившейся собачонке, и довольно хохотали:

– На, на… Подкрепись, у нас для тебя еще много сюрпризов…

Обещанные сюрпризы оборачивались новыми многочасовыми мучениями. Алла всё чаще стала пропадать в глубинах забвения. У нее не было сил сопротивляться, не было сил кричать. Она уже не чувствовала ни боли, ни отвращения, ее собственное тело, некогда такое чувствительное к малейшим прикосновениям, не отзывалось даже на побои…

«Я умираю», – поняла она в короткий миг перед тем, как сознание ее в очередной раз стало расползаться, как гнилая ткань от грубого прикосновения. Затуманенный отчаянием взгляд остановился на полузашторенном окне, за которым серел квадратик тусклого неба, – начинался рассвет второго дня. Ей захотелось выброситься из окна, но она не успела осуществить задуманное, потому что вновь потеряла сознание.

Когда Алла очнулась и обвела мутным взглядом комнату, спальня оказалась пуста. Внутри нее шевельнулась робкая надежда. Неужели это был сон? Или всё кончилось и ее мучители ушли? Но из соседней комнаты послышался громкий хохот, который перекрывал чей-то низкий голос, – собеседники обсуждали что-то забавное. Звякнула бутылка о край стакана, – очевидно, разливали спиртное. Пока ее истязатели были заняты, Алла попробовала было сползти с кровати, но, пошевелившись, неожиданно громко застонала…

– Смотри-ка, очухалась! – почти удивленно произнес один из ее палачей, заглядывая в спальню. – А я уж думал, не выдержит, скопытится.

Тот, что был постарше, татуированный, неспешно поднялся и, почесывая живот, проследовал в комнату. Губы его масляно блестели. Сытно отрыгивая и продолжая пережевывать кусок, он присел на край кровати.

– Ну что, подруга?

Собрав последние силы, Алла с ужасом отодвинулась от него.

– Ну что? Будешь работать на нас? – ухмыльнулся татуированный, заметив ее движение. – Или еще поразвлекаемся?

Запинаясь, еле двигая разбитыми губами и глотая слова, она залепетала что-то маловразумительное, умоляя их оставить ее в покое и обещая сделать всё, что прикажут.

– Отлично! – Татуированный повернулся к своим приятелям. – Ну, что надо у нее узнать, Пепел?

– Где твоя подружка? – спросил тот, кого назвали Пеплом. – Тащи ее к нам, и проблем у тебя больше не будет.

– Я не знаю, о ком вы говорите, – пробормотала Алла.

– Ах, не знаешь… – Пепел начал выразительно расстёгивать брюки, мрачной громадой возвышаясь над постелью.

– Нет-нет, я сделаю всё, что нужно! – Алла сжалась под простыней в комок. – Но я не знаю…

– Твоя приятельница, которая слиняла с огромными бабками, – напомнил Пепел.

– Наташа? Но я не видела ее уже полгода… – ответила Алла, не понимая, какое отношение ко всему этому кошмару имеет ее подруга.

– Ах, не видела…

От надвигавшегося ужаса ее спас очередной продолжительный обморок…

Когда Алла очнулась вновь, ее мучители находились рядом. Их обезьяньи физиономии были мрачны.

– Ну, на этот раз вспомнила?

– Я не знаю, где она, я ее не виде…

Пепел в это время названивал по телефону.

– Нет, не говорит!.. – с раздражением сообщил он в трубку. – Еще надавить? Не выдержит! Что с трупом тогда делать? Да и хахаль ее, говно такое, если его за мокруху возьмут, сразу же расколется.

Трубка просипела в ответ что-то резкое и требовательное.

– Ну, мамой клянусь, не знает она! – оправдывался Пепел. – От такой прессовки и камень заговорил бы, не то что баба… Может, Фармацевт напутал? Нет, его уже здесь нет… Взял бабки и слинял отдыхать на юга, квартиру нам оставил… Что говоришь? Муж ее? Да, он вроде банкир… – Продолжительная пауза тягостно повисла в воздухе. – Да? Ты это здорово придумала… Ладно, попробую… Да, материал весь сняли… Ну ладно, потом позвоню.

После того как Пепел бросил трубку, Алле пришлось прийти в себя: ее хлопали по лицу, тормошили, лили воду в рот, пытаясь привести в чувство. Она закашлялась и с ужасом открыла глаза, ожидая новой серии истязаний. Но Пепел лишь деловито произнес:

– Ну что, очнулась? Тут до тебя базар есть следующий… Въезжаешь, что я говорю?

– Да, – безмолвно шевельнулись сухие губы Аллы.

– Тогда слушай! Если ты не помнишь про свою подругу, тогда про мужа вспомнишь! Он ведь у тебя банкир? Ништяк! Отныне будешь нас держать в курсе всех его дел: с кем, когда, какие контракты, на какую сумму… Ясно?

Затравленно глядя на него, Алла робко кивнула.

– Будешь звонить нам по телефону, номер дадим… И помни! У тебя растет маленький сын, никакой отсебятины! Смотри-ка, чем мы порадуем твоего муженька в случае чего…

Он щелкнул пультом телевизора. Экран загорелся слабым голубоватым светом, и по его пыльной поверхности заскользили темные тени. Послышались смутные охи, вздохи, стоны. Сначала Алле показалось, что ей решили зачем-то показать порнофильм, но внезапно в женщине на экране она узнала себя, а в мужчине Жеку… Потом ее любовника сменил татуированный, потом над ней был Пепел, потом был третий, оставшийся в ее сознании безымянным…

– Если будешь кобениться, то и твой сынок эту картинку посмотрит, и твой муж, а еще и всем знакомым разошлем. Ясно?

Алла кивнула, в ужасе продолжая смотреть на экран.

– И еще… Как только подруга твоя даст о себе знать, сразу же звони! А еще лучше, если сама попытаешься связаться с ней! И учти, милашка, то, что мы с тобой проделывали, это только малый конвейер, а бывает еще и большой…

Алла не помнила, как добралась до дома… Несколько дней она не вылезала из кровати, туманя сознание сильнейшими транквилизаторами. Когда вернулся муж, она объяснила ему, что упала на улице и сильно ударилась головой, однако в больницу ехать отказалась, сказав, что всё постепенно пройдет само. И проявила максимум нежности к супругу, удивляя его неподдельным интересом к его делам и подробными расспросами.

А Алексей был доволен своими производственными успехами. Ему удалось заключить в США большой контракт, дело сулило чуть ли не миллионную прибыль… Захлёбываясь, он описывал жене блестящие перспективы своего бизнеса.

На следующее утро, как только муж ушел на работу, Алла, шатаясь от головокружения – от сильных лекарств и слабости у нее темнело в глазах, – добрела до телефона и дрожащей рукой набрала номер, записанный на обрывке газеты.

– Слушаю! – отозвался странно знакомый женский голос. Характерный низкий и сильный голос, тембр, который невозможно было забыть…

– Ира, это ты? – не веря собственным ушам, спросила Алла.

– Ира? Какая Ира? – фальшиво удивился голос в телефонной трубке и сказал насмешливо: – Нет, это не Ира. Но ты попала именно туда, куда звонишь… У тебя есть новости? Говори!

На мгновение Алла онемела от удивления и внезапно нахлынувшей горечи. Так, значит, и Ирка тоже… Кроме предавшего ее любовника, ее предала школьная подруга, которая на самом деле вовсе не школьная подруга… Зачем? Перед мысленным взором Аллы пронеслись бесконечные часы, когда она была игрушкой в чужих руках. «Малый конвейер»… Она представила, что случится, если об этом узнают ее муж, и сын, и все их знакомые, и быстро выдала в трубку сведения, добытые у мужа.

– Молодец! – довольно уронила «Ира». – А то мы уже думали опять тебя побеспокоить. Не объявилась еще твоя подруга?

– Нет, – сказала Алла и добавила: – Я позвоню, если что…

– Да-да, не забывай нас, – очень серьезно грохнул мужской голос в трубке и настойчиво добавил: – Не забывай!

Трубка печально пискнула короткими гудками. Алла покачнулась и, еле передвигая ногами от слабости, направилась в комнату.

Как удачно, что муж на работе, а сын в школе… Сегодня у нее нет сил притворяться, что всё хорошо. Пока она одна, есть время обдумать произошедшее… Всё, что она пережила… Всё, что может случиться с ней… Во всем виноват негодяй Жека! Сволочь! Мразь! А эта Ира… Тоже тварь хорошая! Узнала ее адрес, приехала, привезла школьные фотографии, а она-то рассиропилась, вспомнив о школьной дружбе, поверила. Откуда эти гады узнали про нее? Да какая разница! И еще Наташа… При чем тут она?

Алла без сил опустилась на постель и закрыла лицо руками. Сегодня она сообщила первые сведения о делах своего мужа. Бандиты – а кто мог придумать такое, кроме бандитов? – ждут от нее и в будущем подобных услуг. Если она откажется, страшно подумать, что случится. Она вспомнила татуированного, и Пепла, и третьего, безымянного… А ведь они могут добраться до Вовки, ее сына! Что тогда будет? А если она согласится на всё, будет еще хуже. Она знает, что случится – муж рассказывал ей о подобных делах, происходивших с его коллегами… Их обирали до нитки, а потом тела несчастных со следами пыток находили в придорожных канавах рядом с пустыми пластиковыми бутылками и старыми газетами… Куда ни кинь, везде клин! Неизвестно еще, что хуже для нее и для семьи… Алла стал машинально выдавливать из станиолевых блистеров таблетки на прикроватный столик. На белоснежной салфетке, расшитой крестиком, росла, увеличивалась в размерах горка разноцветных красивых шариков. Всё из-за него… Из-за предателя Жеки!.. Он предал ее, продал ее любовь… «Взял бабки и слинял отдыхать на юга», – вспомнилась фраза из телефонного разговора Пепла. Она для него была только средством, которое помогло заработать деньги! Он своими руками швырнул ее в объятия бандитов… И спокойно закрыл за собой дверь спальни. И свалил… Уехал, зная, что отдает ее на растерзание мучителям… Она заявит в милицию! Пусть его накажут! Мгновенно ее сердце вспыхнуло желанием мести, но тут же потухло, погребенное под слоем несчастья. Милиция, огласка, обнародование кассеты со сценами любовного свидания с Жекой и сценами насилия… Нет, она не может этого допустить! Пусть всё будет, как будет!

Алла ссыпала в ладонь таблетки и стала глотать их, запивая водой. Она глотала, глотала без счета… Ее остановившийся взгляд ничего не выражал.

Последняя таблетка отправилась в рот. Алла обессиленно опустила голову на подушку. На прикроватной тумбочке и на полу возле постели были рассыпаны пустые блистерные лекарственные упаковки. Она закрыла глаза, точно во сне жаждала найти долгожданное успокоение и решение всех проблем.

Как хорошо, что дома нет мужа и сына… Как хорошо…

Глава 15

Жанна очнулась от сильной качки. Страшно хотелось пить, пересохший язык едва ворочался во рту. Голова раскалывалась от жары, к горлу волной подкатывала тошнота. Осмотревшись, она поняла, что лежит в полутёмном помещении на жестких тюках, наполненных чем-то сыпучим, наверное, зерном. Когда глаза привыкли к полумраку, Жанна заметила, что она не одна. Кто-то шевелился рядом с ней.

– Добро пожаловать, – услышала Жанна на чистом русском языке. – Ты, кажется, тоже из наших?

По сильной качке, по моткам толстых джутовых веревок и тюкам, лежащим друг на друге, Жанна поняла, что находится в трюме грузового корабля. Она поморщилась – тошнотворный химический запах до сих пор забивал ноздри. Перед глазами из темноты полусна постепенно всплыл безлюдный причал, машина, вынырнувшая в темноте из-за алюминиевого ангара, странный разговор, почудившийся ей, звонкий голос Таси…

– Тебя тоже похитили? – преодолевая головную боль спросила Жанна.

– А ты что, думала, я здесь по своей воле? – хмыкнула в ответ незнакомка, лежащая рядом на мешках.

– Куда нас везут?

– В Турцию, наверное. – Новая знакомая была, кажется, не слишком расстроена своим положением. Возможно, она философски относилась к жизни и считала, что от судьбы не уйти. – Мне одна приятельница рассказывала, ее вот так же в Турцию вывозили. Теперь главное, чтобы нам повезло, чтобы нас купили в хороший бордель. Для этого нужно нормально выглядеть. Ты-то выглядишь отлично, а вот я… – Новая знакомая вздохнула и указала пальцем на свой синяк под глазом. – Наградили за строптивый характер… А ты откуда?

– Из Салоников, – ответила Жанна.

– Ну, ясное дело, не из Парижа… Нет, родом откуда?

– Из Выдры, – ответила Жанна, шевеля непослушными губами.

– А я из Самары, – ответила девушка и тут же поинтересовалась: – А где это, Выдра?

Жанна не ответила. Штормовая качка сделала свое дело, и ее постепенно вновь охватило одуряющее липкое забытье…

Очнулась она от боли – кто-то тыкал мыском ботинка под ребра и гортанно кричал на незнакомом языке.

Двух пленниц со спутанными волосами, грязных от трюмной пыли и полуживых от трёхдневной качки, подняли по трапу наверх. Девушки испуганно щурились на свет и робко жались друг к другу. Их глаза, отвыкшие от солнечного света, превратились в узенькие щелочки. На палубе неожиданно оказалось слишком много свежего воздуха – томительно закружилась голова, перед глазами поплыли черные круги.

Пленницам связали руки, чтобы не сбежали. Эта мера выглядела бесполезной – девушки были и так полуживые от голода и качки, их шатало даже от легкого морского бриза. Судно, старый и ржавый корабль под названием «Элида», с командой, состоявшей из явных отбросов общества, бросило якорь в неизвестном порту. Вдали, в голубом мареве полдня, острые узорные башни впивались в лазурный купол неба, мимо проносились буксиры, оставляя за собой белый хвост пены, требовательно гудели корабли, подходя к причальной стенке, сновали мелкие суденышки со смуглыми торговцами на борту.

На палубе стоял низенький толстенький человечек с длинными усами, спускавшимися к подбородку, в феске с кисточкой. Расстегнутая на груди белая рубашка открывала поросшую жестким черным волосом грудь, а миндалевидные влажные глаза казались хитрыми и живыми. Человечек радостно оскалил белые зубы и обошел невольниц. Улыбаясь, он деловито расстегнул Жанне, полуживой от страха и усталости, блузку и с удовольствием ощупал ее грудь.

– Эвет, ийи, ийи! – изрёк он, и его глаза масляно заблестели. Судя по всему, девушка ему понравилась.

Капитан судна назвал свою цену. Человечек возбужденно замахал руками, что-то возмущенно залопотал на незнакомом языке и сделал вид, что собирается уходить. Капитан быстро догнал его и, схватив за рубашку, стал что-то ему втолковывать. В его голосе звучали примирительные интонации. Несколько раз он подводил малорослого человечка к девушке, жестами предлагал покупателю пощупать ее и убедиться, что товар хороший.

– Нэ кадар?

– Он бин лира. Ийи!

Покупатель заламывал руки, кричал и демонстративно рвал на себе волосы. Капитан не отставал. Торг продолжался минут двадцать.

– Буку сатын альорум!

Консенсус был достигнут. Обе стороны ударили по рукам. Человечек, довольный удачной сделкой, вынул из кармана толстую пачку денег.

Пока капитан пересчитывал купюры, покупатель взял Жанну за руку и повел с корабля на маленький катер, притулившийся под боком огромного ржавого судна. Но капитан, очевидно, решил сплавить заодно и другую невольницу. Он насильно стал подталкивать к покупателю оставшуюся девушку. Но маленький человечек отказывался. Он тыкал пальцем, указывая на подбитый глаз девушки, брезгливо, двумя пальцами ворошил ее спутанные волосы и отрицательно тряс головой. Капитан не отставал. Он хлопал невольницу ладонью по бедрам, чтобы показать, какое у нее молодое и упругое тело, и превозносил ее молодость. Но маленький человечек был неумолим. В конце концов девушку, имени которой Жанна даже не успела узнать, вновь втолкнули в трюм, и люк над ее головой захлопнулся. «Видно, нам не суждено оказаться в одном гареме, – подумала Жанна. – Или борделе? Какая, впрочем, разница…» Но, как оказалось, разница была, и очень существенная…

Позже она узнала, что город, привольно раскинувшийся вдоль кромки моря, – Трабзон, большой порт на севере Турции. Жанну купил для своего грязного портового притона отставной турецкий капитан, тот самый низенький пройдоха, который истово торговался с контрабандистами, привезшими в Турцию живой товар.

Притон находился в обшарпанном двухэтажном доме, окна которого выходили на две стороны. Двор отделял от внешнего мира двухметровый забор, утыканный острыми гвоздями. У забора были железные ворота. На первом этаже, окнами на улицу, располагался кабак, где ночью, днем, утром и в любое время суток гуляла разноязыкая матросня. На втором этаже находились комнаты для гостей, решивших уединиться с девушкой, а в подвале было сооружено что-то вроде карцера для провинившихся рабынь – под землю отправляли непокорных невольниц, не желавших работать. Это было самое дно, тот нижний уровень, откуда был только один выход – на тот свет. Но и этот единственный путь шел через немыслимые физические и моральные страдания.

В борделе проживали десять девушек с разным цветом кожи – белые, желтые, шоколадные… Они говорили на какой-то дикой смеси английского, французского и турецкого языков, и понять их поначалу не было никакой возможности. Жанна только и смогла узнать, что ее нового хозяина зовут Рувим, а город называется Трабзон, и что отсюда выйти никак нельзя – девушка, с которой Жанна поговорила, негритянка с плоским носом, выразительно провела ребром ладони по шее. Этот международный жест лучше слов объяснил новенькой ее положение. Надзор за невольницами осуществляла старуха с клювастым носом, а в отдельной комнате непрерывно находились четыре мордоворота с кабаньими смуглыми физиономиями. Хозяин борделя только собирал деньги с посетителей и складывал их себе в карман.

На фоне этой грязной конуры, отвратительно вонявшей хлевом, салониковский балет-шоу «Астрея» теперь казался Лувром. Ни о какой охране рабочей силы здесь и речи не шло. Клиенты могли делать с девушками всё, что угодно, иногда их даже забивали до смерти. Товар был довольно дешев и быстро себя окупал. Место выбывшей пустовало недолго. Заведение Рувима посещали самые что ни на есть отбросы общества: матросня с рыболовецких траулеров, контрабандисты, воры, портовые рабочие, мелкие торговцы с рынка и прочая международная рвань. Часто одну проститутку покупала на ночь целая компания матросов. О том, чтобы девушки получали вознаграждение за свой труд, не было и речи – невольницы работали только за еду.

Первым клиентом Жанны оказался тип с гноящимися язвами на теле. Она закричала от ужаса, увидев, какой урод купил на ночь ее тело. Она вырвалась из его жадных рук, выбежала из комнаты и отказалась возвращаться обратно – ее избили и бросили в карцер.

Целый день в глухом подвале без окон Жанна смотрела, как огромная крыса, шевеля длинным противным хвостом, подбирается к ней в надежде, что жертва рано или поздно обессилеет, и тогда можно будет отгрызть от свежей плоти хоть кусочек. Строптивую рабыню кормили хлебом и водой, надеясь, что рано или поздно она образумится. А вечером ее вновь вывели из подвала и отправили в комнаты – там ждал очередной клиент…

За неделю девушка побывала в карцере несколько раз… Всё же это было немного лучше, чем узкая и длинная, похожая на гроб комнатушка, где на продавленной кровати, грязно ухмыляясь, ее поджидал смуглый тип с ножичком в руке, – он любил добавлять остроту своим постельным упражнениям, нанося глубокие порезы на тело ангажированной девушки. Этого клиента в борделе знали хорошо. Девушки боялись его. Любая из них могла продемонстрировать последствия нежелательного знакомства – шрамы на своем теле. Но клиент хорошо платил хозяину за свои нетрадиционные удовольствия, и бывший капитан был согласен на всё, только бы не потерять выгодного посетителя.

Жанна была новенькая и не понимала, что это за тип, от которого проститутки в ужасе прячутся по комнатам. Хозяин, лопоча по-своему, похлопал ее по спине, набивая цену. Клиент оскалил в улыбке кривые подгнившие зубы. Его вислые черные усы угрожающе встопорщились. Очевидно, ему понравился предлагаемый товар. Точно бисером осыпая гладкими быстрыми словами, хозяин подтолкнул девушку к вислоусому. Они стали подниматься по лестнице…

Через несколько минут чудовищной силы звериный крик потряс весь дом – от крыши до подвала. Обезумев от страха и боли, Жанна вырвалась из комнаты и, крича на турецком «Хайыр, хайыр!», выбежала во двор. Первые свежие порезы украсили ее тело. Но никто не вышел ей на помощь – ведь все в борделе знали, что этот клиент любит погорячее… Вислоусый догнал ее и, намотав волосы на правую руку, потащил наверх. В свободной руке он держал нож, которым легонько щекотал девушку под ребрами, желая взбодрить валившуюся с ног жертву.

Жанна уже плохо понимала, что с ней происходит. Она превратилась в загнанного в угол зверя, потерявшего последние капли рассудка от ужаса и боли. Она металась по комнате, и холодный блеск серебряного лезвия преследовал ее, точно птица, неумолимо пикировавшая сверху и клевавшая ей спину.

– Ийдир, ийдир! – хохотал садист, делал обманное движение, после которого новые кровавые следы появлялись на коже. – By хосума идийор!

Внезапно он настиг ее и повалил на постель, прижимая холодное розоватое лезвие к белой шее. Девушка испуганно затихла под ним. В голове мелькнула короткая мысль: «Конец!» Смерть была так близка и так отвратительна, что у нее похолодело внутри… Густой багровый туман наползал на глаза, застилая перекошенное лицо маньяка.

Неожиданно из прошлой, давно забытой жизни всплыла полустершаяся картина: тяжелое тело, прижавшее ее к кровати и мешавшее дышать, бессилие и собственное отчаяние, рука, занесенная в темноте, и мелькнувшее, точно белая молния, лезвие кухонного ножа…

Резкий удар коленом неожиданно опрокинул насильника навзничь. Нож с металлическим лязгом отлетел к стене, белая тень взметнулась с кровати и через секунду застыла в углу, угрожающе сжимая в руке оружие. Бескровные губы ненавидяще шептали:

– Я же сказала нет…

Изверг расхохотался. Он ржал, и его черная, покрытая курчавым мехом грудь вздымалась резкими толчками, зловонная яма раскрытого рта обнажила гнилые корешки зубов. Очевидно, сопротивление жертвы входило в непременную часть повседневного ритуала. Он поднялся с заляпанной кровью постели – огромный, черный, голый – и двинулся на Жанну, продолжая выплёвывать изо рта раскаты громового хохота.

Жанна напряглась и еще сильнее сжала нож… Пьяная сволочь наплывала на нее всё ближе и ближе…

Она кинулась на него первая.

Где-то в далеком уголке сознания брезжила мысль, что, если она убьёт своего мучителя, ей не жить – зарежут без суда и следствия и выбросят на съедение дворовым псам. Страх боролся в ней с испепеляющей ненавистью, затопившей разум…

Нож просвистел в воздухе и белой молнией опустился на стриженную голову. Быстрое движение рукой – и живодёр схватился за лицо. Еще два легких взмаха – багровые полосы крест-накрест украсили грудь. Потом еще и еще… Нож резко взлетал, точно птица, то взмывая в воздух, то опускаясь, чтобы снова проткнуть потное тело.

Изувер отнял руки от окровавленного лица и, увидев собственную кровь, от ужаса взвыл. А серебряная птичка со смертельным острым клювом всё порхала вокруг него, всё протыкала, всё клевала его, ни на миг не оставляя свою лакомую пищу. Разъяренная Жанна с перекошенным лицом продолжала рисовать на злодее красные кресты. Мерзавец орал, залитый кровью.

Когда наконец на его отчаянные вопли прибежали охранники, они застали потрясшую их картину: залитый кровью клиент ползал на карачках по грязному полу и выл, а над ним стояла ополоумевшая девушка с ножом в руке. Телохранители еле смогли оттащить утратившую способность соображать Жанну от своего истязателя. Ее пальцы не желали разжиматься, сведённые судорогой. Искажённое яростью лицо было безобразно и страшно. А рука всё поднималась и опускалась, всё поднималась и опускалась, как заведённая, рисуя в воздухе страшные кресты…

В промозглом тёмном подвале, куда бросили Жанну, было холодно, как в морге, но зато не было злой старухи-надсмотрщицы и ее прихвостней, не было враждебно настроенных товарок, не было свирепого хозяина, брызгавшего слюной от злобы. Старый Рувим был вне себя от гнева: как же, пострадал его лучший клиент! Избитое тело Жанны болело, ушибы ныли, из глубоких порезов крупными каплями сочилась, сворачиваясь, кровь. Но несколько часов в карцере – это несколько часов отдыха: чужие грубые руки больше не блуждали по ее телу, никто не орал в ухо на странной смеси международного мата, одинаково понятного и портовым проституткам и их клиентам, никто не полосовал израненное тело ножом…

Обессилев, Жанна мешком рухнула на кучу грязного тряпья, которое служило затворницам подстилкой. Кружилась голова, тошнило. Она с ужасом ловила звуки, доносившиеся из-за двери: ей казалось, что хозяйские шавки спускаются по ступеням в подвал, спешат расправиться с ней… Что с ней сделают? Бросят в мешке с обрыва в море, как раньше расправлялись с неверными жёнами? Просто, без затей, зарежут и отправят на съедение вечно голодным дворовым псам? Вон как те плотоядно облизывались, когда охранники волокли избитую Жанну в карцер…

Рядом раздался писк… Мягкая мордочка ткнулась в ногу… Послышался шорох, потом еще и еще… Писк повторился, послышался стук небольших коготков по камням. Крысы! Осторожные твари бродили вокруг, подбираясь всё ближе и ближе… Они ждали, когда пленница достаточно ослабеет, чтобы получить сытный свежий ужин. Они уже начали осаду…

Вскрикнув от ужаса и брезгливости, Жанна вскочила на ноги. Ее бросили в подвал, чтобы с ней разделались крысы!.. Что ж, недолго осталось ждать. Эти мерзкие твари чувствуют, что жертва, предназначенная на заклание, скоро будет неспособна сопротивляться. И вот тогда они двинут свои полки на приступ…

В кромешной тьме Жанна принялась ощупывать склизкие стены. Может быть, ей удастся найти какой-нибудь камень, на который можно взобраться, спасаясь от грызунов? Или что-нибудь подвернётся под руку, чем можно отогнать озверевшие от голода крысиные полчища? Безрезультатно. Руки лишь скользили по холодным влажным стенам. А грызуны с писком кидались врассыпную, чтобы в следующую секунду еще ближе приблизиться к слабеющей жертве… Запах крови кружил крысам голову, опьянял их, делая всё более и более смелыми.

Рельеф стены, по которой лихорадочно Жанна шарила руками, внезапно изменился. Пальцы нащупали вертикальный желобок, идущий от низкого потолка до самого пола. Жанна опустилась на колени. Возле пола желобок уходил глубоко в землю. Не понимая, что всё это значит, девушка продолжила свои исследования. На некотором расстоянии ее пальцы вновь нащупали еще две вертикальные выпуклости. Холодные, слегка зазубренные, на ощупь они напоминали металл. Жанна задумалась. Хоть бы немножко света, чтобы увидеть находку!

А крысы подступали всё ближе и ближе, приняв задумчивую неподвижность жертвы за ее окончательное бессилие. «Это дверь!» – осенила внезапная догадка. Вертикальные желобки оказались дверными проёмами, а металлические выпуклости – спиленными петлями. Если есть дверь, значит, она куда-то ведёт. Ломая ногти и до крови обдирая пальцы, Жанна попыталась приоткрыть створку. Бесполезно! Тяжелая дверь не поддавалась. Девушка бессильно отступила. Но ей уже мерещилось длинное извилистое подземелье, узкий ход, ведущий далеко от кошмарного борделя, наверх, на свободу. Главное – открыть дверь!

– Спокойно, – стараясь поддержать себя, вслух произнесла Жанна. – Не торопись. Подумай… Дверь должна, она обязана открыться!

Всё ясно, дверь не отворяется, потому что завалена землёй. Девушка опустилась на корточки и принялась откидывать в сторону грунт и камни. Напуганные крысы бросились врассыпную. Через несколько минут Жанна ощупью очистила нижний край дверного проёма. Теперь он был полностью свободен. Сломанные ногти впились в железную окантовку двери и потянули ее на себя. Раздался жалобный скрип, и дверь как будто подалась… Следующие несколько минут девушка провела, шаря по полу в поисках чего-нибудь более-менее твёрдого и стараясь не визжать, когда ее рука натыкалась на теплое крысиное тельце.

Найденный на полу плоский камень оказался как нельзя кстати. Дверь натужно заскрипела – видно, много лет ее не открывали! – и неохотно подалась. Жанна проскользнула в узкий проем и захлопнула за собой створку, преградив туда путь грызунам. Она не сомневалась, что перед ней открылся путь к спасению!..

Жанну вывели из подвала только через два дня.

Волосы девушки были всклокочены, в беспорядке падали на лицо. Грязные обломанные ногти и сбитые до мяса пальцы, казалось, принадлежали какому-то диковинному норному зверьку. Оплывшее лицо украшали черные кровоподтёки, загноившиеся ссадины, присыпанные подвальной грязью, представляли собой ужасающее зрелище.

Хозяин борделя, курчавый коротышка, осмотрел пленницу и негодующе сплюнул. Что поделать, товар, стоивший кругленькую сумму, безнадёжно испорчен! Эту девицу теперь можно отправить только на свалку, большего она не достойна! Кто из клиентов польстится на эти руины, оставшиеся от некогда прекрасного тела? Ханума, сводная сестра Рувима, старуха, присматривающая за девочками, и то выглядит моложе! Добро бы еще сдохла, было бы не так жалко… Что делать, вай-вай-вай!

Черные маслины продолговатых глаз Рувима печально затуманились. Отставной капитан вздохнул и погладил по голове своего внука – он стоял возле деда и с ужасом взирал на страшную ведьму, которую помощники деда, племянники Рувима, только что вывели из подвала. Черноглазый курчавый мальчик поглядывал то на старую ведьму, стоявшую перед ним, то на своего всемогущего деда и испуганно жался к его ноге. Бабка мальчика, Ханума, что-то раздраженно бормотала, недовольно покачивая головой.

Дед погладил внука по голове и назидательно произнес:

– Смотри, что делают с непослушными рабынями. Учись! Всё, всё это… – Он обвел рукой и глухой квадратный двор, и разморенных жарой собак на привязи, и стены обшарпанного дома. – Всё будет принадлежать со временем тебе!

– Когда? – с любопытством спросил мальчик.

– Скоро, Рувим… Я умру, и после меня все перейдет к тебе. Ведь ты единственный мужчина в нашем роду, кроме меня! Твоя мать не сможет всем этим управлять одна. Да и не женское это дело, здесь нужна мужская рука. А пока иди, играй!

И мальчишка обрадованно оторвался от ноги деда и поскакал на улицу, где его давно поджидали приятели, чтобы вместе дразнить соседскую собаку, славившуюся отвратительным нравом. О страшной ведьме с черными пальцами он больше не думал.

После возвращения из карцера Жанну определили на кухню, где она должна была помогать готовить пищу для гостей и убирать посуду. Хозяин надеялся, что в адской жаре, возле раскалённых котлов с кипящим жиром, в утомительной работе от зари до темна, под грозные окрики злобной старухи, от чувствительных тумаков, щедро раздаваемых поваром, она или сдохнет, или окончательно поправится. И тот и другой выход устраивал отставного капитана. Если непокорная рабыня испустит дух от непосильной работы и побоев – хорошо, меньше хлопот. Если выживет – тоже неплохо, хоть немного компенсирует затраты хозяина на свое содержание. Тогда можно будет продать ее за бесценок дальше, в глухую горную провинцию, где в бедных семьях каждый работник на счету и где даже такой уродке будут рады!

Конечно, убивать своими руками то, что может принести в дальнейшем хоть какую-то прибыль, рачительный Рувим не хотел. Конфликт с клиентом, которого порезала строптивая проститутка, был улажен по-свойски – извращенец находился с Рувимом в некотором родстве и, кроме того, был его старым товарищем по морским походам, да и пострадал он не очень сильно, так, несколько шрамов. А ведь шрамы только украшают настоящего мужчину!

Девушку отправили в кипящий огнём кухонный ад, полный острых запахов перца и ванили, солёным потом и тяжёлой работы, мир, в котором крепкие тумаки полностью заменяли еду, а щипки злобной старухи в конце рабочего дня казались долгожданной наградой. Кроватью ей служила подстилка в чулане, рядом со связками лука, банками с гвоздикой, имбирем и мускатным орехом. К полуночи, когда дневная жара наконец спадала, а кухня затихала до утра, эта жалкая подстилка казалась самым вожделенным ложем на свете! Ведь старуха будила девушку раньше всех, в четыре утра, заставляла таскать к плите тяжеленные котлы с водой и драить закопчённую посуду, покрытую толстой коркой жира.

Но Жанна не сдохла, как рассчитывали все вокруг. Она выжила. Правда, ее тело теперь украшали багровые безобразные шрамы, и не нашлось бы, наверное, мужчины, который бы пожелал эту чернавку, покорно гнувшую спину с утра до позднего вечера. Девушка трудилась как автомат, безропотно выполняя приказания повара и старухи. Со стороны могло показаться, что после всего случившегося ее психика сломлена, воля подавлена. Но тот, кто думал так, плохо знал Жанну Степанкову. Впрочем, она сама еще плохо знала себя.

Рувим-младший, внук старого толстого Рувима, хозяина портового кабака, по ночам превращавшегося в бордель, в своей небольшой семье, безусловно, считался идолом. Ему было восемь лет, и он ни в чем не знал отказа. Все его прихоти безоговорочно выполнялись. Он не учился в школе. Да и зачем? Ведь ему предстояло стать хозяином борделя и продолжить дело своего деда. Главным для мальчика признавалось умение считать турецкие лиры и американские доллары, а это умение, как известно, турки наследуют с молоком матери. Когда мальчуган жил у деда, он целыми днями носился босиком по городу вместе с пацаньей стаей, дрался, дразнил собак, клянчил у туристов и заезжих моряков деньги в порту и изредка подсматривал в щёлочку за темной таинственной жизнью проституток и их клиентов, тайком теребя свою рано проснувшуюся плоть.

Изредка в доме появлялась его мать, скромная женщина с глубокими темными глазами, одетая в европейскую одежду, в которой всё равно угадывался неуловимый турецкий акцент. Несколько лет назад она овдовела и теперь работала менеджером в магазине, живя у своей тётки и ухаживая за ней в надежде на небольшое состояние и дом, который достанется ей после смерти родственницы. Мать маленького Рувима, как и положено нормальной турецкой матери, обожала своего сына. Она задаривала его подарками и сладостями, бесконечно целовала и тискала при встрече, пока старый Рувим не начинал ворчать: мол, не к лицу настоящему мужчине телячьи нежности! Мальчугана в доме обожали буквально все. Старуха Ханума – потому что это был ее единственный внук, и он заменял ей собственных детей, которых у нее никогда не было. Охранники – потому что надеялись через мальчишку лишний раз подольститься к хозяину, девочки из заведения – потому что таким образом они реализовывали свой нерастраченный материнский инстинкт.

Рувим-младший частенько слонялся на кухне, пытаясь полакомиться чем-нибудь вкусненьким. Повар, толстый потный турок с двойным подбородком и темными мешками под глазами, в шутку шикал, когда мальчишка утаскивал из-под его носа здоровенный кусок сырого мяса, чтобы подразнить им соседских собак. Старая Ханума совала ему в руку сладкие куски и, притворно грозно шипя, выпроваживала гулять. Вскоре Рувим свел близкое знакомство и с новой кухонной работницей, с той, что целый день таскала тяжеленные котлы и драила посуду. Эта женщина привлекла его тем, что умела показывать карточные фокусы, – Жанна выучилась им во время отсидки в тюрьме. Мальчик теперь частенько пропадал в каморке возле кухни, следя восторженными глазами за тем, как колода карт, повинуясь таинственным законам, внезапно рассыпается в воздухе и аккуратно ложится в правильные ровные стопки…

Когда малыш исчез, никто из обитателей портового кабака поначалу и не заметил этого. На кухне, как всегда, кипела работа – вечером ожидался большой наплыв посетителей, ведь в порт прибыла целая эскадра военных кораблей. Кто-то из девочек занимался клиентами, кто-то просто отсыпался наверху. Хозяин целый день пропадал в порту – договаривался о поставке новой партии товара с контрабандистами, особенно упирая на то, чтобы «рашен герлз» ему больше не предлагали, больно строптивы. Когда мать юного Рувима забежала на минутку к отцу, чтобы вдоволь насладиться общением с сыном, дома она его не застала. Женщина не удивилась. Она села на пороге и принялась вглядываться в пыльное дрожащее марево горячего воздуха, волнами поднимавшегося над дорогой.

К вечеру вернулся из порта довольный Рувим-старший – ему обещали на следующей неделе доставить двух чернокожих девиц из Марокко. Солнце опустилось совсем низко, грозя закатиться за гору, посетители кабака, ирландские матросы, заорали какую-то песню на странном диковинном языке… На втором этаже дома вовсю шла работа – простыни девушек были мокры от трудового пота.

Мальчик не возвращался.

Солнце село, горы стали черно-фиолетовые, а над Трабзоном зажглись пронзительно-острые, как крупинки льда, звезды. А маленького Рувима всё не было!

Тогда забеспокоились все. Целая процессия домашних и охранников с фонарями двинулась на поиски мальчишки, надеясь, что тот просто зашёл слишком далеко и не успел вернуться до темноты. Или, может быть, заблудился?

Процессия вернулась назад ни с чем.

Только под утро старая Ханума обнаружила на пороге дома смятый клочок бумаги, в котором на жуткой смеси английских и турецких слов сообщалось, что мальчик похищен и за него требуется выкуп. В полицию неизвестные похитители советовали не обращаться, иначе ребёнок больше никогда не увидит ни своего деда, ни свою мать.

Старый Рувим был в горе. Он рвал на себе волосы, причитал и молил Аллаха, перемежая мольбы с проклятиями. Обезумевшая от горя мать металась по двору и выла, поднимая длинными юбками светлую пыль. Цепные псы печально смотрели на нее и жались друг к другу, предчувствуя что-то нехорошее. Даже девочки-проститутки, для которых горе хозяина всегда было личной радостью, и те ненароком смахивали с ресниц редкую слезу – хозяйского внука они любили, хотя и понимали, что когда тот вырастет, то станет новым владельцем борделя, достойным продолжателем традиций своего деда-негодяя.

Похитители затаились, выжидая время и знака хозяина, готового заплатить выкуп.

Хотя отставной капитан и его дочь пытались хранить в тайне случившееся, вскоре обитатели всего дома были осведомлены обо всех подробностях. Рувим заявил в полицию – новость в мгновение ока облетела притон. Хозяин надеется, что полиция найдет похитителей!

– Вай-вай! – подвывал жирный повар и, негодующе тряся двойным подбородком, покачал головой. – Вай, зачем Рувим так глупо поступает? Неужели он не понимает, что это только разозлит злодеев? Не лучше ли просто тихо отдать деньги за мальчика, тем более что у хозяина только один внук?

Старая Ханума даже задрожала от возмущения.

– А что же ему еще делать? Конечно, все думают, что у ее брата полные закрома денег, а ведь у него ничего, ничегошеньки нет на самом деле! Только голые стены и всё! – Ханума обвела руками, показывая на дом. – Кроме этого борделя у брата совсем ничего нет! И так живет он, еле концы с концами сводит, какой уж тут выкуп! Она, Ханума, может поклясться в этом хоть самому Аллаху!

Но повар тоже был турок. Он лишь недоверчиво покачал головой и ухмыльнулся – слишком хорошо знал цену этим цветистым восточным заверениям о мнимой бедности.

В подтверждение только что родившегося слуха в доме появился местный жандарм в феске и с пышными усами. Он обошел весь дом, пощекотал слегка девочек под подбородком, на полчаса закрылся с одной из них в комнате наверху, очевидно, чтобы потолковать с той о чем-то важном. Хозяин мялся возле двери, благоговейно сложив руки на груди. Потом, выйдя из комнаты, бросил пару слов хозяину и уехал.

Утром, когда повар, зевая и тряся мокрыми усами, открывал двери кухни, чтобы приступить к работе, он обнаружил на пороге дома свёрнутый комок бумаги, из-под которого выглядывало что-то розово-бежевое. Дрожащими руками он развернул записку. Странный предмет с влажным звуком шлёпнулся на каменные ступени.

Внезапно повар заорал изо всей силы и бросился к хозяину. Его руки тряслись, двойной подбородок дрожал, как сливочное желе, а глазки, заплывшие жиром, испуганно раскрылись до пределов, дозволенных природой.

– Ва-ва-ва! – лепетал повар, протягивая капитану что-то бледно-розовое.

Это был кусок тонкой свежей кожи, вырезанной в форме полумесяца, и прядь черных курчавых волос. Как гласила сопроводительная записка, и волосы, и кожа принадлежали мальчику. И еще на этой записке была выведено число – 50 000 долларов, которые похититель или похитители надеялись получить в качестве выкупа. Увидев все это, дочь Рувима тонко вскрикнула и упала без памяти, а любящий дед буквально на глазах поседел.

Вечером, когда жандармский начальник забрёл к хозяину борделя с новыми идеями относительно поисков его внука, тот только отрицательно затряс головой и быстро выпроводил его, говоря, что ему больше не нужна помощь полиции.

На следующий день дело закипело. В доме то и дело появлялись покупатели, прослышавшие о том, что заведение старого Рувима срочно продаётся. Кабак и бордель в одном здании – удачное сочетание для бизнеса! Предприятие слыло чрезвычайно выгодным, и дверь дома не закрывалась. Покупатели осматривали дом, приценивались к нему, поднимались в комнаты, рассматривали девочек, даже заглядывали в пасть зевающим сторожевым псам, которые продавались вместе со всем хозяйством.

Целый день слышались крики торговавшихся покупателей. Рувим ломил сто тысяч долларов, покупатели предлагали едва ли десятую часть от этой суммы, мотивируя тем, что дом старый, девушки тоже старые и некрасивые, и даже собаки старые. Старый Рувим клялся в том, что дом только что, совсем недавно, построен его отцом, что девушек лучше не найти, все молодые и красивые – как на подбор, а кому не нравятся его псы, тот сам пёс поганый!

Наконец кабак был удачно продан приезжему азербайджанцу, который давно хотел открыть в Турции свое дело.

Вот уже два дня в борделе и на кухне никто не работал. Кухня была открыта, но плита стояла холодная, не кипели котлы, не испускали волшебный дух вареного мяса. Повар сидел на пороге вместе со старой Ханумой и нудно ныл о неожиданных переменах. Основной предмет разговора сводился к тому, жив ли еще маленький Рувим или уже нет?

Повар тряс жирным подбородком и клялся своей мамой, что нет, в доказательство чему приводил кусок кожи, найденный им на пороге дома.

Старая Ханума говорила, что мальчик жив, а иначе как можно отдавать такой большой выкуп? За что? Старый Рувим ведь не дурак, он не будет передавать деньги похитителям, пока не увидит своего живого внука.

– Вай-вай-вай! Куда катится наш мир? – вздыхал повар. – Когда еще такое было, чтобы в нашем городе воровали мальчиков! Женщин – да, бывало, что и воровали, но мальчиков…

Следующее письмо, которое получил старый Рувим, немного ободрило его. Во-первых, в нем был неумелый детский рисунок, несомненно, свидетельствующий о том, что мальчик жив, а также новые требования похитителей. Они заключались в следующем. Старый Рувим должен был нанять в порту лодку, посадить в нее верного человека и отправить его с выкупом в море. Там этого человека подберёт проходящий корабль. Взамен похитители обещали в тот же вечер открыть место пребывания мальчика. Но, грозно предупреждал неизвестный, если вдруг на корабле увидят, что в лодке больше одного человека или за ней идёт полицейское судно, корабль пройдёт мимо, а мальчик в тот же вечер простится с жизнью!

Перед старым турком встала нелёгкая задача. Лодку он нанял без проблем, и искомая сумма в наличии у него тоже имелась. С этим всё было нормально. А вот сам процесс обмена денег на внука представлялся ему очень проблематичным. Кто должен находиться в лодке? И как знать – вдруг похитители заберут деньги, а мальчика не отдадут? Допустим, в лодке поедет сам хозяин. А вдруг бандиты заберут у него деньги, а его самого убьют и бросят в воду? Нет, старый Рувим не хотел рисковать своей жизнью. Доверить дело кому-нибудь из охранников? Они все его двоюродные племянники, люди верные, но вдруг соблазнятся крупной суммой и сбегут в неизвестном направлении, а разгневанные похитители расквитаются за это жизнью его внука? Посылать свою дочь в лодке старый Рувим не мог. Не женское это дело. Да и когда мальчик вернётся домой и спросит, где его мама, что ответит ему дед?

«Старая Ханума!» – осенило Рувима. И то, довольно уж она зажилась на свете, пора и честь знать! Пусть пожертвует собой во имя ребёнка. С этим предложением он и направился к своей сестре.

Та, узнав об идее брата, замахала руками.

– Да ты что! – заверещала она. – А что, если лодка опрокинется? А как я вернусь потом на берег? А что со мной будет?

Как ни уговаривал ее брат, она не соглашалась ни в какую.

– А если я не тем отдам деньги? А что, если другие меня вниз головой в воду спустят? – возмущалась она.

«И то верно, сестра ведь», – вздохнул Рувим и тяжело задумался.

На кухне забитая работница равномерно шваркала тряпкой по глиняному полу. Туда-сюда, туда-сюда…

– А пусть она поедет! – Старая Ханума указала на девушку.

Рувим изучающе уставился на свою рабыню. И то верно, проку от нее никакого. Деньги, заплаченные за нее, выброшены на ветер. Если убьют ее, никто не пожалеет… Вряд ли она осмелится сбежать. После карцера она такая затурканная, только кликнешь, вся задрожит, как побитая собака. Не осмелится ослушаться хозяина!

– Эй! – Суровым оценивающим взглядом Рувим окинул свою рабыню. – Иди сюда!

Девушка испуганно вздрогнула и, сутулясь, приблизилась к нему.

– Поедешь вечером на лодке, – строго приказал хозяин. – Отвезёшь кое-что моим знакомым контрабандистам! Ясно?

Невольница еле заметно кивнула.

«Дело сделано!» – с облегчением выдохнул Рувим и немного повеселел. Скоро этому кошмару придёт конец! Конечно, теперь у него нет заведения, но зато его обожаемый внук вернётся к своим матери и к деду. Как-нибудь они проживут. Старый Рувим опять возьмётся за свое прежнее ремесло. Наймёт баркас, отчаянных головорезов и выйдет в открытое море вспахивать морскую гладь. Из дальних странствий привезёт он себе самых красивых, самых покорных девушек. Снимет небольшой домик поближе к порту и начнет всё сначала! Не такой уж он и старый!

Рувим небрежно бросил Хануме на горном наречии, чтобы не поняла рабыня:

– Хорошую одежду ей не давай, пусть наденет тряпье похуже. Ей больше не нужно… – И вышел с кухни.

Если бы, уходя, он оглянулся, то заметил бы торжествующий взгляд угольно-черных, пылающих ненавистью глаз. Взгляд, совсем не характерный для рабыни…

Ночь мягко и внезапно опустилась на землю. Темные волны бились о борт утлой лодчонки, арендованной старым Рувимом у самого бедного рыбака в порту. Пакет с деньгами, аккуратно завёрнутый в старую грязную мешковину, был засунут под сиденье лодки, старый мотор, натужно чихая, взвыл. Разрезая носом спокойную гладь залива, лодка направилась в открытое море, неумело маневрируя между стоящими на якоре судами.

На берегу остались стоять старый Рувим и его ворчливая сестра. Дочка капитана сидела дома, ожидая, что в любой момент явятся похитители и вернут ей сына. Ханума беззвучно молилась Аллаху, сложив на груди под черной накидкой морщинистые руки, а отставной капитан обеспокоенно поглядывал на ртутные пятна фонарей, рассыпанные вдоль побережья, – не мелькнёт ли где черная тень, не увяжется ли кто в погоню за утлой скорлупкой, чтобы спутать карты старому морскому волку?

Но всё было тихо. Урчащий звук мотора становился все глуше и тише, превращаясь в тоненькую ниточку, пока не оборвался совсем в безмолвной дали. Две тёмные фигуры на берегу вздохнули и побрели домой…

Взойдя на порог дома, который еще недавно был его собственностью, Рувим наткнулся на бумажный комок, придавленный камнем, чтобы не унес ветер. С замиранием сердца он поднёс листок к глазам. Странно, букв нет, только какой-то нелепый рисунок, напоминающий план.

Тут же был созван домашний консилиум.

– Да это же наш двор! – наконец воскликнул Фазиль, самый сообразительный из четырёх племянников. – Вот ворота, вот вход на кухню, вот подвал!

И точно! Рисунок представлял собой довольно неискусный план двора. Жирная стрелка прямиком указывала на вход в подвал.

Депутация, состоявшая из хозяина и его испуганных родственников, трепеща от дурных предчувствий, спустилась по каменным ступеням в подвальное помещение, обычно служившее карцером для провинившихся работниц. В руке хозяина вздрагивал фонарик, отважно прорубая темноту ярко-жёлтым лучом. Сердце болезненно сжалось, готовясь к худшему.

Далее стрелка на рисунке упиралась прямо в стену подвала. Луч фонаря скользнул по осклизлым камням, с пронзительным писком из-под ног метнулись крысы. Через несколько минут, натужно кряхтя и действуя ножами, как рычагом, охранники открыли обозначенную на плане дверь, которая вела в подземные комнаты дома, не используемые уже много лет. Там, в дальней каморке, и был обнаружен хозяйский внук.

Мальчик сидел на большом холодном камне и играл с огромной крысой, подбрасывая ей ломоть мяса на верёвке и резко оттаскивая его назад, когда крыса уже раскрывала жадную пасть, чтобы схватить лакомый кусок. На столе тускло чадила свечка, а остатки еды показывали, что мальчик в заточении не страдал от голода. Он даже не обрадовался, когда за ним явилась толпа взволнованных родственников, – они отвлекли его от интересного занятия.

Мать, взвизгнув, страстно сжала сына в объятиях. Старая Ханума разразилась счастливыми слезами. Охранники ничего не понимали, тупо переводя взгляды с мальчика на рисунок и обратно. Только старый Рувим всё понял в одно мгновение!

Его потерявшийся внук ни на минуту не покидал дома! Сколько бы ни искала его полиция, всё равно не нашла бы, даже если бы перевернула весь город вверх дном! Внук находился рядом с ним, в каких-нибудь трех метрах, под землей. Толстые стены не пропускали ни звука, и, даже если бы маленький Рувим и вздумал бы звать на помощь, выдувая полную мощь из своих щенячьих лёгких, то никто бы его не услышал. Похищение было задумано и осуществлено с дьявольским остроумием.

Кто же этот хитроумный обманщик, разоривший старого пройдоху Рувима, оставивший его без гроша на старости лет? Кто же он? Этот вопрос был из разряда тех, которые называют риторическими. Отставной капитан теперь знал ответ на него!

Жанна полной грудью вдыхала свежий ночной воздух. Мотор мирно рычал, увлекая лодку в туманную даль.

Нужно еще немного отойти от берега, пока блестящая цепочка огней не потускнеет, скрытая вечерней дымкой, а затем вновь вернуться в порт. План действий ее был прост: вечерним автобусом она уедет из Трабзона в Сондулак, закутавшись в черную чадру, – случайные попутчики примут ее за женщину из далекой горной провинции, приезжавшую за покупками на побережье. Конечно, в Турции уже давно не ходят в таком виде, но как иначе ей спрятать свое лицо со шрамами, которые отныне являются ее особой приметой?

Из Сондулака каждые три часа ходят рейсовые автобусы на Стамбул. Затем, в Стамбуле, она накупит себе одежды, свяжется с русскими челночниками, приобретет у них русский паспорт или, на худой конец, какую-нибудь турецкую справку о том, что ее паспорт утерян, – и вперед, на родину! Она вернётся домой с деньгами, откроет свое дело и заживет припеваючи. Залечит свои раны, и телесные, и душевные. Отныне она будет жесткой и безжалостной со всеми. Она отплатит им сторицей за то, что они сделали из нее сломанную куклу для своих грязных забав… У нее есть на этот счет кое-какие планы!

Разворачивая моторку, Жанна улыбнулась, представив себе обескураженное лицо хозяина, когда тот поймет, что его обвели вокруг пальца. Уголок рта дрогнул – ей вспомнилось, как она в своей каморке строчила записки, а потом по ночам подкладывала на порог перед кухней, чтобы утром их, потея от ужаса, читал весь дом. Улыбаясь, она вспомнила, как, достав из холодильника свежего поросёнка (свинину держали там специально для европейцев), она вырезала из его шкуры тот самый полумесяц, который произвёл такое ужасное впечатление на чувствительного Рувима.

«Чувства людей – это те клавиши, на которые нужно нажимать, чтобы сыграть нужную мелодию», – подумала Жанна, когда вдали показалась черная громада берега.

И решила, что отныне никому не позволит играть своими чувствами. Она сама будет играть нужную мелодию!

Тёмный берег, сияя редкими огнями, дрожащими в чернильной масляной воде, как диковинные огненные цветы, стремительно летел ей навстречу. Мрак, облепивший предметы, отступал перед женщиной с развевающимися на ветру волосами и жестким бестрепетным взглядом. Отныне Жанна не боялась темноты. Отныне сама темнота должна была бояться ее!

Глава 16

Васенька с ненавистью смотрел на выжившую из ума старуху, напротив которой сидел. В последнее время он всё чаще ловил себя на мысли, что готов задушить ее, чтобы только больше не появляться в проклятой квартире. Уже в тысячу первый раз выслушивал он пространный рассказ Берты Ивановны о ее многочисленных мужьях, любовниках и прочих сердечных увлечениях. Когда же чертова ведьма наконец выдаст свою племянницу! А старая калоша капризным голоском потребовала в это время новую сигарету и кофе. Ведь сегодня опять была суббота…

В полутёмном сыром подъезде остро воняло мочой, мрачно светилась лампочка под самым потолком. Два длинных, два коротких звонка. Знакомая обшарпанная дверь отозвалась на звонки Наташи только приглушенным детским плачем. Наташе нужно отсидеться здесь, пока не уляжется история с шампанским… Здесь ее никто не найдет! Сейчас ей идти некуда!

Наташа вновь подняла руку, чтобы позвонить, но дверь бесшумно приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась черноволосая голова. Блеснули живые глаза.

– А-а, это ты…

Наташа шагнула вперёд. Наконец-то она обретёт надёжное убежище.

– Привет, Роман! Тётя Берта, надеюсь, дома?

– Уходи, – прошептал цыганёнок. – Быстрее уходи! Тебя ищут!

– Кто?

– Незнакомый человек, он…

В коридоре коммуналки послышались характерные шлёпающие шаги. Это был вездесущий Богушевский. Он жаждал возможности заработать денег.

– Эй, тут что, к Берте пришли? А ну пошел вон, цыганское семя!

Цыганёнок завизжал – Богушевский изо всех сил скрутил его ухо.

Наташа метнулась вверх по лестнице и застыла, прижавшись спиной к стене.

– Никого! – задумчиво протянул сосед, выглядывая на лестничную площадку. Он схватил Романа за воротник рубашки и потащил вглубь квартиры: – А ну признавайся, собачье отродье, кто приходил! Всю душу из тебя вытрясу!

– Дяденька, не бей! – заверещал парнишка. – Я всё скажу! Скажу ее новый адрес, я всё расскажу, только не бей!

Богушевский почувствовал в своей ладони приятный хруст стодолларовой купюры…

Васенька набрал номер, прочно засевший в его памяти.

– Она была здесь. Нет, упустил, но у меня есть ее новый адрес. Диктую…

Проверка названного цыганёнком адреса ничего не дала. Даже такого номера дома в природе не существовало. Через день бледный, белее мела, Васенька наступал на старуху, которая сонно клевала носом, съёжившись в глубоком кресле:

– Где Наташа, отвечай! Я знаю, что она была здесь!

Берта Ивановна только младенчески улыбалась и непонимающе моргала. В ее голове добрый Васенька давно перемешался с ее последним мужем. Она была так рада вновь увидеть своего почившего в бозе супруга…

– Где она, отвечай! – Васенька руками сжал ворот белой кружевной блузки и с силой встряхнул немощную старушку.

Голова Берты Ивановны дёрнулась, старуха согласно кивнула и неподвижно застыла. Бесцветные глаза уставились в пол, а челюсть с редкими желтоватыми зубами безвольно отвалилась вниз. Брезгливо морщась, Васенька приложил ухо к груди Берты Ивановны и через пару секунд с сожалением отпихнул лёгонькое тельце. Старуха не дышала.

Выйдя в коридор, он дал привычный подзатыльник вертевшемуся под ногами цыганёнку и снял трубку телефона.

– Это я, – мрачно произнёс он, не заботясь, что его могут слышать. – Канал накрылся. Бабуся приказала долго жить. – Он был расстроен. Мечта о нехилом заработке умерла…

Через несколько месяцев после описанных турецких событий в провинциальном городе Быковске появилась неизвестная элегантная особа в широкополой изящной шляпе и темных очках, скрывавших половину лица. И старый Рувим, потерявший все свое нажитое непосильным трудом состояние, и его сводная сестра Ханума, и все четыре охранника-племянника, и все двенадцать работниц портового борделя не узнали бы в стильно одетой, со вкусом накрашенной женщине ту самую забитую кухонную работницу, к которой хозяин относился с хроническим раздражением, как к безнадёжно испорченной вещи.

Присутствие Жанны в городе юности объяснялось просто – ей нужно было уладить кое-какие отношения между собой и своим прошлым. В Быковске не признали в элегантной и, очевидно, богатой даме с властным взглядом испуганную девчонку, которая четыре года назад душной ночью бежала из города, пряча от любопытных взглядов свой живот. На ухоженном лице появились несколько лишних морщинок, делавших Жанну старше на несколько лет и придававших ее облику лёгкий налёт горечи и разочарования. Со вкусом уложенная причёска скрывала белые чёрточки шрамов на лбу, сведённые до минимума искусным косметологом. И даже взгляд Жанны изменился – стал жёстким и бестрепетным.

Появление Жанны в городе имело далекоидущие последствия.

Приезжая особа с уверенными манерами сняла лучший номер в местной гостинице, навела шороху на обслуживающий персонал повышенными требованиями к чистоте номера и качеству подаваемых блюд и в первый же вечер своего пребывания отправилась прогуляться по тенистым улицам Быковска. Гуляла она очень недолго и вскоре вернулась в номер. В это время Нюра – горничная гостиницы «Метрополь», бывшего Дома колхозника, сбивчивым картавым шёпотом сообщила швейцару, что во время уборки в номере нашла в вещах приезжей дамочки пистолет с какой-то продолговатой штуковиной на стволе и несколько коробок с патронами.

Швейцар лишь озабоченно покачал головой и посоветовал горничной доложить об этом местному авторитету Калине, который недавно освободился по амнистии и вновь включился в борьбу за беспредел в городе.

– Может быть, она киллерша? Чего ей здесь делать? Не иначе, явилась кого-то из наших местных замочить по заказу, – таинственно мигая подслеповатым глазом, сообщил швейцар и потребовал пятьдесят процентов с той цены, которую заплатит Калина горничной за сведения. После недолгих прений сошлись на сорока.

Однако Калина, вернувшийся из заключения совершенно больным и менее осторожным, чем ранее, на рассказ шустрой проныры не отреагировал. Харкая кровью от удушливого туберкулезного смеха, он отправил Нюрку прочь и посоветовал меньше смотреть боевиков по телевизору. Обескураженная горничная ушла несолоно хлебавши.

А подозрительная постоялица, вернувшись после прогулки, потребовала себе стакан апельсинового сока, кукурузные хлопья и свежее постельное белье. Она сильно разгневалась, когда ей вместо всего этого подали томатный сок с истекшим сроком годности, рисовую кашу и старые потрёпанные простыни с характерными следами пользования от предыдущих жильцов. Впрочем, дамочка вскоре смилостивилась и даже снизошла до разговора с горничной.

– Собираюсь открыть собственное дело в вашем городе, – доверительно сообщила она любопытной девушке. – Кто тут у вас «крышует» всех? Под кого «ложиться»?

Приезжая, несмотря на свой холеный заграничный вид, судя по всему, хорошо ориентировалась в реалиях современной провинциальной жизни.

Горничная доверительно сообщила бизнесменше, что сейчас в городе творится неизвестно что. Еще недавно главным среди местных братков считался некий Вощила, бывший спортсмен, неудачливый покоритель столицы, вернувшийся в родные края за более скудным, но менее хлопотным куском хлеба, а тут вышел после отсидки прежний хозяин Быковска – Калина, и теперь у него с Вощилой идет война не на жизнь, а на смерть.

– И кто побеждает? – с любопытством осведомилась приезжая.

– Пока Калина, – сообщила ей словоохотливая девушка. – У нашей гостиницы раньше «крышей» был Вощила, а теперь Калина его под себя подмял. Вощила злится. У него остался только ресторан «Акапулько», да еще несколько магазинов на окраине. Ох, скоро здесь такое начнётся! – вздохнула Нюра. – Мой брат у Калины в подручных! – чуть погодя сообщила она, и в голосе ее послышалась искренняя гордость.

Сведений оказалось достаточно, чтобы деловая женщина приняла положительное решение относительно открытия бизнеса в Быковске.

– А какое дело вы хотите открыть? – осведомилась горничная.

– Еще не знаю, – вздохнула приезжая. – Может быть, магазин модной одежды. Понимаешь, я ведь сама местная, – доверительно сказала она. – В Москве пожила, покрутилась, денег скопила, вот теперь хочу вновь в родном городе обосноваться. В столице, знаешь ли, давно все места на сто лет вперед расписаны, не протолкнуться! А здесь у вас, то есть у нас… Непаханое поле!

На следующий день, когда постоялица отсутствовала, горничная еще тщательнее обыскала номер. Воображению ее уже рисовался чемодан, битком набитый долларами, откуда она могла бы без риска для жизни стянуть хоть одну пачечку, но никаких денег не оказалось. Самым ценным, что отыскалось в вещах постоялицы, был сотовый телефон – невиданная для провинциального города игрушка. Когда Нюра уже заканчивала уборку в номере и возилась с навеки грязной обшарпанной ванной, бизнесменша неожиданно вернулась в номер. Как только она переступила порог, зазвонил телефон. Звонок был длинный, междугородный. Нюра в ванной благоразумно затаилась.

– Когда вылет рейса? Сейчас запишу! – спросила постоялица и стала быстро царапать цифры на сигаретной пачке. – Курьер привезет всю сумму полностью? Только сто кусков? Но я же сказала, что мне этого мало! Хорошо, для начала вроде бы обойдусь. Нет, не надо, о безопасности позабочусь сама…

Бросив трубку на рычаг телефона, она удалилась в спальню переодеваться, а в это время Нюра пулей выскочила из ванной, схватила пачку сигарет и, запомнив те несколько цифр, что были на ней написаны, с бьющимся сердцем незаметно выскользнула в коридор. Удача сама плыла ей в руки! Опытная Нюра оценила добытые сведения не менее чем в тысячу рублей и заторопилась, чтобы выложить добытую информацию Калине.

В тот же вечер деловая женщина надела черное длинное платье с песцовой накидкой и в полном одиночестве отправилась ужинать в ресторан «Акапулько». На первый взгляд цель ее похода заключалась лишь в близком знакомстве с местной кухней.

Бизнес-леди села за столик. Предупредительный официант подал ей меню. Надо ли говорить, что это был верный осведомитель своего шефа Вощилы. Внезапно раздалась негромкая мелодичная трель. Дама выудила из крошечной сумочки телефон и приложила его к уху. Затем быстро взглянула на официанта и понизила голос до интимного шёпота.

Держа ушки на макушке, официант сделал вид, что вовсе не интересуется разговором. Однако посетительница очень заинтересовала его. Он нутром почуял, что речь пойдет о деньгах.

– Когда привезет? – спросила посетительница и тут же возмущенно повысила голос: – Я же просила всю сумму наликом! Ну ладно, – она вновь перешла на шепот, – сто кусков мне для раскрутки хватит… Сейчас запишу…

Она оглянулась и махнула официанту рукой:

– Бумагу и ручку, пожалуйста.

Официант стоял за спиной посетительницы и видел, как она выводит на бумаге дату, номер авиарейса и время прибытия курьера, который должен привезти огромную сумму. Все эти цифры впечатывались в мозг официанта, как острые каблуки дамских шпилек в расплавленный в июльский полдень асфальт.

– Хорошо, я встречу, – проговорила дама громко, уже не стесняясь. – Не надо, безопасность – это моя проблема!

На этом разговор прервался. Официант, приняв заказ, тут же побежал сообщать своему шефу об интересной посетительнице.

Буквально через считаные секунды Вощила прибыл в ресторан. Сто тысяч долларов – сумма для провинциального города астрономическая. Да и обещала она попасть в руки Вощилы без проблем, дуриком, как говорится. А захват такой суммы мог бы изрядно поднять падающий с каждым днем его авторитет. Тем более дело предстояло с приезжей бабой, не имеющей в городе ни связей, ни охраны. Операция обещала быть заманчиво легкой.

Вощила без промедления направился к столику дамы в песцовой накидке.

– Вы ужинаете одна? – со всей возможной любезностью осведомился он.

Дама окинула его внимательным взглядом – лысоватый, круглолицый тип со сломанным носом. Одет в мятый клубный пиджак с золотыми пуговицами. «Провинциальный хлыщ», – подумала она.

– Только потому, что никого не знаю в вашем городе! – с готовностью отозвалась дама. Видимо, она была не прочь завязать знакомство.

– Не возражаете, если я составлю вам компанию? – выжал из себя последние остатки галантности Вощила. Ему казалось, чтобы привлечь женщину, надо поддерживать с ней игривую светскую беседу, потому что расстопыренные веером пальцы лишь оттолкнут пугливую богачку.

Через несколько минут они уже вместе хохотали над каким-то бородатым анекдотом, который Вощила с трудом вытащил из заплывших жиром недр своей памяти.

Шампанское лилось рекой. Новая знакомая много смеялась, казалось, ее сильно развезло от алкоголя.

– Хочу начать бизнес в вашем городе, – неожиданно начала она. – Деньги ляжку жгут. – И она неприятно хмыкнула.

– А бабки у тебя есть? – по-свойски бесцеремонно осведомился Вощила, подливая ей в бокал шампанское.

– Бабки будут! – заверила дама. – Ой, это шампанское… Оно так в нос шибает!

– Когда будут? – Напористый Вощила рассчитывал, что бабёнка совсем пьяна и легко выложит нужные сведения. Так оно, впрочем, и оказалось.

– На следующей неделе, – пьяно растягивая слова, произнесла та. – Ой, кажется, я совсем захмелела…

Воодушевленный наклевывавшимся непыльным и верным дельцем, Вощила принял на себя все расходы по транспортировке совершенно разнюнившейся бабёнки в гостиницу. В уме он строил уже планы операции…

А горничная Нюра тем временем сообщила Калине, что особа с пистолетом ждет на днях прибытия крупной суммы в валюте для открытия магазина в Быковске. Деньги прибудут сто сороковым рейсом из Москвы, курьер – мужик в джинсовой куртке и в бейсболке, надетой козырьком назад. Вскоре примчался еще один верный агент и доложил, что приезжую из «Метрополя» видели в ресторане «Акапулько» с врагом номер один – Вощилой. Очевидно, те «тёрли» насчет того, кто будет у новоявленной бизнесменши «крышей».

Такое положение дел Калину не устраивало. Даже если бы ему и не хотелось грабить бедную женщину, сделать это всё равно пришлось бы, чтобы не допустить усиления противника, который, как недобитая гидра, поднимал все новые головы. К тому же возможность спокойно захапать крупную сумму грела израненную душу бывалого уголовника. За бизнесменшей установили слежку. Надо было определить, что за редкостная птица залетела в их среднерусские края.

Слежка не принесла особых результатов. В свободное время дама шаталась по окрестным магазинам. Она ничего не покупала, а лишь присматривалась к ассортименту, болтала с продавщицами, интересовалась ценами за аренду помещения. Несколько раз забегала в городской совет, вентилировала вопрос об аренде самого фешенебельного здания в городе, торгового центра, недавно заново отстроенного иностранными рабочими. Очевидно, дамочка предпочитала работать с размахом, не считаясь с предстоящими тратами. Один раз она неизвестно зачем моталась в аэропорт и проболталась там энное количество времени, совершенно запутав этим своих преследователей.

– Осматривает местность, – решили те и вынесли резюме: – Грамотная баба!

Всё это убедило Калину, что речь действительно шла о крупных деньгах, и эти денежки теперь сами плыли к нему в руки.

В назначенный день, за час до прибытия самолёта из столицы, деловая дама вышла из гостиницы. Она выглядела озабоченной. Изящная сумочка небрежно болталась на плече. Вытянув руку, она принялась ловить попутную машину, очевидно, собиралась ехать в аэропорт.

Двое мужчин, сидевших в престарелой иномарке серебристого цвета, припаркованной на обочине, внимательно следили за ее манипуляциями.

– Не иначе как ствол захватила, – кивнув на сумку, хмыкнул ближайший подручный Калины, круглолицый Шмон. Его гнилозубого дружбана, Корика давно уже отправили на тот свет в перестрелке и сейчас Шмон работал один. – Думает, что это ей поможет!

– Пусть! – небрежно усмехнулся Калина. – Нюрка еще вчера заменила патроны на холостые.

К голосующей на обочине женщине подкатила старая «Волга».

– Это тоже наш человек, – поведал сообщнику Калина. – Он должен договориться с ней и на обратную дорогу. Если она согласится, проблем у нас не будет.

Приняв в свои недра пассажирку, жёлтая «Волга» ринулась по направлению к аэропорту. За ней неотступно следовала серебристая иномарка. На площади возле аэропорта прибытия московского рейса ждала еще одна машина, потрёпанная «девятка», в которой любопытные смогли бы разглядеть неудачливого Вощилу с подручными.

– Вот она! – вскинулись братки в «девятке», увидев, как изящная фигурка заспешила к зданию аэропорта, покачиваясь на высоких каблуках. – Ты, Вощила, таксёра знаешь?

– Не-а, – ответил главарь.

– Это шестёрка Калины! Может, подстава?

Вощила задумчиво пожевал губами и процедил сквозь зубы:

– Вряд ли!

Несколько плечистых парней в характерных кожаных куртках и мешковатых спортивных штанах вывалились из автомобиля и, сторожко озираясь по сторонам, направились к зданию аэропорта. В воздухе сгущалось и росло напряжение.

В это время агентурная сеть Калины принесла ему радостное сообщение: женщина согласилась на обратный рейс с тем же таксистом! Калина обрадованно потирал руки. Дело представлялось простым до безобразия. Таксист тормозит на обочине в безлюдном месте, Калина отбирает у пассажирки деньги – и всё! Просто и легко!

В это время Вощила со своими людьми затаился в укромном месте, держа в поле зрения дамочку-бизнесменшу и выход с лётного поля, откуда должен был появиться курьер.

Наконец московский рейс прибыл. Толпа пассажиров выливалась через узкие ворота и растекалась по площади. Как ни вытягивал шею Вощила, как ни напрягал зрение, не мог выделить из толпы типа в джинсовой куртке и бейсболке, похожего на курьера. Было полно мужчин в джинсовых куртках, но на них не было бейсболок, или, наоборот, полно было в бейсболках, но на мужиках не было знаковой джинсовой куртки! Кроме того, преследователи неожиданно потеряли из виду свою жертву, а когда увидели ее вновь, она уже стояла с большим свёртком и болтала с неизвестным парнем, причем на парне не было ни джинсовой куртки, ни бейсболки!

Свёрток в ее руках точь-в-точь отвечал представлению бандитов о ста тысячах долларов, упакованных в пачки сотенными купюрами. Распрощавшись с явившимся точно из-под земли курьером, девушка проследовала зачем-то в здание аэропорта. За ней бдительно следил добрый десяток внимательных глаз, но она не замечала этого.

Она толкнула дверь с характерной буквой «Ж» и вошла в туалет. Наблюдатели забеспокоились.

– Что такое? – удивился Вощила. – Что ей там понадобилось?

Его подручные тупо молчали.

– Шеф, может, и мы за ней? – с готовностью предложил Шмон.

Но Калина отрицательно покачал головой. «Ограбление в женском туалете – это даже как-то некрасиво, – подумал он. – Кроме того, там могут оказаться ненужные свидетельницы».

Расставшись со случайным пассажиром московского рейса, который любезно ответил на ее вопросы о погоде в столице, Жанна направилась в туалетную комнату. Захлопнув дверь перед носом своих преследователей, она небрежно швырнула свёрток на подоконник и открыла кабинку, в которой хранились швабры, старые веники и хлорамин. Брезгливо, двумя пальчиками расшвыривая трухлявое тряпье, она выудила полиэтиленовый пакет.

Из недр пакета появился обыкновенный будильник. Жанна посмотрела на собственные миниатюрные часики, поставила время и завела пружину завода. Часы нежно затикали, отщёлкивая торопливые секунды. Стрелка будильника показывала, что назначенное время наступит примерно через двадцать минут.

Затем наманикюренные нежные пальчики осторожно соединили между собой тонкие провода и, как хрупкую драгоценность, бережно опустили странную конструкцию на дно полиэтиленового пакета.

Из сумочки те же женские пальчики достали несколько пачек с зеленоватыми купюрами, которые последовали в пакет, покрыв и будильник, и провода, и странный прямоугольный предмет с прикреплённой к нему небольшой платой.

Захлопнулась дверь кабинки, каблуки уверенно процокали к выходу.

Жёлтая «Волга» подкатила к пассажирке, как только та показалась на площади. Хлопнула дверца, и машина помчалась на пригородное шоссе. По пятам за ней следовали серебристая иномарка и потрёпанная «девятка». Чтобы не привлекать внимания, преследователи поначалу держались на приличном расстоянии от такси с жертвой.

Замелькали за окном редкие еловые посадки вдоль дороги. Пассажирка на заднем сиденье сначала оглянулась назад, затем бросила взгляд на часы и неожиданно тронула водителя за плечо.

– Стой!

Таксист удивленно взглянул на нее. Лицо пассажирки было бледным, она зажимала рукой рот, как будто ее подташнивало. Глаза смотрели испуганно. «Волга» притормозила на обочине. Открыв быстро дверцу, пассажирка выскочила из машины и согнулась за придорожным кустом.

Раздался протяжный визг тормозов – серебристая иномарка Калины остановилась позади «Волги», а «девятка» развернулась поперёк дороги, перекрыв движение. Из автомобилей посыпались бравые молодцы со стволами наперевес.

Вощила выкинул таксиста из салона и схватил пакет.

– Это мои бабки!

Калина лениво ухмыльнулся и просипел:

– Отвали!

В это время зашевелились придорожные кусты. Краем глаза Калина увидел, как колышатся ветки там, где еще недавно стояла владелица пакета. Но он не успел отреагировать – первые выстрелы вспороли землю под его ногами, выбрасывая в воздух рыжеватые фонтанчики пыли…

Из последних сил Жанна бежала по лесу. Ветки больно били ее по лицу, оставляя царапины на нежной коже, она задыхалась с непривычки, высокие каблуки вязли в мягкой хвойной подстилке. Она остановилась лишь на секунду, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. Послышалась автоматная очередь… Вновь колючие ветки с оттяжкой ударили ее по лицу, захрустел валежник под ногами. Место, где остановилось такси, было рассчитано точно. Чуть подальше, метров за двести – граница лётного поля, бетонный забор. Там, у серебристого ангара, стоят бензовозы, возятся люди… Они могли бы пострадать.

На бегу она бросила быстрый взгляд на часы. Взглянула и тут же присела, закрыв голову руками – в следующую секунду послышался страшный взрыв. Гулкий звук, эхом прокатившись по лесу, замер вдали, и вновь воцарилась звенящая тишина, полная шелеста листьев, птичьей возни в кронах деревьев и собственного запалённого дыхания…

На похороны погибшего на стрелке авторитета Калины и его братков собралось полгорода. Другая часть города находилась на других похоронах – провожали в последний путь криминального авторитета Вощилу. Гроб Калины в зале для прощания стоял закрытым. Да и зачем было открывать домовину, если в ней лежали лишь несколько кусочков серой ткани от его пиджака и воротник рубашки? От некогда грозного бандита больше ничего не осталось.

Стоит в городе Выдре появиться незнакомому человеку, как об этом узнают практически все. Сидящие у ворот старушки замирают, завидев чужую фигуру на улице, случайные прохожие оборачиваются и провожают приезжего долгим изучающим взглядом.

Вот и появление белой машины неизвестной марки в Выдре также не осталось незамеченным. Поднимая за собой клубы коричневой пыли, автомобиль ворвался в узкую улочку, круто спускавшуюся к реке, и затормозил возле серых, побитых дождями ворот. Пёстрые куры испуганно бросились врассыпную. На соседском дворе забрехала собака.

Из автомобиля показалась молодая женщина в темных очках, толкнула покосившиеся ворота и вошла во двор. Хозяйка дома, Дарья Степанкова, в это время копалась на огороде, поросшем высоким бурьяном, – набирала огурцов и редиски на закуску. Лицо у нее за прошедшие семь лет совсем сморщилось и приобрело характерный красноватый оттенок, свойственный людям, много времени проводящим на воздухе.

– Тебе кого? – удивлённо разогнулась она, увидев незваную гостью.

Незнакомка молча огляделась, отметила сильно осевший в землю дом, завалившийся местами забор, ветхий сруб колодца.

– Я подруга вашей дочери, – ответила она. – Приехала узнать, как вы живете.

– Ой, – взмахнула руками Дарья и привычно заскулила: – Да как мы живём… Зарплату не плотют, работы нету, даже выпить не на что.

И она с жадностью уставилась на изящную сумочку гостьи – не отвалит ли та энную сумму на опохмел. Мать Жанны в последнее время пристрастилась к белоголовке и стала крепенько попивать.

Гостья оказалась понятливой. Она молча достала кошелёк и вынула сотенную купюру.

– Сообрази-ка что-нибудь, – поморщившись, попросила она. – На ужин и вообще…

Обрадованная Дарья Степанкова полетела в магазин, по пути рассказывая соседям, что приехала подруга дочери и надо это дело отметить.

– А как сама Жанна-то? Где она? – спрашивали соседки.

– Не знаю еще, – отвечала мать. – Еще не разговаривали.

Ближе к вечеру выпала роса. Туман поднялся из речной ложбины и затопил сырой хмарью притихший городок. Засветились окна домов. Гостья и хозяйка сидели за накрытым столом. Тускло мерцал экран телевизора, по которому точно в замедленном танце скользили расплывчатые тени.

– Жанна пока приехать не может, – ответила гостья в ответ на расспросы матери. – У нее всё нормально, беспокоиться не нужно.

Дарья довольно мотнула головой и посмотрела на гостью. От выпитого лицо гостьи побледнело, черты обозначились резче, глаза, спрятанные за дымчатыми стеклами очков, приобрели хищный острый блеск. Пьяненькая мать, подперев голову рукой, бессвязно жаловалась на жизнь:

– А голова наш… Хренов… Он мне должен еще остался… А я… я ни в жизнь! Всегда с дорогой душой… А они, с-суки…

Гостья словно выплыла из своей дремучей задумчивости и спросила:

– Ты Славку Путинцева помнишь?

– Ну? – Пьяно покачиваясь, хозяйка попыталась сосредоточиться. – Я этих всех, которые начальство… Я их…

– Где он сейчас?

– Вячеслав Иваныч-то? Голозадый Славка, который… В ногах у меня валялся… Чтоб я его на железку устроила! В эмтээсе он… Инженер хренов! Копейки у него не допросишься… Давеча я…

– На МТС?

– Ага! Доучился… Без денег сидит, как неучёный. Женился… Две дочки.

Гостья даже перестала жевать веточку петрушки.

– На ком женился?

– Да на Верке-прошмандовке! – Мать пьяно рыгнула. – А пока он там… Верка тут подолом мела, как последняя…

– На Верке!..

Мать еще что-то долго и нудно говорила, жаловалась на своих неприятелей, на главу района и местного участкового, но гостья ее не слышала, впав в тяжёлую задумчивость.

– А машину починить он сможет? – неожиданно спросила она.

– Кто?

– Путинцев! Ты же сказала, что он в МТС работает, – нетерпеливо пояснила гостья. – У меня машина барахлит.

– Запросто! – заверила хозяйка. – Прямо с утра… скажи, что от меня… Он у нас дока по этой части… А глава мне и говорит…

Ночью Жанна долго лежала без сна на широкой кровати, которую в обиходе обычно называли «большой кроватью», и не могла заснуть. В окна упорно светила полная луна, проникая даже сквозь смеженные веки. В темноте мерещились смутные тревожные тени. Мать громко храпела и всё жаловалась во сне на какие-то обиды.

Разметавшись под лёгкой простыней, камнем давившей на грудь, Жанна кусала губы от бессильной тоски. То ей мерещились мягкие губы, ласковый шёпот, вспоминались счастливые дни в общежитии, скрученные в сплошную сияющую полосу, то пузырьками вскипала в ней ярость, когда она вспоминала, как Славка предал ее, обманул легко и бездумно, отвернулся, точно ребёнок от надоевшей игрушки. Сломал ее жизнь, как сухой прутик, подвернувшийся под руку… Она вспомнила всё: и свое бегство в столицу, и ласковую вербовщицу Алевтину, и свою поездку в Штаты, и крик своего только что родившегося сына… И как стояла на парапете моста, глядя на маслянисто текущие далеко внизу серые воды реки, как дрожала от страха и ненависти, поджидая с ножом менеджера Сашку Тимпанова, вспомнила суд и тюрьму, вспомнила солнечную Грецию и не менее солнечную Турцию, и свою жизнь у отставного капитана Рувима, и свои шрамы на теле… Если бы не Путинцев, ничего этого бы не было! Ничего!

А что делал в это время он? Женился на ее лучшей подруге Верке, настрогал детей, живёт себе в своё удовольствие, работает…

Жанна рывком села на постели. Пружины под ее тяжестью жалобно скрипнули. Она босиком ступила на деревянный пол, направилась к окну…

Очень удачно получилось, что она сейчас приехала на прокатной машине… Завтра явится на МТС и попросит Путинцева отремонтировать старый рыдван, посулив за это хорошие деньги. Конечно, он согласится! И тогда… Она сделает с ним такое!

Жанна довольно улыбнулась. Славка ее не узнает. Ее не узнала даже родная мать, что уж говорить о нем! Впрочем, она теперь сама себя с трудом узнает, глядя в зеркало. А лет-то прошло… Не так много! Она знает, что сделает с ним… Нет, она не будет его убивать. Убить Путинцева – это слишком малое наказание. Она сделает так, чтобы он всю свою жизнь мучился, и вместе с ним мучились и его жена, и дети, и родители, те самые, которые когда-то отбили от «уголовницы» своего ненаглядного сыночка…

Жанна невольно сжала кулаки. Ах, как она замечательно всё придумала! Как великолепно! Улыбка тронула бледные губы, лицо было печально в призрачном свете луны. Она представила Путинцева, лежащего без сознания на бетонном полу МТС среди промасленных тряпок, пустых канистр, гаечных ключей, ненужных железок… Вполне возможно, что «скорая» приедет очень быстро. А вместе с ней и его отец, ведь он врач. Какие чувства испытает папаша, когда будет класть своего сыночка на носилки? Как завоет его мать, когда услышит о случившемся? Как запричитает предательница Верка, поняв, что вместо красивого и работящего мужа у нее на руках до конца жизни останется инвалид?

Жанна задумчиво тронула пальцем переносицу, натёртую неудобными очками. Учитывая уровень медицины в Выдре… Единственный хирург пьёт, а ближайшая приличная больница за сто километров… Пока довезут, пока найдут врача, пока сделают рентген… Может быть, ему даже отрежут ноги. Хорошо бы… Тогда ее месть была бы полной! Безногий инвалид – такой участи не пожелаешь и врагу. В крайнем случае он сможет просить милостыню на перроне у пассажиров проходящих поездов. На коротких остановках. Очень прибыльное дело! Жанна зло усмехнулась. Какую бы ей придумать неисправность, чтобы он взялся за работу?..

На цыпочках она вышла на улицу. Хлопнула дверца машины. Жанна вернулась в комнату и положила на стол под желтый круг лампы технический атлас автомобиля. К завтрашнему дню ей нужно хорошо подготовиться…

Сонный город Выдра встретил солнечное утро жемчужной росой на кустах, густым кобальтовым небом и оголтелым пением петухов.

Где-то уже около одиннадцати часов дня к кирпичному облупленному зданию техстанции подкатила белая машина, за рулём которой сидела неизвестная женщина в темных очках на пол-лица. Ее появление не осталось незамеченным для местных работяг, которые неспешно покуривали на крылечке «Беломор», наслаждаясь прекрасным утром. Рабочие переглянулись.

Цокая каблуками, женщина прошла в прохладное здание станции. Возле развороченного трактора, вывалившего на всеобщее обозрение свои промасленные кишочки, стояла группка мужчин.

– Мне нужно отремонтировать машину, – обратилась Жанна к парню в спецовке с черными мазутными пятнами, с руками, испачканными машинным маслом. – Срочно! Плачу тройной тариф! Можете?

На секунду воцарилось нерешительное молчание.

– Ну? – нетерпеливо спросила Жанна. – Или мне поискать кого-нибудь порасторопнее?

– Что у вас? – хриплым голосом от неожиданного предложения спросил молодой голубоглазый мужчина. Лицо у него было обветренное, красноватое, лоб в морщинах, а губы сухие и потрескавшиеся. Жанна с трудом узнала в потрёпанном жизнью человеке свою прежнюю любовь…

– Не знаю… Там что-то внизу, под днищем, стучит.

После короткого осмотра раздались первые авторитетные суждения.

– Надо машину бортовать, да еще с двух сторон, – заявил плечистый мужчина, по виду шофёр. – А потом еще разбирать столько…

– Плачу тройной тариф, – напомнила Жанна.

– Всё, замётано, беру! – с жадностью ухватился Слава Путинцев за выгодное предложение. – Сделаю всё сегодня!

По тому, как загорелись его глаза, Жанна поняла, что денег у него катастрофически не хватает. И подумала, что сейчас она могла бы купить то, что он не хотел дать ей добровольно, но… Теперь ей этого не нужно! Теперь его черед расплачиваться…

Жанна вынула из сумочки пачку долларов и помахала ею в воздухе.

– Поторопитесь! Я не люблю ждать!

– Отлично! – Путинцев от волнения заметался по помещению. – Витёк, будь другом, забеги ко мне домой, скажи, что на обед не приду… И захвати чего-нибудь поесть. Поможешь мне? Я пока поддомкрачу машину, а ты иди… Ну всё, мужики, на сегодня всё! С этим закончим завтра, – обратился Путинцев к работягам возле трактора. – Срочное дело!

Рабочие нехотя потянулись к выходу.

Натянув на уши кепку, Витёк, приглашённый в подручные, уже спешил по улице, к Славкиной жене так, что пятки сверкали.

Жанна и Слава остались одни. Она презрительно смотрела на бывшего возлюбленного из-за темных очков, удивляясь его суетливости, поражаясь жадности, с какой он кинулся на ее предложение, его приторной, лебезящей вежливости. И этого человека она любила! И за этого человека она готова была выпустить из своего страстного сердца всю кровь, без остатка!

– Сделаем в лучшем виде… Будет как новенькая… – Слава суетился, собирая инструмент.

Поднятая на домкрате машина задрала бок, перекосившись в опасном равновесии. На бетонный пол лёг промасленный брезент, и Слава полез под днище, всё еще шепча какие-то незначащие слова.

Жанна напряглась. Самый удобный момент: напарника нет, из-под машины торчат ноги в стоптанных башмаках со следами рыжей глины на подошвах. Она оглянулась – ей нужно что-нибудь тяжёлое… Взгляд упал на кувалду с удобной деревянной ручкой. Она взяла обеими руками инструмент и примерилась, как будто собираясь сбить летящий к ней теннисный мячик… Годится!

Два сильных удара – и машина завалится набок, дробя кости, безжалостно сплющивая ткани бедра… А потом будет всё, как она задумала: «скорая», больница, может быть, ампутация… С кувалдой в руках Жанна сделала шаг к машине и замерла. Из-под днища слышалось неуверенное, сбивчивое бормотание: «Сейчас сделаем, будет бегать, как новенькая…»

Она остановилась в нерешительности… Красное одутловатое лицо, потрескавшиеся губы… Неужели этот робкий человечек и есть тот, кто безжалостно растоптал ее жизнь? Наверное, по воскресеньям под руку с женой он прохаживается вдоль берега Выдрянки и наблюдает, как его дочки бросают в воду камушки. Наверное, каждый день после работы он выпивает с друзьями кружку пива и морщится от вечных попрёков жены насчет отсутствия денег… Наверное, в свободное время он собирает найденный на свалке мотоцикл, мечтая о том, как вскоре помчится на нем по сонной Выдре, распугивая кур… И этого человека она любила! Неужели?

Раздался резкий металлический звук. Что такое? Слава замер под днищем, на секунду перестав орудовать гаечным ключом. Он приподнял голову, насколько позволяло ограниченное пространство, скосил глаза. Увидел лежащую на бетонном полу брошенную кувалду, изящные туфли-лодочки процокали к выходу. Слава снова принялся за работу.

Из прохладного здания Жанна вышла на улицу и, улыбаясь, прищурилась. Даже тёмные очки не спасали от слепящих солнечных лучей. Жарко! «Может быть, это к лучшему», – подумала она. С какой стороны находится железная дорога? Услышав резковатый свист тепловоза-кукушки, она быстро зашагала к станции.

Она знала, что примерно через час на станцию прибудет скорый поезд до Москвы. А ведь нужно еще взять билет… Билет в один конец. В счастливый конец!

Часть третья

Глава 1

В последнее время Пепла стало беспокоить ощущение непрерывно сгущавшейся вокруг опасности. Мучила тревога. Он не понимал, откуда появилось это чувство. Сначала он лишь ощущал легкие уколы беспокойства, а потом испытал странный подспудный страх. И этот страх всё увеличивался, давил на него, разрастался, стремясь окончательно погрести его под собой… Анализируя ситуацию, Пепел, пожалуй, смог бы даже назвать день, когда его уверенность и неуязвимость, ставшие привычными за несколько лет, внезапно дали сбой.

Был неяркий мартовский день, точнее, вечер. Подъехав к дому, где находилась его съёмная квартира, Пепел заметил возле подъезда заляпанную грязью «копейку» с потушенными фарами. Фонари во дворе светили тускло, заливая пространство вокруг себя мертвенной белизной, и ему на какое-то мгновение показалось, что в машине кто-то есть. Пепел смутно различил в темноте салона человека, но, заметив, что на него смотрят, человек быстро наклонился, как будто искал что-то на полу. Пепел не обратил на это внимания. Братва на старых ржавых «копейках» не ездит, а какое дело ему до странного типа, который торчит поздним вечером возле подъезда в холодном автомобиле?

Пепел снял свою квартиру совсем недавно и потому был поначалу спокоен – никто бы не смог вычислить его место жительства так быстро, даже менты. Номер его мобильного телефона знали лишь несколько верных человек. Даже девушкам, которые менялись у него куда как чаще, чем понедельник сменяет воскресенье, и тем он не давал своего номера.

Правда, недавно появились некоторые тревожные признаки: кто-то вскрыл ночью дверцу его машины. Еще через день обнаружились следы пластического вещества на замке его двери. Потом он заметил, что распределительная коробка на лестничной площадке вскрыта и в ней кто-то прилежно покопался. Грозные признаки вскоре стали все более частыми. Они потеряли вид невинных происшествий, не связанных между собой, и стали мало-помалу вырисовываться в четкую картину.

Старушка-соседка, с которой Пепел то и дело сталкивался в подъезде, неожиданно была обнаружена им возле его двери. Пепел болтал по телефону, и ему вдруг показалось, что кто-то царапается снаружи. Он распахнул дверь, держа наготове пистолет. Заметив направленное на нее оружие, старушка отшатнулась, ойкнула и, словно молодая, взлетела вверх по лестнице, бойко перепрыгивая через ступеньку. При этом в ее руках находились авоськи, до отказа набитые продуктами.

«Странная бабуля», – подумал тогда Пепел, пожав плечами, и отнес инцидент за счёт обычного старушечьего любопытства. С бабками он никогда не воевал, хотя и знал, что те по собственной инициативе любят вынюхивать сведения о жильцах, чтобы при случае выложить их участковому.

Вскоре он снова заметил подозрительную машину возле подъезда, только теперь это была бежевая «шестёрка». Она явно не принадлежала никому из жителей дома. И опять – неизвестный человек за рулём.

Старуха всё чаще стала попадаться ему на пути. У нее были седые, небрежно подкрашенные хной волосы, выбивающиеся из-под цветастого платка, очки с толстыми линзами и ярко накрашенные морковной помадой губы. При появлении Пепла она низко опускала голову. Когда же Пепел проходил мимо, то ощущал, как спину ему буравит внимательный изучающий взгляд.

А потом он заметил, что в его вещах кто-то рылся. Кто-то явно хозяйничал в квартире в его отсутствие, кому-то было интересно абсолютно всё – начиная от носильных вещей и кончая продуктами. Но кто это мог быть? Он попытался успокоить себя мыслью, что это квартирная хозяйка, которая, несмотря на уговор, что она не будет появляться в квартире без присутствия Пепла, все-таки проникла в квартиру. Но зачем она рылась в его вещах? Искала деньги? И вообще, в последнее время ему казалось, что кто-то очень сильно им интересуется. Этот кто-то или не слишком умелый сыщик, раз действует так топорно, или ему наплевать на конспирацию. Может, он работает демонстративно, чтобы запугать его, дать ему понять, что он на мушке? Но кто его взял на эту мушку и зачем – Пепел не понимал. Может быть, это дело рук своих, может, это Жанна таким образом пытается держать его на коротком поводке? Или менты так топорно за ним следят? Но зачем перерыли его вещи? Что хотели там найти? Разве что нераспечатанную пачку презервативов… И он уже собирался было сменить в очередной раз квартиру, выехав без предупреждения, но не успел…

В тот день он наконец решил: всё, хватит, надо перебираться в гостиницу! Там он поживёт немного, пока всё не успокоится, а потом подыщет себе новое жилье. Пепел решил в последний раз зайти домой за вещами. Он остановил машину возле своего подъезда, потом, держа одну руку наготове в кармане, поднялся по лестнице. Он не заметил, что с верхнего этажа за ним пристально наблюдает бабушка-соседка, для верности поднявшая очки с толстыми линзами на лоб.

Ему понадобилось не более десяти минут, чтобы собрать в сумку свои шмотки и выйти из квартиры. Он не заметил, что старушка исчезла, а на него смотрит черное дуло пистолета. Но, когда он уже запирал квартиру, несколькими этажами выше внезапно хлопнула дверь, загремели вниз быстрые шаги – и черный ствол неохотно опустился вниз и скрылся под полой рваного старушечьего пальто.

Пепел быстро сбежал по лестнице. Сейчас, думал он, на новую хату, бросить вещи… А потом на Тверскую – найти девчонку, с которой вместе он отметит новоселье, чтобы сегодняшним вечером ему не было так одиноко. Он возьмёт новенькую, с огромной грудью, молдаванку из Дубоссар, которая была у него на прошлой неделе. Сутенёр у нее – армянин, он ее обирает до нитки и ставит в самом невыгодном месте, далеко от переулков и проходных дворов, куда можно удрать в случае милицейской облавы. Она ничего, эта молдаванка, хорошенькая, свеженькая. Говорит, что ей восемнадцать, но, наверное, врёт…

Пепел толкнул дверь подъезда и вышел на улицу. Смеркалось. Кружилась тающая на лету мартовская снежная крупка, снежинки плясали вокруг фонаря.

Сумку он бросил в багажник. Небрежным хлопком его закрыл. Мысли всё еще крутились вокруг хорошенькой большегрудой молдаваночки и ее сутенёра-армянина, как вдруг вечернюю тишину вспорола резкая автоматная очередь. Огоньки выстрелов расцвели из-за кустов, где притаилась ржавая машина с заляпанными грязью номерами. Из полуопущенного окна вырвались короткие вспышки.

Но ничего этого Пепел уже не видел. Он медленно оседал в весеннюю, припорошённую снегом грязь. Зато за сценой расстрела из подъезда ошеломлённо наблюдала та самая старушка, которая так бдительно следила за ним последнее время. Ее широко раскрытые глаза изумлённо глядели поверх очков, а лицо с нечёткими чертами маячило за стеклом подъезда, как непропечённый блин.

В ту же секунду, рванув с места, машина-развалюха вылетела из-за кустов и помчалась к оживлённой магистрали.

Вечером в «Дорожном патруле» сообщили о расстреле охранника из агентства «Элида» по прозвищу Пепел во дворе дома, где он снимал квартиру. Было и еще одно любопытное дорожно-транспортное происшествие: числившуюся в угоне «девятку» нашли разбитой на мелководье реки. Очевидно, водитель, пробив ограждение, вылетел на тонкий лёд и, пока машина медленно тонула, успел выбраться из автомобиля и скрыться в неизвестном направлении. Диктор сообщил, что в автомобиле найдены стреляные автоматные гильзы, ведётся розыск водителя. Новости смотрела та самая любопытная старушка, правда она неожиданно превратилась в очень интересную молодую женщину. «Кто же стрелял в Пепла? – думала она. – Кто посмел опередить ее?»

После посещения родной Выдры Жанна вернулась в Москву. Противоречивые чувства раздирали ее душу. С одной стороны, ей казалось, что начинается совершенно новая жизнь, и хотелось начать эту жизнь с белого листа. С другой стороны, странное патологическое бессилие лишало ее сил и желаний. За плечами был жестокий опыт так называемой школы жизни, но из этой школы она вынесла лишь испепеляющую ненависть ко всему человечеству в сердце и шрамы на теле. Она отомстила людям, которые когда-то сделали ей больно, но разве об этом она мечтала? Весь мир нуждался в ее отмщении!

В столице Жанна сняла небольшую тихую квартирку возле метро. У нее не было ни знакомых, ни друзей, она была одна как перст, однако одиночество казалось ей чаемым затишьем после затяжных жизненных бурь. Она подумывала, чем бы ей заняться, на каком поприще ее ждет успех, куда направить силы, чтобы приложить свой капитал к достойному полю деятельности.

В принципе, Жанна ничего не умела делать. На зоне ее научили шить рукавицы и телогрейки, но прелести ручного труда породили в ней стойкое отвращение к подобным занятиям. Торгово-закупочный бизнес? Можно было, конечно, арендовать торговые площади возле метро, купить на Западе пару трейлеров дешёвых тряпок и несколько раз обернуть капитал, получив при этом неплохую прибыль, но отчего-то ей претило этим заниматься. Руководить десятком строптивых продавщиц и вечно пьяными грузчиками – в этом не было ни азарта, ни опасности. Кроме того, это занятие не обещало больших барышей.

В одно прекрасное осеннее утро, когда намёрзший за ночь ледок задорно хрупал в лужах, ее внезапно осенило… Просматривая очередной номер утренней газеты, она наткнулась на небольшую заметку, в которой ее цепкий глаз сразу же отметил знакомое имя: Лучников.

– Неужели тот самый Лучок? – удивилась Жанна. – Надо же, еще жив…

С Лучком она познакомилась два года назад сразу после своего освобождения из мест не столь отдалённых. Толик Бешеный тогда верховодил в столице бригадой провинциальных бандитов и считался одним из близких Сибиряку людей. Сибиряк, вор-законник, с которым Жанна познакомилась на «банкете» в Бутырке, всё еще мотал срок в Пермской колонии строгого режима, а его подручный тем временем беспредельничал в столице, ложась то под одного криминального авторитета, то под другого. Под его началом кормилось два десятка отъявленных головорезов. У банды Лучка в то время не было определённой территориальной закреплённости, и они совершали набеги на чужие фирмы по всему городу.

Еще два года назад Лучников предлагал девушке свою помощь, но она отказалась. Тогда ей больше не хотелось быть ничьей наложницей – и, как потом выяснилось, зря… Хоть Лучок, хоть его хозяин Сибиряк – всё это было бы лучше, чем портовый бордель отставного капитана Рувима. Хотя кто знает…

Лучников был единственным знакомым Жанны в столице. Она рассчитывала, что авторитет Сибиряка, запавшего на красивую зэчку во время достопамятного «банкета» в Бутырках, всё еще распространялся на нее и Лучок посодействует ей в будущих делах.

Через сторожа с охраняемой автостоянки в спальном районе она дала знать Лучникову, что одна старая знакомая желает с ним встретиться.

Несколько вечеров подряд Жанна сидела в кафе «Аркада», ожидая, когда Лучников соизволит выйти на встречу с ней. Ее мозг прорабатывал сногсшибательные планы завоевания столицы. Холодные как лед руки с силой сжимались в кулаки, и в воображении вихрем проносилось ее недалёкое будущее, будущее всесильной женщины, которая сожмёт в своем маленьком кулачке весь этот город, вольготно раскинувшийся на карте и напоминающий гигантскую инфузорию с ложноножками спальных районов.

Войдя в зал, Лучников удивился, увидев перед собой молодую женщину с властным взглядом и жёстким изгибом рта.

– Не узнаешь? – горько усмехнулась Жанна, заметив недоумение на его лице. – А когда-то ты высоко ценил вкус Сибиряка…

Имя криминального авторитета послужило ей пропуском в тот страшный мир, где заправляли авторитеты и братки, где ненавидели легавых, где выстрелы гремели в унисон биению сердца.

– А, это ты… – вспомнил наконец Лучников. Что этой тёлке нужно от него?

Они немного поболтали «за жизнь», выпили… Кокетливо улыбаясь, Жанна поведала своему старому приятелю, что все эти годы работала за границей, не уточняя, в качестве кого, и праведными трудами сколотила небольшой капиталец. Теперь хочет открыть свое дело, пояснила она, но боится. У нее ни опыта, ни знакомых в столице, а без этого любая попытка организовать собственный бизнес обречена на провал – это и ежу понятно!

Лучок с сомнением смотрел на свою собеседницу. Она оставляла двойственное впечатление. С одной стороны, по одному только тяжёлому взгляду можно было понять, что девица не промах, прошла огонь, воду и медные трубы, а с другой стороны, она явно пыталась создать у собеседника впечатление беспомощной женщины, ищущей мужской поддержки.

– Ну и куда ты хочешь влезть? – снисходительно поинтересовался он.

Он ожидал услышать что-нибудь про продукты или шмотки или, на худой конец, про радиоаппаратуру или бензин, но ответ собеседницы ошеломил его.

– Охранный бизнес! – сказала Жанна и многозначительно пояснила: – Это очень выгодное дело.

Ее собеседник соображал довольно туго и выглядел озадаченным: на кой черт эта красотка с исполосованным лицом старается втянуть его в странное дельце?

– Я хочу приобрести лицензию на охранную деятельность, – между тем продолжала «красотка», – несколько десятков единиц стрелкового оружия, снять офис в престижном районе… Это не потребует большого вложения денег, а вот прибыли будут… Огромные! – уверенно заключила она. – Конечно, мне нужна авторитетная поддержка. И люди!

Лучок смял погасшую сигарету. Всё же, что эта девка хочет от него? «Крыши»? Но «крышу» обычно просят у той бригады, которая заправляет в районе, где располагается фирма. Странно всё это…

Жанна же насмешливо думала: «Ну, соображай скорее, ну!»

– Мы будем оказывать поддержку бизнесменам и охранять их официально! – Она особенно подчеркнула слово «официально».

Только после этих слов до Лучникова дошло! Ну надо же! Эта красотка предлагает «крышу» и ему самому, и его ребятам. С таким случаем ему еще не приходилось сталкиваться. Зато перед ним разворачивались очевидные выгоды такого положения – вполне легальное существование, возможность в открытую работать с нужными людьми – и, как итог, расширение влияния его бригады по всему городу.

А эта баба, видно, не глупа… Далеко не глупа! Лучников задумался. К тому же у нее есть деньги…

– Сколько ты собираешься вложить в это дело? – спросил он осторожно.

Краешек ярко накрашенного рта дёрнулся в слабой улыбке – собеседник наконец клюнул на приманку.

– Важно не сколько, а куда вкладывать, – ушла она от прямого ответа. – Я вложу в это дело деньги, если ты вложишь в него жизни своих парней. Хочешь рискнуть? – улыбнулась она лукаво.

Лучок поднялся со стула.

– Мне надо перетереть кое с кем, – буркнул он. – С кондачка такие дела не решаются.

И Жанна поняла, что победила! Первый шаг, самый трудный и самый ответственный, дался ей легко. Она надеялась, что так же легко дело пойдет и дальше.

Через несколько месяцев в хорошем районе, не в центре, но и не на самой окраине, распахнул свои двери небольшой, только что отремонтированный особнячок, у входа которого красовалась золотая табличка: «Охранное агентство “ЭЛИДА”». Никто не знал, что значит это название – «Элида», лишь одна заместитель директора могла бы объяснить его символический смысл. Так называлось судно, на котором вывезли похищенную в Салониках Жанну. В роскошно отделанном мрамором холле посетителей встречал вышколенный охранник. Он с одного взгляда определял, сколько стоит клиент, и сортировал их по этому признаку. Кого-то вежливо отправлял восвояси, кого-то приберегал для личного свидания с директором агентства Лучниковым. Ибо, хотя идея организации фирмы принадлежала Жанне, но главным условием, которое ей выдвинули, это передача всех рычагов управления Лучникову и его помощникам. Жанне была предложена почетная, но ни к чему не обязывающая должность заместителя директора. Никто из работников фирмы поначалу и не думал выполнять ее распоряжения. Она чувствовала, что ее держат только для соблюдения необходимого декорума, доверяя лишь обязанности завхоза, и при удобном случае и вовсе попытаются избавиться. Бизнес, в который она влезла, – это жестокий, безжалостный мир, где скидки на женскую беспомощность не будет.

Но Жанна не теряла надежды. Пройдя все круги ада, она теперь не знала ни страха, ни жалости. Она не боялась потерять деньги, не боялась умереть, ей нечего было терять. Ведь у нее за спиной было выжженное ненавистью поле, по которому она шла одна. Совсем одна! «Не будем спешить, – решила тогда заместитель директора “Элиды”. – Резкие движения не приведут к успеху. Здесь нужна политика малых шагов».

Первым ее крошечным шагом стало изучение привычек и привязанностей, сильных и слабых сторон Лучникова. Жанна напоминала себе учёного-энтомолога, который, наколов на булавку неизвестную доселе науке гусеницу, занимается ее кропотливым изучением. Параллельно она стала потихоньку вникать в дела фирмы, хотя никто не желал ее в них посвящать. Она сама встречалась с нужными людьми, договаривалась об услугах, а потом делала вид, что это вышло нечаянно, само собой.

Она постаралась стать Лучникову не только компаньонкой, но и подругой, любовницей, матерью, всем… Она искусно создала атмосферу домашнего уюта, атмосферу логова, в котором уставший от погони волк мог бы найти безопасное убежище.

Мало-помалу она выжила всех любовниц Лучка и единолично заняла их место. Она знала наизусть, что ему нужно в сексе, и постаралась дать ему всё, что он только желал.

Лучок был не очень умён, но хитёр, обладая какой-то примитивной крестьянской хваткой, и Жанна со своей безупречной логикой и умением просчитывать самые сложные ситуации пришлась ему ко двору. Сначала она подсовывала ему свои советы так незаметно, что он считал, будто сам набрёл на нужное решение. Затем она перестала утруждать себя хитроумным и кропотливым наведением своего партнёра-компаньона-начальника-любовника на нужную ей мысль, а давала уже готовое решение.

Постепенно в охранном агентстве все привыкли прислушиваться к мнению заместителя директора. Все ее требования выполнялись безоговорочно. А кто сопротивлялся – из ненужного гонора, из нежелания подчиниться «бабе», из каких-то своих соображений, – обычно быстро заканчивал свою жизнь либо в перестрелке, либо после встречи у своего подъезда с чистильщиком Пеплом, добровольно выполнявшим в бригаде функции палача. А Жанна между тем всё глубже запускала свои щупальца в тело бригады. Всем несогласным с ней оставалось или терпеть, или уходить, не дожидаясь собственной гибели.

Постепенно Лучок и сам привык пользоваться услугами и советами своей заместительницы. Сначала незаметно, а затем всё более явно она стала играть главную скрипку, и ее любовнику теперь принадлежала лишь роль формального главы агентства, исполнителя идей Жанны. В конце концов он понял, что гораздо проще подчиняться ей, чем всё решать самому, тем более что Жанна никогда не промахивалась в своих решениях. Как опытный стрелок, она всегда попадала точно в десятку. В сложных случаях ее всегда выручала дьявольская интуиция, холодный расчёт, математический ум и испепеляющая душу ненависть.

Именно она придумала сделать из преуспевающего предпринимателя Константина Морозова обыкновенного «кабанчика». «Кабанчиком» называли бизнесмена, занимающегося легальным бизнесом, но исправно платившего «от трудов своих» криминальной группировке. Та дает ему «крышу», а он ей – часть своих доходов. Банда создаёт ему режим наибольшего благоприятствования, способствует коммерческому успеху как своими связями в криминальном мире, так и своим капиталом. Мало-помалу «кабанчик» растет, жиреет, начинает приносить неплохой доход, и тогда его можно «закалывать». Со всех счетов снимаются деньги, фирма аннулируется, а тело разжиревшего «кабанчика» вскоре находят в сточной канаве.

Жанна знала наизусть все этапы карьеры преуспевающего бизнесмена. Особенно ее раздражало то, что Морозов начинал за границей, где раскручивался сам, без помощи бандитских капиталов. Однажды, выступая по телевизору, бизнесмен пожаловался на бюрократизм московских чиновников и их неискоренимую любовь к взяткам – всё это сильно затрудняло его дела. И разведка вскоре донесла Жанне, что никто из столичных авторитетов не имеет с ним дела.

– Кажется, у него нет «крыши»! – хищно прищурилась Жанна.

Действительно, если бы у Морозова была хорошая «крыша», то ему не было бы нужды лично контактировать с непробиваемыми чиновниками, об этом позаботились бы специальные люди. На голубом экране ясно проглядывалась наивность бизнесмена. Кажется, он искренне полагал, что нужно работать – и обязательно достигнешь успеха!

Тогда-то Жанна впервые серьёзно задумалась о Морозове. Перспектива завоевания его торговой империи пришлась ей по душе. Магазины Морозова – ведь это не только многомиллионный ежегодный оборот в России и за рубежом, это и облегчённый и совершенно легальный канал перевода средств за границу…

«Вот если бы заколоть такого “кабанчика”! – подумала она. – Тогда можно было бы с чистой душою и на покой…» Она открыла справочник «Деловые люди Москвы». Капитал Морозова, размещённый как в России, так и за границей, в этом коммерческом издании оценивался экспертами в сумму примерно пятьсот миллионов долларов (туда вкралась досадная опечатка – лишний нолик). А ведь это полмиллиарда, сумма круглая и очень приятная!

Жанна закрыла глаза. Сначала предложить ему «крышу», потом подкинуть деньжат, потом обложить, как волка, со всех сторон – схема простая и хорошо зарекомендовавшая себя на практике. А если будет сопротивляться, так можно и припугнуть… Если верить справочнику, у него жена и ребёнок. Отлично! Значит, есть чего бояться…

Через неделю на столе заместителя директора охранного агентства «Элида» уже находился длинный список предприятий, принадлежащих компании «Русский Мороз», со всеми адресами и банковскими реквизитами.

Дело оставалось за малым – требовался личный контакт с клиентом, и Жанна не замедлила его организовать. Довольно быстро она отыскала знакомого бизнесмена, который раздобыл для нее билеты в VIP-ряд на презентацию новой осенней коллекции Морозова.

Через несколько недель удачливому бизнесмену представили не менее удачливую бизнес-леди Жанну Степанкову.

– К сожалению, охранное агентство – не очень доходный бизнес, – поделилась своими проблемами деловая женщина. – Очень дорого стоит лицензия, велики расходы, а доходы, увы… Кстати, как вы считаете, – защебетала она, – не лучше ли вкладывать деньги в индустрию моды?

Пустяковый светский разговор имел важные последствия – в кармане делового человека осталась визитная карточка новой знакомой, а в памяти то, что эта новая знакомая занимается охраной…

А еще через неделю недавно открытый цех по пошиву одежды на окраине столицы был расстрелян неизвестными бандитами в масках. Бандиты зверски избили начальника производства Фемистоклова и потребовали заплатить отступного. Перепуганный Фемистоклов пообещал бандитам крупную сумму, чтобы только его оставили в покое. Дело закончилось несколькими разбитыми стёклами, парой испорченных ящиков с оборудованием и выбитым зубом начальника производства. Однако неизвестные в масках обещали прийти вновь, и кто знает, может, в следующий раз всё обернётся гораздо хуже…

Дрожащей рукой – это был первый открытый вызов криминальных структур честному бизнесмену – Морозов достал пачку визиток. Отыскал тисненный золотом квадратик, на котором значился телефон охранного агентства «Элида», и набрал номер.

Даже в страшном сне Морозов не мог представить, что нападение на пошивочный цех было организовано той самой интересной бизнес-леди, которая с таким пылом предлагала ему свои услуги. Он не знал, что своим звонком он самолично сунул голову в петлю и даже слегка затянул ее. Осталось сделать еще несколько движений и… И он послушно делал эти движения.

– Конечно, мы с удовольствием организуем охрану вашего предприятия! – радостно защебетала новая знакомая. – Это обойдётся вам совсем недорого… – Она назвала какую-то символическую сумму.

На следующий же день предприятие Морозова оккупировали несколько мордоворотов с бульдожьими мордами. Они совсем не напоминали отставных военных с бравой выправкой, которые, в основном, работают в подобных организациях.

События развивались по строго разработанному плану. Через несколько дней была устроена еще одна умелая инсценировка. В пошивочный цех вновь пожаловала команда бравых ребят в масках с огнестрельным оружием в руках. Их встретила заградительным огнём только что нанятая охрана. Расстреляв пару магазинов, нападавшие скрылись, а насмерть запуганный бизнесмен поблагодарил бога за то, что вовремя поставил на объекте охрану.

Мирная жизнь Морозова продолжалась недолго. Вскоре агентство подняло цену за охрану, мотивируя это оказываемыми дополнительными услугами. Предприниматель заскрипел зубами и поморщился, но требуемую сумму заплатил. Остаться вовсе без защиты ему казалось теперь подобно смерти.

Через месяц фирма «Русский Мороз» платила охранному агентству уже десять процентов прибыли, а за это добрая бизнес-леди обещала улаживать кое-какие проблемные дела с чиновниками…

А потом бизнесмену срочно понадобились деньги на организацию фирменного салона, размещённого в престижном здании с чудовищно низкой арендной платой, а свободных средств у него, как на грех, не оказалось… Потом понадобились средства на пошив супердорогой коллекции и организацию дефиле в Кремлевском дворце… И эти деньги ему ссудила та самая любезная бизнес-леди.

Правда, за те полгода, что развивалось их сотрудничество, любезная леди стала куда менее любезной… Она отдавала приказания, требовала, заставляла делать Морозова то, что считала нужным, например перевести счета в один небольшой банк, мотивируя это тем, что прежний банк, обслуживавший фирму «Русский Мороз», ненадежен и с ним нельзя иметь дела.

Потом от Морозова потребовали увеличения отчислений от прибыли, а также организации новых салонов, оформленных на своих людей. А потом ввели своего человечка в правление компании, и этот человечек мало-помалу начал прибирать к рукам дела могущественного концерна…

Предприниматель наконец почуял, куда дует ветер, и попытался принять превентивные меры… Но было уже поздно.

Глава 2

Жанна хорошо помнила день, когда она впервые увидела Наталью Морозову. Раньше им не приходилось встречаться. До этого дня она представляла себе ее так: обыкновенная домашняя курица, которая воображает, что мир заканчивается в пределах ее собственной квартиры, а лучшие представители человечества – это муж, сын и несколько приятельниц по фитнес-клубу.

Они встретились на презентации, устроенной по поводу открытия нового многоэтажного центра модной одежды, строительство которого контролировала самолично Жанна. Шикарный холл самого престижного столичного отеля был оформлен известным дизайнером в голубовато-зелёных цветах – эти краски использовались в логотипе фирмы и должны были символизировать собой стремление к природе и одновременно чистоту помыслов. Гирлянды из белых, голубых и зеленых шариков обрамляли сплетенный из искусственных цветов вензель «РМ» («Русский Мороз»), Причудливые флористические композиции, отражавшие последние веяния моды и вместе с тем выполненные в классически строгих правилах икебаны, стояли на полу на специальных подставках, гирлянды цветов украшали стены и дверные проемы, образуя причудливые арки.

Фуршетные столы, по-европейски изящные, совершенно по-русски ломились от пышных яств. Хотя повар и протестовал против такой безвкусицы, но Жанна самолично настояла на нескольких килограммах черной икры и лобстерах, надеясь, что этот гастрономический шик произведет должное впечатление на европейцев, которых специально заманивали на банкет, надеясь на новые инвестиционные контракты. Жанна хорошо помнила скупость и расчетливость жителей старушки Европы. Они не считали зазорным экономить даже на еде и на одежде и были падки на халяву еще больше, чем ее соотечественники.

Она бродила по бурлящему людьми холлу и улыбалась каким-то своим потаённым мыслям. Ее почти никто не знал, с ней почти никто не здоровался, и с ней никто не собирался обсуждать деловые планы. В то же время вокруг Морозова весь вечер клубились черные пиджачные пары. Формально презентацию устраивала фирма «Русский Мороз», – фирма, к которой Жанна и ее охранное агентство имели весьма опосредованное отношение. Но на самом деле… На самом деле она чувствовала себя королевой праздника! Ведь именно она была той тайной пружиной, которая заставила миллионы огней сиять, цветы услаждать взор, а деловых людей стремиться сюда, лелея в глубине души самые смелые коммерческие планы. Если бы не она, то ничего этого не было бы! Она придумала всё это, организовала, воплотила в жизнь. И она достойна того, чтобы рано или поздно назвать эту империю своей. Скоро все эти люди поймут, кто на самом деле является хозяином этого роскошного празднества. И тогда они будут умолять, как о милости, о коротком разговоре, а она…

Хищно прищуренный взгляд остановился на молодой женщине в длинном сверкающем платье с открытой спиной. Она стояла подле Морозова, его строгий деловой костюм оттенял блеск ее платья. Они о чем-то беседовали с узкоглазым и низеньким японским бизнесменом, довольно смеялись.

«Кто это?» – Жанна нахмурилась. И сразу же поняла – это она… И мгновенно ее сердце сжалось в знакомом спазме ненависти. Брови грозно сошлись на переносице, а губы угрожающе сжались.

Она!..

Наталья принадлежала к той породе женщин, которых Жанна ненавидела всю жизнь. Сытые, благополучные, самодовольные, считающие, что весь подлунный мир создан специально для них, что весь земной шар крутится лишь для их услаждения. Им все в жизни достаётся легко – богатство, деньги, хорошие мужья, умные дети, ласковые родители… Про таких говорят: при рождении ангел в макушку поцеловал. Они ничего не делают, чтобы завоевать свое место под солнцем. Место под солнцем и так ждёт не дождётся их, оно предназначено им еще до рождения. Эти женщины не борются за право обладать тем, что имеют, не обдирают локти в жестокой борьбе, не разбивают себе носы в драках. Их тело не украшают шрамы, а их души не изуродованы ненавистью. Они всех любят, и их все за это любят. Они чистенькие, на них ни пятнышка, они вне подозрений, они вне несчастий и вне жизненных бед. У них нет проблем! Несчастия обходят их стороной, болезни не берут, разве что лёгкая простуда или насморк… Они даже не напрягаются, чтобы удержаться на плаву! Несёт их течение, не давая утонуть, не давая прибиться к берегу и угодить в тихую болотистую заводь со стоячей водой…

В глазах у Жанны резко потемнело. Она изо всех сил сжала кулаки, так что костяшки пальцев побелели. Ее лицо посерело, а губы еще больше сжались. Почему этим белоручкам и неженкам всегда везёт? Почему она, Жанна, с детства узнала все самые черные стороны действительности, прошла тюремную школу, пережила попытку самоубийства, обман и предательство окружающих, почему она карабкалась по отвесному склону, выбираясь из жизненной пропасти, обламывая ногти и теряя зубы, чтобы хоть что-то завоевать в этой жизни, а эта белокожая стерва и пальцем не пошевелила, чтобы завоевать свое благополучие? Можно поклясться, что муж от нее без ума, зовет дома киской или лапуленькой, в зубах приносит тапочки, как отлично выученный пёс, и заваливает подарками! А Жанну любимый человек предал, и сейчас она вынуждена терпеть и потакать безобразным выходкам самого последнего бандита и порою даже поставлять ему девочек в постель, давно забыв о собственной гордости во имя далеко идущего расчета! Можно поклясться, что ангельски хорошенький сын Натальи радует маму отличными оценками в школе, учителя английского восхищаются его оксфордским произношением, и он дарит своей маме милые каракули на Рождество и на день рождения! А сын Жанны где-то за океаном, у чужих людей, и никогда не видел своей матери. Сколько сейчас ему? Тоже лет шесть или семь…

Наверняка, прислуга этой счастливицы в сверкающем платье боготворит свою хозяйку, не может нарадоваться на нее, а та тихо потакает мелкому воровству продуктов из холодильника и даже дарит домработнице на Новый год то пушистый оренбургский платок, то коробку дорогих конфет или что-то в этом роде. А у Жанны домработницы никогда не задерживаются, вечно попадаются на воровстве. Агентства по найму прислуги присылают одни отбросы…

Кроме того, эта холеная красавица с удивлённо распахнутыми серыми глазами и мягкими каштановыми волосами может позволить себе платье с открытой спиной, чтобы продемонстрировать всем свою гладкую, без единого изъяна кожу и великолепную фигуру, которая вылеплена тренировками в спортзале в течение нескольких лет по индивидуальным рекомендациям тренера. А Жанна стоит среди празднично одетой толпы в наглухо, до самой шеи закрытом платье, чтобы скрыть от постороннего глаза уродливые шрамы, полученные ею в заведении старого Рувима… И хотя она на целых пять лет моложе этой домохозяйки – Жанне всего двадцать пять, а Морозовой все тридцать, – а выглядит намного старше. Почему? За что?

Вот такая же холёная стерва с ангельски невинным лицом отшвырнула ее, как докучливого кутёнка, в тёплый и удушливый вечер в Салониках, когда она умоляла о помощи на пороге балет-шоу «Астрея», а за ней гнался охранник, чтобы бросить ее в подвал… Как Наталья похожа на ту красотку со своим мужем! Похожа прежде всего твердой уверенностью в собственной неуязвимости и в своем полном праве отмахнуться от чужих проблем. Пять лет прошло, а она всё еще не забыла ту женщину…

А ведь что ей стоило… Что им стоило помочь ей! Что им стоило укрыть ее на ночь в отеле, позвонить в посольство, дать несколько долларов на дорогу… И тогда не было бы турецкого плена, не было бы заведения дядюшки Рувима, не было бы этих ужасных шрамов по всему телу… И тогда бы сейчас Жанна стояла рядом с ней – красивая, сияющая, счастливая своим первым успехом… А ведь она и радоваться-то теперь толком не умеет – разучилась!

Именно в тот вечер Жанна приняла окончательное решение. Она никому не поведала о нем, ей было достаточно самой себя. Она может всё, она всесильна! У нее есть сила воли и дьявольски изощренный ум. Она разрушит жизнь этой женщины! Она уничтожит империю ее мужа, сломает их налаженное, благополучное, удачливое существование. Деньги она заберёт себе, она их заслужила, а эту семью пустит по миру, пусть наконец познают радость добывания хлеба насущного тяжким подневольным трудом! Она тоже имеет право пожить в свое удовольствие! Светло улыбнувшись молодой женщине, которая вопросительной улыбкой ответила на ее пристальный взгляд, Жанна отвернулась. И тут же в ее уме зароились новые мысли, планы, идеи… «Наталья Морозова! – улыбаясь, обратилась она к своей сопернице с воображаемой речью. – Скоро тебя не будет! Скоро ты будешь ничто! Скоро ты просто перестанешь существовать!»

Твёрдой походкой она вышла из зала. Больше с Натальей Морозовой она не встречалась, пока не выполнила свое обещание.

Теперь шестое чувство твердило Жанне, что ее соперница где-то рядом. Верных признаков тому не было, но Жанна и не нуждалась в верных признаках. Было смутное подозрение, которое постепенно переросло в твердую уверенность: Наталья здесь, она близко, она совсем рядом. И даже более того: она тоже вышла на охоту!

Загадочная женщина в кафе, приславшая бутылку дорогого шампанского… Сын Морозова, будто бы сбежавший из детдома… Сообщение Жеки, что разыскиваемая особа звонила своей приятельнице… Всё это складывалось в чёткую картинку, которая еще больше подтверждала ее интуитивные догадки! А потом глупо и бессмысленно ушли на тот свет Штурман, Фрол, Шмель и вот теперь – Пепел!

Удивительно – домашняя, рафинированная дамочка вышла на тропу войны! Она использует нестандартные методы, думая, что если не будет действовать в стиле наёмных киллеров, то ее нельзя вычислить. Напрасная надежда! Это было бы действительно так, если бы с ней имел дело только Лучок и его узколобые подручные. Этим типам даже и в голову бы не пришло, что кому-то охота отправить их на тот свет такими странными способами. Но, слава богу, если в данном случае уместно говорить о Боге, что они имеют дело с ней, с Жанной! Ее на мякине не проведёшь! Она сразу поняла – кто-то начал свою игру. Это хитрая, расчётливая игра, в которой стараются списать всё на несчастный случай.

А ларчик открывается просто… Штурман был человеком, который имел личный контакт с фирмой Морозова. Фрол участвовал в похищении Морозова, держал его на квартире, выбивая из бизнесмена номера счетов в швейцарском банке и официальное поручительство на занятие делами фирмы. Пепел перестарался в «прессовке» – слишком уж сильно нажал на Морозова, и тот не выдержал. Впрочем, даже хорошо, что чистильщику недавно «помазали лоб зелёнкой». Из-за него они потеряли очень важного осведомителя, Аллу Сырникову, жену известного банкира… А ведь и эту семейку можно было бы держать на мушке в течение нескольких лет. Играть на слабостях жены, глубоко запустив руку в карман ее мужа, и потихоньку перекачивать деньги из его банка себе, в свои закрома! Слишком уж Пепел надавил на нее, перестарался. Она и не выдержала…

А Шмель… Шмель был новеньким в их бригаде, и дамочка просто промахнулась, когда подсунула честной компании бутылку инфицированного страшной заразой питья. Ее расчет был верен: она надеялась, что Лучок, заинтригованный явлением прекрасной незнакомки, обязательно хлебнёт отравы. И тогда одним махом будет покончено со всеми, со всей баковской братвой – хитрая задумка!

Что ж, это ей вполне удалось бы, если бы не внезапный налёт РУБОПа. На этот раз менты оказались как нельзя кстати и прибыли вовремя! Если бы не акция ментов в тот вечер, то Лучок обязательно глотнул бы шампанского и сейчас, наверное, лежал бы в уютной кроватке, выстроганной аккурат по его габаритам…

На что же рассчитывает эта сумасшедшая, решившая выйти в одиночку на бой с братвой? Понятное дело, после убийства Пепла она сейчас шифруется, залегла на дно, ушла в подполье. Неужели она серьезно надеется, что отправит всю верхушку охранного агентства поодиночке на тот свет, а потом заживет в свое удовольствие, имея кругленький капиталец в швейцарском банке и не имея врагов! Не выйдет у нее это! Не выйдет! Потому что она не знает, что имеет дело не с Лучниковым и с его шестёрками, а с ней, с Жанной! А ведь это совсем не то, что стрелять в подъезде. Это сложнее, чем контрольный выстрел в голову!

Надо сказать, честно признала Жанна, что и она сама сплоховала, недооценила соперницу. Она рассчитывала, что после смерти своего мужа та беспрекословно отдаст его денежки, посчитает, что выгоднее откупиться, приобрести спокойную жизнь себе и сыну, чем потерять и то и другое, сидя, образно говоря, на мешках с золотом. И уж никак нельзя было ждать, что Морозова спрячет сына в детдоме, а сама начнет собственную игру! Еще менее можно было ожидать, что она выкрадет ребенка из детдома, а потом начнет в открытую палить из оружия!

Сложность ситуации в том, вздохнула Жанна, что эта особа кажется совершенно неуязвимой! У нее нет дома, неизвестно, где она живет, неизвестно, откуда является, а после убийства – куда исчезает. Есть только один важный рычаг влияния на эту озверевшую сучку, которая, кажется, способна на всё – от отравления до обыкновенного убийства в подъезде. Это ее сын. Дети – вот архимедов рычаг, который всегда действует безотказно! Эту прописную истину Жанна усвоила на собственной шкуре.

Дело за малым, осталось только отыскать этот пропавший из детдома «рычаг». Не может же мать, которая планирует и осуществляет убийства, держать ребенка рядом с собой! Во-первых, это слишком опасно, а во-вторых, привлечет к ней ненужное внимание. Как бы она ни была ослеплена любовью, она не может не понимать, что братва будет искать в первую очередь именно женщину с ребёнком. В истории с исчезновением мальчишки есть три варианта: ребёнка выкрали и спрятали; второй вариант – он сам сбежал; третий вариант… Как там у классика, а может, мальчика-то и не было?

Был ли мальчик-то – это и нужно первым делом выяснить.

Павлик Морозов сидел на полу в длинном вокзальном переходе и тонким голосом пел тягучую жалобную песню, заглядывая в глаза прохожим. Вместо аккуратного зимнего пальто и спортивной шапочки, купленных Поливановой, на нем было грязное вонючее тряпье, возбуждавшее у пассажиров опасения подхватить какую-нибудь заразу. На полу перед ним лежала старая кроличья ушанка, в которой внимательный прохожий мог бы разглядеть несколько мелких купюр и горстку серебристой мелочи.

– Подайте, люди добрые, на хле-ебушек! – закончив песню, печально завыл мальчик и даже смахнул рукавом слезу.

Прилично одетая женщина остановилась возле него и, вздохнув, бросила в шапку рубль. Мальчик презрительно скривился и укоризненно произнёс:

– Тётя, а ты знаешь, сколько сейчас хлеб стоит?

Женщина покраснела и умчалась дальше по чёрной трубе перехода…

Занятый добычей хлеба насущного, мальчик не заметил, что стал объектом пристального внимания дюжего парня с борцовским разворотом плеч и хрящеватыми ушами. Парень то и дело пристально всматривался в фотографию, которую держал в руке, а затем переводил взгляд на попрошайку, сличая снимок с оригиналом.

Убедившись, что оригинал совпадает с изображением, парень приблизился к попрошайке, поднял его за шкирку и решительно встряхнул:

– А ну, пошли со мной!

– Дяденька, ты чё! – плаксиво заныл мальчуган. – А же не сам по себе, я на Цыгана работаю! Иди спроси у Цыгана, он тебе скажет! Я ему честно половину отдаю.

Уговоры не подействовали, парень с хрящеватыми ушами стремительно потащил свою жертву по переходу. Тогда мальчик перешёл к откровенным угрозам:

– Эй, отпусти меня! Слышишь, пусти! Это не твоя территория, это территория Дюни. Дюня знаешь что тебе за меня сделает!.. Пусти!.. Цыган ему скажет, Дюнины пацаны тебе ребра переломают! Пусти! – Мальчик ухитрился извернуться в воздухе и укусить своего похитителя за руку.

Тот ойкнул от боли, но жертву свою не выпустил. Выбравшись на поверхность, он швырнул пацана на заднее сиденье автомобиля и уселся рядом.

– Кусается, зараза, – беззлобно произнёс он и бросил водителю: – Поехали, опознаем этого субчика!

Детдом встретил Павлика Морозова знакомым запахом подгоревшей капусты и чириканьем детских голосов. «Ладно, – обречённо подумал мальчик. – Так и быть… Подхарчусь здесь чуток, а потом опять сбегу. Может, опять удастся у Веры чем-нибудь поживиться…»

Навстречу мальчику бросилась полная женщина в трикотажном, плотно обтягивающем тело платье.

– Павлуша! Нашёлся! Что же ты, голубчик мой… – Вера Яковлевна, казалось, была искренне рада возвращению своего питомца. – А похудел-то как! – запричитала она. – А чумазый какой! Где же ты был?

– Где-где… – глубоко вздохнул Павлик. – Милостыньку собирал.

– Ох! – Вера Яковлевна одной рукой схватилась за сердце, другой крепко прижала к себе драгоценную пропажу.

Пережёвывая жвачку, парень с хрящеватыми ушами безучастно созерцал чувствительную сцену обретения блудного воспитанника.

– Где же вы его нашли? – заискивающе обратилась к нему директриса.

– На Казанском, – ответил тот и сплюнул на пол. – Ну ладно, поехали! – И он властно опустил крепкую руку на плечо мальчика.

– Как поехали? – заволновалась Вера Яковлевна. – Куда?

– Куда надо… – Парень не собирался вступать в прения.

– Не пущу! – Директриса решительно выступила вперед. – Это воспитанник нашего дома! Вы были обязаны вернуть его… Милиция!.. Органы опеки!.. – Она потянула Павлика к себе.

Но парень не отпускал мальчика.

– Молчи, тётка, – с угрозой прохрипел он. – Опознала, а теперь вали. А не то…

Что будет в противном случае, он не удосужился сообщить, выходя с Павликом на улицу. Вера Яковлевна рванулась было за ними, но заметила во дворе машину, в которой виднелись еще два бритых затылка.

Бандит с мальчиком сели в машину и уехали. Вера Яковлевна остановившимся взглядом смотрела, как за поворотом постепенно исчезает ее мечта. Мечта, которой, видимо, не суждено было воплотиться в жизнь. Эта мечта включала в себя и обеспеченную старость, и дорогие лекарства, и любезных врачей, и поездки в сочинский санаторий в разгар сезона. А теперь эти люди отняли у нее ключ, который должен был отпереть ей двери в счастливую жизнь! Что теперь она скажет матери Павлика, когда та придет за своим сыном? Что она ответит ей? Вера Яковлевна бессильно опустилась на детский стульчик, стоявший в раздевалке. Она должна была предвидеть это, она должна была загодя спрятать мальчика! Украсть, увезти, уехать из города! Она не сделала этого и теперь будет всю оставшуюся жизнь кусать локти…

– Эй, где тут у вас директор заседает? – послышался чей-то сиплый пропитый голос.

Вера Яковлевна подняла глаза и увидела очень экстравагантную особу, смело ввалившуюся в двери. Основным украшением дамы служил огромный черно-фиолетовый бланш под глазом, распространившийся на полщеки. Веки глаз – одно нормального цвета, а другое фиолетово-жёлтое – были кокетливо подведены голубым, а на ресницах слиплись комья дешёвой туши. Отсутствие передних зубов с лихвой компенсировалось морковным цветом губной помады. На ней было старое нечистое платье с прилипшими пёрышками и травинками, яркая бижутерия и рваные колготки.

– Что вам нужно? – устало спросила директриса и добавила: – Для вас работы у нас нет, а объедки с кухни мы не выдаём.

– Сыночка я своего пришла забрать! – гордо молвила особа и дохнула в лицо директрисе запахом застарелого перегара.

– Сына? – брезгливо отшатнулась Вера Яковлевна. – Какого сына?

– Павлика, – сказала посетительница и добавила гордо: – Морозовы наша фамилия.

Глаза Веры Яковлевны удивлённо округлились, а брови поползли вверх… Она так растерялась, что не знала, что ответить странной женщине.

В уши Жанны вливался ровный гул двигателей самолета. Этот тягучий звук напоминал гудение большого шмеля, запутавшегося в траве в летний душный полдень. В стекло иллюминатора било солнце, а под крылом, далеко внизу, простирались серебристые барханы кучевых облаков. По салону двигалась с тележкой обходительная стюардесса, предлагая напитки на выбор – от прохладительных до тех, что погорячее. Застывшее в улыбке, точно вылепленное из гипса, лицо бортпроводницы сохраняло выражение приторной любезности, которое отчего-то хотелось стереть тряпкой.

– Дамы и господа! – раздался искажённый динамиком хрипловатый голос. – Наш полет проходит на высоте девяти тысяч семисот метров… Ожидаемое время прибытия в Цюрих – два часа тридцать минут… Attention please!..

Со скучающим видом Жанна отвернулась и, положив голову на белый чехол кресла, стала смотреть в иллюминатор. Золочёные стрелки на наручных часах, казалось, безнадёжно застыли. Еще больше двух часов полёта… Минуты тянулись медленно, точно в воздухе время затормозило свое размеренное течение. И мысли в голове сквозили тоже медленно, равнодушно, неторопливо…

Еще недавно Жанна торжествовала, рассчитывая, что можно будет выманить свою противницу из убежища, держа в плену ее сына. Она рассчитывала, что Наталья поймет: сопротивление бесполезно, любая пуля, выпущенная из ее оружия, любой шаг рикошетом тут же ударит по ней и по ее ребенку. И тогда она начнет с ней торг, вызовет на открытую борьбу… Выманить противницу, используя ребёнка как приманку, а потом накрыть одним ударом и ее и капиталы…

Но всё сорвалось! Надо же, какое дурацкое совпадение! Среди детей, поступивших в декабре в детские дома столицы, нашёлся мальчик, возраст, имя и фамилия которого полностью совпадали с разыскиваемым ребёнком! «Морозов Павлик, семи лет, среднего роста, глаза светлые, волосы светлые, без особых примет» оказался сыном алкоголички, которая недавно освободилась условно-досрочно и явилась за своим пацаном аккурат тогда, когда люди Жанны, перерыв весь город, отыскали беглеца в одном из привокзальных переходов столицы!

О появлении любящей мамаши сообщил Жанне бдительный дворник Ахмет, которому было поручено тайно контролировать поведение директрисы и сигнализировать, когда объявятся родственники ребёнка. В тот день Ахмет, в соответствии со своими должностными обязанностями, подметал дорожки, ведущие к дому. Он уже было замахнулся метлой на побирушку, которая забрела на территорию воспитательного учреждения, и хотел погнать ее прочь, как та вдруг гордо осведомилась у него, где она может найти своего сына, и назвала волшебную фамилию. Ахмет указал ей рукой на вход в детдом, а сам побежал звонить по записанному на корешке собственного паспорта телефону. Он надеялся на очень хорошее вознаграждение.

– Явилась мышка, вышла наружу! – удовлетворённо отреагировала Жанна, когда услышала сбивчивый, задыхающийся голос дворника в телефонной трубке. И сразу же направила верных людей, чтобы привезли пташку, попавшуюся в расставленные силки.

Но жар-птица, издали манившая ловца ярким оперением, на поверку оказалась щипаной костлявой вороной, которую в суп не положишь! Блудная мать-алкоголичка, заметив интерес, проявляемый всеми к своей особе и к своему дитяте, решила с выгодой для себя использовать сложившуюся ситуацию. Она предложила купить у нее сыночка по сходной цене, а когда желающих не нашлось, долго ругалась, осыпая окружающих отборной бранью. В конце концов мадам Морозову с ее отпрыском выгнали взашей, и те отправились восвояси. Куда – неизвестно.

Жанна была обескуражена. Ей казалось, что все смеются над ней: это же надо, принять сына алкоголички за ребёнка нового русского! И сама Наталья Морозова смеётся! Да просто хохочет во все горло, заливается, думая, что как никогда близка к победе…

Когда первые эмоции прошли, гнев поутих, Жанна вновь обрела способность мыслить логически. «За какую ниточку теперь тянуть, – раздумывала она, – чтобы быстро и наверняка достигнуть успеха?» Но все ниточки, которые могли привести к успеху, казалось, были безнадежно утеряны. Подруга Морозовой, Алла Сырникова, отравилась, сын Павлик оказался ей вовсе не сыном, слежка на кладбище была уже давно снята из-за своей бесполезности. Остались только две тропочки, зыбкие, ненадёжные и вообще малоперспективные.

Первая была связана с тем, что, по сообщениям блондинчика Жеки, любезного дружка погибшей Аллы, Морозова могла отсиживаться на какой-то тайно купленной перед самой кончиной бизнесмена вилле в кантоне Ури в Швейцарии. Там можно отыскать конец той самой ниточки, потянув за которую они выйдут на верный след…

Вторая возможность была более верной, но вместе с тем и более рискованной: ловля на живца. Жанна насчитала десять членов своего охранного агентства, которые либо контактировали с Морозовым, либо участвовали в его похищении. Если, конечно, не считать ее саму, Жанну… Кое-кто из этих людей был уже на том свете, кое-кто считался пешкой в крупной игре… Оставалась фигура номер один на шахматной доске – сам король, то есть Лучников. Правда, этот король обладал лишь номинальной властью, полностью зависел во всех комбинациях от ферзя, который до поры до времени оставался в тени. Однако он мог бы послужить приманкой, способной выманить на открытую битву нужную фигуру – пешку, давно мечтающую стать ферзем…

Поэтому перед отъездом Жанны за границу в подъезде дома, где жил Лучников, была выставлена круглосуточная охрана, а во дворе организовано дежурство. Не то чтобы Жанна волновалась за здоровье своего любовника, скорее она боялась, как бы его не завалили безнаказанно. Было бы, конечно, отлично, если бы ее соперница в пылу борьбы отправила бы шефа «Элиды» на тот свет, а потом сама попалась ей в руки! Тогда все проблемы Жанны были бы решены! Капиталы плавно перекочевали бы в ее карман, и не нужно было бы ни с кем делиться. После этого она быстро свернет свои дела и уедет в такой дальний уголок земного шара, что сто лет ищи, не сыщешь!

Когда впервые ей пришла на ум эта мысль, она как раз массировала своего любовника. «Шахматный король» расслабленно возлежал на кровати с закрытыми глазами, его спина масляно блестела от крема, а в это время ловкие руки растирали его сильными, умелыми движениями. «Может быть, оставить в живых?.. – На долю секунды заколебалась Жанна о судьбе любовника, но тут же решительно тряхнула головой: – Нет!»

Ее руки умело разминали мужское тело, то нажимая вдоль позвоночника, то плавно поднимаясь вверх, а в голове она прокручивала хитроумный план, как половчее разделаться с тем, кто блаженствовал сейчас от ее прикосновений. Наверное, самым простым и рациональным было посадить его на пару десятков лет. Но кто гарантирует, что он не выйдет через пару месяцев при помощи пройдохи адвоката! Вот если только сопроводить его арест доказательствами – фотографиями, аудиозаписями…

Кое-что у Жанны уже припрятано на случай, если Лучников в один прекрасный момент попытается разделаться с ней, выкинуть из бизнеса. Но надо было собрать такое досье, которое гарантировало бы ему высшую меру или, как минимум, пожизненное… Жанна закончила массаж лёгкими поглаживаниями и накрыла порозовевшую спину простыней.

– Всё! – негромко произнесла она, разминая уставшие руки.

Блаженно застонав, Лучок перевалился на спину. Жанна в упор посмотрела на него. Зачем он ей нужен? Жадный, неумный, издёрганный, некрасивый? Зачем он ей нужен в той, новой жизни? Ему нет там места! Он хорош лишь для того, чтобы выбить пару тысяч долларов из испуганного коммерсанта или разобраться с крутыми парнями из чужой бригады. И всё! С ним невозможно показаться в обществе, он груб, завистлив и мелочен. Да и в сексе он… никто! Возбуждается только от нескольких женщин сразу. Он ей будет только помехой в том раю, куда она так стремится. Итак, она от него избавится – решено!

– Девушки уже ждут тебя в спальне, – ласково замурлыкала Жанна, набрасывая на плечи любовника шёлковый, почти невесомый халат. – Такие, как ты любишь… Они выполнят все твои желания.

Постанывая, Лучок поднялся и направился в спальню, предвкушая предстоящее наслаждение.

Оставшись одна в комнате, Жанна неподвижным взглядом смотрела ему вслед. Она знает, как избавиться от него… Она повесит на него убийство Морозовой и ее сына, а сама, как всегда, останется в тени! После такого букета преступлений Лучникову уже точно никогда не выйти на свободу!

И Жанна счастливо улыбнулась, словно наконец-то нашла решение сложной логической задачи.

Глава 3

Начальник полицейского комиссариата города Альтдорф, столицы швейцарского кантона Ури, корпел над бумагами в своем кабинете. Это был лысоватый мужчина средних лет с округлым брюшком, напоминавшим формой недозрелый арбуз, и с мясистым носом, испещрённым красноватыми склеротическими прожилками, отчего создавалось впечатление, что он или простужен, или неравнодушен к алкоголю. У комиссара только что закончилось совещание, и он уже успел разложить на столе важные бумаги, когда в тихий кабинет c окнами на узкую, мощённую булыжником улочку ворвалась взволнованная секретарша.

– Господин комиссар! – пронзительно, словно обиженная, заголосила женщина. – В приемной какие-то русские! Они требуют, чтобы их немедленно приняли! Я сказала, что вы заняты, но они настаивают!

Комиссар поморщился, но не столько от того, что его оторвали от важных занятий, сколько от назойливо звенящего голоса. Эта Моник, доставшаяся ему от предшественника, недавно переведенного на повышение в Берн, пренеприятная особа. «Интересно, спала ли она со своим начальником? – подумал комиссар. – Наверное, да, иначе как она умудрилась так долго оставаться на этом месте, не имея ни малейших задатков к обязанностям секретарши?

– Что они хотят? – с недовольной миной осведомился комиссар.

– У них конфиденциальный разговор! – кипятилась секретарша, которая привыкла быть всегда в курсе дел своего начальника и единолично распоряжаться доступом к его телу.

– Пусть войдут, – распорядился он, но не столько потому, что его интересовали иностранные посетители, сколько чтобы поставить на место свою секретаршу и заставить ее замолчать.

Через минуту в кабинет вошли русские – стройная молодая женщина в очках и плюгавый человечек с отвисшим носом.

– Это Ольга Крушинская, независимый прокурор из Москвы, – представил даму мужчина и пояснил: – А я ее переводчик, Жора Стрельчик.

Комиссар галантно приподнялся над стулом и пожал руку высокой гостье, жестом приглашая ее садиться. Во все глаза он смотрел на экзотическую диковинку, невесть как попавшую в самое сердце Европы – независимого прокурора из далекой загадочной страны.

– Чем могу быть полезен? – любезно осведомился хозяин кабинета.

– Нам нужна ваша помощь, комиссар, – начала женщина (переводчик быстро забормотал ей вслед по-немецки). – Я Ольга Крушинская, независимый прокурор из России. Я занимаюсь расследованием дел русской мафии, которая имеет счета в ваших банках и скупает недвижимость в вашей стране. Дело в том, что, в связи с расследованием важного дела о коррупции, мне необходимо просмотреть документы на недвижимость, чтобы выявить перечень русских, владеющих виллами в вашем кантоне, а департамент земельных наделов отказывается сообщить нам эту информацию!

– Совершенно верно! – подтвердил комиссар. – Это конфиденциальная информация.

– Я понимаю, – независимый прокурор Ольга Крушинская выглядела озабоченной, – но и вы войдите в наше положение! Годы работы идут насмарку. Мы уже подобрались к самому сердцу чудовищного спрута, раскинувшего щупальца по всей Европе. Нам осталось только собрать кое-какие сведения, которые могут оказаться полезными для нашей работы, и… Неужели ничего нельзя сделать? – Молодая женщина умоляюще взглянула на своего собеседника.

Комиссар полиции даже крякнул. Прокурор из России обладала сильным бархатным голосом, который не царапал барабанные перепонки, как визгливое сопрано секретарши, а ласкал слух, помимо воли проникая прямо в душу.

– Я не знаю, – неуверенно начал он. – Видите ли, дела такого рода….

– Но федеральный прокурор Швейцарии госпожа Карла дель Понте, будучи в Москве, лично обещала мне содействие полиции при проведении розыскных мероприятий, – перебила его Крушинская.

– Да, но нам нужна санкция, – развел руками комиссар.

– Вот мои документы. – Прокурор решительно выложила из папки на стол кипу бумаг на русском и немецком языках, с гербовыми печатями и множеством подписей. – Вот рекомендательное письмо министра внутренних дел с просьбой о содействии, вот ходатайство Генеральной прокуратуры, вот…

Комиссар взял один листок и тупо уставился в него, ничего не понимая. Неужели этот безграмотный текст русские принимают за великий немецкий, поразился он, отметив корявый слог документа и несколько орфографических ошибок, как будто это было творчество в высшей степени среднего учителя очень средней школы (так оно, впрочем, и было). Что поделать, дикая страна! Смешно требовать у русских знания немецкого, достойного великого Гёте…

– Может быть, лучше позвонить самой госпоже Карле дель Понте и уладить всё с ней лично? – настаивала Крушинская.

Комиссар замялся. Затем он нехотя придвинул к себе телефон и попросил соединить его с приемной бернской прокуратуры. Через минуту, поговорив с неизвестным собеседником, комиссар с огорченным видом положил трубку и обескураженно заметил:

– Госпожа дель Понте в настоящее время в Соединенных Штатах.

«А то я этого не знаю!» – иронически хмыкнула мысленно Крушинская.

– Мне сообщили, что по делу русской мафии у них уже работает представитель из России по фамилии Хоботов.

– Хоботов! – изумлённо воскликнула прокурорша. На лице ее отразилось сильнейшее негодование. – Да вы знаете, что этот человек – главный ставленник мафии! Он для того и находится здесь, чтобы замаскировать следы, которые помогли бы раскрыть дело. И швейцарская полиция помогает ему! Ну надо же! – негодовала Крушинская. Она встала, чтобы уйти, и добавила в сильнейшем гневе: – Теперь я всё понимаю… Ваша прекрасная страна вскоре тоже окажется в щупальцах русской мафии. Если вы помогаете Хоботову, то о чем здесь вообще можно говорить! – И женщина решительно направилась к двери.

Следом за ней вскочил и переводчик.

– Постойте! – беспомощно крикнул комиссар. Он оказался в совершенно дурацкой ситуации и не знал, как поступить. Ведь он здесь новичок, на этой должности всего без году неделя, еще плохо ориентируется в ситуации…

А независимый прокурор Ольга Крушинская выжидательно смотрела на него.

– Но я не могу вам разрешить самостоятельно работать в Департаменте земельных наделов, – извиняющимся тоном проговорил комиссар. – Однако, кажется, я нашел выход… Я дам вам в помощники старшего инспектора Лайзера, и он сделает всё, что нужно.

– Спасибо! – Прокурор одарила его нежным взглядом бархатных глаз и с задорной интонацией пионерки произнесла: – Благодарю вас! Я верю, что вместе мы обязательно очистим Европу от русской мафии!

Городок Альтдорф, расположенный у подножия Гларнских Альп, жители называют родиной Вильгельма Телля. Поэтому главной местной достопримечательностью, кроме здания средневековой башни и церкви с куполом в виде луковицы, считается статуя великого стрелка. Каждое утро с балкона гостиницы Жанна могла любоваться черной металлической головой легендарного швейцарца, увенчанной тирольской шапочкой с пером. Она поселилась в небольшом семейном пансионе неподалеку от пешеходной улицы Шютценгассе, как настоящий прокурор, она не хотела привлекать к себе особого внимания. Рядом с ней неотлучно находился проныра Жора Стрельчик, бывший соотечественник, выехавший из Одессы во время перестройки, а старший инспектор полиции Лайзер, немолодой исполнительный полицейский средних лет, с готовностью выполнял все ее поручения. С его помощью Департамент земельных наделов выдал следующую справку: «За господином или госпожой Морозовыми земельных наделов, или строений, или иных объектов недвижимости в настоящее время не числится». Жанна была обескуражена. Тоненькая ниточка, едва попав ей в руки, безнадежно рвалась. Стоило из-за этого лететь через пол-Европы, разыгрывать спектакль перед комиссаром полиции, составлять фальшивые документы на имя никогда не существовавшего прокурора Ольги Крушинской?

Далее последовал новый запрос: числился ли когда-либо в прошлом какой-либо земельный надел, или строение, или иной объект недвижимости за Морозовым или его супругой? Для ответа требовалось время, а Жанне время было дорого, и потому, пока Департамент земельных наделов раздумывал над ее пустяковой просьбой, она уговорила инспектора Лайзера объехать офисы авиакомпаний, осуществлявших регулярные рейсы в Россию.

– Нужно выяснить, – инструктировала инспектора Лайзера Крушинская, – прилетала ли в Цюрих госпожа Морозова, а также ее сын Павел в период, начиная с октября прошлого года и по настоящее время.

Инспектор уехал, обещав узнать.

Тем временем Департамент земельных наделов разродился наконец очередной справкой. Справка гласила, что господин Морозов владел виллой по адресу: Альтдорф, Ландерштрассе, 3. Вилла была куплена двадцать пятого марта 1997 года. После смерти господина Морозова в права владения недвижимостью вступила его супруга госпожа Морозова, от имени которой действовало адвокатское агентство «Патерблатт и сыновья», расположенное по адресу: Цюрих, Лейтергассе, 65. Тридцатого ноября 1998 года вилла была продана некой мадам Мадлен Абдель аль-Асхат.

Потирая руки, Жанна выбежала из отеля. Жора Стрельчик следовал за ней, как тень отца за Гамлетом. Кроме перевода он выполнял еще и мелкие поручения госпожи Крушинской: покупал сигареты, заказывал ужин, вызывал такси.

– Ландерштрассе, дом три! – бросила Жанна шоферу такси. Ее трясло от острого ощущения погони.

Дом номер три по Ландерштрассе представлял собой скромный двухэтажный особняк, отгороженный от внешнего мира двухметровым забором, который с пейзанской элегантностью обвивали зеленые плети плюща.

Жанна позвонила в калитку. На звонок вышел усатый смуглолицый мужчина в шальварах, узорной жилетке и тюрбане.

– Можем ли мы видеть госпожу Мадлен Абдель аль-Асхат? – спросил переводчик Жора.

Смуглолицый что-то разгневанно забормотал на непонятном языке и захлопнул калитку прямо перед носом посетителей. Бесполезно! Они даже не могли определить, на каком языке он разговаривает!

Парочка русских ходила вокруг особняка, точно кот вокруг сметаны. Затем шустрый Жора Стрельчик завязал знакомство с местной старушкой, которая дефилировала по улице, держа под мышкой черного пушистого шпица. Старушка ответила на вопрос Жоры, что нет, этот дом, возле которого они стоят, не продается. Еще недавно он действительно был выставлен на продажу, но его уже купила богатая арабская семья. Однако продается прекрасная вилла неподалеку отсюда, в конце улицы, и если господа хотят посмотреть на нее, то мадам согласна их проводить. Смотреть виллу в конце улицы Жора отказался, но спросил, не знает ли мадам, кто жил в этом доме до арабов. Какая-то семья, ответила старушка, она видела их всего раз или два… А после продажи дома не видела ли мадам эту семью? Нет, не видела, ответила мадам.

Несолоно хлебавши, они вернулись в отель…

Вести, добросовестно добытые инспектором Лайзером, были куда более утешительны. С сияющим видом честного служаки он сообщил, что Морозова Наталья со своим сыном Павлом в последний раз прилетала в Цюрих двадцатого ноября 1998 года. Обратно в Москву Морозова вылетела третьего декабря 1998 года.

– А сын? – спросила Жанна.

– Сведений нет, – ответил довольный своим успехом инспектор Лайзер. И он внес посильную лепту в дело искоренения русской мафии! – Но если бы мальчик вернулся в Россию авиарейсом, я обязательно обнаружил бы это.

– Он мог вернуться один позже, – задумчиво заметила прокурор Крушинская.

– Я проверил это! – Исполнительный Лайзер сиял, как начищенный самовар, он был доволен своей сообразительностью. – Могу ответственно заявить: мальчик Морозов Павел в Москву воздушным видом транспорта не возвращался!

– А это значит… – начала было прокурорша Крушинская.

– Это значит, он находится на территории Швейцарской Республики! – выпалил старший инспектор Лайзер и заработал комплимент.

– Теперь я убедилась, – благодарно сжала ему руку красивая прокурорша из России, – что швейцарская полиция действительно великолепно работает! Наверное, это потому, что у нее такие великолепные полицейские, как вы!

Инспектор Лайзер счастливо потупился. Несмотря на жену и троих детей-школьников, он был готов хоть до конца дней своих выполнять распоряжения прекрасной мадам. Но, к сожалению, срок ее командировки неотвратимо близился к концу…

Куда же делся Морозов Павел, семи лет, светловолосый, светлоглазый, без особых примет? Он въехал в страну двадцатого ноября и исчез. Где же он?

Жанна расхаживала по своему номеру, изредка бросая рассеянный взгляд на высокую гору с острой заснеженной вершиной в окне, за которую плавно опускалось малиновое горячее солнце. Тени, отбрасываемые деревьями и горными вершинами, постепенно становились длиннее и приобретали глубокий фиолетовый оттенок. Но не до красот природы было госпоже независимой прокурорше. Как в игре «холодно – горячо», она чувствовала, что находится на верном пути, еще немного и…

Но где же мальчик? Как его найти, где искать? Может быть, он проживает у родственников или у знакомых где-то неподалёку? Инспектор Лайзер сообщил, что по добытым им сведениям у Морозовых не было в Альтдорфе ни родственников, ни знакомых. Они всего-то появлялись в городке раза два и так же тихо исчезли, не возбуждая лишнего любопытства.

Не секрет, что у новых русских швейцарские школы пользуются бешеной популярностью. Тогда, может быть, мальчик остался в какой-нибудь частной школе, в пансионе поблизости? Только сколько в Швейцарии закрытых учебных заведений? Одна сотня, две, три? Или тысячи? В связи с этим инспектор Лайзер получил очередное задание: выяснить, не поступил ли в какое-либо учебное заведение русский мальчик Павел Морозов, семи лет. Чтобы подстраховаться, госпожа прокурорша даже расширила задание: Лайзер должен был составить список детей до десяти лет, поступивших на обучение с 20 ноября по 3 декабря 1998 года.

– Это очень важно, инспектор, – нежным бархатным голосом сказала госпожа Крушинская, выразительно пожимая мужественную руку полицейского. – Очень!

И так посмотрела на него темными выразительными глазами, что у того сладко ёкнуло сердце: если бы не жена и трое детей…

– А что сделал этот ребенок? – задал инспектор глупый, очень глупый вопрос. Его не интересовал ответ, он хотел слушать только нежный бархатный голос госпожи прокурорши и ощущать на себе ее признательный взгляд.

– Пока ничего, – ответила Крушинская. – Но его мать преступница. Она украла очень много денег, очень много. Почти полмиллиарда!

– Полмиллиарда! – Инспектор даже присвистнул. Ну и умеют же воровать эти русские!

– Через мальчика мы сможем выйти на его мать, – пояснила прокурорша. – Так что вы понимаете, инспектор, важность и срочность задания. Я вас не тороплю, но… Мне кажется, только вы, с вашим умом, можете справиться с таким сложным делом! Только вы! – И она с такой страстью сжала его руку, что инспектор сразу же деревянным шагом вышел из кабинета, с трудом сдерживая себя.

Целую неделю исполнительный полицейский звонил, наводил справки, посылал запросы и ездил по частным школам. Он не спал ночами, забыл про еду, про жену и троих детей-школьников. Ему мерещились прекрасные глаза госпожи прокурорши.

К концу недели список из девяти детей, поступивших в указанный период в частные школы, лежал перед Жанной. Сияющий инспектор Лайзер стоял подле нее, пожирая глазами предмет своего обожания. Госпожа прокурорша быстро пробежала список сверху вниз, и уголки ее губ огорченно опустились. Фамилии Морозова в списке не было.

– Осечка! – вздохнула госпожа прокурорша, и взгляд ее затуманился. Она вторично пробежала список. Даже русских среди детей не было. Дело было безнадёжно!

– Скажите, госпожа Крушинская, – прервал молчание инспектор Лайзер. Он тоже искренне огорчился вместе со своей коллегой. – А родители этого мальчика были очень влиятельными людьми?

– Ну, в общем да, – пожала плечами прокурорша. – А что такое?

– А его дядя очень влиятельный человек? – задал новый вопрос инспектор Лайзер.

– Возможно, но я не понимаю, почему…

– Дело в том, что только один мальчик из этого списка подходит вам, – безапелляционно заявил инспектор. Он так стремился заронить в сердце госпожи русской прокурорши хоть капельку надежды… – Вот он!

Желтоватый палец с твердым ногтем ткнулся в середину листа.

– Поль Войтыла, школа Святой Анны, Ундервельт, кантон Ури, – задумчиво прочитала Крушинская. – Ну и что? – И тут же повторила: – Кантон Ури…

– Это буквально в двух часах езды отсюда, – сказал инспектор. – Элитная школа, только для детей влиятельных господ с хорошими рекомендациями. И заметьте, в этом списке есть лишь один славянин. Здесь все национальности: англичане, американцы, французы, японцы, негры, арабы. Но славянин только один!

– Вы думаете, что… – нерешительно проговорила госпожа прокурорша.

– Я уверен! – мягко сказал инспектор. – Они изменили фамилию, чтобы его было труднее найти. Ребенка, выросшего в России, почти невозможно выдать за немца или американца, не опасаясь разоблачения, а вот за поляка – очень легко!

Того, что сделала независимая прокурорша Крушинская, инспектор Лайзер не забудет до конца дней своих. Конечно, он не станет рассказывать об этом своим детям и тем более жене… Просто упомянет мимоходом, что и его доля в деле борьбы с мафией тоже есть – и всё! А о главном, о том, что его вдохновляло в трудной и опасной борьбе, – ни-ни!

Короче, независимая прокурорша совсем не по-прокурорски подошла к инспектору и пала ему на грудь. А потом поцеловала его, отчего у того закружилась голова и мучительно запылали щеки.

– Вы поедете со мной завтра в школу Святой Анны? – шепнула госпожа прокурорша. Ее губы были так близки, так соблазнительны…

– Да! – беззвучно прошептал инспектор, однако собеседница поняла его и без слов. – Да!

Он был готов ехать за ней хоть куда! Хоть в снежную далекую Россию, бороться с русской мафией, хоть на край света!

В этом не было ничего удивительного, еще в балетном шоу «Астрея» Жанна Степанкова славилась своим умением сводить мужчин с ума…

Рано утром, едва только косметический салон госпожи Блох, расположенный возле Шютценгассе, открылся и хозяйка его, зевая, выползла на солнышко погреть свои старые косточки, как в заведение вошла первая клиентка, высокая моложавая женщина в деловом костюме и с крошечной сумочкой. Напряженный взгляд и суровое выражение лица выдавали ее иностранное происхождение, а изящный деловой костюм, такой, в каких ходят исключительно служащие банка, указывал на то, что она не принадлежит к беспечному племени туристов.

Ранняя посетительница села в кресло, и лучший мастер салона мгновенно подлетел к ней с вопросом, что госпожа желает. Вместо ответа посетительница открыла крошечную сумочку, достала снимок и протянула его мастеру, а затем указала на свои волосы.

– О, вы хотите причёску, как у этой мадам? – догадался мастер.

Посетительница кивнула. И парикмахер тут же принялся за дело. В воздухе запорхали ножницы и расчёски, зашипела пенка для укладки волос. Через полчаса из парикмахерского салона вышла женщина с аккуратной стрижкой каре с чуть подвитыми волосами и села в поджидавшую ее машину.

– Вы изменили причёску? – удивлённо спросил инспектор Лайзер. Хотя в его голосе и звучала тайная грусть, но всё равно прекрасная независимая прокурорша казалась ему еще прекраснее, чем была раньше.

– Я вынуждена это сделать, – вздохнула Крушинская. – Меня может преследовать мафия, если выяснится, кто забрал ребенка из пансиона, и даже мое высокое положение не остановит преступников… – Она приподняла пальцами волосы на виске и спросила негромко: – Видите эти шрамы? – И с трудом, точно ей было трудно говорить, добавила: – Меня пытали…

Глаза доверчивого инспектора наполнились слезами. О, эта ужасная русская мафия! Пытать такую прекрасную женщину! Неужели среди бандитов нет настоящих мужчин?

Машина, ревя мотором, взбиралась по горному серпантину. Далеко внизу виднелись аккуратные домики с черепичными крышами в пышных декорациях цветущих деревьев. Курчавые облака цеплялись за пики гор, и бесконечная серая лента асфальта, причудливо извивавшаяся на склоне плато, одним концом терялась в облаках.

– Мы едем по дороге на Андерматт, – объяснил инспектор Лайзер. – Сначала пересечём долину Раусс, там берут свое начало великие реки двух стран – Рона и Рейн, и свернём направо, в Ундервельт, не доезжая большого Сент-Готардского туннеля. Кстати, я уже предупредил начальницу школы о нашем визите.

Его прекрасная пассажирка немного помолчала, а затем осторожно поинтересовалась:

– Надеюсь, вы не сказали ей о цели нашего визита?

– Нет.

– Понимаете, в школе могут оказаться агенты мафии, они спрячут мальчика перед нашим приездом. Мне бы не хотелось возвращаться в Россию с пустыми руками…

Слева мелькнул снежный пик ослепительно сиявшей на солнце горы Теды, снежного сердца Гларнских Альп, а впереди дорогу уже сжимали в каменных объятиях крутые склоны Лепонтинских Альп. При подъезде к деревушке Ундервельт госпожа прокурорша по своей привычке достала из сумочки и надела очки с затемнёнными стёклами.

Машина плавно подкатила к старинным чугунным воротам, за которыми начинался сад, и, скрипнув тормозами, остановилась.

– Пойдемте, инспектор, – улыбнулась своему спутнику Крушинская. – Надеюсь, вы возьмёте на себя разговор с начальницей?

– О, конечно!

Охрана беспрекословно пропустила гостей – инспектор предъявил свое служебное удостоверение. Хрустя каблуками по гравию дорожки, посетители двинулись по цветущей аллее к зданию. Крушинская заинтересованно оглядывалась по сторонам.

Начальница школы встретила гостей привычной улыбкой.

– Дети сейчас на спортивных занятиях, – объяснила она. – Не хотите ли присутствовать?

Втроём они вышли из кабинета и отправились на спортивную площадку, где голосистая стайка мальчишек гоняла мяч.

Мальчишка, который значился в школе под именем Поль Войтыла, заинтересованно оглянулся, когда заметил, что возле спортивной площадки появились три человека и остановились в конце поля, наблюдая за игрой. Кто бы это мог быть? Одна, несомненно, мадам Штайн, начальница школы. А двое других – кто они?

Мальчик напряг зрение, чтобы получше разглядеть незнакомую женщину и мужчину рядом с ней. Сердце у него часто-часто забилось. Неужели это его мать вернулась за ним?

Поль забросил игру. Он чувствовал – это приехали за ним.

– Павлик! – донесся до него негромкий крик.

– Мама! – прошептал он и что есть силы побежал на этот голос, сталкиваясь на бегу с игроками. – Мама! – Но не доходя нескольких шагов, мальчик нерешительно остановился.

– Ну что же ты, Павлик! – произнесла женщина по-русски и ласково протянула к нему руки. – Иди же сюда! Неужели ты меня не узнаешь?

Павлик осторожно шагнул вперед. В его ушах еще звучало последнее наставление матери: «Никому никогда не говори, что ты из России. Никому никогда!» Но ведь эта женщина уже знала, что он русский.

– Ты не помнишь меня? – удивлённо-насмешливо повторила женщина и взъерошила ему волосы рукой.

– Нет, – признался Павлик и спросил, с трудом подбирая русские слова: – А где моя мама?

– Она попросила меня забрать тебя домой. А я тётя Алла, подруга твоей мамы, помнишь меня?

– Кажется, – серьезно свёл брови мальчуган и с любопытством спросил: – А Вовка с вами?

Женщина с облегчением рассмеялась, показывая белые ровные зубы.

– Нет, он ждет тебя в Москве. Ну как, поехали домой?

– Конечно! – Глаза мальчика засияли. Наконец-то он вернется домой, в Москву, к маме! И тут же он встревоженно перевел взгляд на мадам Штайн: отпустит ли она его?

Мадам Штайн с искусственной улыбкой наблюдала за сценой встречи российского прокурора Крушинской и своего воспитанника. Что-то в этой встрече внушало ей чувство тревоги, но что именно, она не могла понять. Какое дело русской прокуратуре до польского мальчишки, который к тому же является племянником папы римского? Зачем этой даме польский мальчишка? Но инспектор Лайзер продемонстрировал начальнице разрешение на то, чтобы забрать ребенка из школы, подписанное полицейским комиссаром кантона Ури и матерью ребенка. Кажется, документы в порядке, но что-то всё же гложет мадам Штайн, не дает покоя… Почему инспектор Лайзер попросил ее на все телефонные звонки после отъезда мальчика отвечать, что ребенок в школе, но в данный момент не может подойти к телефону? А если в школу позвонит его дядя, сам папа римский? Ложь недостойна истинной католички! Мадам Штайн приблизилась к инспектору.

– Вы действительно хотите забрать ребенка? – напрямую спросила она.

– Я вынужден сделать это, – вздохнул инспектор.

– Но по условиям нашего воспитательного учреждения…

– К черту ваши условия! Мальчик – сын известного русского мафиози, похитившего у страны полмиллиарда долларов! Неужели вы хотите, чтобы ваше заведение прославилось в газетах как безопасный приют для детей русских бандитов? Я с трудом сдерживаю газетчиков, чтобы они не хлынули сюда с той же стремительностью, что и талые воды в устье реки.

– О нет! Конечно нет! – растерялась мадам Штайн.

Она испуганно прикрыла рот рукой. Какой ужас! Недаром она всегда была против приема в школу детей из Восточной Европы. Ведь в школе Святой Анны учился сын английского принца, наследный принц Бурунди и внук буддийского ламы… Что будет со школой, если узнают, что в ней обучаются дети преступников? Никто из власть предержащих больше не направит сюда своих детей! А если дело попадет в газеты? Что будет с ней, с мадам Штайн? Если попечительский совет школы узнает, что она, вопреки его рекомендациям, приняла в пансион проблемного ребенка, ей больше не работать здесь. И больше никогда и нигде ее не примут на работу!

– Я бы хотела, чтобы всё выглядело как родственный визит, – высказала пожелание мадам Штайн. – Детям будет сообщено, что Поль уехал к своим родным погостить.

– Здесь наши желания совпадают, мадам, – кивнул инспектор. – Не в наших интересах афишировать местонахождение ребенка. Да и не в ваших тоже…

Вечером того же дня, когда посадка на самолёт, следующий рейсом в Москву, уже шла полным ходом, металлические ворота, ведущие на лётное поле, распахнулись, и на бетонную гладь аэродрома выехала черная машина с тонированными стёклами. Машина подкатила к серебристому лайнеру, возле которого топталась кучка пассажиров, и из нее вышли три человека: мужчина, женщина и ребенок.

Мальчик с любопытством таращился на самолеты, радары и на бензозаправщики, сновавшие по летному полю. Пассажиры заинтересованно косились на странную троицу очень важных персон.

– Прощайте, Ольга. – Инспектор Лайзер на несколько секунд задержал в своей руке узкую ладонь прокурорши Крушинской.

– Спасибо, инспектор, за всё! – Дама энергично, по-мужски, пожала ему руку. – Надеюсь, рано или поздно нашими совместными усилиями с русской мафией будет покончено!

Инспектор, страдая, долгим взглядом проводил стройную фигурку, поднимавшуюся по трапу самолета. После того как женщина скрылась в салоне лайнера, он еще долго смотрел на самолет, когда тот прогревал моторы, выруливал на взлётно-посадочную полосу, разбегался по бетонному покрытию, чтобы в конце полосы, над самой кромкой травы, оторваться от земли и, задрав серебристый нос, вскоре исчезнуть за пеленой низких облаков.

Да, инспектору будет что рассказать своим внукам на старости лет!

В салоне самолета мальчишка засыпал «тётю Аллу» вопросами:

– А когда мы прилетим в Москву, тётя Алла? А мама будет нас встречать? А на чем мы поедем домой, на машине или на такси? А у вашего Вовки есть горные лыжи? Мы в школе всю зиму катались со склонов, один мальчик даже вывихнул ногу на занятиях, и его увезли родители… А еще мы ездили на экскурсию в деревню Бюглен, на родину знаменитого Вильгельма Телля, видели там его лук. Вот бы и мне такой… А вы тоже были там?

Жанна поморщилась. От ребячьей трескотни у нее начинала болеть голова, которую будто стягивал железный обруч. Надо же, как невыносимы, оказывается, бывают дети! Кто бы мог подумать, а ведь у нее где-то за океаном тоже есть сын! Нет, как хорошо, что это не ее ребенок! Три часа в воздухе можно выдержать с трудом.

– А мы пойдем в кабину пилота? – не унимался мальчишка. – Мне дадут порулить? Когда мы однажды летели с папой в Париж, меня провели в кабину летчика, и я там всё осмотрел!

Железный обруч на голове сжался еще сильнее. Темные брови женщины страдальчески сошлись на переносице, а ноздри затрепетали от еле сдерживаемого раздражения. «Тётя Алла», такая ласковая в пансионе и на пути в аэропорт, внезапно наклонилась к мальчику и зло прошептала ему на ухо так, чтобы не слышали другие пассажиры:

– Слушай, заткнись! Если ты скажешь еще одно слово, я тебя придушу!

Мальчик удивлённо раскрыл рот и обиженно умолк. Хорошо же, ладно!.. Как только он встретится с мамой, он расскажет ей про эту злую тётку, которая только прикидывалась добренькой.

– Я только хотел спросить, будет ли мама встречать меня, – буркнул мальчуган и обиженно насупился.

– Нет, не будет, – безапелляционным тоном отрезала «тетя Алла». – Скорее, это мы будем ее встречать, – выразилась она как-то туманно.

– А где мама сейчас?

«Тётя Алла» поморщилась: опять новый вопрос!

– Не знаю, – сухо ответила она. – Но думаю, что твоя мама вскоре появится. Если она хорошая мать. Это в ее интересах. А пока ее нет, ты будешь жить у нас.

– А Вовка? – заинтересованно спросил мальчик.

– Никакого Вовки! И вообще, у меня не детский сад! Поэтому заткнись и открывай рот, только когда я задаю тебе вопрос. Ясно?

– Ясно! – кивнул мальчик и тут же спросил снова: – Но мне мама ничего не говорила о том, что меня заберете вы! Она сказала мне, что вернётся за мной, только когда расправится со своими врагами. А вы, тётя Алла, знаете, кто у нее враги?

– Знаю, – зло усмехнулась Жанна.

Она ничего не стала объяснять мальчику. Ни к чему ребенку знать об этом. Ни к чему!

Главное, что теперь появилась та приманка, на которую хорошо ловится такая крупная рыбка, как миллионерша в бегах. Приманка эта – стопроцентный верняк! Ибо где вы видели мать, которая бы не сделала всё, чтобы спасти своего сына?

В аэропорту рейс из Цюриха встречали мужики очень характерной внешности. Павлик с подозрением бросил взгляд на массивные стриженые затылки, выдающиеся вперед челюсти, длинные руки неандертальцев. Эти люди были похожи друг на друга, как близнецы.

– С успешным возвращением! – расплылся в улыбке один из встречающих, с синей татуировкой на руке, очевидно, главный. – Я вижу, ты не зря слетала, Жанна! Заарканила птичку?

– Пока только ее птенца, – без улыбки кивнула «тётя Алла».

Мальчик удивлённо посмотрел на нее: почему тётя Алла – Жанна? Но промолчал.

– А у вас как дела?

– Отлично! – Татуированный счастливо осклабился. – У нас для тебя тоже припасён подарочек. Мы поймали одну зверюшку!

– Да ну! – Жанна от удивления даже замедлила шаг. – Как это вам удалось? Где вы ее нашли? Как взяли? Где она?

– Это не она, а он, – поправил татуированный. – Выследили падлу. Он даже не скрывался, охотился за Лучком в открытую!

– Кто это – он? – Изящные брови удивлённо поползли вверх. – Что-то не пойму я, о ком ты говоришь, Бура!

Они подошли к машине и сели в нее. Машина тронулась в сторону города.

– Сейчас поймёшь! – Татуированный по прозвищу Бура хмыкнул. – Короче, дело было так! Ты ж знаешь, что Пепла уложили из ментовского пистолета-пулемета, «бизон» называется. Зверская штука, семьсот выстрелов в минуту, от такого не уйдешь! Ну, еще все газеты об этом писали, что, мол, загадочное преступление, ведь «бизоны» на вооружении есть только у ФСБ, в продаже их нет, на черном рынке они не встречаются.

– Ну, дальше! – нетерпеливо поторопила Жанна.

Бура хмыкнул. Он был рад, что ему представилась возможность первому отрапортовать о заслугах перед фактическим руководителем фирмы. Ему выпал уникальный случай выдать чужие заслуги за свои, а свои преувеличить в несколько раз. Обернувшись к пассажирам на заднем сиденье, он торжествующе улыбнулся:

– А помнишь, пацаны между собой тёрли, что это «Белая стрела» начала за нами охоту? Что, мол, фээсбэшники решили всей нашей бригаде лоб зелёнкой помазать? Еще Ленчик тогда насчет кунцевских бóтал, что это они, заразы, беспредел начали?

– Ну, помню, помню, дальше-то что? – нетерпеливо спросила Жанна. Она не обращала внимания на то, что разговор, не предназначенный для чужих ушей, мог слышать мальчик. Для нее этот ребенок уже был отработанным материалом.

– Потом назначили мы стрелку с кунцевскими, чтобы, значит, перетереть с ними, за что они на нас зуб имеют, зачем нашего человека, то есть, в натуре, Пепла вальнули… Стрелку назначили на бульваре, ну, ты знаешь, там, где всегда. За час до назначенного времени мне Лучок приказал зачистить местность, чтобы проверить, есть ли снайпер или засада. Всё, как ты сказала перед отъездом. Ну, короче, мы этого парня на чердаке и взяли.

– Какого парня?

– Ну этого, который Пепла вальнул, – пояснил Бура. – Он стал отстреливаться, но мы его в кольцо взяли, раненого. Кроме «бизона», у него еще и снайперский винтарь нашли, «СВД».

– Того ли вы взяли, ребята? – с еле заметной усмешкой спросила Жанна. – Вы, может, забыли, мы сейчас за бабой охотимся!

– Ну, насчет бабы не знаю, – хмыкнул Бура. – Это тебе видней! Но насчет того парня – верняк! Пепла же из «бизона» уложили, и этот парень с «бизоном» попался. Чего там особо рассуждать, таких стволов в Москве раз-два и обчелся. На нем Пепел висит, сто процентов – на нем!

– И где он сейчас? – поинтересовалась Жанна.

– В подвале на даче отсиживается, – поведал Бура. – Лучок приказал его до твоего приезда не трогать, ты сама, мол, разберешься. Я вот что подумал, может, он по заказу той бабы работает?

– Не знаю. – Жанна пожала плечами. – Выясним…

Вдоль шоссе тянулся покрытый первым весенним пухом лес, мелькали поля… Павлик, не отрываясь, смотрел в окно, делая вид, что поглощен созерцанием подмосковного пейзажа. Как не похожи эти люди на прежних маминых друзей! Они ему не нравятся. Какие они грубые! От них волнами исходила смертельная опасность, и эти волны захлёстывали мальчика, вызывая в нем неодолимое желание заплакать.

– Вот что, Бура! – задумчиво произнесла Жанна. – Давай-ка сначала на дачу. Хочу посмотреть, что за птичка попалась нам в сети!

Машина выехала на Кольцевую автодорогу и, набирая скорость, рванула по направлению к Красногорскому шоссе, где в глухом еловом лесу находилась недавно снятая у бывшего партаппаратчика дача, отгороженная от внешнего мира двухметровым забором. На эту дачу отвозили пленников, чтобы там, в спокойной обстановке, выбивать из них показания, там же, за забором, их хоронили в глинистой земле глухого бора. Туда же везли и юного пленника, который, расплющив о стекло нос, размышлял о том, что с ним будет дальше…

Подпрыгивая на колдобинах лесной дороги, машина наконец остановилась у глухих железных ворот, за которыми виднелась крыша старинного деревянного дома постройки тридцатых годов. Дача располагалась на отшибе, вдали от других дач и шоссейной дороги. Идеальное место для содержания пленников – отсюда не слышны были крики. Случайные люди сюда забредали крайне редко – место болотистое, низкое, грибов в радиусе двух километров даже в самое засушливое лето не бывало, охотникам поблизости тоже делать было нечего – вековой бурелом преграждал путь и человеку, и зверю.

Водитель требовательно посигналил. Железные ворота с металлическим лязгом разъехались в стороны, и машина въехала во двор, заросший травой и засыпанный ржавыми еловыми иглами. Сквозь тёмные ветви высоченных елей робко проглядывало голубое небо. От могучих деревьев на участке было сумрачно. Пыльные окна дома подслеповато щурились на лес.

– Мальчишку – в комнату на втором этаже! – бросила Жанна, выходя из машины.

Мрачный тип с изрытым оспинами, бугристым лицом схватил юного пленника за руку. Павлик шел, не сопротивляясь. Он только испуганно оглядывался, стараясь понять, кто эти люди, что это за дом и когда появится мама, чтобы забрать его отсюда?

Мальчика провели в комнату на втором этаже и закрыли на ключ. Он обреченно сел на кушетку, покрытую рваным одеялом. Кроме шаткого ложа в комнате еще находился стол, заваленный остатками засохших консервов, немытыми стаканами и пустыми бутылками. Одеяло пахло мышами и нежилым духом заброшенного дома. Мальчик горестно вздохнул, но приказал себе не плакать.

Тем временем этажом ниже загремел навесной замок на двери, ведущей в подвал.

– Света нет, так что осторожно, – захлопотал Бура, доставая с полки огромный автомобильный фонарь.

Тусклый желтоватый луч скользил по сводчатому потолку с мокрыми пятнами плесени и склизким земляным ступеням. Острые каблуки туфель Жанны впивались в земляной пол, в лицо пахнуло гнилью и сырой землей.

– Три дня уже сидит, голубчик, – угодливо лебезил Бура, галантно подавая своей начальнице руку, на которую она, впрочем, не обратила внимания. – Пытались мы, конечно, поспрашивать его по-хорошему. Так он, гнида, отвечать не пожелал. Немного намяли ему бока да и бросили… – продолжал Бура извиняющимся тоном, будто оправдывая неважный вид избитого пленника.

Выпрямившись, Жанна медленно обвела взглядом заскорузлые стены с потеками воды, корни деревьев, свисавшие с потолка, и поёжилась – в подвале было холодно и промозгло, точно в склепе. Потолок низко нависал над головой, усиливая сходство с могилой.

– Вот он, гадина! – Бура подошел к пленнику и приподнял ему голову за подбородок.

Мужчина дёрнулся, пытаясь освободиться, но цепкая рука не отпускала его лицо.

Жанна внимательно присмотрелась. Пленник выглядел жалко – заросшие щетиной щеки ввалились, скованные наручниками руки были сведены за спиной. Он сидел на сгнивших ящиках, а его забинтованная, тёмная от засохшей крови нога застыла в неестественном положении. На полу валялась металлическая миска, в которой лежало нечто несъедобное на вид, стояла пластиковая бутылка с водой.

– Посвети-ка! – попросила Жанна, и пленник неожиданно вздрогнул при звуках бархатного женского голоса.

Яркий сноп лучей ослепил отвыкшие от света глаза, и мужчина зажмурился. Тусклый луч фонарика казался ему слишком ярким.

Пристально глядя в лицо пленнику, женщина присела перед ним на корточки и даже дружески улыбнулась.

– Как тебя зовут?

– Твои парни меня уже об этом спрашивали, Жанна, – усмехнулся мужчина.

– Откуда он меня знает? – удивилась она, вопросительно оглядываясь на своих подчиненных.

Те лишь молча пожали плечами.

– Мы ничего ему не говорили, – Бура недоуменно развел руками. – Только поспрашивали его чуток.

– Откуда ты меня знаешь? – спокойно спросила Жанна у пленника. – Отвечай!

– Так, встречались… – криво усмехнулся тот. – На узкой дорожке…

– С тобой? Когда? Не помню… – Жанна задумалась. А потом решительно приказала: – Наверх его. Дать умыться, поесть… Перевяжите. Если у него начнется воспаление, он будет ни на что не годен. А потом приведите ко мне. На беседу…

Она встала и направилась к леснице. У нее было странное состояние. Ее жгли, будоражили, тревожили давно забытые воспоминания.

И тут она вспомнила!..

И сразу же в ее мозгу стали складываться узоры новой виртуозной комбинации.

Она усмехнулась и обратилась к своему подручному:

– Поместите его в одну комнату с мальчишкой. Пусть познакомятся…

…Звонок.

– Школа Святой Анны слушает.

– Здравствуйте. Скажите, могу я поговорить с воспитанником Полем Войтылой? Это его мать.

– Сожалею, мадам… Ваш сын уехал с классом на экскурсию в горы.

– Как жаль… Скажите, а как у него дела?

– Прекрасно, мадам. У Поля отличные отзывы от учителей. Мы надеемся, что он со временем станет гордостью школы.

– Спасибо… Очень жаль, что не удалось его застать… Передайте ему большой привет и скажите, что мама к нему скоро приедет.

– Непременно, мадам. Я передам.

Отбой.

Глава 4

Косарев не знал, как всё это происходило…

Осенью 1998 года, кольцо вокруг охранного агентства «Элида» стягивалось всё туже. К Лучку явился Жорик, тип, который раньше служил в органах и до сих пор поддерживал коммерческие отношения со своими бывшими коллегами, равно как и с теми, с кем они боролись. Это был юркий неприметный человечек, главный девиз которого: «Деньги, только деньги и деньги любой ценой». Его поперли из органов за сомнительные связи и за участие в сомнительных бизнес-проектах, на которых грели руки руководство ФСБ и их подчиненные. Начальники после этого остались при своих должностях, а вот менее защищенного звездочками Жорика попросту «попросили» уйти.

Жорик не был скуп со своими «агентами» – у его бывших коллег за нужные Жорику сведения появлялись дорогие вещи и деньги, Лучников использовал Жорика как информатора, и их сотрудничество было взаимовыгодным…

Жорик остановился около стола, за которым сидел Лучок, и поздоровался. Лучок ответил, но женщина, которая сидела в кресле рядом со столом Лучникова, промолчала.

– Он не согласился, – обескураженно развел руками Жорик.

– Сколько ты ему предложил?

– Сколько договаривались, а потом еще накинул тысяч пять.

– А он?

– Сказал, что не продаётся. И знаешь, так гордо произнёс, с презрением… Мол, у него и без моих денег всё есть – семья, работа… Я ему набавлял, набавлял, а он ни в какую! Сказал, что рано или поздно вас всех, гадов, посадят или перестреляют, как собак… Или сами сдохнете в тюрьмах.

На скулах шефа «Элиды» от бешенства заиграли желваки.

– Вот падла! – выдохнул он. – Не продаётся, значит… Тогда мы его и покупать не будем, он таких денег не стоит… Ты разузнал о нем что-нибудь?

– Вообще-то, Лучок, это стоило мне хороших денег… Всё же он не последний человек в управлении, да и рискованное это дело…

– Сколько?

– Пять тысяч Иванчикову и три его подручному.

– Ладно, получишь…

Жорик обрадованно прикрыл за собой дверь… Кажется, ему сегодня обломился крупный куш. Кое-какую сумму из той, что обещана гэбистам, он оставит себе. Плюс еще за содействие…

– Что будем делать? – раздражённо спросил Лучок, когда за Жориком закрылась дверь. Он нервно расхаживал по комнате.

Вопрос так и повис в воздухе без ответа.

– Что делать, Жанна? Нас обложили со всех сторон…

– Не паникуй. – Жанна взяла со стола исписанный листок бумаги, сосредоточенно принялась изучать его.

Лучников взволнованно засопел и сжал ладонями виски. Обостренным чутьем загнанного в угол зверя он ощущал, как опасное кольцо сжимается, сдавливает горло, лишая доступа кислорода. И ему позарез нужно было вырваться на свободу.

– Что делать? Что делать?.. – приговаривал он, меряя шагами комнату.

– Не паникуй. У них на нас ничего нет! – спокойно возразила Жанна.

– Как же, нет! – хмыкнул Лучок. – А Морозов?

– Морозова тоже скоро не будет…

– Но пока-то он есть! Чем больше мы его держим у себя, тем увереннее суем голову в петлю. Возьмут с поличным!

– Значит, нужно побыстрее избавиться от него, – спокойно заметила Жанна.

– Как это так? – опешил Лучок. – А лавье?

– Надо его поскорее убрать, чтобы замести следы. Лавье потом стрясем с его жены. Никуда она от нас не денется – у нее ребенок. И еще…

– Что?

– Тот тип, ну, о котором рассказывал Жорик… Надо его тоже убрать, спокойнее будет. И сделать так, чтобы другим неповадно было! То есть с шумом, с треском. Он говорил: всё, что ему нужно – работа и семья… Ну, работы он может лишиться. И семьи, и жизни… Ты меня понимаешь?

– Ну ты даешь, Жанка! – Лучок повеселел, до него наконец дошло. – Ну ты голова!

Жанна понимающе улыбнулась.

– А не слишком ли это?.. – засомневался Лучок.

– Нет, не слишком! – Она поняла его с полуслова. – Да и какая ему разница, когда умирать? Двум смертям не бывать, сам понимаешь. А тут такой расклад – или мы, или он… Так уж лучше он…

Косарев Сергей Степанович запомнил этот солнечный осенний день на всю жизнь. Даже на Страшном суде он будет помнить белёсое небо с размазанной легкой пенкой перистых облаков, неяркое октябрьское солнце, ржавые леса до горизонта, сухую листву, как будто нашептывающую воспоминания о лете, о теплых днях, о жарком солнце и о счастье.

Семья Косаревых провела весь день на даче. Дети, Лена и Ваня, как оглашенные носились за разморенными последним теплом жуками, жена Ольга гремела посудой на веранде, готовя ужин, а сам глава семейства поправлял забор – в тишине раздавалось легкое потюкивание молоточка, напоминавшее стук дятла в лесу.

Клочок земли с дощатым домиком, гордо называемый в семействе Косаревых дачей, на самом деле представлял собой участок в шесть соток в садовом товариществе с такой заболоченной землей, что, кроме осоки и лягушек, там ничего не желало расти. Чахлые яблоньки уже лет десять не могли оторвать от земли свои редкие кроны, клубника сгнивала, не успевая расцвести, зато лягушки водились в изобилии и служили желанной добычей для детей. Косаревы долго копили деньги и специально для поездок на дачу пять лет назад купили подержанную «шестерку», которая служила предметом гордости всего дружного семейства.

Дело клонилось к вечеру, и пора было заканчивать дневные дела и ехать домой. Ольга уже вымыла посуду, нарвала на грядках немного петрушки и укропа и уже стала собирать вещи, как вдруг к Косаревым зашел сосед по участку.

– Друг, выручай, – взмолился он. – Завтра, в понедельник, привезут столбы, электричество будут проводить, а все правление в городе! Мне на работу позарез нужно, будь другом, выручи, останься на завтра. А то электричества мы еще лет десять не дождемся…

– Конечно, оставайся, Серёжа, – поддержала жена. – Мы с детьми поедем домой, а ты вернёшься завтра на электричке.

И Косарев согласился. Очень уж манила его перспектива иметь в дачном домике свет. И кроме того, если не он, то кто же…

Дети поцеловали отца, жена весело помахала ему рукой, а собачка Тяпа, престарелая болонка, с рождения страдавшая собачьим слабоумием, отчего-то вдруг завыла и по-пластунски поползла к хозяину, противно поскуливая. Тяпу с весёлым смехом затолкали на заднее сиденье, жена села за руль, машина выехала за ворота. Воскресенье, вечер… Ольге завтра на работу, детям в школу… Конечно, Косарев волновался за свое семейство. Жена водит машину только второй месяц, опыта у нее никакого, а на дорогах вечные воскресные пробки, и столько лихачей в последнее время развелось!..

Он проводил их тревожным взглядом и вновь принялся за забор.

А через час с трясущимися руками прибежал к нему сосед и сообщил, что машину с его женой и детьми расстреляли из гранатомёта на просёлочной дороге… В живых не осталось никого…

«РПГ-7». Намётанным взглядом профессионала он сам определил марку и тип оружия. И понял, что шансов у его семьи не было никаких. «Жигулёнок» не БТР, его разметало вдоль дороги так, что некого было хоронить.

Позже, анализируя случившееся, он понял, что именно его поджидали на пустынном просёлке. Лучше бы он умер вместе с ними, вместо них, вместо того чтобы жить…

Первые дни прошли точно во мраке. Косарев куда-то ходил, что-то делал, с кем-то договаривался, на похоронах с достойным видом выслушивал соболезнующие речи и молчал. И только внимательным взглядом исподтишка разглядывал своих коллег: кто из них? Кто из них продал его бандитам? Кто из них сообщил адрес, распорядок жизни, марку машины, место расположения дачки? Кто?

Было понятно и без слов, что вычислили его те, за кем он гонялся в последнее время. Посчитали, что покупать – слишком дорого, не стоит затрат, убрать гораздо проще. Им не так-то просто было это сделать, ведь адреса офицеров спецслужб являются совершенно секретной информацией, получить их можно только через людей, имеющих доступ. Он знал этих людей. Их было несколько. Но кто из них бандитскими руками убил его семью, он не знал.

После похорон у Косарева настали, без преувеличения, черные дни. Как однажды заведенный механизм, он продолжал ходить на службу, добросовестно и в срок выполнял все распоряжения начальства. А потом возвращался в пустой дом, полный воспоминаний о жене и детях, и пил. Напивался до положения риз, чтобы забыть и чтобы забыться. Не получалось – в глазах вновь и вновь всплывало смеющееся лицо Оли с такими родными и милыми морщинками у глаз, радостные дети, машущие ему рукой из окна, смешная Тяпа… А потом – расстрелянная машина, жёлтые листья бесшумно опускаются на землю, прикрывая кровавую кашу в салоне…

Долгий запой наконец стал сказываться и на качестве работы. Служба в органах, кроме тупого исполнения приказов, требовала еще и некоторой толики личной инициативы, а какой инициативы можно было ждать от глубоко пьющего человека? Косареву, конечно, сочувствовали товарищи по работе, пытались поддержать, даже знакомили с одинокими разведенными женщинами, надеясь, что женская ласка поможет ему забыться, но напрасно! И тогда начальство отдало негласный приказ на переаттестацию, после которой Косарева должны были уволить из органов. Ведь людям с изломанной психикой не место в стройных рядах борцов за государственность, и это не прихоть или отсутствие сочувствия, это специфика работы. Если человек не отвечает строгим требованиям, он превращается в отработанный материал.

Сам Косарев это прекрасно понимал. Он чувствовал, что не может больше оставаться в органах. Но и допустить, чтобы его уволили за профнепригодность, он не мог. Он решил уйти сам, уйти по-английски, не прощаясь.

За неделю до исчезновения он вновь появился на работе – такой, каким его не видели уже много месяцев. Подтянутый, чисто выбритый, благоухающий одеколоном, трезвый. Он успел даже выполнить какое-то маленькое, но ответственное задание и вдруг внезапно исчез. Никто из его коллег не понял, что произошло. Был человек да сплыл. Нет его, ни следов, ни сучка ни задоринки – профессионал!

А еще через несколько дней оказалось, что вместе с ним исчезли два пистолета-пулемета – «бизон» (700 выстрелов в минуту) и «кипарис» с глушителем (900 выстрелов в минуту), оружие суперсекретное, суперсовременное, суперстрашное в опытных руках. Также исчезли несколько килограммов пластита, кое-какие пиротехнические причиндалы.

Все улики были налицо. Естественно, Косарева никто не стал покрывать. Начальство сделало всё, что положено, – возбудили уголовное дело по факту хищения оружия и взрывчатки и объявили в розыск. В своих рапортах руководители подразделения оправдывались внезапно развившейся психической неполноценностью офицера, которая была вызвана гибелью его семьи. Однако все, в том числе и начальство, понимали, что ни о какой неполноценности речи не идет. Налицо – законное желание мести. Все знали, кому он будет мстить, и стали ждать сообщений о расправе над бандитами. Но сначала пришло только сообщение о расправе над теми, кто послужил тонкой ниточкой, по которой утекали совершенно секретные сведения…

Капитан Игорь Лиманов, недавно прикупивший хорошенькую иномарку, еще тёпленькую, только из Германии, был взорван в своей новой машине. Официальная версия пресс-службы ФСБ – осечка, неудавшееся покушение на случайного человека. Счастливый обладатель авто еще недавно щебетал в конторе, что продал дом родителей в деревне и с тех денег приобрёл машину. Верили ему или не верили – не ясно. Многие понимали, что на офицерскую зарплату такой автомобиль не купишь, а дом в деревне не стоит и половины истраченных денег.

Эта смерть потянула за собой и другую – полковник Иванчиков, начальник и личный друг Лиманова, геройски погиб при выполнении оперативного задания в перестрелке с бандитами. Ему даже дали орден посмертно. Странность всего этого была только в том, что Иванчикова ранили в спину. Что это значило, понимали все – кто-то из своих…

На несколько месяцев воцарилась тишина. О Косареве не было ни слуху ни духу. Можно было только догадываться, где он обитает, на какие средства живет, чем занимается. Кое-кто из его бывших друзей-сослуживцев, может, и знал что-то о нем, но благоразумно помалкивал – чекисты не приучены трепать языком даже среди своих. Косарев явно получал сведения о баковской братве. И когда этих сведений стало вполне достаточно, он вышел на тропу войны.

Однако ему не давало покоя странное ощущение, что он не единственный охотник, выслеживающий свою законную дичь. Началось все еще в январе, когда он «разрабатывал» «звеньевого» из баковской группировки, Фрола. Странная нелепость – крутого бандита, члена шайки, которая наводила ужас на всю округу, избили до полусмерти и сделали калекой какие-то подростки. Тогда Косарев решил, что это досадное недоразумение. Впрочем, подобный конец Фрола его устраивал – пусть не живет, а мучается. Такая жизнь бывает хуже смерти!

Потом «звеньевой» Штурман. Хитрый и трусливый тип, он принимал все необходимые меры безопасности, чтобы его лежбище осталось тайной для всех. Он часто менял съёмные квартиры, у него не было постоянных привязанностей, его чертовски трудно было выследить. Он не пользовался мобильным телефоном, чтобы уменьшить вероятность прослушивания своих разговоров…

Охотник-одиночка принялся было разрабатывать свой новый объект, когда среди бела дня в автомобиле, в присутствии постового милиционера его объект внезапно отбросил коньки от вполне мирного сердечного приступа. Насмешка судьбы? Или чей-то остроумный ход?

Потом он с удивлением узнал из газет, что после перестрелки с РУБОПом боевик Шмель умер в больнице от ставшей в наше время экзотической сибирской язвы…

А потом он стал следить за Пеплом, но и здесь ему мешали. Кто-то действовал параллельно с ним, иногда опережая, а иногда отставая на полшага. Это могла быть провокация, это могла быть тайная операция его родных органов, которой мешать не хотелось, это мог быть такой же, как и он, охотник, волк-одиночка, если бы не одно «но». Это «но» заключалось в следующем: человек, то и дело перебегавший Косареву дорогу, был не профессионал. Он был достаточно хитер, остроумен, умел гримироваться и был способен на замысловатые ходы, которые сделали бы честь даже кадровому сотруднику, но все же он не был профессионалом. Как он еще не засветился, одному богу было известно… И самое странное, кажется, это была женщина.

Впервые он столкнулся с ней, когда охотился за чистильщиком Пеплом, самым страшным, самым кровавым членом группировки. Однажды, намереваясь проследить за маршрутом следования своего объекта, он вдруг заметил ржавую «копейку», застывшую у подъезда. Машина явно не принадлежала кому-либо из жильцов. Она столь явно стояла у самого подъезда, и человек в ней столь явно кого-то поджидал, при этом, очевидно, не желая, чтобы его заметили, что Косарев поневоле задумался. Кто этот тип? Ведь обыкновенной оперативной работой то, что делал человек в «копейке», назвать было сложно, настолько всё было шито белыми нитками.

В тот вечер Косарев продолжил следить уже не за квартирой Пепла, а за странным человеком в машине. Вскоре «копейка» выехала со двора, свернула на ближайшую заправку, и там из нее вышла молодая женщина в темных очках, совершенно неуместных мрачным морозным вечером. Она заправила полный бак и уехала. Выяснить, где она живет, оказалось проще пареной репы – это была обыкновенная девятиэтажка на окраине.

Косарев был немало озадачен действиями незнакомки. Кто она? Может быть, ревнивая любовница, желающая выяснить, как проводит без нее досуг ее суженый? Или это брошенная жена, которая выслеживает супруга, чтобы содрать с него алименты? Впрочем, какая жена может быть у Пепла? Жениться ему не положено «по должности».

Однако незнакомка была достаточно умна, чтобы не светиться возле дома Пепла на одной и той же машине. Она благоразумно использовала неяркие автомобили, не слишком новые, но и не ужасающе дряхлые – в следующий раз появилась уже на бежевой «четверке». А потом он несколько раз видел ее выходящей из подъезда – очевидно, она изо всех сил осваивала «оперативное пространство».

Как поступить в данном случае, было неясно. Отсечь действия конкурентки, которая могла загубить дело своими неумелыми действиями, или позволить ей и дальше топтаться на его территории, чтобы в нужный момент она могла бы отвлечь внимание от него самого? Мысли бывшего чекиста невольно крутились вокруг его странной напарницы. Зачем вместо того, чтобы крутить романы и развлекаться на полную катушку, она играет с огнем? Понимает ли она, что ее ждет в случае провала? Ведь с такими методами работы она заметна как бельмо в глазу…

Однажды, когда Косарев навещал квартиру Пепла, чтобы поставить там «жучок» для прослушивания, он нос к носу столкнулся с ней в подъезде. Он остолбенел, когда увидел ее в совершенно неожиданном виде: рыжий парик, редкий и засаленный, из той породы, что носят клоуны в детских драмкружках, очки с толстыми линзами, растоптанные чуни, явно только что добытые на помойке, драное пальто оттуда же, платок на голове, наполовину скрывавший лицо. Если не вглядываться, она выглядела как типичная старушка из тех, что частенько роются в отбросах в надежде отыскать в баке несколько пустых бутылок. И в руках у нее действительно была авоська, в которой громыхали эти самые бутылки…

Косарев спускался ей навстречу: натурально кряхтя, «старушка» поднималась по лестнице, с трудом переставляя ноги, но, едва он скрылся из виду, по-молодому сиганула через ступеньку наверх. Офицер сделал вид, что вышел из подъезда, и даже хлопнул дверью, но затем бесшумно вернулся и обнаружил, что, скинув очки и положив у ног авоську с бутылками, «старушка» пытается вскрыть квартиру Пепла – в ее руках звенел целый набор отмычек.

Косарев озабоченно нахмурился. Эта женщина в последнее время стала ему мешать. В решительный момент она может спугнуть его «объект» и сделать бесполезными несколько недель работы. Ее следовало немедленно изолировать. Но как лучше это сделать? Через некоторое время решение было найдено – один остроумный ход, и она больше здесь не появится…

Он не отдаст ей предназначенную на заклание жертву! Это его месть!

Поздно вечером в отделении милиции № 23 Юго-Западного округа раздался телефонный звонок. Дежурный, сержант Габунин, нехотя взял трубку. Он только что принялся за аппетитный бутерброд с ветчиной и уже было отправил его в широко раскрытый рот, как вдруг ему помешали. На столе горячая чашка кофе. Ноги сержанта покоились аккурат между телефонным аппаратом и бутербродом.

– Говорит ветеран Великой Отечественной войны, кавалер орденов Славы первой и второй степени, ордена Красной Звезды Дмитрий Сергеевич Михалев, – послышался на другом конце провода старческий дребезжащий голос.

Сержант Габунин сразу же узнал этот противный тембр, в котором проскальзывали знакомые скандальные интонации. Он помнил звонившего. Это был нудный дед, который целыми днями сидел возле подъезда, выслеживая жильцов и фиксируя их малейшие прегрешения, чтобы затем строчить аргументированные жалобы в милицию. Старичка в отделении хорошо знали и по мере сил спускали его жалобы на тормозах, однако дедуля обладал недюжинной пробивной силой и мог навести управу на нерадивых милиционеров.

– В квартире номер двадцать четыре по адресу Братиславская, тридцать, шум, гам и крики. Это пьяная драка! Немедленно прекратите безобразие!

Шум, гам и крики означали, возможно, что кто-нибудь из соседей старика решил на свою голову отметить важное семейное событие и чуть громче, чем положено, включил музыку. Габунин тяжело вздохнул: что делать, реагировать на сигнал или махнуть рукой?

– Кроме того, я слышал крики «убью!» и выстрелы! – не унимался старичок.

– Выстрелы? – Габунин вежливо хмыкнул. – Может быть, вам послышалось?

– Молодой человек! Я прошёл всю войну, дошёл до Берлина, а вы говорите, что мне послышалось! – возмущённо зашипел Михалев.

«Шампанское», – догадался Габунин, но вслух озвучить свои предположения не решился.

– Дежурная машина выезжает, – кисло пообещал он трубке. И подумал: «Ну что же, пусть ребята прокатятся. Хуже не будет».

Как только он положил трубку на рычаг и приготовился вновь взяться за бутерброд, как телефон взорвался новым звонком.

– Это безобразие! – возмущалась какая-то женщина. – Куда смотрит участковый! У нас в доме кого-то режут, и никому нет дела!

– Братиславская, тридцать? – осведомился дежурный. – Машина уже выехала.

И снова сделал попытку покончить с ужином, но ему так и не удалось сделать это – звонки следовали один за другим.

Пришлось высылать патруль по указанному адресу.

Из дома по улице Братиславская, 30, действительно доносилась адская музыка, за равномерным гудением которой отчётливо слышались женские крики, мужской сорванный вопль «убью!» и резкий визг детей. У подъезда сгрудились жильцы дома и испуганно переговаривались между собой. Машина дежурного патруля остановилась около группки встревоженных жильцов.

– Наконец-то! – прокомментировала появление милиции пожилая особа в накинутом на плечи пальто. – Идите, трупы выносите…

Казалось, что дело и правда вплотную подошло к необходимости грузить трупы. По рации на всякий случай вызвали «скорую». Милиционеры стали подниматься по лестнице.

Кнопка на двери, нажатая твердым пальцем, податливо провалилась внутрь, но из-за грохота музыки и криков звонка не было слышно. На требовательный стук в дверь никто не открывал. Решение было принято мгновенно.

– Ломаем! – Мощные тела навалились на фанерную дверь, и, жалобно пискнув, она разлетелась в щепы.

– Выходи, стрелять буду! – Перекрывая своим басом грохот и крики, группа захвата мгновенно ощетинилась оружием.

Ноль эмоций! На появление сотрудников милиции никто не реагировал, музыка и вопли продолжались с прежней интенсивностью. Оперативники рассыпались по комнатам и через несколько секунд вернулись с недоумевающими лицами. В квартире никого не было.

Внезапно адская какофония резко оборвалась, и воцарилась долгожданная тишина. На пороге комнаты появился старший сержант – он держал в руках магнитофон. Хитро улыбаясь, сержант покрутил ручку громкости и нажал кнопку «play». Из динамика послышался тихий шепот «убью!» и в ответ еле различимый женский крик «спасите!» на фоне бухающих ударных.

Стало ясно, весь этот спектакль с криками детей и женскими мольбами был добросовестной мистификацией неизвестных шутников. И теперь милиционеры стояли посреди пустой квартиры и недоумевали. Кого привлекать за ложный вызов милиции и можно ли считать этот вызов ложным, если нарушение порядка, выражавшееся в чересчур громкой музыке, имело место быть? Ситуация была неоднозначной.

– Товарищ лейтенант! – Из комнаты вновь появился сержант, глаза его возбужденно блестели. – Смотрите, какую игрушку я нашел!

В руках его угрожающе ощерился дулом черный пулемёт-пистолет.

Начальник патруля заметно оживился. Нет, это вызов ложным считать было никак нельзя!

– Черенков, убрать машину от подъезда! – приказал он. – Карташов, опросить соседей на предмет того, кто здесь проживает. Устроим засаду голубчику, который так над нами подшутил!

Через два часа в результате организованной засады владелица пулемета и временная хозяйка съемной квартиры была задержана. Это оказалась молодая женщина, без определённого места жительства, нигде не работающая. На вопрос откуда у нее оружие, дама хладнокровно заявила, что ничего не скажет без адвоката.

– Ах, тебе нужен адвокат? – как ужаленный взвился лейтенант. Его раздражали любые упоминания о гнилом адвокатском племени. – В отделение ее!

На одной руке задержанной защелкнулся наручник, и ее повели в патрульную машину под осуждающие взгляды соседей.

Однако до отделения милиции задержанная отчего-то не доехала, испарившись по дороге, точно была бесплотным призраком. Старший сержант с одним наручником на запястье был найден на заднем сиденье «уазика», он только пьяно мотал головой, мычал и пускал слюни. Другой наручник бессмысленно болтался на его руке.

Кроме того, оказалось, что его табельное оружие исчезло.

Звонок.

– Школа Святой Анны слушает.

– Здравствуйте. Это мать воспитанника Поля Войтылы. Могу я поговорить со своим сыном?

– Сожалею, мадам. Дети уже спят. Нам строжайше запрещено будить воспитанников после отбоя. Наверное, вы просто не учли разницу во времени.

– Но, скажите: можно ли сделать исключение? Это очень важно!

– Сожалею, мадам. У нас очень строгие правила.

Вздох в трубке.

– Тогда передайте ему привет от мамы. Передайте, что я скоро, очень скоро приеду за ним.

– Хорошо, мадам. Я передам ваши слова завтра утром.

– Спасибо.

Отбой.

Глава 5

Наташа плохо понимала, что в конце концов произошло.

Утром у нее была назначена решающая операция, к которой она готовилась почти месяц. Почти месяц в своих мечтах она лелеяла день, когда человек, обагривший свои руки кровью ее мужа, поплатится за это жизнью. Почти всё, что нужно было ей для осуществления этой идеи, было готово – шприц, наполненный маслянистой желтоватой жидкостью, и набор отмычек. Она знала, что внешне всё будет выглядеть вполне невинно: острый приступ стенокардии, резкая загрудинная боль, потеря сознания, судороги, смерть от паралича дыхательных мышц.

Она остановилась именно на этом способе, потому что он показался ей наиболее тихим и бесшумным. Загодя рассчитала необходимое количество медикамента на килограмм веса пациента, приготовила необходимую дозу. Осечки быть не должно. Недавно раздобытая информация из первых рук утверждала, что Пепел увлекается наркотиками. Ей сообщила об этом одна из девчонок, которую этот тип изредка приглашал к себе повеселиться. Правда, Наташа не знала, что девчонка сама давным-давно на игле и умеет мастерски врать. Может быть, пышногрудая молдаванка спутала своего клиента с кем-нибудь другим, а может быть, намеренно соврала странной женщине, приставшей к ней с идиотскими расспросами насчет клиента.

Именно информация, полученная от молдаванки с Тверской, послужила Наташе отправным толчком для разработки ее плана. В таких условиях укол – это было бы идеально! Никто не будет докапываться, отчего скончался наркоман, – обыкновенная передозировка! А кто сделал укол, разве так важно? Осталось только подбросить шприц в квартиру Пепла и дальше терпеливо ждать развития событий.

Однако действительность спутала все ее планы. Когда Наташа проникла в квартиру Пепла, чтобы подбросить шприц, ее ждало крупное разочарование. Ничто в квартире не говорило о том, что хозяин дома действительно сидел на игле. Она перерыла все вещи, обыскала всё, до последней щёлки, – ничего! Никаких ложек с запёкшимися остатками, никаких спиртовок, на которых прогревают растворенный героин, чтобы очистить его от примесей, никаких пакетиков с порошком, никаких шприцев! Или жилец этой квартиры умело шифровался, или же он никогда не употреблял наркотики.

Она слишком долго разрабатывала план операции, чтобы теперь быстро изменить его. Прошло уже много времени, слишком много! Оставалось довести дело до конца.

Она уже сняла номер в гостинице, куда должна была переехать после того, как с Пеплом будет покончено. Наташа взяла себе за правило после каждого случая менять место жительства. И вот сейчас она возвращалась домой, чтобы захватить кое-какие вещи, которые могли пригодиться в дальнейшем. Речь шла не о женских шмотках, а о дорогой технике – аппаратуре для прослушивания, отмычках и кое-каком полезном инструменте, на который она возлагала большие надежды.

Поздно вечером она вышла на дело. Падал редкий снежок. Все мысли Наташи были заняты предстоящей операцией. Может быть, именно поэтому она не заметила несколько милицейских машин, застывших в соседнем переулке, парня в подъезде, который будто бы был поглощён прослушиванием плеера, но на самом деле не плеера, а рации…

Лифт привычно взвыл и поплыл вверх. Когда Наташа открыла дверь тамбура и заметила приоткрытую дверь со следами щепок, было уже слишком поздно. За ее спиной безмолвно выросла одна фигура, по бокам – еще две. Бежать было некуда…

Наташу проводили в квартиру. Усадили за стол.

– Вы проживаете в этой квартире? – спросил ее невзрачного вида человек в гражданской одежде. Наивный, он надеялся, что задержанная своими руками подпишет себе приговор.

– Нет, – ответила она. – Я пришла к подруге.

– Как зовут подругу?

– Я буду отвечать на вопросы только в присутствии адвоката!

– Это ваше оружие?

Человек в штатском приподнял газету, и Наташа увидела, что прямо ей в лицо грозно ощерилось что-то страшное и огнестрельное. Она ничего подобного в своей жизни никогда не видела. Ее сын любил комиксы, герои которых потрясали огромными пушками, из которых впору стрелять было по танкам, но сама она не разбиралась в оружии.

– Нет, – ответила Наташа вполне искренне.

– Вы снимаете эту квартиру?

– Нет, я решила навестить подругу.

– Как же все-таки зовут подругу?

– Я буду отвечать на вопросы только в присутствии адвоката!

И всё начиналось сначала. Наташа старательно тянула время, оценивая ситуацию, – врагов слишком много, бежать не удастся.

– В отделение! – приказал раздражённый человек в штатском, всем своим видом показывая, что разговор закончен.

– С удовольствием! – Наташа ослепительно улыбнулась. – С таким красавчиком, как ты…

Она демонстративно открыла сумочку, достала зеркальце, посмотрелась в него, пригладила волосы. Другой рукой она незаметно достала шприц и, точно булавку, наколола его на ниспадающие складки плаща, моля бога, чтобы никто этого не заметил. Но конвоиров ее, кажется, больше интересовал тот огнестрельный монстр, что лежал перед ними на столе, чем прихорашивающаяся женщина.

– Гляди-ка, какая штука!

– Атас!

– Сержант, уведите задержанную!

На запястье защёлкнулся наручник. Другой наручник намертво приковал ее к сержанту.

«Ключ!» – отметила про себя Наташа, заметив, куда сержант прячет ключ от наручников.

Сержант и Наташа спустились на улицу и сели в машину. В салоне было темно. На улице кружился редкий снег, быстро тая на черном, масляно блестящем асфальте.

– Ну что, подружка, хочешь ночь провести в отделении? – подмигнул сержант, скуки ради стараясь завязать разговор.

– Если с тобой, то отчего же нет, – шутливо ответила Наташа. – Ты такой лапочка!

Сержант покраснел. Наверное, девица – обыкновенная шлюха, которая живет с рядовым бандитом. Главное – выбить из нее сведения, где ее хахаль.

Одной рукой Наташа нащупала шприц, спрятанный в складках плаща, и надавила на поршень – холодная жидкость невидимым фонтанчиком брызнула на пол салона. Надо было оставить половину дозы – милиционер выглядел слишком хлипким.

– Лучше бы сразу сказала, где твой парень! – усмехнулся сержант. – И тебе, и нам меньше хлопот!

– А хочешь, ты будешь моим парнем? – Она задорно подмигнула, одновременно прикидывая в уме, сколько оставить раствора, чтобы нейтрализовать охранника и в то же время не отправить его на тот свет – ей не нужны лишние жертвы!

– С удовольствием, когда освободишься! – съехидничал сержант.

Он еще хотел добавить несколько слов, но в это время в его бедро впилась рассерженная холодная игла.

– Ты… Ты что! – только и успел промолвить он и стал корчиться на сиденье, жадно хватая губами воздух.

Сунув шприц в сумку, Наташа дрожащими пальцами выудила из кармана милиционера ключ от наручников, и через несколько секунд вторая ее рука была свободна. Нашарив кобуру, она вынула тяжелый и холодный «ПМ». Пригодится…

Со стороны подъезда послышался шум и людские голоса…

Когда патрульные обнаружили хрипящего на заднем сиденье сержанта, было уже слишком поздно. Не слишком поздно спасать своего коллегу, но слишком поздно искать задержанную – ее уже и след простыл.

А в это время из соседнего двора выехал неприметный автомобиль, в багажнике машины лежала сумка, в сумке были парик, очки в массивной оправе и одежда, место которой было скорее на помойке, чем в сумке молодой женщины.

А еще через некоторое время другая оперативная группа выехала на место происшествия, где был обнаружен труп криминального авторитета Пепла. Труп находился возле колес автомобиля Пепла.

Во время судебно-медицинского исследования патологоанатом достал из тела восемь пуль. А оперативники отыскали в подъезде нелепые допотопные очки с толстыми линзами. И никто не связал эти два происшествия в разных концах города воедино.

Звонок.

– Школа Святой Анны слушает.

– Здравствуйте. Скажите, могу я поговорить с воспитанником Полем Войтылой? Это его мать.

– Сожалею, мадам. У вашего сына лёгкая форма гриппа. Он в изоляторе.

– Как гриппа?! У вас эпидемия?!

– Нет, мадам. Небольшое недомогание. Не беспокойтесь, у нас лучшие врачи. Я передам мальчику ваши пожелания скорейшего выздоровления и скажу, что вы волнуетесь.

– Благодарю. И еще скажите ему, что я совсем скоро прилечу.

– Непременно, мадам.

Отбой.

Павлик сидел один в комнате возле телевизора и напряженно размышлял. На экране скакали и кривлялись приторно-смазливые мультяшки, говорившие ненатуральными кукольными голосами. Но мальчика не интересовали мультики. Ему было о чем подумать.

Во-первых, он уже в самолете понял, что тётя Алла никакая не тётя Алла, несмотря на ее прическу и тёмные очки. Он понял это потому, что она ни разу за время полета не вспомнила о Вовке, а ведь у настоящей тёти Аллы рот не закрывался – все время она сообщала окружающим новости о своем сыночке. Кроме того, «тётя Алла» даже не заикнулась, где его мама, – настоящая тётя Алла вряд ли так поступила бы… И еще – она ни разу не спросила об успехах в английском, что тоже было очень странно. И еще – друзья этой странной тёти всё время называли ее Жанной, что вообще не лезло ни в какие ворота.

Во-вторых, Павлик гадал, кто те люди, которые встречали его с подложной тётей Аллой в аэропорту? Они выглядели как гангстеры из дешевого американского боевика и вели себя соответственно. Их карманы заметно оттопыривались, как будто мужчины были вооружены. Кто же они? Вдруг это те самые враги, о которых рассказывала ему мама?

Внезапно раздался грохот в коридоре – Павлик вздрогнул. Может быть, это за ним? Может быть, враги будут его даже пытать, как мальчика из фильма «Последний шанс». Воспитанники тайно смотрели фильм в дортуаре мальчиков в школе Святой Анны. В фильме одного мальчика избивали злые бандиты, прижигали ему сигаретами кожу, но он сбежал от них… Павлик подошел к окну и прижался лицом к пыльному стеклу. Второй этаж, ерунда! Но еще двухметровый забор – в боевиках заборы всегда под током!

В коридоре послышались шаги. Внезапно дверь отворилась, и какие-то люди втолкнули в комнату грязного человека с окровавленной штаниной. Человек, шатаясь, приблизился к продавленной тахте, рухнул на нее, обморочно прикрыв глаза, и затих. Павлик с опаской разглядывал своего нового соседа.

Минут пять он даже не шевелился, боясь, что страшный незнакомец внезапно набросится на него. Постепенно страх рассеялся – мальчик понял, что человек, разметавшийся на старой тахте, даже слабее его.

Мужчина застонал и еле заметно пошевелился.

– Пить! – еле слышно сорвалось с запёкшихся губ.

Павлик оглянулся. Эта просьба могла относиться только к нему. Он налил в стакан воды и опасливо приблизился к незнакомцу.

Желтоватые зубы застучали о край стакана, кадык задёргался, проталкивая спасительную влагу. Наконец мужчина без сил откинулся назад и удовлетворённо замер, опустив веки. Павлик вновь вернулся к телевизору.

Мультики закончились, начался интересный фильм про разведчика, но мальчик почему-то не мог следить за его содержанием, – у него появилось неприятное чувство, что за ним пристально наблюдают.

Павлик оглянулся и увидел, что мужчина уже не спит, а настороженно изучает его. Мальчик жалко улыбнулся. Улыбка – это было единственное доступное ему в этой ситуации оружие. В школе Святой Анны на уроках психологии старый профессор из Бернского университета твердил своим воспитанникам: «Когда вы чувствуете, что положение безнадёжное – улыбайтесь!»

Незнакомец наконец разомкнул запёкшиеся губы:

– Ты кто? – спросил он. – Как ты сюда попал?

Павлик слегка дёрнул плечом.

– Привезли.

– Что ты здесь делаешь?

– Смотрю телевизор. – Мальчик вновь улыбнулся и сочувствующе спросил: – А вы что, болеете?

Мужчина пошевелил ногой и поморщился.

– Да… Небольшая царапина, а эффект такой, что… А мамка и папка твои где?

– Папу убили, а мама не знаю где, – с видимым хладнокровием ответил мальчик. – Я учился в школе Святой Анны в Ундервельте, а потом приехала тётя Алла и сказала, что отвезет меня к маме. Но, по-моему, она соврала. И еще мне кажется, что никакая она не тётя Алла, тем более что все ее называют Жанной. Только вы ей не говорите, ладно?

– Ладно. – Запёкшиеся губы еле заметно раздвинулись в улыбке. – А как тебя зовут, парень?

– Павел Морозов, мне уже семь лет, – солидно отрекомендовался мальчик. – А вы кто?

– Зови меня дядей Серёжей, – улыбнулся мужчина, приподнимаясь на одном локте. И потом добавил: – Ну, и как мы с тобой будем выбираться отсюда, парень?

Косарева втолкнули в просторную комнату, в которой находилась лишь хрупкая женщина. Она стояла против света со скрещенными на груди руками. Он остановился перед ней, стараясь удержаться на подкашивающихся от слабости ногах.

– Ну что, поговорим? – дружелюбно улыбнулась Жанна. – Садись, как говорится, в ногах правды нет!

Косарев рухнул на стул. Голова мучительно кружилась, постоянно хотелось пить – казалось, глотка превратилась в наждачную бумагу, во рту еле ворочался воспаленный разбухший язык.

– А я ведь тебя узнала! – продолжала Жанна, всё так же мило улыбаясь.

– Я тоже…

Не было смысла скрывать, что раньше они встречались.

– Итак, доблестный офицер ФСБ, отличник боевой и политической… Так, кажется, у вас говорят? И так глупо попался!

Косарев молчал. Лицо женщины с жёсткими хищными чертами постепенно расплывалось в нечёткое пятно – обычная реакция организма на огнестрельное ранение.

– А ведь я думала о тебе, – неожиданно призналась Жанна. – Если бы тогда не вступился за меня, что бы со мной было… Какой черт тебя дернул вылезать со своей защитой? – искренне недоумевая, удивилась она. – Ты только навредил. Адвокат сказал, что твои слова тогда произвели большое впечатление на суд. Как же, офицер, фээсбэшник. Совершил благородный поступок, но всё же сказал свое «фе», осудил негодяйку. Слушай, девяносто девять процентов людей и не подумали бы явиться в суд, чтобы рассказать, как они помешали одной ненормальной утопиться…

– Да, девяносто девять процентов не стали бы тебя останавливать, – усмехнулся Косарев. – И были бы совершенно правы!

– Ты думаешь? – подняла брови Жанна. Она на мгновение задумалась. – Кто знает, может, и так.

– Общество бы точно выиграло от этого.

– Общество? Самое смешное, что и мне самой от этого было бы только лучше! – неожиданно призналась она, и тут же в ее голосе внезапно зазвучал металл: – Ну да ладно, хватит романтических воспоминаний… Что было, то быльем поросло. Мы теперь по разные стороны баррикад. Впрочем, всегда так и было… Ну, рассказывай!

– Дай попить! – попросил он, кивком указав на бутылку с водой.

Пока он жадно пил, она не сводила с него внимательного изучающего взгляда. Ее чёткие брови почти сошлись на переносице, напоминая чайку, парящую в небе, а закушенная нижняя губа побелела.

Когда Косарев наконец оторвался от воды, ему стало сразу же легче. Голова обрела вожделенную ясность и трезвость мысли.

– Знаешь, что тебя ждет? – спросила Жанна.

– Догадываюсь, – буркнул он.

Он действительно знал, что после случившегося исход только один – смерть. «Двум смертям не бывать», – усмехнулся он и насмешливо спросил:

– А ты что же, здесь за главную? Вон как тебя халдеи слушаются…

– Нет. – Жанна отвела взгляд. – Главный здесь Лучок. Но это не имеет никакого значения… Тебя это совершенно не касается!

– Почему, можно узнать?

– Потому, что это моя игра! И будет она проходить по моим правилам.

– И на чьей же стороне ты играешь?

– На своей. – Жанна интригующе замолчала и отвернулась. – Но и это не важно! Важно, на чьей стороне ты будешь продолжать игру…

– И что ты предлагаешь? – Косарев насторожился.

Кажется, у нее имелись на него собственные виды, и ему до смерти хотелось знать какие. Возможно, это помогло бы ему закончить начатое дело. Любой ценой. Даже ценой собственной жизни.

Он пристально взглянул на Жанну – она молча расхаживала по комнате, скрестив руки на груди. «Поза защиты, обороны», – отметил Косарев, по роду службы знакомый с азами психологии. От кого же она хочет защититься? Кто ей угрожает? Не он же! Ведь она прекрасно осведомлена, что офицеры ФСБ не воюют с женщинами, детьми и стариками. Кодекс чести не позволяет!

Напрягая память, он стал вспоминать всё, что когда-либо слышал об этой женщине, такой неприступной и напряженной, совершенно беззащитной внешне – одним ударом он мог бы отправить ее к праотцам. Косарев еще во время службы в органах слышал о ней, но не предполагал, что Жанна – та самая девушка, которой он в промозглый осенний денёк не позволил свести счеты с жизнью. Он не догадывался, что Жанна – любовница одного из самых могущественных бандитов в городе. Годы сильно поработали над ней. Куда исчезли нежная кожа и приглушенный ресницами блеск темно-смородиновых глаз? Некогда умоляюще-потерянный взгляд теперь стал жестким и безжалостным, а глаза лихорадочно сверкали, точно у нее был жар.

В оперативных разработках ФСБ Жанна проходила только как сожительница Лучка и ни в чем особом не была замечена. Правда, номинально Степанкова занимала небольшую должность в охранном агентстве «Элида», но никто не верил, что на самом деле она действительно участвует в планировании операций, в выбивании денег из коммерсантов, в торговле наркотиками и в прочих неблаговидных делах. В спектакле, где все роли жестко закреплены за актерами, ей отводилось место в массовке, толпе, кордебалете. И никто не подозревал, что на самом деле она играла главную роль…

– Я предлагаю тебе тоже играть на моей стороне! – между тем произнесла Жанна.

Косарев молчал. Она раскроет свои карты сама, только не нужно ее торопить.

Жанна неожиданно приблизилась к нему и осторожно коснулась кончиками пальцев его руки. Она была так близко, что пышные волосы задели его лицо, и ноздри взбудоражил слабый аромат от ее одежды. Это был легкий тревожный аромат, запах чуть увядших гроздьев акации, юга, моря, запах ночного пляжа… И этот аромат неожиданно обезоружил его, лишая недоверия и злости.

– Ты знаешь… – негромко произнесла она. – Может быть, тебе это покажется странным… Но…

Он молчал. Жанна как будто ждала от него вопроса и, не дождавшись, прошептала:

– А ведь я всегда мечтала о таком мужчине, как ты… Еще тогда, помнишь? Мне казалось, что ты тот единственный, кто мог бы защитить меня от внешнего мира и от себя самой. Но… – Она тяжело вздохнула и отвернулась – по ее вздрагивающей спине стало ясно, что она плачет.

Постепенно Косарев перестал понимать, что происходит. Он привык действовать прямолинейно и всегда знал, с какой стороны его поджидает опасность. Но сейчас никакой опасности не было. Были женские слезы, слабость и еле уловимый аромат духов, нежный и тревожащий.

Внезапно Жанна положила руки ему на плечи. Ее ресницы были мокры, а в темных глазах блестели слезы.

– Может, мы встретились не случайно, а? Может быть, судьба специально дала нам этот шанс? Может, все еще не поздно перерешить?

Она была так близко от него… И этот дурманящий аромат… Он чувствовал слабость и от ранения, и от их близости, и от ее демонстративной слабости – он так давно не был с женщиной…

– Что ты хочешь? – внезапно охрипшим голосом спросил Сергей.

Глядя ему прямо в глаза, Жанна произнесла с тревогой и болью:

– Ты ведь знаешь, живым тебя отсюда не выпустят…

– Знаю, – неловко усмехнулся Косарев.

– Тебя ждет мучительная смерть. Я подслушала разговор… Тебя будут пытать!

В комнате воцарилось тяжелое молчание.

– Я не хочу, чтобы ты так глупо, так нелепо умирал. Я не могу допустить этого! – с болью произнесла Жанна и, как бы пытаясь скрыть волнение, закрыла лицо ладонями. – Я не могу… – горячо зашептала она. – Не могу! Не хочу, не хочу, чтобы ты умирал!

– Тогда отпусти меня! – усмехнулся Косарев.

Жанна еле слышно всхлипнула, а строго, точно решаясь на что-то важное, произнесла:

– Давай уйдем вместе… – Она сжала ладонями его небритое лицо и горячо зашептала: – Послушай меня, Сергей… Я знаю, что у тебя больше никого нет. И у меня тоже, ты знаешь… И я больше не могу так жить! Но поверь мне, что это не лучший выход – умереть от рук бандитов. Я знаю, знаю, как мы можем избежать смерти! Послушай, для них главное – деньги! Если Лучок получит деньги, большие деньги, он отпустит и тебя и меня…

– Где же я возьму деньги? – удивился Косарев.

Ее глаза были так близки от него… Они были так глубоки и влажны. Слабое теплое дыхание, вырываясь из полуоткрытых губ, коснулось его лица.

– Я знаю где… Точнее, знаю у кого, – горячо зашептала Жанна, настороженно оглядываясь. – Ты видел мальчика там, наверху?

– Да. – Косарев напрягся, и Жанна мгновенно уловила это напряжение.

– Это сын миллионера Морозова. Морозова убили, а все деньги забрала его жена. Сейчас она скрывается где-то в Москве. Кажется, она наняла киллера, и у нас уже завалили полбригады. При таких условиях Лучок не захочет войны. Он согласится на часть денег, чтобы только выйти из дела. Если саму Морозову не найдут… Что ждет ее сына, ты можешь догадаться сам. Мне страшно даже думать об этом!

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – нахмурился Косарев.

– У нас один только выход… – Она заговорила горячо, сбивчиво, в ее голосе невольно прорывалась страсть. Или ему это только показалось? – Понимаешь, один! Я отпущу тебя, чтобы ты помог мне найти ее. Потом мы отдадим деньги, вернем мальчика матери и скроемся за границей. Это наш единственный шанс!

– Но если ты меня отпустишь, то что будет с тобой?

Она низко опустила голову, точно покоряясь своей судьбе:

– Моя жизнь в твоих руках. Как и жизнь мальчишки, и жизнь его матери… Я не хотела похищать мальчика из школы, меня заставили… Только ты один можешь нас спасти! Никто, ни милиция, ни ФСБ, никто не в силах это сделать, только ты! Лучок не дурак, он прекрасно знает, что ты не можешь сбежать: для милиции, как и для гэбистов, ты вне закона, обратной дороги тебе нет. Деньги тебе не нужны, свою жизнь ты ни во что не ценишь… Но только от тебя зависит жизнь трех человек. Решай!

В бессильной муке она закрыла лицо ладонями. Сквозь сомкнутые пальцы за Косаревым следил настороженный зрачок.

Сергей осторожно положил руку на ее вздрагивающее теплое плечо.

– Но ведь тебя могут убить! – сказал он.

– Нет. – Жанна неожиданно прижалась к нему всем телом.

Она была горячая, сквозь тонкую ткань блузки высокая упругая грудь прижалась к его груди, давно не ощущавшей женского тепла. Горячая волна возбуждения мгновенно пронеслась по жилам Сергея.

– Я должен всё обдумать, – всё более пьянея от ее близости, сказал он.

– Некогда думать, дорогой, – мягко отстраняясь, улыбнулась она. – Или да, или нет. Мне бы хотелось, чтобы ты сказал «да»…

«Это бы решило столько проблем!» – добавила Жанна мысленно.

– Да! – произнес он вслух и удивился: «Так вот какая твоя игра…»

Глава 6

Разбрызгивая лужи после недавнего дождя, по загородному шоссе неслась старая «девятка» с тонированными стеклами и заляпанными грязью номерами. За рулем автомобиля сидел Сергей Косарев. Он был хмурым и сосредоточенным, то и дело посматривая в зеркало заднего вида, ожидая погони.

Через несколько километров, на подъезде к пункту ДПС, «девятка» неохотно сбросила скорость и медленно поплелась в хвосте тяжело груженного кирпичами грузовика. Косарев сжал зубы – у него мучительно болела раненая нога. Она почти онемела. «Хорошо, что левая», – усмехнулся он. Когда-то его учили вождению с одной, двумя и даже тремя поврежденными конечностями, и потому управление машиной с больной ногой не вызвало у него больших затруднений. Просто приходилось для переключения передачи скоростей переносить правую ногу с педали газа на педаль сцепления, а при трогании с места нажимать на газ правой рукой. В боковом зеркале простиралась бескрайняя серая лента с силуэтами редких машин. Погони, кажется, нет. Жанна не обманула его. Ему действительно удалось сбежать из заключения без проблем.

Сергей с Жанной условились, что когда бандиты разъедутся по делам и в доме останутся два охранника, она придет к нему и стукнет несколько раз в дверь. Он был уже готов. Косарев переоделся в принесенную ему одежду и сбрил трехдневную щетину, чтобы не вызывать лишних подозрений. Сменил повязку на ноге.

– Быстрее! – прошептала Жанна. – Пока Жмых и Чуня режутся в карты, у нас есть шанс.

Через минуту они бесшумно вышли в коридор.

– Я бы хотел пару слов сказать парнишке, с которым сидел сегодня утром, – попросил Косарев.

– Некогда!

– Только пару слов, чтобы он не наделал глупостей!

– Ладно, только быстро, – согласилась Жанна.

Косарев приложил губы к замочной скважине:

– Павел, это дядя Серёжа! Ты меня слышишь?

– Дядя Серёжа, где ты? – послышался из-за двери звонкий мальчишеский голосок.

– Тише! Тс-с! Я здесь! Я сейчас ухожу…

– А я? – с обидой и испугом протянул мальчик.

– Не волнуйся, я обязательно вернусь за тобой. Обязательно! Я найду твою маму и сразу же вернусь. Хорошо?

– Ладно! – Из-за двери донесся тяжелый вздох.

– Не дрейфь, парень, будь настоящим мужчиной! А настоящие мужчины не делают глупостей. Ладно?

– Возвращайся быстрее, дядя Сережа.

Мальчик произнес эти слова так тоскливо, что у Косарева защемило сердце. Он не мог бы переживать больше, даже если бы на месте этого пацана оказался его родной сын… Сын, которого уже давно не было в живых…

– Пойдем. – Жанна осторожно тронула его за рукав.

Они крадучись спустились по лестнице. В комнате, где резались в карты охранники, громко бубнила музыка, заглушая шорох дождя по стеклу и порывы ветра.

Плотно прикрыв за собой дверь, они очутились во дворе.

– Вот ключи от машины! – прошептала Жанна. – Пешком ты не дойдешь, а на машине хоть какой-то шанс!

Захрустел гравий на подъездной дорожке – беззвучно разъехались в стороны створки ворот. Машина, толкаемая двумя парами рук, бесшумно выкатилась за ворота, шурша шинами. Мелкий ледяной дождь сеялся в воздухе, ветер гнал по небу рваные тучи.

– Беги! – сказала Жанна.

– Может, и ты со мной? – спросил Сергей, садясь в машину.

– Обо мне не думай! Думай о том, как ты ее найдешь.

– Я ее обязательно найду, – заверил он. – У меня есть на этот счет кое-какие соображения…

Он не стал ей рассказывать о женщине, с которой столкнулся, когда охотился за Пеплом. Сначала у него не было времени, а потом… Лучше, если это останется его маленькой тайной. Он завел машину, выжал сцепление правой ногой, а правую руку опустил на педаль газа.

– Постой! – Жанна подбежала и, открыв дверцу, прижалась горячими губами к его щеке. – Я буду тебя ждать! Найди ее!

Он улыбнулся ей одними глазами.

Машина тронулась с места и через несколько минут скрылась за поворотом лесной дороги…

Ёжась от пронизывающего ветра, который швырял в лицо мелкую колкую взвесь, Жанна направилась к дому. На крыльце алела яркая точка – там курил Лучок, углом рта пуская сизый дым.

– Ну? – равнодушно бросил он.

– Я отпустила его, – сказала Жанна, поднимаясь на крыльцо.

Брови Лучка удивлённо поползли вверх.

– Ты с ума сошла!

– Ты ничего не понимаешь! – В ее голосе звучало еле сдерживаемое раздражение. – Он вернётся сюда, обязательно вернётся! У него нет выхода.

– С чего ты взяла, что он вернётся?

Высокомерная улыбка скользнула по губам Жанны.

– Он не только вернётся, но и привёдет с собой ее. Или я совершенно не разбираюсь в людях!

Лучок вопросительно поднял брови. Жанна снисходительно улыбнулась:

– Он ведь человек долга, понимаешь? Он обязательно вернется. Иначе он не может. Ведь он не то, что мы с тобой! – Она поднялась по ступеням и нежно проворковала: – Пойдем, дорогой… Я сделаю тебе массаж… Тебе нужно расслабиться, ведь ты так устал за последнее время.

Когда он уже лежал вниз лицом, млея от ее умелых сильных прикосновений, она, словно бы ненароком уронила:

– Ничего, не переживай… Скоро всё кончится… Очень скоро!

И мысленно добавила: «Кончится для тебя».

Трубка телефона валялась рядом с аппаратом, тревожно пикая. Наташа ходила по комнате, сжимая виски руками. Сердце ее учащенно билось, предчувствуя дурное.

Уже третий безрезультатный звонок в школу Святой Анны… То Павлик на экскурсии, то он спит, то заболел… И тон дежурного воспитателя такой странный… В нем чувствуется любопытство и привкус тщательно скрываемой лжи. Где ее сын? Что с ним? Конечно, успокоила она себя, если бы с ребенком случилось что-нибудь страшное, ей непременно сообщили бы. Бояться нечего, она просто паникует. Наверное, все матери такие же безумные, простое стечение обстоятельств принимают за смертельную угрозу. А может, Павлик нашалил, и за это его лишили возможности разговаривать с родителями? Наташа металась по комнате, подстёгиваемая чувством безотчетной, неконтролируемой тревоги. Что делать, бросить всё и лететь в Швейцарию? Или продолжить дело, которое она затеяла, чтобы вскоре жить вдвоем с сыном спокойно и счастливо, не боясь никого и ничего?

Она чувствовала себя загнанной в угол. Это странное происшествие с подкинутым оружием… Кто его подбросил? Уж не милиция ли? Зачем? Наташа вновь заметалась по комнате, перешагивая ровно через пять паркетин, чтобы сосредоточиться на процессе ходьбы и успокоиться. Может быть, Лучок попытался устранить ее таким странным способом? Нет, это какая-то нелепость! Зачем им это, ведь засады на нее устроены буквально везде, где она могла появиться, – у тётушки Берты Ивановны, на кладбище, возле могилы мужа, у подруги Аллы. Она даже чуть было не попалась к ним в лапы, ее предупредил цыганенок, когда она пришла к тётушке, чтобы отсидеться. Понятно, что ее обложили со всех сторон, как волчицу, которую преследует целая толпа загонщиков! И ей не будет покоя, пока они не убедятся, что выжали из нее всё, до последней капли.

Наташа узнала, с кем имеет дело, лишь после смерти мужа. Когда она, заплаканная и растерянная, не понимала, что делать дальше, как жить, к ней прислали гонца. Это была незнакомая женщина, темноволосая, бледная и, судя по ее виду, страшно напуганная.

– Я так вам сочувствую, – запинаясь, произнесла она. Ее темные глаза были влажными, словно от недавних слёз. – Я хочу, чтобы вы знали, эти люди воспользовались моим трудным положением и прислали меня к вам.

– Что такое? – удивилась тогда Наташа. – О ком вы говорите?

– Кажется, с этими людьми работал раньше ваш муж… О, поверьте, это страшная публика, они готовы на всё! Я знаю, я узнала это на собственной шкуре. – Женщина движением руки приподняла волну своих тяжёлых волос, и Наташа увидела тонкий шрамик на ее лице. – Прошу вас, ради вас же самой, ради вашего сына… Отдайте им всё! В конце концов, жизнь дороже денег…

– Но что я должна отдать? И кому? – изумилась Наташа. – Убили моего мужа, что еще я должна отдать? Свою жизнь?

– Ваша жизнь им не нужна, – покачала головой женщина. – Им нужны деньги. Отдайте им всё, что имеете, бегите от них, чтобы только спасти сына. Первый их удар будет направлен именно на него.

– Но у меня ничего нет, – растерялась Наташа. – Понимаете, кризис семнадцатого августа…

Женщина грустно улыбнулась.

– Прощайте! – произнесла она. – Я сделала всё, что могла. Если вы мне не верите…

– Постойте, но ведь действительно…

Женщина ушла.

Наташа тогда осталась одна со своим горем, со своими вопросами, со своим страхом. В соседней комнате мирно посапывал Павлик. Его лицо во сне было таким серьезным, таким взрослым не по годам…

Наташа склонилась над сыном, орошая его лицо слезами. Они убили ее мужа, неужели у них поднимется рука и на ребенка? Что делать? Она заметалась по комнате, точно огромная птица в клетке. Обратиться в милицию за помощью? Но там никто и пальцем не пошевелит! Ведь именно милиция позволила головорезам убить ее мужа, разрушить и его жизнь, и его бизнес. Они все повязаны – и милиция, и злодеи… Надо бежать за границу, решила она. Там, в тихой мирной Швейцарии, в небольшом городке Альтдорфе, прилепившемся у подножия Гларнских Альп, у них есть небольшой домик. Она спрячется вместе с сыном, и ее не найдут. Но на что она будет жить? Ведь она такая непрактичная, обычно финансами полностью распоряжался муж, и Наташа никогда не вникала в скучные бухгалтерские дела… У нее были кредитки, по которым она расплачивалась в магазинах, немного наличных на парковку и чтобы подать бедным, которых обычно так много возле дорогих магазинов. А если мафиози доберутся до них и в Альтдорфе? Сердце Наташи точно сжал железный обруч. Она должна сделать всё, чтобы защитить сына. И она сделает это!

Решение, принятое в спешке, оказалось самым верным. Она устроит Павлика в дорогую элитную школу в Швейцарии, там охрана, там качественное образование, там здоровый климат и хорошее питание, ей не о чем будет беспокоиться. Это ненадолго, на пару месяцев, пока здесь всё не уляжется, пока она не разберется со всеми возникшими проблемами. А чтобы сына не отыскали и за границей, она определит его под чужим именем, так надежнее. Но где взять деньги, ведь на дорогую школу нужно много денег! «Продам виллу, – решила Наташа. – Всё равно я не смогу так жить: каждую секунду ожидая удара в спину, каждую секунду умирая в ожидании опасности. Надо сначала обезопасить сына, а потом уже решать остальные проблемы».

И спустя несколько дней после визита неизвестной женщины Наташа с сыном улетели на самолете компании «Swissair» в Цюрих.

Вилла ушла за бесценок – из-за срочности, из-за покупательского кризиса в Европе, из-за того, что адвокатская контора, которая занималась продажей недвижимости, брала бешеные проценты со сделок. Полученную сумму Наташа распределила так: львиная доля ушла на оплату обучения сына в дорогой школе, немного она оставила себе на жизнь. Она надеялась, что ей хватит на нескольких месяцев, чтобы решить все свои проблемы, а потом она заберет Павлика и вернется домой, в Россию. Она летела домой, одновременно и грустя от разлуки с сыном, и радуясь, что он в безопасности, и страшась близкого будущего. Не существовало ни одной живой души в мире, на которую она могла бы положиться. Всё зависело только от нее одной…

Вернувшись в столицу, Наташа приступила к сбору информации об охранном агентстве «Элида» и его сотрудниках. Она вспомнила, что когда-то давно она вместе с мужем заходила в парикмахерскую на углу Профсоюзной и Красикова, чтобы сделать маникюр. Но маникюр ей тогда не удалось сделать. Костя, заметив крепкого типа, с ухмылкой взиравшего на него из кресла хорошенькой парикмахерши Ленуськи, побледнел и, взяв жену за локоть, быстро вышел из салона. «Что такое? – спросила она тогда. – Кто это был?» – «Так, один бандит», – коротко ответил он, и больше они на эту тему не разговаривали.

Это была та единственная ниточка, которая вела к убийцам ее мужа. И чтобы потянуть за эту ниточку, Наташа устроилась работать в парикмахерскую. Вскоре она подружилась с Ленуськой и во время встречи в кафе удачно сфотографировала записную книжку с некоторыми адресами и телефонами «сотрудников» охранного агентства «Элида». Первым делом нужно было покончить с Фролом, приятелем Ленуськи, – он однажды уже видел ее с Костей и мог при случае вспомнить, кто она такая.

Исследуя район, в котором жил Фрол, Наташа наткнулась на компанию скинхедов. Эти отморозки были готовы на всё! Они заводились с пол-оборота и при своей внешней безобидности были очень опасны. Скинхеды нападали стаей и в драке не знали жалости. Наташе удалось легко подружиться с их главарем. Соответствующая экипировка, соответствующее поведение – и она быстро стала своей в их своре. При появлении Фрола ей не составило труда «завести» этих парней, которые и так вспыхивали легко, как сухой порох. Случившееся имело вид естественный и безобидный – обыкновенное хулиганство! Такое может случиться с каждым. Может, но обычно не случается, если случайность кто-то тщательно не продумал заранее.

Потом она принялась выслеживать Штурмана. О, Штурман был трудным орешком! Постоянной подружки у него не было, у родителей он не появлялся, мотался по съемным хатам. Одна у него была любовь – его машина. Наташе стоило большого труда отучить его включать сигнализацию на ночь и ставить машину подальше от окон. Она знала, что делает – ей был известен один очень необычный метод… Для этого понадобилось обыкновенное лекарство, которое продается в каждой аптеке и используется при лечении сердечно-сосудистых заболеваний. Но безобидное лекарство было вовсе не так безобидно, каким казалось на первый взгляд… Наташа проникла ночью в автомобиль и натёрла средством руль и все кнопки, к которым могла прикоснуться рука Штурмана. Громоздкий бандит потел даже в самые лютые морозы, а через расширенные поры лекарство легко проникло в кровеносную систему и вызвало остановку сердца.

Потом случайно, во время поисков одного из подручных Лучка (он, если верить записной книжке кудрявой Леночки, жил в маленьком подмосковном городке), Наташа попала в засекреченный институт, в котором разрабатывалось бактериологическое оружие. Попала случайно, просто ее пригласил солдатик, надеявшийся на легкий перепих и плотный ужин. Тогда-то ей и пришла в голову идея накачать шампанское бульоном, содержащим миллионы опаснейших бактерий. Она решила одним ударом покончить со всей верхушкой охранного агентства «Элида». И так оно и случилось бы, если бы не внезапный налет РУБОПа на кафе «Подкова»…

После этого она пришла к выводу, что бороться нетрадиционными методами с преступностью слишком долго и трудно. Недаром самый верный способ устранения конкурентов называется «контрольный выстрел в голову». Кто-то использовал именно этот способ, чтобы ликвидировать Пепла. Незнакомец опередил ее совсем на чуть-чуть. Кто этот неизвестный, она не знала. Может быть, боевик из враждебной группировки или какой-нибудь киллер… Было бы не слишком приятно столкнуться с ним на узкой дорожке!

И вот сейчас она в кольце. На нее охотятся бандиты, ее ищет милиция. По всем отделениям города, наверное, уже разосланы ориентировки, в которых приказано задержать преступницу, бежавшую при задержании и обезоружившую милиционера. Женщине на вид лет тридцать, среднего роста, нормального телосложения, глаза серые, лицо овальное, волосы русые, без особых примет. Сколько таких женщин в столице! Вероятность, что ее поймают, очень невелика, успокаивала себя Наташа.

Теперь она одна против банды головорезов, готовых на всё.

Первым делом Косарев направился к дому, где проживала незнакомка, с которой он столкнулся, когда разрабатывал Пепла. Теперь он не сомневался, что это была именно Наталья Морозова, решившая сквитаться с убийцами мужа, а те, в свою очередь, охотились за ней, точно за преступницей, за голову которой назначена кругленькая сумма. В пользу этого говорило всё: внешние приметы незнакомки, ее поведение и наконец обостренная интуиция чекиста. У него пока не было определенного плана. Для начала Косарев хотел обнаружить хоть какой-нибудь след беглой миллионерши. Ему нужен был тайм-аут, время, чтобы собраться с мыслями и отдышаться. Он находился один между двух огней, был ранен и при этом чувствовал свою ответственность за жизнь нескольких людей, чье существование целиком и полностью зависело лишь от него одного. Он помнил слова, которые сказал Павлику при прощании: «Я обязательно вернусь». И он обязательно сдержит свое обещание. Умрет, но сдержит!

Косарев шел в квартиру, в которую недавно подбросил пистолет-пулемет «бизон» и для привлечения милиции включил на полную мощность запись из новейшего боевика, наложенную на музыку, – таким образом он решил тогда вывести из игры свою конкурентку. Дверь квартиры носила свежие следы ремонта. На требовательный звонок никто не вышел, только глазок на двери напротив затуманился темным – за гостем явно следили.

Косарев позвонил в соседскую квартиру.

– Кто? – послышалось приглушенно.

– Откройте, пожалуйста! Я журналист из криминальной газеты, – произнес он, небрежно махнув корочкой перед глазком. – Хотел бы написать о недавнем инциденте. Если вы со мной побеседуете, я обязательно упомяну ваше имя в статье.

Дверь отворилась. Женщина средних лет опасливо высунула нос в щелку:

– Ну, чего вам? Спрашивайте…

Оказалось, что молодую соседку никто не видел с тех пор, как ее повязали менты. Впрочем, женщина поведала «журналисту», что на самом деле менты по дороге каким-то непостижимым образом потеряли задержанную и теперь ищут ее по всей столице. Она сама видела объявление на стенде у отделения милиции.

– Говорят, она милиционера, который ее охранял, не то убила, не то ранила, – испуганно блестя глазами, тараторила женщина. – И пистолет у него отняла. Ну и девки теперь пошли, – заключила она неодобрительно. – Жуть!

Больше ничего выудить у нее не удалось.

Беглянке, потерявшей квартиру, не имевшей ни знакомых, ни друзей в городе, одна дорога – или в гостиницу на постой, или на съемную хату. Насчет хаты – без вариантов, размышлял Косарев, найти женщину без особых примет в таком мегаполисе, как Москва, практически невозможно. Оставался небольшой шанс в гостиницах.

Припарковав машину у тротуара, Косарев, подволакивая ногу, зашел в телефонную будку и набрал номер, который помнил наизусть.

– Жорик? – спросил он, когда трубка бдительно отозвалась на звонок настороженным молчанием. – У меня есть для тебя работа… Надо отыскать женщину. Лет двадцать пять на вид, без особых примет, глаза серые, волосы русые. Одновременно может выглядеть как старуха в рыжем парике и в очках с толстыми линзами. Проверь гостиницы, но не самые дорогие. За какой срок справишься?

– Вечером позвони, – буркнул в трубку бывший опер Жорик. И осторожно осведомился: – Ну, как ты?

Но Косарев уже нажал на рычаг телефона. Жорик был его верным информатором и брал за сведения с бывшего коллеги не очень дорого, со скидкой. У него были связи среди всех администраторов в гостиницах города. Гостиницы – это его излюбленное поле деятельности.

У Косарева было несколько лишних часов, чтобы забежать к верному человеку, врачу, который часто помогал ему в щекотливых делах. С раненой ногой нужно что-то делать…

Врач принял его дома, снял повязку и осмотрел рану, озабоченно покачивая головой.

– В больницу бы тебе… – нерешительно заметил он. В голосе его не было убежденности – зная человека, который сидел перед ним, он не верил, что тот прислушается к его совету.

Через полчаса, когда новая повязка туго стянула ногу, врач протянул Сергею упаковку таблеток.

– Принимай через каждые три часа, – сказал он. – Может, переходишь…

– Конечно! Спасибо. – Косарев крепко пожал врачу руку и вышел на улицу.

Машина вновь медленно тронулась вдоль улицы. Что теперь? За те несколько часов, что Жорик будет проверять гостиницы, нужно что-то предпринять. Но что?

Слабо кружилась голова, немного подташнивало. В таком состоянии трудно придумать что-либо оригинальное. Припарковав машину в тихом переулке, Косарев откинул сиденье назад и устало закрыл глаза. Он должен быть в форме перед решающей схваткой… Он провалился в сон как в чёрную яму.

Сергей проснулся, словно его кто-то толкнул. Вечерело. Улица наполнилась усталыми людьми, торопившимися с работы домой. Они спешили, чтобы в своих квартирах отгородиться от всех напастей, от неприязни окружающего мира и, прильнув к экрану телевизора, перенестись в иную, сериальную жизнь, более занимательную и радостную… Это время вечерних новостей, время, когда подписываются в печать утренние выпуски газет, прайм-тайм. Хорошо, если бы ему удалось успеть до вечернего девятичасового эфира…

На углу Косарев нашел исправный телефонный автомат.

– Жорик? Ну что? – быстро спросил он.

– Пока ничего, – послышался сдержанный ответ.

Сергей с раздражением повесил трубку.

В памяти всплыл нужный номер телефона. Когда-то он часто пользовался этим каналом для активной дезинформации.

– Информационное агентство «Има-пресс»? – спросил он. – Курникова, пожалуйста. У меня для него эксклюзивная информация… Какая? Об этом я скажу ему лично… Привет, Слава! Да, работаю там же… У меня для тебя кое-что новенькое… Успеем до девяти?..

Косарев нажал на рычаг телефона. Скоро телетайпные ленты мгновенно разнесут по всем информационным агентствам, по всем телевизионным компаниям и по всем газетам нужную ему информацию.

Следующий этап – камера хранения на вокзале. Забрав из ячейки чемоданчик с аппаратурой, Косарев сел в автомобиль.

Адрес Жорика стал ему известен совсем недавно. Жорик – стреляный воробей, он умело прятался, часто переезжал с квартиры на квартиру – помогала выучка, полученная в органах. Косарев приберегал бывшего коллегу до того момента, когда настанет время двойной игры. Теперь именно Жорик был одной из ключевых фигур в разворачивающихся событиях.

Войдя в подъезд, Косарев поднялся по лестнице, отыскал дверь нужной квартиры, прислушался. В квартире было совершенно тихо. Он вынул из нагрудного кармана небольшой темный шарик на липучке и незаметно прикрепил на притолоку двери. Это был «жучок», который обладал способностью улавливать разговор, усиливать его, фильтровать ненужные шумы и передавать очищенную информацию в радиусе десяти километров от места установки.

Телефонный номер был занят в течение нескольких минут. Наконец Косарев прорвался сквозь сплошные короткие гудки.

– Записывай адрес, – довольно произнес Жорик, гордый собственными успехами. – Гостиница «Коломенская», номер триста пятнадцать. Поселилась два дня назад под фамилией Кутайсова. Администраторше показалось, что фотография вклеена в чужой паспорт, но хай она поднимать не стала, и так постояльцев мало.

– Спасибо, – удовлетворённо произнёс Косарев. – Деньги завезу тебе на днях…

Отбой.

Сразу после того, как в трубке послышались короткие губки, Жорик, довольно улыбаясь, стал накручивать телефонный диск. Он был счастлив. Продать одну и ту же информацию дважды – такое не часто случается!

– Он мне звонил. – Жорик интимно понизил голос, и сразу стало ясно, что речь идет о лице, известном двум собеседникам. – Насчёт нее… Он дал мне кое-какую наводку, и я ее нашел. Записывай адрес: «Коломенская», триста пятнадцать… Деньги…

– Деньги будут после того, как мы ее возьмем, – послышался женский голос, в котором звучал металл. – Ну, как он?

– На ходу подмётки рвёт! – довольно хихикнул Жорик и повесил трубку.

Косарев снял наушники и сложил аппаратуру в аккуратный чемоданчик. Он был доволен: информация ушла куда надо. Он не ошибся, поставив на Жорика.

В определенный час Косарев подъехал к крупному магазину радиоэлектроники. Вошел в торговый зал и направился к одному из включенных телевизоров, по которому передавали последние новости. Он негромко прибавил звук.

На синем фоне мужчина с бесцветным лицом бесстрастно вещал:

– Сегодня по каналам «Има-пресс» получены новые известия о местонахождении сына основателя империи «Русский Мороз» Константина Морозова, который был похищен полгода назад и убит неизвестными. После гибели Константина Морозова его жена и семилетний сын исчезли. Теперь пришло сообщение о том, что мальчик, содержавшийся в Швейцарии в закрытом пансионе, тайно вывезен в Москву и захвачен преступниками. Правоохранительными органами ведется розыск…»

Услышав всё это, Косарев удовлетворенно улыбнулся. Он вышел из магазина, сел за руль и направился в сторону Кутузовского проспекта. Наживка была насажена на крючок и брошена. Оставалось ждать, когда клюнет рыбка.

С Мишкой Благолеповым, кинорежиссером «Мосфильма», Косарев учился еще в школе. Они не виделись почти сто лет, и Благолепов был страшно рад, услышав по телефону голос внезапно объявившегося друга. Он немного расстроился, узнав, что тот звонит не просто так, а по делу, но, услышав просьбу о помощи, с готовностью отозвался:

– Всегда готов!.. – И удивился: – Что-что тебе надо?!

Косарев терпеливо повторил свою просьбу. Благолепов был явно ошарашен.

– Ну ты даешь, Серёга! – только и промолвил друг детства. – Конечно, можно попробовать… Понимаешь, киностудия сейчас закрыта, весь реквизит опечатан, но…

– Я за тобой сейчас заеду, – ответил Косарев и положил трубку.

Глава 7

Небольшой холл заштатной гостиницы на окраине Москвы. Обшарпанные диваны у стен, полузасохшая жалкая пальма в кадке и старые выцветшие репродукции Левитана создавали щемящее ощущение чего-то временного, ненадежного, неверного. Работало только правое крыло гостиницы, а всю левую часть здания арендовали вьетнамцы, торгующие на рынке. Администратор, женщина предпенсионного возраста с обесцвеченными пергидролем волосами, подперев голову рукой и тяжело зевая, сидела за стойкой, тоскливо уставившись в телевизор.

Наташа спустилась по лестнице и направилась через холл к выходу. Краем глаза она заметила бледный экран телевизора. «…Местонахождение сына известного предпринимателя Константина Морозова… Был похищен из закрытого пансиона в Швейцарии…»

Не веря собственным ушам, Наташа остановилась как вкопанная. В голове ее вспыхнуло: «Это невозможно, это невозможно, этого не может быть… Это не о нем!» Но после сообщения на экране появилась во много раз увеличенная фотография Павлика и прозвучала просьба сообщить в милицию, если кто знает, где ее ребенок.

На подгибающихся ногах Наташа добрела до дивана. Она отказывалась поверить в случившееся. Ведь она так всё здорово продумала… В школе Святой Анны отличная служба охраны… Осталось совсем чуть-чуть… Только один решительный ход, только один человек, после которого она с сыном стали бы свободны! И вот кто-то опередил ее. Кто-то сделал ход конем, загоняя ее в угол. У нее не осталось шансов на победу… Почти не осталось! «Надо что-то делать, надо что-то делать!» – пульсировала в голове тревожная мысль. Мгновенно в воображении пронеслись ужасные видения: Павлика тащат бандиты, зажимая ему рот ладонью, бросают в сырой подвал с крысами, может быть, его даже бьют, пытаясь узнать о ней… Она не может допустить этого! Она должна спасти сына!

Не помня себя, Наташа вышла из гостиницы. Куда ей направиться и что сделать? Дрожащей рукой она нашарила в сумочке тяжелую рукоятку пистолета. У нее остался только один выход – вступить в открытую схватку с негодяями. И она готова к этому!

Через несколько минут к той же гостинице, чуть прихрамывая, подошел высокий мужчина средних лет с «дипломатом» в руке. Махнув красной корочкой швейцару, он уверенно направился через холл к лифту. Поднявшись на третий этаж, посетитель, быстро оглянувшись, открыл своим ключом дверь триста пятнадцатого номера.

Из номера он вышел через несколько минут уже без «дипломата», неторопливо спустился на лифте и без эксцессов покинул гостиницу.

Администраторша проводила незнакомого гостя настороженным взглядом и, как только за ним закрылась входная дверь, подняла трубку телефона.

– К ней приходили… Да, мужчина, да, прихрамывает… Не знаю, он был в номере не больше десяти минут. Хорошо, буду держать вас в курсе…

Косарев вновь занял исходную позицию в будке таксофона.

– Это ты? – спросил он, постаравшись придать своему голосу максимум нежности и тревоги, той, которая должна была чувствоваться в голосе человека, сильно волновавшегося за дорогую ему женщину. – Я нашел ее. Она в гостинице… Нет, ее не было на месте… Пришлось обыскать номер и…

– Нашел что-нибудь? – перебил его женский голос.

– Да, немного… «Дипломат», доверху набитый баксами…

– Но это не больше миллиона долларов! – В женском голосе послышалось разочарование.

– Но еще записную книжку с номерами и кодами именных счетов в швейцарском банке.

– О, это уже кое-что! Номерной счет – это отлично. Зная код, можно снять деньги в любой точке земного шара… Ты забрал всё с собой?

– Нет, оставил в номере, – ответил Косарев. – Иначе она всполошится…

– Ты правильно сделал, милый, – проворковал женский голос. – Сначала нужно взять ее, а потом уже всё остальное… Ищи ее, а об остальном я позабочусь сама…

Осторожно ступая по скользким ступеням, Жанна спустилась в подвал. В ее руке испуганно мигал небольшой фонарик, а другой она прижимала к груди газетный сверток. Лязгнул наружный засов, и деревянная разбухшая дверь с трудом поддалась.

Луч фонаря осветил земляные стены, полусгнившие бревна. Жанна осторожно опустилась на одно колено, бережно положила сверток на землю и с облегчением выдохнула. Она внимательно окинула взглядом сырой подвал и непроизвольно зябко передёрнула плечами. Она не ошиблась в своих расчетах. Поскольку это подвал и окон нет, а входная дверь достаточно плотная, то взрывная волна ударит вверх. В замкнутом пространстве она произведет необходимые разрушения – обрушит сваи и давно обветшавшие перекрытия старого дома. Начнется пожар. Это случится глубокой ночью, когда все будут мирно спать – и охрана, и Лучок, и маленький пленник в комнате наверху…

Жанна осторожно развернула свёрток. Высвободила несколько разноцветных проводов, выбрала красный провод, подсоединила к нему синий и желтый… Ее движения выдавали еле сдерживаемое нетерпение и отсутствие опыта. Она даже прошептала:

– Такое дело… Никому нельзя поручить, нужно сделать всё самой… Никому нельзя довериться, никому… Всё только сама!

Наконец дрожащие пальцы соединили непослушные проводки, размотали черный телефонный шнур – он протянулся по всему подвалу. Потом, двигаясь вперед спиной, Жанна стала подниматься вверх по ступеням. Провод послушно стелился за ней, другим концом теряясь во мгле. Выбравшись из подвала, она достала из кармана острый нож, поддела несколько дощечек возле щитка, выудила толстый телефонный кабель и подсоединила к нему черный провод, одним концом уходящий в подвал.

Это была гениальная идея – собрать остаток сотрудников своего охранного агентства на малоприметной подмосковной даче, расположенной глубоко в лесу. Никто не должен догадаться, что дом, затерянный в чаще, связан телефонной линией с внешним миром. Об этом знает только она одна. И больше никто! И она воспользуется плодами этого знания… Когда всё будет кончено, нужно будет позвонить сюда, сеть замкнется, от импульса тока сработает взрывное устройство – и дом взлетит на воздух. Ошмётки тел клочьями будут висеть на окрестных ёлках. Менты решат, что и она, Жанна, была здесь со всеми. А на самом деле она будет в это время уже далеко, очень далеко!

Замаскировав место соединения проводов, Жанна бесшумно поднялась по лестнице в свою комнату. Она открыла комод, взяла свои новые документы и оружие. Сейчас она покинет этот дом навсегда.

Вечером Наташа, исполненная решимости, приближалась к солидному дому, где жил Лучников. Она готовилась к худшему, но надеялась на лучшее. Она была готова на всё…

Холодная ладонь в кармане куртки сжимала нагревшуюся рукоятку пистолета. Теперь ей нужно вспомнить уроки, которые давал Костя, когда учил ее на охоте стрелять… Надо только вспомнить…

Наташа остановилась и посмотрела на окна нужной квартиры. Они были темны. Очевидно, хозяина не было, но он мог вернуться в любое время… И может быть, именно там, за этими окнами, подслеповато сощурившимися на мир, держат Павлика… Малыш сидит один, в темноте, а ведь он так боится темноты…

Наташа зябко повела плечами и подошла к двери подъезда.

На двери она обнаружила кодовый замок, и проникнуть в дом было затруднительно. Наташа набрала первый попавшийся номер.

– Да? – вопросительно осведомился женский голос.

– Добрый вечер. Я медсестра из поликлиники, – стараясь говорить спокойно, произнесла Наташа. – Я пришла делать укол вашей соседке, но она не отвечает. Не могли бы вы открыть дверь?

– Вы к Алле Борисовне? – встревожился голос. – Да, действительно, она очень плохо слышит… Проходите!

Запищал кодовый замок, и Наташа вошла.

Наташа стала подниматься по лестнице. Если Лучников не откроет на звонок дверь, она будет дожидаться его на лестничной площадке этажом выше. Если он не отпустит Павлика, она его пристрелит. Она давно к этому готова.

Наташа поднялась на четвертый этаж. На лестничной площадке, куда выходили двери четырех квартир, было темно – лампочка не горела. Под ногой хрустнули осколки стекла. «Так даже лучше, – подумала она. – Эффект неожиданности». Она замерла перед нужной дверью, решаясь нажать на кнопку звонка.

Неожиданно ее затылка коснулось чье-то горячее дыхание, а в спину угрожающе упёрлось что-то твердое…

– Не шевелись! – требовательно прозвучал негромкий голос. – Молчи, а не то…

В спину еще раз ткнули чем-то твердым. Наташа благоразумно замерла.

Внутри нее всё опустилось. «Они опередили меня, – обреченно подумала она. – Только бы мне дали перед смертью повидаться с Павликом… Только бы дали…»

Опытная рука быстро скользнула вдоль ее тела, и сразу же карман, который оттягивал тяжелый «ПМ», значительно полегчал.

– Вот так! Умница! – удовлетворенно проронил тот же спокойный голос. – Теперь начинай аккуратно спускаться с лестницы. И не делай резких движений, у меня и так нервы на пределе…

Осторожно ступая, точно она шла босыми ногами по битому стеклу, Наташа шагнула вперед.

– Быстрее, – приказал конвоир. – У нас мало времени!

У нас? Наташа удивилась… Что значит «у нас»? Или это насмешка, или…

Они вышли из подъезда. Со стороны казалось, будто парочка направилась на прогулку – женщина чуть впереди, мужчина немного позади своей подруги, как и положено галантному кавалеру.

– Открой дверцу машины, садись за руль, – негромко приказал мужчина.

Наташа повиновалась. Изо всех сил она скашивала глаза, пытаясь разглядеть своего конвоира, но тот явно избегал ее взгляда.

Она опустилась на водительское сиденье, а мужчина уселся за ее спиной. Затылком она чувствовала, как оружие, что не давало ей расслабиться, слегка отодвинулось.

– Заводи машину и поехали, – приказал голос.

– Куда? – Наташа наконец осмелилась задать вопрос.

– Вперед!

«Девятка» испуганно рванула с места, как будто за ней гнались. Вылетев на освещенный желтоватыми фонарями проспект, она понеслась в крайнем левом ряду.

– Не гони, гаишники еще не спят… – попросил неизвестный.

Наташе показалось, что в голосе ее похитителя прозвучала лёгкая насмешка.

– Всё нормально, погони нет, – добавил он. – Трудно представить, что ты сама отправишься в лапы к зверю. А теперь постепенно сбавь скорость, так… выходи в правый ряд и остановись возле обочины. Нам нужно поговорить…

– Ты куда собралась?

Жанна вздрогнула и испуганно оглянулась. В руках у нее была небольшая дамская сумочка и тяжелая кобура с пистолетом, которую она собиралась надеть под строгий пиджак. Она рассчитывала, что Лучок спит…

– А, это ты!..

Накануне Жанна подсыпала в алкоголь огромную дозу снотворного, но ей было невдомек, что вечером Лучников так и не притронулся к спиртному, которое она усердно подливала ему, – он что-то заподозрил.

– Куда намылилась? – Тон у Лучка был угрожающий, а злобные глазки хищно блестели. – Ну?

– Что ты, дорогой! – произнесла она ласково и даже немного заискивающе. – Ты боишься, что со мной что-то случится, я знаю… Не волнуйся, милый!

Пусть Лучок думает, что она дурочка, не понимает, зачем он тут среди ночи.

– Что, собралась к своему менту? – спросил он подозрительно.

– Как ты мог подумать? Да ты что?! – Жанна доверчиво прижалась к его груди. – Просто мне нужно кое-что проверить…

– Я с тобой! – произнес Лучок безапелляционно. – Я знаю, ты хочешь выйти из игры и всё повесить на меня… Так вот, дорогая, это тебе не удастся!

– Скажешь тоже, милый! – Она нежно приникла к его губам. – Конечно, если хочешь, поедем вместе! – «В конце концов, он еще может пригодиться», – решила она.

Когда ярко-алая «мазда», в темноте казавшаяся почти черной, ослепительно сияя дальним светом, пробиралась среди вековых деревьев, в салоне зазвонил мобильный телефон.

– Я взял ее…

Жанна удовлетворенно улыбнулась. Этот ход был одним из лучших за последнее время. У нее будет уникальный шанс избавиться от них обоих, от полоумного чекиста и этой неудавшейся миллионерши. Или нет, даже от троих сразу…

– Где она?

– У меня в машине. – Мужской голос в трубке звучал удовлетворенно. – Я держу ее на мушке. Мы сейчас едем в гостиницу.

– Я буду там через двадцать минут, – сказала она и нажала «сброс».

Поздно ночью в холл гостиницы «Коломенская» вошла странная пара – мужчина и женщина. Женщина выглядела уверенной и решительной, а мужчина озабоченным и настороженным. Было видно, что он не очень-то доверял своей спутнице.

В рукаве швейцара исчезла двадцатидолларовая бумажка, и тот восхищенно залопотал, с готовностью распахивая перед посетителями двери. Администраторша вскинулась было, чтобы грудью встать на защиту гостиничных владений, но тут же осела, на лету подхватив сотенную бумажку, которая залепила ей рот лучше скотча.

Странная парочка поднялась по лестнице и застыла возле белой двери с золочёной табличкой «315».

Ручка бесшумно повернулась. Дверь с готовностью распахнулась, впуская гостей.

Мужчина и женщина вошли в темный номер, бесшумно прикрыв за собой дверь. Когда женщина, шедшая первой, щёлкнула выключателем и подняла глаза, то увидела, что прямо ей в сердце пристально смотрит бездонный глаз пистолета.

– А я ждала тебя, Жанна! – послышался уверенный женский голос. – Проходи!

Глубокой ночью на подъезде к затерянной в глубине леса даче мелькнул луч яркого света. Не доезжая до поляны, где стоял дом, водитель машины предусмотрительно погасил габаритные огни и заглушил мотор.

Черная громада дома смутно вырисовывалась среди деревьев. Сквозь густые кроны вековых елей призрачными тенями ложился лунный свет.

Мягкая хвоя, ковром устилавшая землю, пружинила, приглушая шаги. Темная тень скользнула через двухметровый забор и притаилась под окнами дома.

Подтянувшись на руках, черная ловкая тень взобралась на скат крыши веранды, затем, едва не поскользнувшись на мокрой после недавнего дождя жести, застыла, настороженно прислушиваясь к звукам в доме.

Вокруг было тихо. Стволы елей еле слышно скрипели под напором ветра, где-то вдали простучала электричка…

Ловкая тень перебралась на балкон второго этажа, одним движением наклеила на окно липкую бумагу, выдавила стекло и проникла в комнату.

– Павел! – послышался напряженный шепот, который в ночной тишине прозвучал громче, чем крик. – Не бойся, это я… Только тихо!

– Дядя Серёжа, это ты? – сквозь сон проговорил мальчуган и сладко зачмокал, перевернувшись на другой бок. – Мы поедем к маме…

– Не надо резких движений, – спокойно проговорила Наташа. Пистолет в ее руках напряженно вздрогнул. – Садитесь. Прямо на пол!

– Какая неожиданная встреча! – фальшиво протянула Жанна и делано улыбнулась. – А где же…

Она не стала уточнять, кого еще она ожидала увидеть здесь. Ее жадный взгляд отыскал черный пластмассовый «дипломат», стоявший на видном месте. Значит, Косарев всё же не солгал ей. Еще бы, ведь офицерам их кодекс чести не позволяет обманывать женщин и детей… На это она и рассчитывала.

– Садитесь, и мы спокойно поговорим. Только не дёргайтесь, я стреляю плохо, могу нечаянно выстрелить…

Гости опустились на пол, точно им подрубили ноги.

– И еще хочу предупредить, в этом номере есть небольшая видеокамера. Так что ведите себя смирно.

– На пушку берет! – прохрипел Лучок.

– Заткнись! – сквозь зубы процедила Жанна и через силу мило улыбнулась.

– В этом «дипломате» миллион долларов. – Наташа взглядом указала на кейс, сиявший глянцевыми боками. – Это всё, что у меня есть. Если хочешь, Жанна, забирай его и уходи.

– Всего миллион… – изображая разочарование, протянула Жанна. – А где же остальные деньги? Твой муж был с нами в доле, Наташа, остался нам должен почти полмиллиарда зелёных. Я знаю точно, что он продал все свои компании и магазины, а деньги перевел в тихое место. А дальше что? Где остальное лавье? Я хочу хотя бы половину…

– Спроси у тех, кто повыше, – насмешливо произнесла Наташа, подняв глаза к потолку. – На всю сумму Константин приобрел на бирже государственные краткосрочные облигации и облигации внутреннего валютного займа со сроком погашения в октябре. Догадываешься, что произошло?..

Жанна побледнела. Она понимала, что это значило. День 17 августа превратил ГКО в фантом.

– Горбатого лепит! – перебил Лучок. – Брешет! Пусть ответит честно где бабки! Я ей не верю!

– Заткнись! – в бессильной злобе прошипела Жанна.

Наташа чуть заметно улыбнулась краешком губ и скользнула взглядом по циферблату настенных часов. Ей нужно продержаться еще минут десять, не больше…

– А вам, джентльмен удачи, я могу персонально объяснить. Все деньги, вложенные в ГКО и ОВВЗ, государство положило в свой дырявый карман. Если вы хотите получить их, рекомендую обратиться непосредственно к правительству.

– Жанна, она нам втирает! – взревел Лучок, забыв про дёрнувшийся в неопытных руках ствол.

– Не надо кричать! – Наташа досадливо поморщилась. – Я очень ловко могу стрелять, не целясь… Хотите проверить на практике?

– Слышишь, заткнись! – просипела Жанна, с ненавистью глядя на своего напарника. – Закрой рот!

Лучок обиженно заткнулся.

– Ну хорошо! – Жанна сделала попытку мило улыбнуться, но вместо этого ее лицо исказила кривая усмешка. – Я согласна и на миллион, что поделать… Давай так: я забираю кейс и больше не имею к тебе претензий. Можешь считать это небольшой платой за жизнь своего сына.

– Где он? – спокойно спросила Наташа.

– В укромном месте, с верными людьми… Давай так: тебя отвезет к сыну Лучок и…

Выбитая ногой дверь с размаху отлетела в сторону. На пороге показалась коренастая фигура, двумя руками сжимавшая пистолет.

Сидевшие на полу гости испуганно вскочили.

– Сидеть! – послышался повелительный голос. – Руки за голову!

– А не то буду стрелять! – поддержала обрадованная Наташа.

Двое на полу затихли, повинуясь движению еще одного черного дула, целившегося прямо в лоб.

– Сергей, ну как? – спросила Наташа.

– Отлично! – ответил Косарев.

Наташа с облегчением выдохнула. Она получила долгожданный ответ.

Жанна бессильно закусила губу. Случилось то, чего она боялась больше всего: эти двое скооперировались и повели свою игру. А ей остался лишь мизерный шанс выбраться из этой передряги…

– Итак, господа, – властно произнес Косарев. – Вы остаетесь в номере и сидите тихо как мыши. Как приз за хорошее поведение вам остается чемоданчик с деньгами! Согласны?

Напряженное молчание было ему ответом.

– По глазам вижу, что согласны… – удовлетворенно кивнул Косарев и бросил Наташе: – Пошли!

Наташа осторожно обошла сидевших на полу, обжигающих ее ненавидящими взглядами.

– Отлично, господа, благодарю вас за сотрудничество, – усмехнулся Косарев. – Надеюсь, вы не перегрызёте друг другу глотки из-за этого чемоданчика… Счастливо оставаться! И не забудьте, в случае погони шансы у вас будут очень небольшие, господа…

Дверь номера закрылась. В комнате остались двое. На долю секунды воцарилась гнетущая тишина. Затем Жанна сделала еле уловимое движение и мгновенно выхватила из-под пиджака пистолет. В следующую секунду она уже застыла возле кейса, держа на прицеле своего приятеля.

Тот мрачной громадой возвышался возле двери и тоже держал ее на мушке.

– Шутки в сторону, милый! – тяжело дыша, проговорила Жанна. – Это мои деньги! Дай дорогу! – Вцепившись в кейс, она дёрнула его на себя.

– Это мои деньги, крошка! – прохрипел Лучок. – Отвали!

– Тебе лучше убраться с моего пути, дорогой! – прошипела Жанна. И без колебаний спустила курок…

Лучок дёрнулся, посылая ей навстречу стаю рассерженных пчёл, которые впились в ее тело, обжигая огнём…

Триста пятнадцатый номер заштатной гостиницы на окраине города наполнился грохотом выстрелов. Когда всё стихло, можно было увидеть на полу два тела – массивное мужское и хрупкое женское.

Лучок не подавал признаков жизни, а Жанна вскоре очнулась и застонала.

Перевалившись на спину и почти теряя сознание от боли, она все-таки достала мобильный телефон и набрала номер, который знала наизусть… Пусть всё будет кончено! Пусть сражение завершится честной ничьей!.. Пусть эта сука поймет, что она проиграла жизнь своего сына…

В ту же секунду в подвале дачи, одиноко стоявшей в лесу, раздался оглушительный взрыв. В черное небо взвился сноп золотых искр, желтое пламя вырвалось из окон – дом запылал, в одно мгновение охваченный огнем.

Жанна выронила телефон и, одной рукой опираясь на пол, а другой волоча за собой кейс, поползла к выходу.

Замок кейса расстегнулся, и на залитый кровью пол посыпались бледно-зеленые бумажки с портретом Бенджамина Франклина.

В коридоре Жанна бессильно ткнулась лицом в ковровую дорожку. За ней стелился кроваво-черный след…

В квартире кинорежиссёра Благолепова раздался ранний утренний звонок. «Косарев», – сообразил хозяин, неохотно выползая из-под одеяла.

– Привет! – зевая, произнёс он в трубку и, выслушав длинную тираду, неожиданно взвился: – Да ты что, с ума сошёл? У меня сегодня съёмочный день! Мне без этого чемодана хана! У нас в заключительной сцене из-за кейса с миллионом баксов знаешь какая бойня происходит? Чемодан должен картинно раскрыться, а бумажки разлететься в разные стороны от порыва ветра… Что значит «еще на ксероксе напечатаешь»? Ты знаешь, сколько это времени займет?!

В лесу на дымящихся руинах дома возились пожарные, сворачивая брандспойты. Юркий корреспондент местной газеты носился по пепелищу с диктофоном и записной книжкой.

– Сгорел как спичка… – равнодушно заметил командир пожарного расчета. – Наверное, замыкание в проводке.

– Говорят, окрестные жители слышали страшный взрыв, – не отставал от него журналист.

– Газовые баллоны, – ответил командир и в ту же секунду закричал двум пожарникам в касках: – Куда тащишь? В машину грузи!

– Сколько жертв? – деловито осведомился репортер, беря карандаш на изготовку.

– Да много, человек, наверное, пять или шесть. Дачники…

В гостинице «Коломенская» в триста пятнадцатом номере было шумно. Возились эксперты-криминалисты, посыпали поверхность мебели черным порошком, рассматривали следы на полу.

Вскоре появились санитары с носилками.

– Сколько тут у вас жмуриков?

– Все, что ни есть – твои! – пошутил следователь и добавил серьезно: – Один только.

– Можно забирать?

– Бери! – расщедрился главный.

– Что тут было? – Санитар с любопытством оглядел номер. – Поножовщина?

– Обычная бандитская разборка, – неохотно ответил опер, кивая на следы от пуль на стене. – Перестрелка. Бабки делили…

На столе лежала пачка долларов с бурыми пятнами.

– Ну и как? – полюбопытствовал санитар.

– Да как… Пока администратор вошкался, преступник ушел через левое крыло, общежитие вьетнамцев. Упустили!

– А следы-то хоть есть?

– Как не быть… Следов полно… Да толку-то…

Эпилог

В спальном районе столицы живет обыкновенная семья – мать и сын. Мать работает закройщицей в ателье «Морозко», а сын учится в обычной московской школе. Учителя пророчат мальчику блестящее будущее, восхищаясь его лингвистическими способностями и знанием языков.

Порой в гости к ним приходит старый и верный друг, мужчина средних лет с ранней сединой. Иногда он идет гулять с мальчиком в соседний лесопарк. Там они стреляют по консервным банкам из пистолета. В школе мальчик хвастается приятелям, что у него есть знакомый, который ловит бандитов и жуликов, и мальчишки слушают, восхищенно открыв рты и сгорая от зависти.

А мама мальчика, говорят, уже купила несколько промышленных машин и собирается открывать свое маленькое производство по пошиву одежды. Да вот беда, денег катастрофически не хватает, а кредит в банке так трудно получить… Да и друг семьи не советует очертя голову кидаться в омут легального бизнеса…

Жизнь течёт мирно и спокойно. Но всё же, заметив где-нибудь худую темноглазую женщину, Наташа испуганно вздрагивает и шепчет: «Слава богу, двум смертям не бывать…»

Примечания

1

Извините, но я не говорю по-английски (англ.).

Content

Светлана Владимировна Успенская
Двум смертям не бывать

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Примечания