Дневники Красной Шапочки, или Cказки на ночь для очень плохих девочек

Саша Шу. Дневники Красной Шапочки, или Cказки на ночь для очень плохих девочек

В книге встречается упоминание нетрадиционных сексуальных установок, но это не является пропагандой.

Посвящается моей дорогой Ольге Ло – одной из самых талантливых писательниц, с которой мне посчастливилось дружить, и без которой этот роман никогда бы не был написан.

Глава 1

Если вы хотите иметь то, что никогда не имели, вам придется делать то, что никогда не делали

–Коко Шанель

Я сижу в огромном кабинете на вершине одного из престижнейших бизнес-центров Москвы на собеседовании у одного из самых известных владельцев российского бизнеса. Правда, как и многие владельцы, он уже давно предпочитает управлять своей огромной империей из Лондона, а мое скромное интервью старательно впихивали в его туго набитый график посещения российской столицы. Позади – миллион скайп-собеседований, всевозможных тестирований, обзвонив моих бывших работодателей с целью дать рекомендации и подробная проверка моей биографии. И как итог – я здесь, в кресле, в котором мечтали бы оказаться тысячи, если не десятки тысяч менеджеров, выброшенных сейчас на улицу после карантинно-ковидной волны.

Его многочисленные советники и кадровики предупредили меня, что я должна одеться очень консервативно и обязательно в платье или юбку: ну да, конечно, им тоже надоело искать эталонного кандидата на эту золотую должность, и они не меньше меня заинтересованы наконец-то закрыть эту вакансию.

И хотя в обычной жизни я ношу потертые джинсы, свободные толстовки и уже практически не передвигаюсь по Москве на шпильках, я на всю жизнь запомнила слова своего директора в моем первом рекламном агентстве: «Если хочешь заключить контракт на сто тысяч долларов, то приходи на встречу в костюме и с часами как минимум за десять тысяч». Он был абсолютно прав, мой любимый начальник Миша, и я, залезая в долги, в самом начале карьеры приобрела несколько дорогущих брендовых шмоток: я не доедала, но это придавало мне гламурного шика на всех деловых переговорах, а мои клиенты безошибочно считывали цену моего гардероба, что повышало и мою цену в их глазах.

Поэтому, перерыв свой шкаф, я не нашла ничего лучше, чем скромное темно-синее платье из натурального шелка до колен, с закрытым декольте и тонким кожаным ремешком с королевской монограммой на пряжке от буржуазного и в меру недорогого IKKS. Это платье я привезла в свое время из Парижа, и почти ни разу его не надевала, но это совсем другая история. Прямо в машине на подземной парковке я поменяла свои потертые кроссы на итальянские дизайнерские бархатные лодочки с алыми вишенками, взяла, конечно же, своего верного Louis Vuitton и в пустом лифте взлетела на вершину мира. На входе одинокий охранник записал мои паспортные данные, измерил температуру и проводил в один из самых роскошных кабинетов столицы.

И вот мы сидим на расстоянии шести метров друг от друга: по слухам, столешница его стола изготовлена из мраморных обломков из окрестностей Помпеи, отшлифована вулканическим пеплом и столетиями, и я краем глаза пытаюсь разглядеть полустертую мозаику, проглядывающую через ворох бумаг, раскиданных по столу. И хотя на улице такое редкое в наших краях летнее солнце, в кабинете стоит могильный холод от врубленных на полную мощь кондиционеров. И теперь, несмотря на весь мой целомудренно-профессиональный облик под тонкой натянутой тканью двумя стрелами торчат затвердевшие соски.

Я смотрю на своего собеседника: миллионы раз я его видела по телевизору, в глянце и в интернете, когда я училась в старших классах, его имя уже было повсюду: его имя пили и ели. Все видели в свое время по телевизору рекламу его водки, его макарон, пива, да всего, чего угодно! И вот сейчас я сижу с ним на равных, чтобы влиться в его царство, откусить кусочек его богатых угодий, и чтобы выжить, чёрт побери!

Примерно полгода назад я взяла ипотеку на очень дорогую для меня квартиру в центре Москвы: тогда я чувствовала себя уверенно и стабильно в должности арт-директора одного из крупнейших европейских рекламных агентств, и не боялась никаких трудностей. Но ковид скомкал все мои ожидания, прожевал и выплюнул: агентство закрыло свой филиал в России, мне выплатили очень хороший золотой парашют, которого, однако, вряд ли хватит на погашение оставшегося многомиллионного долга по ипотеке…

Сейчас передо мной сидит респектабельный мужчина лет сорока пяти-пятидесяти, прямо как из последнего фильма «Джентльмены» Гая Ричи: спокойный, уверенный, пахнущий дорогими сигарами и коньяком семидесятилетней выдержки (а в коньяках я разбираюсь, поверьте: в свое время я очень много работала с элитными алкогольными брендами). Лицо слегка тронуто загаром, но совсем чуть-чуть, только чтобы убрать эту вечную нашу славянскую бледность, голубые глаза с холодным металлическим ртутным отливом, под взглядом которых даже я, прошедшая все возможные огонь и воду, начинаю чувствовать себя стажеркой на первом собеседовании. И порочно-чувственные губы подонка, которые он явно старается замаскировать мягко подстриженной по последней моде бородкой с усами.

Судя по надетым на нем футболке и брюкам, Иван Юрьевич, как мне представляется собеседник, явно не так серьезно готовился к интервью, как я: для него я лишь очередная галочка в череде скучных запланированных дел на поездку. Для себя я с удивлением отмечаю, как он подтянут и строен для своего статуса и богатства: где-нибудь в отеле на курорте я бы скорее приняла его за француза. Лично я обожаю эту игру: просматривать список Forbes российских мужчин, и ставить галочки напротив тех, с кем бы я хотела заняться сексом. Так вот: Иван Юрьевич Шалимов почти в списке, и точно получил бы от меня галочку! Но блин, живя столько лет в Лондоне, представляться до сих пор по имени-отчеству?!

И вот я сижу, как школьница, сдвинув вместе колени на краешке кресла в кабинете строгого завуча, изучающего в журнале мои оценки по поведению.

– Артем вас мне рекомендовал, да… Но это Артем, конечно же… – произносит властитель миров, накручивая на наманикюренный пальчик кончик по-гусарски завитого усика. – Ну а собственно вы-то сами что можете нам предложить?

Я смотрю и не понимаю, что он только что спросил: мне показалось, или он задал самый тупой, самый бездарный, самый избитый вопрос всех работодателей?! Вопрос, ставящий в тупик соискателя и заставляющий сомневаться в адекватности собеседника? Да блядь, моими креативами забито полстраны, и только слепой не натыкался на очередную рожденную мною рекламу, но при этом наверняка слышал по телику рожденный мной текст! Дети поют мою песенку про таблетки от кашля, а мужчины сладко засыпают под бравый девиз очередного внедорожника, и теперь я сижу перед этим сраным хмырем, как нагадившая кошка, и пытаюсь доказать ему, что за свои отжатые в лихие девяностые бабки он получит высококлассного специалиста, честно-честно, только дайте мне шанс!

Кстати, про девяностые: ничто, ничто не выветрит этот пропахший китайским спиртом Royal и обоссанными подворотнями дух беспредельной свободы, дешевого одеколона, кожаных пиджаков и залитых спермой сидений подержанных бумеров. И сейчас, в этом ледяном кабинете я чувствую этот животный запах моей юности, он словно сочится из пор моего собеседника, я вижу, как он пытается смотреть мне в глаза, хотя взгляд постоянно опускается на мои стиснутые вместе ноги. И тут словно отчаянье свободы охватывает меня: я больше не собираюсь тратить время на никому не нужные ответы на никому не нужные вопросы!

Я незаметно сдвигаюсь на край кресла и медленно, как в «Основном инстинкте» раздвигаю колени: недостаточно широко, чтобы он разглядел, в трусиках я или нет, но достаточно для того, чтобы он потерял нить беседы и завороженно стал следить за темной полоской за краем моего шелкового подола: которая все еще закрыта от него, как потайная дверь, но с каждым миллиметром становится все ярче и явнее.

– Да, благодаря именно моей работе та кампания прошла оглушительным успехом, Антимонопольный комитет так и не смог найти повода для возбуждения дела, – продолжаю я плавно рассказывать о своих охуенских успехах на почве рекламы и маркетинга: мой голос становится все ниже и глуше, я почти перехожу на шепот и понимаю, что эта игра мне начинает нравиться. Черт побери, мне уже за тридцатник, и всю жизнь я старательно работала, строила карьеру, не допуская даже мысли о том, что можно чего-то в жизни добиваться через постель! Так почему бы не попробовать сейчас? У меня, например, никогда не было бородатого мужчины, какое упущение!

– Погодите-ка, я кое-что для вас принесла, – тягуче-медовым голосом говорю я, медленно тянусь к своей сумке и достаю из нее папку, встаю, огибаю стол, и вплотную подойдя к моему визави, протягиваю ему бумаги.

– Это неопубликованные материалы, отчеты по кампаниям, вам должно это понравиться, – я присаживаюсь на краешек стола рядом с боссом, готовая комментировать страницы презентации.

Я вижу, как он автоматически пролистывает страницы, пока я сама рассказываю заученные фразы про основные показатели, незаметно придвигаясь все ближе. В очередной момент я наклоняюсь к нему, чтобы показать ему какие-то детали графика и якобы нечаянно дотрагиваюсь своей ногой до его колена, извиняюсь, но не убираю ногу обратно. И он тоже. Я уже не мерзну, и чувствую, как гладкий мрамор столешницы приятно холодит мою разгоряченную кожу под нежной тканью французского шелка. Я слышу, как учащается его дыхание, и сквозь ледяные волны кондиционированного воздуха уже пробивается пламя его аромата. Запаха возбужденного дорогого мужчины: аромат кожи тонкой выделки, ноты коньяка и виски и облака пряностей, муската и мускуса!

– Иван Юрьевич, хочу обратить ваше внимание еще на этот показатель, – нежно распеваю я свою заученную мантру, тыча пальцем в расплывающийся перед глазами график, и приближаю свое лицо еще ближе к его благоухающим усам. Я случайно-осторожно провожу своей рукой по его ладони, он подвигает ее ко мне: я беру ее, и она послушной лодкой плывет за мной. Я очень нежно лижу кончик его указательного пальца: он слегка соленый и пахнет табаком. Слышу его прерывистый вздох, и начинаю медленно сосать и покусывать каждый палец, заглатывая все глубже и глубже. Он уже не может скрыть легкий стон, тренькает телефон, он просто сбрасывает звонок. Я сажусь на знаменитую столешницу прямо напротив него и раздвигаю ноги: вполне возможно, это самый настоящий мрамор из Помпеи, – проносится у меня в голове, когда он влажными дрожащими пальцами начинает мягко скользить по моим прозрачным трусикам Victoria’s Secret и сползает на колени прямо перед моей гладко-выбритой, без единого волоска, киской…

Я уже предвкушаю влажно-сумеречные прикосновения, поглаживания через тонкую ткань шелка, трение о кожу тугой резинки, все эти сладкие судороги и предчувствия, которые реальнее и более желанны настоящих, порой неосторожных и прозаичных ласк… Начинаю воображать прикосновение мягких ухоженных усов, благоухающих Hermes к моему клитору, приближение теплых и влажных губ, мое сознание начинает затемняться, как в кинотеатре перед началом сеанса… И тут наконец-то я чувствую, как он своим языком медленно и сначала очень-очень осторожно начинает водить снизу вверх: от моей маленькой тугой дырочки до заветного холмика прямо по тончайшей ткани трусиков. Первое время едва касаясь, а затем, усиливая нажим, от чего моя устричка начинает сочиться соленой влагой, и я уже не могу сдерживать свои стоны: низким кошачьим урчанием они раздаются в этом холодном кабинете на самой вершине Москвы. Мой партнер начинает посасывать меня через ткань, и мое желание уже становится таким невыносимо терпким, что болезненно отдается сладостно-острыми судорогами: еще немного, и я почти растаю в соленую вязкую лужицу прямо в этой комнате…

И тут словно свет в моем сознании снова включается, и мой уже почти состоявшийся босс поднимается ко мне, расстегивает ширинку и, взяв мою руку, начинает водить ей по своему полувставшему члену, а второй рукой властно и настойчиво тянет мою голову вниз, к извечному минету.

Ну что ж… Каждая женщина желает знать, что у мужчины в штанах. Это факт. Сидит ли она на приеме у окулиста или отводит ребенка на футбольную тренировку, а уж тем более, когда разговаривает с начальником. И уж тем более, когда устраивается на работу. Всегда интересно, кто же там: властный и целеустремленный? Крошечный и беззащитный? Или, наоборот, экзотичный и искривленный, как стебель орхидеи. Кто же правит этой огромной империей? Я осторожно опускаюсь на колени и очень аккуратно, словно разворачивая тонкую шуршащую подарочную обертку, начинаю раздвигать ткань дорогих штанов и боксеров, параллельно нежно поглаживая выпирающую плоть от основания и до уздечки, ощущая, как член под моими пальцами наливается и твердеет. И я очень бережно, словно скрытый листвой осенний грибок освобождаю от одежды аккуратный набухший фаллос. Такой изящно слепленный и безупречный, он полностью укрывается в моей ладошке, как крошечный малышка-кролик.

– Возьми его в рот, – слышу я его глухой голос, и в моей голове сразу же проносится образ милого птенчика, которого мама кормит из клювика червячком. Ну какой уж тут секс, блин! Мне становится смешно, и теперь я не знаю, как выпутаться из такой дурацкой ситуации: куннилингус мне не обломился, работа, видимо, тоже не светит, а я вспоминаю, сколько раз в своей жизни мне вот так приходилось сосать чьи-то члены, не испытывая при этом желания…

Мне всегда представлялось, что бандиты ходили всей шайкой раньше в сауны, заказывали проституток, а потом на виду друг у друга и по очереди их имели, не скрывая ничего от друзей. И все было ясно и очевидно в их мире: самый влиятельный член банды имел огромные волосатые яйца и величественный фаллос, и все сразу понимали, что он самый умный, сильный и смелый. И шлюха стонала и орала под его железным напором дольше всех. И было все просто и понятно в этом мире. Самые сильные, умные и смелые отжали больше всего бабла, убили всех врагов и нарожали больше всех детей. Короче, не знаю, откуда в моей голове взялась эта чушь, потому что, видимо, это не совсем правда. А может быть, мне бы хотелось, что если и отсасывать, то такой член, чтобы не помещался у меня в рот? И я делаю то, что сделала бы любая взрослая самодостаточная женщина на моем месте: я встаю с колен, тщательно поправляю свое нижнее белье, разглаживаю платье и говорю очень уверенно и строго:

– Иван Юрьевич, простите, я только хотела отметить, что считаю отношения на работе неприемлемыми, тем более с руководством, – произношу я, поправляя платье. – Я не смогла бы работать продуктивно, понимая, что между нами что-то было и есть.

Я забираю со стола свою презентацию, сумочку и твердой походкой направляюсь к выходу.

– Сука, – только и слышу я тихое за своей спиной, захлопывая дверь в его кабинет.

Через пару недель, уже получив джоб-оффер из другой компанию, я еду на велосипеде по центру Москвы: на самом деле я обычно так и передвигаюсь по городу, ненавижу стоять в пробках. На мне мои обычные драные джинсы, толстовка и бейсболка. Вдруг посреди проезжей улицы я вижу стоящий на аварийке Роллс Ройс, а рядом – водителя в костюме, придерживающего пассажирскую дверь.

– Стой там и жди, пока я поссу, – раздается знакомый голос, и я вижу, что на клумбе стоит пьяный и модно одетый Иван Юрьевич и поливает цветы из своего крошечного скульптурного шланга, а прохожие, стыдливо отводя глаза, обтекают его, как корабли остров. Я смотрю на него, он меня так и не узнает. Только сейчас я бы ни за что не спутала бы его с французом или итальянцем: передо мной просто обычный жлоб, с расстёгнутой ширинкой штанов от Lora Piano…

Глава 2

Каждая девушка должна всегда знать две вещи: чего и кого она хочет

– Коко Шанель

Я сижу в своем кабинете в абсолютно пустынном офисе: основная масса нашего агентства так и работает удаленно, точнее, усиленно делает вид, что работает, хотя, судя по запоздалым ответам в чатах и постам в соцсетях, все наши дизайнеры, копирайтеры и аккаунт-менеджеры где-то очень весело проводят время на дачах и базах отдыха. Я же, как новый арт-директор одного из крупнейших рекламных агентств страны FYA отрабатываю свой испытательный и оказанное мне доверие. А если честно, я обожаю гулкие коридоры, помаргивание мониторов в затемнённом опен-спейсе и тихий урчащий гул из серверной. А еще мне нравится четкий распорядок дня, традиционная кружка кофе за рабочим столом и вид на спешащие московские улицы. Все эти пижамные утренние переговоры по скайпу с коллегами с нечищеными зубами и неумытыми лицами как-то не для меня, увольте.

Я читаю бриф от нового клиента, когда ко мне приходит сообщение в телегу от моей лучшей подруги Ланы со словами «зацени!»: я открываю присланное видео, и целых десять минут зачарованно смотрю в монитор, где девушка, сидя верхом на парне, все это время обильно сквиртит на него. Из ее гладенького и выпуклого лона льётся и льётся мутным ручейком белесая жидкость, а стоны парня уже перекрывают жужжание процессоров. Одной рукой он держит свой тугой прекрасный член, а ртом жадно ловит сок любви. По окончании сцены, ошеломленная увиденным, я отхлебываю свой утренний кофе и понимаю, что он безвозвратно остыл.

Со словами «зацени!», я пересылаю сообщение своему лучшему другу и по совместительству одному из лучших креаторов моей команды Антону, на что получаю от него ответ: «Со мной всегда так. Это просто дело техники, детка!»

Ну да, конечно, Антон он такой, так я и поверила! Мне срочно нужно изучить вопрос! Я понимаю, что большую часть своей активной сексуальной жизни я прожила зря, ну или упустила что-то очень важное. Изучив видео, любезно предоставленные мне интернетом, я понимаю, что точно так не смогу… И вообще, меня как женщину эти видео не возбуждают, точнее, я не понимаю, кто вообще все это смотрит?! Мужчины?! Но тогда у них у всех поголовно должен развиться комплекс неполноценности, потому что все актеры порно как на подбор ̶- обладатели огромных, гладких, красивых членов. В общем, члены мне нравятся, девушки с пластикой половых губ – тоже, но фонтаны, льющиеся из их лона, немного портят мне всю картину. Как-то неестественно, что ли… Никто из моих подруг не испытывал подобного извержения. Или они скрывают от меня правду, и я единственная, кто еще не пережил это?! Или, чёрт побери, мне действительно попадались сплошь никудышные партнеры, которые если и доводили меня до оргазма, то неправильного и сухого?!

Забыв о срочной работе, я пишу в ответ Лане: «У тебя такое было?», – на что получаю ответ: «Никогда, но очень хотелось бы!» И вообще, когда она только находит время на эти видео и переписку?! Разгар рабочего дня, а Лана – руководитель юридической службы очень крупного холдинга!

За этими серьезными размышлениями и перепиской меня застает напоминание от босса: «в 11.00 – конференс-колл с новым стратегическим партнером из Израиля, компания «Элион». Владелец – Дмитрий Бильсон».

Так, это уже через пять минут! Срочно пытаюсь закрыть все окна со стонущими и извергающими реки сквирта телками, почти уже затопившими мой монитор, и в это время к моему компьютеру удаленно подключается наш сисадмин и беспардонно начинает настраивать мне конференцию. Ну что же, сисадмин – это практически доктор: в курсе всех наших маленьких грязных тайн и делишек, поэтому я расслабляюсь и стараюсь порепетировать приветливо-деловое лицо, чтобы произвести впечатление на мистера Бильсона. «Какая милая еврейская фамилия, прямо как у друга моей юности Мити Бильсона по кличке Нирвана», – думаю я, когда включается конференс-связь…

На мониторе появляется окно видео-чата, я делаю дежурное заинтересованное лицо, произношу стандартные фразы приветствия: в окошке я вижу мужчину с рыжей хипстерской бородой, таких сейчас, знаете ли, много ходит по улицам, но его манера разговаривать… В человеке может состариться и измениться все, он может сделать себе пластическую операцию, накачать губы, грудь, пенис, покрасить волосы, отрастить усы и отполировать лысину, но манера разговаривать и тембр голоса, его интонации, акцент, мелодика остаются с нами до самой смерти. И даже самая дряхлая старуха переступает порой порог смерти с девичьим звонким голосом, в то время как ее внучка продолжает дребезжать своими трухлявыми связками, дарованным ей с младенчества.

Так что да, сомнений нет, это он: Митя Бильсон-Нирвана, сидящий сейчас по ту сторона монитора и континента, в дорогущей толстовке Prada (ну да, ему очень важно произвести на нашу компанию хорошее впечатление), а я его помню почти двадцать лет назад в футболке с Куртом Кобейном, рваных джинсах, черном пальто и длинными рыжими хайрами.

Мы оба тогда жили в Екатеринбурге: я только что поступила в институт на худграф, а он еще учился в одиннадцатом классе. На какой-то тусовке мы пересеклись своими подростковыми стайками: я была студенткой из богемной среды, а он играл на гитаре «Безобразную Эльзу» «Крематория». И мы действительно верили, что «…значит, надо добавить еще, чтобы стало светлей хотя бы на миг». Одним словом, глупые счастливые дети благополучных родителей, изобретающие себе конец света и трагические обстоятельства. Не знаю, почему в юности так все время хочется умереть…

Первый курс вуза по емкости равен десяти годам, и если честно, с Бильсоном мы как-то поначалу редко пересекались. Но так получилось, что он жил как раз рядом с моим институтом, а у меня как раз иногда были окна на первых парах, и я иногда заходила к Мите за книгами, потому что у него, как у любого воспитанного мальчика из хорошей еврейской семьи, была отличная библиотека. Мне было семнадцать лет, ему шестнадцать, и для него я была невообразимо опытной взрослой женщиной: ходила в черном длинном платье, ездила в Питер автостопом, курила длинный мундштук и рисовала злых страшных клоунов маслом. И еще я была не девственницей, что придавало мне дополнительную ценность в глазах всех его друзей-одиннадцатиклассников.

И вот мы сидели одни в его огромной квартире, пили кофе, обсуждали Кафку и Кастанеду, и просто так, между делом, как-то совсем по-детски начинали заниматься любовью. Сейчас это называется «друзья по сексу», а тогда, наверное, это никак не называлось. Мы просто и естественно, как молодые лисы, не переставая курить и смеяться начали вдруг целоваться, раздевать друг друга, свободно и без стеснения. Кстати, прожив после этого долгую и бурную сексуальную жизнь, у меня больше не было такого легкого и не скованного никакими условностями секса: тогда я не думала, как выгляжу со стороны, могла громко хрюкать, а он меня одергивал, и мы вместе над этим ржали, захлебываясь своими же глупыми шутками. На нём я училась делать минет, потому что, черт побери, ну кто умеет правильно делать минет в юности?! Почему-то кажется, что достаточно пару раз лизнуть, и у мужчины гарантированно наступает оргазм, а на деле приходилось долго и до крови стирать губы, потому что я делала все абсолютно неправильно, и в итоге это тоже было скорее мучением, чем какой-то усладой для обоих. Но нам было так легко и ненапряжно вместе, что все эти упражнения в прекрасном проходили весело и непринужденно: он старательно натягивал гондон перед каждым разом, а я старательно запрыгивала сверху, не переставая рассуждать о музыке Джона Боуи и творчестве Набокова. Наши разговоры перетекали в секс, а потом секс так же перетекал в разговоры, и было в этом все юное и бесконечно нежное: в его широкой веснушчатой спине, голубых глазах, его причудливо искривленном члене, даже его неумелой долбежке, после которой у меня сводило руки и ноги словно после удара электрическим током… Я даже не помню, как мы с ним расстались, потому что никогда и не встречались по-взрослому: просто мы поплыли каждый по руслу своей реки. И вот он сейчас, повзрослевший, но такой же рыжий и с веснушками на загорелом лице, не узнает меня и серьезно рассказывает по конференс-связи про радужные перспективы совместной работы наших компаний.

В конце видеоконференции, когда мы уже все обо всем договорились, и я окончательно уверилась, что бесповоротно изменилась внешне, я получаю в личный чат сообщение: «Машка, а ты стала еще красивее, чем раньше».

Теперь весь мой день озарен этими словами. Я не знаю, кто может привыкнуть к комплиментам: возможно, вылепленные пухлогубые и скулолицие инстакрасотки до такой степени задолбались получать постоянные подтверждения своей красоты и привлекательности, что их только раздражают постоянные восторги поклонников и покупателей. А я обычная женщина, со своими морщинками, возможно, недостаточно упругими ягодицами и недостаточно густыми бровями, и получить такой комплимент от бывшего любовника, помнящего тебя еще по налитой юности, для меня стоит миллиарда.

В общем, его слова и невинные приписки в рабочих чатах теперь превращаются для нас в изнурительно-восхитительную игру-ожидание: мы оба знаем, что неумолимо приближается день Х, когда состоится наша деловая встреча в Москве для подписания контракта. Все мои увлечения, знакомые и любовники отступают на второй план, и мне начинают сниться солнечные сны с каким-то полусумеречным сексом с Митей Бильсоном, который всегда только начинается, но ни к чему не приводит, и я просыпаюсь во влажных утренних простынях, разгоряченная и голодная. Я вдоль и поперек изучила его инстаграм: знаю, что он женат, у него двое взрослых детей, но это не мешает ему писать мне утренние сообщения из серии «…помнишь, как ты прогуливала пары у меня дома… голая… Очень скучаю по тем завтракам…» И да, это не мешает мне отвечать ему: «Приезжай. Вместе прогуляем работу…»

В общем, летнее время тягучее и пластичное, как светлый цветочный мёд, и, несмотря на все свои остальные встречи, дела и заботы, в моей затылочной части головы постоянно свербит мысль-предвкушение, которая не отпускает меня.

В день подписания контракта я долго думаю, что же мне надеть, а потом решаю, что кого я хочу удивить?! Из духов сегодня на мне будет ароматное яблоко Nina от Nina Ricci, а из одежды ̶- потертые джинсы, топ с открытой спиной и уже в офисе – дежурные лабутены и скромный черный пиджак от Sonia Rykiel, который у меня всегда висит в кабинете на случай деловых встреч. В нашей шикарной переговорной уже собралась вся команда топов, и я на самом деле очень волнуюсь, переступая порог. И я очень надеюсь, что это не заметно. Я не переживаю за исход встречи, я уверена в силе своего слова и профессионализме, но я очень боюсь, что новый Дмитрий не увидит во мне прежнюю семнадцатилетнюю Мари, как меня все звали тогда в тусовке.

Ну что ж. Бильсон как всегда остроумен, умен и разговорчив. Я уверена, что наша компания в его лице приобретает прекрасного партнера в Израиле, а он, в свою очередь – многомиллионный контракт с нами. Мы делаем вид, что нас связывают только тесные узы взаимовыгодного договора, и я временами ловлю на себе его любопытный взгляд. Впереди у нас по протоколу заказан деловой обед в модном ресторане, небольшая afterparty для руководства, а завтра он улетает, значит, у нас есть одна ночь…

Наша компания закрыла целиком небольшой ресторан в центре Москвы под нашу встречу, и его владельцы были очень рады частному мероприятию после полосы карантина, разорившего ни одно заведение столицы. Мы начинаем с небольших закусок: устриц, фуа-гра и креветочного мусса на подушке из кервеля. Мой босс, а по совместительству и управляющий компании FYA, входящей в первую десятку рекламных агентств страны, Артем, произносит короткий тост за подписанный контракт, и встреча перестает быть протокольной.

Я поливаю устрицы лимоном и с наслаждением пью их соленый сок, заливая его ледяным rose. За столом сидят примерно тридцать человек моих коллег, пиджаки уже сняты, галстуки ослаблены и кондиционированный воздух ледяными струями бьет в мою голую спину, но мне так жарко, что я почти не чувствую холода. Тем более рядом сидит нью-бизнес, рассказывает мне о своих новых крутых клиентах и как бы ненароком, якобы по-дружески, постоянно приобнимает меня за талию. Но я его почти не слушаю и не обращаю внимание на его навязчивые ухаживания, а слежу за Димой: он сидит на другом конце банкетного зала и ведет какую-то с виду важную светскую беседу с коммерческим директором.

Подают горячее: оленина с брусничным соусом для наших заморских гостей, стейки из аргентинской мраморной говядины и лепестки из стерляди и дальневосточного лосося с крошкой из кедровых орешков. На заднем фоне играет расслабленный ди-джей микс, беседа за столом течет все свободнее и непринужденнее, мужчины с азартом пьют водку из ледяных стопок, лица у всех раскраснелись, я почти не слышу, о чем мне говорят, и только улыбаюсь всем в ответ. После пары бокалов мне становится легко и свободно. Как в юности, когда мы пили дешевое болгарское вино в подворотнях.

И вот зал наполняется гулом человеческих голосов и смехом, в углу зала уже вовсю работает ди-джей, выставляя звук на все большую громкость, и посмотрев в окно, я вдруг замечаю, что Москва уже укуталась в шаль своих летних сумерек. Больше нет смысла ждать, ведь я всегда была самой взрослой и опытной из нас двоих: я прошу поставить Soul Kitchen the Doors, подхожу к Мите, беру его за руку и увожу на танцпол, где мы танцуем, как делали в детстве под дождём на пьяных улицах Ёбурга под нашего идола Джима Моррисона. Я отшвыриваю свои дурацкие каблуки в сторону и босиком, разгоряченная и свободная танцую в центре зала, куда сразу начинают высыпать и остальные гости, и вот уже весь ресторан движется в ритме Break On Through. Митя прижимает меня нежно к себе, гладит мою прохладную спину, и мы с ним проваливаемся в другое измерение этого дня…

Московский вечер погасил огни, веранда ресторана расцвечена светлячками сигар и хрусталем женского смеха, а мы с Митей обнявшись уходим в еще совсем юную ночь. По дороге мы заходим в винный магазин, берем ледяное просекко из холодильника, заворачиваем его в бумажный пакет и отправляемся по моим любимым маршрутам: Замоскворечье, Китай-город, Маросейка и Солянка…

Мы делаем остановку в первой подворотне (на карте Москвы еще остались такие белые пятна), пробка бьется об обшарпанную стену, душа вина с легким шипением вырывается из бутылки, и я делаю прямо из горлышка глоток все еще холодного просекко, затем второй и, впившись в губы Мити долгим поцелуем, вливаю ему в рот искрящийся напиток. В ответ его сладко-соленый язык шустрой рыбкой проскальзывает мне в рот и пробегается, словно по клавишам, по моим зубам, и я начинаю смеяться: я помню, как он это делал много лет назад! Жадно, словно только что научившийся целоваться мальчишка, он исследует каждый уголок моего рта, я хватаю кончик его языка и начинаю его посасывать, а внизу моего живота теплым зверьком начинает пульсировать желание, и мне уже не сдержать стонов от острого наслаждения, которое волнами прибоя бьётся внутри меня.

Митя делает еще один глоток просекко, и я тоже: мы всю юность были пьяны какой-то неимоверной дрянью, и сколько бы мы не зарабатывали теперь и какое дорогущее бы вино мы не пили, ледяное горлышко одной на двоих распитой бутылки в запыленной подворотне стоит самого дорогого Dom Perignon.

Меня обнимает совсем взрослый мужчина, а я вижу семнадцатилетнего мальчишку, запускающего руку мне под блузку и до боли сжимающего мою грудь. Он наклоняется и кусает мой сосок прямо через тонкую ткань, расстегивает джинсы и его рука спускается все ниже и ниже по «сладкой дорожке», нежно поглаживая мою кожу, пока не оказывается у самого входа в мою лисичку: он облизывает палец и проталкивает его внутрь, где внутри меня уже обжигает раскаленная лава.

Митя встает на колени прямо на раздолбанный асфальт заброшенного двора и снова застегивает мои джинсы: очень осторожно, пуговичка за пуговичкой, и его каждое движение пульсирует у меня внутри. И это обещание секса возбуждает намного больше настырных и жестких толчков пениса внутри.

Разгоряченные и пылающие мы выходим из двора и вливаемся в русло многолюдно-ночной Покровки. Бильсон рассказывает мне байки из своей жизни в Израиле, о том, как основал свое рекламное агентство, мы вспоминаем наших общих знакомых из детства. Я приглашаю его сесть за один из высоких столов у ирландского паба, выставленных прямо на тротуаре: ночь ласкает нас своими бархатными ладонями, и кажется, что у нас еще вся наша юность впереди. Мы поддерживаем беседу со случайными посетителями за ближайшим столом: то ли итальянцами, то ли бельгийцами, и, не отрываясь от ничего не значащего разговора с ними, я незаметно под столом просовываю свою руку Мите в ширинку. Мои пальчики спускаются вниз по его туго натянутому стволу, задерживаются на мягкой коже головки, мягко гладят ее по кругу, затем скользят по влажной смазке и туго обнимают за основание. Я стою к нему спиной, пока он сидит на высоком барном стуле, и тут я уже чувствую, как он оттягивает мои джинсы сзади и осторожно заводит свой палец мне в попку. Наши собеседники тоже подшофе, они просят у меня визитку: свободной рукой я копаюсь в сумочке, не переставая ласкать Димин член. И ощущаю, как его палец очень аккуратно продвигается все глубже и глубже в моем заднем проходе…

Я наконец-то нахожу несчастные визитки, протягиваю их своим новым знакомым, прощаюсь с ними, и, оставив на столе несколько купюр, поспешно утягиваю Бильсона за собой в темноту старинных московских закоулков. Не в силах больше сдерживаться, мы останавливаемся в первом же попавшемся проходе между домами и начинаем с исступлением целоваться. Я залезаю рукой ему в штаны, и начинаю мягко сжимать его яички, которые в моих руках превращаются в упругие мячики, а он все глубже пальцами проникает в мое влажное влагалище.

И тут я кое-что вспоминаю, хватаю Диму за руку и увлекаю его за собой в знакомое лоно порочной бывшей Хитровки, подхожу к нужному мне дому, все как я и запомнила: мне надо немного подтянуться, и я окажусь на пожарной лестнице, расположенной вдоль темной стороны кирпичной стены. Дима подсаживает меня, а затем забирается вслед за мной: всего пять этажей, и мы оказываемся на крыше под одиноким небом большого города.

Мы словно провалились в Екатеринбург двадцатилетней давности: садимся на прогретый за день толь и начинаем срывать с себя нашу немногочисленную одежду. Дима проводит языком вокруг моих заострившихся сосков и посасывает их, а я стягиваю с него штаны, из которых вонзается в небо его возбужденный длинный член, который я уже давно готова принять в себя. Но за эти годы если чему-то мы и научились, так это растягивать удовольствие: мы знаем, что жизнь коротка, и второго шанса может не быть. Бильсон укладывает меня на теплую крышу на живот и сильным движением рук подтягивает к себе. Уже предвкушая его сладкое вторжение, я вдруг понимаю, что он начинает нежно и поначалу осторожно меня вылизывать: от ануса к самому носику моей лисички и обратно, очень медленно наращивая скорость и проникая своим острым языком все глубже и дальше… Я лежу расплющенной грудью на раскалённой крыше, в то время как Дима пощипывает и пошлепывает мои ягодицы, двигающиеся в одном ритме с его виртуозным языком. И когда я уже на грани и готова взорваться мелкими осколками, он быстро переворачивает меня на спину, раздвигает ноги, отхлебывает оставшееся просекко из прихваченной нами из бара бутылки и вливает своим ртом прямо в мою устричку перемешанный с его слюной пенящийся сок…

Я больше не могу ждать: я отталкиваю Диму, и он опрокидывается спиной на пахнущую дёгтем и железной дорогой крышу. И повернувшись к нему задом, медленно насаживаю себя на его взвинченный кожаный штык. «Ох, Мари», ̶ лишь прерывисто шепчет он, и я вгоняю в себя его член по самое основание. Закрыв глаза, я двигаюсь в своем замедленном ритме, шлепаясь голыми ягодицами о его живот, а Митин большой палец уже наполовину крепко зажат колечком моего ануса. С каждым толчком его члена, плотно заполнившего меня до краев, я все ближе становлюсь к теплым летним звездам, стразами Swarovski рассыпанным по ночному куполу, укрывающему Китай-город. Наконец сладкие судороги начинают сотрясать мое тело, я ложусь спиной на Диму, и мы вместе выплескиваемся млечным путем в нашу единственную ночь в Москве. И теперь я лишь только могу тихо всхлипывать: «Ох, Дима-Нирвана»…

Голая и словно разбитая на мелкие осколки, я лежу на широкой Митиной груди, обнимаю ногами его сильное тело, а вокруг нас по всей крыше разбросана одежда, и ласковый июнь укрывает наши утомленные любовью тела своим нежным пледом. Диме приходит сообщение, быстро глянув на меня, он начинает строчить что-то в ответ, видимо, жене, а я понимаю, что отныне нас будут связывать только рабочие отношения. Мы взрослые самодостаточные люди, и все наши секреты навсегда заперты в нашем общем детстве… Как и тогда, двадцать лет назад, каждый из нас садится в свою лодку: Дима возвращается в респектабельную семейную жизнь, а я снова отправляюсь на случайном такси в свое неоконченное путешествие.

Глава 3

Красота нужна нам, чтобы нас любили мужчины; а глупость – чтобы мы любили мужчин

– Коко Шанель

Я вбегаю в свой кабинет: после стремительной поездки от дома до офиса на велосипеде мне надо немного остыть и сменить свои кроссы на деловые каблуки, а свободные джинсы на узкую юбку-карандаш. На самом деле у нас в FYA, как и во многих креативных агентствах, нет строгого дресс-кода, но мне самой проще настроиться на рабочий лад, зная, что на мне моя офисная «спецодежда».

Пока я подвожу глаза и закрашиваю губы матовой алой Chanel – последний штрих образа а-ля «деловая сучка», в мой кабинет заглядывает моя ассистентка Марина со словами:

– Маша, привет, у Артёма Викторовича через десять минут встреча с очень важным клиентом, – на этих словах она многозначительно закатывает глаза, – просили позвать тебя!

– Спасибо, Марина, а что за клиент, ты не в курсе?

– Слушай, мне просто назвали имя, Юрий Щербатский, я даже не знаю, тот самый, или просто однофамилец…

– Ты думаешь, это профессор Щербатский? – мгновенно напрягаюсь я.

– Вполне возможно, у него сейчас стартует огромная кампания, насколько я слышала… – рассуждает вслух Марина. – Слушай, попроси меня принести вам напитки, ну пожалуйста! – умоляет меня помощница. – Если это он, я хочу его разглядеть поближе! Я почти все его книги прочитала! И пару тренингов прошла!

– И как, помогло тебе это в жизни? – спрашиваю я с иронией, хотя все мои внутренности словно сковало ледяной стужей.

– А как же! – довольно восклицает Марина. – У меня теперь лучший босс и самая лучшая работа!

– Ах, спасибо, дорогая, ну тогда ты будешь носить кофе в кабинет не переставая, – смеюсь я, и чувствую, как мне становится немного теплее от слов моей ассистентки: эта милая кудряшка не просто очаровательная девчушка, она еще, между прочим, абсолютная отличница факультета журналистики, где она сейчас учится на предпоследнем курсе, и я просто не сомневаюсь, что её ждёт прекрасное будущее.

Тщательно примеряю перед большим зеркалом в кабинете свой образ: медно-рыжие длинные волосы собраны в конский пучок сзади, серо-зеленые глаза слегка подведены черным карандашом, а матово-алые губы в дуэте с черным костюмом только придают строгости прямым линиям кроя.

Ничего лишнего: черная юбка до колен, пиджак с низким вырезом, но не настолько, чтобы быть вульгарным, и босоножки на шпильке с полностью открытой стопой, держащиеся на ремешке-колечке вокруг большого пальца и кожаном браслете вокруг щиколотки. Огромные плетеные серебряные серьги-сетки до плеч: единственный вольный аксессуар, который лишь еще раз подчеркивает креативность арт-директора компании.

Делаю глубокий вдох. Я готова. Выхожу из кабинета, прихватив свой Moleskine в жёлтый обложке (я старомодна), одним взглядом спрашиваю свою верную помощницу «ну как тебе?», на что она в ответ поднимает большой палец вверх и тихо смеётся:

– Маша – чистый секс! Не забудь про кофе!

Я захожу в нашу прохладную переговорную, где уже сидят мой генеральный Артем, коммерческий директор и двое клиентов, при взгляде на которых словно тонкая натянутая до предела нить наконец-то рвётся у меня внутри.

– Знакомьтесь, наш самый талантливый арт-директор на всю Москву – Мария, – представляет меня мой босс гостям, пока я, с похолодевшим мгновенно животом, но с приветливой улыбкой на лице, прохожу на свое место рядом с коммерческим и протягиваю посетителям свои визитки. Теперь я точно знаю: это он.

– По всей видимости, Юрий Антонович в представлении не нуждается, – продолжает генеральный с ласковой улыбкой, и я послушно киваю.

– Личный советник профессора Щербатского – Николай Витальевич, – и второй посетитель протягивает мне свою карточку.

– Очень приятно, – отвечаю я. – Все общение с Юрием Антоновичем, я так понимаю, мы будем осуществлять через вас? – киваю я помощнику.

– Можно просто Юрий, – приветливо поправляет меня профессор Щербатский. – Все общение по рабочим вопросам обычно проходит через моего ассистента, если это не какие-то личные моменты, – подтверждает Юрий Антонович. – Но я так понимаю, что в рамках нашей рекламной кампании могут возникнуть разные… Нюансы…

– Да, конечно, я все понимаю, – отвечаю я. – В процессе рекламной кампании может возникнуть все, что угодно, – я делаю едва заметную паузу между фразами. – Но я обещаю, что мы вас не подведём. Кстати, для вас я тоже просто Маша. Очень рада наконец-то познакомиться лично со знаменитым профессором Щербатским! – я внимательно слежу за реакцией собеседника, но не улавливаю в его взгляде ни малейшей тени узнавания. Выдыхаю.

Зато я отлично помню тот день, как раз примерно в этих числах июня, больше двадцати лет назад… Помощник Щербатского Николай рассказывает о тех задачах, которые они ставят перед нашим агентством: в ближайшее время Юрий Антонович выпускает очередную книгу, просто обреченную на успех, и запускает в интернете эксклюзивный инфопродукт, который, как показывают их предварительные расчёты, должен выстрелить суммой с восемью нулями…

Я делаю пометки в своей жёлтой записной книжке, сосредоточенно киваю собеседникам, но мои мысли блуждают совсем в другом месте и времени…

В то лето мои родители, озабоченные тем, чтобы я не болталась без дела, устроили меня по знакомству курьером в одно издательство. Девяностые были на излёте, жизнь в стране вроде как налаживалась, и вокруг стали появляться разные издательства и медиа, не убитые еще интернетом и блогерами.

В одном таком региональном журнале, пишущем о путешествиях, моде и, как ни странно, вопросах культуры, я и подрабатывала, заменяя штатного сотрудника на время летнего отпуска. Для девочки моего возраста это была самая простая и приятная работа: прийти утром к девяти утра в офис, посидеть какое-то время на диванчике, почитать и попить кофе, пока все собирали в кучу все необходимые отправления, а потом съездить по нескольким адресам из списка: кому то отвезти дискеты и бумаги, а у кого-то что-то забрать в ответ и привезти обратно в редакцию до вечера.

Лето и для издательств безмятежное время, поэтому бывали дни с одним-двумя адресами, после которых я была свободна делать, что вздумаю, а поскольку и мобильные телефоны тогда стали только появляться, меня вообще никто и нигде не смог бы достать, даже если бы и очень захотел.

Это могло бы быть самым беззаботным и свободным летом в моей жизни, если бы не одно происшествие…

Утром, как обычно, я пришла на работу, где мне выдали только один адрес и заявили, что доставив пакет, я смогу сегодня не возвращаться. В предвкушении целого свободного жаркого дня, когда я могла бы пойти на пляж или поваляться в парке с книгой, я свернула во двор с проспекта Ленина, слушая в плеере своего любимого Вилли Вало и его The Reaper.

Я зашла в подъезд старого сталинского дома, поднялась на последний этаж и позвонила в тяжелую деревянную дверь.

На пороге стоял молодой стройный мужчина в узких джинсах и футболке – автор издательства Щербатский Юрий – как у меня было написано в маршрутном листке, ему я должна была передать пакет и уйти.

– Привет, проходи, – пригласил меня внутрь мужчина. И я переступила порог.

– Я из «Мёбиуса», – протянула я ему папку с бумагами. – Я же больше ничего не должна вам отдать?

– Да-да, я тебя ждал. Как тебя зовут?

– Маша.

– Я Юра, – представился он в ответ. – Маша, ты знаешь, мне нужно только проверить макет и подписать его в печать, в принципе, чтобы тебе не мотаться два раза, ты можешь сейчас подождать, пока я быстренько все проверю, и сразу забрать подписанные бумаги с собой. Ты не против?

Конечно же я была не против! Воспитанная девочка в белых гольфах и с плеером в ушах. Тем более, мне сказали, что это быстро!

– Проходи, не стесняйся, – пригласил меня Юрий внутрь, и я прошла за ним в гостиную. – Сегодня очень жарко, хочешь пить? – спросил меня Щербатский, и, не дожидаясь от меня ответа, вышел из комнаты.

Я огляделась: это была просторная гостиная с высокими потолками с лепниной, поразившая меня своими необычными обоями с затейливыми узорами, каких я никогда не видела до этого. Я сидела на каком-то неимоверно роскошном бархатном диване, и это еще больше располагало меня к хозяину квартиры. Тем более, это был заслуженный автор статей, которому платили за публикации в журнале! Через приоткрытую балконную дверь раздавался крик стрижей, и виднелись верхушки раскидистых лип, уже отцветающих своим тяжёлым сладким ароматом. Тихо умирающий июнь наполнял все вокруг душной влагой, пропитавшей мои шорты и футболку, и я, как и стрижи за окном, уже предчувствовала дождь, собиравшийся пролиться к ночи.

– Вот, пожалуйста, – вернулся Юра с высоким стаканом в руке: даже вода в нем была голубовато-искристая, словно он только что набрал ее в альпийском горном ручье из рекламной картинки.

Я взяла тонкий, как колба, стакан и начала пить из него ледяную воду, и капли тоненькой струйкой потекли по подбородку и шее, ниже к ложбинке между грудей, оставляя мокрую прозрачную дорожку на ткани футболки.

Юрий сел в кресло в углу проверять распечатанный макет, а я, чтобы сгладить молчание комнаты, подошла к балкону и выглянула в окно, где на детской площадке одиноко скрипели качели, на которых сидела девочка в платье и белых носочках. «Прямо как у меня», – подумала я перед тем, как комната немного покачнулась, стены сдвинулись в сторону, а заунывный скрип ржавых качелей стал последним звуком в мертвой тишине квартиры, который я услышала…

Мне показалось, что я очнулась в другой жизни. Сначала я решила, что уже утро, и я в своей комнате дома, но присмотревшись, поняла, что это чужие белоснежные стены с бесконечным потолком, а я лежу на какой-то огромной кровати с туго натянутыми, словно в операционной, простынями. В голове, словно забитой ватными шариками, медленными ударами стучал пульс.

Во рту было сухо и жестко, словно я прополоскала его песком. По всему телу разлилась такая слабость, что я едва могла пошевелить пальцами рук. Где-то в глубине квартиры играла тихая музыка, и, прислушавшись, я узнала Вагнера: я как любая отличница из интеллигентной семьи регулярно ходила в филармонию.

– Все будет хорошо, малышка, – вдруг я услышала рядом тихий голос, и начала припоминать, где я нахожусь. И, словно предвосхищая мой вопрос, который я еще не успела задать, он объяснил. – Видимо, тебе стало плохо от жары, ты упала в обморок, такое случается… Ничего страшного… Я тебя отнес на кровать. Полежи здесь немного, и тебе станет лучше.

И хотя я по-прежнему едва могла пошевелиться, я с трудом повернула голову и увидела, что Юрий сидел рядом со мной на кровати, но уже без футболки. Его можно было бы назвать привлекательным с подтянутым прессом, стройным загорелым телом и темными густыми волосами, но не в тот раз и не в этой жизни.

Для меня он был слишком страшным и слишком взрослым мужчиной, хотя, как я понимаю сейчас, разница в возрасте у нас была всего в несколько лет.

– Я хочу пить, – только и смогла прошелестеть я высохшим от жажды голосом, и он, словно ожидая этого, взял в руки тот же тонкий бокал и, приподняв мою голову, начал медленно вливать мне в рот ледяную воду. Жидкость прозрачной змейкой поползла по голой коже, и я с ужасом поняла, что на мне нет моей футболки, и я лежу на кровати только в белье: в своих белых девственных трусиках и бюстгальтере из хлопка, которые покупала мне мама.

Инстинктивно я попыталась прикрыться ладонями, но почувствовала, как чужие сильные руки жёстко и властно остановили меня:

– Не бойся, Машенька. Ты такая красивая, я хочу только полюбоваться на тебя. Ты уже, наверное, целовалась с мальчиками? – Я вспомнила потные поцелуи без языка со своим другом Гришкой в темном подъезде, с таким близким и знакомым, который сейчас был где-то за тысячи световых лет от этой постели с чужим мужчиной. – Хочу только поцеловать тебя в губы, можно? – спросил он, и, не дожидаясь моего согласия, стал спускаться вниз к моему животу, – в эти губы.

– Пожалуйста, не надо, – только и смогла выговорить я непослушным слабым голосом, и волна стыда, а не страха, захлестнула меня, когда он медленно и осторожно стал оттягивать резинку моих трусиков, и, спустив их на бёдра, впился своими губами в мои. И тут я ощутила, как его жесткий и шершавый язык заполз внутрь, сминая и ломая мои белоснежные крылья.

– У меня еще не было мужчины, – тихо заплакала я, ощущая, как вместе с горячими слезами меня навсегда покидают мои чистые и беззаботные дни… Я попыталась оттолкнуть его голову руками, вцепившись в густые волосы, но это только возбудило его еще сильнее, как и мое признание, и я слышала его гулкое тяжелое дыхание и едва сдерживаемые глухие стоны.

Простыни подо мной намокли от его слюны, мне было больно и неуютно, но мужчина, видимо, решил, что подготовил меня. Он встал надо мной на колени, расстегнул ширинку и достал красно-лиловый член, с влажной круглой головкой, словно причудливое экзотическое растение с другой планеты.

– Подержи его, малышка, ты ему так понравилась, – обращаясь то ли к нему, то ли ко мне, сказал Юра и сам положил мою руку на свой член. И накрыв и сжимая мою ладонь сверху своей, стал двигать ей вниз-вверх по своему скользкому от смазки стволу. Это был мой первый в жизни член, который я увидела так близко вживую, и я, с полностью парализованной волей лежала на жестком матрасе, воображая, что это происходит совсем не со мной.

Но моего мучителя это все явно очень возбуждало: и моя немая неподвижность, и мой безмолвный плач, и гулкая тишина этой огромной пустой квартиры. Взяв в руки свою налитую дубинку, он начал медленно водить ей по моему животу, поднялся к груди, осторожно отодвинул в сторону лифчик и начал скользить влажной горячей головкой вокруг крошечных горошин моих сосков. Поднялся еще выше и, нависнув над моим лицом, стал плавно выписывать узоры по моим скулам, подбородку, губам, размазывая мои слёзы по пылающему лицу влажным шариком своего пениса.

– Хочешь его, Маша? – в исступлении шептал он, проталкивая свой тугой, словно отлитый из резины, толстый член в мои крепко сжатые губы. Закрыв глаза от стыда и бессилия, и все еще бесконечно слабая от непонятного накатившего на меня морока, я только сжимала крепче вместе колени и цеплялась за складки натянутой простыни, как за последнее доказательство реальности происходящего и снова проваливалась и проваливалась в вязкий молочный туман летнего марева…

Видимо, я опять потеряла сознание, потому что очнулась, когда почувствовала, как безумно острая, словно удары ножом, боль пронзает мое тело, все сильнее и сильнее. Открыв глаза, я увидело над собой лицо своего насильника, ритмично качающегося живым маятником под «Вхождение Богов в Вальгалу» Вагнера, и поняла, что он уже внутри меня и раздирает на куски моё нежное розовое мясо, с каждым новым толчком загоняя остриё все глубже и глубже в тело.

Словно в кошмаре, когда ты хочешь закричать, но едва можешь разлепить сухие губы, я только лежала и хватала ртом воздух, и мои хриплые стоны отскакивали от стен…

Мне показалось, что эта пытка и Вагнер длилась часы, дни и годы, мои руки и ноги свело от бесконечной боли, но тут, издав громкий стон, под завершающие аккорды увертюры, мужчина резко остановился, и еще пару раз проткнув меня насквозь своим ножом-членом, всей тяжестью навалился на меня и замер. Я до сих пор помню его свистящее дыхание, когда, просунув свой длинный язык мне в ухо, он облизал мою ракушку и прошептал:

– Хорошая девочка, – и перекатился на бок. Он взял в руки свой полуобмякший пенис, и, как мне почудилось, снял с него окровавленную кожу, но потом я поняла, что это был гондон, который он предусмотрительно успел надеть перед тем, как стать моим первым мужчиной.

– Попей еще воды, и все пройдет, – прошептал он, снова вливая мне в рот уже успевшую стать тёплой жидкость. Я жадно пила её, благодарная ему уже только за то, что это мучение наконец-то закончилась. Он встал, потянулся всем своим стройным хищным телом и вышел из комнаты, а я поняла, что даже не могу приподняться, чтобы забрать свои вещи и уйти.

На изысканно-бирюзовом кресле с позолоченными ручками белой пенкой висели мои трусики с бюстгальтером. Подо мной было расстелено мягкое огромное полотенце, сейчас мокрое и липкое от моей крови.

– Я приготовлю тебе ванну, малышка, – сказал Юра, словно проявившийся из чёрной фотоплёнки длинного коридора. – Тебе было очень больно, правда? Прости, котёнок, – сказал он с улыбкой, мягко положив руку мне на лобок и устраиваясь между моими раздвинутыми ногами. – Сейчас все будет хорошо, обещаю, – прошептал он, перед тем как очень осторожно и бережно начать теребить мой глянцевый бугорок кончиком своего языка. И хотя все моё тело саднило и болело, эта неожиданная ласка вдруг тёплым маленьким вихрем закружилась внизу моего живота, расправляясь и набухая ярким алым цветком.

Мои бёдра начали невольно двигаться навстречу его языку и губам, влажным от слюны и вязким от вытекающей из меня смазки, все быстрее, быстрее и быстрее, в какой-то бешеной скачке, стараясь поймать пугливую бабочку наслаждения, трепетавшую своими хрупкими крылышками на кончике моего клитора. Еще секунда, и я закричала от острого наслаждения, гулкими толчками пульсировавшего во мне, и одновременно от боли, вернувшейся с новой силой. Последнее, что я увидела, перед тем как начать проваливаться в новые слои забвения, был маленький черный паук, яркой кляксой выделявшийся на белой стене у изголовья кровати…

Юрий резко перевернув меня на живот, зубами разорвал квадратик гондона, точным движением раскатал его по своему возбуждённому члену и быстро вошёл в меня сзади, с каждым ударом раздирая мне внутренности и усиливая волны оргазма, все ещё плескавшегося внутри…

Рабочий день ещё не закончился, когда Юра отвёл меня в огромную белоснежную ванну, тщательно отмыл меня от всей налипшей на меня крови, слизи и пыли, залезая своими тонкими ухоженными пальцами и душем во все мои складки, затем насухо вытер меня мягким полотенцем и отдал мне мою одежду.

Сложил аккуратно подписанный макет в мой рюкзак и со словами: – Нам ведь было хорошо, малышка, ̶ мягко вытолкнул меня за порог своей квартиры. – Ах, да, подожди, – сказал он, засовывая мне в кармашек джинсовых шорт смятую пятидесятидолларовую купюру, – купишь себе фруктов.

Разомлевшая, на непослушных ногах я добралась в тот вечер до дома и проспала крепким сном до утра: молодое тело легко прощает любые обиды, и на следующий день все случившееся казалось мне каким-то мутным сном. Лишь боль внизу живота и смятая купюра напоминали о вчерашнем…

Жизнь продолжалась, и я практически не вспоминала об этом эпизоде: в конце концов, большинство моих подруг и знакомых теряли свою девственность в более суровых условиях, поэтому всё было перемолото и напрочь забыто.

Пока через какое-то время профессор Щербатский, как он сам себя называл, не начал мелькать поначалу на обложках книг и журналов, продаваемых у метро, и в разделах книжных магазинов «Психология и самопознание», а затем – и на центральных каналах телевидения.

Красивый, стильный, интеллигентный и ироничный он очень легко и доходчиво объяснял читателям и зрителям как правильно строить отношения, добиваться успеха в любви и карьере или как развивать свои скрытые таланты.

Казалось, не осталось ни одной сферы человеческой жизни, которую бы он не затронул в своих научно-популярных трудах. Женщины страны зачитывались его опусами из серии «Полюби себя счастливой», «Гармония секса и отношений» и прочей душеспасительной фигнёй…

Я снисходительно слушала рассказы подруг о его лекциях и тренингах, понимая, что все они не стоят и выеденного яйца, точнее, и пятидесяти долларов… Мои знакомые вокруг женились, разводились, рожали детей и снова выходили замуж, жаловались на своих мужей и бесконечно ныли, а я спокойно и уверенно сначала училась, потом строила карьеру, предпочитая не погружать себя в тухлое болото ежедневной рутины отношений.

Мой друг детства Гришка с потными ладонями, которыми он пытался нащупать застежку моего лифчика, уже давно окончил аспирантуру и уехал работать по приглашению в Кремниевую долину, откуда регулярно постил в инсте свою белозубую многодетную семейку. Я равнодушно пролистывала ленту, ставя дежурные лайки, и просто предпочитала молчать в ответ на причитания моей мамы об уходящем безвозвратно куда-то поезде…

И когда в последние годы все мои друзья и знакомые дружно побежали записываться на консультации к психоаналитикам, я предпочла эти деньги тратить не на этих шарлатанов, а на путешествия, книги и недвижимость.

– Маша, что скажешь? – выдергивает меня из омута воспоминаний голос генерального. – Есть идеи?

– О, да, коллеги, у меня есть идеи! – и мои губы в алой Chanel невольно растягиваются в довольную улыбку… – Чай, кофе? С молоком, сахаром? – обращаюсь я к гостям.

И пока Марина за нашей беседой разносит всем чашки, мне очень хорошо видно, как Щербатский не может удержаться от того, чтобы не скользнуть взглядом по невысокой и худенький фигуре девушки, специально подольше расставляющей кофейные принадлежности рядом со своим кумиром.

В конце нашей встречи я подхожу попрощаться с профессором и пожать ему руку, и словно случайно роняю свой Moleskine на пол. Благовоспитанный Щербатский наклоняется его поднять, и немного мешкает у моих ног: на ярко-алых длинных ногтях мой мастер по педикюру старательно вывела слово “fuck u” – по букве на пальчик. Когда Юрий выпрямляется, чтобы вернуть мне мой ежедневник, я понимаю, что на каблуках я практически сравнялась с ним ростом, и наши глаза на одном уровне.

– Я думаю, что вам лучше иметь мои личные контакты на всякий случай, – протягивает профессор Щербатский мне свою визитку, где на дорогущей итальянской бумаге напечатаны только две строчки: «Юрий» и номер телефона – 7-917-777-77-77.

Глава 4

Отвращение часто наступает после удовольствия, но часто и предшествует ему

– Коко Шанель

Мы сидим втроём на летней веранде ресторана в Депо на Лесной: я, Антон и Лана. Мой верный двухколёсный Romet Sonata припаркован тут же рядом, у ближайшего столба, а мы откупориваем уже вторую запотевшую бутылку Vinho Verde.

На мне короткие джинсовые шорты, в которые я успела переодеться после работы, Лана, как обычно, сидит в строгих костюмных брюках, но через белый батист её дорогой рубашки недвусмысленно просвечивает наглый чёрный пуш-ап. Антон, как креативный директор, может вообще одеваться во что угодно, чем он и пользуется, нацепив на себя рваные джинсы, кожаные сандалии и зелёную футболку с трахающимися леприконами под надписью Dublin.

– Я изучила ваш контракт с Щербатским, там ни к чему не придраться, – объясняет мне Лана, одной рукой поднося к пухлым протюнингованным губам винный бокал, а второй продолжая скролить ленту Tinder на своем смартфоне. – Фу, полный отстой! А этот ничего, получай свайп вправо! – параллельно бормочет она, отбирая себе подходящих кандидатов. – С его стороны все чётко прописано, что контрагент отвечает за качество работ по созданию контента! Всё. Точка. Загрузка готового продукта в соцсети и на их площадки – их личная ответственность. И правильно делают: в наше время без инсты и ютьюба считай тебя нет, так что только дураки свои пароли передают кому-то, – подводит итог Лана.

– Это точно, – мечтательно произношу я, – контент мы им сделаем, правда, Антоша? – обращаюсь я к другу, который расслабленно потягивает ледяное вино.

– Да, у меня все почти готово, – лениво отвечает Антон, доставая из кармана тренькнувший телефон. – О, меня залайкали, – сообщает он нам радостную новость. – Очень похожа на тебя, Лана… – бормочет он. – Так это ты и есть!

– На хрена мне тебя лайкать, – недовольно отвечает подруга, как тут раздается сигнал уведомления уже на ее телефоне. – Блин, так это ты?! Что за хрен? – Ты тут такой… Красивый… Я тебя не узнала, – пытается подобрать она правильные слова.

– Я всегда красивый, Ланочка! Просто я не понимаю, что случилось с современными женщинами, что им виртуальный мужчина дороже живого! – парирует Антон. – А я, между прочим, здесь, перед тобой, большой и тёплый, как твой плюшевый мишка, с которым ты спала в детстве: хоть сейчас забирай меня с собой в постельку! – смеётся он.

– Ну, насчёт постельки, я ещё пока столько не выпила, – скептически разглядывает Лана Антона. – И у меня не было плюшевого мишки. Но я обязательно подумаю над твоим предложением. Обсудим это в следующий раз, обязательно! – Лана достаёт из кошелька пару купюр и оставляет их на столе. Она машет рукой, и к нашему столику приближается модный красавчик, явно моложе Ланы лет на десять. – Ну всё, ребята, я побежала, – целует меня на прощанье подруга и уплывает от нас со своим юным любовником в густеющие сливки июльских сумерек.

– Не расстраивайся, Антон, этот мальчик ненадолго, – утешаю я друга, и, возвращаясь к теме вечера, спрашиваю: – Ты придумал, как нам с тобой залить контент на аккаунты Щербатского?

– Тут всё просто, детка: мы ему пришлём ссылку, перейдя по которой на любом из своих девайсов, он автоматически откроет нам доступ ко всем своим кабинетам. Дело за малым!

– Да, открыть незаметно эту ссылку, – задумчиво бормочу я себе под нос… – Осталось только как-то узнать его PIN-код – всего-то ничего…

– С пином я, конечно, постараюсь тебе помочь, – обнадёживает меня мой друг, – а вот ссылку тебе придётся как-то самой загрузить, Маша.

– Ну что же, за удачу! – чокаемся мы остатками вина.

Московский июль, как это случается из года в год, рыдает серыми дождями, в сыром траффике города в вечных пробках ползут мокрые машины, и я каждое утро приезжаю на работу еще до восьми утра и уезжаю не раньше десяти: сроки поджимают, нам надо успеть все подготовить за месяц к началу кампании по продвижению тренингов, марафона, а затем и личного университета психологии профессора Щербатского. Согласование площадок, фото и видеопродакшн, организация презентации и отрисовка уникальной графики, бесконечные согласования и утверждения – все держится на моей команде, и я крепко сжимаю эти вожжи в своих руках. За месяц совместной работы я подбираюсь все ближе и ближе к своему профессору, как кошка, осторожно наблюдающая за птичкой. После сотни съёмок, где я контролирую каждую деталь: от выбора запонок для рубашек до гримёра на интервью, наше общение с Юрием Щербатским становится все более свободным и непринуждённым, мы переходим на «ты», и я уже шучу, что так измоталась и хочу в отпуск, что с удовольствием разопью с ним припасенную бутылочку вина из моей личной винотеки, когда мы наконец-то запустим кампанию.

За этот короткий промежуток времени я уже успела изучить некоторые привычки и распорядок дня Щербатского. Например, я знаю, что он встаёт по будням в пять утра, чтобы успеть позаниматься йогой и растяжкой с личным тренером, а по четвергам у него лекции до десяти вечера, после которых он всегда возвращается в свою квартиру в Замоскворечье. Еду ему доставляют из нескольких ресторанов: он предпочитает итальянскую кухню, морепродукты, а вина пьёт французские и калифорнийские. Ну и много других ничего не значащих мелочей, которые не сообщают о нём, как о человеке, ничего особо интересного. Зато помогают мне сложить в голове некий пазл…

Я стала чаще, чем это необходимо, смотреть ему в глаза, подходить ближе на пару сантиметров при встрече, чем это могло бы быть уместно, и смеяться дольше, чем требуют его шутки и реплики. По сантиметру, совсем по чуть-чуть, я даю ему понять, что всерьёз в нём заинтересована. А он по-прежнему не видит в этой рыжей и длинной деловой стерве худенькую девочку со светлыми кудряшками и в белых носочках из Екатеринбурга…

Проект близится к завершению, и наше агентство, как обычно, арендовало небольшой частный кинозал, чтобы просмотреть и утвердить весь отснятый и отредактированный материал. Нам предстоят километры интервью с блогерами, ютьюберами, лидерами мнений, рекламных перебивок и видеолекций. Все это уже было просмотрено миллионы раз нашими режиссёрами и редакторами, поэтому мы собираемся ещё раз пробежаться по материалам, чтобы окончательно подписать акты и закрыть вопрос.

– Юрий, мне, видимо, лучше всего будет сесть рядом с тобой, чтобы сразу фиксировать все твои комментарии, – сажусь я на соседнее кресло рядом с Щербатским, даже не дожидаясь его согласия. Мне надо кое в чём убедиться, и лучшая возможность мне вряд ли представиться.

За этот месяц близкого общения, даже не будучи дипломированным психологом, я уже смогла убедиться, что Юрий Щербатский, несмотря на весь глубокомысленный пафос своих высказываний, обычный нарцисс, и его бесконечное самолюбование жирным шрифтом пропечатано в его книгах, оцифровано на рекламных снимках и сочится из каждого поста в фейсбуке и инсте. Его ученики и последователи свято верят, что получают от него волшебную пилюлю, в то время как он под соусом глубокомысленных размышлений подает им стандартные столовские блюда из людских желаний: денег, власти и успеха.

Мне приходит сообщение от Антона: «Лови пин, детка: 7777!» Я выдыхаю: все эти дни мой друг во время съёмок пытался поймать момент, когда Щербаткий разблокирует свой телефон, заснял это на видео, увеличил вместе с монтажёром, и смог вычислить конкретные цифры, которые профессор набирал на своём смартфоне. Меня разбирает смех: этот напыщенный знаменитый баран ещё и до банальности прост! Продавая людям уверенность и харизму, он до боли боится неудач, и обкладывает себя магическими цифрами и знаками. Любой ребёнок помнит еще из детского сада, что семёрка означает что-то счастливое и удачное. И мне приходит на ум, что я могла бы догадаться и по номеру телефона, и не просить лишний раз Антона.

Рассуждая про себя о тайнах нумерологии и пристрастии к ней психолога Щербатского, я, с видимым вниманием уставившись на экран, придвигаю свою ногу на высоком каблуке вплотную к бедру сидящего рядом профессора. У него не должно возникнуть разумных сомнений: из-под подола моего короткого платья недвусмысленно выглядывает резинка чулок. Простая и без прибамбасов: тонкая полоска черного нейлона, закрепленная резинкой пояса. Никто не ставит так ноги случайно. И я очень надеюсь, что мои догадки на его счёт верны: он обожает, когда его хотят и ему поклоняются…

Бинго! Я была права: даже в темноте я вижу, как он смотрит на экран, а его губы растягиваются в довольную улыбку, и сильная холёная рука опускается на моё колено, поднимается выше по внутренней стороне бедра, оттягивает резинку чёрного чулка и больно сжимает мою нежную кожу. Так, что я еле сдерживаю крик, но лишь судорожно вздыхаю. Я уверена, что он оставил на мне свою метку, и теперь у меня по ноге пунцовым цветком растекается синяк.

– Вот тут в интервью есть небольшая пауза, я бы хотел, чтобы вы её сократили, – обращается он ко мне, уже поворачиваясь и улыбаясь. – Маша, зафиксируй, – и в темноте кинотеатра мне чудится, что передо мной не интеллигентный профессор в очках от Cartier, а хищный и самодовольный зверь с усмешкой вампира и волчьим чутьём. Ну что же, и я уже тоже давно не маленькая…

Я практически не бывала дома за этот месяц: только заходила поспать и переодеться, и если бы не адреналиновые штормы, бушующие во мне, то усталость давно бы скрутила мои плечи. Но я все еще держусь, и мне точно надо распрощаться кое с чем из прошлого…

FYA закрывает все работы по созданию материалов для именитого клиента: акты подписаны, видео и фото переданы заказчику. С августа должна начаться информационная атака на пользователей сети, все ещё размышляющих, какому блогеру, лидеру мнений или онлайн-институту отнести свои денежки. А я вспоминаю, как много у меня накопилось других не менее важных проектов, на которых у меня совсем не было времени.

У меня всё готово. Вечером в четверг я набираю сообщение Щербатскому: «Отметим?», где я в чёрном коротком топе, больше похожем на бюстье, абсолютно недвусмысленно сжимаю в руках бутылку Petrus, этикеткой к камере: насколько я внимательно изучила Юрия, он не откажется от одного из самых престижных и дорогих вин за семь тысяч евро. У меня дома припасены несколько эксклюзивных бутылок ещё с тех времён, когда я работала директором по рекламе у одного из крупнейших российских ритейлеров. И вот настал день пить вино и собирать камни…

Я всё еще напряжена, когда на телефоне загорается экран с ответом: «Жду тебя после 22.00, Пятницкая улица, 53/18, кв. 8».

На часах 22.15, когда я звоню в домофон. Про себя я отмечаю, что старый дом в Замоскворечье очень походит на тот, из Екатеринбурга, рядом с проспектом Ленина… И сегодня я бережно сжимаю в руках не макеты из редакции, а драгоценную бутылку Petrus, а в ушах у меня гремит, как в юности:

Love’s the funeral of hearts

And an ode for cruelty

when angels cry blood

on flowers of evil in bloom…

– Привет, проходи, – приглашает меня Щербатский. Он, по всей видимости, только что вернулся с лекций: на нём джинсы Gucci и рубашка, расстёгнутая на верхние пуговицы. Я иду вслед за ним по длинному тёмному коридору в сторону яркого квадратика комнаты, по всей видимости, гостиной. Квартира как и тогда, на последнем этаже, и я не знаю, какими правдами и неправдами профессору Щербатскому разрешили установить здесь настоящий камин.

– Присаживайся, – приглашает он меня окунуться, как в пышное пирожное, в одно из барочных кресел с резными деревянными ножками, стоящих тут же, прямо у камина. Я протягиваю бутылку с вином Юрию, и он внимательно изучает этикетку.

– Ну как, я тебя не разочаровала? – улыбаюсь я ему.

– Пока нет, – отвечает он и словно облизывает меня своим оценивающим взглядом.

Я очень тщательно подготовилась: на мне длинное – до щиколоток, чёрное платье со скромным декольте и длинным рядом пуговиц спереди, но открывающее спину и лопатки – где когда-то у каждого человека росли крылья… На ноги я надела туфли на шпильках, хотя мои ступни уже сейчас начинают ныть от тесной и неудобной обуви. И чёрный длинный шарф Hermes с алыми принтами на концах: его я повязала на шею, и теперь огненными языками он спускается к моей талии.

– Сегодня сыро, да? Ненавижу московское лето, – замечает Щербатский и встаёт на колени спиной ко мне, чтобы разжечь камин. Я смотрю на его стройное подтянутое тело, поддерживаемое постоянными тренировками, деньгами и генетикой, и я понимаю миллионы женщин, с обожанием ловящим каждое его слово.

– Ты гений маркетинга, профессор, – замечаю я ему. – Вы уже проверили статистику по первым постам?

– Примерно миллион в Инстаграм за сутки и почти пятьсот тысяч просмотров на Youtube за день, – самодовольно демонстрирует он мне экран своего смартфона.

– У нас был идеальный материал для работы, – подливаю я ему лести в бокал, как тут раздаётся звонок в домофон. Щербатский заметно вздрагивает, но я успокаиваю его: – Это от меня тебе. Сюрприз. Открой. Неси сюда.

Хозяин квартиры идёт открывать дверь заказанному мной заранее курьеру, а я быстро бросаюсь к его телефону, оставленному на столике. Хватаю свой смартфон и пересылаю ему сообщение в телегу. Теперь осталось только открыть ту волшебную ссылку, которую мне дал Антон, и стереть все следы… Трясущимися потными пальцами я набираю заветные «7777», чтобы разблокировать экран, как слышу звук захлопывающейся двери.

– Не забудь прихватить штопор, надо дать вину подышать, – кричу я в отчаянии. У него такая большая квартира, проглотившая не одну коммуналку, что я очень надеюсь на лишние пару минут, пока он будет идти на кухню, а потом рыться в ящиках в поисках штопора и бокалов. Ссылка на телефоне Щербатского наконец-то открывается, я закрываю браузер, удаляю в мессенджере своё же сообщение и бросаю телефон обратно на стол, когда в комнату возвращается Юрий, неся в руках только что доставленные пакеты из ресторана Chez Francois и принадлежности для вина.

– К такому вину нужна правильная закуска, – объясняю я. – Я позвонила Франсуа, шеф-повару ресторана, и попросила его по старой дружбе приготовить мне что-то особенное к Petrus. Давай проверим, что он нам прислал! – предлагаю я Щербатскому, по выражению лица которого я понимаю, что явно смогла удивить этого пресыщенного мудака. Я надеюсь, что это будет не последний мой сюрприз для него за этот вечер.

Я уверена, что он никогда не пробовал это вино, и на самом деле не отличил бы его от заурядного краснодарского. Но я предвкушаю, как он с видом знатока сейчас будет его оценивать. С таким же успехом я могла бы принести ему в бутылке со Святым Петром на этикетке любую среднестатистическую бурду, только сейчас понимаю я. Но надеюсь, это того всё-таки стоило. Я наливаю по несколько капель драгоценного напитка по бокалам, немного взбалтываю, чтобы полюбоваться на маслянистый след, растекающийся по тонким стенкам, и вдыхаю волшебный аромат:

– Это вино – влажный лес. – Я закрываю глаза и представляю его наяву. – Ты идешь сквозь него, и ветви коричных деревьев гладят тебя по щекам, а гроздья чёрного перца наполняют ноздри пряно-острым ароматом. Под ногами шуршит многолетней слой прелой листвы, её запах смешивается с запахом трюфелей из Перигора и чёрной жирной земли…

Я открываю глаза, словно очнувшись от минутного сна, делаю маленький глоточек, и чувствую, как бусинка вина растекается по моему языку и нёбу, взрываясь во рту горечью шоколада и чёрной прованской черешни.

Щербатский раскладывает на тарелки из английского фарфора еду, которую приготовил для нас один из лучших французских шефов Москвы. Когда-то я помогла ему запустить ресторан, и с тех пор у нас с Франсуа тёплые приятельские отношения. Он приготовил для нас пастушьи бутерброды с козьим фермерским сыром и тончайшими лепестками трюфелей, положил баночку своего фирменного фуа-гра с коньяком и апельсиновыми цукатами и свежайший багет с хрустящей корочкой из своей булочной. В пакете я нахожу записку: «Моя дорогая Мари, к такому вину – только самая простая, но изысканная еда. Пусть этот вечер запомнится надолго. Твой Франсуа».

– За удачное завершение нашего проекта, – наши бокалы мелодично звякают, и я откусываю божественно-свежий багет и продолжаю свой рассказ:

– Любое хорошее вино – это хорошо рассказанная история, настоящая волшебная сказка. Каждый должен допить свою сказку до конца. – Я пью очень маленькими глотками, мой бокал практически все время остаётся полным, но я щедро доливаю Щербатскому его долю. В камине тихо потрескивает огонь, за двойными окнами засыпает сырой московский август, и я замечаю: – Мне кажется, чего-то не хватает… – и включаю на своём телефоне Вагнера. – Ты ведь не против? – Юрий удовлетворённо кивает.

Не прошло и получаса, как он почти допил всю бутылку, и я не уверена, что он сумел оценить этот щедрый подарок. Зато теперь в разговоре со знакомыми олигархами он точно не преминет упомянуть про то, какие вина он обычно пьёт.

Я отставляю в сторону свой бокал, встаю в полный рост напротив разомлевшего Щербатского и начинаю медленно расстегивать своё длинное платье под проигрыш из «Летучего Голландца» Вагнера: не очень подходящая музыка для стриптиза, на мой вкус, но знаменитого профессора она явно будоражит. Мою спину греет тепло камина, я спускаю своё платье с плеча, и оно скользит дальше вниз и по бёдрам, обнажая мою голую грудь и живот. На нём, чуть ниже пупка, ярко-красной хной нарисована кровавая стрелка с надписью «сюда», указывающая вниз. Чёрная ткань падает к моим ногам и открывает выкрашенные в алый цвет густые волосы на лобке.

По зачарованному взгляду Щербатского, смотрящего, не отрываясь, на меня, я понимаю, что можно двигаться дальше: я перешагиваю острыми каблуками через платье и вплотную подхожу к моему профессору, откинувшемуся на спинку кресла. Моя кроваво-алая шкурка оказывается практически перед его лицом.

– Поцелуй меня в губы! В эти губы, – жёстко приказываю я, и ставлю одну ногу на подлокотник, где выше черно-лилового синяка влажными сумерками блестит моё лоно. Я крепко сжимаю рукой его густые волосы на затылке и притягиваю лицо Щербатского к своему маленькому озерцу, уже начинающему переполняться влагой, к которому он жадно припадает ртом. Я закрываю глаза и вижу белую стену и маленького паучка на ней. С каждым покачиванием моего бедра и моим глухим стоном паук растёт и надувается. Он растёт с каждым скольжением языка, ныряющего, как рыбка, все глубже и глубже внутрь меня. Мой партнёр останавливается острым кончиком языка на моей набухшей глянцевой горошинке и начинает ходить по кругу, до сладко-острой боли прикусывая её жёсткими губами и размазывая по животу мою алую стрелку, с силой продолжая сжимать и разжимать мягкую кожу пальцами.

Звучат последние аккорды Вагнера, и я чувствую, как по моим ногам растекается липким сиропом моё трепещущее на кончике крыльев наслаждение. Скользкие и горячие пальцы Щербатского проникают в моё влагалище, а указательным пальцем второй руки он всё дальше ввинчивается в мой анус, словно раздирая меня на кусочки как тёплый хлебный мякиш. Паук на стене становится огромным, как гигантский шарик, кроваво-красным, и лопается, заливая меня горячими всхлипами оргазма. Я стою с широко разведённой ногой, и слёзы горячими ручейками текут по моему животу…

– Хороший мальчик, – шепчу я, в то время как мой интеллигентный профессор продолжает одним пальцем ловить мои ритмичные сокращения в попке, зубами покусывая меня за мягкую шёрстку внизу живота, а второй рукой накачивая свой поршень, толстым стволом выросший из расстёгнутых джинсов.

– У меня для тебя ещё один сюрприз, – слегка охрипшим голосом говорю я. Допиваю из своего бокала остатки волшебства, поворачиваюсь к Щербатскому своим задом и нагибаюсь к своей сумке, стоящей тут же, на полу. Я не спешу выпрямляться и даю ему какое-то время на то, чтобы полюбоваться открывающимся видом на два моих тугих отверстия, скрывающихся в створках нежной пунцовой плоти.

Я чувствую, как его напряжённый член без разрешения врывается во влажную губку моей истекающей вагины, но я не даю ему двигаться дальше и распрямляюсь, держа в руках страпон, который я принесла с собой.

– На колени, – резко приказываю я. Мой жизненный опыт шептал мне на ухо, что именно такое обращение любит мой самодовольный волк, и, видимо, я оказалась права: он послушно встаёт на колени со своим набухающим и раскачивающимся из стороны в сторону маятником, а я, возвышаясь над ним на своих бесконечных каблуках, затягиваю на своих бёдрах ремешки страпона. Я подхожу вплотную к Юрию и засовываю кончик латексного члена ему в рот, просовывая его с каждым разом все глубже и глубже. Захлебываясь слюной, он сосёт искусственный фаллос, и я снова начинаю возбуждаться. Каждый раз, когда головка закреплённого на мне члена скрывается за кольцом плотно сомкнутых губ, я физически ощущаю острые волны наслаждения, лижущие мягким прибоем мой маленький островок в океане.

В комнате начинает играть прелюдия к «Вхождению богов», установленная на моём телефоне, я выдергиваю член изо рта Щербатского, обхожу его, и тесно прижавшись к его спине, спускаюсь вниз вдоль позвоночника, проводя по нему своей мокрой и твёрдой дубинкой. Встав на колени сзади него, я толкаю его немного вперед, пока он, покачнувшись, не падает, уперевшись руками в мягкую траву ковра. И мой маленький резиновый бог входит в его Валхалу. Щербатский громко стонет, пока я, крепко вцепившись в его волосы на затылке одной рукой, резко вгоняю страпон в его анус. Очень медленно вывожу его и с бешеным толчком вонзаюсь снова в его зад. Мой профессор уже практически воет от наслаждения, и каждый удар моего дикого танца бёдер приближает меня к новой вершине, ступенька за ступенькой.

Теперь я крепко сжимаю его упругие ягодицы и впечатываю себя в них, как в податливую мокрую глину. Я тяжело и с хрипом дышу, словно загоняю дикого зверя, моя пляска обрывается гулкими толчками оргазма в моей пустой и гулкой, как комната, вагине, а Юрий с громкими стонами извергает из себя белые хлопья спермы. Быстро отстегнув страпон, я опрокидываю его на спину в высокий мох дорогого ковра, и, встав над ним на колени, сажусь ему на лицо. На его искривлённый в оргазме рот, провожу своим алым сочным бутоном по его носу с горбинкой, и ловлю своим открывшимся пестиком дрожание его языка. Уже стихший было во мне оргазм вдруг дикой кошкой снова начинает ворочаться в тесной клетке лобка и вот уже сотрясает моё изнемогающее тело с новой силой…

Через пару минут я встаю, и, пока Щербатский все ещё лежит на полу у камина, доливаю в свой пустой бокал остатки вина. Этот вечер стал действительно особенным, – думаю я. Я делаю глубокий насыщенный глоток, ощущая всё полное тело волшебного мерло, растекающегося по моему нёбу, языку и оставляющее свой тяжелый терпкий след у меня в гортани.

– Настоящее дорогое вино, – говорю я, быстро натягивая на себя свое лёгкое платье, – это как красивая женщина, к которой ты вроде как привык, но она все равно с каждым разом умеет тебя удивить.

Я беру свою сумку с пола, и, перешагнув через распластанного на полу профессора, ухожу со словами:

– Нам ведь было хорошо, правда? Не вставай, я захлопну дверь.

Выйдя на улицу, я ловлю слегка солоноватые слёзы большого города, льющиеся с небес. И внутри меня чёрным клубком свернулось одиночество.

Я прохожу пару кварталов до ближайшего паба, сажусь за стойку и заказываю сразу три шота текилы. Выпиваю первый и оглядываюсь по сторонам: рядом со мной сидит какой-то хипстер, явно тоже в одиночестве застывший перед футбольной телетрансляцией. Я беру салфетку, пишу на ней свой номер телефона, залпом выпиваю две стопки подряд, сую салфетку парню и выхожу из бара на улицу. Не проходит и двух минут, как раздается звонок.

Я прислонилась спиной к обшарпанной стене: одной ногой я стою на земле, а второй, задранной вверх, крепко обхватила круглую ягодицу мужчины, спешащего поскорее оттрахать меня и получить свою долу любви на этот вечер.

Я чувствую жёсткие и агрессивные толчки его члена внутри себя, пытающегося заполнить меня собой, и, запрокинув голову небу, ловлю губами эту вечную тоску московских ночей…

Я возвращаюсь за полночь в свою пустую квартиру, на которую у меня ещё так и не было времени: белые стены после ремонта, девственно-стерильная кухня, на которой я лишь иногда варю себе кофе, и огромный матрас прямо на полу. Я долго-долго стою под горячими струями душа, смывая с себя всю склизкую тяжесть этого вечера, заворачиваюсь в огромное банное полотенце и наливаю себе полный искрящийся бокал San Pellegrino: в какой бы жопе и обстоятельствах я не оказывалась, у меня всегда будет дома бутылка этой минеральной воды. Я стою у окна, наблюдая за вечным движением вечной Москвы, и пузырьки газа мелкими иголочками покалывают мой язык.

На следующий день, когда я собираюсь в свою первую в агентстве FYA командировку, пытаясь совершить невозможное и распределить необходимый гардероб на три дня, мне приходит сообщение от моей помощницы Марины. На видео очень натуралистично изображен анимированный мозг, размером с большой надувной мяч: он смешно зажмуривает глаза и причмокивает пририсованным ртом. Сзади него в рубашке и галстуке, но со спущенными штанами пристроился профессор Щербатский. Монтаж просто поражает своей натуралистичностью: знаменитый психолог трахает мозг под очередной ремикс Satisfaction, периодически поворачиваясь лицом к зрителю и совершенно своим голосом произнося в ритм музыки: «Выебу ваш мозг по полной».

Я смеюсь во весь голос, когда меня набирает мой директор Артём и начинает рассказывать, что ему сегодня уже с утра оборвали все телефоны представители Щербатского, заявляя, что мы подсунули какие-то не те материалы. Но наш юридический отдел твёрдо стоит на своём: акты подписаны, все работы приняты, и за то, что происходит на стороне клиента, наше агентство ответственности нести не может. И хотя команда профессора подчищает все соцсети, вирус чёрным чумным облаком проник во все профили, аккаунты и личные кабинеты, и теперь веселый ролик гуляет по всему интернету. Его пересылают друзьям, знакомым, цитируют. А в сегодняшнем видеоуроке на Youtube, где-то на одиннадцатой минуте лекции, Щербатский абсолютно серьезно произносит в камеру: «Друзья, выебать мозг – это задача не сложная. Её может выполнить каждый. Но вот выебать мозг качественно может только профессионал! Помните об этом, когда покупаете очередную таблетку от всех своих несчастий!» И дальше как ни в чём не бывало продолжает свою обычную речь.

– Маша, как хорошо, что мы закрыли все работы! – лопочет в трубку Артём. – Пусть сами разбираются со своим дерьмом, мы им максимум можем все переснять заново за новый бюджет!

– Артём, не переживай, мы же профессионалы! Если надо, переделаем! А сейчас ты мне можешь рассказать, что у нас будет на встрече?

И Артём начинает рассказывать мне о предстоящем совещании в Стамбуле.

Глава 5

У судьбы нет причин без причины сводить посторонних

– Коко Шанель

Я только подъезжаю на такси в Шереметьево, когда получаю сообщение от шефа: «Я не лечу, у меня положительный ПЦР. Работаешь за двоих. Провалишь переговоры – уволю». И дебильный смайлик в конце.

Грёбаный ковид! Чёрт! И все мы прекрасно знаем, что смайлик вовсе не означает, что это шутка…

Так, ладно, надо успокоиться. Я больше пятнадцати лет работаю в рекламе, в основном с мужчинами, многие меня не очень любят, кого-то я откровенно бешу, кому-то я перешла дорогу, у кого-то отщипнула бюджета, и ничего, жива как-то до сих пор и процветаю. Выдыхаю: просто очередные переговоры с очередными мужиками. Новый клиент – французская фармацевтическая компания Rouette Freres. Я даже не представляю, как наш нью-бизнес смог их уговорить на встречу с нами, одно мы с Артёмом, моим директором, знаем точно: клиент не захотел вести переговоры по надоевшему всем зуму, и, как только границы немного приоткрылись, мы запланировали встречу в Стамбуле – единственном доступном нам пока нейтральном городе. И мы точно знаем, что клиент будет встречаться с другими агентствами, чтобы выбрать, с кем продвигать свой инновационный препарат, который они до сих пор держат в секрете.

Пройдясь по непривычно пустынной зоне вылета, я захожу в duty free и сразу направляюсь к своей любимой полке Hermes: наношу немного аромата Un Jardin sur le Toit на правое запястье, немного «Сада на Ниле» – на сгиб левой руки и «Средиземноморского сада» – за ухо. Ну вот, теперь я благоухаю волшебными садами, морем и Парижем. Знакомые ароматы сразу успокаивают меня и настраивают на полёт. По мне так любое путешествие начинается именно с полки любимых духов в duty free: я люблю пахнуть, как рождественское пралине, всем и сразу! Ожидание посадки на рейс словно тоненький мостик, который соединяет меня обычную, из рутинной жизни, и меня уже другую, совсем новую, неизвестную, в новом месте, с новыми мыслями и возможностями.

Я сижу с огромной чашкой капучино в кафе и просматриваю сайт Rouette Freres: ну что же, сайт как сайт, как и любой сайт фармацевтической компании. Обязательные люди в масках и белых халатах, на главной странице – статья про проклятый covid-19 (куда же без него!), препараты для лечения судорог, обезболивающие и всё в таком же духе… Нет своего офиса в Москве, но, видимо, планируют… Я пытаюсь себе представить, какой может быть маркетинговый бюджет у фармацевтической компании: уверена, что полпроцентика мне бы хватило на безбедную жизнь до самой старости.

Объявляют мой рейс, и я, преисполненная решимости, встаю в очередь в свой новый день.

Я прилетаю в обед, и сегодня у меня будет свободное время перед завтрашней утренней встречей. Очень важной встречей. Я стою уже битых полчаса на выдаче багажа, высматривая свой чемоданчик Mandarina Duck. Люди, как это обычно бывает, стоят плотной стеной у ленты, через которую невозможно пробиться, и с силой выдергивают проезжающие мимо сумки, ломая чьи-то носы и руки. Багажная река понемногу мелеет, иссякает, все счастливчики уже разошлись по такси и автобусам, как тут я замечаю, как какой-то мужчина нагло и уверенно везёт мою неповторимую и единственную в своём роде сумку цвета фуксии к выходу!

С громким воплем “Excuse me, sir!” я бросаюсь к нему наперерез, хватаюсь за ручку и ору на английском, что как он посмел воровать чужие вещи, и что я сейчас позову полицию! Незнакомец в маске пытается выдернуть мой чемодан у меня из рук и в свою очередь орёт со странным акцентом, что я сумасшедшая, и сам начинает звать секьюрити. Вокруг нас собирается небольшая толпа, а мы стоим, оба злые и в масках, я – в джинсовых шортах, кроссовках и белой футболке с Микки Маусом, и пойманный мною вор в брюках и рубашке: ну конечно, в рубашке удобнее багаж воровать, кто на такого подумает!

К нам приближается охранник в форме и спрашивает, чем мы тут занимаемся. На что этот наглец заявляет, что ненормальная женщина пытается отобрать его чемодан!

– Так, давайте все успокоимся. Мы все здесь взрослые, – объясняю я охраннику, на что тот скептически смотрит на моего Микки Мауса на майке. – Сами подумайте, какой нормальный мужчина будет ходить с розовым чемоданом? – на что страж порядка сочувственно смотрит на моего соперника.

– Что это за дискриминация? – возражает незнакомец. – Почему вы считаете, что я должен обязательно покупать себе только синие и чёрные вещи?

– Сэр, просто скажите, что у вас в чемодане, и покажите его нам, и мы сразу убедимся, что он ваш, – предлагает выход из сложившейся ситуации работник аэропорта.

– Почему я должен демонстрировать всем, что у меня в багаже?! Это нарушение моих прав и закона о частной жизни! – возмущается мужчина.

– Может быть, потому что вы боитесь, что открыв его, мы найдем в чемодане один мой костюм, пару туфель, сандалии и сарафан? – возражаю я в ответ.

– Предлагаю вам показать, что у вас в саквояже, сэр, чтобы мы могли убедиться, что он ваш, – уже на повышенных тонах заявляет турок. Мужчина закатывает глаза, и я слышу, как он бормочет в свою маску “Oh merde, les russes…”, и мне хватает минимального знания французского, чтобы понять, что он терпеть не может русских. Видимо, он прочитал мою национальность на моей футболке, прямо под диснеевским мышонком!

– А что, французы считают нормальным, когда их чемоданы нагло воруют? – опять начинаю я заводиться, когда незнакомец нервно выдергивает чемодан из моих рук, кладёт на пол и расстёгивает его перед нами.

– Bon, voila, костюм, шорты и кроссовки, – демонстрирует он нам содержимое своей сумки, потому что там лежит именно то, что он перечислил. – И даже книга моя, Булгаков, «Мастер и Маргарита», видите? – раздражённо он трясёт перед моим лицом книгой во французском переводе.

– Простите меня, пожалуйста, как я могу загладить свою вину? – растерянно бормочу я. – Может быть, вас чем-нибудь угостить или давайте я оплачу вам такси, куда вам нужно ехать?

– Лучше идите и ищите свой долбанный чемодан, – он демонстративно с силой застёгивает свой розовый саквояж и удаляется.

– Да уж, французы… – бормочу я ему вслед. – Несасово как-то вышло…

День, начавшийся с раннего сообщения моего шефа, что он не может поехать, и что теперь я несу ответственность за все одна, продолжается в той же тональности: мой багаж улетел хрен знает куда, и работники авиакомпании обещают, что чемодан мне будет обязательно доставлен. Не в Стамбул, так уж домой в Москву наверняка! Теперь я осталась в одних шортах, но с верным Микки, чтобы произвести неизгладимое впечатление на французских клиентов.

В такси по дороге в гостиницу я размышляю, что же мне делать с завтрашней встречей. Это только в кино длинноногая и стройная красотка заходит в первый попавшийся магазинчик у дороги, за пять минут под задорную музыкальную перебивку меряет миллион идеально сидящих на ней нарядов из разных эпох, а затем выходит из дверей в бесподобно сидящем на ней платье а-ля Christian Dior. В реальной жизни выбор подходящей одежды – это часы изнурительного шоппинга и примерок, сомнений по поводу цены, качества и фасона. Тем более, я уверена, что завтра представители Rouette Freres будут встречаться с нашими конкурентами, которые уж точно будут одеты с иголочки в какие-нибудь Hugo Boss и с ролексами на запястьях!

Тут мой взгляд улавливает что-то в облике шофёра, что не дает мне дальше сосредоточиться на моих грустных мыслях. И меня озаряет: водитель с головы до ног одет в известные бренды! На руке у него действительно Rolex, поло – Armani, а марку джинсов я не вижу, но уверена, что это Gucci. Как я только могла забыть, что Турция – это просто рай контрафактного шмотья и аксессуаров. Причём очень качественного контрафакта: мало кто знает, что некоторые производства люксовых брендов находятся именно в Турции, например, мой любимый и безумно дорогой Hermes. Поэтому лекала и технологии очень успешно заимствуются и растекаются по местным заводикам, где те, в свою очередь, производят очень достойного качества подделки. Ну что же, по крайней мере у меня теперь есть план.

Марина, как я её и просила, забронировала для меня простую и чистенькую гостиницу в самом сердце Стамбула. Выбирая между пафосными сетевыми отелями и аутентичными местными, я всегда стараюсь селиться во вторых: здоровенный Hilton не втиснется в узкие кривые улочки старинного города, и его свежеотстроенные стены вряд ли будут хранить в себе тайны, накопленные веками. Зайдя в номер, я с удовольствием убеждаюсь, что мои окна выходят на бухту Золотой рог, поблескивающую в золотом мареве летней жары за рядами домиков с облупившейся известкой и красными черепичными крышами. Мне даже нечего оставлять в комнате и, предупредив молодого человека на ресепшн, что я жду потерянный авиакомпанией чемодан, я выхожу во влажную жару стамбульского лета.

Мне нужно перейти море пешком по Галатскому мосту, затем я прохожу по улице еще буквально пятнадцать минут и оказываюсь в объятиях шумного и наполненного ароматами и вкусами Гранд-базара, над центральными воротами которого высечена надпись «Бог милует того, кто посвящает себя торговле». Ну что же, я очень надеюсь, что и ко мне мои ангелы будут сегодня благосклонны. Несмотря на изнуряющий зной снаружи, зайдя внутрь, я словно ныряю в прозрачную зеленоватую прохладу Босфора, а надо мной разноцветными рыбными косяками проплывают расписные каменные своды рынка.

Я иду сквозь пёстрые ряды чеканных изделий и турецкой керамики: яркой и хрупкой, как тонкое миндальное печенье; ювелирные магазины заманивают в свои сверкающие утробы блеском и великолепием золотых цепочек и браслетов. Мне их приёмы напоминают пройдоху со сладким голосом и блеснувшим в льстивой улыбке золотым зубом: ярко, дёшево и подозрительно. Длинными хвостами свисают с вешалок кожаные ремни любых фактур и расцветок, островками китча расцветают вешалки с сумками и футболками, на высоких – выше меня, полках маршируют ботинки и лодочки всех возможных палитр и фасонов. У меня уже немного начинает болеть голова от этой бесконечной ряби разных вещей, пока мой взгляд не натыкается на нужный мне стенд. Точнее, на нужный мне принт: на оранжево-коралловом фоне скачет мозаичная лошадка, словно собранная из цветных камушков и орнаментов.

Я подхожу поближе, и действительно нахожу такой желанный для многих логотип, вплетенный в общий узор шёлковой шали.

– Настоящий Hermes, – с серьезным видом цыкает продавец – молодой и красивый парень с голубыми глазами. – Всего пятьдесят долларов.

В ответ я только смеюсь: ну конечно, такой настоящий стоил бы не меньше тысячи евро, и продавец об этом знает получше меня. Он достаёт мне роскошную шаль, я объясняю, что мне нужно таких две, и мы идём с ним на небольшой склад, где все ряды просто забиты шарфами и платками в целлофановых дешёвых пакетах. В очередной раз я убеждаюсь в силе маркетинга и рекламы, заставляющих нас платить чаще и больше за фасад, упаковку и подачу. Сторговавшись с продавцом, я в итоге беру три одинаковые шали, чтобы иметь одну про запас, а на роль пояса мы с ним выбираем чёрный палантин из тончайшего батиста с бахромой на концах.

Мне остаётся только дополнить свой облик плетеными сандалиями в греческом стиле и прикупить на запястья толстые дутые золотые браслеты с яркими камнями за пару долларов.

Полностью удовлетворённая я теперь с чистой совестью могу идти в ряды с едой и специями. Я медленно бреду сквозь туман острого перца, сумаха и кумина и с наслаждением вдыхаю ароматы тмина, паприки и корицы. Для меня пряности – как прелюдия к хорошему сексу. Мы так часто едим что-то на бегу, на ходу, проглатывая куски еды, даже не успев почувствовать их вкус и аромат: словно занимаемся супружеским сексом по обязаловке, когда голова болит и в целом всё сухо, но для здоровья и для галочки надо. Да и готовим не лучше: хватаем замороженные пакеты, кидаем их содержимое в микроволновку и потом, не думая, жуем полуразогретую немного пахнущую пластиком субстанцию под бесконечную ленту инсты…

Я подхожу к лоткам с приправами, и беру тонкую щепотку мяты, перетираю ее между пальцами и незаметно подношу их к носу, и на меня сразу же накатывает воспоминание тёплого дачного вечера со свежезаваренным чаем на веранде. А рядом лежит горка сушёного орегано, сразу же переносящая меня за летний столик под зонтиком в пиццерии с ярко пылающими в дровяной печи сухими ветками, и лёгким зелёным облачком сухих трав над белым, с подпалинами, солнышком пиццы.

Нагруженная пакетами с одеждой и специями, благоухающая сама, как поднос с турецким мезе, я наконец-то сажусь в небольшом кафе тут же, на базаре. Мне приносят пылающий лахмаджун на тонком хрустящем тесте, покрытый тончайшим слоем бараньего фарша, перца и специй. Я посыпаю его щедрым слоем нарезанного красного сладкого лука, выдавливаю ароматный, как сама Турция, сок из половинки лимона и сворачиваю треугольник в трубочку. Откусываю кусочек и понимаю, что мой день теперь точно удался. Запиваю всю эту роскошь солёно-кислым айраном с белоснежной пушистой шапочкой пены, и уже сама начинаю верить в то, что у меня всё получится…

У меня еще остаётся время, чтобы сходить в одно их моих любимых мест в Стамбуле: я покидаю Гранд-базар, прохожу по проспекту, вдоль которого стоят, прилепившись друг к другу как кусочки ткани на лоскутном одеяле, дома с колоннами, магазинчики с аляповатыми витринами, банки, кафе и современные постройки. Все разные по отдельности, но дружно живущие вместе на улицах Стамбула. Подхожу к кассе, спускаюсь по деревянному настилу и оказываюсь в своём личном душном королевстве гулкой тишины и воды – в Цистерне Базилике.

Моё знакомство со Стамбулом началось задолго до выхода фильма «Инферно», прославившего это старинное византийское хранилище для питьевой воды. Я помню, как тогда поразилась этому похожему на подземно-подводный храм сооружению с бесконечными отражениями кирпичного купола под ногами. Как и тогда, я могу бродить часами по деревянным дорожкам в этом заколдованном лесу между его каменными стволами-колоннами. Здесь я могу представлять, что весь мир наверху охвачен пламенем, а здесь я нашла своё тайное прибежище среди шершавых камней и рыб, стайками проплывающими под настилом.

Вечером мы списываемся с Антоном: он уверяет меня, что за нами не осталось никаких следов. «Но меня удивляет, что Щербатский мне больше так и не писал после всего этого дурдома с соцсетями. Не думаешь, что он что-то может подозревать?», – пишу я другу.

«Узбагойся, детка, после такого человек срать будет бояться, не то что лишний раз в мессенджерах цифровой след оставлять», – пиликает ответное сообщение от Антошки со стикером-единорогом, и я иду в кровать, чтобы выспаться перед завтрашней встречей.

Глава 6

Чем хуже у девушки дела, тем лучше она должна выглядеть

–Коко Шанель

Проснувшись почти в пять утра от заунывного пения муэдзина за окном, я больше не могу уснуть. Приняв тёплый душ и натеревшись восточными маслами, которые я прикупила вчера на базаре, я начинаю примерять свои палантины, время от времени сверяясь с обучающими роликами на Youtube. После пары попыток я нахожу свой идеальный фасон: перевязываю каждую шаль сбоку справа и слева над грудью, так, что концы завязываются в районе подмышек, подпоясываюсь чёрным шарфом выше талии, и получается очень стильное и элегантное платье с двумя небольшими разрезами сзади и спереди. И хотя обычно меня очень печалит моя небольшая грудь, то сегодня я наоборот очень рада, что могу в этот раз отпустить её без поддержки.

Забираю свои длинные волосы почти в тон платью в конский хвост на затылке, надеваю плетёные сандалии, и решаю, что мне надо подчеркнуть чёрной сурьмой глаза, которую я так предусмотрительно прихватила у лоточника с косметикой на рынке. Мелодично и громко позвякивая своими золотыми браслетами, так, что на меня оглядываются люди, я смело выхожу в новый день.

Французы остановились, естественно, в Le Meridien и встречу назначили там же. Повторяя себе до бесконечности в такси, что я взрослая самодостаточная женщина, и что я всё могу, я доезжаю до отеля, каким-то нелепым кирпично-зеркальным фаллосом торчащим среди игрушечных песочных домиков.

На ресепшн портье направляет меня в конференц-зал, забронированный компанией Rouette Freres для встречи. Прочитав сообщение от Артёма «Ни пуха!» и сделав глубокий вдох животом, я с высоко поднятой головой и деловой улыбкой открываю дверь и захожу в просторную комнату с окном. Меня снова укутывает ледяной холод кондиционеров, и я громко приветствую двух мужчин, сидящих за столом. Один из них, высокий яркий брюнет с волнистыми волосами с приветливой улыбкой подходит ко мне, жмёт мне руку и приглашает присесть. Я смотрю в его нереальные аквамариновые глаза и понимаю, что если не переведу сейчас же взгляд, то просто захлебнусь в нём.

– Merci, меня зовут Мария, я арт-директор FYA, и нам очень жаль с Артёмом, что он не смог приехать из-за ковида, – бодро рапортую я на английском и прохожу к одному из свободных стульев на противоположную сторону стола от второго сидящего за ним мужчины. Он внимательно смотрит на меня, протягивая визитку, и тут я понимаю, что это вчерашний чемоданный вор!

– О, мадам Микки Маус, – узнаёт он меня. – Очень приятно, директор по развитию, Жан-Пьер Бруно.

– Мадмуазель, – автоматически поправляю я его и протягиваю в ответ свою визитку. – Мадмуазель Соболева.

– Оливье Бонне, директор по маркетингу Rouette Freres, – представляется красавец и садится во главе стола. – Коллеги, давайте не будем тратить зря время, у нас ещё масса дел на сегодня, и давайте сразу приступим к сути. Жан-Пьер сейчас вас коротко познакомит с нашим продуктом, а вы сразу же нам скажете ваше мнение, договорились?

– Bien, – начинает своё выступление Жан-Пьер, затемняет свет и включает проектор. – Как вы наверняка уже знаете, наша компания была основана более века назад и является одним из лидеров фармацевтического рынка по производству обезболивающих препаратов и спазмолитиков. – На экране мелькают диаграммы и графики, и я с удовлетворением отмечаю про себя многомиллиардные обороты.

И пока Бруно продолжает рассказывать про долю фирмы на национальном и мировых рынках, я краем глаза рассматриваю его: природа не наделила его сногсшибательной внешностью, как коллегу. Но зато она одарила его крупным галльским носом, густыми бровями и причудливо изогнутой излучиной верхней губы, отчего кажется, что он постоянно насмехается над кем-то.

– Несколько лет назад мы случайно выявили побочный эффект у одного из наших лекарств, находящегося на тот момент в разработке. Проведя необходимые исследования, тестирования и испытания на добровольцах, мы можем со стопроцентной уверенностью утверждать, что это уникальный и единственный в своём роде препарат. Скажите, Мари, как вы думаете, сколько по времени длится ваш оргазм? – неожиданно задаёт мне вопрос Жан-Пьер, отчего я, как раз решившая попить немного воды, поперхнувшись от неожиданности, просто выплёскиваю всё содержимое изо рта прямо на собеседника.

– Pardon, – извиняюсь я, всё ещё прокашливаясь, – меня об этом не предупреждали.

– Я понимаю, – отвечает Жан-Пьер, вытирая лицо и промокшую рубашку лежащими на столе салфетками. – Это провокационный вопрос, и нам нужно было посмотреть на вашу реакцию. Ничего личного.

– Если ничего личного, – быстро беру я себя в руки, – то если мы возьмём за отправную точку мой плевок водой и предположим, что это мужской оргазм, вместе с вашим вопросом, моей «эякуляцией», извинениями и салфетками, то он примерно занял пять-десять секунд. Женский, по идее, длится немного дольше, – тут я кладу большой палец правой руки на запястье левой и замираю на некоторое время, считая про себя, и мне кажется, что время застыло. Оба мужчины смотрят на меня, не отрываясь. – Ну вот, voila, – наконец убираю я палец с пульса, – примерно тридцать секунд. Я удовлетворила ваше любопытство, коллеги?

Бруно, внимательно следивший за моими руками, словно просыпается ото сна и произносит:

– Поздравляю, Мари, вам повезло, видимо, немного больше, чем среднестатистическим женщинам, у которых в соответствии с многолетними исследованиями оргазм длился около двадцати секунд. А теперь внимание на экран!

Я уже начинаю себя чувствовать как в устроенной кем-то за моей спиной дурацкой викторине «Что? Где? Когда?», как ярко вспыхивает экран проектора с белой стерильной комнатой. На видео на небольшой кушетке, по всему виду, больничной, лежит на спине женщина. Она одета в голубой бумажный халат, я вижу на её теле датчики, от которых идут провода к установленному рядом с кроватью монитору. Практически всё её лицо скрывает чёрный прямоугольник. От этого зрелища мне становится как-то особенно неуютно в этой ледяной кондиционированной комнате.

Камера установлена, видимо, где-то сбоку, но даже при таком ракурсе мне прекрасно видно, что женщина начинает мастурбировать. Её рука опустилась в низ живота, и я вижу, как она очень медленно начинает поглаживать пальцами свою вульву. Мне хочется встать и уйти с этого более чем странного совещания, но меня все-таки удерживает тот факт, что это очень серьёзная фармацевтическая компания. И напутствия моего босса. Интересно, он вообще знал, что здесь будет?!

Женщина на экране согнула ноги в коленях, и я вижу, как её рука двигается всё ритмичнее и ритмичнее, передавая заряд, бегущий по проводам к монитору, на котором пиликают всё чаще острые зубцы графика кардиограммы или чего-то там ещё. Французы спокойно смотрят на экран, и я понимаю, что это для них абсолютно стандартная презентация. Тут женщина начинает стонать, на несколько секунд замирает, и я уже мысленно вздыхаю, ожидая окончания этой бредовой демонстрации. Но тут в колонках раздаётся звук, напоминающий мне какое-то странное мяуканье, пока я с запозданием не понимаю, что это совсем не кошка, а женщина издаёт такие необычные стоны, а линии монитора становятся такими частыми, что превращаются в одну толстую ленту с глухим гудением. Мне начинать паниковать? Что они с ней делают? Это какой-то нацистский эксперимент, чёрт побери??

Словно прочитав мои мысли, красавчик Оливье поворачивается ко мне, улыбается своей обезоруживающей улыбкой и говорит:

– Засекайте время.

В углу видео появляется счётчик, отсчитывающий секунды. На кровати женщина мяукает и корчится, уже широко раскинув ноги, её скрюченные пальцы беспорядочно комкают белую простыню, а таймер показывает всего лишь минуту и десять секунд. Мне кажется, что кино никогда не закончится, и я чувствую, как мои собственные ладони вспотели и стали мокрыми, я уже не могу смотреть больше на эти то ли муки, то ли мучительную смерть от оргазма. Женщина уже просто громко плачет, всё ее лицо, волосы и простыня скомкались и намокли, она легла на бок и сжала вместе колени, но видно, как её тело продолжает сотрясать внутреннее цунами.

Наконец, где-то после пятой минуты женщина окончательно замирает, словно мёртвая, таймер вырубается, а Оливье, остановив видео, радостно восклицает:

– Это наш рекорд! Женский оргазм длиною пять минут сорок секунд, вы можете себе такое представить?! Правда, – продолжает он, засмеявшись, – вы только что и сами увидели это своими глазами!

Я стараюсь скрыть своё потрясение очередным стаканом воды, которая, по правде говоря, уже не лезет в горло. Я точно понимаю, что видео меня впечатлило, но больше испугало, чем возбудило. Но профессионал во мне берёт верх, и я внимательно продолжаю слушать, согласно кивая в ответ.

– Итак, резюмируя всё нами сегодня сказанное и увиденное, – продолжает как ни в чём не бывало свою презентацию Жан-Пьер, – мы полностью готовы вывести на рынок наш уникальный препарат по увеличению длительности и интенсивности женского оргазма.

На экране появляется слайд с упаковкой препарата.

– Коммерческое название нашей таблетки – Cinq Munites (фр. «пять минут» – прим. автора), – подхватывает красавчик-Оливье, свет наконец-то включается, и я снова чувствую себя как на обычном рабочем совещании по вполне обычным товарам.

– Прекрасное название, – подтверждаю я, – это по аналогии с «Одиннадцать минут» Паоло Коэльо?

– Ну да, конечно, благодаря этому писаке теперь каждый житель на земле знает, сколько длится в среднем половой акт! – восклицает Оливье. – Но поверьте, мадмуазель Соболева, только не во Франции, – подмигивает он мне.

– Определенно, определённо так… – спешу согласиться я, доставая свой верный жёлтый ежедневник. – Но мы здесь собрались не для того, чтобы рассуждать о длительности разных типов оргазмов в разных странах, правильно я поняла? – возвращаю я всех на землю. Мне нужно показать всю серьёзность наших намерений. – Чем же наше агентство FYA может быть полезно вашей компании?

– Это мы должны спросить у вас, Мари, – включается в разговор Жан-Пьер. – Мы разработали ценовую нишу, нашу маркетинговую стратегию, и теперь нам надо мягко и плавно войти в разные рынки, – рассказывает он, и мне кажется, что он меня испытывает. – Понимаете ли, Cinq Minutes препарат недешёвый, и не для эээ… – пытается он подобрать слово.

– Не для ежедневного использования, – подсказываю я ему.

– Именно! – восклицает Бруно. – Мало того, что это дорогая таблетка не для постоянного использования, мы ещё здесь находимся в некой серой зоне, понимаете? – я отрицательно качаю головой, и он объясняет: – Наш препарат полностью безопасен для здоровья, и это доказано многочисленными испытаниями, он запатентован, не вызывает привыкания сам по себе как таковой, но вы же понимаете…

– Да, понимаю: трудно не впасть в зависимость от такого секса, – иронизирую я. – Прямо как в том эксперименте с крысой, которая продолжала жать на кнопку стимулятора зоны удовольствий до бесконечности, пока не умерла.

– Вы все ловите на лету, мадмуазель Мари, – щёлкает он пальцами.

– К тому же, с точки зрения репутации, – вступает в разговор маркетолог Оливье, – когда весь мир бьётся над разработкой вакцины и лекарства от ковида, было бы не очень корректно пропагандировать наши маленькие удовольствия и радости.

– Я бы даже сказала «долгие удовольствия», – подхватываю я его слова, смеясь. Я полностью расслабилась и отошла от того ужасного видео с бесконечно оргазмирующей пациенткой, и в голове у меня уже начинает складываться картинка, что я могла бы им предложить.

– Ну вот, вы нас прекрасно поняли, как я вижу, Мари, – удовлетворенно кивает Оливье, отвинчивая латунную крышечку Perrier и наливая воду в бокал. – Нам нужно до будущего года войти в российский рынок, но мягко и нежно, понимаете? – Я киваю в ответ, и теперь, я, кажется, понимаю, почему они оба все время говорят «войти в рынок»: прямо как оттрахать спящую красавицу, – приходит мне на ум.

– Нам не нужна лишняя шумиха, но нужны цифры и показатели.

– И эксклюзивность! – подхватываю я, откладываю в сторону свой Moleskine, в котором я якобы делала важные пометки всю нашу беседу (на самом деле – нет), поднимаюсь со стула, и встаю во главе стола. Я продолжаю:

– Итак, мы имеем эксклюзивный продукт класса люкс, атрибут роскоши и наслаждения. И если раньше у столичной штучки должны были быть в наличии обязательная сумочка Louis Voitton и лабутены, пусть даже и сделанные в Китае, – тут я вспоминаю про свой сегодняшний наряд и усмехаюсь про себя, – то отныне все лидеры мнений и модные дивы должны носить с собой в клатче пачку презервативов и Cinq Minutes!

Профессионал во мне расправляет крылья, я всё больше распаляюсь, начинаю ходить вокруг стола, а мои потенциальные заказчики только успевают поворачивать головы вслед за мной.

– Что самое главное в каждом дорогом и по-настоящему качественном товаре? – вопрошаю я своих молчаливых собеседников, судя по их лицам впечатленных таким эмоциональным выступлением, и не дожидаясь их ответа восклицаю: – Недоступность! – в порыве ораторского ража я высоко взмахиваю руками и продолжаю: – Чтобы мягко войти в рынок, как вы выражаетесь, надо прежде всего сделать так, чтобы рынок вас захотел! – выпаливаю я победную фразу, и замечаю, как Оливье и Жан-Пьер одновременно оба как-то странно водят своими руками по своим нагрудным карманам.

Пытаясь понять, что значит этот странный тик, я вдруг чувствую необычную лёгкость в моей правой груди, и, опустив взгляд, с ужасом обнаруживаю, что завязки на одном из платков развязались, а мой скульптурно торчащий сосок нацелился прямо на Оливье, и я неизвестно сколько времени расхаживаю перед двумя французами с одной полностью оголенной грудью. Перед моим мысленным взором проносятся все возможные варианты моей реакции в подобных случаях, и тут я вспоминаю слова моей тёти из детства: «Если ты идёшь по улице, и с тебя вдруг свалились трусы, просто переступи через них, и продолжай идти дальше». Так я и поступаю. Со словами “pardon” и с невозмутимым спокойствием, как будто у меня всего лишь развязался шнурок на ботинке, я холодно и бесстрастно возвращаю платок на место, подхожу к столу, делаю глоток воды, чтобы хоть немного потушить те пылающие угли стыда, которые предательски жгут мои вспыхнувшие щёки, и, успокоившись, продолжаю:

– Что делает сейчас большинство мировых люксовых брендов?! – на что мои собеседники недоумённо молчат. И я отвечаю сама себе:

– Они себя навязывают! Они о себе кричат! – уже сама я чуть ли не перехожу на крик, зажигаясь от своей пламенной речи. – Они словно, дешёвые проститутки, выставляют себя в витринах каждого бутика и забегаловки! Они дошли до того, что им уже ничего не надо придумывать: они просто лепят свой логотип вам на сумки, туфли, платья, ремни, рубашки, на… на… – задумываюсь я на секунду, пытаясь подобрать слово, – на лоб! – восклицаю я, тыча пальцем в сторону французов, словно обвиняя их в незаконном ношении люксовых брендов. – И вы с радостью ходите, как человек-сэндвич, за свои же деньги рекламируя посредственность и дурной вкус! – завершаю я свою обличительную речь в адрес ни в чём не повинных компаний.

– Наша задача – стать дорогой недоступной куртизанкой! Нинон де Ланкло, если хотите, а не Памелой Андерсон, понимаете? – зачем-то обижаю я любимую мною на самом деле Памелу. Но сейчас я пускаю в ход все средства, чтобы заинтересовать потенциальных клиентов. – Для этого мы должны быть недоступными. О нас все должны говорить, сплетничать, обсуждать, но в близкий круг могут допускаться только избранные, – подвожу я итог своего эмоционального выступления. И вишенкой на торте заключаю:

– Я знаю много прекрасных агентств, которые отлично вас продвинут в интернете и создадут публичную известность вашему уникальному продукту, – о да, мне ли не знать, что лучший способ опустить конкурента, это похвалить его! – Но только мы с FYA сделаем вашу таблетку недоступной и по-настоящему желанной!

– Да, мы поняли вашу позицию, – ошарашенно смотрит на меня Оливье, и снова словно усмехается Жан-Пьер. – Мы бы с удовольствием продолжили нашу беседу, но, боюсь, у нас не осталось времени, мадмуазель Соболева, – смотрит он на часы. – Мы с вами обязательно свяжемся, – произносит он самую дурацкую и дежурную фразу из всех возможных, пока я собираю свои вещи и выхожу из переговорной. Кислый осадок разочарования от встречи растекается у меня во рту, когда я на выходе в холле отеля встречаю отутюженных и с иголочки одетых директоров одного из крупнейших московских агентств Magma.

– Приятного просмотра, – огрызаюсь я на их лицемерное приветствие и поскорее выхожу в жаркий Стамбул, чтобы наконец-то согреться.

Глава 7

Красивых мужчин быть не должно, а некрасивых не бывает. Бывает только мало цветов и теплое шампанское

– Коко Шанель

Вернувшись в свою гостиницу, я обнаружила в номере мой несчастный заблудившийся чемодан, возвращение которого меня уже не так радовало. Собственно, и все мои тщательно подобранные наряды были уже ни к чему. Уверенная в своём окончательном и бесповоротном позоре перед французскими клиентами с высококалорийным бюджетом, я пыталась придумать, как я буду объяснять сложившуюся ситуацию Артёму, который, конечно же, душка, но если дело касается его денег и его бизнеса, то абсолютно безжалостно выкинет меня на улицу, как тряпичную куклу. У меня до сих пор не было ни одного провального проекта. Ни одного. Именно за это меня ценили и платили зарплату с пятью нулями. Возможно, теперь отношение ко мне может измениться, особенно если французы ещё и мотивируют как-то свой отказ. Так и представляю, как шеф читает от них имейл: «Уважаемый месьё Грач, нам было очень приятно встретиться с представителем агентства FYA мадмуазель Соболевой, которая весьма эмоционально раскрыла нам суть своей концепции. Но, к сожалению, мы приняли решение о сотрудничестве с другой российской компанией». И между строк любой дурак сможет прочесть: «Да, мы приняли решение работать с настоящими профессионалами. В костюмах. Ботинках. И с холодной головой. С чёткими планами и прозрачным графиком проекта».

У меня даже нет настроения отвечать на сообщение от Антона: «Ну что, детка, надеюсь, ты всех порвала сегодня?» Хорошо, что в Турции есть всё, включая мой любимый San Pellegrino, и тихий шёпот его пузырьков в запотевшем стакане обещает мне, что всё рано или поздно успокоится и уляжется само по себе.

Несмотря на провальную поездку, жаркий, солёный и влажный Стамбул раскрывает мне свои объятия, и я не могу пропустить свидание с ним. Мне теперь уже совершенно не важно, во что одеваться, поэтому я натягиваю на себя шорты, а вместо топа беру уже ставший любимым платок с троянской лошадкой, складываю его треугольником, нижний угол которого находится ниже талии, и завязываю два конца на спине, оставляя её открытой. Самолёт в Москву только завтра рано утром, а сейчас меня ждёт мой древний Константинополь.

Я снова перехожу бухту, наблюдая за вечными рыбаками, облепившими ажурную ограду Галатского моста. Зимой, летом, весной – в любое время года они стоят здесь на своих постах, словно несут вахту для туристов, увлечённо фотографирующих человечков с удочками, чтобы потом забивать их снимками ненасытную утробу всех этих интернет-медиа. Я останавливаюсь рядом с одним из рыбаков и пытаюсь рассмотреть его улов. Мужчина приветливо мне улыбается и с гордостью достаёт из ведерка довольно увесистую рыбину:

– Fishing? (англ. «рыбалка» – прим. автора) – спрашивает он меня, и я киваю в ответ.

– How much? – достаю я из сумочки кошелёк.

– Хаир, – отодвигает он в сторону мою руку с протянутой купюрой и даёт мне свободную стоящую рядом удочку.

Я раскатываю между пальцами хлебный мякиш, пока он не превращается в маленький упругий шарик, насаживаю его на крючок и закидываю поплавок как можно дальше от моста. Я решаю про себя: если я поймаю сегодня что-то в зелёных турецких водах, то я смогу загадать любое желание, и оно обязательно исполнится. Поверхность моря стелется золотыми чешуйками солнечных бликов, все мои грустные мысли словно вымылись из головы прохладными струями, тонкими русалочьими волосами вьющимися из-под моста, и я, глядя на маячок поплавка вдали, начинаю потихоньку дремать с открытыми глазами. И тут я ощущаю эту ни с чем не сравнимую тяжесть в руках, когда леска натягивается, а удило пытается выскользнуть из ладоней. Вспоминаю свою детскую рыбалку на Урале, резко подсекаю, и начинаю аккуратно вести свой драгоценный улов на поверхность воды. Осторожно, чтобы не сорвалась, достаю трепыхающуюся, как тревожное сердце, тонкую серебряную ставридку и отпускаю её в стоящее рядом ведро с водой.

Ко мне сразу же подбегает стайка местных кошек, привыкших, видимо, к угощению в конце рабочего дня. Я возвращаю удочку владельцу и загадываю желание. Меня, конечно же, уже успели сфотографировать с моей удачей проходящие мимо зеваки, и теперь и моё фото пополнило всемирную картотеку туристических видов Стамбула.

Сегодня я хочу найти одну кофейню, в которой была однажды много лет назад. Я бреду вдоль трамвайных путей, и по сторонам дороги мне попадаются всё больше сетевые турецкие кондитерские, которые теперь можно встретить по всему миру. И хотя я люблю липкую сладость пахлавы, и фисташковую нугу, и песочное миндальное печенье с орешками – шекерпаре, я хочу найти именно эту семейную пекарную. Уже отчаявшись и решив, что всё в этом мире рано или поздно закрывается, я вдруг натыкаюсь на знакомую стеклянную витрину в совершенно австрийском стиле. Я захожу внутрь, и словно попадаю в Вену столетней давности: здесь нет традиционных турецких орнаментов и диванчиков, а интерьер – сплошь глубокие мягкие кресла с пухлыми ножками и золочёными подлокотниками, круглые столики из тёмного дерева, глубокий бордовый бархат в обивке диванчиков и стенных панелей и многорожковые люстры, переливающиеся крупными ледяными кристаллами. Все стены увешаны фотографиями и картинами в золотых, с завитушками, рамах. И хотя сейчас самое жаркое полуденное время, в зале кафе полно посетителей. Я сажусь прямо у огромного, в пол, окна, и рассматриваю черно-белые фотографии владельцев и семьи, судя по надписи, ещё в 1895 году открывших это место.

Ко мне подходит официант в белоснежном переднике, красивый этой обжигающей красотой восточных мужчин: с прямым и твёрдым, как ятаган его предков, носом, миндалевидными глазами с густыми ресницами и высокими хищными скулами. Его улыбка словно мягким ластиком смягчает слишком твёрдые черты лица.

– Закажете что-нибудь сразу? – и мне так и хочется ответить, что я бы сразу заказала его! Он кладёт передо мной меню: – Что-то из напитков?

– Да, я буду кофе по-венски и один из ваших десертов.

– Вы можете выбрать десерты прямо на витрине, – приглашает он меня. Я слишком быстро встаю и оказываюсь очень близко к нему, буквально в нескольких сантиметрах от его таких восхитительных губ. Замешкавшись от неловкости одну секунду, я подхожу к витрине, где рядами стоят обольстительные муссовые десерты, так непохожие на традиционные турецкие сладости. Я выбираю лимонно-черничное пирожное, которое парень мне приносит с тонкой серебряной вилочкой, на которой я замечаю монограмму этого кафе “CA, since 1895”.

– Что означает название вашей кофейни? – спрашиваю я официанта, отправляя в рот жёлтое воздушное облако десерта.

– Джем и Анна, имена его основателей.

– Как интересно, не знала, что Анна – турецкое имя, – замечаю я, запивая черничную лесную терпкость мягким молочным кофе.

– Вы правы: Анна, жена владельца, была из Австрии, – показывает мне мужчина на семейный портрет в центре стены. На нём запечатлена изысканно-красивая пара: точёный брюнет с бархатным взглядом и тонкая блондинка, чем-то напоминающая Диану Крюгер. – Они познакомились в Вене, и Анна уехала за ним в Стамбул, где решила открыть кофейню, чтобы помнить о своей родине.

– Такая сказочная история любви! – искренне восхищаюсь я. – А как звали её мужа?

– Это мой прапрадедушка, Джем, – отвечает мой официант. – Меня назвали в его честь, – и протягивает мне свою визитку.

– Какое сладкое имя! – восклицаю я. А про себя думаю: «О Боже, какой же сладкий ты!»

Попрощавшись с Джемом и его семейной кондитерской, я оправляюсь туда, куда отправляются рано или поздно все туристы в Стамбуле – во дворец Топкапы. Я иду по знойным каменным улицам, впитывая всё тепло мира, которого мне так не хватает в Москве, и размышляю о людях, которые влюбляются, женятся, уезжают на другой конец света, чтобы рожать детей, внуков и печь сказочные воздушные пирожные, за которыми путешественники приезжают из других стран. Я засовываю руку в карман джинсовых шорт, где тонким прямоугольником с семейной монограммой лежит самая сладкая визитка в мире.

Тут у меня звонит телефон, и я с ужасом вижу, что на связи мой директор Артём. Я беру трубку, ожидая, что этот день сейчас будет испорчен до конца моей жизни.

– Маша, привет! – подозрительно приветливым, хоть и гнусавым от болезни голосом орёт в трубку мой шеф. – Ты молодец, я в тебе не сомневался!

– Ты о чём? – ошарашенно спрашиваю я, пытаясь припомнить свои последние проекты.

– Как это о чём? Я получил ответ от французов!

– Так быстро? – удивляюсь я.

– Конечно! Они сказали, что были так впечатлены нашим подходом и харизмой, что решили больше не рассматривать другие варианты! Сейчас… где-то здесь… в письме, – бормочет он сосредоточенно в трубку. – А, вот, нашёл! Пишут: “tres énergique… approche non banale…” – лопочет он на французском. – Одним словом, очень небанальный подход! Не знаю, что ты им там предложила, но они под впечатлением.

– Я так рада! – ору я в трубку, и от меня испуганно шарахается примостившаяся было у моих ног очередная стамбульская кошка. – Обсудим всё в Москве, у меня шикарная идея, поправляйся! – вешаю я трубку и на выросших за одно мгновение на моих сандалиях крыльях несусь в самый роскошный музей Стамбула.

На подходе к кассе на солнцепёке стоят редкие фигурки, пытающиеся соблюдать социальную дистанцию, и я пристраиваюсь в полутора метрах от впереди стоящей парочки. Очередь двигается достаточно быстро, я погружена, как в сладко-сахарное апельсиновое желе, в свои мысли о предстоящем проекте, как слышу сзади себя знакомый голос с дурацким акцентом:

– O, Мадам Соболева, я вас узнал по вашему платку!

– Мадмуазель, – машинально поправляю я, оборачиваясь, и вижу Жан-Пьера Бруно, уже успевшего переодеться в темно-синие шорты до колен и белое поло. Я даже не знаю, как мне лучше поступить: пригласить его присоединиться ко мне или, вежливо кивнув, и дальше продолжать соблюдать деловую социальную дистанцию, как он сам подходит ко мне и жмёт руку. Я смотрю в его глаза и мысленно бешусь от того, что не понимаю, на самом ли деле он высокомерно надо мной насмехается, или у него всё время такое выражение лица.

– Не думала, что топ-менеджеры ходят по музеям, – замечаю я, раз уж он сам первым решил составить мне компанию.

– Отчего же, я вполне обычный человек, такой же, как и вы, мне всегда интересно узнавать что-то новое, – просто отвечает он мне, и теперь я понимаю, что он говорит это всё без какой-либо задней мысли, хотя его губы продолжают жить сами по себе своей насмешливой жизнью.

– Ну тогда позвольте мне пригласить вас, как будущего клиента FYA, – и не успевает он даже возразить, как я оплачиваю в кассе сразу же два полных билета. – Я хочу вам кое-что показать. Мне уже звонил наш директор Артём Грач и сообщил, что вы решили работать с нами, – объясняю я Жан-Пьеру. – Я очень рада. Зовите меня, кстати, просто Мари, – и мы вместе входим во Врата Приветствия.

Мы бродим по выставке драгоценностей султана, от которых у меня перехватывает дыхание: вот она пышная восточная роскошь, за которой всегда гнались и русские правители, и не могу сказать, что она мне не нравится. Рубины, изумруды, бриллианты и топазы поражают своими размерами и количествами, и я ощущаю себе Али-Бабой, запертым в волшебной пещере. Но я пришла сюда не за этим и приглашаю Жан-Пьера продолжить наш путь.

Мы проходим с ним все эти великолепные, как гигантские резные шкатулки, покои, пока я не подвожу его к самой главной, на мой взгляд, половине – к гарему султана. Пройдя сквозь череду парадных покоев, мы оказываемся в жилой части, где на самом деле жили сотни, тысячи девочек, девушек, старух и евнухов.

– Посмотрите, Жан-Пьер, что вам это напоминает? – обращаюсь я к своему спутнику, указывая на серые стены и узкие, словно монашеские кельи, комнатушки.

– Тюрьму? – больше утверждает, чем спрашивает он.

– Именно! – восклицаю я, но, вспомнив о сегодняшнем моём утреннем более чем эмоциональном выступлении, стараюсь успокоиться. – Посмотрите на эти тесные камеры! В моей стране миллионы женщин с упоением смотрят турецкий сериал «Золотой век», где утончённые красавицы в роскошных дворцах борются за власть и любовь султана. Но, думаю, мало кто из них представляет, что кино и реальность – две абсолютно разные вещи! Я была поражена, когда в первый раз увидела настоящий гарем.

– И поэтому решили, что мне на это тоже надо обязательно посмотреть? – с усмешкой спрашивает меня Жан-Пьер.

– Да, я считаю, что это должен увидеть каждый мужчина. И женщина, – все-таки добавляю я. – Все эти несчастные жены и наложницы выращивались здесь, как в каком-то курятнике, только ради того, чтобы их один раз в жизни, а если повезёт – пару раз, потоптал, точнее, поимел, один мужчина! Маленький дворик, клочок солнца раз в день, осознание того, что ты больше никогда не увидишь других мужчин и людей, кроме таких же несчастных узниц, запертых с тобой. По сути, этот гарем – вообще метафора любого брака и отношений, понимаете? – с жаром продолжаю я.

– Вы действительно такого ужасного мнения о браке? – со смехом замечает Бруно. – Поверьте, там не так плохо!

– Вы женаты? – быстро спрашиваю я, только потом уже вспомнив, что это бестактный вопрос. – Извините.

– Нет, я не женат, но, поверьте, я не буду прятать свою супругу от посторонних глаз в подвале! Я не какая-то там Синяя Борода! – и мы уже оба смеёмся в полный голос, отчего на нас начинают оглядываться остальные посетители.

– Простите, я опять была слишком эмоциональна, это мой недостаток, – замечаю я.

– Отчего же, не извиняйтесь, нам с Оливье это очень понравилось, – очень пристально смотрит он мне в глаза, отчего мне становится не по себе. – Кстати, Оливье! – восклицает он, словно внезапно вспомнив о нём, – уже почти вечер, а мы с ним договорились поужинать напоследок в Стамбуле перед отлётом. Приглашаю вас присоединиться к нам, чтобы отпраздновать наше будущее сотрудничество.

Конечно же я соглашаюсь! Мы договариваемся встретиться через полтора часа на месте, и я бегу в гостиницу, чтобы успеть переодеться. Вот теперь я очень рада своему мандариновому чемоданчику, в котором у меня как раз для такого случая есть подходящий наряд: простой черный сарафан в пол от JOIN CLOTHES, на тонких лямках и с разрезом на спине от верха до самого копчика. На бёдра я повязываю свой шёлковый шарф с бахромой, надеваю открытые сабо на высоких каблуках и распускаю свои рыжие волосы, которые русалочьими локонами струятся ниже лопаток.

Я выхожу из такси на набережной, где меня уже ждут Жан-Пьер и Оливье. Я вижу, что директор по маркетингу в этот раз впечатлён моим нарядом, и вдруг с удивлением понимаю, что именно одобрения этого красавца я и ждала больше всего. Он протягивает мне руку, помогая сесть в катер, который нас ждёт здесь, чтобы отвезти в Девичью башню посреди залива, и я чувствую, как его тёплая ладонь скользит по моей спине, поддерживая меня, пока я переступаю борт лодки.

Мы пересекаем плавящуюся под закатным солнцем медь моря, и мои волосы развеваются на ветру. Мы поднимаемся на второй этаж в ресторан, где для нас уже забронирован столик у окна. Я предлагаю своим спутникам полностью взять на себя выбор блюд и напитков, а сама наслаждаюсь лёгкой беседой, которую могут вести, пожалуй, только французы.

– И хотя вне работы мы не говорим о работе, но все же, Мари, признайтесь, вы ожидали такой поворот? – смеётся Оливье, поднимая свой бокал с белым вином.

– Я поражена до самой глубины души, – улыбаюсь я в ответ, и даже не лукавлю. – Вы наверняка проводили исследования в фокус-группах, но российский рынок несколько специфичен, – стараюсь я с осторожностью подбирать выражения.

– Да? И в чём же это заключается? – с интересом спрашивает Жан-Пьер, отламывая кусочек тёплой лепешки и обмакивая её в острый соус. – Русским женщинам это не понравится? Француженки, например, были в полном восторге!

– О да, – закатывает глаза Оливье, – они были бы в восторге от всего, что ещё больше освободит их от ига мужчин!

– Понимаете, – отпиваю я на удивление неплохое турецкое вино из запотевшего бокала, – мне кажется, что большая часть русских женщин не совсем готова к такому повороту событий. И даже я, – тут мне становится смешно. – Ваши женщины уже столетиями борются за свои права, и многого добились, и они это заслужили, – делаю я ещё один глоток за француженок. – В то время как в нашем обществе, несмотря на все достижения, уровень образования и равноправие полов, всё еще считается самым главным достоинство удачно выйти замуж!

– Поверьте, это достоинство никто не отменял и во Франции, – усмехается Жан-Пьер.

– Согласна! – перебиваю я его. – Но что я хотела сказать: в восточном обществе, где царят патриархальные ценности, самое главное удовольствие – это удовольствие мужчины! А женщины привыкли справляться как-то сами, – хохочу я, и мой смех подхватывают мои собеседники.

– Постойте, Мари, – улыбается Бруно, – получается, что вы же нас и отговариваете от продажи нашего препарата на восточных рынках?

– О нет, друзья, – поднимаю я свой опустевший наполовину бокал, в пузатых боках которого отражается стамбульский закат, – конечно же я вас не отговариваю! Только главными покупателями вашего Cinq Minutes станут именно мужчины!

– О да? – недоверчиво переспрашивает меня маркетолог.

– Именно, Оливье! Какой же русский мужчина, да и любой мужчина, пожалуй, не захочет, чтобы его девушка кончала благодаря ему целых пять минут?!

– Интересная концепция, – задумчиво бормочет Жан-Пьер, – никогда не рассматривал эту проблему под таким углом…

– Подумайте сами, – обращаюсь я к Оливье, энергично потрясая вилкой с наколотым на неё кусочком баклажана, – вы начали с разговора о французских женщинах, и я уловила нотки разочарования в вашем тоне, отчего?

– Я просто увидел вас, прекрасная Мари, – Оливье смотрит пару секунд пристально на меня, и я снова ослеплена синевой его глаз, – и сразу подумал, что русских женщин сразу видно: вы накрашены, красиво одеты, ухожены и всегда на каблуках. – На этом месте я закатываю глаза, потому что мою любимая обувь – это кроссовки!

– Погодите, а как же самые красивые женщины мира – в Париже? – удивляюсь я.

– О да, это правда, в Париж едут самые красивые женщины со всего света, только их вы увидите в кино, на светских раутах, в дорогих лимузинах, на красных дорожках и на страницах журналов. Но не на улицах и не в автобусах! – продолжает Оливье. – Иногда я смотрю на парижанку в вагоне метро: в растянутых джинсах, кедах, с непонятной причёской и без косметики, и думаю: «Как же ты надеешься встретить свою любовь, если даже не готова встретить этот день красивой!», – заканчивает свой монолог Бонне.

– Возможно, она и не ищет любви? Не всем ведь она так нужна? – возражаю я красавчику, и ловлю на себе пристальный взгляд Жан-Пьера. – Особенно теперь, когда у неё будут её личные пять минут! – сглаживаю я неловкий момент шуткой. – А теперь подумайте: русскому мужчине тоже больше не надо краситься, ходить в спортзал и красиво одеваться, – смеюсь я, – достаточно только иметь достаточно денег, чтобы купить вашу таблетку! Раньше он мог позволить своей девушке Moet и Chanel, но от них не кончают в буквальном смысле пять минут!

– О да, они способны приносить удовольствие всю жизнь, – тонко замечает Жан-Пьер.

– В точку! – восклицаю я, тыча в его сторону ножом. – Но теперь любой богатый папик может быть уверен на сто процентов, что сделав всего пару фрикций, его дорогая тёлочка будет орать и корчиться под ним достаточно долгое время, чтобы он по-настоящему почувствовал себя мужчиной! – и тут я понимаю по взглядам своих собеседников, что мне следует заканчивать свои рассуждения, чтобы не потерять новоприобретённых клиентов.

Я перевожу разговор на отвлечённые темы, в расход идёт уже третья бутылка вина. Оливье всё чаще, словно в пылу разговора, берёт меня за руку, и всё чаще, смеясь, кладёт мне свою тонкую ладонь на спину, туда, где платье рассекает разрез. Но я понимаю, что это отнюдь не дружеские прикосновения, и он не прочь получить от меня то, что не смог бы получить от своей соотечественницы. Оливье Бонне такой галантный и ослепительный, что я проклинаю все на свете, что он мой клиент, с которым я не могу иметь никаких отношений, кроме рабочих. Чтобы остудиться, я переключаюсь на Жан-Пьера, который ведёт себя приветливо, но крайне сдержанно, словно с усмешкой наблюдая за нашей с Оливье невинной игрой.

Солнце уже давно утонуло в Босфоре, подают десерт, и, извинившись, я встаю, чтобы сходить в уборную. Я захожу в первый тамбур комнаты для леди, как быстро, в ещё не успевшую закрыться за мной дверь входит Жан-Пьер Бруно и проворачивает замок. От неожиданности я просто молчу, а он подходит ко мне близко-близко, так, что я вижу в отражении зеркала напротив, как он приблизил свои губы к моему уху. Я чувствую запах апельсина, свежих стружек, его пота и дыхания. Он мягко гладит меня по голой спине, и я возбуждаюсь от выпитого вина и его неразличимого шёпота на французском. Я жду, когда же его рука опустится ещё ниже, туда, где туго натянута резинка моих кружевных чёрных трусиков. Вместо этого он осторожно берёт мою руку, словно это драгоценное руно, и лёгким касанием губ целует её сначала на внутренней стороне запястья, там, где бьется ручеёк пульса, потом продвигается выше, аккуратно и нежно, пока не добирается до сгиба, где синеет тонкая паутинка вен. Я смотрю на него, и вдруг понимаю, что в этот момент он полностью погружен в меня: он изучает крохотный мой кусочек, словно первый раз пробует дорогое блюдо на вкус, и я с удивлением осознаю, что очень хочу, чтобы это блюдо ему понравилось!

Но вот, словно удовлетворив свои вкусовые сосочки, он опускает мою руку, достаёт из кармана ручку, и начинает что-то писать, проваливаясь стержнем в мягкую кожу на внутренней стороне предплечья. Закончив, он наклоняется к моей щеке, ещё раз нежно касается носом кусочка пылающей кожи рядом с мочкой, и выходит из комнаты.

Я стою ещё какое-то время, разглядывая одно единственное слово, каллиграфическим почерком вытатуированное на моей руке “inaccessibilité”.

Глава 8

Самое лучшее в любви – это заниматься ею

– Коко Шанель

Я еду вдоль сверкающего всеми драгоценностями султана ночного залива. Этот странный день скоро тоже утонет в море, как и тонкое лезвие месяца, вспоровшего чёрный бархат неба. Но я ещё не готова отпустить его. Оливье Бонне при прощании поцеловал меня в щёку, как это принято у французов, и успел шепнуть, что будет ждать меня сегодня. А Жан-Пьер всего лишь пожал мне руку и отделался стандартными фразами о дальнейшем сотрудничестве, и мне показалось, что все произошедшее за сегодня мне просто приснилось.

Но надпись на руке – вот она! Я залезаю в google-словарь и нахожу это слово inaccessibilité – «недоступность». Что это – насмешка, какой-то намёк? Я не готова разбираться в этом сейчас, но мне определённо не хватило десерта этим вечером! Тут я вспоминаю про сладкого Джема и его визитку, и набираю ему в ватсап сообщение: «Какие планы на вечер? У меня последний день в Стамбуле, давай встретимся? Это Маша из кафе». Отправляю, и теперь не уверена, что у него есть время и желание со мной общаться, и вообще, он вряд ли запомнил меня среди толпы других посетителей…

Моё такси уже подъезжает к гостинице, когда мне приходит ответ: «Маша – чернично-лимонный мусс? Да, хочу». И просто адрес. Как всё просто! Я диктую водителю новый маршрут и через пятнадцать минут уже поднимаюсь в квартиру Джема.

Он стоит в дверном проёме и ждёт меня. Я переступаю порог, всё еще раздумывая, как же повести себя, но он, пожалуй, всё знал уже заранее. Дверь захлопывается за моей спиной, и его руки берут меня в плен. Джем наклоняется к моим губам, и его язык без объявления войны, грубо и жёстко, врывается в мой рот, а жёсткая щетина сдирает мне кожу со щёк и подбородка. Он облизывает моё лицо, и я чувствую его язык внутри моей ушной раковины. Его ладони скользят по моему телу, пробираясь под невесомую ткань платья, захватывая мою грудь, живот, спину и тонкую развилку на ягодицах. И оставляют на моём теле пылающие ожоги. Задыхаясь и не давая ему завладеть мной так быстро, я путающимися в пуговицах пальцами расстёгиваю его штаны и встаю перед ним на колени. Медленно спускаю на бёдра плотно сидящую джинсовую ткань, из которой уже торчит его прекрасная Галатская башня: ровная, высокая и восхитительная, как и его десерты!

Я медленно провожу кончиком языка от основания его пениса до тонкой тугой уздечки, над которой солёно-карамельным шариком набухла круглая влажная головка. Я облизываю ее и глотаю капли терпкой смазки, как будто ем тающее мороженое из вафельного рожка. Моя рука в это время скользит вниз и вверх по его тугому величественному фаллосу, и я едва могу обхватить его одной ладонью. Мой язык все время гуляет вокруг бильярдного шара его головки, и я начинаю медленно заглатывать его, как спелую сливу, в то время как мой рот наполняется солёной слюной, которую я сглатываю, как густой сироп. Мои длинные волосы Джем намотал на свою руку и задаёт мне ритм, всё глубже и глубже вгоняя мне в рот свой порш, так, что я начинаю захлебываться от слюны, смазки и спермы, с влажным всхлипом вырывающихся из моего рта. “Oh, baby”, – шепчет он сквозь глухие стоны, и мои рот, губы и язык двигаются всё быстрее и быстрее в едином ритме с его бёдрами, обнимая и лаская его античный член.

И когда я понимаю, что рука всё крепче сжимает мои волосы, а его плоть стала твёрдой и натянутой, как тетива лука, готовая разорваться стрелой, я резко останавливаюсь и выпускаю его ствол изо рта. Нежно целуя его мошонку, основание пениса и густые волосы вокруг него, я, продолжая стоять на коленях, медленно снимаю с себя платье, оставшись в одних тонких кружевных трусиках и сабо. Глядя на него снизу вверх, как смотрели веками привезённые из далёких стран в Османскую империю наложницы на своих новых хозяев, я молю: “Please, wait, honey”. Я вижу, как Джем смотрит на меня затуманенным взглядом, а его рука с новой силой сжимает волосы на моём загривке. Одной рукой крепко держась за его горячее древко, я облизываю палец второй и опускаю её вниз, где чёрное кружево на моих трусиках уже промокло насквозь, сдвигаю в сторону тонкую ткань и тону во влажной персиковой сердцевине. Мой рот жадно обхватывает его идеально сложенный член, язык скользит по нежной мягкой сфере его головки, лаская небольшую впадинку в центре, а мой палец совершает свой путь вниз-вверх по своей скользкой дорожке. Обвивая его руками, я залезаю во все его щелочки, в то время как мой рот до отказа набит его плотью. “Oh, fuck sake, Masha, it’s so good, please, don’t stop…” – шепчет он, и я чувствую, как одновременно подтягиваются и напрягаются его упругие шарики и моё зёрнышко граната, и после секундной паузы, показавшейся вечностью, мне в рот льется горячая лава его вязкой спермы, а моё собственное тело сотрясают сладкие судороги оргазма.

Джем наклоняется ко мне со словами “come here, baby”и поднимает меня с колен: он тянется к моим губам, и я целую его в ответ, выплёскивая ему в рот его же семя. От неожиданности он захлебывается и смеётся и просовывает свой длинный палец мне во влагалище, так глубоко, как только может, и я чувствую, как новая горячая волна желания начинает подниматься во мне. Джем облизывает мой сок со своего пальца и ведёт меня наконец-то к кровати, до которой мы ещё так и не успели дойти.

Он укладывает меня на спину, раздевается сам, закидывает мою ногу в сабо себе на плечо, нависая надо мной всем своим подтянутым и сильным телом. Джем проводит языком от внутренней стороны моей лодыжки вверх по бедру, не доходя до границы кожи и кружев. Я вижу, как его волшебный член опять растёт и набухает, как дерево из сказки, и шепчу ему: “Oh fuck me, as hard as you can, please…” Не снимая с меня белья, он сдвигает в сторону кружево, и проводит снизу вверх головкой, дразня мой жадный ротик внизу живота. Я чувствую его нежно-мягкую и горячую плоть в самом центре моей орхидеи, которая так хочет проглотить его целиком. “Do you want him?” – шепчет мне на ухо Джем, и я кричу в ответ: “Oh yes, baby, please…” И он словно насаживает меня на кол, пронзая насквозь сладко-острой болью. “You are my fucken princess, Masha”, – шепчет он, навалившись всем своим телом на мою согнутую ногу с болтающейся на ступне туфлей, и медленно выходит из меня, с новым толчком бёдер возвращаясь обратно, и этот изнурительный ритм лишает меня воли. Я лежу под ним практически неподвижно, а он отбивает на мне свою мелодию, нашёптывая мне в ухо липкие словечки, от чего мне хочется качаться в этой лодке вечно…

Но тут волны залива начинают ударяться в борта всё сильнее, сильнее, сильнее, с тихим плеском заливая мой кораблик, и вот я уже тону, не в силах больше держаться на плаву, сквозь изумрудную толщу воды глядя на моего капитана, который тоже опускается рядом со мной на дно, выплеснув свой океан в моё лоно…

Раздавленные и бездыханные мы плывём на кровати, как на плоту: Джем тихо лежит на моём животе, а я глажу его по голове, запуская руку в его густую волчью шерсть и сжимая в кулаке тугие завитки чёрных кудрей. Молодой мужчина на мне пахнет специями и пряностями с Гранд-базара, огуречным потом, ванилью и лаймовым муссом с черникой. Я смотрю на начинающее розоветь в окне небо и мне хочется выключить этот восход навсегда, чтобы лежать остаток своих дней, раздавленной тяжестью молодого сильного тела и гладить шёлковый ворс его волос.

– Когда ты улетаешь? – спрашивает меня Джем.

– Уже сегодня, малыш, – отвечаю я, и грусть серой сумеречной птицей садится мне на грудь…

– Ты приедешь ещё? – подтягивается он на руках и смотрит мне в глаза.

– Конечно, дорогой, конечно, – и мне самой хочется верить, что именно так и случится.

– Я приготовлю тебе кофе, не вставай, – поднимается он с постели, и я не могу налюбоваться на его породистый, как у бесценного восточного скакуна, зад.

В открытое окно врывается пение муэдзина, и светлая пастельная полоска на краю горизонта становится все шире, разбеливая чёрные краски ночи. Я все-таки встаю и иду в душ, хотя мне так хочется оставить на себе этот терпкий тёплый аромат красивого мужчины. Я стою под тёплыми струями, смывающими с меня эту ночь любви, воспоминания о Босфоре, закат на башне и странную надпись на предплечье, и моё тело обнуляется и становится снова чистым и белым, как неисписанный лист бумаги, на котором новый день станет выбивать свои знаки.

Легкий сквозняк проносится в ванной, и я снова чувствую, как сильные, но такие нежные и чуткие руки обнимают меня, мягко сжимая мою грудь, живот, бёдра, слегка сминая их и прижимая к уже настроенному и готовому играть свою серенаду инструменту. Я чувствую его восхитительную твёрдость своей попкой, куда он осторожно пытается завести своего скакуна. Я наклоняюсь ниже, оперевшись руками на мокрый кафель, и приглашаю его внутрь. Он входит в мои плотно сомкнутые двери, удерживая за уздечку рвущегося вперёд коня, осторожно направляя его в тугую и тесную комнату. Я подаюсь немного назад, обволакивая его фаллос бархатной плотью, и слышу, как он глухо шепчет: “You are my fucken princess, my sweet Masha…” Он уже не сдерживает свой темп и взбивает меня, как крем для пирожного, и я сладким муссом растекаюсь по стенкам ванной… Сотрясаемые одновременным взрывом, мы стоим, словно слившись вместе, и прозрачные тёплые струи воды обтекают наши нагие тела. Я поворачиваюсь лицом к своему принцу на одну ночь и целую его скулы: сначала одну, а потом вторую, бережно держа его прекрасное лицо в своих ладонях, как гениальную скульптуру талантливого автора. Я отворачиваюсь от него и смываю с волос и лица остатки шампуня, любви и слёз, которые почему-то текут у меня из глаз.

Потом мы сидим на кровати, голые и свободные, и пьём из крошечных фарфоровых чашечек крепкий кофе с кардамоном, а за окном меня ждёт мой рейс домой.

– Кем ты работаешь, Маша? – спрашивает меня Джем, откусывая кусочек от крошечного миндального печенья, которое он принёс на подносе вместе с кофе.

– Я гений рекламы, Джем, грёбаный рекламный гений, – смеюсь я в ответ.

– Да? И ты сможешь сделать мою кондитерскую знаменитой? – воодушевляется он.

– Твоя кондитерская и так знаменита, – вспоминаю я вчера толпы посетителей в его кафе.

– Да, но мне хочется большего, понимаешь? – серьёзно говорит он.

– Конечно понимаю, дорогой. Всегда хочется чего-то большего, всегда…

– У меня огромные планы, ты знаешь, я ведь очень хороший кондитер, – с гордым видом он разливает нам остатки кофе из кофейника по чашкам.

– Конечно, мой мальчик, ты просто чудесный кондитер, – искренне говорю я, в душе жалея, что вряд ли сделаю его знаменитым… – У меня максимум двадцать минут, – смотрю я на часы, – ещё надо успеть доехать в гостиницу и всё-таки забрать свой чемодан!

– Хорошо, – убирает он с кровати поднос с кофе и снова наваливается на меня, сминая в руках, как простыню, погружаясь всё глубже и глубже в мои воды, яростно пропечатывая свой образ в моих мыслях и воспоминаниях…

Я смотрю на море, пока еду в такси через бухту Золотой рог, и тут вижу, как совсем рядом с мостом плывёт стайка дельфинов, словно провожая меня домой. И хотя в Москве меня ждут друзья, работа, новая квартира и проект, моё сердце немного саднит от сообщения от Джема: “I will miss u, babe”…

«Я тоже, я тоже…», – думаю я, и, закрыв окно мессенджера, сбрасываю с себя остатки вчерашнего дня и начинаю листать свой органайзер, засовывая маленький сладкий кусочек воспоминаний о Стамбуле, как крошечную конфетку, в самый дальний ящик серванта моей памяти.

Вечером, уже дома в Москве, я расставляю на полке в своей белоснежной кухне резные турецкие керамические тарелки, которые всё-таки купила перед отлётом в duty free, и в моей стерильной кухне появляются наконец-то яркие краски живой жизни. Я откусываю кусочек фисташковой пахлавы, запиваю её медовую сладость своим San Pellegrino и, отправляю сообщение: “Me too, honey…”

Глава 9

Секс – главное в жизни мужчины, а женщина – это только средство

– Коко Шанель

Вся наша стратегическая команда FYA сидит в затемнённой переговорной и вот уже пять минут молча пялится на экран, где знакомая мне женщина предаётся бесконечному оргазму. Наконец представление завершается, я включаю свет, а из монитора раздается простуженный вопль Артёма, вынужденного присутствовать на совещаниях онлайн:

– Маша, а теперь объясни нам, что это, на хрен, такое!!!

Все головы, как одна, поворачиваются в мою сторону, и на каждом лице я читаю неподдельный интерес.

– Ну что же, друзья, рада вам представить новый продукт, который нам доверили продвигать на российском рынке наши клиенты из Франции, компания Rouette Freres, препарат по продлению женского оргазма Cinq Minutes. Товар сегмента «люкс», – прокручиваю я слайды презентации. – Стоимость одной таблетки от ста пятидесяти евро, примерно пятнадцать тысяч рублей, предполагается не выпускать в широкую продажу. Привыканий не вызывает, все необходимые испытания проведены, разрешительные документы и патенты получены. Какие идеи, коллеги? – я с высоты своих каблуков осматриваю притихшую команду, и пока не вижу ни одного проблеска творческой мысли в пустых взглядах своих сотрудников.

– Я понимаю, что у вас некоторый шок и ступор, – подбадриваю я коллег. – Поверьте, я сама испытала то же самое.

И тут подаёт голос Артур:

– Ну конечно, Маша, ты у нас крутая, тебе такие таблетки не нужны! – и начинает громко ржать. Я вообще не понимаю, как в компаниях до сих пор держат таких рептилоидов, но, видимо, он приносит слишком много денег, чтобы от него избавляться. Да и по правде говоря, этих клиентов привёл он. Только теперь работать с ними приходится мне, в то время как этот идиот получает свои жирные проценты с контракта. Поэтому я просто игнорирую его тупую реплику, и продолжаю:

– Я допускаю, что некоторым из здесь присутствующих не приходилось наблюдать и одного искреннего несимулированного женского оргазма, – и я делаю ударение на словах «некоторым из присутствующих». – Однако он существует, и, я уверена, многие даже захотели бы его продлить.

– Так, ребята, давайте поднапрягитесь, – гнусавит в веб-камеру директор. – Речь идёт о слишком большой сумме, в том числе и для тебя, Артур, – орёт он на него, – чтобы вы тут просто сидели и чесали яйца! Чтобы к вечеру у меня были идеи и план вывода этой грёбаной пятиминутки на рынок! Два дня на доработку деталей и оформления коммерческого предложения, ясно?! Мне в ближайшее время надо всё отправить французам на согласование, иначе курьерами все пойдёте работать, понятно?! – коронавирус явно даётся Артёму нелегко, и если раньше он всем угрожал увольнением и перспективой работать мойщиками сортиров, то сейчас он милостиво отправляет нас на заработки курьерами.

Мы сидим за бесконечным бизнес-ланчем с Антоном и Мариной: московское лето одаривает нас щедрым зноем перед прощаньем на зиму, и здесь, на летней веранде модного рыбного ресторана TunaBar можно даже представить, что мы не в самом центре столицы, а где-то на побережье Эгейского моря. Мягкие диваны обнимают нас своими плюшевыми объятиями, ветерок теребит подол белоснежной скатерти, а кадки с оливами, лавандой и розмарином заставляют нас поверить в близость Средиземного моря. И только вечные пробки и гудение машин с Тверской мешают нам погрузиться окончательно в эту летнюю отпускную иллюзию.

– Ну что, Антон, ты у нас творческая единица, накреативил уже что-нибудь? – лениво спрашиваю я своего друга, намазывая на теплый хлебный мякиш мягкое икорное масло, которое сразу же проваливается в булочку, пропитывая её морскими солёными ароматами.

– Да вот, всё думаю над увиденным, – бормочет Антон, отправляя в рот крошечный кусочек тартара из тунца.

– Мне кажется, уводить всё в чистый диджитал не вариант, – вслух размышляю я. – Иначе бы они наняли «Магму» и всё: у тех в интернете всё намного лучше схвачено, чем у нас…

– А что ты им вообще наобещала? – интересуется Антон, разливая нам всем воду по бокалам. – Почему они на нас в итоге решили остановиться?

– Да ты же меня знаешь, вошла во вкус, как всегда: эмоции попёрли, начала размахивать руками, говорить громкие слова, даже кофточка слетела…

– Что?! На самом деле?! Ну вы даёте, Мария! – прыскает от смеха в стакан Антон. – Думаешь, они на твою грудь купились?

– Да какое там! – отправляю я в рот последний масляный кусочек хлеба. – Кому нужны мои сиськи! Я же профессионал! Начала заливать им про целевую аудиторию, богатых мужиков и искусственное создание дефицита. Вспомнила совок, одним словом. Ты-то наверняка его не застала, – обращаюсь я с набитым ртом к своей двадцатилетней помощнице.

– Нет, не застала, но мне кажется, он живёт в наших людях вечно, особенно у более старшего поколения, – мудро изрекает Марина, аккуратно отхлёбывая из серебряной ложечки своё рыбное консоме.

– Безусловно, – соглашаюсь я. – А скажи, Марина, чем дышит вообще сейчас молодежь? Какие у вас ценности?

– Ценности общечеловеческие. Самые обычные, – принимается за фетучини с кальмарами и оливками девушка. – Мир во всём мире, хорошая экология и демократия во всех развитых и недоразвитых странах. Равные права для всех полов и национальностей. И свобода, – завершает она свою декларацию, аккуратно наматывая клубок макаронин на вилочку.

– Браво! – аплодирует Антон.

– Подожди, – перебиваю я, – а как же любовь? Где любовь, семья и куча детишек в этом списке?

– Не знаю, – серьезно смотрит на меня Марина. – Я хочу быть как ты, Маша. Свободной и счастливой. Ты же сама всё время говоришь, что розовые сопли не для тебя. А детей ты вообще терпеть не можешь. А для секса всегда есть куча удобных приложений, если что.

– Ну что, не в бровь, а в глаз? – смеётся Антон. А меня пронзает молния озарения: приложение! Точно!

Все нормальные люди уже сидят по вечерним барам или домам, а мы с моей командой дружно дописываем концепцию продвижения волшебных таблеток. Окна нашего отдела светятся сквозь густую листву праздничными огнями, в то время как весь старый особняк, который снимает наше агентство, полностью погрузился в теплые воды летнего сумрака. Но вот проверена последняя запятая в презентации, выравнена последняя картинка и вставлен последний график. Я нажимаю кнопку «отправить», и моё предложение улетает начальству.

– Так, все, выключаем быстро компы! – командуя я, понимая, что если этого не сделать, то мы можем остаться работать здесь до утра. – Готовность три минуты: собираемся и выходим! – и я, дождавшись, когда все выкатятся в коридор, закрываю дверь нашего кабинета на ключ.

Антон и я бредём по бульварному кольцу, и тёмная аллея обнимает нас. Мы с ним дружим уже почти пятнадцать лет, и я уверена, что все в агентстве считают нас любовниками. Я не пытаюсь ни опровергать эти домыслы, ни подогревать их: мне абсолютно плевать на то, что обо мне думают. Меня давно уже волнуют только обороты моих клиентов и размер моей заработной платы. Я смогла пробиться в этом хмуром и жестоком городе, сделала блестящую карьеру и теперь могу позволить себе жить так, как считаю нужным: не мыть посуду и не убираться дома, покупать шмотки, которые мне нравятся, а не на распродажах, ездить на велосипеде, потому что мне не нужно никому доказывать, что я могу заработать на машину, и жить в центре Москвы, потому что ненавижу облезлые и серые спальные районы. И спать с кем хочу и когда захочу. Если это не мешает работе.

В две тысяча шестом, когда я только переехала после института из Ёбурга, я бралась за любые проекты, предложения и переработки. Я сидела днями и ночами в отделе дизайна на своём первом месте работы, в агентстве BartonBro, бесконечно ретушируя фото, обтравливая волоски на шерсти собачек в фотошопе, верстая листовки и каталоги для наших клиентов и отрисовывая логотипы. Мне нравились любые задания, и, несмотря на рутинность и скуку, я даже самые банальные макеты делала с любовью. Наш отдел возглавлял арт-директор Миша: коренной москвич, в дорогих костюмах, итальянских ботинках, из хорошей семьи. Он приходил на работу к обеду, сидел на совещаниях и ездил с владельцами агентства на встречи с важными клиентами. Разговаривая, он лениво растягивал слова, что словно придавало им дополнительный вес, и всегда знал, как мотивировать своих подчинённых. Нас было пять дизайнеров, один копирайтер Тимур (естественно, непризнанный писатель) и креатор Антон. И пока руководство спускало сверху свои гениальные идеи и распоряжения, мы всей командой писали, рисовали и создавали новые миры. Мы придумывали несуществующих экспертов из Швейцарии и итальянских дизайнеров, многовековые традиции и истории для только что созданных брендов и фотографии производства с «семейных» фабрик для китайского ширпотреба. Со своими золотыми тогда волосами и широко распахнутыми миру глазами я училась быть циничной и изворотливой. Но у меня не очень-то получалось. И с любовью и обожанием смотрела на своего модного начальника, проглатывая его каждое слово как пилюлю бесконечной мудрости.

Через год работы я стала замечать, что мне всё чаще поручают не рядовые задания, а доверяют придумывать самой какие-то идеи для клиентов. Теперь Миша мог приходить на работу ещё позже, в то время как мы с Антоном в это время генерировали по несколько креативов для предстоящих встреч. А наш дизайн всё чаще стали выбирать как итоговый. И хотя моя зарплата особо не росла, я всё равно испытывала огромное воодушевление и вдохновение от того доверия, которое мне оказывало руководство. При разговоре Миша стал всё чаще обращаться именно ко мне, интересуясь моим мнением, и я негласно стала руководителем группы дизайна, переложив всю скучную работу на своих коллег.

И вот, для очередного корпоратива агентство BartonBro решило снять загородный особняк, чтобы ещё больше сплотить своих работников. Открывая банкет вступительной речью, генеральный директор похвалил всех нас за ударный труд, выделив несколько сотрудников, и, к моему огромному изумлению, упомянул и меня, пообещав мне заслуженное повышение должности и зарплаты. Я стояла на подгибающихся ногах в купленном на распродаже простом платье и туфлях Zara с полным бокалом шампанского в руке и счастливо улыбалась аплодирующим мне коллегам.

Осень заковала все деревья в медь и золото, и я счастливо прыгала на танцполе под открытым небом, а на сцене пел такой популярный в две тысяча шестом году Иллари. Листья драгоценным дождём засыпали площадку, и моё будущее рисовалось мне вечно молодым и пьяным. В конце своего выступления Иллари исполнил свой хит «На звёздном острове», и Миша пригласил меня на танец. Прекрасный, взрослый и такой успешный он мягко держал меня за талию, а мои каблуки от счастья проваливались в немощёную лужайку перед сценой.

Сотрудники и гости агентства допивали, доедали и дотанцовывали тот вечер, а я послушно поднималась за Михаилом по лестнице, и он крепко держал меня за руку. Мы зашли в его люкс, и он просто стянул с себя поло, а я продолжала стоять посреди комнаты, не зная, как себя вести дальше.

– Иди сюда, Маша, – позвал он меня сесть на кровать рядом с собой, и медленно провёл рукой по моей открытой спине: от верхнего позвонка вниз до того места, где начиналась молния. Осторожно, словно боясь разорвать ткань платья, он расстегнул его и мягко спустил с одного плеча, а потом со второго. Я сидела на постели в слетевшей до талии одежде, а в окно доносились осколки веселья. Миша взял в руки моё лицо, и бережно, словно это была хрупкая стеклянная ваза, повернул его к себе, а затем осторожно поцеловал один краешек моего рта, а затем – второй. И печальная нежность ночным мотыльком влетела в комнату. Раздался тихий стук в дверь: это принесли заказанное заранее Мишей шампанское.

Я совершенно расслабилась и сидела на простынях в одних трусиках и бюстье, а мой начальник подливал мне в креманку тихий виноградный шёпот. Именно тогда, мне кажется, я первый раз пила шампанское из блюдца-шале, и мелкие воздушные пузырьки выстреливали мне в нос своим золотым серпантином. Миша был весел и остроумен, и я не могла поверить, что смогла заинтересовать такого интеллектуала и ловеласа, и смеялась над каждой его шутливой фразой. Он взял мой бокал и отставил его на тумбочку. Расстегнул свой ремень и оказался в ярко-красных боксерах, которые сияли на белоснежном полотне простыни алым восходом. Атласная ткань была туго натянута на его затвердевший член, и я была просто сражена этим столичным великолепием: мне было смешно с одной стороны, но сам факт, что мужчина смог надеть на себя такое и гордо при этом его демонстрировать, вселял огромное уважение к его самооценке и смелости. Я провела рукой по прохладному шёлку, и его желание словно ожило под моей ладонью: тугой пенис из резинового превратился в стальной, и на мягкой ткани проступила, расплываясь, маленькая влажная клякса. Миша стянул боксеры, и я увидела его прилипший к животу член, бьющий полночь. Я засунула в рот указательный палец, смочив его слюной, и затем осторожно провела его кончиком по развилке головки, обведя вокруг маленькой дырочки-разреза на коже, из которой уже начала вытекать вязкая капелька прозрачной смолы. Миша закрыл мой рот мягким поцелуем, а в это время в моей ладони билась его горячая и скользкая рыбка. Его пальцы забрались в меня и грубо проталкивали себе дорогу вперёд. Вдруг я почувствовала боль: Миша укусил мою нижнюю губу, и наши рты наполнились металлически-солоноватым вкусом крови. Я глухо вскрикнула, а он резко поставил меня на четвереньки, и, отодвинув трусики в сторону, начал водить влажной головкой члена вокруг моего ануса. Потом протянул руку к тумбочке, достал из ящика тюбик с лубрикантом, выдавил его прямо мне на попку и медленно стал вводить своего окунька в мой тесный тоннель.

Моя грудь продавила подушку подо мной, поддаваясь медленному ритму толчков, вбивающих меня ещё глубже в постель. Мой партнёр шлёпал меня по ягодицам, сминал их, разгоняя свой болид, и я вдруг увидела чёрно-белый флажок финиша, трепещущий на пике моего наслаждения: последний поворот трассы, и я закончила свою гонку, в то время как мой партнёр яростно догонял мой оргазм мокрыми ударами своей бьющейся в сетях рыбы…

Пульс наслаждения еще продолжал биться во мне, когда Миша взял какой-то предмет, лежащий рядом, и, всё еще оставаясь внутри меня, насадил меня, как сахарную вату на палочку, на резиновый дилдо. От вновь накатившей волны у меня вырвался громкий стон, и я прикусила себе запястье, чтобы не разбудить всех сотрудников BartonBro, оставшихся на ночь в отеле. Я почувствовала, как уже было ослабевший и выскальзывающий из меня член моего босса вновь оживает и начинает распирать мои тесные стены, а его резиновый близнец заполнил всю меня до самого горлышка. Запертое внутри меня наслаждение билось в моём животе словно в клетке, а Миша продолжал впиваться в меня, как будто пытаясь пробить меня насквозь…

Глубокой ночью, уже под утро, я шла в свой номер, петляя по запутанным коридорам загородного особняка, и не кровь, а виноградный сладкий сок тёк по моим венам. Заблудившись в закоулках старинного дома, я подошла к какой-то двери, показавшейся мне знакомой. Она была не заперта, и я открыла её. Сначала я окунулась в темноту, но через пару секунд глаза привыкли, и я увидела силуэты двух людей у кровати с балдахином. Я с удивлением, смешанным с брезгливостью наблюдала, как один из них стоял, нагнувшись и опираясь руками о деревянные перекладины, а второй самозабвенно вгонял в него свой поршень, и его просто гигантская мошонка раскачивалась как мешок с голышами и хлестала партнёра по белеющим во мраке ягодицам. За какие-то доли секунды я незаметно вышла из комнаты и бесшумно затворила за собой дверь, пытаясь вспомнить, где же я видела этих двоих раньше. Пока моя фотографическая память художника не подбросила ответ: модный красавчик-певец Иллари, а тип с огромными яйцами – крупный бизнесмен и клиент BartonBro. Но в тот вечер меня уже ничто не удивляло, как и оказавшиеся с собой на корпоративе у моего начальника дилдо и лубрикант…

После корпоратива моя жизнь кардинально изменилась: я стала страшим креативным дизайнером в BartonBro, но даже не это окрыляло меня больше всего, а то, что почти через вечер я получала от Миши короткое смс ̶ «жду», и не помня сама себя от счастья ехала сначала в Новокосино, где я снимала крохотную обшарпанную двушку ещё с двумя подругами, переодевалась, брала запас одежды и отправлялась на метро уже в Черёмушки, где в доставшейся ему от бабушки квартире жил мой начальник. Миша много и красиво рассуждал: из него я как из бездонного колодца черпала знания про бренды, бутики, клубы, рестораны, места и людей, но не это было главное в наших встречах. Я, привыкшая к безыскусной любви провинциальная девочка, по мановению желания моего начальника превращалась в развратную и искушённую женщину-вамп, на которой он тренировал свою фантазию. Его тумбочки и шкафы были забиты немыслимыми для меня в те времена секс-игрушками, а наши ночи были наполнены до краёв липкими от желания стонами и шёпотом.

Рано утром, когда Миша еще спал, я ехала в офис, чтобы успеть до нового свидания сделать все валившиеся и валившиеся на меня без перерыва проекты. С тёмными от недосыпа кругами под глазами и заострившимися скулами я просиживала часами у монитора, отвлекаясь только на пятиминутные перекуры со своим другом Антоном. Иногда я ловила на себе его странный пристальный взгляд, но не более того. Мы продолжали работать, как проклятые, тем более близилось окончание года, когда подводятся итоги и подбиваются премии и зарплаты.

Со стороны, скорее всего, никто ничего не замечал: Миша всё так же приходил на работу к обеду, раздавал нам задания и проверял выполненные задачи. Иногда мне в аську приходило сообщение: «Через десять минут», и я знала, что он сейчас выйдет из кабинета, а через десять минут и я последую вслед за ним, пройду по тёмному коридору арендуемого нашей компанией особняка и попаду в пыльный и заставленный стеллажами с журналами и каталогами архив. Дверь за моей спиной закроется, и я буду стоять на коленях, отсасывая у Миши, а потом он уложит меня грудью на стол и оттрахает сзади. Быстро и жёстко. И я была счастлива. Потому что, застёгивая ширинку, Миша всегда целовал уголок моего рта: сначала легко касался сухими губами правого уголка, а затем – левого. И я шла дальше работать, чувствуя, как по внутренней стороне моих бедер стекает сперма…

Мой босс был в очередной деловой поездке, когда в декабре нас вдвоём с Антоном вызвал к себе генеральный директор и рассказал о новом тендере, в котором участвовало агентство. Некий очень богатый бизнесмен решил вложиться в свой собственный бренд элитной водки, под который мы должны были создать легенду, название, дизайн и стратегию продвижения. Даже я к тому времени уже понимала, что вся водка разливается более-менее из одной бочки, но сделать ее желанной и роскошной может только настоящий художник. Срок нам поставили до конца года, и мы с Антоном с энтузиазмом взялись за работу.

Мы сразу решили, что это будет водка, предназначенная на экспорт, как, например, Beluga, но при этом она должна будет будить тёплые чувства у исконно русского человека. После непродолжительного мозгового штурма мы придумали сказку о том, как некий Пьер Толстой ̶ потомок русских эмигрантов-аристократов из Франции, решил вернуться в обновлённую Россию, чтобы создать самую чистую и кристальную водку из золота нашей пшеницы ̶ зёрнышко к зёрнышку. Он поехал на родину предков, где у его прапрабабушек и прапрадедушек были родовые усадьбы ̶ в Саратовскую губернию, и основал среди бесконечных лугов и полей небольшой заводик, выпускающий не больше тысячи бутылок божественного напитка в неделю. Назвать мы её с Антоном решили просто и неприхотливо ̶ Château Russe ̶ «Русская крепость», но на французском, справедливо предположив, что какой же русский не любит французский, а уж крепкую водку ̶ тем более. После этого я начала работу над логотипом и этикеткой, взяв за основу все старорусские мотивы и картины Васнецова и Кустодиева. И через несколько бессонных ночей представила на суд Антона бесконечно яркую, всю в алом и сусальном золоте картинку, где райские птицы Сирин и Алконост сидели на ветвях старинного дуба, обвитого златой цепью, а словно слепленный из разноцветных изразцов кот соседствовал с прекрасной русалкой, чьи локоны переплетались с тщательно вырисованными дубовыми листочками. Сама по себе бутылка теперь стала маленьким произведением искусства, этикетку которой хотелось рассматривать и читать, как книгу сказок.

Мой друг был бесконечно впечатлён проделанной работой, и за пару дней мы сверстали с ним не менее красочную и привлекательную презентацию, наполненную такими близкими русскому сердцу образами, но вобравшую в себя весь стандартный набор клише о России. Мы уже почти закончили нашу работу, когда из командировки вернулся Миша, и я, предвкушая его удивление и радость, отправила ему на согласование наш проект. Не прошло и нескольких минут, как мы с Антоном и копирайтером Тимуром получили от босса приглашение на встречу в отдельной переговорной. Радостные и возбуждённые мы расселись за большим столом, готовые услышать, что угодно, только не то, что сказал Михаил.

– Почему вы сделали это, не согласовав со мной?! – привычно растягивая слова, произнёс Миша, но теперь его тон не казался мне ни дружелюбным, ни ободряющим. – Кто был инициатором этого всего? – продолжал нас допрашивать начальник, и мы уже поняли, что сделали что-то не то.

– Мы все вместе работали над проектом, – начал оправдываться Антон, – Виктор Иванович поручил нам это сделать до конца декабря.

– Кто твой прямой начальник?! Виктор Иванович?! – отчитывал нас как малышей в детском саду Миша, и я решила вступиться:

– Михаил, тебя же не было, к тому же, мы уже сделали всю работу, в чём проблема?

– А в том, что есть электронная почта и телефон. И субординация, – пристально глядя мне в глаза произнёс Миша. – И пока я арт-директор в BartonBro. И пока я решаю, что вам делать, а что не делать, это ясно? Вы потратили кучу времени. Моего времени. Чтобы нарисовать уродливый дешёвый лубок. Я понимаю, Маша, ты старалась, возможно, именно этому тебя учили в твоём училище на Урале…

– В университете, – машинально поправила я.

– Не суть важно, – продолжал Миша. – Взяв тебя на работу, я увидел в тебе потенциал. Только потенциал, ясно? Ни о каком опыте и фундаментальном образовании речи не шло. И твоя задача здесь ̶ не мешать мне этот потенциал развивать. Надеюсь, это всем понятно? – подытожил наш руководитель, пока мы втроем молча рассматривали столешницу. – Сегодня я вам вышлю исходные данные, и вы начинаете работать, если необходимо – ночами, потому что я хочу взять этот тендер. Совещание окончено.

В тот же день мы получили от Миши новый бриф, по которому нам необходимо было разработать проект для элитной водки «Дымка»: все стильненько, в черно-платиновой гамме, в строгой графике и с брутальными мужскими линиями. Уже без былого задора и энтузиазма моя группа взялась за дело, и через неделю у нас была готова очередная презентация, удовлетворявшая нашего руководителя.

Что касается нас с Мишей, то после завершения моей работы я получила от него заветное смс, и поехала к нему домой. Весь предыдущий инцидент был исчерпан, и я его отнесла на счёт своего непрофессионализма, полагая, что в свои двадцать два не очень хорошо разбираюсь в нюансах деловой этики.

– Раздевайся, – с порога приказал мне Миша. – Полностью раздевайся, – и я послушно сняла с себя заляпанные московской грязью ботинки, пальто, джинсы, стянула свитер, оставшись в одном нижнем белье.

Перешагнув через сиротливую кучку своей одежды, я пошла в спальню, но мой босс повторил:

– Я сказал снимать всё! – и трусики с бюстгальтером прошелестели на тёмный паркет. – А теперь – на четвереньки! – и я послушно опустилась, незаметно возбуждаясь от этой новой сексуальной игры. – Ползи ко мне, – продолжал приказывать Миша, доставая из штанов свой натянутый лук и поглаживая рукой тонкую тетиву набухших на нём вен.

Изгибая спину, как ласковая кошка, я подползла к Мишиным ногам и стала тереться о них голыми боками, в то время как он гладил меня по волосам, раскрывая пальцами свою глянцевую пурпурную головку. Продолжая мурлыкать, я легонько тёрлась носом об основание его крепкого деревца, заглатывая тугие шарики и посасывая их. Облокотившись о его ноги и занырнув с головой в его прохладный пах, я забила себе глотку до отказа Мишиной плотью, пульсировавшей в моём рту, и стала тереться своей набухшей влажной пуговкой о его голень. Мои глухие стоны уже начали пробиваться из наполненного влагой горла, когда мой босс грубо оторвал меня от своего члена, и, опрокинув меня лицом в густое, как молоко, постельное бельё, защёлкнул у меня за спиной стальные наручники. Раздвинул широко мои бёдра, прошёл к прикроватной тумбочке, и я краем глаза увидела, что он достаёт из неё плётку, которой раньше мы не пользовались в наших играх. «Не надо!» – только успела вскрикнуть я, как в моём рту оказался кляп-шар, а затылок туго стянул кожаный ремешок.

– Ну что, сучка, кто твой хозяин? – процедил он сквозь зубы, а мои ягодицы обожгли словно сотни расплавленных маленьких молний. – Теперь ты будешь меня слушаться? – продолжал мой босс, размахнувшись и ещё раз полоснув мою тонкую кожу острыми бритвами плётки. Туго схватив мои волосы на голове, он приподнял моё лицо и, швырнув на спину, прошёлся жгучим ударом по моей груди и соскам, оставляя на розовом теле багровую отметину. Заломленные за спину руки жутко ныли, из глаз текли слёзы, а Михаил, согнув в коленях и раздвинув мои ноги, наклонился над моим животом, и я увидела хрустальный шарик слюны, на вязкой ниточке спускавшийся на мой клитор. Взяв рукоятку плети за основание, он осторожно начал проталкивать её в мое влагалище, совсем понемногу, на самый кончик, словно с ложечки кормил испуганную киску. И хотя моё тело всё горело алыми отметинами, я почувствовала жаркий костёр, разгорающийся в моём лоне, и мои бёдра сами по себе стали двигаться навстречу Мишиной руке, ввинчивая в себя гладкий ствол кожаной рукоятки. Не давая мне шанса, Миша вытащил из меня влажную и липкую палочку, и стал потихоньку водить ей вокруг моего сладкого капюшончика, периодически наклоняясь и выплёвывая на него новую порцию прохладной слюны, словно пытаясь утопить его в маленьком тягучем озере. Мягкая палочка скользила по кругу, не задевая мой распустившийся ей навстречу пестик, и каждый раз, когда он готов был взорваться оргазмом, Миша брал плётку за рукоятку и, задрав наверх мои ноги, несколько раз прохаживался по моей заднице свистящими ударами, а потом вновь повторял своё маленькое путешествие влажной дудочкой вокруг моего клитора.

И когда я уже ничего не чувствовала в своём теле, кроме одной единственной крошечной точки, разросшейся до громадных размеров моей боли и наслаждения, Миша ворвался внутрь меня на своём гладком болиде, разгоняясь до безумных толчков, в каждом из которых я растворялась и растворялась до бесконечности… И когда мой последний толчок затих о бока его словно вылепленного из стали корпуса, мой начальник, перевернув меня на живот, завёл свое пылающее авто, как в гараж, в мой анус, извергая внутрь свой горячий сок.

– Ты чудо, детка, ̶ прошептал Миша, расстёгивая наручники и снимая с меня кляп. А потом взял в свои ладони моё лицо, и нежно поцеловал сначала один кусочек моего рта, а потом ̶ второй…

На следующий день наша группа во главе с арт-директором и генеральным представляла клиенту разработанный нами проект. Нас с Антоном взяли с собой, как представителей дизайн-группы, чтобы я могла записывать все замечания и доработки в процессе совещания. Приехав на место к заказчику, мы поднялись на второй этаж уютной московской усадьбы девятнадцатого века, зашитой изнутри в тёмное дерево и бархат. Наша группа прошла в просторный кабинет, явно служивший дореволюционным хозяевам парадной гостиной, и чинно расселась вокруг монументального деревянного стола с лоснящейся наполированной столешницей. Сам король этого маленького королевства восседал во главе на своём собственном троне, и только взглянув на него с порога, я сразу же узнала в нём мужика, трахающего Иллари на осеннем корпоративе. Сейчас в его внешнем облике ничего не выдавало любителя сладкоголосых теноров, а даже наоборот: подтянутый, строгий, в, пожалуй, слишком нейтральном сером костюме от Brioni и однотонном галстуке он больше походил на старорежимного советского чиновника, чем на игривого фавна со звенящими большими бубенцами. И пока я, сидя на дальнем конце овального стола напротив Антона, размышляла над тонкой иронией жизни, Борис Петухов ̶ а так звали нашего заказчика, прервал презентацию Миши словами:

– Вы предлагаете мне назвать элитный бренд водки «Дымка»?!

– Да, именно так, – быстро взглянув на генерального, продолжил наш арт-директор. – Мы провели исследование в нескольких фокус-группах, и среди предполагаемой целевой аудитории именно этот нейминг набрал больший процент положительных откликов и ассоциаций…

– Ну что же, – каким-то брезгливым но уверенным тоном прервал Мишу Петухов, – я думаю, тут всё ясно, спасибо за проделанную работу, мы сравним все представленные на тендере презентации и свяжемся…

– Борис Иванович, прошу еще пару минут вашего внимания, это только первый вариант, – не дал ему выставить нас за дверь Миша. – Я лично как арт-директор занялся вашим проектом и рад представить вам своё видение элитной водки на экспорт – Château Russe, – произнёс он, выводя на экран нашу с Антоном презентацию.

Пока я сидела совершенно ошарашенная, и мой друг через стол подавал мне какие-то странные знаки, которые я была неспособна расшифровать, Петухов с явным удовольствием и написанным на лице интересом, углубившись в своё кресло, рассматривал наши ярко-сочные эскизы.

После встречи воодушевлённый генеральный и Миша уехали на служебной машине, а я, всё такая же подавленная, спросила наконец-то Антона, что за странные послания он мне передавал на совещании.

– Ты что, не поняла?! Тебе надо было вступиться за себя! Почему ты молчала?! – насел на меня приятель.

– Антон, ну мы же команда, разве ты не понимаешь? Вариант «Дымка» был сразу ужасен, это было очевидно, хорошо, что мы с тобой сделали наш собственный. Я уверена, Миша всё расскажет директору!

И Миша действительно рассказал. На следующий неделе меня вызвали в отдел кадров, и, объяснив, что в моих услугах больше не нуждаются, предложили написать заявление по собственному желанию.

В соплях и слезах я сидела несколько дней дома, не отвечая на звонки и смс, а моя подруга Лана, снимавшая соседнюю комнату, возвращаясь по вечерам с работы, пыталась впихнуть в меня хотя бы пару ложек еды и пару капель бодрящего алкоголя. Серая паутина депрессии и разочарования в жизни уже начинала укутывать меня в свой пыльный кокон, как ко мне пришёл Антон, разложил несколько принесённых с собой картонных коробок, побросал туда все мои вещи, и, буквально выдернув меня из моей уютной могилки жалости к своей жизни, просто увёз к себе на квартиру.

̶ На завтра у тебя запись к Ольге Ландо, ̶ сообщил он мне не терпящим возражений тоном. Сегодня к нам придёт Лана на ужин, и мы всё обсудим. Мы с ней решили, что тебе надо сменить дислокацию. И прекрати себя жалеть! ̶ с воодушевлением произнёс он, неуклюже потрепав меня по немытой уже неделю голове.

Вечером мы сидели втроём на стильной кухне в студии Антона, и в окно открывался чудесный вид на Москву-реку. Я, уже умытая и в чистой одежде, слушала своих друзей, запивая нашу беседу кипрским красным вином. Мой друг приготовил обалденный нисуаз: на подушке из хрустящих зелёных листьев, тончайших колечек сладкой редиски, хрустких стручков фасоли и лоснящихся оливок возлежали роскошные стейки из приготовленного на гриле тунца, с тонкими рифлёными подпалинами на бочках и восхитительно розово-сочные внутри. Каждую тарелку украшали четвертинки сваренных в мешочек яиц, с оранжево-солнечными желтками, какие бывают только у деревенских куриц. В соусник не перестававший удивлять меня Антон налил приготовленный собственноручно соус винегрет, и, попробовав первый кусочек тунца с наколотыми сюда же листочком салата ромэн и оливкой, я поняла, что снова начинаю ощущать вкус жизни.

– Обязательно запивай, Маша, увлажняй организм, – произнёс Антон, наливая в мой стакан шипящей струйкой San Pellegrino.

– Короче, этот гондон просто испугался конкуренции, вот и всё, – продолжал свой рассказ мой друг. – У него до тебя тоже была очень талантливая девочка, и в какой-то момент он почувствовал, что она может подняться до его уровня, и точно так же слил её. Да к тому же, говорят, его девушка стала подозревать, что он трахает не только своих дизайнеров, но и половину агентства, а это, если верить сплетням, дочка генерального, – заключил свою речь Антон абсолютно шокировавшей меня новостью.

– Ну да, учитывая, что сам он давно уже ничего стоящего не выдаёт. Ему постоянно нужна молодая кровь, ̶ поддакнула Лана. – Ты выполнила огромный пласт работы для отдела, пока он на этом сможет какое-то время выезжать, а потом найдёт очередную дурочку после института и с низкими запросами.

– Ну спасибо, дорогая, – только и смогла я выдавить из себя, чувствуя, как очередная предательская волна жалости к себе опять подступает к горлу.

– Да мы же тебе только добра желаем, – утешал меня Антон, не забывая подкладывать салат и подливать вино. – Я тебя старше на пару лет, и хорошо разбираюсь в нашем бизнесе. Ты переросла эту дурацкую работу в BartonBro ещё пару месяцев назад, пора двигаться дальше! – подытожил он, с энтузиазмом запивая салат кроваво-красным вином.

И я двинулась дальше. Когда я вернулась на следующий день домой к Антону из салона одного из лучших стилистов Москвы Ольги Ландо, то по его ошарашенному взгляду поняла, что моё преображение прошло более чем успешно. Вместо нежной розовощёкой блондинки с копной кудряшек и кукольно-распахнутыми миру глазами порог дома переступила огненно-рыжая стерва с прямыми длинными волосами до лопаток, ярко-красными бровями и в итальянских ботфортах на каблуках, которые я, не удержавшись, купила на остававшиеся от последней зарплаты деньги в ГУМе. Я больше не стеснялась своего и без того высокого роста, и чувствовала кожей, как люди на улицах и в метро обтекают меня, как плавный речной поток, словно боясь случайно приблизиться.

Спустя пару недель я уже сидела на собеседовании у одного из крупнейших на тот момент алкогольных ритейлеров и показывала свое предусмотрительно распечатанное Антоном и оформленное на дизайнерском картоне портфолио потенциальному начальнику – ирландцу Джону Хэннесси, который был просто восхищён моей работой над созданием бренда Château Russe. Я больше не была скромной овечкой и громко утверждала своё авторство на все свои проекты.

Я проработала с Джоном несколько лет и выросла до арт-директора в его компании, научившись за это время отлично разбираться в алкоголе. Потом меня позвали в крупное международное рекламное агентство, и я уверенно перешагнула их порог своими бесконечно длинными ногами на неизменных каблуках от Jimmy Choo, холодным взглядом и огненной гривой волос. С Антоном мы где-то работали вместе над проектами, где-то пересекались, но всегда оставались близкими друзьями, впрочем, как и с Ланой, сделавшей не менее головокружительную карьеру.

Что касается Миши, то если поначалу я и мечтала о том, как он пожалеет, как поступил со мной, когда увидит мои успехи, то постепенно его образ вымылся из моей жизни, и случайно встретив его через несколько лет на очередном светском рауте ̶ просто затрапезного сотрудника какой-то затрапезной на тот момент конторы, я, равнодушно кивнув ему, просто прошла мимо, чтобы пообщаться с очередным селебрити. Не испытывая ни злорадства, ни удовлетворения, ни сожаления, ни злости.

Глава 10

Люди не умеют жить. Их этому не учат

– Коко Шанель

В агентстве FYA полным ходом идёт подготовка к презентации Cinq Minutes на российском рынке. Моей командой, а конкретно – мной, была придумана и предложена концепция «закрытого элитного клуба». Вход только для избранных и по личной рекомендации. Смысл очень простой: мы создаём элементарное приложение, скачать которое можно только по персональной ссылке, полученной от друга, а чтобы зарегистрироваться, необходимо пройти модерацию и оплатить пятнадцать тысяч рублей. В приложении будет ждать приглашение на грандиозную презентацию-вечеринку инновационного препарата в России, и один бесплатный пробник таблетки. Купить Cinq Minutes можно будет только через приложение.

– Всё просто, Артём, – объясняла я своему боссу. – Мы формируем список самых влиятельных людей: блогеров, селебрити, бизнесменов, и делаем по ним веерную рассылку с приглашением. А дальше всё, как пойдет. В любом случае, нас интересует только самая «жирненькая» прослойка, а делать масштабную рекламу для всех подряд не имеет смысла. Тем более, блоггеры сделают всё сами за нас, главное, как преподнести. Я задействую свои каналы, ты – свои, подключим Артура, в конце концов, – вспомнила я, брезгливо скривившись, о своём придурке-коллеге.

– Ну хорошо, – согласился со мной босс. – А что тогда по презентации?

– А тут всё просто. Будет оргия, – произнесла я и подумала о выпавшей из чемодана Жан-Пьера Бруно «Мастере и Маргарите». – Обычная московская оргия. Бал у Сатаны. Всё, как мы любим!

Подготовленная накануне моей командой презентация отправляется на согласование французам, и спустя пару дней мы получаем одобрение от Rouette Freres и утверждённый бюджет, который я, к тому же, очень планирую увеличить за счёт скачивания нашего приложения.

И пока команда веб-дизайнеров разрабатывает программу, мы с Антоном придумываем визуал для рекламной кампании. Я сижу на широком подоконнике в своём кабинете, и старые московские тополя, ещё заставшие и Булгакова, и Гиляровского, плотно обступают наш двор своей крепкой дружиной. Последние дни лета пробиваются знойными бликами сквозь плотную матовую листву, а я представляю, как здорово было бы сейчас оказаться на подушке из трав где-нибудь далеко-далеко от душного города, и просто смотреть в бесконечную голубую даль, и ощущать тёплые поцелуи солнца на своём лице…

– Ну, что скажешь, Маша? – прерывает мои сонные грёзы Антон, демонстрируя мне что-то на мониторе.

Вглядевшись в экран, я вижу, что он уже накидал кучу идей и имиджей, и на мудборде, сделанным креативным директором, меня больше всех цепляет одна фотография. Это Роузи Хантингтон в лимузине – один из «ангелов» Victoria's Secret. Она полулежит на кожаном диване: чуть размытое лицо, фиолетовая меховая накидка на плечах, кружевные трусики и бюстье, и бесконечные глянцевые ноги в серебристых чулках, упирающиеся в переднее сиденье. Ничего пошлого, вычурного и грубого. Только роскошь, богатство, изысканный вкус и секс. Сплошной секс. Я улыбаюсь своему другу, и он, словно прочитав в очередной раз мои мысли, спрашивает:

– Ты её хочешь?

– О да, очень! – с готовностью отвечаю я.

Через пару дней мы уже проводим выездные рекламные съёмки в одном частном загородном клубе совсем рядом с Москвой. Ещё раннее утро, а наша команда уже собралась в тенистом дворе. Вдаль открываются холмы бескрайних изумрудных полей для гольфа, под небольшим тентом накрыт стол с закусками и напитками, а птичьи трели над нами создают иллюзию полного погружения в природу и побега из большого города. Мы выбрали двух тонконогих девочек-моделей с пухлыми губами и точеными носиками. Одну беленькую, одну чёрненькую: чтобы клиенту было, из чего выбирать. И теперь они стоят полуголые в белье Agent Provocateur: блондинка в трусиках и бюстье, а брюнетка – в корсете, чтобы посмотреть, что нам больше в итоге подойдет, а наш визажист подправляет им тон кожи и добавляет блеска и без того призывно надутым губам. Пока известный московский фотограф Паша Савельев выставляет оборудование и свет рядом с арендованным нами роскошным старинным кадиллаком с открытым верхом, наши мальчики из отдела заботливо приносят моделям кофе с соломинками, чтобы они не смазали свою помаду. Девочки смотрят на них с высоты своих безумно высоченных каблуков как на клопов, и я понимаю, что у мальчиков мало шансов.

– Блондинка – это sexyperl, – бубнит мне в ухо моя помощница Марина, как раз и занимавшаяся поисками фотодив. – Это известная эскортница и модель. Пятьсот тысяч подписчиков. Вроде «живых». Ставку за фотодень вы и так знаете, а за ночь, по моим собственным каналам, берёт от восьми тысяч евро. Но может скинуть и до двух.

– Спасибо за информацию, – с удивлением смотрю я на свою пробивную помощницу. – Откуда ты вообще всё это знаешь? Буду иметь в виду, конечно же, если захочу прикупить себе девочку на ночь.

– Маша, это же всё инстаграм! Ты вообще в соцсети заходишь?

– Ну конечно же, захожу! А как я, по-твоему, просматриваю все новинки брендов?! Я просто не знала, что все милые девушки с охапками пионов на фоне ЦУМа – это проститутки!

– Маша, не проститутки, а эскорт-сопровождение! Не путай! – смеётся Марина. – Это вы привыкли в свои лохматые нулевые на Ярославке моделей отлавливать, а сейчас на дворе две тысяча двадцатый. Прогресс. Цивилизация, – подытоживает девушка и идёт к фотографу, чтобы уточнить детали фотосессии.

– Слушай, Антон, а Марина дело говорит, – поворачиваюсь я к стоящему неподалёку другу, с нескрываемым наслаждением рассматривающего наших топ-эскортниц.

– Это ты сейчас про что? – спрашивает Антон, явно пропустивший мимо ушей наш разговор.

– Про списки приглашённых, Антош! – восклицаю я, раздражаясь его непонятливости. – Нам нужны толпы тёлок. Красивых. Дорогих. Как приманка. На нашу презентацию! На бал-маскарад!

– Отличная идея! – воодушевляется мой друг, и по его затуманенному взгляду я понимаю, как его воображение уже рисует ему самые смелые и откровенные картины…

– Так, девочки, готовимся, – вдруг раздаётся Пашин голос, и мы все начинаем шевелиться. – У нас пару-тройку часов, пока нет жёсткого света, – вещает фотограф, и я подхожу с нашими моделями к машине.

– Итак, все видели, референсы, не правда ли? – задаю я риторический вопрос, и по пустым взглядом девочек понимаю, что они ни черта не видели. – Окей, напоминаю, что мы сегодня снимаем, – тоном занудной училки завожу я свою лекцию: – Ты сидишь на заднем сиденье дорогого авто. Свободная. Красивая. Богатая! – делаю я особенный акцент на последнем слове, обращаясь сразу к обеим инстакрасоткам. – Ты абсолютна независима, и твоё счастье в твоих собственных руках. Ты хочешь секса – и ты получаешь его. А ещё, самое главное: все хотят секса с тобой! Всё ясно? – подытоживаю я. И по послушным кивкам понимаю, что по крайней мере последняя часть моей речи до них дошла.

– А теперь минутку внимания, напомню вам разосланные ещё вчера Мариной референсы, – и я забираюсь на заднее сидение роскошного кадиллака.

На мне сегодня узкая юбка, и я задираю её как можно выше, практически до линии трусиков. Полуразвалившись на мягком кожаном диване, я отставляю одну ногу далеко в сторону, а острым каблуком второй упираюсь в переднее сиденье. Кисть руки я небрежно свешиваю между ногами, а голову откидываю на мягкую спинку. Волосы разметались по сиденью и закрыли пол-лица, я на несколько секунд закрываю глаза, и я сама уже начинаю верить, что я самая свободная, красивая и богатая…

Паша в это время делает пару кадров: мы с ним работаем уже много лет, и я привыкла, что сначала объясняю моделям, как надо встать, куда положить руки и как посмотреть, изображая перед ними нужную мне позу, а Павел Савельев в это время «пристреливается» на мне, проверяя свет и композицию. Как правило, после этого моя работа заканчивается, и съёмки продолжаются без меня.

– Готово! Начинаем, – слышу я словно издалека Пашин голос, и, одёрнув юбку, выхожу из авто, а на моё место уверенно проходит томная брюнетка и плюхается на сиденье, широко раздвинув свои стройные ноги. – Да, да! Именно так! – слышу я возгласы фотографа. – А теперь одну ножку поставь рядом на сиденье, да, именно! И обхвати лодыжку рукой! Супер! – и я со спокойной совестью отправляюсь выпить третий за сегодня стаканчик кофе.

За это я и люблю работать с Пашей Савельевым: за много лет мы уже так хорошо научились понимать друг друга, что мне не нужно всю фотосессию стоять рядом и поправлять его и моделей. Показав изначально, что я хочу, я могу быть уверена, что дальше он сделает именно так, как я и задумывала. Прочитает мои образы, найдёт лучшие ракурсы и добавит своё авторское видение. За это он и берёт за свою работу, почти как дорогая эскортница за ночь! Плюс срабатывает бесплатная реклама: и Пашины известные и богатые клиенты всегда в курсе того, что и для кого он снимает.

Найдя дуб пораскидистее, я ложусь на гладкую подстриженную травку под ним, сняв рабочие каблуки и вытянув ноги, и, закрыв глаза, начинаю потихоньку дремать, сквозь алое марево сна слыша отдельные реплики фотографа, обрывки смеха и Kosheen, которую Паша поставил в качестве музыкального сопровождения…

На следующий день я уже получаю отобранные Савельевым снимки: как я и предполагала, секс и достаток просто выливаются из них, как липкая сладкая патока, через край, не оставляя ни малейшего шанса для зрителя пропустить прямой посыл: «Я заставлю тебя меня хотеть». Вполне довольная результатом, я ещё раз отбираю самые выигрышные кадры и поручаю Марине залить всё на файлообменник и отправить французам.

Сегодня вечером я возвращаюсь домой пораньше: скоро новый проект закрутит меня, я знаю, и я снова включусь в эту извечную московскую гонку, не оставляющую времени ни на что, кроме сна и работы. Я прохожу по своей полупустой квартире, надеваю бархатные домашние шорты от Victoria’s Secret и простую майку, и иду в огромную, залитую закатным солнцем кухню. Я стою здесь, как инородное тело, плохо представляя, что же люди обычно делают, если остаются дома сами по себе, и им никуда не надо бежать. Я разглядываю свой пустынный кухонный остров, который мне предложил дизайнер, а я согласилась, потому что это красиво и модно, но за которым я так ни разу ничего и не приготовила. Начинаю листать приложение Джейми Оливера, но так и не понимаю, что же я смогу сделать самостоятельно, пока не вспоминаю, что у меня есть, у кого спросить. Я набираю сообщение Джему: “need some chef’s advice, can u help?” (англ. «нужен совет от шефа, поможешь?» – прим. автора), и через пару минут он мне уже звонит по видеосвязи.

Я отвечаю на звонок, и невольно ловлю себя на мысли, что очень рада видеть его прекрасное улыбающееся лицо.

– Как прошёл твой день, красотка? – спрашивает он меня, и я смеюсь в ответ.

– Я сегодня много работала, и очень проголодалась, – отвечаю я. – Но сейчас я внезапно поняла, что я абсолютно не умею готовить, представляешь? Я в отчаянии!

– Ха, гений рекламы и не умеет готовить, смешно, – и Джем ставит телефон на стол, и я вижу, что он у себя на кухне в одним джинсах. – Я тебя научу, детка, – опирается он на стол двумя руками, и я тоже ставлю телефон так, чтобы он видел меня полностью. – Сначала открой холодильник и скажи, что у тебя есть, – командует он, и я послушно открываю дверцу своего Liebherr, больше похожего на космический корабль, чем на кухонный агрегат. Немного порывшись в его недрах, я нахожу баночку мёда, оливковое масло, полуувядший кочан салата, одну чудом уцелевшую дубовую грушу, немного сыра и бальзамический уксус. Всё это я вываливаю на стол перед экраном, чтобы Джем мог оценить мои скромные запасы.

– Да ты богачка, детка! – восклицает он, и начинает выдавать мне инструкции: – Сначала, помой листья салата и разорви его руками на части.

– Готово, – рапортую я через десять минут, прокляв про себя все зелёные насаждения планеты.

– Хорошо, детка, двигаемся дальше, – подбадривает меня мой Джем, отхлёбывая из бутылки пиво. – Возьми грушу, помой её, и разрежь на восемь частей.

– Что?! Как? Колечками?

– Нет, дорогой мой гений, не колечками, а вдоль. Ты вообще, хоть когда-нибудь что-то готовила?! – удивляется мой друг.

– Слушай, готовила, в детстве, яичницу. Один раз, – признаюсь я. – Ладно, готово, что делать дальше?

– Теперь поставь сковородку на огонь, у тебя же есть сковородка? – уточняет мой инструктор.

– Наверное, есть, – неуверенно отвечаю я, ныряя в огромный шкаф в поисках нужной утвари. – Ура! Нашла! – потрясаю я перед экраном сковородкой, – и Джем демонстративно закатывает глаза.

Потом я по плану растапливаю на сковороде мёд и карамелизирую в нём груши. Именно так и говорит Джем – “caramelize”, и я послушно подрумяниваю дольки с обоих бочков. По четыре минуты, а Джем в это время засекает время и говорит, что делать дальше. Проходят ещё долгие десять минут, пока я наконец-то не ставлю на стол перед экраном с улыбающимся Джемом свой первый приготовленный кулинарный шедевр: листья салата, сверху на них выложены сладкие теплые груши, посыпанные найденными по счастью в недрах холодильника сыром рокфор и кедровыми орешками, привезёнными мне кем-то из коллег из командировки. В отдельной миске я смешиваю оливковое масло с бальзамическим уксусом и поливаю салат.

– Прекрасная работа, дорогая, – чокается со мной через телефон Джем свои пивом, и я отрезаю маленький кусочек груши с сыром, наколов его на салат. Отправляю в рот и наслаждаюсь вкусом сладкого мёда, сливочного рокфора с хвойными нотами кедровых орешков.

– Я так люблю есть, – бормочу я с набитым ртом, – но абсолютно ничего не умею готовить. Это просто поразительно, тебе не кажется?

– Теперь что-от умеешь, – отвечает Джем. – И в следующий раз ты вспомнишь обо мне, когда проголодаешься, – произносит он тихим голосом, и я на самом деле начинаю чувствовать дикую пустоту или голод внизу живота… Я отставляю тарелку в сторону, и беру в ладони свой айфон, словно обнимая ими такое прекрасное лицо Джема.

– Я уже проголодалась, – шепчу я ему в ответ, и иду вместе с телефоном в спальню, как будто бы мы были вместе, совсем рядом. Я ставлю телефон на прикроватную тумбочку так, чтобы в камеру было видно меня всю, и сажусь напротив. На видео на экране Джем у себя в Стамбуле сидит прямо на столешнице. Он достал из джинсов свой самый прекрасный член из всех, которые я когда либо видела, и одной рукой водит по нему, а второй держит камеру, чтобы мне было видно, как он становится с каждым движением все выше и выше.

– Я хочу твою киску, – хрипло говорит он, и я мгновенно стягиваю с себя свои шортики, и, обмакнув указательный палец в слюну, начинаю водить им по волшебной дорожке от клитора и до дырочки, вверх и вниз, с каждым разом ныряя пальцем всё глубже в свою норку.

– Ближе, – командует Джем, и я вижу его искажённое лицо, в то время как рука ходит вверх-вниз вдоль гладкого гигантского ствола.

– Я так хочу до него дотронуться, – шепчу я, устанавливая камеру телефона прямо под моей набухшей как спелый плод и истекающей медовым соком киской, где мой тонкий палец нажимает в нужном порядке именно те клавиши, которые через несколько секунд приведут меня к горько-сладкому наслаждению.

– Я кончаю, детка, – слышу я вскрик Джема, и, нажимая свою клавишу enter, шепчу в ответ:

– Я тоже, малыш…

Я лежу в скомканных простынях, и кончик моего пальца обводит брови, тонкий нос с горбинкой и чувственные губы, которые я вижу на экране.

– Good-night, sweetheart (англ. «Спокойной ночи, сладкий» – прим. автора), – нежно бормочу я, прежде чем отключить видеосвязь. Я быстро засыпаю, но всю ночь мне снятся влажные душные сны, где я словно пытаюсь заняться сексом с Джемом, но я не могу разглядеть его лицо, пытаюсь поцеловать его в губы, но он куда-то исчезает, и я опять остаюсь одна…

На следующее утро я прихожу на работу в кои веки уже после начала рабочего дня, и Марина многозначительно смотрит на меня из-за своего монитора.

– Это совсем не то, о чём ты сейчас думаешь, – со смехом отвечаю я ей на её молчаливый вопрос. – Французы уже прислали ответ? Выбрали модель?

– О да, – с заговорщическим видом отвечает моя ассистентка. – Всё в почте, все в копии, ты удивишься!

Уже начиная ощущать лёгкую тревогу по поводу такого странного ответа, я открываю корпоративную почту, которую решила не просматривать сегодня из дома, и, пробежав первые строки письма, начинаю орать на весь офис:

– Какого хрена!? Кто-нибудь мне может объяснить???

На мой крик сбегаются Антон с Мариной, и ещё пара дизайнеров из моего отдела.

– Что тут непонятного, Маша, – начинает успокаивать меня Антон. – Наши французские коллеги, на мой взгляд, выбрали лучшие фотографии из всех, я тоже считаю, что они идеально подходят для нашей концепции продвижения бренда.

– Вы что, издеваетесь?! – не могу успокоиться я. – Мы наняли профессиональных моделей и лучшего фотографа, потратили кучу денег и времени на фотосессию, и теперь вы мне заявляете, что они выбрали это?! – продолжаю я в гневе тыкать в экран, где вместо прилизанных глянцевых фото красивых моделей вижу саму себя, откинувшуюся на сиденье лимузина с задранной юбкой и раздвинутыми ногами. Рабочая блузка расстёгнута ниже некуда – Паша прекрасно словил кусочек оголённой груди в вырезе, рука между ног словно указывает всем верное направление, одним словом, смотреть на это для меня невыносимо. Хорошо, хоть развевающиеся волосы закрывают пол-лица, и, надеюсь, мои друзья и знакомые не сразу меня опознают. – Как это фото вообще к ним попало, это же технический кадр! – продолжаю причитать я.

– Да, Маша, именно это, – слышу я за спиной голос Антона. – Видимо, ты сама вчера нечаянно оставила их в общей папке, так ведь, Марина? – обращается он к моей перепуганной помощнице, которая согласно кивает в ответ.

– Послушайте, это невозможно, непрофессионально, – прокручиваю я в голове возможные варианты решения проблемы. – Давайте им всё объясним. Пусть выбирают из сделанных кадров с моделями.

– Успокойся, дорогая, – мягко, но твёрдо останавливает меня Антон. – В письме директор по развитию с копией всем руководителям вполне чётко и ясно написал, что это именно то, что они бы хотели видеть в своей рекламной кампании. Так и выразился: “C’est magnific!” (фр. «Это великолепно!» – прим. автора) – я загуглил. Они внимательно ознакомились со всеми материалами и единогласно выбрали этот вариант. Ты действительно хочешь продолжить с ними бодаться и всё переделывать? – обращается к голосу моего разума креативный директор. – Поверь, не как твой друг, а как художник, я подтверждаю, что это самое офигенское фото, ты здесь даже на себя не похожа, – и я уже начинаю улыбаться своему другу в ответ. – И вообще, у этого Месье Бруно отличный вкус, ты его знаешь?

– О да, – отвечаю я, – познакомились в Стамбуле…

Я засаживаюсь за работу, и уже через несколько часов у меня готов рекламный баннер, где на размытом фото, словно снятом ещё на плёнку, я сижу с раскинутыми ногами и слегка размазанной алой помадой, а на внутренней стороне бедра я «вытатуировала» себе причудливым шрифтом одно слово – inaccessibilité: свежим ярким шрамом оно выделяется на белой коже с алыми кровоподтёками.

Как всегда, время начинает скручиваться в тугую спираль, подстёгивает, поджимает, нам надо проделать огромную работу меньше чем за месяц, и я погружаюсь по самый подбородок в свою обычную рутину, уже не обращая внимания, что теперь со всех пресс-релизов и презентационных материалов через полуприкрытые глаза за мной наблюдает моя вторая половина, как будто вдруг раскрывшая секрет богатства и успеха и упорхнувшая в другой мир.

Глава 11

Есть люди, у которых есть деньги, а есть богатые люди

– Коко Шанель

Московская осень переворачивает очередную исписанную страницу своего дневника, и весь огромный неуклюжий город, словно мгновенно утратив всю свою радость сердца, начинает надрывно рыдать помутневшим Садовым кольцом, бульварами и мокрыми скверами. И мне кажется, что только я одна знаю этот вечный секрет московского сентября: напоследок он ещё будет улыбаться и ярко смеяться солнечными бликами уже в позолоченной листве, но сначала ему надо оплакать свою безвозвратно ушедшую летнюю юность…

На велосипеде в ливни ездить стало совсем невозможно, и я пересаживаюсь на своего болотно-зелёного «Жука», неизменно вызывая своим появлением на нём всплеск любопытства и интереса у окружающих: действительно, в наши дни он стал такой редкостью на столичных дорогах, что его впору заносить в Красную книгу. Но я твёрдо убеждена: как собаки начинают походить на своих хозяев, так и люди начинают походит на свои машины. Так что я – зелёный жук-бронзовка.

Начальство подстёгивает меня: все боятся, что осенью опять начнётся очередная эпидемия, и нам надо успеть провести презентацию до начало сопливо-ковидного сезона. Уже обозначена дата – двадцать пятое сентября, и все мои сотрудники, сбившись с ног, ищут подходящую площадку для проведения грандиозного бала-оргии, как я её про себя называю.

В очередное пасмурное утро мы все сидим в переговорной, подбивая список лучших мест, которые нам уже срочно нужно посмотреть, перед тем как окончательно сверстать пригласительные и разослать их по базе, как в дверь стучится секретарь с ресепшн со словами:

– Мария, вам доставка.

– Какая доставка? – не понимаю я. – Я ничего не заказывала.

– Доставка цветов, посмотрите сами.

Под любопытные взгляды всех собравшихся я выхожу из кабинета и направляюсь к приёмной, где на высоком столе прямо в вазе из неровного, как тонкий весенний лёд, стекла, стоит невероятный букет, словно списанный с картины какого-то голландского мастера: здесь и алые маки, и пестролистные тюльпаны, и розы, и ветки с бархатными зелёными плодами айвы, и ещё куча цветов, названия которых я даже не знаю.

– А от кого цветы? – пытаюсь выяснить я это у поражённой не меньше меня секретарши, но в ответ она лишь пожимает плечами:

– Просто принёс курьер, просил передать вам. И всё.

Я зарываюсь в ароматное облако, желая найти хоть какую-то записку или открытку, но вижу только маленькую карточку с нарисованным на ней щеглом и телефоном с сайтом цветочной мастерской Vent de Provence – «Ветер Прованса». Попросив отнести вазу мне в кабинет, я возвращаюсь к своим коллегам, которые уже начинают перешептываться за моей спиной.

– От очередного поклонника твоих прелестей? – не упускает случая поддеть меня Артур.

– От двоюродного дедушки, – сухо отвечаю я: я ненавижу, когда люди лезут в мою личную жизнь, и на работе я должна быть для них арт-директором, и только.

– Итак, давайте всё-таки вернёмся к обсуждению наших с вами текущих дел. – Вы подготовили списки приглашённых от отдела по привлечению новых клиентов? Времени осталось пару дней! – начинаю я наседать на Артура.

– Да, все наши клиенты на месте, сто пятьдесят человек, будем проходиться по списку? – спрашивает он в свою очередь нашего шефа Артёма, уже вернувшегося в строй после карантина.

– Да нет, не вижу смысла, если ты считаешь нужным, зови всех, я тебе полностью доверяю, – отвечает босс. – Со своей стороны, я подготовил список всех наших випов, клиентов и друзей, примерно двести пятьдесят человек, теперь дело за тобой, Маша, как у вас дела?

– Так, мой список будет сегодня вечером, правильно, Марина? – киваю я своей помощнице.

– Да, Маша, добавляю последние штрихи, – отвечает мне моя ассистентка.

– Ну хорошо, – успокаивается Артём, завтра подобьём окончательный вариант, итого около пятисот человек, верно? – мы все прекрасно знаем, что на все мероприятия, на которые мы зовём гостей, явка никогда не бывает стопроцентной, и мы рассылаем больше пригласительных, всегда делая скидку на то, что половина людей даже не появится. И только у меня на этот вечер совсем другие планы…

Спустя час я встречаюсь со своим старинным приятелем и бизнес-партнёром Фёдором Старковым – владельцем event-агентства PureRai, с которым мы провели ни один концерт, фестиваль и презентацию. И я точно знаю, что если потребуется, то мой дорогой Фёдор организует вечеринку даже на Луне. Мы сидим с ним в моём «Жуке» в самом сердце столицы перед обычным серым бетонным забором, которыми обнесены полстраны, Фёдор звонит куда-то, и нам открывают металлические ворота, проехав в которые, я словно проваливаюсь в дореволюционную Москву. Широкая подъездная дорожка утопает в густых зарослях старинного дворянского палисадника и приводит нас к парадным дверям трёхэтажного дворца-усадьбы, украшенного колоннами и классическими статуями богинь и божков.

Я с восхищением смотрю на Фёдора, а он договаривается со встречающим нас у дверей управляющим, который отпирает старинные засовы, и мы попадаем в гигантский холл с огромной лестницей и роскошными хрустальными люстрами. Я задираю голову к потолку и словно парю в его небесно-голубом куполе, расписанном сахарными облаками и розовокрылыми купидонами, обещающими мне всю любовь мира.

– Смотри, какая прекрасная площадка для welcome-зоны, – обводит рукой зал Фёдор, но я это и сама прекрасно вижу.

– Поднимемся на второй этаж? – приглашает нас сопровождающий, и мы следуем за ним по величественной лестнице, по которой, возможно, поднимались разные Трубецкие, Шереметьевы или еще там какие-нибудь Пашковы на пару с императором.

Пройдя анфиладу пустынных и слегка запущенных комнат, мы попадаем в огромный и светлый бальный зал, где Фёдор уже предлагает мне поставить сцену и столы, и я с ним полностью соглашаюсь.

– Слушай, тебе не кажется, что здесь несколько… негламурно? – пытаюсь я подобрать правильное слово.

– Ну а чего ты хотела, Маша, – объясняет мне мой приятель. – Всё как у нас водится: в революцию разграбили, потом здание отдали под какое-то военное ведомство, а в девяностые с таким же успехом приватизировали, и теперь сдают в аренду под разные мероприятия. Кто же будет в него особо вкладываться. Реставрация – безумно дорогое удовольствие. Бери, что дают!

– Да я возьму, Федя, возьму, – соглашаюсь я в ответ. – Только с хорошей скидкой, конечно же! А что у нас на третьем этаже? Пойдёмте, посмотрим? – обращаюсь я к нашему ключнику, и следую за ним разными закоулками и потайными лестницами, пока не оказываюсь в длинном-предлинном коридоре со множеством дверей.

– Третий этаж тоже можно снять? – спрашиваю я Фёдора, и захожу в первую комнату.

– Тебя всё можно, Маша, – кивает мой друг, – только зачем это тебе?

– Сейчас всё объясню, – отвечаю я, – быстро проходя дворец, и просматривая все помещения. Видимо, во времена советской власти здесь размещались какие-то рабочие кабинеты, а ещё раньше – это были жилые комнаты, спальни, гардеробные и будуары, и я уже придумываю на ходу, как я это буду использовать в моей грандиозной презентации…

Согласовав предварительную стоимость аренды и услуг агентства PureRai, я отправляю своему боссу фото и сообщение, что место найдено, и возвращаюсь в офис, чтобы напоследок обсудить все списки и доделать наше прекрасное приглашение.

Мы сидим втроём – Антон, Марина и я за круглым столом, в центре которого цветёт и благоухает прекрасный сад – мой волшебный букет. Я даже не представляю, кто мне его мог послать, но однозначно собираюсь это выяснить…

– Итак, списки всех моих богатеньких Буратино готовы, – подытоживаю я, – что у вас?

– Ну моя вся творческая элита здесь, ты меня знаешь, – отчитывается Антон.

– А твоя? – киваю я Марине.

– Да, мой список блогерок-миллионников и фотомоделей готов, – подтверждает моя ассистентка.

– Слушай, а мы их заинтересуем? – сомневаюсь я.

– О да, поверь, – успокаивает меня Марина. – Когда я скину им наш внутренний список приглашённых, они сами нам ещё доплачивать будут.

– Учитывая, что у нас и так платная подписка на приложение, то риск есть, конечно, – размышляю я вслух. С другой стороны для этих людей пятнадцать тысяч – это какие-то копейки: один раз в ресторан сходить.

– Те, кто получают приглашение лично от нас по ссылке на приложение, ничего не платят за регистрацию, так? – уточняет Антон.

– Именно, – подтверждаю я, – но они пересылают по цепочке это приложение дальше, и каждый новый пользователь уже вносит свои деньги в обмен на одну бесплатную дозу таблетки и входной билет на бал-презентацию.

– А у нас не будет проблем с ковидными ограничениями? – задаёт резонный вопрос мой креативный директор.

– Так у нас же все будут в масках! – ухмыляюсь я в ответ. – Давайте ещё раз проверим текст приглашения, – беру я в руки распечатку макета. На картинке красуется моё фото с загадочной и никому непонятной надписью inaccessibilité, и ниже идёт подготовленный нашими копирайтерами текст:

Cinq Minutes – это то, что перевернёт

ваше представление о наслаждении.

Абсолютно закрытая презентация

французского препарата от Rouette Freres,

который скоро взорвёт весь мир.

Начало в 19.00 25 сентября 2020 г.

Адрес: ул. Знаменка, д. 7/3,

дворец-усадьба Трубецких.

Вход строго при предъявлении аккредитации

на личном мобильном телефоне в приложении.

Форма одежды: очень откровенная.

Наличие маскарадной маски – строго обязательно:

Вас никто не должен узнать, если Вам захочется большего…

И дальше сноски на полную безопасность, анонимность и запрет фото и видеосъемки. Всё, как полагается.

– Ну что же, рискнём, – выдыхаю я. – Артём подписал макет? Тогда отдаём в рассылку.

На самом деле я очень боюсь, что не смогу собрать и заинтересовать гостей, особенно таких высокопоставленных, и глубоко внутри меня опять где-то тихо плачет от неуверенности и страха маленькая девочка в белых гольфиках, в то время как рыжая и самоуверенная стерва в лабутенах спокойно берёт на себя ответственность за проект в десятки миллионов рублей.

На следующий день рано утром я паркуюсь под проливным дождём рядом со сталинкой в центре, где над входом в магазин, увитом ветками и какими-то невообразимыми цветами красуется вывеска – “Vent de Provence, les fleurs et les cadeaux” (фр. «Ветер Прованса, цветы и подарки» – прим. автора).

Я толкаю потёртую временем бирюзовую дверь, и на меня обрушиваются океаны цветочных ароматов и волны французской музыки Ян Тирсена из «Амели». Всё помещение плотно заставлено растениями в горшках, цветами в жестяных ведёрках и ветками деревьев. По кирпичным стенам развешаны портреты женщин с тюльпанами и лилиями в золочёных рамах. Над просторным деревянным столом висит латунная клетка, в которой чирикает щегол с красной шапочкой, а на простых деревянных стеллажах стоят вазы, бархатные коробки и кувшины. И все свободные кусочки пространства заполнены плетёными венками из роз, лаванды, эвкалипта и даже белых одуванчиков!

– Bonjour, mademoiselle! – я резко вздрагиваю от неожиданности: в глубине магазина за высокой стойкой, оказывается, стоит молодой человек в полосатой футболке и с шарфиком на шее. Более парижского лука я бы себе и представить не смогла!

– Добрый день, – приветствуя я его. – Мне вчера доставили от вас цветы, но никакой записки к ним не прилагалось. Я могу узнать, кто их заказал?

– Сейчас проверим, – молодой человек просматривает что-то на мониторе своего ноутбука. – Позвольте узнать ваше имя? – я протягиваю ему свою визитку. – Нет, я не могу вам ничем помочь, простите, – он, наконец, отрывает взгляд от экрана. – Это конфиденциальная информация. Но если хотите, вы можете подождать пять минут, и приедет София – хозяйка мастерской. Возможно, она вам что-то подскажет. Кофе? – и я послушно киваю, потому что не прочь задержаться в этом маленьком кусочке Франции ещё на лишних десять минут перед тем, как окунусь в серую московскую хмарь.

Я сижу в мягком плюшевом кресле и пью ванильный кофе из уютной керамической кружки, которую тут же можно и купить. Саундтрек к «Амели» закончился, и теперь на всю мастерскую поёт K-Maro Femme Like U: в этом салоне определённо питают любовь ко всему французскому. Молодой человек – Ирек, как он мне представился, стоит тут же рядом, за столом, и разбирает гигантскую охапку роз необычного песчаного цвета: по одному берёт каждый цветок, снимает со стебля все нижние листья и бережно ставит его в высокую стеклянную вазу.

– Нравятся? – словно прочитав мои мысли, спрашивает он, и протягивает мне так нежно и аккуратно, как будто держит в руках хрупкую бабочку, бутон розы. – Это сорт Тоффи. Так и назвали – в честь карамельной ириски. Смотрите, какой тёплый кирпичный оттенок… Как будто цветок загорал под солнцем Тосканы, – молодой человек разговаривает словно сам с собой, и я вижу, как он влюблён в эту розу, прямо как Маленький Принц.

Входной звонок мелодично тренькает, щегол в клетке щебечет ему в ответ, и в магазин заходит невысокая хрупкая женщина-девочка с прозрачной кожей, аквамариновыми глазами и белоснежными волосами, словно сказочный эльф из этого цветочного царства. С её алого зонта на пол стекает вода, образовав лужицу у подошв высоких, до колен, резиновых сапог Hunter. Девушка одета в бархатный комбинезон кораллового цвета, и сама выглядит как дорогой подарок, упакованный в стильную коробку.

– Соня, привет, это Мария, у неё к тебе есть вопрос, – приветствует её Ирек, и я понимаю, что это и есть настоящая королева Vent de Provence.

– Bonjour, madam, – улыбается мне хозяйка, и я буквально кожей начинаю ощущать необыкновенное тепло, исходящее от этого белоснежно-розового эльфа.

– Mademoiselle, – машинально поправляю я ее, на что София объясняет мне в ответ, разматывая свой длинный шёлковый шарф:

– Поразительная разница в культурах, правда? – начинает она свою речь, словно подтверждая то, что я и так уже знаю. Но нет, я не знаю. – В русском языке обращение «женщина» для нас просто оскорбление какое-то, согласитесь? Всё равно, что назвать кого-то старухой. А французы всех автоматически называют madam, чтобы ненароком не обидеть: именно замужняя женщина считается более полноценной личностью, а mademoiselle – так себе, какой-то дефект: уже двадцать лет, и всё еще не замужем!

– Я думаю, это уже атавизм, согласитесь: вряд ли сейчас в современной Франции это считается недостатком, – отвечаю я ей.

– Да, вы правы, – соглашается она со мной, но по её взгляду этого и не скажешь. – Меня зовут София, можно Соня, так чем я могу вам помочь?

– Меня зовут Мария Соболева, – протягиваю я в ответ свою визитку, – и мне вчера от вас привезли очень красивый букет в вазе. Без каких-либо записок и опознавательных знаков. Весьма необычный, и мне очень интересно узнать, кто мне его послал.

– Что ж… Я помню эту доставку, – произносит мой эльф, немного помедлив, – к сожалению, заказчик попросил не раскрывать своё имя, поймите меня правильно, – оправдывается она. – Единственное, что я могу вам сказать, что это действительно человек с хорошим вкусом, – смеётся Соня, и я улыбаюсь вместе с ней.

– А есть ли у цветов какой-то свой язык? – приходит мне на ум смутная догадка.

– Я бы не копала так глубоко, – усаживается за стол напротив меня прекрасная флористка. – Мне действительно прислали на электронную почту картину голландского художника, чтобы я собрала букет максимально приближенный к изображению. Но кроме очень придирчивого состава цветов я не вижу здесь никаких намёков на что-либо, – резюмирует моя собеседница. – От себя я только могу добавить, что некоторые позиции мне пришлось заказывать напрямую из Голландии, на что ушло пару недель. Я занимаюсь цветами очень много лет, и не нахожу в вашем букете никаких призывов или намёков. Я бы даже сказала, что он слишком чист и непорочен, – снова смеётся Соня. – И ещё я думаю, что он как бы намекает на вашу ранимость и хрупкость.

– Ранимость? – недоумеваю я.

– Да, мне так показалось, когда меня попросили поставить цветы именно в вазу из тонкого стекла. И ещё эти маки. Представляете, это такая редкость, чтобы мужчина просил именно такие цветы, – откровенничает эльф, а я про себя отмечаю, что это, по крайней мере, был точно мужчина. – Но вообще, мак имеет множество значений в мифологии. Цветок грёз, ночных духов и ангелов, – добавляет Соня. – Я уверена, что тот, кто хотел вам подарить это букет, думал о чём-то подобном, слишком это необычно, понимаете? И он точно не хотел просто переспать с вами! – тут Ирек закатывает глаза:

– О да, тогда бы он пошёл в соседнюю дверь! – на что Соня болезненно морщится.

– Здесь недавно открылся ещё один цветочный салон, – поясняет она. – Там всё, как любят мужчины: розовые розы, пионы, страусиные перья и облака гортензий, – объясняет девушка с таким отвращением, как будто в соседней лавке предлагают кладбищенские пластиковые цветы.

– А к слову: что любят мужчины, – приходит мне в голову идея. – Раз уж я здесь, может быть, расскажете мне, какие, на ваш взгляд, цветы больше всего символизируют страсть и желание?

Соня задумывается на пару секунд, а потом уверенно восклицает:

– Конечно же, орхидеи! – и с энтузиазмом продолжает отвечать на мой немой вопрос. – Понимаете, это самые древние и распространённые цветы на Земле, и некоторые идеально научились соблазнять, ничего не давая взамен! Они притворяются красивыми и сладкими, принимают облик самых красивых цветов и самок насекомых, – с жаром рассказывает мне Соня, и теперь я понимаю, как эта странная парочка оказалась в этом зачарованном лесном царстве. – За миллионы лет эволюции орхидеи научились источать феромоны, чтобы привлекать партнёров!

– Позвольте, а как же нектар и опыление? – удивляюсь я.

– Именно! Пчёлка изменяет своей жене с цветком, похожем на пчёлку, – подтверждает слова своей начальницы Ирек, и в его категоричном тоне я явственно слышу обвинение в адрес развратных орхидей.

– Мне иногда кажется, что люди, как насекомые, поддались этим чарам соблазнения, – мечтательно продолжает Соня. – Посмотрите, сколько красивых цветов нас окружает, но нас всё равно тянет именно к орхидеям.

– Что неудивительно, – восклицает Ирек, и ставит передо мной на стол горшок с прекрасными белыми цветами. – Вы только вглядитесь, они вам ничего не напоминают? – многозначительно смотрит на меня молодой человек.

Я внимательно разглядываю их, и тут до меня наконец-то доходит, где же я могла видеть эту форму бабочки с раскрытыми крыльями и сердцевиной, похожей на устье, окружённое двумя полумесяцами и небольшим отростком-фаллосом сверху.

– Действительно! – поражаюсь я такому сходству, о котором никогда не задумывалась прежде. – Идеальная иллюстрация вульвы, – подтверждаю я, и вижу, как Соня как-то брезгливо смотрит на цветок. Что ж, я привыкла называть вещи своими именами, и не все готовы к моей откровенности. – Хорошо, а что тогда, на ваш взгляд, могло бы символизировать, – я стараюсь поосторожнее подбирать выражения для щепетильного эльфа, – мужское достоинство?

– Это совсем легко, – Соня встаёт, подходит к стоящей тут же в зале вазе и вытаскивает из неё длинный стебель, на конце которого я вижу кожистый лепесток с торчащим эрегированным пестиком. – Антуриум. Мне кажется, тут всё понятно, – и я согласно киваю в ответ.

– Что же, благодарю за вашу консультацию, – спешу я перейти уже к делу. – У меня есть к вам предложение…

После сумасшедшего дня в офисе, который у меня, как обычно, заканчивается уже ближе к часу, когда все нормальные люди ложатся спасть, я решаю, что мне надо немного расслабиться. Я оставляю машину на парковке у офиса и вызываю такси. Пятнадцать минут по московским вечерним улицам – и вот я стою у неприметной железной двери недалеко от Тверской. Случайный прохожий наверняка примет это место за какой-то чёрный вход в продуктовый магазин или что-то в этом роде. Я звоню, и слышу в динамик: «Пароль?». Я пролистываю последнюю рассылку в закрытой группе в телеге и нахожу слово этой недели – «луна». Раздаётся щелчок, и я попадаю в тёмный тесный коридор, миновав который оказываюсь в просторном баре, где меня буквально сносит с ног песня Леди Гаги Bad Romance, которую весьма недурно исполняет её двойник на небольшой сцене.

Я подхожу к барной стойке, где меня приветствует Арчи – мы с ним сто лет уже знакомы, и он, даже не спрашивая, сразу ставит передо мной бутылочку San Pellegrino и две стопки Jägermeister. Я их очень быстро опрокидываю, запиваю своей минералкой, и Арчи сразу же доливает мне ещё две стопки. Леди Гага закончила своё выступление и подходит к барной стойке, и бармен с ухоженными бровями и накачанными губами наливает ей пиво.

– Платье – просто отвал башки! – искренне восхищаюсь я, обращаясь к певице.

– Спасибо, дорогая, – отвечает она мне низким голосом и чокается со мной своим пивом.

– Да и сама ты – просто супер! – продолжаю я отвешивать комплименты своему собеседнику, или всё-таки – собеседнице? Даже не пытаясь разобраться в гендерных нюансах, я выпиваю четвертую стопку ликёра и чувствую, как горько-сладкие травы согревают меня изнутри, наполняя теплом и спокойствием. Я с улыбкой смотрю на мир, а мир с любовью смотрит на меня. Сегодня будний день, и на танцполе я вижу только парочку полностью поглощённую друг другом, и медленно покачивающуюся в такт Original Sin Элтона Джона, и несколько людей за столиками. Сегодня, определённо, я одна из немногочисленных девушек в «140 Киловатт». Я хожу в этот закрытый клуб уже больше десяти лет, и каждый раз, переступая его порог, испытываю детскую радость от того, что он всё еще работает. Весь привычный мир так быстро рушится и меняется в последнее время, что я с замиранием сердца жду, что, позвонив в следующий раз в эту бронированную дверь, так и не услышу ответа.

Мне нравится, что время здесь словно застыло в нулевых, и что здесь всё те же прежние мягкие диванчики, обитые алым бархатом, впитавшие в себя литры пролитых коктейлей, слёз, туши и спермы. Мне нравится, что здесь всё еще сохранились тёмные уголки, куда не пробивается свет с танцпола, в которых можно незаметно раствориться со своим партнёром, вытворяя всё, что не запрещено законом. Мне нравится, что когда я прихожу сюда, всем абсолютно наплевать, сколько я зарабатываю, в какие бренды одета, и даже на сколько лет я выгляжу.

Ещё пару рюмок, заботливо налитых мне Арчи, и вот я уже без каблуков прыгаю на танцполе под Here Comes the Rain Again Eurythmics, и ощущаю как тёплые капли ушедшего летнего дождя бьются о моё лицо… Ещё один шот «Текилы бум» – и я кружусь с Леди Гагой под Alejandro, уткнувшись носом в её гладкую крепкую грудь, и страстно обнимаю её талию, как будто это моя самая близкая подруга, которая собирается меня покинуть. Немного за полночь клуб закрывается из-за ковидных правил, хотя я уверена, что у заведения есть властные покровители, которые не позволят «140 Киловатт» исчезнуть с лица Земли. Напоследок мы выпиваем с Гагой ещё по самбуке, и пьяные, на наших высоченных каблуках заваливаемся в такси, где начинаем целоваться на заднем сиденье. Густые накладные ресницы шёлковыми крылышками порхают по моей коже, язык со вкусом аниса обследует мой рот, словно это маленькая юркая змейка, а мои руки пробираются под подол платья, и я проталкиваю свой указательный палец в тугое кольцо ануса, и чувствую, как под моей второй ладонью ярким амариллисом расцветает его эрекция.

Утром я просыпаюсь в своей постели от невыносимой головной боли, пытаясь вспомнить вчерашнее, и вижу, как на край кровати садится Леди Гага, уже без парика и накладных ресниц, и протягивает мне стакан воды.

– Выпей, подружка, – говорит мне красивый молодой человек с немного раскосыми глазами и высокими скулами.

– Как тебя зовут, Леди Гага? – виновато спрашиваю я.

– Кирим.

– Какое красивое имя, – еле выговариваю я, беря в руки прохладный стакан, и ледяная вода живым ручьём бежит по пересохшему руслу.

– Кирим, мы же с тобой вчера не… – пытаюсь выяснить я волнующий меня вопрос.

– Мы отлично провели время, Маша. Ты очень хорошо целуешься, подружка, – смеётся в ответ парень. – Но нет, я не по твоей части.

– Ты тоже отлично целуешься, девочка, – улыбаюсь я в ответ. – И кстати, поёшь ты тоже отлично.

– Моя маленькая детка, – гладит меня по голове Кирим, – ты тоже прячешь от людей свою жизнь, правда?

– Позвони мне, у меня есть для тебя работа, – хрипло шепчу я в ответ, пытаясь проглотить подступивший к горлу комок…

Глава 12

Если ты родился без крыльев, не мешай им расти

– Коко Шанель

У нас остаётся меньше недели до назначенного срока, и мой босс Артём не преминул мне напомнить, что стоит на кону. Как будто я и сама не знаю: каждый грёбаный проект в моей жизни ставит на кон все мои предыдущие успехи и достижения. И при каждой ошибке счёт может безвозвратно обнулиться. Никто никогда не вспомнит, что это ты придумала какую-то гениальную рекламную кампанию или помогла выстрелить на рынке сногсшибательному стартапу, но зато растопчут тебя своими конверсами и размажут по грязи, если ты допустишь хоть одну ошибку. Все последние десять лет своей жизни я живу с этой невозможностью хоть одной ошибки, и даже не знаю, насколько тоньше становится моя кожа после каждого грандиозного проекта. Иногда мне кажется, что я покрыта тонким пергаментом, через который просвечивают голубые ветки моих вен и тонкие провода нервных окончаний, и я никогда не знаю, надолго ли ещё мне хватит моей бумажной брони…

Я согласовываю с Фёдором последние штрихи нашего бала-маскарада, когда ко мне в кабинет врывается Антон с громкими воплями:

– Всё, Машка, две тысячи!!!

– Какие две тысячи? – не сразу врубаюсь я.

– У нас есть две тысячи скачиваний! Ты гений! – орёт он, тыча мне в лицо своим айфоном.

– Маша, ты слышала новость? – залетает на огонёк Марина, и мы все втроём начинаем обниматься, как будто одержали победу в бесконечной войне. По крайней мере, первый раунд мы точно выиграли!

– Больше двух тысяч гостей, они вообще, поместятся там? – вдруг начинает сомневаться Антон.

– Да, безусловно, – успокаиваю я его, – а теперь закрывайте регистрацию в приложении, нам уже достаточно.

– Маша, пока всё идёт прекрасно, – хвалит меня мой босс. – Будь уверена, что я не забуду о тебе, когда мы будем распределять годовые бонусы.

– Спасибо, Артём, я это очень ценю, – отвечаю я. – А, кстати: сами французы приедут на презентацию? Как у них там с ковидными ограничениями? – вспоминаю я о главном. На самом деле нет ничего хуже, чем присутствие самого высокого начальства от заказчиков, уж я то знаю. Все стараются просто выпрыгнуть из штанов, чтобы ублажить их, а самая тяжёлая работа обычно ложится на мои плечи.

– Не могу никак прокомментировать, – пожимает плечами Артём. – По крайней мере, официально никто заявлен не был, и мы самостоятельно организовываем наше шоу, без надзора сверху, так сказать. Так что можешь расслабиться, – и я, действительно, выдыхаю.

Мой прекрасный букет от неизвестного уже начинает понемногу осыпаться и грустить, и я понимаю, что мне пора с ним расстаться, как бы я не хотела оставить его навсегда у себя. И я вдруг осознаю, что как бы странно это ни было, мне, действительно, очень, очень редко, а точнее, никогда, не дарили такие красивые цветы. В лучшем случае в юности это была алая роза на метровой ножке, или дежурные три тюльпана на Восьмое марта. Потом это были стандартные букеты, купленные, видимо, по дороге в цветочных ларьках, перевязанные и простоявшие так, наверное, не один день под холодным воздухом из кондиционера. А ещё огромные безвкусные композиции опять же с вечными розами и хризантемами, как будто их размер демонстрировал всю степень любви и уважения ко мне. Мой художественный вкус просто ранила их пластиковая розовая обёртка, и я обычно ставила их в дальний угол кабинета, чтобы они сами побыстрее засыхали. Возможно, именно поэтому мне не нравится, когда мне дарят цветы: все эти букеты словно извращают саму сущность цветка, превращая его в какой-то аляповатый убогий сувенир, изнасилованный и распятый.

За моими размышлениями меня застаёт очередная курьерская доставка. Я как раз сижу в офисе за бесконечными таблицами и согласованиями, как мне приносят пакет, из которого я достаю небольшую квадратную картонную коробочку белого цвета. Без надписей и опознавательных знаков. Я закрываю на замок дверь в свой кабинет, чтобы не в меру любопытные коллеги не помешали моему предвкушению очередного сюрприза, и открываю подарок. Я зарываюсь ладонями в шуршащие слои ароматной шёлковой бумаги, пока мои пальцы не нащупывают гладкие камушки бусин, подцепив которые, я вытягиваю нитку крупного жемчуга, прикреплённого к полоскам ткани, расправив которые, я понимаю, что это трусики-стринги кораллового цвета, с ожерельем между ног. Я заглядываю в коробку, пытаясь найти там какие-то опознавательные знаки, и обнаруживаю только маленькое золотое сердечко на цепочке. Я рассматриваю его, чтобы понять его предназначение: брелок? А может быть, кулон? В кабинет стучится Марина. Быстро засунув трусики обратно в коробку, я иду открывать ей дверь, размышляя, кто же этот таинственный поклонник, которых у меня никогда не было, как моя помощница, складывая стопку договоров на мой стол, восклицает:

– Не знала, Маша, что тебе нравятся такие ретро-гаджеты!

– Ты это сейчас про что? – недоумеваю я.

– Да про эти олдскульные флешки. Прошлый век, короче! – указывает она на сверкающее стразами сердечко. – В прошлом году один наш клиент такие хотел женщинам на Восьмое марта дарить, еле отговорили! Сексизм какой-то, – всё еще бормоча по дороге, как брюзжащая старушонка, Марина наконец-то закрывает за собой дверь кабинета.

Мысленно поражаясь полной асексуальности и лишённого каких-либо зачатков романтичности молодого поколения, я беру в руки дутое сердечко, верчу его, поворачиваю, и вот оно раздвигается, и открывается USB-разъём. Наплевав на все правила компьютерной безопасности, я вставляю флешку в порт, ожидая увидеть видеооткрытку, порноролик, документ – всё, что угодно, но только не один единственный аудиофайл, кликнув на который, на всю комнату начинает шептать Джейн Биркин, подпевая Сержу Генсбуру “…je t'aime! – Moi non plus…” Я погружаюсь в мелодию их любви, растворяясь в их громких стонах, а по стеклам изо всей силы бьёт косой сентябрьский дождь… И снова никаких опознавательных знаков: ни записки, ни намёка в названии файла, но теперь я уверена почти на девяносто процентов, что это кто-то из французов. Правда, кто? Жан-Пьер Бруно или Оливье Бонне? И что это всё означает? Ещё и более чем дискриминирующий подарок в виде трусиков-увертов с жемчугом?! Даже беглого взгляда на них мне хватает, чтобы понять, что это очень дорогие стринги с наверняка натуральными камнями. Я понимаю, что у нас с Rouette Freres очень пикантный по стандартным меркам совместный проект, но моя репутация на рынке и современная повестка в отношении ущемления прав женщин точно не даёт никому права ухаживать за коллегой. Тем более за сотрудником компании-подрядчика. Я точно знаю, что вся моя интимная жизнь остаётся за дверями моей квартиры: я не веду соцсетей, стараюсь не оставлять электронных следов в пространстве, и все мои интимные тайны запрятаны глубоко в дневнике моей жизни, и даже Антон с Ланой не знают про львиную долю моих похождений. Почти для всех людей в моём окружении я – деловая одинокая женщина. Приятная в общении, добрая к друзьям и коллегам, но абсолютная стерва с непрофессионалами и моральными уродами. Одета всегда креативно и с иголочки, прихожу в офис рано, ухожу позже всех, вся жизнь – работа. Ну а как же ещё?

У меня ведь ни детей, ни мужа, ни бойфренда. Таких у нас принято в обществе жалеть и говорить о них за спиной с тайным чувством собственного превосходства: «А глазки-то грустные…». Как будто счастье меряется количеством орущих сопливых детей, мужем-абьюзером, который трахает на стороне твою лучшую подругу, и страшненькими фото с семейного отдыха из Турции в ленте инстаграм.

В динамиках моего рабочего Aleinware заканчивают заниматься любовью Джейн и Серж в своём хите “Je t’aime”, а я размышляю, как же мне понять, кто же так меня добивается…

Безусловно о том, чтобы напрямую задать вопрос французским коллегам, не может быть и речи: если это не они, то я просто дискредитирую себя как профессионала, тем более такие расспросы будут выглядеть более чем неуместно. Поэтому я решаю оставить всё как есть в надежде, что рано или поздно всё тайное становится явным.

Я встречаюсь с Фёдором в нашей усадьбе, где на последнем этаже уже вовсю идут работы по подготовке вип-зоны. Все пыльные комнаты вычистили и проветрили, выгнав из них затхлый запах тлена и забвения, и теперь они смотрят на мир чистыми распахнутыми во внутренний сад окнами, из которых вдалеке виднеются красные кирпичные башенки Кремля. Потрескавшаяся местами причудливая лепнина только добавляет стиля, а дореволюционные французские обои, сохранившиеся в некоторых помещениях, создают атмосферу Версаля. В одном из помещений я замечаю гигантское старинное зеркало в тяжёлой золотой раме, каким-то чудом уцелевшее за все эти века, и из него на меня смотрит худая долговязая девушка в дизайнерской футболке с надписью «Стерва classico riserva. Выдержка 5 лет» с огненно-рыжими волосами, собранными в конский хвост на затылке, высокими скулами и острыми коленками, торчащими из-под юбки-карандаша Rinascimento. Естественно, на каблуках, мать их. В Москву постепенно возвращается бабье лето, чтобы раздать напоследок нам свои тепло-сладкие поцелуи, и, стоя в продуваемом всеми ветрами доме, мне кажется, что я нахожусь в каком-то французском chateau, а не в бывшей совковой конторе.

Мы спускаемся на нижние этажи, и я остаюсь довольна тем, как там теперь всё выглядит: всё-таки свежий воздух идёт на пользу всем. Агентство Фёдора по моей просьбе развесило везде невесомые драпировки из органзы, которые колышутся на сквозняке и надуваются, как паруса на морских фрегатах, приглашая в бесконечное путешествие по солёным морям, а в углах уже расставили разнокалиберные мягкие кресла, банкетки и диваны, на один из которых я и плюхаюсь с разбегу. Я лежу на спине, и надо мной развеваются невесомые полотна: белые, светло-голубые и пепельно-розовые, закрывая и открывая, как набегающие на небо облака, синюю высь старинной усадьбы. Я закрываю глаза, и чувствую кожей морской бриз и солёные брызги на голых ногах и руках, ещё немного, и раздадутся крики чаек… Тут меня от моих грёз будит знакомый голос:

– Мария, добрый день, мы уже здесь, будем сейчас всё расставлять по плану, – я открываю глаза, поворачиваю голову и вижу Соню, которая словно хрупкая храбрая феечка стоит в окружении трёх огромных орков. На самом деле это просто рабочие в комбезах, везущие на тележке пальмы и ещё какие-то тропические деревья в гигантских кашпо. А их главнокомандующий отважный эльф властно и чётко раздает всем указания, что и куда ставить. Я ещё раз поражаюсь про себя особенности этой маленькой женщины создавать вокруг себя невидимую ауру свечения, под чары которой подпадают все окружающие, словно под безжалостные лучи радиации. Меня даже охватывает лёгкая ревность, когда я вижу, как мой хладнокровный Фёдор, повидавший на своём веку, пожалуй, всё, мгновенно сдаётся под смертоносными лучами Сони, и уже обсуждает с ней возможные будущие проекты и обменивается визитками. И я понимаю, что его волнуют далеко не только цветы и травы.

За час усилиями Vent de Provence во главе с их владелицей и верным вассалом-помощником Иреком первый этаж дворца практически превращается в экваториальный лес: Соня пригнала грузовую машину, и крепкие ребята выгружают из неё кусты, деревья и пальмы, расставляя горшки во всех уголках и нишах. Моё сердце трепещет вместе с развевающимися парусами драпировок, и уносится на тропические далёкие острова, где не бывает грустной осени, зимы и печали, а ливни только тёплые и ласковые. Мне знакомо это чувство порхающих в животе бабочек, которое у меня бывает только перед какими-то ответственными проектами, потому что мои проекты и есть моя единственная любовь.

Воодушевлённая грандиозными приготовлениями, я ношусь по городу от одного подрядчика к другому: договариваюсь о шампанском, вине и кейтеринге, лично пробую устрицы из Арабских Эмиратов Dibba Bay для ледяного стола и дегустирую фуагра от российских фермеров. На нашу презентацию приглашены чуть ли не первые лица страны, самые сливки московского бомонда и короли соцсетей, и, конечно же, я должна провести всё на высочайшем уровне, чтобы потом и дальше продолжать доить наших дорогих клиентов, как золотых коровок. Иногда мне приходят сообщения от Джема, но, конечно же, у меня абсолютно нет времени и сил отвечать, а уж тем более тратить такую нужную мне сейчас жизненную энергию на дальнейшее общение. Поэтому я отделываюсь дежурными фразами «очень занята» в паре с грустными смайликом.

У меня остаётся буквально пара дней до мероприятия всей моей жизни, как я получаю невинное сообщение от Ланы: «Всё готово, красотка? Что планируешь надеть?». И тут уже настоящая паника охватывает меня, потому что об этом, как раз, я напрочь и забыла!

Глава 13

Переодеваться в чужой наряд восхитительно; позволять себя переодевать – печально

– Коко Шанель

Последняя пятница сентября взрывается летом: как я и рассчитывала. Уже с полудня я нахожусь в усадьбе Трубецких, утрясая и координирую все вопросы. Фёдор сделал невозможное: старый потрёпанный особняк, давно нуждающийся в реконструкции, словно очнулся от своего векового сна, и теперь стоит в глубине сада, праздничный и обновлённый, как принарядившийся и молодящийся старичок, вновь вспомнивший свою юность. По дорожкам парка бегают подсобные рабочие, официанты, грузчики и уборщики, как гримёры, наводящие лоск на кинодиву перед прямым эфиром. Во дворе заработал старинный фонтан, в котором резвятся гипсовые нимфы и тритоны со следами времени и трещинками на обнажённых телах. В последний момент я решила, что неплохо бы вдохнуть сюда немного жизни, и теперь в мраморной чаше плавают упругие золотобокие карпы.

Все садовые деревья мы украсили фонариками-гирляндами, которые ждут сумерек и своего звёздного часа. Я решила оставить в парке все густые заросли и высокую траву, в глубине которых белеют статуи греческих богинь и божков, и лишь кое-где выстригли небольшие лужайки, на которых мы разложили мягкие тканевые пуфы. Мой телефон разрывается от постоянных звонков поставщиков, подрядчиков и коллег, и я уже несколько миллионов раз сбегала вверх-вниз по парадной лестнице в кроссовках и с неизменной бутылкой San Pellegrino наперевес, и совсем не уверена, хватит ли у меня сил выстоять сегодняшние вечер и ночь. Время катится к открытию бала, я нервничаю всё больше, Фёдор Старков успокаивает меня, и предлагает немного отдохнуть. Только что отъехал грузовичок Vent de Provence от Сони, оставив после себя прекрасные заросли живых цветов в холле и центральном зале, а я сижу на прогретых ступенях парадной лестницы, наблюдая за кейтеринговой службой, накрывающей приветственные столы на улице у фонтана. Подъезжают девочки и мальчики-хостес из модельного агентства, и менеджеры PureRai отправляют их готовиться и переодеваться. Следом за ними – самая, пожалуй, дорогая и одиозная ведущая страны Оксана Лошак, и весь персонал агентства выстраивается перед ней по струнке, отчитываясь обо всех пунктах её райдера: отдельная гримёрка, ящик Perrier, альпийский лёд, хрустальные бокалы, три бутылки Veuve Clicquot, свежая клубника, малина и три дюжины французских устриц Жилардо на льду. Очень скромно, если сравнивать её со другими известными актёрами и исполнителями. Поэтому у Лошак прекрасная репутация и нет отбоя от заказчиков и корпоративов. Всё это вместе со способностью прогибаться под любого клиента, который платит деньги, и выражать любую точку зрения за скромный гонорар в тридцать тысяч долларов делают Оксану самым лучшим кандидатом на роль ведущей в презентации Cinq Minutes.

Ну что же, пришло время переодеваться и мне. Я иду в комнату со старинным зеркалом на последнем этаже, закрываю её на ключ, и достаю из своего портпледа короткую юбку из страусиных перьев пыльно-розового цвета и чёрный топ-бюстье DolceGabbana, которые я успела купить в последний момент накануне презентации. Я снимаю с себя кроссовки, джинсы и футболку, и остаюсь в простом хлопковом лифе и трусиках Pink от Victoria’s Secret. В зеркале отражается худая угловатая девушка, которую можно принять за старшеклассницу в её скромном белье. Немного подумав, я достаю из пакета трусики с жемчугом, которые получила от незнакомца, сбрасываю с себя остатки одежды, и надеваю уверты, протянув жемчужины между ног. Я чувствую, как маленькие гладкие бусины улеглись горошинками в слегка влажные створки стручка. Делаю шаг, и они плотнее уходят в мягкое углубление между губами, крепче сжимаю ноги, и прохладные камушки перекатываются внутри, незаметные, но дающие ощущение предвкушения, сексуального аперитива. Я внимательно разглядываю своё отражение: узкие бёдра, совсем небольшая грудь и длинные ноги и руки. Я вся словно собрана из углов от кровати. Тонкая спичка с ярким пламенем рыжей гривы. Я чувствую, как горю, и понемногу сгораю в этом огне…

Но хватит себя жалеть. Словно очнувшись от колдовских чар волшебного зеркала, я натягиваю юбку поверх жемчужных трусиков, надеваю свой топ-корсет, при взгляде на который любой дурак понимает, что это DolceGabbana, и достаю свои туфельки для Золушки: сегодня это босоножки Jimmy Choo с чёрными широкими ремешками с надписью “I WANT CHOO”. Каблуки высокие, но в меру, ровно настолько, чтобы я смогла провести весь вечер и ночь, не свалившись с них. Сначала, по привычке, я хочу убрать волосы в стандартный высокий хвост на затылке, но из открытого окна долетает тёплый сентябрьский бриз, ворошит мою прическу ласковыми пальцами, и я оставляю всё как есть. Добавляю зелёную подводку для глаз, которую, правда, особо никто не увидит под моей чёрной кошачьей маской из бархата, и кроваво-алую губную помаду Chanel. Я готова, или, как говорят французы – je suis prêt.

Раздаётся стук в дверь, я открываю и, не удержавшись, начинаю хохотать: в коридоре стоит мой дорогой Антошка в джинсовых легинсах в облипку, кожаных трусах со шнуровкой на гульфике, натянутых поверх штанов, и нагрудной накладке поверх чёрной футболки. На ноги он надел черные высокие ботинки и теперь представляет собой смесь Бэтмена и мальчика из секс-варьете.

– Играешь в супергероя? – впускаю я его в свой будуар.

– Маша, в приглашении вполне недвусмысленно сказано: «форма одежды – очень откровенная»! – фыркает он в ответ. – В конце концов, креативный я директор или не креативный? – вопрошает он с пафосом. Мне иногда кажется, что для Антона жизнь – сплошное веселье, и если я костьми ложусь над каждым своим проектом, то для него это всего лишь весёлый пикник на обочине.

– Конечно креативный. И очень сексуальный, – смеюсь я. – Всё еще надеешься соблазнить Лану? Кто знает, возможно, сегодня у тебя будет шанс, – раззадориваю я его. Не знаю, что происходит между этим двумя, но за все годы нашей дружбы им давно бы уже пора было сблизиться… – Итак, у нас пятьдесят минут до часа «икс», по коням! – подшпориваю я своего друга, и, продев свою руку в галантно предложенный мне локоть, спускаюсь с ним как какая-нибудь семейка августейших фриков по парадной лестнице собственного дворца. Бал скоро начнётся!

Я, Антон и Марина стоим в своих масках в сторонке от основной красной дорожки, наблюдая за прибывающими гостями. Мы всегда всего лишь обслуживающий персонал: наше дело организовать и контролировать, чтобы всё шло гладко и слаженно в большом механизме нашего вечера. Мы следим, чтобы каждого из гостей встретили и поприветствовали, лизнули попку и, если потребуется – между ног. Мы следим, чтобы напитки были ледяными, а устрицы – свежайшими. Мы следим, чтобы каждый фонарик зажёгся сегодня в саду, и чтобы каждый гость почувствовал себя желанным и сексуальным.

Шикарные авто подъезжают к парадному входу, двери им открывают практически обнаженные мужчины-хостес в чёрных кожаных шортах, высоких берцах до колен и каких-то кожаных ремнях с кольцами на торсе. И, конечно же, все до единого носят узкие чёрные маски на глаза. Старков, как обычно, превзошёл все мои ожидания: его мальчики, как на подбор, высокие, стройные и мускулистые, словно живые дублёры древнегреческих усадебных статуй, безмолвно встречающих прибывающих гостей. Высадив очередного пассажира, машина уезжает, освобождая место новым бентли и майбахам. Затем высокопоставленные персоны подходят к девочкам-нимфеткам в практически прозрачных купальниках телесного цвета и высоченных ботфортах до середины бедра, которые фиксируют их ссылки на регистрацию, и провожают в велкам-зону с накрытыми фуршетными столами и лёгким диджей-сетом. А там их встречают и развлекают дальше сотрудники нашего агентства FYA во главе с Артёмом и Артуром. И если работа моего отдела – следить за организацией и смазывать шестерёнки, то их работа – лизать и нализывать наших дорогих клиентов.

И пока люксовые автомобили бесконечным караваном проезжают вокруг нашего двора, изрыгая на красную дорожку самых высокопоставленных и известных людей столицы, а Антон сразу же на планшете в нашей внутренней системе фиксирует гостей, Марина тихонько на ухо рассказывает мне о них.

– Так, Лика Мун и MachoRazer, готово, – кликает он на экран, а с другой стороны я слышу пояснения своей помощницы:

– Блогерка-миллионник, дочь депутата Содина, раскрутилась на онлайн марафонах по похудению и стайлингу, и её партнёр MachoRazer – рэпер и, конечно же, блогер, куда же без этого, – как пчёлка, жужжит надо мной Марина, пока через заросли орхидей и антуриумов, высаженных Соней по бокам красной дорожки, проходит в туго натянутом на идеальные полукружия грудей леопардовом боди, покачивая пухлой и соблазнительной, как две свежеиспечённые булочки, задницей, прекрасная дива Лика. А впереди неё идут её пухлые губки, надутые, как у золотой рыбки из фонтана. На голове – причёска в виде маленьких рожек, алая маска, и вся она, как мягкая сексуальная кошечка, ступает на своих каблуках на платформе, помахивая своим пушистым хвостиком. А рядом уверенно и вальяжно идёт MachoRazer, весь в татухах, золотых толстенных цепях, и чёрной полуразодранной майке на накаченном загорелом теле.

– Линда Армани, Залина и Чернявская, – делает пометки в приложении Антон, а мы с Мариной приветливо машем гордо шествующим по дорожке известной поп-певице, её модельеру и популярной актрисе, пока они, никем не узнанные, в масках, платьях со стразами, перьями и соблазнительных шортиках погружаются в объятия центральных дверей, по бокам от которых висят правая и левая части плаката с моими раздвинутыми ногами. Так получается, что все словно входят внутрь меня, а я просто радуюсь, что там виден лишь маленький кусочек моего лица, иначе я не смогла бы больше смотреть в глаза большей части своих знакомых.

– Ты только посмотри, сам месье Петухов к нам пожаловал, – восклицает Антон, – надеюсь, Маша, наша фирменная водка Château Russe на баре?

– Как ты мог во мне сомневаться! – со смехом всасываю я свой San Pellegrino через трубочку, рассматривая, как уже изрядно постаревший, но не утративший гордой осанки владелец элитного бренда в золотой маске льва поднимается по лестнице под ручку с мадам Петуховой – молодой женщиной лет двадцати пяти с вылепленными дорогим пластическим хирургом лицом и бюстом.

Наша тройка стоит в тени древних статуй и тропических пальм, как крошечный легионерский отряд, по телефону и рации отдавая распоряжения и контролируя поток всё прибывающих и прибывающих гостей. Только начало заявленного времени мероприятия, и сейчас приезжает публика попроще: известные блогеры, журналисты, актрисы, писатели и владельцы бизнесов. Для меня всё уже начинает сливаться в одну пёструю полуобнажённую массу, которая фланирует по лестнице, саду и пьёт черносмородиновый Kir Royal, который я указала накрыть у фонтана, а потом перетекает в общий зал с развевающимися на сквозняке парусами, из которого доносится лёгкая поп-музыка. К нам на пару минут подходит довольный шеф, чтобы уточнить, какое количество заявленных гостей уже соблаговолили почтить наш вечер своим присутствием, и после нашего ответа, что уже больше половины, удовлетворённый, удаляется дальше развлекать своих потенциальных клиентов.

Мой взгляд выцепляет в толпе знакомую высокую подтянутую фигуру, в джинсах Gucci и приталенной чёрной рубашке, расстегнутой до середины груди. В маске Дракулы. Мужчина подходит к хостес, и я уже догадываюсь, что сейчас скажет Антон.

– Щербатский – готово!

– Кто его сюда позвал?! – в возмущении шиплю я на свою помощницу.

– Маша, он же наш клиент! Наверняка он был в списке Артура, – поясняет мне Марина и приветливо ему улыбается, когда он проходит мимо нашей троицы. И Щербатский улыбается с лёгким кивком ей в ответ. Даже через маску я вижу, как его взгляд скользит по фигуре Марины, которая вырядилась сегодня школьницей в белых гольфах, клетчатой юбочке и коротком топике, с ушками на милой маске зайки Playboy. А мы с Антоном возвышаемся от неё по бокам как два строгих, правда, немного развратных, родителя.

Весь старый сад усеян крошечными светлячками гирлянд: осенью в Москве темнеет рано, и я покидаю ненадолго свой пост, чтобы пробежаться по всей площадке и проверить обстановку. У фонтана стоит известная художница в алом шёлковом костюме, развевающемся на ветру, как лепестки мака, и в алой же маске на пол-лица, а рядом с ней – известный скандальный политик, который скрылся под чёрным плащом и венецианской баутой: со стороны мне заметно, что мужчина стоит ближе к своей собеседнице, чем допускается этикетом, а женщина смеётся явно громче, чем того требует шутка. Запрокинув голову назад и обнажив свою тонкую шею вместе с соблазнительной ложбинкой в разрезе красной ткани. У обоих в руках приветственный Kir Royal, а значит, их вечер только начинается. Я чувствую приторный аромат лилий, который доносится от художницы, а во рту почти ощущаю вкус чёрной смородины и легкие терпкие пузырьки шампанского. Мой напиток на сегодня – только минеральная вода, потому что я не могу позволить себе смешивать алкоголь и работу.

Проходя по садовым заросшим дорожкам, я наталкиваюсь на гуляющие по парку парочки, фотографирующие друг друга у статуй и делающие бесконечные селфи. И хотя у нас запрещено на вечере пользоваться гаджетами, я не имею права отнять их у гостей, тем более, что это и есть наш с Антоном и Мариной план: уже сейчас фото с презентации с геометрической прогрессией начинают разлетаться по сториз в инстаграм, только подогревая ещё больший интерес к нашему Cinq Minutes. Теперь я понимаю, что мой расчёт на бал-маскарад был верным: видимо, люди так засиделись дома, в Москве и России, за время этого карантина, что готовы веселиться, как в последний раз в жизни, с кем угодно, как угодно и где угодно. Многие не уверены, будет ли следующий Венецианский карнавал, на который многие обязательно ездили каждый год, и сейчас среди толпы я вижу искусно выполненные авторские итальянские маски Гатто-кота, Моретты-чёрной дамы, Арлекина, Шута, Вольте-горожанина, и, конечно же, Дотторе Песто – Доктора Чумы с длинным носом. Мне смешно, как все эти важные персоны играют в детей, уверенные, что остаются неузнанными под своими масками. Неузнанными, но не нами, потому что каждый раз, когда они подносят штрих-код на своём мобильнике к считывателю у хостес, нам с Антоном приходит уведомление с именем только что прибывшего гостя.

Я возвращаюсь во дворец, прохожу через анфиладу комнат, уже плотно наполненную надушенными и разряженными гостями, которых обносят официанты шампанским и вином, прохожу к барной зоне, где, конечно же, уже стоит Петухов с бутылкой своей Château Russe и оживлённо беседует с известным писателем в костюме римского легионера, подливая ему в ледяную стопку водку, и до меня доносятся обрывки их беседы:

– Ну вы же понимаете, что это всё абсолютный заговор элит! – восклицает он, опрокидывая рюмку в свою львиную пасть, и отправляя вслед за ней жирную молочную устрицу с лежащего рядом блюда.

– Не может же мир хранить столько секретов в тайне, согласитесь! – спорит с ним подвыпивший писатель, к слову, очень даже посредственный, послушно запивая разговор элитным напитком месье Петухова.

Я быстро пробегаю зал, выцепляю взглядом Фёдора на другом конце помещения, и он поднимает большой палец кверху, отвечая на мой молчаливый вопрос, что у нас всё идет по плану, и я могу возвращаться на свой пост. Я продираюсь сквозь уже довольно разогретую толпу, окутывающую меня густым смрадом духов, пота и пьяного веселья, вижу, как чьи-то руки уже незаметно гладят чьи-то ягодицы, как чей-то смех призывно булькает в груди, и как парочки полусидят-полулежат на диванах и банкетках во всех помещениях, и колышущиеся драпировки то скрывают, то открывают их. Ноги у женщин призывно раздвинуты: маска всё скроет, и короткие юбки, платья и шортики словно приглашают пристроиться между остро торчащими коленками.

Я прохожу мимо хохочущей стайки блогерок: одна из них встала на колени перед античной статуей Аполлона и имитирует минет, а её подружки снимают это всё на телефоны. Три минуты, и сейчас это всё с локацией и хештегом #cinqminutes разлетится по миллионам их подписчиков. И по сотням их клиентов, конечно же. Поэтому Starlette, как зовут эту популярную эскортницу, очень хорошо старается делать свою работу: она натуралистично стонет, причмокивает, обняв божественные мраморные ягодицы, и так искусно и ритмично двигает своим задом, что я начинаю понимать, за что ей платят две тысячи за ночь. В евро и без скидок. Даже у меня начинает вставать, и только сейчас я вспоминаю, что уже два часа хожу с жемчужным ожерельем между ног. Отхлебнув бодрящего San Pellegrino, чтобы остудится, я возвращаюсь к Антону и Марине, бодро несущих свою вахту. Толпа вновь прибывающих заметно оскудела. Сейчас появятся очень важные птицы, на которых мы очень рассчитываем. Вот из тёмно-синего Бентли выходит девушка в чёрном коктейльном платье-пиджаке до колен и сандалиях на каблуках Manolo Blahnik. Гладкие длинные волосы цвета воронова крыла просто спадают ниже лопаток, и перехвачены шёлковой нитью круглой маски, скульптурно облегающей всю верхнюю часть лица и нос, оставляя открытыми только излучину ослепительных губ: не тонких и не безмерно раздутых, как будто их поцеловал при рождении сам Купидон.

Спокойным и уверенным шагом она поднимается по ступенькам, где её встречают наши полураздетые хостес со сканером, и у Антона тихонько тренькает уведомление:

– Аюм прибыла, – бормочет он, отмечая у себя в базе гостей, а Марина начинает возбуждённо шептать мне в ухо:

– Сама Аюм, я до последнего не надеялась, что она будет!

Я удивленно поворачиваюсь к Марине:

– Что за Аюм?

– Маша, ты вообще, с какой планеты свалилась?! – начинает тихо шипеть моя помощница. – Аюм Сююмбике, самая дорогая гейша в стране, а возможно, и в мире!

– Какая гейша, Марина?! – ошарашенно смотрю я на девушку, пока наша гостья всё той же царской поступью проходит в зал.

– Слушай, не забывай, что у меня всё-таки журфак МГУ, это моя будущая профессия – всё про всех знать, – напоминает мне ассистентка. – Тебе бы тоже такие вещи изучить не помешало бы! Рассказываю: помимо всяких эскортниц, блогерок и просто продажных женщин, кто, по-твоему, обслуживает высшие элиты?

– Я думала, у них есть какие-то жёны, любовницы, – словно оправдываюсь я, понимая, что, видимо, я слишком сильно отстала от жизни.

– Слушай, жёны и любовницы – это всё просто прекрасно, но есть еще несколько самых дорогих женщин в стране, про которых никто ничего толком не знает. Ты их не встретишь на светских раутах, по крайней мере, официально, они не ходят в соседний «Перекрёсток» за молочком и не постят свои дурацкие селфи в инсте, понимаешь? – объясняет мне Марина, и даже Антон отвлёкся от своего мобильника и прислушивается к нашему разговору.

– Интересно, почему? – всё ещё не доходит до меня.

– Да потому что это не просто женщины, это очень дорогие вещи, представь себе! – растолковывает мне как идиотке моя юная ассистентка. – У них есть свои абсолютно закрытые заведения, в них вкладываются безумные деньги. Обладать такой гейшей – высший престиж для человека, у которого и так есть абсолютно всё! Это как живой актив, понимаешь теперь? – продолжает открывать мне глаза на правду жизни Марина, а я всё равно не в состоянии поверить в то, что мимо меня сейчас прошла самая дорогая вещь, которую я когда-либо встречала. Живая вещь…

Музыка в зале уже усилилась, и к нашему фонтанчику подъезжают авто бизнес-класса, из которых выходят мужчины в чёрном: супер-важные персоны с охраной, которые на просьбу наших очаровательных хостес в купальниках предъявить регистрацию просто проходят мимо. Мы делаем знак растерявшимся девочкам пропустить их, потому что и так с Антоном знаем, кто это: парочка депутатов, несколько олигархов и люди, чьи имена лучше не произносить вслух. От них веет холодом, властью и жестокостью, но и они, видимо, решили заглянуть на наш необычный даже по московским меркам вечерок.

Вот и ночь надевает наконец свою чёрную бархатную маску, и, оставив на дежурстве Антона, который всё ещё ждёт Лану, и отмечает припозднившихся гостей, мы с Мариной перемещаемся в основной зал, где Оксана Лошак в белом облегающем платье, полностью открывающем её спину до самой развилки ягодиц, объявляет вечер открытым. После пары приветственных слов, написанных нашими копирайтерами, свет гаснет, и на сцене появляется Леди Гага со своим хитом Bad Romance. И если бы я лично не была знакома с Киримом, то наверняка была бы уверена, что это реальная исполнительница, как и большинство ошеломлённых гостей. Довольный Фёдор со своего наблюдательного пункта шлёт мне сообщение «отлично»: мы с ним решили сохранить интригу до конца и оставить гостей в неведении по поводу подлинности Леди Гаги. Притихшие от неожиданности зрители стоят застывшие несколько мгновений со своими бокалами, рюмками и фужерами, а потом взрываются визгами и криками приветствия, и с потолка на них начинает сыпаться золотой дождь из конфетти и серпантина.

Стройный и красивый Кирим в платье со стразами и парике-блонд двигается в ослепительном танце, окружённый подтанцовкой в обтягивающих костюмах, а зал колышется и подпевает сотнями голосов. Песня заканчивается, Леди Гага говорит пару слов благодарности на английском, и я замечаю, как знаменитая гейша-Аюм подходит к Кириму, когда он уходит за сцену, и разговаривает с ним. Интересно, она решила просто пообщаться со знаменитой певицей или они лично знакомы? Но их разговор длится буквально несколько мгновений: ровно столько, чтобы не привлекать ничьего внимания, и после этого Аюм царственно проходит в другой конец зала, где остаётся стоять, как одинокий невиданный цветок в окружении двух здоровых телохранителей. Никто не приближается к ней, а она не приближается ни к кому. Так и стоит со своим нетронутым фужером с шампанским, словно чёрная кружевная тень от женщины.

В это время Оксана Лошак рассказывает нашу легенду и историю Cinq Minutes, приглашая гостей брать бесплатные пробники препарата, которые раздают наши мальчики и девочки-хостес, разнося их по залу на золотых подносах, как какие-то деликатесные канапе. Фёдор пригласил отличную кавер-группу, которая принимает эстафету, и гости разбредаются по всей усадьбе, танцуя, выпивая, общаясь и закусывая. Мы со Старковым провели не одно мероприятие за свою карьеру, и прекрасно знаем все стадии обычного веселья: сначала разодетые и чопорные гости прибывают на вечер, и томно стоят с бокалами приветственного игристого где-то по периметру зала, слушая торжественные речи и боясь сделать первыми шаг в общий круг. Но если хороших напитков достаточно, а на сцене кто-то что-то рассказывает, то люди через некоторое время начинают расслабляться, пробовать угощения и подтанцовывать, и если мы всё делаем правильно, то уже через два-три часа веселья начинаем натыкаться на сношающихся по разным углам коллег. Бухгалтеры трахаются с менеджерами, архитекторы – с секретарями, а отдел закупок – с отделом продаж. Я это видела десятки раз, поэтому не питаю иллюзий, а точнее, даже рассчитываю на этот сценарий и сегодня вечером.

Отличное шампанское, на которое я не поскупилась, вино, водка и коньяк делают своё дело; устрицы, фуа-гра и клубника щекочут вкусовые рецепторы, чувственная музыка в динамиках и развевающаяся ткань создают атмосферу курортной вечеринки, а Лошак со сцены напоминает всем о бесплатных тестерах и призывает отбросить в сторону ханжество и лицемерие. Именно так и прописали наши копирайтеры. А слова «наслаждение» и «экстаз» встречаются в речи ведущей чаще, чем все остальные. Я попросила Старкова поставить Сержа Генсбура с Джейн Биркин, общий свет во всех залах приглушается, и я стою в своём уголке под пальмой, со стороны наблюдая, как начинают расслабляться пьяные гости. И если в самом начале это были высокомерные знающие себе цену селебрити, то сейчас – это многоликая и тысячерукая человеческая масса, двигающаяся и шепчущая в едином ритме. Мы не даём официантам и барменам и секунды передышки, и они продолжают разливать, подливать и обносить гостей алкогольными напитками непрекращающимся потоком, а скрытые под масками лица и желания развязывают руки. Сейчас десять вечера, мои ноги на каблуках гудят, а Оксана Лошак делает своё последнее за вечер объявление со сцены, что гости, которым требуется уединение, могут обратиться к нашим хостес за ключами от верхних комнат, которые я распорядилась оборудовать кроватями и личными замками. Но как я вижу, сейчас это многим уже не особо нужно. Во всём огромном особняке свет максимально приглушен, в саду сверкают гирлянды, и теперь лица, и без того скрытые масками, стираются окончательно.

Пока основная часть гостей танцует в главном зале и бродит по саду, я начинаю свой рабочий обход. Я незаметно захожу в самую дальнюю комнату нашей чилаут-зоны, где, скрытая колышущейся занавеской, наблюдаю, как на мягком пуфе лежит на спине, широко раскинув ноги, в задранном на живот кружевном платье, известная блогерка, продвигающая феминистские взгляды, а над её пушистым холмиком склонился один популярный в своё время писатель, немного потрепанный жизнью, но всё еще доедающий объедки своей былой славы. Стоя на полу на коленях, он двумя пальцами раскрыл её скрытую в чёрных зарослях киску, и лижет её торчащий маленький пестик, как какая-то гигантская пчела в сползшей на лоб маске Венома. Его длинный язык касается алой пуговки и вновь скрывается во рту, и со стороны это выглядит, как будто гигантский монстр пьёт сладкий нектар из экзотического живого цветка, который стонет и извивается под его острым хоботком. Похоже, что девушка получает настоящее удовольствие, потому что даже сквозь орущую изо всех динамиков громкую музыку я слышу её мяукающие стоны, которые она не в силах сдерживать: верхняя часть её лица скрыта кружевной маской бабочки, а во рту она обсасывает кончик пальца партнёра, который он до этого проталкивал в её дырочку, а потом дал ей его облизать. Движения её бедер вверх-вниз навстречу быстро мелькающему язычку ускоряются, она уже не просто стонет, а плачет, и, зависнув на пару секунд в воздухе, начинает извиваться, скребя по полу длинными ногтями на руках. Писатель сначала зачарованно смотрит на её судороги, а потом быстро расчехляет свои штаны, достаёт готовый лопнуть от напряжения фиолетовый член, натягивает на него гондон, которые мы щедро предлагаем всем гостям вместе с нашими чудо-таблетками, и всаживает его, как обнажённую саблю, по самую рукоятку в истекающую мёдом стонущую бабочку. В ритме пульсирующей и чавкающей плоти он совершает свои жёсткие толчки завоевателя, а блогерка всё плачет и плачет от наслаждения, и даже после того, как её партнёр, наполнив резиновый мешочек своей белёсой спермой, выходит из неё, всё еще извергает липкие ручейки экстаза. «Ещё, ещё, ещё…», – шепчут её пересохшие губы, и я вижу, как из-за драпировки выходит высокий мужчина в маске Микки Мауса в расстёгнутых штанах и с эрегированной толстенькой дубинкой в руке: по всей видимости, он, как и я, наблюдал эту сцену из укрытия, и теперь, не в силах себя сдерживать, наваливается всем своим большим телом на девушку, размазывая её по плюшевому пуфику, пока она стонет и кричит под ним: «Да, да, да! Сильнее!», а он заталкивает ей в рот почти все пальцы руки, которые она кусает в приступе бесконечного наслаждения. Писатель, только что снимавший гондон, уже снова налился желанием, и сидит тут же рядом, поглаживая свой глянцевый торчащий стебель, а потом просто придвигается ближе к кричащему рту бабочки и проталкивает свою пунцовую головку в её раскрасневшиеся губы. Я покидаю это причудливое трио, где почти известный актёр (а в моей памяти художника хранятся все лица и маски) трахает кружевную бабочку в её непрекращающемся оргазме, а Веном заталкивает ей в глотку свой космический член.

В тягучем и плотном полумраке я чувствую, как стонут и дышат стены коридоров и комнат. Заглянув за другую занавеску, я наблюдаю, как на низком маленьком журнальном столике лежит жена Петухова в одном бюстгальтере, а её обрабатывает ведущий одного из телеканалов Иван Бернтштейн, одетый в шотландский килт. Ему даже не пришлось снимать свою юбку: и пока девушка растекается влажной лужицей по гладкой столешнице, пьяного Ивана сзади имеет уже сам месье Петухов в царственной львиной маске и с раскачивающимися, как огромный дряблый маятник, седыми яйцами. Я смотрю с ужасом на этот ящик Пандоры, который мы невольно открыли с Фёдором. Стоны, всхлипы и рычание продираются через непрекращающуюся музыку, и теперь я уже стараюсь осторожнее выстраивать свой маршрут, чтобы не упасть на распластавшиеся здесь и там парочки, трио и группы целующихся, лижущих, сосущих и трахающихся людей.

Я на ощупь прохожу по коридору, и десятки липких и потных рук тянутся ко мне, залезают под юбку, пытаются ухватить за грудь и провести ладонями между ног. Я ловко уворачиваюсь от назойливых щупалец невидимого похотливого осьминога, и аккуратно обхожу статую Венеры на одном их глухих проходов, облокотившись руками на которую стоит начинающая модель Саша Романова в белом коротком облегающем платье, с белоснежными крыльями ангела, торчащими из острых лопаток и в кукольной маске на кукольном же фарфором личике, из под которой уже текут черные ручейки потёкшей туши. Её крошечное платьице задрано до поясницы, и огромный Роман Верейко – известный режиссёр в японской маске кабуки, загоняет свой поршень в розовую, как сахарный леденец, попку девушки, вцепившись большущими волосатыми ручищами в её аппетитные, как французские бриоши, ягодицы. Саша, по всей видимости, уже успевшая принять наши Cinq Minutes, тихо стонет пьяными слезами, пока её престарелый бойфренд, почувствовавший былую молодость и мощь, раздирает её шёлковое лоно своим тёмным, как коряга, членом. «О, дорогой!» – шепчет пьяная девочка, трепеща своими ангельскими крылышками, пока лауреат государственных премий насаживает её на свой кряжистый сук, словно пытаясь разорвать её нежное тонкое тельце пополам. Я даже не сомневаюсь, что очень скоро отечественный кинематограф ждёт восхождение ослепительной звезды Саши Романовой в очередном российском блокбастере знаменитого режиссёра.

Аккуратно миновав эту парочку, я прохожу небольшую нишу в стене, где прямо на полу лежит мужчина, а над его лицом раскачивается, оперевшись о стену, одна из многочисленных приглашённых блогерок-эскортниц. Я уже не вглядываюсь в происходящее, и только вижу, как руки молодого человека впиваются в белеющие в темноте мягкие ягодицы, которые он словно целиком пытается запихнуть себе в рот. Громкие стоны девушки не оставляют ни малейшего сомнения в действенности продвигаемого моим агентством препарата компании Rouette Freres, и я врываюсь в бальный зал, где толпа танцующих заметно поредела и разбрелась по разным уютным закоулкам нашего заколдованного замка.

Антон наконец-то дождался свою Лану, которая пришла в маске и оперенье птицы, и теперь они просто танцуют вдвоём, как птицелов и переливающийся драгоценным пухом зимородок, которого он пытается поймать в свои сети. Фёдор отчитывается, что всё идет по плану, торжественная часть закончилась, все, кому надо, уже давно расслабились, и теперь наше дело только довести вечер до логического завершения и закрытия, не допустив драк, несчастных случаев и разрушений. Ключи от наших вип-будуаров на третьем этаже вовсю раскупаются, и теперь официанты не переставая, носят наверх подносы с шампанским, креветками и клубникой. Время катится к полуночи, в открытые окна я вижу розовую наливающуюся луну, и понимаю, что мне осталось выстоять пару часов до завершения всей этой вакханалии, на которой я даже умудрилась заработать для клиента и для агентства достаточно денег.

Я выхожу на крыльцо, и сентябрьская ночь укутывает своим ледяным плащом моё разгоряченное тело. И хотя в саду полно хохочущих и флиртующих парочек и компаний, я чувствую себя здесь абсолютно одиноко. Свежая прохлада сада уносит прочь все запахи человеческих выделений и пота, пропитавших старый дом, и я вдыхаю аромат увядающих листьев и подстриженной травы, чувствуя, как мои лёгкие расправляются и наполняются новой жизнью.

– Well, dear Margo, you’ve done a great job (англ. «Ну что же, дорогая Марго, вы неплохо потрудились» – прим. автора), – вдруг раздаётся позади меня знакомый голос, и, вздрогнув от неожиданности и резко обернувшись, я вижу насмешливую излучину губ под чёрной маской кота, а рядом – Оливье Бонне в маске-солнце на пол-лица.

– Как вы здесь оказались?! – задаю я самый глупый вопрос, который приходит мне в голову.

– Дорогая, мы решили присутствовать лично на таком грандиозном бале, который вы для нас устроили, – улыбается директор по развитию и протягивает мне бокал красного и густого, как кровь, вина.

– Спасибо, но я не пью на работе, – отказываюсь я.

– Всего один бокал лучшего вина из моей семейной винодельни, – настаивает Жан-Пьер. – Вы это заслужили, вечер практически завершён, пара глотков вам не повредит, поверьте. Я специально привёз его с собой, чтобы угостить вас. Но, как я вижу, у вас на вечере тоже всё хорошо с напитками.

Я отпиваю вино, и чувствую, как мой рот пропитывается ароматами фруктовой карамели, прелой горечью ягеля и красной рябины. Я делаю ещё глоток, и усталость покидает моё тело, а голова наполняется сахарной ватой и сладкой мишурой.

– Прекрасный наряд, – делает мне комплимент Жан-Пьер. – Вы достойны королевы, Марго. Можно, я буду сегодня вас так называть? – и я послушно киваю в ответ.

Я вхожу в бальный зал словно с двумя телохранителями, бережно поддерживающими меня под руки, и со стороны, возможно, мы представляем странное зрелище: худая высокая женщина одного роста со стильными мужчинами в чёрных брюках и рубашках. Один в чёрной маске кота, а второй – в маске-солнце. Но разгоряченная разомлевшая толпа уже не обращает ни на кого внимания. Для всех мы – лишь размытое пятно на взошедшей розовой луне этой ночи.

На сцену в последний раз выходит Леди Гага и исполняет Alejandro, и я вижу, как женщина-тень Аюм внимательно наблюдает за Киримом из своего уголка, и я теперь понимаю, что он поёт сегодня только для неё.

Кто-то уходит, кто-то рассеивается, рассыпается живым горохом по уголкам и закоулкам старого дворца, я допиваю свой бокал вина, и проваливаюсь в золотой серпантин волшебного бала. На мне сегодня тоже маска, и, возможно, именно сейчас я могу быть самой собой. В затемненном зале играет Summertime Sadness Ланы Дель Рей, и красавчик Оливье Бонне протягивает мне руку, приглашая на танец. Я делаю шаг навстречу, и вот мы с ним в центре зала среди яркой и пестролистной толпы. Он прижимает меня к себе, и я вспоминаю, как мои каблуки проваливались от счастья почти пятнадцать лет назад, когда я танцевала со своим начальником Мишей на подмосковном корпоративе. Я хочу обнять Оливье Бонне за плечи, усталость и покой растекаются по моему телу, как вдруг я чувствую, как сзади меня прижимает к себе другой мужчина, и я уже знаю, кто это. Я запрокидываю голову ему на плечо и слышу, как он тихо шепчет мне в ухо: “Tu es ma la Reine Margo aujourd'hui” (фр. «Ты моя королева Марго сегодня» – прим. автора). Я поворачиваюсь к нему лицом, приближаюсь вплотную к его насмешливым губам, но и Оливье не отпускает меня, я его руки нежно глядят мои перья на юбке, словно лаская осторожную птицу. Лану Дель Рей сменяет какой-то французский медляк, а мы всё танцуем втроём под голубым ватным небом старинного дома князей Трубецких, и мне безмерно спокойно от того, что две пары сильных и уверенных рук держат и не отпускают меня…

Жан-Пьер покидает нас, и я остаюсь с Оливье, который, перехватив рукой мою талию, медленно качает меня на волнах чувственной музыки, и шепчет мне что-то на французском. Я очень плохо знаю язык, поэтому ничего не понимаю, но его речь убаюкивает меня, унося из этого зала в подмосковные влажные леса, уже одетые в пурпур и золото, притихшие и одинокие перед неумолимой зимой. Песня сменяется моим любимым хитом Даррена Хейза Insatiable, и к нам возвращается Бруно, держа в руках бокалы с вином. Я делаю глоток, наслаждаясь тонким вкусом французской крови, перетекающей в мои вены и наполняющей меня необыкновенной лёгкостью, которую я не испытывала уже долгие годы. Мы танцуем втроём, обнявшись: я между мужчиной-котом и мужчиной-солнцем, и сумерки и вздохи окутывают нас со всех сторон. Я уже не различаю, чьи ладони гладят меня по спине, опускаются под перья юбки, и чьи пальцы перебирают мои жемчужные бусины под ними…

Спустя пять минут я веду Оливье и Жан-Пьера по потайной лестнице, пыльной и тёмной, которую мы оставили только для обслуживающего персонала, на последний этаж. Я представляю, как двести лет назад здесь пробирались ночные любовники к своим тайным возлюбленным, и сейчас я веду двоих мужчин, даже не решив, кто мне из них больше нравится, за собой в комнату с зеркалом, хотя понимаю, что не должна этого делать. Но вечер, терпкое вино из Луары с рябиновым вкусом и розовая, ещё не округлившаяся до конца, луна взяли меня в плен, и сейчас мне плевать на мои строгие жизненные правила и принципы.

Мы выходим в длинный коридор с рядом комнат по обеим сторонам и, проходя мимо приоткрытой двери, я, не удержавшись, заглядываю в неё, приложив указательный палец к губам. Посреди комнаты стоит большая кровать под прозрачным балдахином, которую мы арендовали со Старковым у киностудии, а на ней причудливой фигурой свернулись несколько обнажённых женских тел. Девушка в алой маске лежит на спине, пока вторая, встав на четвереньки, лижет её голую киску, выпятив свой круглый, как гладкий шарик, зад на обозрение мужчине в кресле, который откинувшись на спинку смотрит на представление, а голая девочка в чёрных чулках, стоя перед ним на коленях, отсасывает у него. Ещё одна девушка села на лицо красной маске, и, судя по громким стонам и сладостным судорогам, вся четвёрка приняла Cinq Minutes. Меня никогда не возбуждал вид двух кисок, а то и трёх кисок, вот и сейчас я перевожу взгляд на мужчину. Девушка, делающая минет мужчине, одной рукой крепко обхватила его за основание члена, а второй ласкает себя между ног, пока её партнер, положив свою ладонь на её затылок, заталкивает свой корешок всё глубже и глубже в рыдающий от наслаждения рот. Больше не в силах ждать, он отшвыривает девочку в сторону, и, жёстким движением притянув к себе круглую попку, начинает яростно долбить её отбеленный на специальных процедурах анус, пока та вылизывает мокрую от слюны и смазки блестящую промежность алой маски. Резко выдернув свой член, мужчина опрокидывается на спину, пока девочка в чулках, извиваясь с громкими стонами слизывает хлопья его спермы с кончика пениса и живота, а потом насаживает себя на всё ещё твёрдый фаллос, и начинает заново свой экстатический танец сверху. Меня уже начинает подташнивать от этой слишком откровенной сцены, и мы прикрываем за собой дверь.

Мы покидаем их и двигаемся бесшумно дальше по длинному коридору, стены которого кричат, сочатся оргазмом, похотью и ненасытным желанием. Вот ещё одна полуоткрытая дверь попадается на нашем пути, и мы снова заглядываем в чью-то тайную бездну. Здесь я вижу уже знакомого мне писателя-легионера, стоящего на коленях на гигантской кровати, у которого лижет и сосёт его красный леденец художница в алом, не переставая при этом двигаться вверх-вниз по гладкому длинному члену мужчины, распластавшемуся под ней, и массирующего рукой болтающиеся над его маской ворона маленькие и круглые яички литератора. Третьим в компании позади художницы пристроился тот самый одиозный политик в маске-бауте и плаще и окунает свою толстенькую кисточку в её задний проход, пока она взрывается непрекращающимися толчками миллиона оргазмов. Тут же, рядом, на полу, сидит пьяная актриса, широко расставив тонкие, на каблуках, ножки, пока известный футболист со смехом пытается залить ей во влагалище шампанское прямо из бутылки: оно выливается, и он припадает к её щелочке, стараясь успеть выпить пузырящийся напиток, с тихим шипением растекающийся между подрагивающих загорелых бёдер.

Мы идём дальше, и в каждой полуоткрытой двери мелькают тени, тела, руки, ноги, обнажённые груди и факелами торчащие из штанов члены, своим слепым глазом ищущие мягкие влажные норки, чтобы ткнуться в них.

Наконец мы подходим к моей заветной двери, я приглашаю в неё своих спутников и запираю её изнутри: мне не нужны свидетели. Одурманенные увиденным и услышанным, мы стоим посреди комнаты перед огромным овальным зеркалом, в котором я вижу, как Оливье медленно опускается передо мной на колени и зарывается с головой мне под юбку, мягко перекатывая языком влажные жемчужины. Жан-Пьер прижался вплотную ко мне сзади, и его рука скользнула под лиф моего топа, мягко, как чашу для шампанского, накрыв мою маленькую грудь. Я закрываю глаза, ощущая, как нежно сжимается почка моего крошечного соска в тёплых и ласковых пальцах, а мой клитор набухает влагой от трения гладких бусин. Я зарываюсь руками в густые волосы на голове Оливье Бонне, задавая ему темп, но рука Жан-Пьера выскальзывает из моего лифа, я ощущаю поцелуй-укус на моей шее и тихий шёпот: «Я не хочу тебя ни с кем делить, моя Марго», и слышу, как открывается и закрывается дверь. Сладкая истома всё ещё булькает внизу моего живота, но я чувствую мгновенно похолодевшей кожей, как ледяное одиночество залило всю огромную комнату до самого потолка со старинной лепниной.

– Продолжим, Мари? – шепчет мне снизу Оливье, расстёгивая свои брюки, но я делаю шаг назад.

– Прости! Я уверена, что ты найдёшь с кем провести сегодняшний вечер! – кричу я ему уже на бегу, пытаясь догнать человека, который не захотел меня делить с другим…

Глава 14

Я пью шампанское только по двум поводам: когда влюблена и когда не влюблена

– Коко Шанель

Я бегу по тёмному коридору, но не вижу никого впереди себя. Двери хлопают, закрываются, иногда я натыкаюсь на пьяных гостей и официантов, но я не могу нащупать взглядом высокую фигуру в чёрном. Иногда мне кажется, что вот он промелькнул впереди, завернул за угол, я пытаюсь нагнать его, кричу на остатках своего французского: “Attends-moi, Jean-Pierre!” (фр. «Подожди меня, Жан-Пьер!» – прим. автора), но за очередным поворотом наталкиваюсь только на смеющиеся надо мной маски.

Отчаявшись найти своего прекрасного принца, я спускаюсь в главный холл, где всё еще плещутся остатки веселья: диджей крутит простую популярную музыку, а гости дошли уже до той стадии, когда им можно смело ставить с одинаковым успехом «Лабутены» и Лепса; кто-то спорит у пьяного бара, кто-то целуется, а кто-то просто уже спит в углу в задранной юбке и расстёгнутых штанах, и сотрудники PureRai стараются аккуратно, чтобы не повредить ничьё хрупкое эго, всех собрать и отправить по домам.

Я подхожу к Антону с Ланой, которые на удивление мило воркуют у фуршетного столика, и спрашиваю, знал ли мой друг, что на вечере будут французы.

– Ну конечно знал, Маша, – отвечает креативный директор.

– Так почему ты не предупредил меня? – возмущаюсь я в ответ.

– А зачем? Чтобы ты лишний раз нервничала? А так, по-моему, всё прошло просто отлично: начальство довольно, клиенты в восторге. Банкет точно окупился, ещё и осталось нам на премии! Так что расслабься. Ты хоть успела сегодня получить удовольствие? – усмехается Антон.

– Кстати, об удовольствии, – перебиваю я его. – А ты знаешь, где остановился Жан-Пьер Бруно?

– Сейчас, посмотрим, – листает Антошка свой мобильник. – Да, просили забронировать «Балчуг», тут рядом.

– Ты наконец-то встретила принца, Маша? – интересуется Лана.

– Я не знаю, – глупо улыбаюсь я ей в ответ. – Принцев ведь не бывает, правда? Но мне нужно уйти, а тебе Антон закрывать этот вечер, и найди Марину. Работайте! В конце концов, кто тут начальник?! – раздаю я напоследок указания и выхожу из дворца. С облегчением снимаю свою маску и прохожу в боковую калитку, ведущую на улицу.

Я бреду пешком по Знаменке, и сворачиваю на Моховую. Я решила, что мне надо привести разум в порядок и выветрить остатки вина из головы. Я сама не понимаю, куда я направляюсь, и найду ли я вообще Жан-Пьера в гостинице: всё-таки вся ночь впереди, и он может быть где угодно в огромном и никогда не спящем городе. Я забыла, что на мне всего лишь лёгкий топ и короткая юбка, и проезжающие мимо машины радостно гудят мне, но я не обращаю на них внимания. Я сворачиваю на Манежную площадь, прохожу мимо памятника Жукову, где подвыпившие туристы даже в этот поздний час бросают свои монетки. Вхожу в Воскресенские ворота, и проваливаюсь в серую брусчатку Красной площади, на которой не была, наверное, больше пяти лет. Я иду вдоль всегда карусельно-праздничного ГУМа к пряничному Собору Василия Блаженного, почти не замечая, как вслед мне раздаются мужские возгласы и свисты. Я не знаю, что я сейчас хочу получить: очередную ночь с очередным ничего не значащим любовником? С которым после этого мы вряд ли увидимся? А завтра – новые проекты и задачи? Чтобы обставить квартиру, съездить на Новый год и летом в очередное путешествие и работать дальше? Помогать компаниям продавать новые и новые товары, чтобы они, а значит, и я, смогли заработать ещё больше денег? Убеждая себя, что это и есть свобода, я бреду по Москворецкому мосту, огромному и холодному, у подножия которого возвышается белая громада отеля «Балчуг Кемпински».

Я вхожу в стеклянные двери, и на ресепшн спрашиваю, в каком номере остановился Жан-Пьер Бруно. Девушка, недоверчиво посматривая на меня, звонит по телефону, и сообщает собеседнику на другом конце провода, что к нему посетители.

– Да, хорошо, – отвечает она, и, повесив трубку, обращается ко мне: – Месье Бруно ждёт вас в своём номере, вас проводят.

– Спасибо, – отвечая ей, я, наконец-то, понимаю, что выгляжу, мягко говоря, весьма странно для сентябрьской ночи: почти обнажённая грудь, в руках чёрная маска и босоножки не по погоде. Так себе видок, если честно.

Я следую за портье к лифту, и пока мы поднимаемся на последний этаж, внимательно рассматриваю себя в зеркало: бледное осунувшееся лицо с огромными, кажущимися совсем зелёными из-за болотной подводки глазами, и алыми, как кровавое знамя, губами. Рыжие волосы, теперь ещё больше взъерошенные речным ветром, больше напоминают ведьмины патлы и совсем далеки от моего обычного прилизанного делового образа. Я грустно улыбаюсь своему отражению, и вижу, что портье улыбается мне в ответ.

Я стучусь в номер, и моё сердце заглушает этот стук. Дверь люкса открывается, Жан-Пьер приглашает меня войти, и я сразу выпаливаю ему в лицо:

– Я пришла, потому что ты меня бросил! Ты что, Золушка?!

– Что?! – сначала не понимает Бруно, а затем начинает хохотать.

Я стою и жду, не зная, что мне делать, пока он смеётся и смеётся, не переставая, и через некоторое время его веселье заражает и меня, и я тоже начинаю улыбаться.

– Как здорово, что ты всё-таки пришла, Марго, – шепчет он мне, крепко прижимая к себе, – я приехал только ради тебя.

– А я думала из-за работы, – улыбаюсь я его губам, которые, как я понимаю только сейчас, мне очень хочется поцеловать с самого первого раза, как я их увидела. И я не жду, когда он сделает это, а сама впиваюсь в его насмешливый рот, размазывая по нашим лицам остатки своей помады. Жан-Пьер отвечает мне, и я чувствую, как долго он жаждал этого: наши языки исследуют друг друга, пробиваясь через клавиши зубов, и играют свою захватывающую мелодию нарастающего с каждым аккордом желания. Я не могу оторваться от этого поцелуя, от этих рук, которые мягко гладят меня, как притихшего ребёнка, по оголённой спине, от осторожных пальцев, рисующих линию на моём нервном хребте, от этих глаз, которые смотрят на меня с нежностью и интересом. Жан-Пьер аккуратно, словно боясь разорвать тонкую нить, отстраняется от меня и спрашивает:

– Ты голодна? – и я вспоминаю, что абсолютно ничего не ела с завтрака. – Я сейчас закажу нам что-нибудь поесть в номер, хорошо? – подходит он к телефону, а я направляюсь в ванную комнату, чтобы смыть с себя остатки помады, следы незнакомых рук, лапавших меня сегодня, и свои извечные усталость и злость.

Я выхожу из душа, завернувшись в банный халат и обмотав голову полотенцем, и ловлю себя на мысли, что я уже видела эту сцену в фильме «Красотка», и всегда считала, что это ужасно банально: надо приходить, трахаться и уходить, а сейчас я сама разгуливаю по чужому гостиничному номеру в махровом халате и тюрбане, как героиня дешёвого бульварного романа в мягкой обложке.

Я иду в гостиную, где Жан-Пьер уже поставил на стол еду: несколько сетов с водкой «Белуга» и чёрной икрой, и я про себя благодарю Бога, что хоть на это раз это не Château Russe, сырная тарелка и пицца.

– Хочешь пить? – спрашивает меня Жан-Пьер, и наливает мне в стакан San Pellegrino, и я залпом выпиваю весь бокал. – Я не знал, что ты любишь, и подумал, что пиццу любят все, – словно оправдывается он. – Ты устала? Хочешь, возьмём с собой всю еду прямо в кровать? – и я благодарно киваю в ответ.

Спустя пару минут мы лежим на огромной постели перед включённым телевизором с «Теорией большого взрыва», как престарелая супружеская пара на отдыхе, и поедаем пиццу с пармской ветчиной и рукколой, запивая это всё ледяной водкой и закусывая чёрной икрой, расставленными тут же, на подносе между нами. Я согрелась, и чувствую, как зарделись мои щёки от выпитого алкоголя. По телику идёт такая знакомая перепалка Шелдона с Леонардо, за окном как кометы по ночному городу проносятся с гулким рёвом машины по набережным Москва-реки, и я не замечаю, как проваливаюсь в тёплый и уютный сон…

Я открываю глаза и первые пару минут не понимаю, где я нахожусь. Сквозь плотные занавески пробивается осенний рассвет, и я с ужасом безвозвратной потери осознаю, что уже утро! Я пришла вчера ночью к мужчине, с которым просто целовалась, а потом бездарно заснула. Я поворачиваю голову и смотрю на Жан-Пьера, который лежит рядом. И вдруг понимаю с резкой болью где-то в районе солнечного сплетения, что я хочу видеть его по утрам в своей постели каждый день. Недели. Месяцы. А может быть, и годы. Странное чувство утраты начинает холодным камнем сжимать мою грудь, и к носу уже подкатывают слёзы, которые я стараюсь поскорее сглотнуть. Я залезаю голышом под нагретое одеяло, и прижимаюсь к бедру Жан-Пьера всем телом, закинув ногу поверх его живота, и словно привязав его к себе хотя бы на эти минуты. Мои руки исследуют его профиль: крупный нос настоящего француза, густые брови и побережье желанных губ. Я вдыхаю его запах, зарывшись в густые волосы, и слышу в них ароматы дикого оленя, мха и шкуры кабана с тонким оттенком листьев вербены. Моя ладонь осторожно спускается по его груди, покрытой тонкими завитками тёмной шерсти и двигается вниз по животу, туда, где мягкая тропинка упирается в густые дикие заросли. Очень тихо, чтобы не вспугнуть, я провожу по его ещё спящему зверьку, мягкому и спокойному. Словно послушный пёс, он оживает под моими пальцами, и начинает тыкаться мне головкой в ладонь, становясь всё твёрже и больше, пока не превращается в моих руках в большое и дикое животное. Всё еще поглаживая его по холке, я ложусь сверху на Жан-Пьера, и запускаю его вепря внутрь и очень медленно начинаю скользить по нему вниз, давая возможность ему заполнить собой каждый мой влажный уголок. И когда он доходит до самого конца, я замираю и чувствую, как он растёт ещё больше, распирая стены своего нового домика.

– Bonjour, ma belle Margo (фр. «Здравствуй, моя красавица Марго» – прим. автора), – шепчет мне проснувшийся Жан-Пьер, и я, стараясь не двигаться, целую его прекрасные губы. Я словно пью из него всё то, что должна была выпить раньше, ещё с нашей встречи в Стамбуле, а его ладони прижимают меня всё сильнее и сильнее к тугому животу, и первая волна тёплого и сладкого осеннего прилива накатывает на меня, не давая вздохнуть, и я кричу ему в рот:

– Я – всё! – и чувствую, как его зверь бьётся внутри меня, ему тесно, он пытается вырваться сквозь сковавшие его стены, и слышу судорожный стон Жан-Пьера, пока я захлебываюсь от счастья в своей собственной лодке…

Притихшие, мы лежим, пытаясь отдышаться, и Бруно, открыв глаза, произносит:

– Cinq secondes! (фр. «Пять секунд!» – прим. автора) – и мы начинаем безудержно смеяться.

Не выходя из меня, Жан-Пьер переворачивает меня на спину, и ложится на меня сверху.

– Я ждал этого так долго, – шепчет он, и целует меня в веки: сначала – в правое, а затем – в левое.

– Когда ты уезжаешь? – спрашиваю я и чувствую, как опять горький комок подкатывает к самому горлу.

– Я улетаю завтра днём, у нас тобой целая вечность, моя красавица, – проводит он тыльной стороной ладони по моим щекам. Я высвобождаюсь из его объятий и начинаю собираться.

– Хорошо, позвони мне, может, сходим куда-нибудь вечером, – холодно отвечаю я, чтобы не выдать грусти и разочарования, непонятно почему нахлынувших на меня.

– Зачем ждать вечера, оставайся со мной, Марго! – растерянно отвечает мне Жан-Пьер, и я читаю в его глазах недоумение. – Мне надо с тобой столько всего обсудить!

– Что нам обсуждать, Жан-Пьер?! – пытаюсь не сорваться на крик я, чтобы не расплакаться, и натягиваю на себя свою юбку. – Работа выполнена, вы, как я понимаю, остались довольны. Все новые проекты вы можете планировать через моего босса, – мне почти удаётся мой обычный деловой тон.

– Мари, нам надо обсудить нас! Нас! – встаёт Бруно и, притянув к себе, прижимает к своей груди. – Неужели ты думала, что я тебя отпущу?! – зарывается он в мои волосы и тихо продолжает: – Я хотел бы тебя забрать с собой во Францию. Я знаю, что ты не примешь просто моё приглашение, ты слишком свободна, я это помню. Но ты же не откажешься поработать в одной из крупнейших фармацевтических компаний Европы, правда? – заглядывает он мне в глаза, и я только киваю в ответ. – И потом, неужели ты решила, что мне будет достаточно этих пяти секунд?! – фыркает он, и я смеюсь вместе с ним.

Бесконечное чувство радости сахарной ватой набивается в мои лёгкие, как будто в конце долгого пути я увидела наконец-то стены своего дома.

– Хорошо, я подумаю над вашим предложением, месье Бруно, – отвечаю я ему, натягивая свои уверты с жемчугом.

– А, ты их оценила, я вижу! – восклицает Жан-Пьер.

– Да, как и доставку от Vent de Provence, – улыбаюсь я в ответ.

– Vent de Provence? – удивлённо поднимает брови Бруно, и я понимаю, что цветы отправлял мне не он.

– Не обращай внимания, просто корпоративный подарок, – быстро отвечаю я, поворачиваюсь к нему спиной, чтобы он помог застегнуть мне крючки на топе.

Его нежные тонкие пальцы аккуратно продевают крючки в петли, и, наклонившись ко мне, Жан-Пьер спрашивает:

– Я видел тебя тогда на Галатском мосту в Стамбуле. Скажи, что ты там делала с этой удочкой?

– Я загадала, что если я поймаю рыбку, то моё желание исполниться.

– Но ты ведь поймала её тогда. Всё исполнилось, что ты загадала?

– Почти, – я поворачиваюсь к нему и снова целую его мягкие солёно-миндальные губы.

Глава 15

Потеряв его, я потеряла всё

– Коко Шанель

Сегодня будет один из лучших дней в моей жизни: я только заеду в усадьбу Трубецких за своими вещами, и всего через каких-то пару часов снова увижу Жан-Пьера, и проведу с ним вместе целый день! И ночь. А потом он уедет, но и я уеду к нему, это я уже точно для себя решила. Я никогда не хотела просыпаться ни с кем по утрам, потому что я должна была просыпаться только с Жан-Пьером Бруно, и теперь я это точно знаю. Я как раз выплатила всю ипотеку за свою так и не обжитую толком квартиру, но для меня это уже не имеет значения.

Пока я захожу в знакомую калитку, мне приходит сообщение от Антона: «Все работы вчера принял. Марину так и не нашёл. Наша party взорвала соцсети, хештег #cinqminutes – больше трёх тысяч упоминаний, и число растёт. От Ланы привет». Отлично, значит, они всё-таки провели ночь вдвоём, и кто-то ещё проснулся сегодня утром не один… Я поднимаюсь по лестнице: везде валяются разбитые бокалы, использованные гондоны, раковины от устриц, обрывки цветов и остатки вчерашней еды, как на дурной копии голландского натюрморта. Рабочие уже всё это вовсю расчищают перед тем, как мой старинный особняк вновь погрузится в многовековую пыльную дрёму.

Я поднимаюсь в свою комнату, забираю одежду, и, не удержавшись, решаю пробежаться быстренько по будуарам, чтобы посмотреть, что в них творится.

При дневном свете всё опять одело лохмотья запущенности и уныния: валяющиеся на кроватях и полах клочья покрывал выглядят так, словно эти комнаты люди покинули уже много лет назад, а не всего как несколько часов. Свежий ветер, наполнявший душу древнего дома ещё вчера, уже задохнулся в его закоулках, и теперь я ощущаю лишь затхлость и заброшенность, с прокисшими нотами пролитого вина и шампанского. Сейчас сюда придут рабочие и демонтируют все эти больше никому не нужные декорации, чтобы никто не мог вспомнить, что здесь что-то происходило накануне. Я просматриваю комнаты, которые только сегодня ночью ещё кишели обнажёнными извивающимися телами, и, определённо, какие-то видео всё-таки ускользнули в сеть. На одной из кроватей я замечают слишком большой ворох покрывал. Мне только кажется, или он пошевелился… Я подхожу, чтобы убедиться, что это всего лишь грязные тряпки, но скомканная и испачканная чем-то красным груда белья едва заметно колышется. Почти не дыша, я снимаю слой за слоем тонкую ткань, которая, как я теперь с ужасом понимаю, вся пропитана кровью, пока в глубине этого страшного гнезда мне не открывается голое дрожащее тельце. Трясущимися руками я дотрагиваюсь до холодной руки, и уже вижу, что это моя Марина. Она живая, и тихо поскуливая, плачет, свернувшись калачиком, а её худенькое, почти детское, тело всё в крови. И я не знаю, это открытые раны или она вся испачкана ею.

– Марина, ты меня слышишь? – кричу я, и слышу её тихое «да» в ответ. – Кто это сделал?! – гнев оранжевой волной заливает меня, и даже до того, как она сквозь рыдания шепчет «профессор Щербатский», я уже понимаю, что злобный страшный серый волк всё-таки съел Красную Шапочку. Проглотил одним махом, и теперь она тихо плачет внутри его гулкого бездонного брюха, и я не могу ей помочь… Ненависть и слёзы душат меня, пока я помогаю Марине подняться, и пытаюсь найти в изнасилованной комнате обрывки её одежды и вещей. Все эти годы Щербатский не только становился популярным, знаменитым и влиятельным: он копил свой вечный, изнуряющий его голод, пожирая маленьких девочек и мальчиков: ему было мало просто секса, его член вставал на кровь и боль, захлебываясь и купаясь в них. Взрослые женщины стали для него слишком жёстким мясом, и он набивал свою утробу мягкими плюшевыми детками, теперь я это отчётливо понимаю.

– Мы не можем это так оставить, ты должна заявить на него в полицию, – говорю я своей помощнице, хотя осознаю, что предлагаю ей адские муки на золочёном блюде. – Я буду с тобой до конца, не бойся, – стараюсь я успокоить её, пока мы спускаемся во двор по чёрной лестнице, чтобы нас никто не увидел.

Степан Олегович Терентьев, как он представился – опер с проникновенным и сердобольным лицом, слушает сбивчивый рассказ Марины, и портрет Владимира Путина за его спиной мягким но твёрдым взглядом обещает нам защиту, возмездие и справедливое правосудие. Я крепко держу девушку за руку, пока она выдавливает из себя, как вязкую пасту из тюбика, слово за словом, свою историю. У оперуполномоченного Терентьева звонит телефон, он делает нам знак рукой и внимательно слушает, что ему говорят на другой стороне провода. Через пару минут он рапортует короткое «ясно», и первые две секунды смотрит сквозь нас, глубоко о чём-то задумавшись. Но вот его взгляд обретает стальную жёсткость, и теперь перед нами не сочувствующий добрый полицейский в тёплом пушистом свитере, а бескомпромиссный страж порядка без страха и упрёка. Мне мерещится, или теперь они оба на пару с президентом в рамке рассматривают нас, как двух мелких мух, которых нужно поскорее прихлопнуть?

– Что же вы не сказали мне сразу, Марина Сергеевна, – с растяжкой цедит он сквозь зубы, – что вы употребляете тяжёлые наркотики? А возможно, и торгуете ими?

– Я не… – с ужасом шепчет Марина, а мент тем временем продолжает.

– А если я сейчас обыщу вас и найду, скажем… – задумчиво рассматривает Терентьев что-то на своём столе, словно читает инструкцию, – десять грамм героина? Хотя, с вас и пяти хватит, правда? – смотрит он в упор на нас, и ледяной шлем страха сдавливает мои виски и лоб.

– Мы вас поняли, Степан Олегович, – быстро встаю я со стула, стараясь не выдать охватившего меня животного страха и разговаривать своим обычным уверенным тоном, не заикаясь, – у нас ничего нет и быть не может. Мы к вам пришли по ошибке. Марина просто немного перепутала, – хватаю я не соображающую ничего девушку и, пятясь спиной к двери, утаскиваю её за собой. – Приносим извинения за то, что отвлекли вас от важной работы. Молодежь, тусовки, сами понимаете, – лепечет сам за меня мой язык, пока я выталкиваю сначала вперёд себя Марину, а потом сама на подкосившихся ногах протискиваюсь в тугую деревянную дверь.

Только уже сидя в такси, поняв, что никто не гонится за нами, и что, кажется, на этот раз пронесло, я начинаю плакать от злости и бессилия, бормоча своей помощнице: «Прости меня, прости, я что-нибудь обязательно придумаю…»

Мой идеально-ванильный день рассыпался на кусочки, как стёклышки в детском калейдоскопе, и я всё еще надеюсь их собрать в новый узор, хотя и опаздываю на встречу с Жан-Пьером. Я осознаю, что не могу окунуть его с размаху, как в грязную лужу, в мою действительность. Может быть когда-нибудь потом, уже в Париже, я расскажу ему о произошедшем, а пока я хочу увидеть его перед отъездом, чтобы ещё раз дотронуться до него и удостовериться, что это не сон, что он живой и настоящий, и что где-то есть нормальная и благополучная жизнь… Я пишу ему короткое сообщение в ватсап “Will be an hour later, sorry” (англ. «Опаздываю на час, прости» – прим. автора), и переступаю порог своей квартиры.

Из моей полупустынной гостиной доносится бормотание телевизора, и я с досадой понимаю, что забыла его выключить перед уходом. Хотя, проходя по коридору, вспоминаю, что я его не смотрела вчера утром. Я вообще практически не смотрю телевизор… Внезапно чьи-то стальные жёсткие руки обхватывают меня сзади металлическим обручем, зажимают рот, не давая вдохнуть, и протаскивают, как пойманную дичь, по коридору, вываливая в гостиную, где на моём огромном дизайнерском диване сидит какой-то незнакомый мужик.

– Пришла? – равнодушно, почти не глядя на меня, бросает он куда-то в сторону моргающего экрана, и лениво потягиваясь, поднимается на ноги. Я стою перед ним, и кто-то чужой и страшный крепко держит меня за спиной, обхватив согнутой рукой шею, а второй заломив мне руки назад, от чего я не могу ни пошевелиться, ни издать ни звука. Обычные спортивные штаны, кроссовки и толстовка, он даже не скрывает своего лица – такие лица распечатаны миллионными тиражами по всей стране, и если ты увидишь его один раз, то не сможешь вспомнить, если встретишь снова. Собирательный образ современного гопника – на автомате отмечаю я у себя в мозгу, как он замахивается и бьёт меня со всей силы в живот. Руки, спутывавшие меня, отпускают, и я падаю на пол, задыхаясь от острой боли. Я успеваю сделать только один хриплый вдох, как нога в Nike New Balance рядом с моим лицом замахивается, и я опять получаю удар, от чего мои внутренности словно лопаются, и заливают кипящим маслом все мои лёгкие.

Я лежу на полу, а посланные ко мне бандиты просто стоят надо мной, и, видимо, ждут, когда я стану меньше хрипеть, чтобы продолжить свои пытки. Я даже не знаю, сколько времени прошло, и только одна глупая мысль вертится у меня в голове, что я безвозвратно опоздала сегодня…

Дав мне, по всей видимости, отдышаться, всё ещё стоящий позади меня мужчина одним движением наматывает мои длинные волосы себе на кулак и резко поднимает мою голову вверх за косу, так, что я вскрикиваю и сажусь на пол. Второй ублюдок молча тычет мне в лицо экраном своего смартфона, на котором я вижу знакомое лицо Щербатского.

– Ну что, Маша, думаю, ты уже всё поняла, верно? – с улыбкой обращается он ко мне. – Ты, наверное, думала, что умнее всех, не так ли? – задаёт он риторический вопрос, пока я вынуждена смотреть в его холодные глаза богомола. – Ну так вот, сука, у меня мало времени, ты и так его потратила достаточно. Слушай внимательно, и кивни, если поняла. Моему бизнесу был нанесён определённый ущерб, который ты должна возместить, ясно тебе?

Я продолжаю, не шевелясь, смотреть в экран, пока мой мучитель не дёргает со всей силы меня за волосы, и я вскрикиваю от боли.

– В принципе, мне по хуй, что ты там думаешь сейчас про себя, так что можешь и дальше молчать. У тебя есть ровно две недели на то, чтобы вернуть мне триста тысяч долларов. И меня не ебёт, что тебе придётся продать: квартиру, машину, можешь продать себя, если захочешь. Правда, вряд ли кто-то даст за тебя больше сотки евро, и того будет много. Думала, ты меня поимела, тупая ты блядь?! – распаляется он всё больше, и я понимаю, что это и бесит больше всего знаменитого психотерапевта и коуча.

– А мне показалось, что тебе понравилось, когда тебя имеют, – глухо, чьим-то чужим голосом, отвечаю я ему перед тем, как сильная боль пронзает уже всё мое тело, после чего я больше не вижу ничего на экране.

– Только ебло ей не трогайте, – слышу я сквозь кровавую пелену тумана распоряжения Щербатского, – ей ещё с ним кредиты ходить собирать.

Я думала, что теперь меня отпустят, и этот кошмар закончится, но меня подхватывают, как тряпичную куклу, и бросают со всего размаха на мой дорогущий кожаный диван, и я подскакиваю на его упругих пружинах, оставшись лежать на спине, пока один из бандитов не подходит ко мне, и не сдёргивает с меня резкими рывками мои джинсы, а затем просто спускает свои спортивные штаны, и я вижу, его торчащий, в посиневших венах, член и понимаю, что мне никуда не убежать. Я начинаю кричать, но второй хватает меня, наваливаясь всем телом надо мной, зажимает мне рот, и прибавляет звук на телевизоре, где по MTV на всю громкость гнусавым голосом орёт «Детка, ты мой кайф» какой-то очередной модный рэпер. Я чувствую, как мои внутренности разрывает, словно острый нож, член мужика в чёрном, вспарывая мою сухую, как пустыня, землю. Я закрываю глаза и просто стараюсь не шевелиться, чтобы он не причинял мне ещё большую боль, но, кажется, его это не возбуждает.

– Что же ты лежишь как бревно, сука, – шепчет он мне в лицо, и капли его пота капают на меня. – Вадим, ей, кажется, не хватило, давай ты довесь, – говорит он своему напарнику, продолжая вбивать в меня свой сухой, как топорище, кол. Каждый его толчок отдаётся во всём моем теле невыносимой болью, но вот он наваливается на меня бетонной плитой, хрипя, и я лежу под ним, задыхаясь от вони его немытого тела, равнодушного, чужого и тяжёлого.

Он перекатывается на спину, и его место занимает второй, и на это раз мне кажется, что его член втыкается мне прямо в кишки, отдаёт в почки, лёгкие, острым клинком пронзает мне печень. Он пытается поцеловать меня, размазывая липкую и прогорклую слюну по моему лицу, и я отворачиваюсь от его рыбьего бессмысленного взгляда, пока по телику поёт уже Полина Гагарина, и слёзы сами начинают беззвучно катиться по моему лицу. Я плачу, пока моё тело терзает и рвёт на части какой-то безликий урод с запахом грязных вонючих подворотен и ночных подземных переходов; я плачу, пока моё тело словно слипается в один пластилиновый ком вязкой и тупой боли; я плачу, пока где-то далеко отсюда, в другом мире, в другой вселенной, меня ждёт Жан-Пьер за чистым белоснежным столиком в Vogue Café…

– Я знал, что тебе понравится, – елозит по мне отморозок, и я чувствую, как что-то рвётся внутри меня, и холодная жидкость захлёстывает член во мне, вытекая и струясь по ногам. Хлюпая и чавкая, Вадим добивает меня, пришёптывая:

– Теперь ты знаешь, как трахают нормальные мужики, а не твои пидорасы, – убыстряет темп до безумной долбёжки, и под последние лирические аккорды какого-то очередного певца по телику изрыгает в меня все свои нечистоты.

Моё тело и голова уже мало что соображают, и когда первый бандит перекидывает меня на живот через спинку дивана и начинает раздирать мне мой анус, я вижу перед собой только кровавое пятно, алой причудливой орхидеей растекающееся по белой обивке.

– Подожди-ка, иди сюда, шлюха, – подхватывает меня второй, и, садясь на диван, насаживает меня на свой окровавленный штык, пока первый, не вынимая своего члена, продолжает рвать и рвать мою плоть. И я чувствую, как внутри меня сражаются двое чужих, двигаясь в зверином ритме навстречу друг другу, пытаясь пробить своими пастями хрупкую стенку, которая становится всё тоньше и тоньше с каждым их ударом… Мои ноги, живот и анус все мокрые и липкие от вытекающей из меня крови, а мои внутренности превращаются в кровавое месиво, а я уже просто притихла глубоко внутри своего ада и жду, когда этот кошмар закончится. Но он не кончается: мне кажется, что это изнасилование длится годы и десятилетия, и я успела постареть и завянуть за это время. Моё тело сплющено между двух каменных жерновов, которые продолжают и продолжают перемалывать меня, до последней самой тонкой куриной косточки…

Словно тумблер включается в моём обесточенном теле, когда я слышу над собой их голоса:

– Слушай, мне кажется, её надо отвезти в больничку, что-то она совсем как падаль.

– Ты уверен? А на хуя ты её так тарабанил?!

– Так она была не против, кажется. А что, блядь, будет лучше, если она сейчас здесь коньки отбросит, и тогда с неё вообще никто ничего не получит?!

– Давай отвезем нашим в отделение, они её быстренько подлатают. Всего-то делов: очко зашить! – и посмеиваясь, как две гиены, они звонят кому-то, кутают меня в плед и проводят мимо ничего не подозревающего декоративного консьержа в подъезде, сажают в свой затонированный внедорожник и везут куда-то по московским улицам…

В больнице меня накачивают обезболивающим, и я сразу же отрубаюсь, провалившись в кошмарно-ватный сон, где я вижу разноцветные сады, сквозь которые пробиваются оранжевые орхидеи, бирюзовые антуриумы и с ветки на ветку перелетают фиолетовые фазаны.

Разлепив глаза, я понимаю, что я нахожусь в тёмной комнате, и долго пытаюсь вспомнить, где я: может быть, в отеле у Жан-Пьера? Что мы делали с ним вчера вечером? Потом до меня вдруг доходит внезапным болезненным озарением, что мы так с ним и не встретились вчера, а, может быть, и позавчера, и что, скорее всего, я его не увижу… Рядом пикает кардиомонитор, моё тело откликается осколками стекла в каждом своём уголке, а из вены у меня торчат катетеры, по которым в меня вгоняют какие-то лекарства. Я с ужасом вспоминаю, что случилось накануне, и могильная плита отчаяния накрывает меня с головой. Я лежу в своей ледяной могиле, раз за разом прокручивая в голове все события, и даже острая боль, как будто моё тело сшивали заново, не может отвлечь меня от кошмарной действительности. Я проваливаюсь снова в свой болезненно-дурной сон, пока меня не будят голоса в моей палате.

– Да, я всё поняла, капитан Треплов, спасибо, – узнаю я голос Ланы, и сквозь щелочку приоткрытых век вижу, что она обращается к одному из двух бандитов, чуть не убивших меня. Моя лучшая подруга берет стул и садится рядом со мной, а мент выходит из комнаты. Тихо, приложив палец к губам, она достаёт из сумочки беспроводной наушник и незаметно вставляет мне его в ухо. Потом, болтая какую-то полную чушь про то, как они переволновались, включает на мобильном телефоне запись, где Антон говорит мне:

– Маша, мне очень жаль, что так получилось. А теперь слушай меня очень внимательно. Через десять минут это видео исчезнет, поэтому ты должна запомнить всё, что ты сейчас услышишь.

Ещё через десять минут кардиомонитор начинает издавать непрерывный писк, Лана зовёт врача, ко мне прибегает медсестра и через несколько минут меня вывозят в реанимацию, мимо сидящего рядом с моей палатой Треплова, который вскакивает со своего места, но доктор жёстким окриком запрещает ему следовать за нами, увозя на каталке по коридору прочь…

Москва, как всегда, провожает меня хмурыми ворчливыми небесами, когда я поднимаюсь по трапу самолёта. Ледяной ветер продувает мои мешковатые бесформенные штаны и толстовку, и я натягиваю на коротко стриженную голову капюшон. На входе я еще раз показываю стюардессе посадочный талон, где напечатано моё имя – “Tatiana Ivanova”, и протискиваюсь в общий салон эконом-класса, место у окна. Свет в самолёте горит, и в отражении из иллюминатора на меня смотрит бледная брюнетка с карими глазами. Я вставляю наушники в уши и включаю последнюю песню Вилле Вало:

Run away from the Sun…

Run away from the Sun…

To me…

Let me hold you

And dream of a life

We belong to another world

I will tell you

All the sweetest of lies…

Самолёт разгоняется, начинает медленно, дрожа своим тяжёлым брюхом, подниматься в воздух, всё выше и выше, и сначала я вижу под его крылом маленькие кубики домишек, полоски рек и лужицы озер, на которые набегают рваные облака, загораживая от меня землю, и всё плотнее и плотнее укутывают наш самолёт, и я смотрю в окно на волшебную облачную страну под своими крыльями, которую освещает оранжево-золотое закатное солнце.

Свободу – вот что я загадала тогда на Галатском мосту, вдруг вспоминаю я. Свободу, Жан-Пьер…

Эпилог

В Лимасоле всё пахнет весной: свежий морской ветер приносит солёные брызги со Средиземного моря, раскачивает ветки цветущей мимозы, а фламинго на озере Акротири уже окрасились в нежно-коралловый цвет. Я разглядываю их из окна машины каждый день, когда еду утром в наш офис и вечером – обратно. Я больше не общаюсь с клиентами, полностью доверив эту работу Антону, а сама сижу в своём угловом кабинете за монитором своего Aleinware и рисую до бесконечности логотипы, иллюстрации, верстаю презентации и каталоги. В моём тихом уголке мне безопасно и спокойно: за окном голубым виноградным дождём цветут глицинии, по нашей тихой улочке иногда позвякивает редкий велосипедист, в обед мы идём в таверну к Niko и я неизменно заказываю свой греческий салат.

Я – арт-директор рекламного агентства UnicornBrothers на Кипре, а Мария Соболева внезапно умерла несколько месяцев назад от ковида. Мои чёрные волосы уже немного отросли, а глаза всё того же болотно-зелёного цвета. Я больше не ношу каблуки и узкие юбки. Но на моём рабочем столе всегда стоит бутылка San Pellegrino. Все мои старые номера телефонов, мессенджеры, электронные почты и социальные аккаунты уничтожены. Я пытаюсь научиться жить заново. Иногда я просыпаюсь ночью одна в своей ледяной кровати, и мне кажется, что рядом тихо спит он, но потом вспоминаю, что мы больше никогда не увидимся, и слёзы начинают душить меня, и тогда я лежу до утра на своей мокрой подушке, глотая свою жалость.

В эти выходные Антон и Лана решили немного меня развеять и свозить в Никосию. Мы целый день бродим по музеям и запутанным узким улочкам, а потом решаем перейти на турецкую часть Кипра, где город продолжается уютными маленькими площадями, башнями и мечетями. Близится время ужина, и мы ищем какое-то место, чтобы перекусить. Под куполом раскрытых зонтиков в зажатом между домиками сквере я прохожу мимо ряда столиков кафе, пока не натыкаюсь на красиво выставленные в ряд на витрине десерты, и, подняв голову, вижу знакомую вывеску над собой – “CA, since 1895”. На неслушающихся меня ногах я поднимаюсь по ступенькам, раздумываю некоторое время, стоит ли мне заходить внутрь, а потом всё-таки толкаю дверь, колокольчик мелодично тренькает, и за прилавком на другом конце зала я вижу одно из самых красивых лиц, которые я когда-либо видела в своей жизни.

Москва, январь – май 2022 г.

Content

Дневники Красной Шапочки, или Cказки на ночь для очень плохих девочек

Саша Шу. Дневники Красной Шапочки, или Cказки на ночь для очень плохих девочек

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог