Пеликан

Тот, кто умирает, умирает тем, кем он был[1].

Антуан де Сент-Экзюпери. Военный летчик

Часть первая

Маленький городок на побережье Адриатики некогда был частью Османской империи, затем империи Габсбургов, теперь же он в составе Югославии. Перемены обходили это местечко стороной, и довелись почтальону Андрею совершать свой привычный круг столетием ранее, он застал бы почти в точности такой же город. Ветхие дома заменили другими, но в том же стиле, и лишь на серых склонах высились новые районы с бетонными многоэтажками, которые, правда, не попадали в участок Андрея, разносившего почту в старой части города — хитросплетении улочек, спускавшихся вниз к портовому бульвару, крайне любопытному с точки зрения градостроительства благодаря заложенной в послевоенные годы Народной площади и бывшей резиденции эрцгерцога.

Бульвар украшала длинная вереница пальм, некогда высаженных в честь визита Тито. Массового туризма здесь не было, поэтому пешеходная зона теряла всякий смысл — все давным-давно парковались как хотели.

Живописный рыбацкий порт и голубая береговая линия к северу и югу от бухты радовали глаз; городок мог похвастаться фуникулером и весьма примечательным музеем часов. Несмотря на очевидные достоинства, этот забытый богом уголок находился на задворках европейской истории. Здесь не происходило ровным счетом ничего, город производил на свет и хоронил целые поколения своих детей, так и не снискавших мировой славы.

Быть может, эти мнимые прелести и стали для городка роковыми: симпатичный, но слишком уж тесный и недостаточно красивый, он уступал Задару и Дубровнику. Путеводители вот уже почти столетие восхваляли местные красоты, но городок так и не обрел настоящей популярности. Промышленности и торговли по большому счету там тоже не было, для нужд сельского хозяйства побережье оказалось малопригодным.

В юности Андрей играл в основном составе футбольной сборной, сначала нападающим, потом вратарем.

Помимо музея часов, особый шик городу придавали пеликаны. Они прилетали сюда каждый год и оккупировали бульвар. Появление этих невероятных розовых существ всякий раз будоражило суеверное воображение. Несколько месяцев они отъедались, а потом возвращались в Африку.

Все дома в городке были с высокими потолками, окна прятались за ставнями из твердых пород дерева и с частыми ламелями, а приоткрывались лишь в часы вечерней и утренней прохлады. Лестницы, как нарочно, узкие и душные, как будто строители не предполагали, что жильцам нужно ходить туда-сюда, — так что люди предпочитали оставаться дома. Электропроводка представляла собой хаос из не изолированных должным образом проводов, к тому же была такой древней, что горожане предпочитали не трогать этот атавизм, напоминавший доисторическое корневище. Водопровод и канализация пребывали не в лучшем состоянии.

Еще здесь был стадион для собачьих бегов, расположенный на труднодоступном пыльном пустыре к востоку от соляных бассейнов.

Строительством фуникулера в 1892 году руководил инженер, спроектировавший знаменитую Неробергскую канатную железную дорогу в Висбадене. Благодаря этому чуду инженерной мысли трехсотметровое расстояние между станцией у подножия холма и православной церковью на его вершине можно было покорить без двигателя — используя запатентованный принцип водяного балласта, тянувшего вверх второй вагон за счет добавленной массы первого. Резервуар пополнялся из горного водохранилища, так что дорога работала практически без затрат. Проблема была только в том, что народное достояние, некогда весьма популярное, теперь оказалось никому не нужным.

И лишь один человек изо дня в день поднимался к памятнику героям войны времен социализма, установленному на месте разрушенной базилики. Это был Йосип Тудман — машинист и кондуктор фуникулера, коротавший здесь свой обеденный перерыв.

Обычно он обслуживал фуникулер в одиночку — со станции по крутой тропинке поднимался на самый верх, пополнял бак ожидающего там вагона водой, затем спускался и занимал место в окошке кассы. Поначалу служебными инструкциями не пренебрегали и в каждом из вагонов находилось по машинисту, но теперь пустой вагон следовал вовсе без персонала.

От нижней станции до дома Йосипа рукой подать, так что он мог спокойно обедать в семейном кругу, но его брак не сложился, и поэтому он запирал кассу, поднимал себя наверх в одном из вагонов красного дерева и целый час наслаждался одиночеством.

Йосип и сам был одним из национальных героев. Фигуры больше натуральной величины со штыками наголо в бронзовом порыве стремились сорваться с постамента, куда присел пообедать машинист фуникулера. Ветеран войны, награжденный орденом Югославской народной армии, Йосип получил эту работу за былые заслуги.

Он сидел на серой вершине холма, жевал салями, смотрел на спокойное море, город внизу и прямые рельсы фуникулера и вообще ни о чем не думал. Это состояние Йосип любил больше всего, ведь когда его посещали мысли, это были сплошные переживания. Переживания о ребенке и о том, на какое еще злодеяние способна женщина, родившая ему дочь. Но если ничего не происходит, то и неприятностей нет. Он снял фуражку и прислонился к бронзовому сапогу героя.

Ровно в два часа Йосип заполнял резервуар вагона, запускал дорогу и ехал вниз, чтобы снова занять место за кассой. Иногда он спускался по склону пешком, и тогда получалось сэкономить на очередном подъеме. У него была лицензия на продажу билетов государственной лотереи, а перед киоском стояла проволочная вертушка с газетами и журналами — заработать на этом не получалось, но и затраты не требовались. Единственным, кто проявлял интерес не только к местной газете, был почтальон Андрей: раз в неделю он покупал лотерейный билет, а еще все издания с цветными фотографиями на обложке, желательно принцессы Дианы.

Андрей был очень высокого роста, но в бытность вратарем не смог извлечь из этого пользу, оказавшись нерасторопным и не особо спортивным. Сам он считал такое выдающееся телосложение достоинством, но потом понял, что над его ростом, огромным носом и исполинским размером обуви окружающие скорее смеялись. Этого он человечеству так и не простил.

Около пяти часов в день у Андрея уходило на то, чтобы рассортировать почту и разнести ее по адресам; доставкой он любил заниматься не прохладным утром, а в полдень. В обед почти все спали, закрыв ставни, и он становился единственным владыкой империи, не считая нескольких котов. Почтальон ездил на высоком велосипеде с двойной рамой, корзиной для посылок впереди и двумя прорезиненными сумками сзади. Несмотря на весьма скромный почтовый оборот, Андрей мнил себя человеком, на котором замыкаются все пути, связывающие их городок с внешним миром. Он толкал свой тяжелый велосипед с полупустыми сумками по самым крутым переулкам, приподнимал его на ступенях, а в конце пути мчал вниз по асфальтированной улице Миклоша Зриньи в порт, прямо к своему дому. Только тогда он снимал черную фуражку и пристегивал велосипед — собственность почты — к оконной решетке своей квартирки на цокольном этаже.

Вскрывать письма он начал еще в ранние годы службы. Ему нравилось воображать, что маршал Тито наградит его за бдительность и предотвращенный капиталистический заговор. Конверты Андрей осторожно держал над паром, изучал содержимое и снова аккуратно заклеивал, положив на ламинированную столешницу. Ничего примечательного он так и не обнаружил, однако четкость собственных действий приносила ему чувство глубокого удовлетворения. Правда, Тито давно умер, принцесса Монако тоже, и мир уже никогда не будет прежним.

Андрей отправился на пляж в надежде найти новую даму сердца. Ясный сентябрьский день вселял оптимизм. Иностранка — вот кого он искал, с местными шансы равны нулю. На нем были плавки и рубашка с короткими рукавами, застегнутая только наполовину. Андрей надел солнечные очки, однажды забытые кем то на бульварной скамейке, но они были ужасно темные и исцарапанные, поэтому видел он не много. На мгновение ему показалось, что мечте суждено сбыться. На камнях у моря перед гостиницей «Эспланада» загорала девушка. Совсем одна. Она была в бикини и лежала на спине, согнув в колене белую ногу.

Андрей приближался к ней медленно, хотя бы потому, что сквозь солнечные очки почти ничего не видел. Время от времени он наклонялся и делал вид, что ищет ракушки.

Если девушка и заметила его, то не подала виду. Ноги она широко раскинула, так что, подойдя ближе и сняв очки, он заметил под тканью плавок изгиб ее женских прелестей. Пока нельзя было понять, насколько девушка симпатичная и можно ли рассчитывать на совместное будущее, но попытаться стоило.

— Добрый день, — начал он. — Я Андрей.

Она не ответила. На покрывале рядом с ней лежали ключи от гостиничного номера на огромном брелоке в виде латунного шара и тюбик солнцезащитного крема.

— Могу я угостить тебя мороженым? В «Эспланаде» отличные сорбеты.

Если дама американка, на что Андрей очень надеялся, то она его не поймет. Но девушка ответила на чистом хорватском:

— С удовольствием. Мне лимонное.

Когда он вернулся, девушка уже сидела, и Андрей обратил внимание на ее грудь, наличие которой вызывало сомнение, пока она лежала на спине. У нее были очень маленькие груди, довольно широко расставленные, как и ее глаза. Она съела все мороженое, то и дело поглядывая на ухажера. Невероятно интимно.

— Может, еще по одному? — сказала она.

— А давай! — воскликнул Андрей, почти ликуя, и побежал вверх по деревянным ступеням в «Эспланаду» к прилавку с мороженым.

Родство душ, не иначе. Через полчаса он уже рассказал ей о себе все, а она поведала, что ее любимый цвет — фиолетовый.

— Невероятная удача, что мы встретились, — сказал Андрей. — А я ведь мог быть на службе, и тогда бы мы разминулись.

— А чем ты занимаешься? — спросила она.

— Позже расскажу, — улыбнулся он немного загадочно и по-верблюжьи ловко поднялся.

Когда он вернулся с новой порцией сорбета, она сидела на песке в облаке сигаретного дыма. Андрей рассердился — ему не нравилось, когда женщины курят, тем более на улице. Надо будет позже обсудить. Но то, что он увидел потом, затмило все. Перед девушкой лежал вынесенный на берег осьминог, и она завязывала ему щупальца.

— Так нельзя! — ужаснулся он.

— Разве? — процедила девица с сигаретой в зубах. — Это еще почему? Только посмотри на это отвратительное, мерзкое существо. — Она потянула беспомощно извивающиеся щупальца за кончики.

— Отпусти немедленно! — возмутился Андрей.

— Тебе что, неприятно? — съязвила она и затушила об осьминога шипящий окурок.

— Ты жестокая!

— А ты слюнтяй.

Андрей отвернулся, а потом услышал, как плюхнулся в море выброшенный моллюск.

Три недели он был сам не свой, все валилось из рук. Если мир так плох, рассуждал он, ставя на плиту чайник со свистком, то нет ни одной причины быть идеальным. Божественной Грейс больше нет. Диана, конечно, тоже красотка, но ей не хватает благородства, а Софи Лорен и вовсе не в его вкусе.

Из сегодняшней почты он извлек и вскрыл только один конверт. Андрей сразу понял, что письмо интересное, когда увидел номер.

Номера обычно ставили на письмах с объявлениями о знакомстве: мужчина ищет женщину или женщина ищет мужчину. Такова человеческая природа.

Почерк на конверте Андрей узнал сразу. Хочешь сохранить анонимность, думал он, пиши печатными буквами. Какой же идиот этот Йосип Тудман! Его почерк почтальон прекрасно знал, потому что каждую неделю привозил журналы и уезжал с квитанцией. Интересно, что задумал Йосип Тудман.

Оказалось, что письмо было адресовано некой даме в Загребе, желающей познакомиться с «заботливым, приятным господином, возраст значения не имеет». Йосип предлагал первое свидание на своем фуникулере или, если будет удобнее, в каком-нибудь загребском кафе. Письмо было составлено по всей форме, но несколько коряво; он, Андрей, справился бы куда лучше. Свой адрес Тудман не дал — и правильно сделал, с такой-то ревнивой женой, зато указал телефон станции фуникулера — а вот это уже умнó.

Это нужно сфотографировать. Андрей положил письмо на полосу солнечного света, падавшего на стол сквозь жалюзи низкого окна, и достал свой кодак. Он выставил то же фокусное расстояние, на каком снимал бабочек на цветах, ставших потом сюжетом для открыток. Для большей выдержки он взял штатив. Проявлять Андрей не умел, хотя его полуподвальную комнату можно было полностью изолировать от света. В ателье эту пленку тоже не сдашь — старый Шмитц когда-то печатал снимки бабочек и теперь тщательно изучал каждый его негатив. Нужно было найти другое место.

Такая возможность представилась, когда его бывший футбольный клуб поехал в Риеку. Команда играла гостевой матч, и его пустили в автобус за компанию. Не дожидаясь перерыва, Андрей отправился в город и в конце концов выбрал небольшое фотоателье на бульваре рядом с гостиницей. Наверное, здесь целыми днями проявляют любительские снимки туристов и не очень-то пристально их рассматривают, размышлял он. Оказалось, что фотографии будут готовы только через сутки, а значит, придется либо не ехать сегодня на автобусе, либо возвращаться в Риеку еще раз. Оставлять в фотоателье свой почтовый адрес было слишком опасно. Андрей успел на поле к самому окончанию матча, проигранному со счетом восемь — ноль, и решился на крайнюю меру — переночевать в Риеке. Андрей подошел к тренеру сообщить, что хочет полюбоваться городскими достопримечательностями. Тот швырял в багажное отделение спортивные сумки, будто в них лежали трупы.

— Дело твое, — ответил он.

И вот Андрей впервые в жизни заночевал в гостинице, той, что находилась неподалеку от фотоателье. Он был чрезвычайно взволнован, не успокаивал даже затхлый запах постели. По улице то и дело шныряли машины, а из-за тонких штор в номере все никак не наступала ночь. Но дело того стоило: в одиннадцать часов утра в обмен на восемь динаров ему выдали тонкий желтый конверт с фотографиями и негативами в отдельном кармашке.

Пять снимков тудмановского письма вышли практически одинаковые. С помощью лупы можно было с легкостью разобрать слова, только вот зачем? Тудман и так прекрасно помнил, что он там написал.

Андрей ликовал. Он один владеет этой тайной. Почтальон толкал велосипед вверх по крутым переулкам, смотрел на фуникулер, поднимавшийся от городских крыш прямо к вершине холма с памятником, и воображал: вот захочу и заставлю эти вагоны остановиться.

Против Тудмана лично Андрей ничего не имел. Они были едва знакомы, даже кафе посещали разные. Конечно, Тудман ветеран, имеет награды, поэтому даже немного досадно, что жертвой оказался именно он. Но Андрей придерживался мнения, что судьба беспристрастна: если дело того требовало, сам маршал Тито приносил в жертву старых товарищей.

Жена Йосипа приводила в замешательство. Проявившиеся в ней довольно рано признаки слабоумия должны были насторожить супруга, но когда перед тобой юная круглолицая особа с крепкой грудью, недостаток ума не всегда вызывает подозрение, тем более когда мужчина прошел ужасы войны и мечтает о простой, безопасной жизни. Йосипа не напугало даже то, что их первенец Димо родился с синдромом Дауна и прожил всего полгода. Следующая, Катарина, появилась на свет с заячьей губой и немного выучилась говорить лишь к шести годам, к тому же оказалась диким, неуправляемым ребенком, хотя Йосип чувствовал к ней что-то вроде привязанности, когда она принимала таблетки и они вместе садились складывать большой пазл, постоянно один и тот же — с белой кобылицей и белым жеребенком на лугу из одуванчиков. С таким ребенком вполне можно было поладить. Но вот жена постепенно становилась все более непредсказуемой и невменяемой. Она скандалила, орала, бесконечно жаловалась и страдала припадками ревности. Вместе выйти на улицу было невозможно: если Йосип здоровался с соседкой, жена тут же его отчитывала, а если не здоровался и, опустив глаза, проходил мимо, она шипела, уверяя, что прекрасно видит, как сложно ему сдерживаться. Она была убеждена, что на фуникулере катаются только бесстыжие заграничные шлюхи, раздвигающие ноги ради бесплатной поездки. Казалось, чем более бесформенной и жирной она становилась, тем сильнее упивалась собственным безобразием. Ее лицо округлялось все больше, темнея и сморщиваясь, как грецкий орех, а глаза по-прежнему были голубыми, в точности как у той юной девушки, за которой он когда-то ухаживал, и это только усугубляло ситуацию. Соседи какое-то время пытались помочь, но постепенно горе Йосипа стало восприниматься как неизбежность.

Первым письмом, которое он написал после смерти матери, было письмо с номером, адресованное даме из Загреба.

Объявление о знакомстве гласило, что еще вполне молодая женщина ищет заботливого, приятного господина, возраст значения не имеет, воспитание приветствуется.

И вот впервые за много лет у Йосипа был секс, поэтому каждые шесть недель он ездил на автобусе в Загреб.

Особенно привлекательным в ней было то, что она всегда ходила на шпильках и проявляла живой интерес к истории развития канатных дорог.

Тот самый день. Андрей ведет наблюдение. Тудмана хорошо видно, ведь он единственный пассажир и везет наверх сам себя, чтобы насладиться обедом в тени памятника. Когда фуникулер останавливается и вагоны встают в начальную и конечную точки, почтальон снова садится на велосипед и медленно катится по улице Николы Теслы — широкой мощеной дороге с платанами, где находится нижняя станция фуникулера.

Накануне он вырезал буквы и слова и составил из них письмо шантажиста, точно как в сериале «Коломбо». Андрей провозился кучу времени — пришлось вырезать аккуратно, чтобы не повредить принцессу Диану. Снимки самого письма с номером не пригодились — к тому моменту ему удалось заполучить более веские доказательства.

Три недели назад он доставлял почту на площадь с автобусными остановками и на одной из них заметил Йосипа Тудмана в неизменной зеленой форме машиниста фуникулера и с букетом в руке. Это было подозрительно. Андрей сделал вид, что ничего не заметил, и промчался мимо.

Дома он решил не тратить время на еду — тарелка анчоусов на кухонном столе осталась нетронутой; сменил форму на сандалии, шорты, поло и соломенную шляпу, а еще прихватил с собой сумку с фотоаппаратом. В бутылку из-под лимонада налил простой проточной воды — день был жаркий, а прогулка предстояла долгая.

Если не подниматься на фуникулере или по крутой извилистой тропинке вдоль путей, то к памятнику героям на холме можно добраться, проехав вдоль побережья с юга, затем свернуть на первой горной развилке вверх и дойти до белой деревянной таблички в форме стрелы, указывающей путь к водохранилищу. Маршрут малопривлекательный, поэтому лишь немногие находили повод посетить стерильный водоем без рыбы, окруженный голыми известняковыми стенами.

За десять лет Андрей ни разу здесь не бывал. Он пристегнул велосипед к бетонной скамье для пикника, повесил сумку с фотоаппаратом на шею и пошел вправо вдоль побережья по кратчайшей дороге к памятнику и горной станции фуникулера. Если его предположения верны, Тудман со своей дамой из Загреба сейчас воркуют на постаменте.

Если же они предусмотрительно устроились за монументом, он сделает вид, что фотографирует насекомых в прибрежном тростнике. Маловероятно. В романтичном настроении вид на бухту и море гораздо предпочтительнее скудного куска суши. А уж этот жалкий хвастун Тудман и подавно захочет произвести впечатление; поэтому и понадобился фуникулер — не следовало государству отдавать его в частные руки. Тудман собирается положить к ногам дамы великолепную панораму города и набережной, будто сам завоевал их для нее. Ему еще повезло, что новые хозяева его не уволили.

Андрей осторожно поднялся по ступеням к памятнику, приготовил камеру, опустился на четвереньки и стал подкрадываться к постаменту. Если Тудман его застукает, он ответит, что делает художественные фото панорамы с бронзовыми сапогами и растоптанными фашистскими эмблемами на переднем плане. Кодак будет его оружием и алиби одновременно.

Все опасения оказались напрасны. Тудман и его спутница в платье с цветочным рисунком и белой шляпе сидели на нижней ступени в порочном объятии, не замечая ничего вокруг. Рядом стояли два бокала и бутылка игристого.

Андрей начал фотографировать. С каждым щелчком затвора его сердце замирало, но влюбленные будто не слышали и не замечали его, хотя женщина в какой-то момент повернулась к нему лицом — или тем, что показалось из-за плеча Тудмана.

Вставить новую пленку он не решился, но тех шестнадцати кадров, что уже сделаны, должно хватить. Тудман со спутницей целуются, чокаются, обнимаются. Женщина подтягивает чулки. Рука Тудмана у нее на колене. Дама у него на коленях.

Тот самый день. Андрей выставляет на велосипеде режим обычной езды и осматривается. Никого. Он в рабочей форме, поэтому можно бросить конверт в почтовый ящик киоска, не вызвав ни малейших подозрений.

Фуникулер и Памятник скрываются за кронами платанов. Ни души. Каждая припаркованная машина Андрею знакома.

Он не считал свой поступок таким уж плохим. В конечном счете Тудман женат и растит дочь, а тогда нечего искать отношений на стороне. Вдруг необходимость заплатить три тысячи динаров послужит своего рода предупредительным выстрелом? Сначала он хотел потребовать две тысячи, но поразмыслил и счел, что понесенные расходы компенсировала бы сумма в три тысячи динаров. Тем более что Тудман без них обойдется — помимо пенсии, у него еще доход от фуникулера.

Дело даже не в деньгах. В его жизни должно что-то произойти, нужно покончить со всеобщим отрицанием его существования. Мир ему задолжал. Когда письмо упадет в чугунную щель зеленого почтового ящика, пути назад уже не будет, впервые в жизни он совершит необратимый поступок.

Еще никогда Андрей не спускался по улице Миклоша Зриньи так быстро: он несся вниз по кольцу, объезжая проулки и закутки Старого города, прямиком в порт. Промелькнули заправка «Агип», руины турецкой крепости, пыльные пальмы и длинная череда пустующих лачуг для рабочих, повторяющая очертания ступеней склона, будто позвоночник большого мертвого животного. Педали можно было не крутить; он сел прямо и вытянул вперед ноги с раздуваемыми на ветру штанинами, будто катился с детской горки. На последнем повороте перед бульваром пришлось затормозить. Он прислонил велосипед к решетке и, как обычно, тщательно пристегнул его. Велосипед — государственная собственность и требует ответственного отношения.

Андрею хотелось увидеть, как Тудман будет спускаться после обеда, еще не подозревая, что его ожидает. Об этом знал только он, Андрей.

Он купил мороженое и пошел на пирс. Для этого времени года стоял необычно жаркий, безветренный ясный день. Лишь далеко на юге, где береговая линия вырисовывалась менее четко, виднелись облака.

Прогулявшись до мола, Андрей сел на ограждение. Полвторого. Прибоя почти нет, внизу в прозрачной воде снуют рыбки — кажется, им нет никакого дела до качки, подхватывающей весь их косяк.

Андрей выбросил остатки вафельного рожка в воду и улыбнулся, увидев, как рыбки то стремительно нападали, то совершали короткие отходные маневры, будто каждая тонущая крошка — глубоководная бомба, которую нужно обезвредить. При этом рыбы всем косяком продолжали раскачиваться вверх-вниз, как неразумные дети в огромной люльке, не имеющие представления о большом мире вокруг.

Он посмотрел на часы и оглянулся. Фуникулер по-прежнему стоял на месте, а метрах в четырех от Андрея возник большой пеликан.

С пеликанами, каждый год прилетающими в его родной городок, он был знаком, но всегда их недолюбливал. Странные, чуждые для здешних мест существа. К тому же Андрей сохранил неприятные воспоминания о том времени, когда остался без работы, пока не получил место почтальона: ему тогда удавалось раздобыть немного денег, сдавая кровь, а эмблемой донорской службы был пеликан. Что-то связанное с христианством.

— Кыш! — крикнул он и замахал руками.

Пеликан остановился и пристально посмотрел на него выпуклыми глазами. В птице было странное достоинство, свойственное порой самым уродливым и глупым созданиям.

— Вали в свою Африку! — огрызнулся Андрей и встал. Он обошел пеликана по большой дуге — птица была внушительных размеров — и направился обратно в порт.

______

В первом конверте, проштампованном в Риеке, оказались фотографии с ним и Яной. Яна — женщина его мечты, та самая, что сделала его счастливее, чем он был когда-либо за последние пятнадцать лет. Если бы не сопроводительное письмо, он мог бы просто любоваться снимками и даже с гордостью продемонстрировать их ей — фотографии памятного рандеву на его фуникулере. В тот первый раз, когда Яна приехала сама после долгих месяцев его автобусных путешествий ради свиданий в Загребе.

Маленькие фотографии с белыми зубчатыми полями. На обратной стороне немного размазанная чернильная печать фотоателье, проявившего снимки.

К фотографиям прилагалось письмо с требованием заплатить три тысячи динаров и инструкцией. Письмо представляло собой хаотичный коллаж из наклеенных слов и букв, вырезанных, как сразу догадался Йосип, преимущественно из «Пари-матч», «Бунте» и местной газеты.

Первая реакция — три тысячи динаров не так и много. Сумма для него посильная. Но потом он подумал: а почему я веду себя так, будто это счет за электричество или за квартиру? Речь идет о Яне, а она — моя большая любовь, и никто не имеет права вмешиваться. Грубый, преступный шантаж. Кто хоть иногда смотрит телевизор, знает, что идти на поводу у шантажиста нельзя, в противном случае это никогда не кончится. «Иначе твоя frau обо всем узнает», — предостерегало последнее предложение, составленное из чудовищных квадратиков самых разных форматов и шрифтов. Слово frau было вырезано из «Бунте».

В ближайший вторник в пол второго дня конверт с деньгами должен лежать под определенным бетонным блоком на улице Миклоша Зриньи. Именно в то время, когда Йосип поднимается к памятнику пообедать, — об этом в городе знают все.

Этот бетонный блок валяется на обочине пустынного незастроенного участка объездной дороги, и с холма его не видно. Рядом только автобусная остановка, но ни внутри, ни рядом от внимательного взгляда не скрыться. Поймать с поличным того, кто придет за деньгами, не представлялось возможным.

«Мне из этой истории не выпутаться», — понял Йосип. Но все же решил написать письмо, в котором объяснит злодею, что первый платеж будет и последним.

Андрей был в восторге. Три тысячи динаров в конверте значили для него куда больше, чем зарплата почтальона. Эти деньги он заполучил благодаря собственной смекалке, ему не досталась бы кругленькая сумма, не прояви он столько мужества и находчивости. Социалистическое государство — это, конечно, прекрасно, он тоже за равные возможности и против международного капитализма, но со временем начинаешь задыхаться, если никому нет дела до того, что ты особенный и лучше других. А провести остаток жизни как сейчас он не собирался. Мужчина, подобный ему, имеет право на большее. Очередь на современную квартиру в новостройке слишком длинная — холостяку вроде него придется ждать еще много лет; то, что именно он, возвышаясь над всеми в самом прямом смысле слова, вынужден ютиться в каморке цокольного этажа, — большая несправедливость.

В конечном счете на футбольном поле правила точно такие же — вся слава достается лучшим. А русские космонавты стали героями только потому, что, как и он, первыми шагнули в неизвестность.

Поразмыслив, он решил убрать купюры в ящик прикроватной тумбочки и хранить их вечно; эти деньги слишком важны, чтобы тратить.

Сопроводительное письмо тоже наполняло его чувством глубокого удовлетворения, и он раз за разом перечитывал написанное. Йосип Тудман сообщает, что первый платеж будет последним. Но ведь решающее слово за ним, за Андреем. По сути, Тудман умоляет его отказаться от дальнейших требований. Фактом платежа он уже расписался в собственном бессилии.

В итоге Андрей решил потратить особенные деньги особенным образом. Он сел на велосипед и отправился на окраину города к стадиону для собачьих бегов.

Подъехав и, по обыкновению, пристегнув велосипед к ржавому ограждению, Андрей заметил на дальнем участке стадиона облако пыли. Первый забег он наполовину пропустил, но ведь будут и другие. Поодаль на серо-зеленом поле, вокруг эпицентра событий — компании мужчин рядом с белым шатром и старым сараем, — стояли криво припаркованные автомобили. Из громкоговорителей звучала народная музыка. Андрей сразу заметил, что никого здесь не знает. Это он понял еще по машинам: старые «заставы», ржавые итальянские развалюхи и несколько грузовиков. Скорее всего, публика в основном из бетонных новостроек, куда он почту не носил, и, возможно, деревенские.

Андрей выделялся на их фоне, но неприятных ощущений от этого не испытывал. Он приехал как мужчина, способный потратить три тысячи динаров, стоит только захотеть. Собаки в намордниках и цветных попонах с номерами в бешеном темпе неслись по дорожке и настигли его, когда он еще только шел вдоль ограды.

Припев популярной метал-группы из Словении прервало сообщение о том, что победил Дарлинг Бой.

Кто-то получал деньги, кто-то выбрасывал в мусор квитанции; сильно искаженный электронный голос из динамиков сообщил, что следующий забег через пятнадцать минут, и снова заиграла музыка.

Андрей купил холодную банку колы и изучил программку. Уиппеты на двести сорок метров. Он ничего в этом не смыслит, да и не важно. Будет играть по-крупному — за этим и приехал.

— Может, посоветуете? — непринужденно обратился он к окружающим, держа в руке кошелек.

Все молчали; он ловил оценивающие взгляды — скорее всего, завсегдатаи прикидывали, как бы навариться на новичке. Но Андрей чувствовал себя уверенно.

— Победитель, двойка или тройка? — уточнил кто-то.

— Победитель, — бойко парировал Андрей, скрывая полное непонимание вопроса.

— Тогда на Лайку. — Советчиком оказался маленький небритый мужчина с обгрызенной сигариллой в углу рта, в твидовом пиджаке и спортивных штанах.

Лайкой звали первое живое существо, побывавшее в космосе.

— Почему на Лайку? — поинтересовался Андрей, держа пачку банкнот в руке.

— Самая быстрая сука прошлого года, — многозначительно кивнул мужчина.

Андрей поставил триста динаров на Лайку.

Он возвращался домой, потратив более тысячи динаров, но без сожаления. Это были своего рода тренировочные деньги, по сути, он заплатил их не сам. Лайка оказалась довольно старой и пришла последней, а в следующем забеге фаворит Драго уступил Голден Дрим. Андрей решил, что на будущей неделе придет снова и поступит умнее — будет ставить чаще, но меньшие суммы, и к тому же на пары; останется только угадать, кто придет первым и вторым, очередность роли не играет. Это менее рискованно. И, конечно, он не станет слушать маленького мужчину в твидовом пиджаке, который, как потом выяснилось, сам-то ставил не на Лайку и не на Драго, а оба раза на победителя.

_____

Следующие собачьи бега закончились тем, что Андрей потерял почти все деньги, которые получил от Тудмана. Несколько раз победа ускользала в самую последнюю секунду: его собаки финишировали первой и третьей или второй и четвертой, но выиграть ему так и не удалось. Ни разу. В последнем забеге даже Лайка снова вышла на старт, но на нее уже никто не ставил. Оказалось, что результат мог быть еще хуже, чем в прошлый раз, потому что створки поднялись, а она даже не высунулась из бокса. Когда остальные уиппеты исчезли за первым поворотом, оставляя за собой рыжее облако пыли, яркое, будто вспыхнувший фитиль, ее хозяин, похожий на цыгана толстый мужик в кожаной куртке, подошел к стартовой установке, палкой ударил по решетке и ткнул собаку. Тогда Лайка, поджав хвост и выгнув тощий хребет, к всеобщей радости, вышла из бокса. Она посмотрела на соперников, набиравших максимальную скорость теперь уже далеко на противоположной стороне трассы, повесила узкую морду и подняла переднюю лапу, показывая, что поранилась. Ведущий выдал шквал едких комментариев, и, пока трактор оттаскивал стартовую установку, освобождая трассу для финиша, хозяин взял Лайку на поводок и потащил в сарай, служивший загоном.

Андрей купил очередную банку холодного лимонада и пошел прогуляться по полю мимо беспорядочно припаркованных машин, чтобы побыть в одиночестве и привести в порядок мысли.

Из громкоговорителей гремел Джонни Кэш. Деньги почти закончились, и Андрею не понравилось, как он их потратил. Ставить на борзых — плохая идея, тут нужно разбираться, быть инсайдером. В казино шансы распределены более честно. А что мешает опять заставить Тудмана заплатить? Тем более что первый шаг уже сделан, а от второго хуже не станет, зато снова появится это сладкое чувство свободы. О поездке в Монте-Карло нечего и думать, но вполне реально сыграть в рулетку в Риеке. Сколько попросить на сей раз? Как минимум столько же. А еще лучше — пять тысяч динаров. Тудману по силам — у него ведь пенсия и доход от фуникулера. Тем более что в прошлую субботу Андрей снова видел его на автобусной остановке, только уже не с цветами, а с чемоданчиком. Сверившись с расписанием, он пришел к выводу, что Тудман ждет автобус в Загреб. И все это за спиной у жены и дочери-инвалида. А значит, все его увещевания ни к чему не привели: Тудман продолжает внебрачную связь.

Вдалеке, над голубыми холмами, белели следы регулярных рейсов в Афины.

Тут его осенило. Невыносимо: Тудман тратит столько денег на уже не свежую крашеную шлюху из большого города. А ведь он, Андрей, даже с малой их частью — он представил себе оставшуюся сумму — может сделать что-нибудь доброе и вечное.

Он направился к сараю с раздвижными дверями. Внутри оказалось темно и ужасно душно, пахло собачьими экскрементами и бензином. Толстяк был уже без кожанки и с бейсбольной битой в руках. Другой цыган держал Лайку: он сжал тощее тельце коленями и так заломил передние лапы, что собака уронила голову на колоду — дышло прицепа, в котором Андрей заметил четырех мертвых уиппетов.

— Стой! — вмешался Андрей. — Я ее куплю.

Толстый цыган бросил на него недоверчивый взгляд.

— Эту? — усомнился он. — Зачем?

— Просто так, — нашелся Андрей. — Для дочки.

— Домашние питомцы из них и правда неплохие, — подтвердила женщина, которая сидела где-то сзади на куче автомобильных покрышек и кормила грудью ребенка. — Они ласковые и привязчивые. За такую и тысячи динаров не жалко.

Теперь Лайка неотрывно смотрела на Андрея выпученными глазами, быть может, лишь потому, что услышала незнакомый голос. Вряд ли она понимала, какая ей угрожала опасность. Он был осведомлен намного лучше.

— Ну, раз так, тысяча динаров, — согласился Андрей.

Обессиленная Лайка лежала в передней корзинке его велосипеда, у нее даже не было сил напрягать тело во время тычков и ударов, когда они ехали по ухабистой тропинке мимо соляных бассейнов. Что ж, от его так называемого преступного деяния вышла сплошная польза. Он взял на себя ответственность за беспомощное существо. К тому же животина совершенно роскошная, единственная борзая во всем городе — по крайней мере, так думал Андрей. Ом весело гнал по пустынным районам новостроек и уже предвкушал, какое впечатление произведет, когда проедет по центру города с уиппетом в корзинке. Приближаясь к магазинам и лавкам, он махал женщинам, остановившимся поболтать под навесом, и мчал дальше с извиняющимся жестом, будто бы обещая позже объяснить, откуда у него такая красивая собака. Это был своего рода круг почета для Лайки, и поэтому Андрей выбрал более длинный путь домой — сначала по бульвару, где обменялся парой фраз с мороженщиком, затем через Народную площадь. Там он немного постоял в тени бывшего дворца эрцгерцога, в том числе потому, что там как раз собралась группа туристов с детьми — вдруг они захотят погладить Лайку по голове.

Проезжая мимо кафе «Рубин» напротив музея часов, Андрей увидел мужчин на террасе и приветственно поднял руку. Он прекрасно знал, что именно в этом кафе Йосип Тудман завсегдатай.

На втором письме тоже оказались штампы Риеки. В конверте лежала открытка с изображением казино, а на обратной стороне послание, напечатанное на довольно старой пишущей машинке, потому что слева и справа остались черные следы от каретки.

ЖИЗНЬ ДОРОГАЯ. ОСОБЕННО КРАСИВЫЕ ВЕЩИ. МНЕ НУЖНО ЕЩЕ 1 РАЗ 3000 ДИНАРОВ, ИНАЧЕ ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО БУДЕТ, ЙОСИП ТУДМАН. В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ ПОЛУЧИШЬ НЕГАТИВЫ. ПОД ТЕМ ЖЕ КАМНЕМ, ТО ЖЕ ВРЕМЯ В ПОНЕДЕЛЬНИК.

Читая послание, Йосип как раз поднимал на гору первых посетителей — пожилую немецкую пару. Мужчина напоминал отставного военного.

Йосип спрятал письмо во внутренний карман и уставился на другой вагон, шедший навстречу.

Рельса было всего три: по центральному ехали оба вагона, за исключением места пересечения на полдороге к вершине, где участок длиной в двадцать четыре метра расходился и превращался в полноценный двухпутный. Йосип всегда знакомил пассажиров с этой деталью инженерной мысли, что частенько сказывалось на чаевых, но на сей раз голова была занята другим.

Трех тысяч динаров у него нет. Но даже если и получится собрать необходимую сумму, скажем взяв в долг, никто не гарантирует, что это все закончится. Тон и стиль нового письма говорят о том, что шантажист мнит себя сильным и недосягаемым: он не остановится. Открытка с казино — чистой воды издевка. Выхода нет. Даже если отказаться от Яны, солнца всей его жизни, вымогатель не успокоится. А кадры с постамента памятника станут его погибелью. Никакой надежды, что такое получится объяснить жене. Вероятно, шантажист знает, что она чудовищно ревнива, весь город это знает. Последствия могут быть непредсказуемые. Жена не просто вцепится ему в глотку — она превратит его жизнь в ад. Катарина в клинике, развод, позор, алименты. А сам он, хоть и ветеран войны, потеряет работу на фуникулере, потому что перестанет быть «товарищем с безупречной репутацией».

А тут ещё Яна, при всей нежности и страстности, не собирается делить с ним свою жизнь. Она заявила об этом сразу, еще в самом начале отношений: «Мы проводим вместе золотые часы, мой милый, дорогой, я этим живу, мне безумно нравится наряжаться для тебя и болтать с тобой — ты такой интересный мужчина, настоящий герой войны, и я преклоняюсь перед тем, как ты заботишься о своей трудной жене и бедном ребенке. Но моя жизнь здесь, в Загребе, а у тебя есть своя…»

Нужно любой ценой предотвратить взрыв бомбы, заложенной под всем его существованием. Даже если это будет стоить три тысячи динаров.

Два тощих кролика, возившихся в гравии, замерли, оказавшись между встречными вагонами. Это случалось изо дня в день, но они, похоже, так и не привыкли.

— Siehst du, Traudl — genau wie in Wiesbaden! — отчеканил пассажир по-немецки. — Das ist die Ausweiche.[2]

Яне тоже показалось необычным, что два вагона разъезжаются на полдороге, а затем продолжают движение по общим путям. Она тогда сказала: «У нас с тобой точно так же, Йосип. Мы встречаемся посередине, а потом каждый продолжает свой путь».

Яна особенная женщина. С тех пор как она прокатилась с ним на фуникулере, он увидел свою привычную работу новыми глазами.

Одолжить денег, пока не поздно. А потом принять меры и устранить угрозу в будущем.

— Sprechen Sie Deutsch?[3] — поинтересовался пассажир, когда Йосип открыл дверь. Конечно же, они купили билет в обе стороны — если уж ты оказался наверху, по-другому обратно в город не вернуться.

— Ein wenig[4], — ответил Йосип на немецком.

— Auf den Bergen dort oben habe ich gekämpft im dreiundvierzigsten Jahr, — признался мужчина. — Wehrmacht, verstehen Sie?[5]

— Ja[6], — ответил Йосип.

— Lange ist’s her. Aber Sie verstehen immer noch Deutsch. Es war doch nicht so schlecht, oder? Kultur. Befreiung von der Serben.[7]

— Jawohl[8], — парировал Йосип.

— Karli, lass man, — попросила женщина и потянула мужа к памятнику. — Man weiß ja nicht, ob der Herr…[9]

Йосип пополнил запас воды в вагоне. Не более кубометра — другой вагон автоматически слил балласт, как только спустился на нижнюю станцию, ведь потом он пойдет без пассажиров. Заливать до семи кубов приходилось, только если в спускающемся вагоне никого не было, а в поднимающемся находилось максимально допустимое количество — двадцать четыре пассажира. Правда, такое стучалось редко, разве что на День нации в ноябре, когда сотни членов партии собирались у памятника для возложения венков. После церемонии водный балласт вообще не требовался — все хотели вниз, домой, и спускающийся вагон забивался до отказа. Когда партийцы пытались втиснуться в и без того переполненный вагон, Йосипу иногда даже приходилось включать начальника. Система торможения работала без сбоев, но правила есть правила.

На обратном пути, пока Йосип ждал пассажиров, он еще раз изучил открытку. Три тысячи динаров. И потом эта зловещая бесстыжая фразочка: «В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ ПОЛУЧИШЬ НЕГАТИВЫ». Ясно одно: после этих трех тысяч последует очередное требование. А негативы никакой роли не играют — всегда можно держать пачку напечатанных снимков про запас.

Йосип воображал, как поступил бы с негодяем, если бы удалось его раскрыть. Шантажист представлялся ему маленьким, похожим на крысу, — несмотря на свой возраст, Йосип обязательно его одолеет.

Отсоединив водный привод, фуникулерщик выпрямился и стал смотреть на синее море и город.

Где-то там, внизу, живет его враг, мерзавцу известно все о его жене, работе, шантажист изучил его распорядок дня, ориентируется в городе. В голове Йосипа, как на параде, выстроились все крысоподобные мужчины низкого роста. Сапожник Антич. Старый Вукович — официант из отеля «Эспланада». И тот мужчина из службы по вывозу мусора — кажется, босниец, имени которого он не знает. Антич такой робкий и замкнутый, что никогда нигде не бывает, кроме темного подвального помещения своей мастерской; наглое требование на открытке из Риеки, к тому же с изображением казино, — точно не его рук дело. Босниец примитивный, возможно, даже неграмотный, потому-то и вывозит мусор. Маловероятно, хотя додуматься до бетонного блока на объездной дороге такой человек мог. Вукович — вот к кому, наверное, стоит присмотреться. В конечном счете от элитной гостиницы до казино один шаг, да и общение с иностранцами могло натолкнуть его на странную идею. Как бы все это организовать? Пойти в бар «Эспланады», заказать напиток, пристально посмотреть старику в глаза и сказать ему пару ласковых, чтобы не осталось сомнений, что его раскусили?

Но ведь еще неизвестно, правда ли шантажист маленький, крысоподобный тип. Он может оказаться толстым и грузным. Да каким угодно.

В ожидании пассажиров Йосип занял место на передней платформе подготовленного вагона и снова взглянул на город и море.

Здесь он родился. За исключением последних военных лет, всегда здесь жил. Тройные рельсы у ног стрелой указывали на сердце его существования — этот прибрежный городок. Ему знаком каждый уголок: купола церкви Святой Анастасии, крыша дворца эрцгерцога с белой скульптурой, антенны на черепичных крышах, турецкая крепость с широкой объездной дорогой, бетонные новостройки на серых склонах, высоковольтные линии, длинные ряды пришвартованных вдоль бульвара лодок, изящный лес мачт на причале для яхт, бухта с двумя дикими скалистыми островами и широкий морской простор, а вдали — контейнеровозы и приходящие им на смену круизные лайнеры.

Это его город, здесь он вырос и благодаря Яне в далеком Загребе находит силы противостоять аду в собственном доме. Он не променял бы этот городок ни на что. И все же в лабиринте этих улиц сейчас прячется монстр, пожелавший растоптать его жизнь.

Пассажиры вернулись, и он привел фуникулер в движение. Немецкие супруги заняли место на скамье прямо позади него. Состоятельные люди: на даме украшения, скорее всего, из настоящего золота, а на мужчине дорогие наручные часы с регулируемым ремешком.

Немец читал вслух бесплатную брошюру: длина, перепад высот, средний угол наклона. Взгляд Йосипа цеплялся то за проплывающие мимо рельсы и гравий, то за встречный пустой вагон, то за приближающиеся кроны деревьев и крыши. Город вокруг них рос, и вот уже все виды исчезли, оставив лишь приближающийся навес нижней станции.

Люфтваффе бомбило их город, и немцу за его спиной известны все подробности. Тот был обер-лейтенантом и с гор наблюдал за приближением спасительных «Штук», когда его батальон много дней пытался продвинуться вперед и нес большие потери. В результате бомбардировок фуникулер, в котором они сейчас сидят, получил настолько серьезные повреждения, что югославские части оказались отрезаны от тяжелого вооружения и немецким войскам удалось прорваться к городу Сень.

— Und bei deinem nächsten Fronturlaub haben wir uns verlobt[10], — сказала его жена.

— Ja, so war’s, Schatzi[11].

Йосип остановил вагон и открыл перед пассажирами дверь. Все старались не смотреть друг другу в глаза. Они стояли на перроне, и мужчина, вероятно зажав в левой руке чаевые, произнес:

— Aber das ist ja alles vergessen, nichtwahr? Jetzt sind wir in Ihrem schönen Land zu Gast. Traudl, machst du bitte ein Bild?[12]

Женщина знала привычки супруга и уже держала наготове малоформатную камеру. Немец вскинул правую руку и воскликнул:

— Heute sind wir alle Freunde! Ich danke Ihnen für die schöne Fahrt![13]

Йосип отказался. Не будет он фотографироваться в кителе, пожимая руку бывшему офицеру вермахта.

— Ne hvala[14], — ответил он.

— Wie meinen Sie?[15] — не понял немец

Тогда Йосип по хорватски рассказал, что одна из сброшенных «Штуками» бомб попала в дом его матери и та заживо сгорела.

— Wie meinen Sie?[16] — переспросил немец.

Йосип перевел на немецкий, что одна из сброшенных «Штуками» бомб попала в дом его матери и та заживо сгорела.

Затем он ушел с перрона в киоск и закрыл за собой дверь.

Повесив на окно табличку «Закрыто», Йосип опустил жалюзи, сел на деревянный вращающийся стул, положил перед собой открытку, сжал голову руками и уставился на послание.

Друзья у него есть, но одолжить такую сумму просто так не получится. Придется объясняться, а тогда, даже не называя имени Яны, он невольно бросит тень на их любовь. Как вообще просить в долг, если не понимаешь, когда его вернешь? Не хотелось ни у кого быть в долгу.

Он выдвинул нижний ящик стола. За блоками сигарет «Ронхилл» хранилась бутылка сливовицы. Первый глоток Йосип долго держал во рту, будто, имея поблизости это зелье, мозг работал лучше.

Оставить под камнем записку с просьбой об отсрочке? Мера временная, а последствия могут быть катастрофическими. Он достал связку ключей и, не глотая бренди, выдвинул верхний ящик с кассой. Безумие. Если запустить туда руку — а нужной суммы и близко не наберется, — он потеряет работу. Закрыв глаза, Йосип сглотнул. А когда снова открыл, то сквозь щель между ламелями увидел немецких супругов, сидевших на бетонной скамейке на противоположной стороне улицы в тени платанов. Роскошный серый «мерседес» чуть поодаль, скорее всего, принадлежал им. Мужчина наклонился вперед, руки между коленями, лица не видно — только плетеная летняя шляпа. Казалось, он неважно себя чувствовал. Его жена положила одну руку на свою сумочку, а другую ему на плечо.

Что, если нанять боснийского мусорщика в нужный день следить за камнем? Можно было бы, не привлекая внимания, собирать мусор на обочине улицы Миклоша Зриньи и подмечать всех подозрительных. Правда, шантажист, скорее всего, дождется, чтобы никого поблизости не было. Место на изгибе объездной дороги выбрано грамотно — не видно ни с памятника, ни с окрестных зданий. Посадить кого-нибудь в засаду на турецкой крепости и записывать номера всех машин, проезжающих по Зриньи? И что потом? Шантажист ведь может прийти пешком и совсем с другой стороны, например по склону, через район с лачугами у соляных бассейнов.

Придется платить, по крайней мере в этот раз.

Позади раздался робкий стук в дверь. Он наклонился вперед и заглянул в щель между ламелями. На скамейке никого не было, а роскошный «мерседес» так и стоял на дороге.

Йосип поправил форму и открыл дверь.

Перед ним стояли немецкие супруги.

— Ja?[17] — прохрипел он.

— Bitte, — пролепетала женщина. — Erich möchte…[18]

Мужчина снял легкую шляпу и смотрел на Йосипа. Его тонкие губы дрожали.

— Jako mi je žao, — вымолвил он.

«Мне очень жаль». Наверное, нашли эту фразу в разговорнике.

Йосип не отвечал еще и потому, что сливовица ударила ему в голову.

Со слезами в голубых глазах немец объяснял что-то непонятное. Он бросил замутненный, но строгий взгляд на женщину, которая хотя бы говорила четко. Ситуация стала проясняться, когда мужчина протянул конверт. Открытый конверт, а внутри толстая пачка купюр.

— Bitte nehmen Sie es an, — попросила женщина. — Es würde uns sehr viel bedeuten.[19]

Опершись на дверной косяк, Йосип замешкался, с трудом справляясь с противоречивыми эмоциями.

— Erich hat eine gute Rente, — настаивала женщина. — Bitte.[20]

Он взял конверт, кивнул и сказал по-хорватски: «Разве что на этот раз». Странный ответ, но он и не надеялся, что они поймут.

Йосип взял под козырек, хотя фуражка осталась на столе, и быстро закрыл дверь киоска, не дослушав слова благодарности.

В конце концов «мерседес» уехал, плавно нырнув в пятнистую тень платанов, словно леопард.

Только тогда Йосип извлек из конверта купюры. Пенсия у Эриха и правда оказалась солидная — внутри оказалось больше десяти тысяч динаров.

Андрей красовался со своей левреткой. Он купил нарядный узкий ошейник из красной кожи, чтобы тот выделялся на белой шерсти. Лайка спала в бельевой корзине на подстилке. А спала она почти всегда, но стоило только Андрею шевельнуться или заговорить, как собака открывала глаза. У нее были круглые печальные глаза, она смотрела на хозяина взглядом терминальной пациентки, удивленной, что кто-то о ней заботится. Скоро стало ясно, что Лайка в полном порядке. В первый раз Андрей спустил ее с поводка на узком пляже под бульварной стеной, но она стояла рядом и дрожала. Если Лайка не спала, она дрожала. Часто даже во сне. Андрей подбадривал ее жестами и звуками, но псина продолжала семенить у его ног, выгнув спину. Они были странной парочкой — мужчина ростом более двух метров и маленький уиппет. Андрей наклонился и поднял с земли первое, что попалось под руку, — полоску высохших морских водорослей. Лайка так быстро сорвалась с места, что промчалась под летящей в воздухе травой еще до того, как та приземлилась. Дети на бульваре захлопали и за кричали от восторга.

— Мяч есть? — крикнул он.

Маленькая девочка подняла вверх оранжевый мяч.

Андрей засунул палец за ошейник и объяснил, что делать; дети побежали вдоль пальм и через сто с лишним метров остановились.

— Давай! — взревел Андрей, махнув рукой.

Дети бросили оранжевый мяч на пляж, и в тот же самый момент он спустил Лайку. Та белой стрелой бросилась к мячу. Андрей неспешно потрусил за ней.

— Вот это да! — ликовал мальчишка. — Какая быстрая! А это настоящая гончая, господин?

— Конечно, — запыхавшись, ответил Андрей и погладил Лайку по узкой морде. — Настоящая английская гончая. Я ее в Лондоне купил.

— А лошадь она обгонит? — поинтересовалась девочка.

— Да, легко.

— А машину?

— Сама подумай — самая быстрая собака в мире.

— И поезд?

Андрей не ответил. Он взял собаку за уши и повернул мордой в сторону пеликанов, толпившихся вдали у кромки воды.

— Видишь вон тех тварей, девочка? Видишь этих уродливых розовых тварей? — Он двигал ее шелковистыми ушами туда-сюда, будто крыльями. — Разгони их! Фас!

Лайка помчалась по пляжу и набрала максимальную скорость еще до того, как пеликаны заметили ее появление и стали вперевалочку разбегаться, так же неуклюже и вальяжно, как приближающийся Андрей. Пеликаны расправили крылья и поднялись в воздух, пока Лайка, расставив лапы и выгнув спину, лаяла им вслед, что, казалось, стоило ей огромных усилий — каждый раз, когда собака отважно тявкала, ее тело так содрогалось, что она едва не падала.

— Молодец, девочка, — похвалил Андрей, тяжело дыша.

Лайка смотрела на него круглыми глазами, не понимая, почему было сразу не сказать, что от нее требуется всего лишь очень быстро бегать.

Словно массивные летающие корабли, пеликаны сделали круг и всей стаей приземлились на пляж на достаточно безопасном расстоянии, откуда продолжали следить за чудаковатым прохожим и его собакой.

По дороге домой Лайка бегала широкими кругами и вилась восьмерками. Он купил ей банку лосося.

Йосип положил три тысячи динаров под бетонный блок и оставил записку, что этот раз точно последний и что ему нужны негативы. Остальные деньги Эриха ушли исключительно на приятные покупки. Он пригласил Яну прогуляться и подарил ей золотой браслет. Купил новый пазл для дочки с собором Святого Петра в Риме. Себе он хотел купить электронные часы, но в итоге раздумал и решил сделать подарок жене.

Уже много лет они не дарили друг другу подарков, поэтому Катарина считала, что она единственная в семье, у кого бывают дни рождения.

Йосип купил жене цветной телевизор, и она схватила его прямо вместе с коробкой и отнесла к себе в спальню.

— Может, подключить? — предложил Йосип. — Там комнатная антенна.

Она пробуравила его взглядом монгольской царицы, только что раскрывшей заговор против себя, и захлопнула дверь.

Катарина, пуская слюни, вывалила тысячу деталей пазла с собором Святого Петра на ковер и позвала:

— Скорее, папа!

Андрей проигрался за пару часов, и все из-за одной опрометчивой ставки — в какой-то момент перед ним лежало фишек на целых десять тысяч динаров. Еще немного, и он станет очень хорошим игроком, а значит, заслуживает второй попытки. Подождать месяц-другой, и опять за деньгами к Тудману. А потом оставить его в покое. Андрей даже подумывал, не поделиться ли выигрышем, если получится сорвать в казино крупный куш. Тогда вместе с негативами и последними снимками он вручит своей жертве сумму, которая все загладит. «Ваш неизвестный друг» — подпишется он. Но сперва нужно раздобыть еще пару тысяч динаров.

Андрей ощущал прилив сил, потому что ему везло. Профсоюз работников почты предложил ему неоплачиваемую, но все же почетную должность. К тому же удавалось неплохо навариться, вскрывая конверты. Вел он себя, конечно, осмотрительно: письма от соотечественников, уехавших на заработки в Германию, не трогал, заказные письма и вовсе были табу, но если какой-то заграничной бабушке по глупости и жадности приходило в голову положить в конверт деньги на вожделенный именинный подарок внучке, а сам конверт отправить без уведомления, то это законная добыча. Никто не докажет, что исчезнувшее письмо когда-то прошло через его руки.

Лайка лежала в своей корзинке, а ее хозяин за кухонным столом сортировал почту, воображая себя вождем, мимо которого проносят дань покоренных народов. Именно он, Андрей, решал, кто получит причитающееся, а кто нет. Наиболее беспощаден он был с письмами для постояльцев гостиницы «Эспланада». Их он часто выбрасывал, особенно если не понимал язык. Ему казалось, что это даже патриотично.

Часть вторая

Наступил ноябрь, пеликаны улетели. Очень уж они разборчивые — мест потеплее хоть отбавляй, но более красивое и приятное пристанище, чем их городок, отыскать сложно. Дни не такие жаркие, как летом, по ночам свежо, но еще не слишком холодно. Городок грациозно лежал в бухте, наслаждаясь собственной неувядающей красотой и наблюдая за прибывающими и уходящими в синее море рыбацкими лодками и моторными яхтами, будто старая дама, некогда вальсировавшая с юным кайзером Францем Иосифом, а теперь сидевшая на обочине танцплощадки, где кружились молодые парочки. Иностранные туристы в это время года почти не приезжали, что было даже приятно — не приходилось делить родные места с чужаками. Теперь в Старый город по вечерам стягивалась молодежь из бетонных новостроек. Они приезжали на трескучих мопедах в поисках развлечений, недоступных в их районе: только здесь были кафе, гриль-бар и даже павильон с игровыми автоматами. В Белграде недавно открылся первый в коммунистической стране «Макдоналдс», но до столицы слишком далеко.

Субботним вечером Йосип, по обыкновению, сидел на террасе кафе «Рубин» со стаканом пива. Как всегда, в окружении старых товарищей, друзей и соседей. Именно к ним он мог обратиться за помощью, если бы пришлось. Шантажист снова требовал денег, на этот раз вдвое больше. К письму прилагался снимок по такому случаю: Йосип у Яны между ног.

Даже если бы он желал заплатить, деньги все равно кончились. Придется брать в долг. Или посоветоваться с кем-то предприимчивым, кто поможет найти решение получше. Рядом сидел Маркович, водитель автобуса. Он собирался заступать на смену, поэтому пил только колу. Это был мужчина крупного телосложения в вечной кожаной жилетке, и от него пахло. Йосип с ним не особо дружил, к тому же Маркович не отличался умом и зарабатывал слишком мало, чтобы занимать у него деньги. Аптекарь Кневич, наоборот, состоятельный, но педант, считавший себя вправе толковать мировые новости для всей террасы. Перед ним не хотелось быть в долгу. Шмитц из фотоателье вполне подходит: мягкий и сговорчивый. Проблема Шмитца в том, что в войну он сотрудничал с немцами, а еще он страшный антисемит. Скелеты в шкафу здесь есть у каждого. И это давно стало частью жизни: в таком маленьком городке ничего другого и не остается. Хотя Шмитц в свое время делал фоторепортаж с его свадьбы, Йосип даже представить себе не мог, чтобы довериться такому человеку.

Когда заходящее солнце на площади уже выглядывало из самых низких дыр в темной кроне платанов, Кневич решил высказаться о президентских выборах в США и предположил, что победит Дукакис.

Остается только Марио. Партизан и сотоварищ еще из того, великого времени. Они даже родились в один день одного года. С Марио он был дружен больше всех, когда-то помогал ему строить дом на склоне, немного севернее фуникулера. Йосип недели напролет клал кирпичи, рыл стоки для канализации, вместе они выложили гранитом пол в ванной. К сожалению, теперь они уже не так близки, как раньше. Наверное, слишком большой стала разница: один успешный и счастлив в браке, другой кое-как сводит концы с концами, и дома сплошная катастрофа. Хотелось бы по-другому, но так уж вышло: подобное развитие событий подрывает основы равенства, на которых зиждется любая дружба.

Солнце окончательно зашло, но Йосип не снимал солнечные очки и слушал Марио, который рассказывал явные небылицы о девицах из швейцарских пансионов. Марио считал себя героем женских сердец, хотя уже лет сто был счастливо женат на сестре супруги Йосипа. Никто не верил его сказкам, будто бы он знал более тысячи женщин, да и на Дона Жуана с таким животом и проплешиной на голове он не походил. Марио — жуткий фантазер. Йосип вечно будет его любить. Быть может, он любит его даже больше себя самого. Поэтому-то и не хочется просить денег у зятя, хотя именно он даст Йосипу в долг любую сумму. Друзья всегда делились только хорошим, поэтому невозможно впутать товарища в такое грязное дело.

Автобус, на который заступал Маркович, останавливался на противоположной стороне площади.

Как доходит до дела, рассуждал Йосип, допивая остатки теплого пива, можно рассчитывать только на свои силы. Он чувствовал, что разочаровался в друзьях и в Марио тоже — оказалось, что просить помощи не у кого.

Мимо проехал почтальон Андрей, как всегда с прямой спиной, в форме, фуражке и всем прочем.

— Странный парень, — сказал Кневич. — Слышал, что он в профсоюзе. Это же сербское змеиное логово, что там забыл хорват? Честолюбие чистой воды, скажу я вам.

— Ну футболистом он был никаким, — добавил Маркович.

Андрей поставил велосипед на подножку, откинул верх сумки, достал посылку и направился к входу в музей часов. Он нес посылку на уровне плеч, держа ее на кончиках пальцев правой руки.

— Только посмотрите, как он ее несет, — заметил Маркович. — Будто кондитер с именинным тортом.

— Очень странный тип, — согласился Кневич. — Может, даже педик.

— Не думаю, — возразил Йосип, зная, что Андрей млеет от фотографий актрис и принцесс.

— Что же он тогда не женился? — поинтересовался аптекарь.

— Наверное, слишком стеснительный, бедолага, — решил Марио и встал, чтобы пойти в туалет.

— А у него художественный талант, — сказал Шмитц в оправдание, — открытки с бабочками продаются до сих пор.

Почтальон вернулся и сел на велосипед. Знакомая панорама площади с колокольней музея, построенного в итальянском стиле, почти растворилась у Йосипа в сумерках, потому что он так и не снял солнечные очки. Развалившись на пластмассовом стуле на террасе, он подумывал заказать еще стаканчик пива — идти домой совершенно не хотелось. Везде было лучше, чем там.

Напыление стекол очков упростило мир до фиолетового неба и темного остального. Йосипа это вполне устраивало. Тем более теперь, когда прямо перед террасой остановился автобус и темнота перед глазами выросла.

Звуки тоже отошли на дальний план, он перестал прислушиваться.

Вдруг раздался глухой удар. Йосип поднял глаза и сквозь вспышки света в царапинах очков увидел летящий по воздуху черный силуэт — совершенно не похожий на себя почтальон в позе прыгуна в высоту над невидимой планкой. Йосип сорвал очки, прозвучал второй удар, Андрей соскользнул с капота.

Все остальные вскочили, но Йосипу потребовалось какое-то время, чтобы сфокусироваться. Машина, сбившая пересекавшего площадь Андрея, пыталась объехать автобус. «Фольксваген» с разбитым лобовым стеклом, на который приземлился почтальон, стоял у банкомата против движения. Андрей лежал на животе, раскинув руки и ноги, словно пытаясь не дать большой луже крови растечься. Двери машины открылись, раздался крик. Автобус зашипел пневматикой, как доисторический монстр, испугавшийся покореженного велосипеда на асфальте, как какого-то неведомого насекомого.

Маркович бросился на помощь, женщина с детской коляской развернулась и поспешила в другую сторону. Несмотря на всю суматоху, Йосипу показалось, что время течет очень медленно. Заскрипели ножки стульев, Шмитц вскочил, аптекарь встал, в дверном проеме появился недоумевающий Марио.

— Вызывай скорую! — скомандовал Йосип.

Кровь была двух цветов — темный и ярко-красный смешивались, как впадающая в море река. Андрей лежал присыпанный квадратиками разбитого ударопрочного стекла. Мужчина у банкомата обернулся, но только когда аппарат вернул его карту. Йосип опустился перед Андреем на колени.

— Скорая едет, — сообщил Марио.

— Артериальное кровотечение, — констатировал Йосип, — перевернем его.

Им и раньше приходилось заниматься этим вместе, полжизни назад, когда почтальона еще не было на свете, а их товарища ранило осколком гранаты; Марио бережно приподнял верхнюю часть тела Андрея, чтобы осторожно стянуть пиджак, и Йосип наложил жгут чуть ниже подмышки, что было сил затянув свой галстук с эмблемой фуникулера. Кровотечение остановилось, Андрей лежал без сознания.

Скорая приехала на удивление быстро, но вынуждена была остановиться метрах в тридцати прямо с включенными маячками и сиреной — автобус, машины и обломки велосипеда загораживали проезд. Санитары подошли взглянуть и тут же отправились за носилками.

— Убери же этот чертов автобус! — гаркнул Йосип наблюдавшему Марковичу.

— Нельзя, — сказал аптекарь, — полиция еще не приехала.

Андрей выглядел умиротворенным, будто наслаждался всеобщим вниманием. Со струйкой крови на длинном подбородке он напоминал отъявленного гедониста, поленившегося вытереть лицо салфеткой.

Шестнадцать рук наконец водрузили жертву на носилки, и скорая с мигалками и сиреной сдала назад, ища место для разворота.

— Я ничего не мог поделать, — оправдывался водитель машины, сбившей Андрея.

— Да заткнись ты! — огрызнулся Маркович и схватил его за грудки. — Полиции расскажешь. Ты должен был ждать за автобусом! Ждать за автобусом, понимаешь? В Америке тебя бы посадили на электрический стул. А если бы дорогу переходили дети? Дети, понимаешь?

— Откровенно говоря, обгон здесь не запрещен, — вмешался Кневич.

— Зато парковка запрещена, — заметил Маркович, вцепившись на сей раз в водителя «фольксвагена», будто бы тот собирался сбежать. — Против движения подавно. Ты что там забыл, а? И вообще, я тебя не знаю. Ты, похоже, не местный.

— У моей жены завтра день рождения, я только хотел… — мямлил мужчина.

— Полиции расскажешь, — отрезал крепко державший его Маркович.

Солнце тем временем зашло, а у Йосипа появился хороший повод не идти домой.

В итоге они дали показания полиции, а потом с Марио, Шмитцем, Марковичем и аптекарем обсудили, как быть с вещами Андрея: его искореженным велосипедом, фуражкой, пиджаком и почтовыми сумками.

Марио предложил отнести вещи в порт, где живет Андрей, и позаботиться о его собаке; в кармане пиджака нашлась связка ключей. Решили, что все последующие дни гулять с собакой будет Йосип, а если нет, то Шмитц.

Когда настал черед Йосипа, он оказался в типичной холостяцкой каморке в полуподвале, но здесь ему показалось даже уютнее, чем в его собственном доме. На кухонном столе с ламинированной поверхностью он с удивлением обнаружил вазу и букет полевых цветов. Пока Йосип пристегивал поводок, собака склонила голову и недоверчиво на него смотрела. Выгуляв Лайку, он обшарил кухонные шкафчики и нашел семь овальных банок с лососем, а также пачку сухого корма. Вот и собачий рацион.

Вопреки обыкновению, Йосип решил осмотреться. На сушилке висели гигантские черные носки, а еще у Андрея оказался довольно дорогой кодак. На него-то он и фотографировал бабочек с открыток, которые продавались до сих пор.

Йосип опорожнил почтовые сумки и стал перекладывать неразвезенную почту в целлофановый пакет. Коллег Андрея он предупредит, что все письма можно завтра забрать в его киоске.

И вдруг в боковом отделении Йосип заметил вскрытые полупустые конверты. Странно. Он достал один и стал рассматривать. Британская марка, получатель Джойс Кимберли, отель «Эспланада». Письмо по-прежнему лежало внутри, и, даже несмотря на слабый английский, Йосип понял следующее: «…мне жаль, что у тебя неприятности… надеюсь, ты уведомила свой банк о ситуации с этими еврочеками… береги себя… надеюсь, 50 фунтов немного помогут… С любовью, папа».

Пятьдесят фунтов — огромная сумма. Йосип обследовал остальные вскрытые конверты и выяснил, что и в других, по всей видимости, были деньги. Племяннице от тети на день рождения, в службу автопроката от мужчины, который сожалел о том, что сдал машину с пустым бензобаком. Эти письма были на сербохорватском, а значит, в них, скорее всего, лежали не особо крупные суммы в динарах.

Йосип откинулся на стуле.

Собака устроилась в корзине, и Йосип видел только поднятое вверх мятое ухо.

Из распахнутого зарешеченного окна слышались крики чаек, мужские голоса и треск проезжающей тачки.

Он скрестил пальцы на лысеющем затылке и задумался.

Поскольку приходившие в голову мысли ему не нравились, да и поза оказалась не самой удобной, Йосип опустил руки.

Окровавленная форма Андрея висела на подлокотнике того самого стула, где сидел Йосип, — рука невольно скользнула по ткани вниз, будто бы в свой собственный китель. Он ощупал внутренний карман, осторожно вытащил кошелек и раскрыл его. Там оказалась крупная сумма в динарах и одна купюра в пятьдесят фунтов с портретом королевы Елизаветы.

— Да твой хозяин, выходит, негодяй, — сообщил он суке, которая подняла голову и теперь угрюмо за ним наблюдала. — Он вор. Преступник. А ведь так и не скажешь.

Йосип подумал, что Андрею теперь едва ли пригодятся его вещи — почтовые сумки, форменный пиджак и фуражка с эмблемой со стилизованными крыльями, поэтому решил отдать все разом, когда приедет почтовая машина.

С другой стороны, писать заявление на человека, когда он, вполне возможно, лежит в коме, бессердечно.

Весь компромат — вскрытые письма и купюру — он оставит у себя; Андрей выйдет из больницы, и тогда можно будет подумать, как быть дальше.

Йосип подлил воды в миску и погладил Лайку по голове.

— Завтра вернусь, — пообещал он. — Ты тут вообще ни при чем.

Положив узкую морду на край корзинки, она вытаращила на него глаза, глядя, как он уходит. Жизнь у Лайки — сплошной стресс.

_____

У Марио серьезная работа и большая семья, поэтому Лайку каждый день выгуливал Йосип. Когда банки с лососем закончились, он пополнил запасы. Псину приходилось держать на поводке, потому что собачником он был никудышным и переживал, как бы она не сбежала. Нехватка движения для уиппета сродни наказанию, поэтому, когда новый хозяин смотрел вниз, она тут же трусила на другую сторону. Собака его боится — это очевидно, хоть и непонятно почему.

В свой выходной Йосип решил прогуляться с Лайкой аж до самого бетонного блока на Миклоша Зриньи. Неделей ранее вместо требуемых денег он оставил под камнем записку, в которой просил об отсрочке. На удивление, записка так и лежала нетронутая. Йосип растерялся. А что, если шантажист нарочно оставил ее в знак отказа? Во всяком случае, никаких шагов негодяй не предпринял — жена Йосипа по-прежнему бранилась и распекала мужа, но не так, как могла бы, если бы знала о любовнице.

Когда Йосип на несколько дней исчезал из дома, она всякий раз камня на камне не оставляла от его объяснений. Турнир по шахматам, железнодорожные курсы, поездка в клинику с артрозом? В ее картине мира все незыблемо. Если мужа нет дома, значит, он ей изменяет. И точка.

Придумывая самые разные города, Йосип никогда не упоминал Загреб — само название для него было свято; впрочем, никакого смысла в подобной скрытности не имелось — он прекрасно знал, что жена не в состоянии что-либо предпринять. Почти безграмотная, она практически не выходила из дому, разве что в аптеку на углу, а соседки давно ее сторонились. Полная неспособность жены взаимодействовать с реальностью, от которой он так страдал, в то же время гарантировала ему полную безнаказанность.

Воспользовавшись паузой, Лайка присела сделать свои дела. Она снова смотрела на него, вылупив испуганные глаза, и из-за требуемого напряжения выпячивала их еще сильнее. Собака никогда не поворачивалась к нему спиной, будто боялась, что он причинит ей вред.

— Умница, — похвалил Йосип и огляделся, не торопясь вытаскивать из внутреннего кармана конверт с деньгами. Пришлось поменять купюру в пятьдесят фунтов. Вокруг никого, стрекочут сверчки, югославский флаг на флагштоке крепости обвис, море неподвижное и лишь кое-где морщинится от легкого, не долетающего до суши бриза.

Йосип приподнял блок и забрал свою записку, положив на ее место конверт с деньгами.

— Ну вот, — обратился он к собаке. — Избавились от него хоть на время.

Лайка мотнула повисшим хвостом, даже не удосужившись вильнуть как полагается.

Окрыленный Йосип возвращался в Старый город легкой поступью, да и Лайка будто бы семенила бодрее.

Решение принято. Выход найден. Не придется занимать у друзей.

В порыве чувств он решил взять собаку домой, и неважно, что на это скажет жена. Хуже все равно уже не будет, а Катарине, может, и понравится. В конце концов, своим спасением он обязан этой собаке.

Привязав Лайку к рекламному щиту «Алка-Зельтцер», который Кневич каждый день выставлял перед своей аптекой, Йосип вошел внутрь справиться о здоровье почтальона.

По словам Кневича, навещавшего Андрея в больнице от имени всех завсегдатаев кафе, состояние пациента стабильное: сотрясение, переломы ключицы и предплечья, травмы лица, серьезная кровопотеря.

— Четыре раза делали переливание. Может, даже влили его собственную кровь. Ты знал, что он донор?

Нет, этого Йосип не знал.

— У него еще на шее висел такой жетон с группой крови. Не исключено, что он спас ему жизнь.

— Значит, хороший парень этот наш Андрей. Я и понятия не имел, что он сдавал кровь.

— Не бесплатно, конечно, — уточнил Кневич.

— А, ну тогда другое дело. Не знаешь, когда его выпишут?

— Обычно недели через две, не раньше. Но ему почему-то не терпится, говорит, чем скорее, тем лучше. Только пришел в сознание и тут же запричитал: «Домой… почта… почта…»

— Вот это я понимаю, чувство долга, — не дрогнув ни одним мускулом, отреагировал Йосип.

_____

Когда они с собакой пришли домой, жена курила на кухне — пепельница переполнена, пачка сигарет в пределах досягаемости.

— Привет, — поздоровался Йосип. Уже много лет он не называл ее по имени. — А у нас гости. Для Катарины привел.

Как обычно, когда он заговаривал с ней решительно и безразлично, она не ответила, вперив в мужа ничего не выражающий взгляд. Ее лицо, некогда милое и по-деревенски простое, утратило былую привлекательность. Оно округлилось и потеряло всякий контур. Женщина на кухне, казалось, пришла сюда из далекой азиатской степи, а не из соседней деревни в пятидесяти километрах — в дополнение к слабоумию в ней будто проявлялись гены бог знает какого монгольского или киргизского народа. Йосип не только потерял молодую жену, которую когда-то любил, он оказался прикован к существу, не разделявшему с ним ни расу, ни будто бы даже человеческое начало. Тем не менее он всегда обращался с ней любезно и уважительно, что она расценивала как слабость и беспардонно на него набрасывалась. Только когда он, как сейчас, заговаривал тоном, не терпящим возражений, жена впадала в ступор. Вызвать ее реакцию можно было, лишь действуя жестко и строго. К сожалению, это претило его натуре, он был не способен постоянно на нее давить. Вот и сейчас она молча сверлила его глазами, будто жена кулака в ожидании кнута своего хозяина и господина. На ее подбородке блестела слюна.

— Я хочу, чтобы ты ей не мешала. Никаких сцен. Ясно?

Она смотрела на него стеклянными голубыми глазами, скрестив руки на коленях, и в качестве единственного ответа засунула ногу в барабан стиральной машины, будто бы рассчитывая на легкий педикюр.

Йосип так натянул поводок, что собака захрипела. Жена держалась тихо, но это могла быть бомба замедленного действия — как с пролетариатом перед началом революции. Иногда он боялся, что однажды во сне она перережет ему глотку.

Йосип направился в свою спальню, где любила проводить время Катарина. Приоткрыв дверь, он ногой придержал собаку — хотелось сделать дочери сюрприз. Девочка сидела в позе лотоса на ковре перед его кроватью и складывала пазл с пони.

— Милая, можно войти?

Обычно эта шутка работала безотказно: дочь улыбнулась и, вскинув руки, неистово забарабанила ими в воздухе, будто хотела сказать: «Вот же, сейчас начнется праздник!» Катарина умела говорить, но обычно обходилась лишь странными звуками.

— А у нас гость. Ее высочество принцесса!

Девочка замерла в ожидании, натянув платье на колени. Йосип отстегнул шлейку и втолкнул собаку в комнату.

Лайка прошествовала по ковру так, как это умеет делать только борзая на своих четырех высоких лапах, а затем элегантным и в то же время скромным движением заняла место рядом с девочкой. Катарина аккуратно положила на ковер детали пазла, которые все это время были у нее в руке. Склонив набок узкую голову, Лайка внимательно следила за ее движениями. Девочка протянула руку и дотронулась до собачьего носа. Лайка посмотрела на нее выпученными глазами, осторожно подняла переднюю лапу и положила ей на колено. Обе немного пускали слюни.

Йосип снял китель и расстегнул рубашку.

— Вы же друг с другом поладите, правда?

— Да, — задумчиво сказала Катарина. — Я Пушинка Первая, а она Пушинка Сотая.

— Ну и отлично. Тогда папа приляжет. Папа устал.

Йосип уставился на потолочный вентилятор, который уже лет тридцать торчал без движения, как могильный крест. Хороший план. Одного преступника он заставит платить другому. А в выигрыше окажутся все: Андрей сохранит работу, шантажист получит свое, да и ему больше не придется переживать.

Осталось решить, как и где передавать деньги.

Пока Йосип разглядывал неподвижные лопасти вентилятора с ползающими мухами, его посетила абсурдная мысль.

Что, если выбрать другой бетонный блок на обочине кольца и сделать так, чтобы преступники платили друг другу без его участия? Вышел бы настоящий шедевр с изящным нравоучительным подтекстом.

Йосип рассмеялся. Сначала почти беззвучно, но потом раздался всхлипывающий, надрывный гогот, сотрясавший его живот.

Над кроватью показалась головка Катарины в очках.

— Почему ты смеешься? — удивилась она. — Ты же никогда не смеешься!

— Знаю, знаю, — согласился Йосип, расстегивая верхнюю пуговицу на брюках, чтобы полегчало.

— Ну?

На сей раз из-за края кровати вынырнула половина озабоченной собачьей головы.

— Пока это секрет. Потом расскажу.

— Папочка противный, — разозлилась Катарина. Она не любила, когда нарушался привычный ход дел. В последний раз, когда Йосип вернулся из Загреба, она недоверчиво обнюхала его и сказала: «Ты слишком вкусно пахнешь». Теперь перед автобусом он всегда принимал душ.

— Иди собирай пазл, — ответил Йосип.

Нужно рассуждать практически. Письмо можно написать на имя Андрея и просто отправить по почте, а когда он поправится, сам себе его и доставит. Просить больше, чем требовал его собственный шантажист, Йосип счел непорядочным. Использовать для передачи денег бетонный блок на обочине Миклоша Зриньи — способ, конечно, проверенный, но не лучше ли выбрать собственное место? Он мысленно обошел весь город, начиная с бульвара, а потом все выше через старые кварталы, каждый раз сворачивая в разные переулки и взбираясь по новым лестницам. Места близко к дому ему не нравились. Новостройки на склоне тоже не подходят— там можно заплутать. Думать как преступник оказалось не так и просто, особенно с непривычки.

Девочка подробно объясняла Лайке, куда класть каждый элемент пазла. Время от времени собака скулила, а Йосип надеялся, что она еще не просится на улицу.

Постепенно мысль завела его на холмы и дальше, за городскую черту. Собственная грандиозная смотровая площадка в виде горной станции фуникулера сулила ему ряд преимуществ. Кажется, чуть севернее вдоль склона узкой полосой шли пашни и несколько виноградников. Он там редко бывал, но сейчас без труда нарисовал перед собой этот пейзаж. Узкие дорожки и тропки, то вверх, то вниз, не сильно отклоняясь от линии высоты. Необитаемые домики и сарайки, куда наемные пахари или владельцы земли ставят трактора и прячут утварь. Земля здесь бурая и иссохшая, во время пахоты на неровной поверхности остаются линии и узоры, похожие на отпечатки пальцев. Произрастающий здесь виноград настолько плох, что годится разве что на производство уксуса или самого дешевого в супермаркете вина в картонных упаковках. Многообещающая территория для начинающего шантажиста: почти никто не приходит, сюда можно, не привлекая внимания, прогуляться от памятника. Тут Йосип вспомнил про высоковольтную линию. Если не считать военную станцию связи на вершине горы дальше к северу, то мачты линии электропередачи — самые высокие во всей округе. Хотя в электротехнике он профан, они ему всегда нравились, наверное, потому что были так просто и понятно составлены, будто из набора с детским конструктором — по три цирковых силача, стоя друг у друга на плечах, горизонтально раскинув обрубки железных рук, элегантным неводом провожают восемнадцать толстых каплем вверх, исчезая за вершинами карстовых гор. Йосип четко нарисовал всю картину, а теперь силился припомнить фундамент каждой мачты, но безрезультатно. Стоит как-нибудь сходить туда и осмотреть опоры более тщательно. Он вспоминал, что пахать вроде бы приходилось, обходя угловатые бетонные блоки, пространство между которыми заросло неприступным колючим кустарником. Идеальное место, чтобы прятать деньги.

Лежать на кровати и вот так запросто постигать ухищрения игры, в которую прежде никогда не играл, — Йосип почувствовал себя невероятно одаренным.

— Папа, можно она будет жить с нами? — спросила дочь.

— Кто? — не сразу понял он.

— Собачка.

— Не получится, милая. Это собака почтальона, а он скоро выйдет из больницы и обязательно захочет ее вернуть.

— А вдруг он вообще не выйдет? — с надеждой предположила Катарина. — Может, он умрет.

— Нельзя так говорить. Это ужасно. Почтальон — мой хороший друг.

— Почему хороший?

— Потому что я помог спасти ему жизнь. В таких случаях люди становятся друзьями, понимаешь?

Девочка не ответила, но Йосип знал, что она сердится.

Почему Андрей ступил на кривую дорожку? Может, оттого, что у него нет жены? Йосипу всегда казалось немного странным, что он скупал все эти журналы, даже иностранные, которых совершенно не мог прочесть, лишь бы в них были фотографии роскошных женщин. Наверное, он очень одинок. В его жизни нет Яны.

Йосип мысленно отвлекся на предстоящий уже на следующей неделе визит в Загреб. В жизни нет ничего прекраснее, чем затянутые в нейлоновые чулки бедра Яны. Удивительно, почему она не стала кинозвездой. Он не знавал большей гармонии, чем на ее диване, когда она тихо включала джаз и приглушала латунные настольные лампы с розовыми абажурами. До знакомства с Яной он и понятия не имел, что существуют регуляторы света. В его доме вращающиеся переключатели из черного бакелита, и их можно трогать только сухими руками. Конечно, подарки, которые он ей дарит, играют свою роль, но это настоящая любовь. Он вправе считать себя счастливчиком, раз ему так перепало в жизни, а бедный Андрей и представления о таком не имел.

Андрей вышел из больницы раньше, чем хотелось врачам, и отправился прямиком домой. Букет полевых цветов завял, ваза сухая. Лайки нет. Кневич говорил, что о ней заботились все по очереди: Шмитц, Марио и Тудман. Как на грех, Тудман. Форменный пиджак, еще в полиэтиленовом чехле из химчистки, сложен на кухонном столе, сверху фуражка. Пока не заметно, чтобы его воровство вскрылось. Даже пустые почтовые сумки висят на стуле, будто поклажа для седла в ожидании лошади, готовой возобновить путешествие. Велосипеда, разумеется, нет — учитывая его собственные тяжелые травмы, тот и подавно ремонту не подлежит. Почту тот дня, конечно, давно разнес коллега. А где тогда вскрытые конверты? Уведомления об увольнении от почтовой службы тоже нет, как нет ни письма от профсоюза с предложением юридической помощи, ни повестки в суд.

Андрей с перебинтованной головой ковылял по своей полуподвальной квартире, пытаясь найти объяснение. На первый взгляд, ничего не произошло. Но тут он открыл кошелек, который слишком ровно положили на угол ламинированной столешницы, будто бы нашедший считал важным подчеркнуть, с каким уважением он относится к его частной жизни.

Сумму в динарах он помнил в точности, и они были на месте. Не хватало только одного — английской купюры.

Андрей созвонился с начальником, и тот очень удивился, услышав о желании немедленно приступить к работе. Почему после несчастного случая на службе не восстановиться недель эдак шесть или даже десять? Почему не воспользоваться возможностью подлечиться в санатории, на который есть право по выслуге лет? Но Андрей не хочет лечиться. Он должен узнать, кто в тот день заглядывал в его почтовые сумки и достал купюру из кошелька. В тот же день он совершил прогулку по объездной дороге. Конверт от Тудмана с двумя тысячами динаров все еще лежал под бетонным блоком. Значит, он не связал Андрея с шантажом, хотя и бывал в его квартире из-за собаки. То есть фуникулерщик не заглядывал в шкаф, где хранятся фотографии и негативы.

На следующий день Андрей отправился в аптеку за кроверазжижающим и снотворным и как бы между прочим спросил:

— Интересно, а кто оказывал мне первую помощь, когда случилась та авария?

— Ах, — ответил Кневич, — все сразу бросились на помощь. Мы ведь сидели на террасе. — Аптекарь принялся объяснять, как делать инъекции кроверазжижающих препаратов.

— Да, да, — не унимался Андрей, — это меня и спасло. Но что было потом? Вот кто, например, отдал мою форму в химчистку? Кто разнес почту из сумок? Хотелось бы поблагодарить каждого лично.

— О твоей собаке в основном заботился Тудман. Сразу вызвался, — вспомнил Кневич, двигая по прилавку бумажный пакетик.

— Это я знаю. А почта, а мои личные вещи?

— О боже, да я уже не помню. Вокруг было столько народа… Марио, наверное. Или нет, может, Маркович — он собирался развезти твою почту на автобусе. Честно говоря, я не помню.

— Не Шмитц, случайно?

— Нет, не он. Он предложил разнести оставшиеся письма, но ты же знаешь, ему довольно трудно ходить, особенно подниматься по лестницам.

— Знаю… То есть тебе кажется, что это Маркович?

— Я этого не говорил. Просто та бегай в кафе «Рубин». Мы там каждую субботу днем сидим на террасе. Угости каждого в качестве благодарности. Все тогда бросились тебе на помощь.

— Отличная идея! Так я и сделаю, — пообещал Андрей.

Но сначала он разыскал Марковича. Тот как раз пристегивал скутер.

— Крутая вещь, да? Для дочки, ей через несколько дней шестнадцать.

— Зачетный, — подтвердил Андрей, позволив обнять и даже похлопать себя по спине. — Поаккуратнее, пожалуйста, плечо…

— Как ты? Поправился? Тебя всегда преследовали травмы — это я помню. С такими-то способностями въезжать в автобус — дело последнее.

Маркович был центральным нападающим в «Динамо» — команде, где Андрей, за неимением лучшей позиции, играл за вратаря.

— Не поможешь мне поставить эту штуку на домкрат? Заднее колесо стучит.

— Попытаюсь.

— Я подниму, — обрадовался Маркович и снял куртку из кожи наппа. — А тебе останется только подставить его снизу. Вот так. Готово.

Водитель автобуса покопался в ящике с инструментами в поисках нужного гаечного ключа.

— Она удивится. Настоящий «Симсон-Швальбе». На таких катаются студентки в Берлине и Загребе.

— Какой красивый зеленый. Скажи, Маркович…

— Что? — ответил тот, держа в зубах шплинт.

— Не ты ли в тот день забрал мои сумки с почтой?

— Я? А что? — поинтересовался Маркович, сняв заднее колесо с оси.

— Просто в боковом кармане лежало кое-что личное, вот я и подумал, что, если ты нашел…

— Нет, я же заступал на смену — не мог позаботиться о твоих вещах. Но я крепко держал того парня в плохо припаркованном «фольксвагене», пока не прибыла полиция.

— Да, я наслышан. Здорово, чувак. Не знаешь, случайно, кто забрал мои сумки с почтой?

— Без понятия, — отрезал Маркович, сидя на брусчатке подъездной дорожки, широко расставив ноги и положив колесо на колени. — Может, Шмитц. Он предложил развести оставшуюся почту. И главное, именно Шмитц! Да ему без палки и с унитаза-то не встать. Смотри, все эти спицы тоже под замену.

— Точно Шмитц? — уточнил Андрей. — Не Тудман?

— Почем я знаю, — засомневался водитель автобуса. — Может, сам спросишь? Заходи как-нибудь в субботу днем — все, кто там был, обычно сидят на террасе.

— Обязательно зайду.

Андрей уже больше часа сидел в порту. Он угостил себя мороженым, а остаток вафельного рожка швырнул в воду. Облизав упаковку, он выбросил и ее и теперь наблюдал, как фольга медленно тонет, окруженная стайкой рыб. Будто уходящий ко дну обломок судна, подстерегаемый акулами, думал он.

Железо кнехта, на котором сидел Андрей, было приятным и теплым. Он так ничего и не предпринял, чтобы продолжить поиски. Лучше сперва хорошенько все обдумать. Старик Шмитц занимается благотворительностью — практически немыслимо, что он украл из кошелька деньги, несмотря на все его странности. Нужно действовать хитро, чтобы Шмитц не догадался, о чем речь, но хоть что-то выяснить.

Паром из Италии, заходящий в городок во время сезона каждую неделю, а так только раз в месяц, приближался к набережной с другой стороны бульвара. Огромная белая посудина с высокими трубами всегда вызывала большой ажиотаж. Мороженщик принимался толкать тележку в сторону набережной. Гостиница, люди, сдающие домики отдыхающим, рестораны — все отправляли к терминалу своих представителей, вооруженных визитками и буклетами, скорее всего, напрасно: помимо фур, на сушу по спущенному трапу съезжало всего несколько машин, да и те обычно направлялись куда-то еще, а на этом пароме оказывались только потому, что так ближе и поэтому дешевле переправиться из Анконы.

Андрей и сам часто ходил к кораблю, надеясь увидеть интересную новую модель «ланчи» или «форда», но их и отсюда не пропустишь, если поедут мимо.

На Андрее были белые шорты и белая рубашка с короткими рукавами. В сочетании с повязкой на голове его длинная фигура смотрелась экзотично, даже царственно. И действительно, выглядел он так, будто давал аудиенцию: один за другим к нему подходили и поздравляли с выздоровлением даже те, кто и знать-то о нем вроде бы не знал. Престарелая дама, тянувшая за собой клетчатую сумку на колесиках, остановилась сказать, что ждет, когда он снова начнет развозить почту, — другие это делают совсем не так. Старик с дубленой бронзовой кожей, сдававший свою рыбацкую лодку для дневных прогулок, подошел к нему и подал руку. Андрей купался во внимании больше, чем когда-либо до аварии, и ему это нравилось. Казалось, будто город наконец признал его своим особенным сыном. Если бы не открытый вопрос об исчезнувших конвертах и английской купюре, он был бы, возможно, абсолютно счастлив. Голубое безоблачное небо над головой, лишь далеко на юге горизонт в легкой дымке, словно в ожидании дождя. Небольшая стая пеликанов осталась в этом году в городе, и теперь они неподвижно и безучастно глядели перед собой; стояли они, к счастью, не слишком близко. Фуникулер затормозил, и вагон на правом пути, по обыкновению, оказался наверху. Йосип Тудман своих привычек не меняет. Андрей поставил правую ногу в сандалии на трос, привязанный к дрейфующему причалу с чередой мелких моторных лодок. Трос натягивался или провисал в такт вялой качке в портовой бухте — казалось, он нажимает на педаль большого морского органа. Андрей увидел, что навстречу ему идет мальчик в пионерской форме и красном галстуке с зажимом в форме кольца. Мальчик тоже был в шортах. Он решительно взял под козырек:

— Здравствуйте, господин, где ваша собака?

— А ты знаешь мою собаку? Лайку? — улыбнулся Андрей.

— А как же, господин. Борзая из Англии. Я еще бросал оранжевый мяч, помните? Конечно, это было еще до того, как я вступил в пионеры. Теперь я уже командир звеньевой.

— Молодец, мальчик. Как тебя зовут?

— Димо, господин.

— Красивое имя. А когда ты давал клятву?

— Еще в прошлом году, господин. «За дом — грудью встанем!» Мы твердо стоим за идеалы нашей социалистической республики!

— Так держать! Я тоже успел за них побороться.

— Вы что, были на народно-освободительной войне?

— Нет, я же тебе не дедушка! Зато я играл нападающим за сборную по футболу на чемпионатах мира.

В определенном смысле ложь намного более интимная штука, чем правда, подумал Андрей.

— И победили немцев?

— Представь себе! Шестнадцать — один.

— Значит, один они нам все-таки забили? Как так вышло, господин?

— Вратаря ослепило солнце. Он прыгнул в другой угол.

— Вот незадача, господин. Все равно мы красиво их уделали.

— Точно. Будешь продолжать в том же духе, и родина сможет тобой гордиться так же, как и мной. Тоже станешь чемпионом.

— Правильно, господин. Я и собираюсь. Только в школе очень много задают, а отдельной комнаты у меня пока нет.

— Все у тебя будет. Продолжай в том же духе, тогда ты вырастешь и станешь таким же, как я.

— А какого вы роста, господин?

— Где-то два пятьдесят, мой мальчик.

— Ого! А где ваша собака?

— У одного друга. Но я ее заберу, и мы снова погоняем ее по пляжу. Договорились?

— Так точно, господин. Всегда готов!

Андрей ответил на приветствие, приложив два пальца к белой перевязи на голове, а мальчик развернулся на каблуках и зашагал прочь сквозь нехотя расступавшихся пеликанов.

Афиши перед витриной магазина Шмитца так выцвели, что никому бы и в голову не взбрело фотографировать на цветную пленку «Агфа». Дверь оказалась открыта. Андрею пришлось наклониться, чтобы не удариться головой. Старик Шмитц оторвал взгляд от разложенной на прилавке газеты.

— Андрей! Дорогой! — воскликнул он и пошел навстречу. — Дай-ка тебя обнять!

— Аккуратно, плечо… — ответил Андрей.

— Да что там, ты такой высокий — я едва до пояса дотянусь, — засмеялся Шмитц и прижался лицом к его груди. — Ты уже поправился? Я ужасно за тебя испугался.

— Все нормально, не переживай.

Андрей похлопал старика по узкой спине и доброжелательно посмотрел на него сверху вниз. Порой он наслаждался своим необыкновенным ростом.

— А ты там был, когда все произошло? — поинтересовался он.

— Конечно. Я же сидел на террасе. Увидел тебя на земле и подумал: мой сын сейчас умрет. Ты всегда был для меня кем-то вроде сына. Я же первый навестил тебя в больнице, помнишь? Наверное, нет, ты был еще без сознания — тебе кровь переливали. Понравились мои гвоздики?

— Очень понравились, спасибо, — ответил Андрей, не припоминая никаких цветов. — А как дела в лавке? Иностранные купюры попадаются или только динары?

— Ну, иностранные купюры — редкость. Разве что немецкие марки иногда.

— То есть английских фунтов не бывает? — любезно продолжал допытываться Андрей.

— Есть у меня в кассе одна бумажка.

— Можно взглянуть?

— Конечно… смотри.

С купюры в один фунт приветливо улыбалась королева. «Пожалуйста, отнесите меня к мисс Джойс Кимберли, отель „Эспланада“», — будто бы говорила она. Андрей засунул ее обратно под зажим.

— Не очень-то я доверяю иностранным деньгам, — добавил Шмитц и указал на газету. — Когда вижу, что происходит в мире…

— А что там происходит? — мягко поинтересовался Андрей.

— Израильские солдаты спустили бойцовых собак на палестинских демонстрантов! Ты только взгляни на фото. Говорю же, им нельзя было иметь собственное государство. Пока существуют евреи, мира не будет.

— Да ладно, — слукавил Андрей, — думаю, они заслужили этот шанс. В конце концов, здесь их почти истребили.

— Именно что почти. Вот была бы у нас еще парочка лет, мы бы точно справились. Если уж им захотели дать шанс, почему именно Палестина? Почему не Мадагаскар? Гитлер им даже предлагал!

— Может, потому что они хотели вернуться на свою Святую Землю?

Сквозь толстые линзы очков сверкнул злой и уязвленный взгляд.

— Я тебе уже сто раз объяснял, Андрей. Если бы всем вот так просто захотелось вернуться туда, где они жили до переселения народов — а ведь это еще несколькими столетиями раньше евреев…

— …тогда мир погрузился бы в хаос. Да, я знаю, как ты на это смотришь.

— Если эти друзья евреев такие умные, пусть тогда отдадут кусок своей страны, а не забирают у бедных арабов. Выделите им часть Флориды! Там евреев и так много, да и пальмы найдутся.

— Идеальное решение. Слушай, насчет моей аварии… мне бы хотелось поблагодарить каждого, кто пришел на помощь. Я так понимаю, это почти вся терраса кафе «Рубин»… А кто что делал конкретно? Кто, например, занимался остававшейся в сумках почтой?

— Понимаю, мой мальчик, но я и правда уже не вспомню. Была такая неразбериха… Я сам хотел разнести остатки твоей почты, но ты же знаешь, как плохо я хожу… Думаю, этим занимался Марио.

— Кто?

— Марио. Ты разве с ним не знаком? Зять Тудмана. У которого вилла. Они вместе останавливали твое артериальное кровотечение. Никто не знал, что делать, и я тоже — так ужасно было видеть, как ты там лежишь, у меня слезы текли. Еще и скорая не приезжала целую вечность. Марио и Тудман — вот кто спас тебе жизнь.

— Их я тогда поблагодарю отдельно. А потом что? Я хочу сказать, кто взял мои сумки?

— Мальчик, я правда не помню. Мы все делали что могли. Кневич, Маркович, официант… Некоторые, правда, только мешались под ногами. Почему бы тебе не прийти в субботу днем на террасу? Все будут там.

— Так я и поступлю. Кстати, дорогой папа Шмитц… — Андрей склонился над щупленьким стариком, обнял его и поцеловал в седую лысую макушку: — Спасибо за цветы.

Марио — шеф местного агентства «Авис», сдающего в аренду машины. Он построил дом на склоне, чуть севернее фуникулера. Дом был одноэтажным, из плоской крыши торчали куски арматуры для нового бетона, которого никогда не будет, потому что хозяин запросил и получил субсидию на строительство дома в два этажа, но оказалось, что для себя, жены и семьи сына хватало и этого. На крыше установили большую телевизионную антенну, а на террасе — пластиковый бассейн для внуков.

На въезде стояли белые колонны с орлами, зажавшими в когтях пустые гербовые щиты.

Марио водил большую «Шевроле-Импала» — флагман фирмы «Авис», но на кольце перед домом ее не оказалось.

Рукавом своей лучшей рубашки Андрей стер пот с верхней губы и направился к входу с подарком для Марио. Он решил подарить шесть мини-бутылочек односолодового виски из магазина «Такс-фри», которые хранил уже много лет, так как сам не пил. Такой презент показался ему довольно элегантным. Он позвонил в дверь, внутри раздалась электронная версия песни «Счастливые дни снова настали», но никто не открыл.

По белому гравию к дому подъехал на велосипеде почтальон в форме. Он был высокий и сидел очень ровно — у Андрея даже на секунду возникла странная иллюзия, что он видит самого себя. И велосипед такой же высокий и тяжелый, как у него до аварии.

Почтальон, плавно объехал маленький круговой перекресток, слез с велосипеда и поставил его на подножку. Это был совсем молодой парень в очках и при ближайшем рассмотрении — на голову ниже Андрея.

— Они в отпуске, — сообщил юноша.

Он поднял крышку почтового ящика указательным пальцем, а письмо, которое держал большим, средним и безымянным, бросил внутрь с тем ловким поворотом, какой всегда делал сам Андрей. Квалифицированный коллега.

Увидев повязку на голове Андрея, он сказал:

— Но… я же вас знаю! Вы господин Рубинич! Андрей пожал вытянутую руку и спросил с недоверием:

— Вы что, теперь работаете вместо меня?

— Нет, что вы, господин Рубинич, я только замещаю вас, пока вы не поправитесь. Большая честь. Я даже вам домой письмо доставил!

В письме печатными буквами на тонком листе бумаги значилось:

АНДРЕЙ РУБИНИЧ, ТВОИ МАХИНАЦИИ ВСКРЫЛИСЬ. ДАБЫ ИЗБЕЖАТЬ ОБВИНЕНИЯ, ПУБЛИЧНОГО ПОЗОРА И УВОЛЬНЕНИЯ С ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ, ТЕБЕ СЛЕДУЕТ ВПРЕДЬ 15-ГО ЧИСЛА КАЖДОГО МЕСЯЦА И ДО СПЕЦИАЛЬНОГО УКАЗАНИЯ ПРИНОСИТЬ СУММУ В 3000 ДИНАРОВ В ОБОЗНАЧЕННОЕ ЗДЕСЬ МЕСТО. СЛЕДУЙ ИНСТРУКЦИИ, ТОГДА ОСТАНЕШЬСЯ ПОЧТАЛЬОНОМ, ПРИ УСЛОВИИ, ЧТО ТЫ НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ ЗАПУСТИШЬ РУКУ В ЧУЖОЕ ИМУЩЕСТВО. ДАЮ ТЕБЕ ШАНС. НЕ УПУСТИ ЕГО, ИНАЧЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ЦЕЛИКОМ НА ТВОЕЙ СОВЕСТИ. ДРУГ

Внизу оказался примитивный набросок с описанием маршрута. Речь шла, очевидно, о высоковольтной мачте на нежилых холмах над городом.

Андрей почувствовал приступ тошноты и лег на кровать. Судьба играет с ним злую шутку. Кто это? Марио? Не может быть — он с семьей в отпуске, а письмо проштамповано вчера в их городке.

Найти три тысячи в месяц возможно; выбора у него, очевидно, и нет. Придется немного закрутить гайки Тудману.

Андрей ощутил приступ удушающего гнева от собственного бессилия, он злился на того, кто с ним это делал. Для таких, как он, должен быть закон, защищающий тех, кто желает Югославии только самого лучшего, хранит добрые традиции и заботится о беззащитных замученных собаках.

Если когда-нибудь он доберется до этого типа, то покажет ему, каково это — чувствовать себя беззащитным.

Андрей спал, пока солнце не встало из-за горной гряды и как будто излилось на город со спины. Он с трудом поднялся, поставил чайник и открыл окно. Цепь, которой он всегда пристегивал служебный велосипед, теперь без толку висела на решетке. Долетел запах кухонных помоев из соседнего «Портобелло-гриль» — бездомные коты разодрали мешки с мусором.

Незыблемые скалистые острова вдали уже осветились первыми солнечными лучами, а город и бухта все еще дремали под покровом ночи.

Днем он отправился за Лайкой. В обед, когда Тудман был еще на службе. Андрей побаивался встречи с человеком, которого шантажировал и который после несчастного случая проявил такое участие. Узкий переулок, где жил Йосип, Андрей знал, конечно же, досконально. Узкую полоску голубого неба над головой пересекало хитросплетение проводов и бельевых веревок. Другие электрические кабели, отчасти скрученные в мотки шириной с кулак, были хорошо закреплены на стенах.

Ни звука, все ставни закрыты. На одной из самых высоких веревок болтаются темные брюки, подвешенные за штанины; Андрею вспомнился дуче, которого после войны тоже повесили головой вниз. Он симпатизировал диктаторам и считал, что великих людей нельзя унижать, а после смерти тем более.

Открыла жена Тудмана — такая маленькая, что Андрей даже невольно присел и наклонился, чтобы казаться не таким огромным.

— Чего тебе? — спросила она решительно, широко расставив на плитке ноги в резиновых сапогах.

Андрей поймал себя на странной фантазии: она мамаша в борделе, а ему нужно озвучить свои предпочтения и сумму, на которую он готов раскошелиться. Хотя в борделе он ни разу не бывал, а госпожа Тудман на даму легкого поведения определенно не смахивала.

— Мою собаку, — сказал он.

— Собаку? Какую еще собаку?

Жена Тудмана смотрела на него тревожными ярко-голубыми глазами, и Андрей подумал, что она, может, и не шлюха, но точно опасна.

— Лайку, — уточнил он и в качестве доказательства поднял тонкий кожаный поводок, который принес с собой.

— Ты не из полиции нравов?

«Неужели она все же…» — растерянно подумал Андрей.

— За моим мужем. Он животное. Не пропустит ни одной юбки.

— Да нет же, — отмахнулся Андрей.

Она стала раскачиваться и, загадочно улыбаясь, смотрела на гостя.

— Я знаю, кто ты. Ты большой гренадер.

— Я почтальон, — возразил он.

— В форме — нет. Тогда ты красивый солдат, о котором мечтают все девчонки.

Топая резиновыми сапогами по плитке и резко повернувшись на девяносто градусов, она неожиданно освободила проход и приняла солдатскую стойку.

— Можете пройти! — отрапортовала она.

Совсем чокнутая, подумал Андрей и вошел.

У него было мало времени, чтобы запомнить обстановку, хотя личная жизнь мужчины, которого он шантажирует, его интересовала. Но тем не менее он понимал, что эта безобразная люстра из оленьих рогов, этот деревенский комод, эта блеклая картинка Эйфелевой башни — имущество человека, который, возможно, спас ему жизнь.

— Там. Там внутри, — сказала жена Тудмана, отодвигая ногой пластмассовую бельевую корзину и берясь за дверную ручку. — Знаешь, как меня зовут?

— Нет, госпожа Тудман.

— Все забыли мое имя. Никто не называет меня по имени. А меня зовут Любица. Просто хотела, чтобы ты знал.

Собака сидела не так, как должны сидеть собаки, а на крупе, широко расставив лапы и выставив напоказ лысые розовые ляжки. Андрей сразу заметил, что она сильно растолстела. Живот с маленькими сосками чудовищно раздулся.

— Лайка! — позвал он в надежде, радуясь предстоящей встрече.

Она посмотрела на него взглядом, полным паники, но не шевельнулась.

Спустя полчаса Андрей сидел в позе лотоса на ковре в спальне Тудмана и собирал пазл с Катариной. Он, конечно, слышал, что ребенок умственно отсталый, но все оказалось не так уж и плохо. Девочка находила нужные элементы пазла проворнее, чем он. Когда он вошел, она протянула ему руку и спросила, как его называть.

— Называй меня дядя Андрей, — предложил он.

Во время игры Андрей то и дело смотрел по сторонам, отметив стальной архивный шкаф и маленький письменный стол, но заглянуть в ящики было сложно, пока с ним ребенок. Через полчаса он собрался уходить — не хотел столкнуться с Тудманом.

— Лайка, ко мне! — приказал он, подняв поводок.

— Нет, нет! — воскликнула Катарина. — Жеребенка! Жеребенок должен вернуться!

— Ладно, — согласился он и на этот раз старался, поэтому жеребенок пони с желтым цветком в губах возник довольно быстро.

Когда Андрей снова взялся за поводок, Катарина обняла Лайку тоненькими ручками и спросила тихим голосом, нельзя ли песику остаться и подождать его здесь.

— А кто сказал, что я опять приду? — удивился он.

— Я, я! — воскликнула она. — У меня есть еще один огромный пазл. С Римом!

Когда он встал, мотая головой, она прижала к себе Лайку, а та принялась жалобно скулить; сложно сказать, кого она боялась больше — девочку или его.

— Всего две недельки, дядя Андрей, или одну, или денек…

— Я заберу собаку попозже, хорошо, Любица? — крикнул он в сторону кухни и направился к выходу.

— Да, да, — напевая, ответила она, — только если снова придешь в форме!

Целую неделю накануне Дня нации народ встречал множество гостей, а на этот раз Социалистическая Федеративная Республика отмечала двадцатилетие, поэтому фуникулер ожидала новая волна интереса. Юных пионеров из окрестных деревень расселили в молодежном лагере, гостиницы оказались переполнены ветеранами, а напарник Йосипа Анте Драгович, пожилой мужчина с висячими усами и огромными ушами, получивший эту должность как член партии с сорокалетним стажем, сейчас обслуживал другой вагон. Без собственной формы, но зато в запасной фуражке Йосипа. Он был глухонемым.

Каждые четверть часа Йосип и Анте пересекались в середине маршрута, но никогда не здоровались, в отличие от усердно махавших друг другу пассажиров.

Стояли чудесные безоблачные весенние дни, поэтому перед кассой собралась непривычная очередь.

Лицо Анте с обвисшими усами было, по обыкновению, сурово, и даже Йосип при исполнении держался сухо и формально — ничто не выдавало в нем потаенного чувства гордости. Пассажирам разрешалось громко смеяться, разговаривать и показывать друг другу достопримечательности: турецкую крепость вдали, бледные очертания островов на горизонте, купола церкви Святой Анастасии, нефтяной танкер, но Йосип держал руку на тормозном рычаге и смотрел прямо на рельсы. Может, для пассажиров это всего лишь веселое развлечение, но несправедливо думать, что полные вагоны и непрерывная занятость ничего не значат для него лично. Никто не знал, что вне этих популярных дней он порой неделями был своим единственным пассажиром, когда поднимался к памятнику героям пообедать и спустя час ехал вниз. И что в начале и в конце дня приходилось сначала подняться, а потом спуститься по крутой тропинке, чтобы пополнить водяной балласт верхнего вагона. Йосипу Тудману нравилось, что так много людей видит его в роли начальника фуникулера. Он открывал и закрывал двери, решал, кому войти, а кому еще подождать своей очереди, отточенными движениями присоединял и отсоединял водяной шланг и наслаждался восторгом, который выказывала молодежь, оценив гениальность механизма водяного балласта спустя почти столетие после строительства фуникулера.

Строго говоря, его форма уже не была служебной, но он все равно носил свою ленточку ордена Югославской народной армии. Многие старые ветераны, которым он почтительно предлагал места с лучшим видом — задние скамейки при подъеме и передние при спуске, — были увешаны медалями. Открывая или закрывая двери, он всегда отдавал им честь, и те, кто был помоложе и лучше видел его маленькую ленточку, обычно отвечали на приветствие.

Чудесное время. Вот бы пригласить Яну увидеть его во всей красе, но он не решался. При всех великолепных чертах характера она не относилась к тому типу женщин, что способны устоять перед соблазном публично похвастаться приятельскими отношениями с начальником фуникулера, и, разумеется, такая светская львица из Загреба была бы в этом обществе слишком заметной. А приди ей в голову надеть нейлоновые чулки… А она уж точно на такое способна! Зато он согласился, чтобы Шмитц, который хорошо зарабатывал на снимках пассажиров — те оплачивали их заранее, получали квитанцию, а на следующий день забирали фотографии в его ателье, — проявил пару удачных кадров с ним, эти снимки он ей и покажет.

По прогнозу в течение дня обещали дождь, но на радость Йосипа небо было ясным, и зазубренные серые вершины гор четким контуром возвышались на фоне безупречной синевы. Солнце стояло уже низко и слепило с моря широкой сверкающей полосой, когда с последней группой пришел Марио. Очередной повод для Йосипа радоваться, что он не пригласил Яну. Марио — неисправимый бабник и точно начнет к ней приставать.

Еще в этой группе Йосип заметил своего бывшего командира, легендарного полковника Николу Модрича, под командованием которого сражался на горных перевалах у города Сень. Шмитц тоже прибыл наверх со штативом и всем остальным, потому что такой высокий гость просился на фотографию у памятника героям.

Сердце Йосипа забилось сильнее, когда полковник позвал их с Марио присоединиться к групповому снимку на мраморных ступенях. Если бы только Яна видела…

Марио, который приехал в добротном темно-синем костюме, но без галстука, повязал галстук Шмитца.

Так три несгибаемых пожилых мужчины — все в солнечных очках из-за низкого солнца, отбрасывавшего им под ноги тень фотографа, — позировали перед памятником самим себе.

Когда вагон спускался, приближаясь к месту пересечения, Йосипу не давала покоя только одна вещь, а именно конверт с деньгами во внутреннем кармане кителя, который после дежурства нужно было оставить под проклятым бетонным блоком на обочине улицы Миклоша Зриньи.

Вагоны неизменно элегантно разошлись, встав ненадолго каждый на собственный путь. Анте не поздоровался, Йосип тоже.

В другом, поднимающемся вагоне сидел Андрей.

Он специально выждал, когда настанет черед Анте, и выбрал место у окна с видом на север, чтобы Тудману труднее было его заметить.

В его внутреннем кармане лежал конверт с деньгами, который по указанию шантажиста он должен был оставить где-то у высоковольтной мачты на холмах.

Тот апрельский день 1988 года стал началом их зависимости друг от друга.

Часть третья

Андрею выдали новый велосипед, и он снова вышел на службу. Йосип каждые шесть недель ездил к Яне, успокаивая себя тем, что ежедневные упражнения по подъему к памятнику героям, чтобы пополнить балласт верхнего вагона, приносят хоть какую-то пользу: поддерживают его в форме для возлюбленной, пусть и не юной, но все же намного моложе его.

В первые месяцы того года начались и первые серьезные политические беспорядки не только в Косово, где росло сопротивление сербской экспансии, но и в самой Хорватии; ситуацию усугубляло то, что следующим председателем президиума снова стал серб, хотя по регламенту полагалось назначить уроженца из другой части республики.

Оба мужчины все меньше переживали из-за того, что оказались жертвами шантажа. Более или менее свыкнувшись с невольными ежемесячными тратами, они возмещали убытки, требуя новый платеж у собственной жертвы. Так возник своего рода денежный круговорот. Суммы, которые они друг у друга вымогали, росли вместе с инфляцией, что казалось вполне естественным и в некотором смысле даже успокаивало, свидетельствовало о том, что визави — надежный и трезвомыслящий деловой партнер.

Андрей все так же ездил в казино в Риеку, где постоянно останавливался в трехзвездочном отеле — получше уровнем, чем в тот первый раз, когда он отдавал в проявку фотографии. Доверенную ему почту он на всякий случай больше не вскрывал, и этого дополнительного дохода ему явно не хватало. Особенно учитывая новое дорогое увлечение — эксклюзивный односолодовый виски. Бутылочки, предназначавшиеся для Марио, он выпил сам, и все вкусы так ему понравились, что он купил себе в Риеке по целой бутылке каждой марки. Самое простое решение — требовать больше денег у Тудмана. Делал он это без охоты — в шантаже Тудмана с самого начала не было ничего личного, к тому же этот человек, возможно, спас ему жизнь. По сути, во всем виноват преступник, который шантажировал его самого за ошибки, совершенные когда-то в прошлом, хотя чувства вины Андрей уже давно не испытывал. В профсоюзной газете даже напечатали статью, избрав его работником месяца за то, что после тяжелой производственной аварии он так быстро приступил к работе. Порой его приводил в ярость тот факт, что подонок воспользовался его немощным состоянием, пока он лежал в больнице с жуткой травмой. Выяснить, кто это был, так и не удалось. Даже когда субботним днем Андрей появился в кафе «Рубин», чтобы поблагодарить всех своих спасителей и проставиться, отчеты о происшествии оказались до такой степени запутанными, тщеславными и противоречивыми, что, когда речь заходила о том, кто, что и когда делал, показания расходились, не приближая его к разгадке ни на шаг. К тому же мужчины не особо хотели погружаться в детали. Они все были его спасителями и помощниками, но, конечно, Марио и Тудман, остановившие кровотечение, сыграли главные роли. Последнего, кстати, в тот день не было, о чем Андрей знал заранее, поскольку фуникулерщик опять уехал на автобусе в Загреб. Никогда ранее не посещавший их кафе, теперь Андрей, по сути, оказался включен в круг завсегдатаев, куда, вероятно, входил и его Иуда. Новые приятели интересовались мнением Андрея о футбольных матчах и фестивале «Евровидение» и от всего сердца приглашали заходить чаще.

Их встреча не могла откладываться бесконечно, как бы они ни противились, хотя бы потому, что Лайка по-прежнему жила у Тудманов и приходилось все время договариваться. Столкнулись они неожиданно.

Андрей отправился к Тудману домой навестить Лайку и Катарину, рассчитывая, что Йосип, как обычно, сидит за кассой. Но памятник и даже верхний вагон полностью скрылись за низкими облаками, и Йосип понял, что в такой пасмурный день пассажиров можно не ждать. Он закрыл кассу и пошел домой раньше.

Жена возилась на кухне, сильно гремя кастрюлями и сковородками. Поразительная демонстрация домашнего прилежания — она никогда не готовила.

На ковре в его спальне Катарина и почтальон складывали пазл. Она — в фуражке почтальона, наполовину закрывающей ее личико. Собака лежала на спине в его постели, оскалив острые зубы.

Андрей смущенно поднял глаза, да и сам Йосип не сразу нашелся что сказать поражающему воображение молодому великану, по-отечески играющему с его дочуркой. Мысль о том, что он шантажирует этого доброго юношу, больно кольнула в сердце.

К счастью, Катарина вскочила, разрешив неудобную ситуацию. Она стала возбужденно танцевать, обеими руками придерживая слишком большую фуражку.

— Смотри, папа, что мы делаем с дядей Андреем! Ну посмотри же!

Радуясь, что можно отвлечься, он бросил взгляд на пазл на ковре и растерянно заморгал.

Все было не так. На куполе Святого Петра красовалась задняя нога белой кобылы, а где-то внизу фрагментарный жеребенок жевал половину желтого цветка. Другие части картины были белыми, потому что детали вставили рубашкой вверх.

— Здорово, да? Здорово, да? — радовалась Катарина.

Андрей тем временем встал, поправил пиджак и, извиняясь, улыбнулся:

— Да, это что-то новенькое. Я обнаружил, что оба пазла одного производителя и элементы подходят… вот почему.

— А, точно, теперь я понял, — ответил Йосип.

Андрей собрал волю в кулак и протянул руку:

— Господин Тудман, я хочу сердечно поблагодарить вас за то, что вы заботились о моей собаке и спасли мне жизнь.

— Ничего особенного, господин Рубинич, каждый поступил бы так на моем месте, — сказал Йосип, пожимая протянутую руку.

Так двое мужчин, оба в форме, скрепили знакомство.

— Папа, папа! — визжала Катарина, висевшая на штанинах почтальона. — Пазл! Пазл!

— Я пока выведу собаку, — предложил Йосип и щелкнул пальцами.

Лайка съехала с края кровати, неуклюже, как перекормленный аллигатор.

— А можно она еще какое-то время побудет тут? — вежливо спросил Андрей.

— Без проблем, — согласился Йосип. — Дочурка от нее без ума.

— Разумеется, я возмещу вам убытки за корм.

— Не стоит переживать, господин Рубинич! — улыбнулся Йосип. — Мы рады, что Лайка здесь побудет. И не торопитесь с пазлом, я вернусь не раньше чем через полчаса.

Андрею показалось, что очная ставка прошла успешно. Да и Тудман вполне приятный. Несмотря на ужасные семейные обстоятельства, у этого человека есть достоинство. Если в будущем иногда пропускать визиты в казино, можно сэкономить ему немного денег.

Дебаты на террасе в кафе «Рубин» становились все яростнее, хотя Кневич изо всех сил пытался сохранять беспристрастность. С тем, что Хорватия снова должна стать независимой, были согласны все. Югославия умерла, закончилась еще в день смерти великого предводителя. Споры вокруг автономии провинций Косово и Воеводина разгорелись с новой силой, и Маркович предлагал созвать ополчение из таких мужчин, как он. Прошедшие войну Марио и Йосип высказывались сдержаннее. Антисемитские тирады старого Шмитца, который стриг под одну гребенку сербов, евреев, мусульман и цыган и уверял, что лагерный палач Демьянчук — мученик, выслушивали спокойно, качая головами. Это его личное мнение, каждый имеет на него право, но им евреи ничем не мешают. Тем более что в городе их не осталось.

Жена Йосипа заперлась в ванной и отказывалась открывать.

Он костяшками стучал в дверь:

— Открой. Мне нужно в туалет.

Она включила фен.

— Открывай, черт возьми! Ты уже полчаса там сидишь.

— Я прихорашиваюсь для большого гренадера! — кричала она в ответ.

— Не дури. Открывай сейчас же!

На этот раз его испытанный метод — строгий тон — не сработал.

— Я ему нравлюсь! А тебя это бесит, да? Вот, теперь ты в моей шкуре!

— В какой еще шкуре? Мне нужно в туалет!

Но сперва ему пришлось сбегать на кухню — назойливая вонь предупреждала о том, что жена снова бросила в духовку пару резиновых хозяйственных перчаток. Из соображений безопасности рядом со старой угольной печью он установил современную электроплиту, но это не помогло, потому что обычно все конфорки работали и она ставила на них что угодно, кроме кастрюль и сковородок.

Катарина тоже забарабанила в дверь:

— Открывай, открывай, мне тоже приспичило!

Фен внутри переключился на максимальный режим, одновременно раздался звук смываемой в унитаз воды, и жена Тудмана во весь голос заорала что-то напоминающее мелодию из «Кармен».

— Любица! — гаркнул Йосип сквозь шум.

— А кто это? — поинтересовалась Катарина.

— Так зовут твою маму, — объяснил он.

— А она разве не просто мама?

Жена снова спустила воду в унитаз, а теперь еще и открыла оба крана над ванной. Желание помочиться становилось сильнее.

— Черт возьми! — взревел он.

— Черт возьми! — повторила девочка визгливым голосом и расхохоталась.

— Я уйду и заберу собаку, — попытался он снова. — Андрея это не обрадует, когда он придет!

— Высокий гренадер придет, и придет он ко мне! — орала жена громко, как только могла.

— Нет, ко мне! Ко мне… — вопила Катарина.

Йосип взял ошейник, пристегнул к поводку и вышел с Лайкой из дома.

Он решил совершить их так называемую долгую прогулку: туда по Миклоша Зриньи, а обратно по бульвару, они обходили почти весь Старый город. Небо оказалось монохромно-серым, а море ровным, как каменная плита, но холодно не было — не страшно, что он вышел без куртки. Постепенно Йосип успокоился. Надо научиться жить с тем, что его жена сумасшедшая. Такие обострения, как сегодня, случались не так и часто. Вдруг когда-нибудь получится поместить ее в клинику для душевнобольных. Позже, когда Катарина повзрослеет. В хорошую, гуманную клинику, где с ней будут обходиться достойно. Несмотря ни на что, Йосип чувствовал ответственность. Жизнь, рассуждал он, несправедлива: его друг и зять Марио родился в тот же день и час и, если верить астрологии, под теми же звездами, но он женился на ее сестре — совершенно здоровой жизнерадостной женщине, и все их дети и внуки тоже были абсолютно здоровы. У него же была Катарина. И Димо, проживший всего полгода.

В астрологию он не верил, а Яна верила. Она часто говорила ему, что он — типичный Рак, а она — типичные Рыбы и именно поэтому они так хорошо друг другу подходят. Йосип бодрым шагом шел вперед; Лайке с ее нуждой придется подождать, пока он не справит свою.

Ему казалось, что город не становился лучше. Слишком много строительных котлованов так и стояли нетронутые. А новые здания — утилитарные по сути и не могут сравниться с постройками времен его отца и деда.

Недалеко от проклятого бетонного блока на Миклоша Зриньи, под которым он за полтора года заложил небольшое состояние, стояла маленькая бетонная автобусная остановка. В последний раз Йосип оставил деньги вчера. Посмотрев, не едут ли машины, он зашел за остановку и справил нужду. Нахлынуло такое облегчение, будто с опорожнением мочевого пузыря он излил и оставшуюся злость по поводу сцены в ванной. Йосип застегнул штаны, подождал, пока Лайка закончит свои дела, и вышел на асфальт.

В тридцати метрах, рядом с бетонным блоком, он увидел почтальона. Похоже, тот как раз поставил велосипед на подножку. И точно в этот момент Андрей поднял глаза и заметил Йосипа. Вместо того чтобы ответить на приветствие, он испуганно присел рядом с задним колесом и начал возиться с клапаном.

— Колесо сдулось! — крикнул он.

— Клапан, наверное, — ответил Йосип. — Слышно, как воздух выходит.

Казалось, Андрей слишком разнервничался из-за такого мелкого будничного происшествия: он пристально смотрел на колесо, стирая с лица пот.

— Подожди, у тебя грязные руки… Вот, возьми. — Йосип подошел и дал ему бумажную салфетку. — Как же обидно.

— Повезло, что закончил развозку, — пробормотал Андрей. — Спасибо вам.

— Не обязательно обращаться ко мне на «вы». Ты, можно сказать, завсегдатай в моем доме…

— Хорошо, спасибо, Йосип. Пойду я…

— Я тебя провожу, — предложил Йосип. — Мы все равно собирались на бульвар.

Андрей наклонился и погладил Лайку по голове — ей было приятно, хоть она и сжалась. Мир и с одним-то хозяином сложный, а теперь она стоит между двумя.

— С собакой справляетесь? Или мне ее забрать?

— Нет, нет, не обязательно. Так даже лучше. Катарина от нее без ума.

Они выдвинулись к бульвару, Андрей катил велосипед.

— Но платить за корм буду я. Я настаиваю! Это же моя собака.

— Конечно, твоя, мой мальчик. Как ты сейчас?

Пока они гуляли, Андрей вроде бы постепенно пришел в себя, но все равно казался отстраненным и напряженным. Странно, ведь если у кого-то из них и была причина смущаться, то не у него.

У заправки «Агип» они сбавили шаг, заметив невероятно роскошный красный «ягуар», конечно же, с иностранными номерами — новая модель, которую они еще никогда не видели. Они остановились полюбоваться.

— Какой красавец! — восхитился Андрей.

— Стоит больше, чем такие, как мы с тобой, зарабатывают за десять лет, — заметил Йосип. — Но он на самом деле шикарный. Смотри, какие диски. Все хромированное.

— А какие линии… Ты только взгляни на капот. Сколько там, интересно, цилиндров?

— Думаю, двенадцать. Правда, я не очень-то разбираюсь в машинах. А ты?

— Раньше я хотел стать автогонщиком, — улыбнулся Андрей. — Как Фанхио или Джеки Стюарт. Это была моя мечта. Но мне никогда в жизни не влезть в гоночный автомобиль.

Владелец «ягуара» вышел из магазинчика «Агип». Это был совсем молодой человек с длинными волосами и в зеркальных солнечных очках.

Заметив, что они смотрят, он поднял вверх блок сигарет.

— Здесь дешево! — улыбнулся парень и сел в машину.

Они не ответили и пошли дальше: Йосип с собакой, Андрей с велосипедом со спущенным колесом.

— Ну и придурок, — заметил Йосип, когда красный «ягуар» вывернул на дорогу, проехал мимо и исчез за поворотом у турецкой крепости.

Они некоторое время молчали. А после Йосип спросил:

— И потом ты захотел стать футболистом?

Андрей удивленно на него посмотрел:

— Откуда вы… ты знаешь?

— Видел однажды, как ты играешь. Я еще подумал: жалко, что у нас не пользуются популярностью волейбол или баскетбол. Куча преимуществ с твоим-то ростом.

— Может, и так. Но это не единственный упущенный шанс в моей жизни.

— А у кого их нет, — согласился Йосип, но про себя подумал: «Когда я был так же молод, шла война и не было вообще никаких шансов. Разве что пуля в голову. Жаль его, этого Андрея. Наверное, ему очень одиноко. Без девушки, вот и странный. Потому он так часто и играет с Катариной у меня дома. Да еще все эти журналы, которые он скупает ради картинок… Может, он и письма-то начал вскрывать, потому что больше не с кем общаться. Вполне себе версия. Но это не объясняет, почему он присваивал деньги. Для воровства нет оправдания».

— А ты занимался спортом? — внезапно спросил Андрей. Он снова казался нервным, будто, задавая личный вопрос, боролся с собой.

— Шахматами, — ответил Йосип.

— Это не совсем спорт.

— Тут ты прав. Тем более я не очень-то преуспел — постоянно забываю, как делается рокировка.

— А что такое рокировка?

— Этого я тебе объяснить не смогу, — ответил Йосип, и они оба робко засмеялись. — Еще я иногда рыбачу. Тоже не совсем спорт, конечно.

— С набережной?

— Можно и с набережной. Но у меня и лодка есть. С погружным мотором. Иногда я дома не выдерживаю.

— Из-за… жены?

— Настолько мы еще не знакомы, Андрей, чтобы я тебе об этом рассказывал.

— Прости, Йосип… я не хотел.

— Ничего.

Когда они поравнялись с турецкой крепостью, где с недавних пор вместо югославского висел хорватский флаг, Лайка вдруг начала прихрамывать и остановилась.

— Что это с ней? — заволновался Йосип, потянув поводок.

— Она так иногда делает, — объяснил Андрей, — когда у нее психические проблемы. Я купил борзую с психическими проблемами — как раз по мне.

— Может, у нее колючка в лапе или камешек?

Они вместе осмотрели лапы, но ничего не нашли.

— Посажу ее в сумку. Пойдем, Лайка.

Они двинулись дальше вдоль вереницы ветхих пустующих домов для рабочих. Поднялся ветер, гладкое море закачалось и покрылось грубыми мазками серебра. Йосип поднял отвороты пиджака почти до подбородка, почтальон глубже натянул шапку, а Лайка трагично смотрела через край почтовой сумки взглядом похищенной принцессы, которую теперь ждет ужасная судьба. Когда они дошли до порта, порывы ветра усилились почти до штормовых. Море било в пустоты набережной, выбрасывая фонтаны брызг. Мачты пришвартованных лодок качались, как дикие, обезумевшие метрономы.

Город вдруг опустел, по камням носился мусор из «Портобелло-гриль».

— Это бора, — сказал Йосип, пока Андрей, согнувшись, пристегивал велосипед к решетке. — Давай поводок, мне нужно как-то попасть домой.

— Может, зайдешь? — крикнул Андрей через плечо. — Хотя бы проверим, что у нее в лапе. У меня есть пинцет.

— Ну открывай, — согласился Йосип. — Ветер прямо ледяной.

Обстановка была такой же, какой он ее помнил, — даже черные носки на сушилке.

— Садись, — пригласил Андрей. — Налью что-нибудь выпить.

Йосип сел на тот самый стул за кухонным столом с ламинированной столешницей, где он сидел, когда нашел в кошельке Андрея купюру в пятьдесят фунтов.

— Хорошо тут у тебя, — сказал он, чтобы прервать молчание.

— Ты ведь уже бывал здесь, да? — начал Андрей. — Когда я лежал в больнице.

— Точно, — насторожился Йосип. — Но это было давно. — И добавил: — В тот раз не было хозяина. Очень гостеприимного, как я погляжу…

— «Аберлауэр», — объявил Андрей и поставил два стакана. — Спейсайд, односолодовый. Интересно твое мнение.

Они подняли стаканы и выпили. На улице бушевал бора.

— Надеюсь, что ты хорошо привязал лодку. И что фуникулер выдержит.

— Он и не такое выдерживал. Даже немцев. Все будет хорошо. Прекрасный виски.

— Фруктовый с легким послевкусием дыма. Шестнадцать лет в вишневых бочках.

— Шестнадцать лет? Подумать только. Откуда он у тебя?

Андрей насторожился: не стоит рассказывать, что бутылку он купил в Риеке, ведь именно из Риеки Тудман получал письма шантажиста.

— Просто я настоящий ценитель, — начал он расплывчато. — А раз профессиональным спортом я больше не занимаюсь, то могу себе позволить.

Йосип ухмыльнулся и поднял стакан:

— Я тоже профессиональным спортом не занимаюсь, зато выпиваю в удовольствие.

Даже в цокольной квартире было еще светло; они съели свеклу, залежавшуюся у Андрея в холодильнике, вместе обследовали лапы Лайки и немного выпили — в течение этих часов Андрей проникался к Йосипу все большей симпатией. Тудман был спокойным и уверенным во всем, что делал. А еще Андрей все время чувствовал на себе внимательный взгляд, все его высказывания воспринимались всерьез, будто Йосип искренне надеялся на взаимопонимание. Андрей к такому не привык. Отца он никогда не видел, но воображал, что им мог быть мужчина, похожий на Йосипа.

Йосип просидел за кухонным столом аж до начала десятого, и все это время над побережьем бушевал шторм.

— А это «Лафройг», — объявил Андрей и поставил на стол литровую зеленую бутыль. — Самый экстремальный солод. Имеет почти медицинский вкус, очень копченый, немного отдает водорослями и…

— Нет, мой мальчик, — улыбнулся Йосип, качая головой. — Пора домой. В другой раз. У тебя, случайно, нет пледа завернуть Лайку?

Андрей открыл дверь, но из-за порывов ветра, терзавших гавань, ее пришлось крепко держать; море, покуда хватало глаз в сумерках, превратилось в беснующуюся преисподнюю. Никто не следил за лодками, пришвартовался недостаточно крепко — и уже ничего не исправить. Ветер свистел сквозь оконную решетку и сдувал дождевые капли с рамы велосипеда.

— Йосип, — крикнул Андрей, — может, подождешь еще?

— Нет, нет, — ответил тот и пошел вверх по ступенькам с закутанной Лайкой в руках. — Мне нужно домой. Как только сверну в переулок, станет лучше.

Андрей налил себе бокал «Лафройга», неразбавленного, лег на кровать и слушал, как бесчинствует стихия.

— Я уже рассказывал про еврейский фуникулер? — спросил Шмитц.

— И не раз, — немного угрюмо сообщил Кневич.

Но многие на террасе, включая Йосипа, эту историю еще не слышали. И, конечно, о фуникулерах Йосип хотел знать все.

Шмитц пригубил ликер и завел рассказ:

— В сорок четвертом, когда мы депортировали последних еврейских крыс…

— Шмитц, — строго прервал его Кневич, — держи себя в руках. Что было, то было, но мы здесь не антисемиты.

— Я так-то ничего против антисемитов не имею, — встал на защиту Маркович, как раз заказавший первое пиво, поскольку его смена кончилась. — У меня нет предрассудков.

— В наше время евреи никакая не проблема, — добавил Марио. — Это все в прошлом. Вот цыгане — другое дело. На той неделе они у нас новенький «пежо» — двести пять…

— Марио, заткнись, — прервал его Йосип. — Шмитц, что там ты рассказывал про фуникулер?

— Господа, — объявил Кневич и встал, — если вы намерены слушать байки усташа, то слушайте. А у меня есть дела поважнее. — С этими словами он ушел, взяв шляпу и трость.

— А сам-то тоже присутствовал, — злобно прошептал Шмитц.

_____

В мае 1942-го, а речь шла именно об этом, с аудиенцией к командующему генералу вермахта прибыл сам Гиммлер. Фуникулер был еще цел, но дамбу водохранилища разбомбили британцы, поэтому водяной балласт брать было неоткуда. Чтобы накачать вверх необходимое количество воды, можно было, конечно, подключить генератор, но адъютант генерала, блестящий молодой человек, который, со слов Шмитца, после войны дослужился до президента Австрии, предложил идею получше: зачем же тратить ценное топливо немецкой военной машины, если есть евреи, ожидающие транспортировки в лагеря? Сказано — сделано: евреев — мужчин, женщин и детей, но особенно мужчин, поскольку важен был именно вес, — погнали по тропинке к горной станции и втиснули в верхний вагон. А вагон на платформе нижней станции украсили цветочными гирляндами, чтобы встретить рейхсфюрера фанфарами и речами. Когда нижний вагон пошел вверх намного быстрее обычного, поскольку верхний был до отказа набит евреями, блестящий молодой офицер в момент разъезда с некоторой гордостью продемонстрировал необыкновенный противовес. Со слов Шмитца, рейхсфюрер получил огромное удовольствие и приветливо помахал стиснутым евреям. Он даже оказался в таком восторге, что на следующий день поездку повторили: евреев снова загнали вверх по тропинке, причем не всегда так уж нежно, и Гиммлер со своей свитой снова элегантно и в рекордное время был доставлен на вершину горы. Шмитц утверждал, что эта находка была идеальным решением и, если бы применялась последовательно, сделала бы перевозку евреев в концлагеря избыточной. Его историю слушали все более смущенно, ведь если Хорватия хотела стать признанным государством, а когда-нибудь и членом Евросоюза, где охраняют даже кур, такие рассказы были неуместны. Но вовремя остановиться Шмитц никогда не умел. Конечно, говорил он, запас евреев истощается, если их без остановки гонять в гору. Кроме того, нужно учитывать потерю веса ввиду измождения, то есть для поддержания уровня балласта требовалось бы все больше евреев. Но, заключил он, если бы проблему евреев решили таким способом, фуникулеру не пришлось бы простаивать до 1947-го.

— Какой чудовищный рассказ, — очнулся Маркович. — Шмитц, вот это уже совсем некрасиво.

— Честно говоря, Шмитц, я даже не знаю, хочу ли теперь сидеть с тобой на одной террасе, — добавил Марио. — Или ты пошутил?

Шмитц смотрел на всех поверх аперитива, его водянистые глаза сияли.

— Тудман, а ты что скажешь? — спросил он. — В конце концов, это твоя канатная дорога.

— Канатная железная дорога, — поправил Йосип, положил деньги за кофе на чек и встал. — Мне тоже кажется, что лучше тебе по субботам здесь не появляться.

— Это свободная страна! — воскликнул Шмитц вызывающе. — Я могу сидеть где захочу!

— Ничего подобного, — грубо парировал Маркович, а Марио добавил:

— Думаю, мы все с этим согласны, Шмитц. Тебе больше не место в этой компании.

— А разве не Кневичу решать?

— Кневич уже проголосовал ногами, — нашелся Йосип и снял китель с подлокотника.

— Кантор, Хорнштейн, Чичек, — нараспев перечислял Шмитц. Это были фамилии исчезнувших еврейских семей из городка и окрестностей.

Заскрежетали стулья, теперь все встали. Старый Шмитц, ведомый нездоровой потребностью сделать еще хуже, продолжал:

— Голдринг, Бенайм…

Йосип поправил пиджак и взял слово для последней, уничтожающей реплики. Его голос дрожал от негодования, звучал ниже и грубее обычного:

— Очевидно, что вся эта история — продукт твоего больного воображения. Для такого наш фуникулер никогда не использовался. Ты сказал, что вагон с Гиммлером поднимался быстрее обычного? Тут ты попал впросак. Если мой поезд едет быстрее, чем шесть целых восемь десятых километра в час, он автоматически сбрасывает скорость.

Солнечным июньским днем Андрей снова катил за городскую черту, чтобы оставить дань под высоковольтной мачтой. Он почти не сомневался, это стало своего рода ритуалом. В последнее время он и самому себе казался более уравновешенным, наслаждался жизнью — постоянным назначением на государственную службу, беседами с Йосипом, преклонением его жены. И своей борзой, которую, пока было лето, он все чаще брал на прогулки, чтобы та побегала по пляжу на радость зрителям. И он опять занялся фотографией. Сегодня он тоже прихватил камеру — взбираясь на склон в прошлый раз, он заметил несколько особенно красивых бабочек-перламутровок.

Ветерок, дувший с мерцающей бухты в сторону берега, приносил соленый запах моря и заставлял трепыхаться куски целлофана, защищавшего заброшенные маленькие огороды по сторонам от дорожки. Андрей оставил позади падающую вперед оконечность скалы и, как обычно, тщательно пристегнул велосипед к проржавелому трактору.

Перед тем как начать подъем, он удостоверился, что ключи, банка колы, камера и конверт в заплечной сумке. Банкноты он взял из другого конверта, который днем ранее извлек из-под бетонного блока на Миклоша Зриньи.

На прогулку до нужной высоковольтной мачты уйдет как минимум полчаса. Она стоит на скудной каменистой лужайке последняя и самая высокая на этом участке горной гряды. Между бетонными блоками, на которых покоится столб, густые заросли колючего кустарника. В них и спрятан неприглядный белый пластиковый контейнер с круглой крышкой — из-под овечьего сыра с острова Паг, вероятно подобранный где-то на обочине. Блеклые синие цифры срока годности напомнили Андрею о том, сколько времени продолжается вся эта чехарда.

Дойдя до края лужайки, он остановился и повесил фотоаппарат на шею, так как в прошлый раз именно здесь видел перламутровок. Он вставил цветную пленку с высокой светочувствительностью. Как обычно, ни души. Дойдя до высоковольтной мачты, он положил сумку в траву и опустился на колени.

На белом контейнере сидел аполлон, pamassius apol, — самая красивая и редкая бабочка Хорватии, которая обычно встречается только в Национальном заповеднике.

Андрей осторожно поднял камеру. Это был роскошный экземпляр, с шестью круглыми красными пятнами на белых, дрожащих на ветру, распахнутых крыльях.

Достойную календаря фотографию испортит банальный белый пластиковый контейнер, но для верности он все же сделал несколько снимков. Если бабочка взлетит, то уже неизвестно, где приземлится.

Второй шанс действительно не представился. Когда Андрей подошел ближе, бабочка взлетела, даже не попытавшись сесть на фотогеничный цветок, и он быстро потерял ее из виду.

— Жаль, что этот контейнер в кадре, — посетовал Шмитц, когда они вместе рассматривали снимки. — Получилась бы прекрасная открытка.

— Да уж, — согласился Андрей и засунул фотографии обратно в папку. Никаких открыток с белой крышкой и таким броским сроком хранения: «29.03.1988».

— Тебе бы камеру с оптическим объективом, тогда не придется подходить так близко. Потом, если бабочка будет очень резкая, а фон немного размытый… есть тут у меня одна — лейка. Почти как кличка твоей любимой собаки! У нее фокусное расстояние…

Андрей покачал головой:

— Может, позже, папа Шмитц. У меня сейчас с деньгами не очень.

— Готов сделать тебе скидку двадцать процентов. Дорогой мой, я так рад, что ты снова фотографируешь!

— Нет, пока не получится.

— Знаешь что, я сброшу тебе тридцать процентов. — Шмитц положил свою мягкую рябую руку на руку Андрея. — Для меня это как инвестиция. Если сделаешь хорошую серию снимков с этим аполлоном…

Андрея стала понемногу раздражать его навязчивость, и он язвительно сказал:

— Эти открытки будут продаваться разве что у тебя в магазине. Марио не выставит их в «Ависе», предлагать гостинице тоже не станет, а после твоего выступления тогда на террасе и о киоске Тудмана можно забыть.

Старый Шмитц уязвленно на него посмотрел и сел на табурет.

— Да, так и есть, я — изгой в собственном городе. А все почему? Потому что не боюсь говорить правду.

— Ерунда. Эта твоя ненависть к евреям просто из рук вон.

— Ты-то что об этом знаешь? Ты на войне не был. Ты не знаешь, как нас, хорватов, угнетали. И кто же? Евреи, масоны и сербы. А что теперь? Сербы собираются присоединить Косово и Черногорию. История ничему нас не научила, это наша огромная проблема, трагедия нашей родины. Ты появляешься в кафе «Рубин»?

— Иногда.

— И что они обо мне говорят? Что говорит Кневич?

— Ничего. Они больше о тебе не говорят.

Старый Шмитц повесил голову и пробормотал:

— Предан молчанию. Изгнан из-за собственных идеалов.

Андрей похлопал его по плечу:

— Ну же, папа Шмитц, не драматизируй ты так. В городе много бывших охотников за евреями, но никто об этом уже не вспоминает, всех простили. Ты один глуп настолько, что все время лезешь на рожон.

Когда Шмитц поднял голову, в его глазах стояли слезы.

— Ты единственный, кто у меня остался, Андрей. — Он взял платок и высморкался. — Я часто думал: вот был бы ты тогда с нами. В усташах. В нашем собственном Независимом государстве Хорватия. Там твое место.

— Мое место? Это еще почему? — С Андреем не часто случалось, чтобы разговор заходил о нем лично.

— Мой милый мальчик… Ты пример образцового хорвата. Когда я представляю тебя в этой форме, с портупеей и в сапогах… с твоим-то ростом. Таких мужчин даже в СС не было. Клянусь, ты сделал бы серьезную карьеру.

— Карьеру?

— Обязательно. Ты пример чистой динарской расы. Сербы относятся к славянской расе, а мы — арийцы, так же как немцы.

— А сам ты что? — спросил Андрей немного злобно.

— Знаю, в отличие от тебя, я отношусь к другому типу, — ответил Шмитц снисходительно, будто был готов идти на уступки, лишь бы молодой друг слушал его хотя бы немного. — Я отношусь к средиземноморско-альпийской расе. У меня не зря немецкая фамилия. Мои родные родом из Граца.

— То есть ты думаешь, я бы сделал военную карьеру?

— Несомненно, — кивнул Шмитц. — Твое время еще придет. Попомни мои слова, ждать осталось уже недолго.

— За дом — грудью встанем! — пошутил Андрей и встал по стойке смирно.

— За родину — грудью встанем! — повторил Шмитц и вскинул правую руку.

— Пора мне домой, папа Шмитц, — засобирался Андрей, положив папку с некачественными фотографиями бабочек во внутренний карман. — Насчет лейки я еще подумаю.

Последняя поездка в Загреб прошла не так, как Йосип рассчитывал. Яна встретила его без настроения; вопреки обыкновению, кровать не была застелена красным сатиновым бельем, казалось даже, что ее несколько недель вообще не убирали. Себя Яна тоже не привела в порядок — на ее тусклом лице Йосип заметил отеки. Рядом с ним на диване сидела престарелая женщина, по крайней мере женщина, уже не казавшаяся на двадцать лет моложе его. Но Йосип мужчина приличный, он не хотел произвести впечатление, будто приезжает только ради секса. В конце концов, их связывает душевное родство, и все же мужчина не особо мечтает проехать двести километров на автобусе, чтобы встретить нечто похожее на то, что есть у него дома.

— Прости меня, Йосип, я сегодня не в форме, — призналась она.

Йосип ее, разумеется, простил и даже сам встал, чтобы налить им выпить. Уже скоро выяснилось, что у нее проблемы с деньгами. Яна рассказала, что ее грозятся выставить из дома, потому что она больше не может платить за аренду. А отучилось так, потому что лучшая подруга Елена заняла у нее денег и сбежала с каким-то очень подозрительным боснийцем; этого следовало ожидать, потому что Елена — Козероге крайне дисгармоничным Юпитером, но теперь уже слишком поздно. Кроме того, ее уволили из маникюрного салона. Все сводилось к тому, что ей конец. Йосип проявлял участие и успокаивал ее. В постели она сделала неуверенную попытку удовлетворить его, но мысли Йосипа были в другом месте — он уже думал, как ей помочь.

Порой мужчине нужно побыть наедине с собой, чтобы разложить все по полочкам. Такая возможность представилась, когда автобус застрял на полпути под навесом заправочной станции. Задержка продлилась больше часа, и у Йосипа было полно времени, чтобы подумать.

Для начала — временно склонить Андрея к большей сумме. Раз его взяли на постоянную службу, он может себе это позволить и потеряет больше, если его тайна откроется. Зато получится помочь Яне.

Чтобы автобус сел, пришлось спускать колеса, а когда он высвободился и продолжил путь к побережью, Йосипа внезапно осенила мысль.

Это же Шмитц.

Только Шмитц достаточно сообразителен и хитер, чтобы придумать такую схему, к тому же он фотограф. Чего только стоит подлая уловка, когда он провоцировал его тем рассказом о еврейском фуникулере! Все указывает на то, что старик чувствует над ним власть и получает от этого удовольствие. Этот человек расист, он насквозь прогнил. Всем известно, что фотоателье дохода почти не приносит и что пенсия у него скудная. Да, ходит он плохо, но это не снимает подозрения: у него маленькая машина, на которой он очень даже мог кататься на Миклоша Зриньи и в Риеку.

Это все Шмитц, теперь Йосип уверен.

Как вывести его на чистую воду? Йосип не мог похвастаться сообразительностью, поэтому на поиск решения ушло несколько недель.

Политическая ситуация усложнилась настолько, что теперь по субботам Кневич намного дольше растолковывал остальным события недели. Председателем президиума, а значит, и главой государства стал босниец. Должность раз в год по очереди переходила к представителям Словении, Македонии, Хорватии, Сербии, Боснии и Герцеговины, Черногории, Косово и Воеводины. Последним из хорватов был Мика Шпиляк. Но он уверял, что парламент все равно номинальный. Республика, которую так долго держал в железном кулаке Тито, в один прекрасный день распадется, и это неизбежно. Сербы утверждали, что их меньшинства в Косово и даже здесь, в Хорватии, угнетают, и требовали пересмотра границ, что, по мнению Кневича, предвещало большую сербскую экспансию.

— А что сделал Шпиляк для нашей страны? Он был бессилен, — заключил аптекарь. Где с его попустительства провели зимние Олимпийские игры? В Сараево!

— Он должен был сделать все, чтобы они проходили у нас, в наших горах, — согласился Тудман.

— Да ладно тебе, будь реалистом, — возразил Марио. — Там не бывает столько снега.

— Разве? А ты забыл, как мы не могли найти свои палатки?

— В поход ходили? — поинтересовался Маркович.

— Во время Второй мировой, — съязвил Йосип.

— В любом случае, — добавил Марио с видом человека, знающего, как устроен этот мир, что порой так претило Йосипу, — Олимпийский комитет за много лет до этого выбрал Боснию, потому что такова процедура, — а на тот момент президентом был еще Тито.

— Лично я не имею ничего против Сараево, — подключился к беседе Маркович, — Юре Франко завоевал там медаль в гигантском слаломе.

— Он словенец.

— И что с того? Словенцы — хорошие югославы. Там почти нет сербов. Я по-прежнему чувствую себя югославом.

— Гигантский слалом — это не политика, господа, — заключил Кневич.

Затем разговор зашел о венгерском меньшинстве в Воеводине.

Йосип понятия не имел, что там есть венгры. Он подумал, что его страна напоминает странный пазл вроде того, что собрали Андрей с Катариной, где все кусочки хоть и подходят друг к другу, но в осмысленную картину не складываются.

Многие считали, что вооруженный конфликт неизбежен. На Хорватию нападут, особенно когда такой человек, как Милошевич, придет к власти в Сербии.

Но, кроме разговоров, что велись на террасе в кафе «Рубин», в городе практически ничего не происходило. Несколько сотен местных сербов вели себя спокойно, на них, в свою очередь, тоже никто не нападал. Все знали священника из их православной церкви и здоровались с ним. Овощи по-прежнему покупали у Горана Костича, который любил повторять, что тыквы — это просто тыквы и паспорт им не нужен.

Люди продолжали жить как прежде, а их судьбы решались в больших городах, как это было во времена Венеции, Стамбула, Вены, Берлина и Белграда. Порой на бухту и город падала тень, обычно мимолетная, как тени от облаков на серых склонах Велебита, но иногда жителям казалось, будто солнечный свет и искрящееся синее море что-то скрывают — быть может, приближающуюся беду, которая навсегда изменит не только их жизни, но даже неминуемую смерть.

Все же большинство предпочитало об этом не думать. Не думать и день за днем жить привычной жизнью казалось самым разумным. А мы тут при чем? Может, и ни при чем. А если и при чем, то все равно ничего не изменить. Какое нам дело до остального мира? Если ему что-то понадобится, он даст о себе знать, и посмотрим, что будет. Быть может, именно такое поведение и сохраняло их тысячелетиями, тогда как богачи из дожей, султаны, кайзеры и диктаторы давно пали. Тыквы — это просто тыквы.

Андрей и Йосип сидели на ступенях памятника и делились хлебом с салями. Йосип впервые рассказывал приятелю о жене и о своем ужасном браке. Андрей молча слушал, польщенный оказанным доверием, стараясь не перебивать друга даже малейшим замечанием.

Йосип рассказывал, что они с Марио прошли войну и выжили, а в 1945-м вернулись в городок, где их встречали как героев. У них завязались отношения с сестрами Марией и Любицей.

— В то время, — объяснял Йосип, — все было не так, как сейчас. Теперь молодые люди могут ждать, пока не встретят любовь всей своей жизни. Как ты сейчас. Но в наше время…

Всем хотелось жениться и выйти замуж как можно скорее и создать семью, чтобы восполнить потерянные годы. Он вполне мог жениться на Марии, а Марио на Любице.

— Тогда все сложилось бы иначе. Они были жизнерадостными девушками… а мы, конечно, оба героями. — Йосип выплюнул кусочек шкурки от салями, которые, правда, теперь делают из пластика. — Ты Марию знаешь? Жену Марио.

Андрей ответил, что не особо, но она красивая женщина. Ему очень понравилось, когда она выкрасилась в блондинку. Искусственные блондинки, такие как Грейс из Монако, ему нравятся даже больше натуральных.

Дело вкуса. Йосип продолжал:

— Мария могла стать моей женой. Мы танцевали с ней не меньше, чем Любица с Марио. Но, как это обычно бывает, у женщин свои планы, и вот она уже у алтаря с Марио, а я с Любицей.

Это была двойная свадьба, сестры в один день выходили замуж за мужчин, рожденных в один день. Событие, которое, по словам тогдашнего бургомистра, предвещало новое, полное надежд будущее.

— Что из этого вышло, ты знаешь. У Марио с женой родился здоровый сын. А у меня — Димо.

— А что было с Димо? — уточнил Андрей.

Йосип рассказал. Еще он рассказал о Катарине и о прогрессирующем психическом и физическом упадке жены.

— Тебе не позавидуешь, — посочувствовал Андрей.

— Что уж там, — отмахнулся Йосип. — Всем сейчас трудно. Тебе тоже.

— Что правда, то правда, — согласился Андрей.

Какое-то время они сидели молча и смотрели на городские крыши.

Потом Йосип робко поинтересовался:

— А моя жена… как бы это сказать… проявляла к тебе знаки внимания? Искала близости непристойным образом?

— Нет, — испугался Андрей, — такого не было. Но мысли в голове у нее точно странные.

Йосип кивнул:

— Так и есть. Особенно обо мне. Она страшно ревнует, понимаешь. Превращает мою жизнь в ад.

Андрей ничего не ответил и открыл две бутылки пива зажигалкой — этому трюку он научился у Марковича.

— Она постоянно подозревает меня, думает, я таскаюсь за другими женщинами. А между нами все уже давно не так, как должно быть в браке. Понимаешь, о чем я?

Андрей кивнул и поставил бутылки между ними.

— Я уже не молод, но у мужчин есть потребности. Сейчас я не только о теле. Нам нужна женщина, с которой можно и порадоваться, и погрустить.

Они одновременно подняли бутылки. Все ясно без лишних слов.

Андрей пил, наблюдая за кроликами, которые копошились внизу между рельсами и время от времени перепрыгивали через них. Надо будет взять с собой Лайку и устроить ей охоту.

— Знаю, каково это, — сказал он. — Я тоже один.

— Ты еще молодой. У тебя вся жизнь впереди.

Такого чувства у Андрея не было уже давно, но и таких проблем, как у Тудмана, тоже.

Тот немного помолчал, а потом сказал:

— Я тебе кое-что расскажу. По секрету.

— Останется между нами, — пообещал Андрей.

— У меня есть любимая женщина. Она живет в Загребе. Ее зовут Яна.

План Йосипа был прост: пометить одну купюру, а через день после передачи денег неожиданно появиться в магазине Шмитца и потребовать, чтобы тот предъявил кассу и кошелек. Если там окажется меченая купюра, подозрение подтвердится, а кошмар закончится. И для Андрея штраф тоже уйдет в прошлое, потому что его деньги будут не нужны.

Одна-единственная купюра, та, что с королевой, в свое время решила судьбу Андрея, одна-единственная купюра станет его спасением сейчас.

Он выбрал бумажку в тысячу динаров — именно этому номиналу отдавали предпочтение и он сам, и шантажист. Такие купюры он доставал из белого контейнера в том же количестве, что сам оставлял под бетонным блоком на Миклоша Зриньи.

Йосип внимательно проверил, где стоит «фиат» Шмитца. Он редко им пользуется, и, если после передачи денег машина будет стоять в другом месте, это станет дополнительным доказательством.

— Что делаешь? — с любопытством спросила Катарина.

— Папа украшает деньги, — объяснил Йосип. — У тебя карандаш есть?

Дочь вернулась со школьным пеналом и положила голову отцу на плечо.

— Нарисовать усики, вот здорово! — обрадовалась она.

Аскетичная голова великого изобретателя Николы Теслы взирала на них и впрямь сурово.

— Усы у него уже есть.

— Но не рыжие же, — возразила Катарина и вытащила из пенала красный фломастер.

Йосип думал закрасить черным нолик, ведь слишком броской помета быть не должна, и тут осознал, что все купюры пронумерованы. Перед ним лежала купюра АЕ 1860991. Нет никакой необходимости помечать купюру, если запомнить или записать ее номер. Век живи — век учись.

— А волосы будут зеленые! — загорелась Катарина и стала зубами снимать с фломастеров колпачки. В последнее время у нее опять сильно текли слюни, а Йосип был в кителе, поэтому вытирал ее подбородок салфеткой. Она, как обычно, радостно подставляла ему лицо.

— Знаешь, я тут подумал… а давай лучше не будем. Деньги ведь государственные.

АЕ 1860991.

Андрей был совершенно ошарашен, что Йосип сам признался в интрижке, которой он его шантажировал целых два года.

Тудман слишком хорош для этого мира. Не означает ли это, что сам он для него слишком плох?

Так дальше продолжаться не может. Если бы не когтистые лапы его собственного шантажиста, все бы уже давным-давно кончилось. Тудман страдал от невыносимой полоумной жены, он потерял сына, заботится о душевнобольной дочке и о собаке. Пора прекращать. Даже если Андрей не выяснит, кто шантажирует его самого, даже если еще много лет придется платить дань, чтобы сохранить работу и его не разоблачили. Он решил отказаться от дорогого виски и казино; врач поставил ему диабет и остался недоволен работой печени, поэтому умеренность пойдет ему на пользу. Если жить экономно, можно попытаться удовлетворять шантажиста, не пользуясь деньгами Йосипа. Йосип даже пригласил его порыбачить. Еще никогда его не приглашали на такие вылазки, и он был польщен, хотя ни рыбу, ни рыбалку не любил.

Талант фотографа — вот что поможет решить проблему. Верный поклонник в лице Шмитца у него уже есть. Странный старик, но Андреем он восхищается. Если удастся сделать уникальную серию снимков аполлона — настолько редкой бабочки, что, кроме него, никто и никогда не видел ее за пределами Национального заповедника, — Шмитц напечатает открытки или даже календарь. А во время одиноких прогулок к высоковольтной мачте на лысых склонах Велебита есть все шансы встретить этот редкий экземпляр. Он решил, что самый последний раз принудит Тудмана к выплате и на эти деньги купит камеру, которую посоветовал Шмитц, чтобы попытаться разделаться с долгом.

Спустя неделю Андрей забрал деньги и пошел прямиком в фотоателье. У него был выходной, и он хотел сразу ехать дальше, чтобы застать бабочку-аполлона.

— Почему бы тебе не взять мою машину, мальчик? — предложил Шмитц, когда они прикрутили объектив к его новой лейке. — Мне она не нужна. Я почти не езжу, а в баке еще полно бензина.

Андрей принял предложение старика, хотя прав у него не было. Достойное уважения предложение, делавшее Шмитцу честь, — доверить ему ключи от машины!

Машинка оказалась крошечная, Андрей с трудом в нее поместился. Проехать на ней маршрут, который он обычно преодолевал на велосипеде, было очень любопытно. Сам он считал, что управляет неплохо, пока не доходило до переключения скоростей. Чтобы видеть дорогу, Андрей сидел на маленьком стульчике, сильно наклонившись вперед, а его большие ботинки порой задевали не ту педаль, из-за чего он чуть было не сбил козу. Андрей припарковал «фиат» так, чтобы можно было отъехать передом, потому что не был уверен, что разберется с задней передачей.

Аполлона он заметил неожиданно, на склоне, когда обернулся на полпути удостовериться, что одолженный «фиат» в целости и сохранности стоит на обочине, а может, чтобы еще разок насладиться видом припаркованного автомобиля, ключи от которого лежали у него в кармане.

Над полем будто носилась легчайшая бумажная салфетка или даже один ее слой, но был штиль, травинки и стебли лаванды стояли не шелохнувшись, море вдали молчало у ног побережья.

Бабочка порхала белой точкой или того меньше. Когда ее крылья смыкались, она становилась невидимкой. Как звездочка ясным днем, мимолетная и неуловимая. Андрей подумал: это моя звезда Аустерлица. Когда-то он прочитал в биографии Наполеона, что император часто видел в небе невидимую для всех остальных звезду. Аустерлиц, где бы он ни был, считается крупнейшей победой императора. Если получится четко сфотографировать бабочку, это станет его триумфом.

Андрей снял крышку с нового объектива и дальше пошел крадучись. Он наведет камеру при первой же возможности, даже если увеличивать придется до упора. Не понадобилось. Бабочка-аполлон парила вверх по холму прямо в его сторону.

Перед Андреем парил шанс всей его жизни. Он замер.

Как профессиональная фотомодель, бабочка присела на кончик стебля лаванды не более чем в восьми метрах от фотографа.

В центре видоискателя кружок, диагонально разделенный надвое; если картинка с обеих сторон точно совпадет, снимок будет четким.

Андрей повернул кольцо, и большие красные точки на крыльях бабочки совпали. Он приблизил сильнее, пока бабочка не заполнила почти весь кадр, и снова навел резкость. Стал виден закругленный хоботок, пьющий нектар, двойная пара глаз, смотревших на него взглядом той вульгарной девицы, за которой он ухаживал на пляже. С этого ракурса в качестве заднего плана выступали размытое синее море и небо — идеально. Бабочка продолжала позировать, показывала все положения крыльев и терпеливо ждала, пока он экспериментировал с выдержкой в течение тридцати шести кадров.

Андрей был воодушевлен настолько, что не разозлился на бабочку, когда та улетела, пока он вставлял новую пленку. Право дивы. Он даже не стал ее преследовать, когда она запорхала вверх по склону и вскоре скрылась из виду. Если все получилось, то он только что отснял уникальную серию захватывающих дух фотографий.

Он поспешил обратно в город, припарковал «фиат» неподалеку от магазинчика Шмитца, заехав задним колесом на тротуар, и пошел домой отметить победу бокалом односолодового и тарелкой томатного супа.

Надолго его терпения не хватило. Спустя полчаса он положил пленку в карман и отправился в фотоателье.

_____

На двери довольно криво висела табличка «Закрыто», хотя было только полседьмого, Но дверь оказалась не заперта.

Самого Шмитца он сначала не заметил и подумал, что, возможно, тот вышел за сигаретами. Но потом из-за прилавка послышались стоны.

Шмитц сидел на полу с окровавленным платком в руке, положив локоть на табуретку. Галстук криво висел поверх шерстяной жилетки. Старик глупо смотрел перед собой.

— Папа Шмитц! — закричал Андрей и сразу бросился к нему.

Он еще никогда не оказывал первую помощь, но раз Марио и Тудман смогли, то сможет и он. Побежав в заднюю комнату, он намочил кухонное полотенце и наполнил водой пластиковый стаканчик.

— Что произошло? — спросил он, когда омыл лицо Шмитца и поднес стакан к его губам. — Погоди, помогу тебе встать… — Он подхватил низенького старика под руки и усадил на табурет.

Шмитц продолжал смотреть перед собой потерянным взглядом, словно пытался избавиться от кошмарного призрака.

— Это я, Андрей… — Не зная, чем еще помочь, он пригладил волосы старика мокрым полотенцем. — Врача вызвать?

Шмитц отрицательно затряс головой, будто ни один врач на свете не был способен ему помочь.

— На меня напали. Он меня ограбил.

— Кто?

— Он угрожал мне. И избил.

— Да кто же?

— Он забрал все деньги из кассы. И все, что было в кошельке.

Андрей молча запер дверь магазина. Когда он вернулся, Шмитц поднял голову и произнес:

— Тудман. Йосип Тудман.

У Андрея закружилась голова. Еще недавно он был добрым самаритянином, но теперь дело приняло совсем другой оборот. Андрей взял стул, развернул его и сел, как это обычно делал Коломбо.

— Тудман вошел и сказал: «Твоя машина стоит не там, где вчера». Какая ему вообще разница? Тогда он запер дверь и приблизился. Я думал, дело в политике, в моих идеалах, но он хотел посмотреть на деньги в кассе.

— На деньги?

— Да. Покопался в отделении для тысячных купюр, взял оттуда одну и стал внимательно ее рассматривать.

— А потом?

— Потом заявил: «Грязный шантажист!» — и ударил меня в лицо.

— А ты?

— Я сказал: «Ты о чем вообще?» — а он заорал: «Откуда у тебя эта купюра? Может, из-под бетонного блока на Миклоша Зриньи или нет?» Я ответил, что нет, от одного клиента. «Какого клиента?» — спросил он.

Андрей задержал дыхание, но ничего не сказал. В глазах Шмитца появилась томность, вызывавшая беспокойство и необъяснимую неприязнь.

— От одного туриста, сказал я, но он мне не поверил. Мальчик, эту купюру принес ты… Ты ведь ничего плохого не сделал?

— Нет, папа Шмитц. Конечно нет.

Старик с облегчением кивнул и положил свою рябую ладонь на его руку.

— А дальше?

— Тудман забрал деньги из кассы и кошелька и сказал, что это лишь начало выплаты долга. Еще сказал что-то про кошмар, который теперь навсегда закончился. Я предупредил, что заявлю на него. Он возразил, что я этого не сделаю, потому что я шантажист. А я настаивал, что заявлю, потому что он совершил ограбление и что об этом узнают. Тогда он сказал, что нам лучше урегулировать вопрос полюбовно, чтобы не сделать еще хуже. А потом ушел.

Андрей понимал, что ему необходимо время все обдумать, поэтому достал из кармана пленку:

— Вот. Кажется, они великолепны. Я бы их сразу проявил и напечатал. — Он торжественно поставил пленку на витрину.

— Доволен телескопическим объективом? — спросил Шмитц с хитрой ухмылкой.

— О да, абсолютно. Посмотрим снимки завтра утром? Мне бы сейчас хотелось домой, если я тебе не нужен.

— Иди, мой мальчик. Я справлюсь.

Когда Андрей уже взялся за дверную ручку, Шмитц тихо спросил:

— Ты ничего не забыл?

Андрей недоверчиво обернулся:

— Что ты имеешь в виду?

— Ключи от машины.

После всего, что произошло, Йосип не мог просто взять и пойти домой. Впервые со времен войны он совершил насилие. «Правда на моей стороне», — все время повторял он, маршируя по бульвару, будто бы куда-то целенаправленно шел, хотя на самом деле ему никуда не хотелось идти. Правда на его стороне. Шантажист разоблачен, а он преподал ему урок. Часть своих денег он уже получил обратно. Малую часть. Он не сожалеет о том, что ударил Шмитца в лицо, зло не стоит щадить только потому, что оно маскируется под личиной немощного старика. Вообще-то он проявил милосердие — этого мелкого грязного антисемита стоило бы отмутузить как следует. Ночной кошмар позади, он освободился от вампира, который так долго наживался на его отношениях с Яной, а в ближайшем будущем можно даже рассчитывать на выплаты, которые обеспечат Яне столь необходимую ей роскошь. Хотя можно ли действительно на них рассчитывать? Шмитц угрожал написать заявление. А если он так и сделает…

Йосип шел по бульвару, последняя пальма давно осталась позади.

Смеркалось, из мусорных мешков вылезали и разбегались во все стороны коты. Он мимоходом ответил на приветствие мужчин, возившихся на пляже с лодками. Хочется, чтобы Яна была рядом. На балюстраде сидел серый полосатый кот. Оценив Йосипа, он посчитал, что убегать не стоит. На западе над темным морем повисла грязно-оранжевая полоса света. Жарко, слишком жарко — Йосип снял китель. Там, где уличные фонари поднимались вместе с асфальтированной дорогой и спустя несколько световых пятен снова бросали ее на многие километры, он свернул на темную скалистую тропинку над побережьем.

Теперь он уже не был так уверен в своем деле. Шантаж прекратится, это очевидно, но придется торговаться со Шмитцем, чтобы тот не написал заявление, и от этой мысли становилось ужасно тягостно.

Когда он приблизился к бухте, где когда-то в военных целях построили бетонную набережную и куда теперь стекала городская канализация, теплый ветер стал отдавать солью, водорослями и мусором.

Чтобы придать хоть какой-то смысл прогулке, Йосип присел на поржавелый кнехт. «Что я здесь делаю? — вскоре подумал он. — Мне нужно домой. Мужчина при любых обстоятельствах должен возвращаться домой». Когда он войдет, Катарина уже будет в постели. Жена, конечно, нет. Йосип угрюмо смотрел на далекие звезды, которые начали появляться исподтишка, будто пришли требовать свою добычу на следующий день после схватки. Вонь в бухте стояла удушающая.

После перепалки со Шмитцем прошло уже три часа, и в кармане лежали деньги, но всю обратную дорогу Йосип был расстроен и зол. Казалось, он каким-то образом изменился, когда проявил жестокость и ударил старика в лицо. Жену, несмотря на все ее выходки, он за все годы ужасного брака и пальцем не тронул. И в собственных глазах это давало ему определенный моральный перевес, основания чувствовать себя справедливым человеком. Но теперь Йосип думал: только бы дверь в ее комнату оказалась закрыта. Если она выйдет и начнет возникать, я с ней расправлюсь. Превращу ее дебильную круглую харю в кашу. Он требовал от вселенной, чтобы хотя бы сегодня вечером она оставила его в покое.

В тот момент, когда перед ним показался освещенный асфальт, уличные фонари внезапно погасли. Оказывается, уже очень поздно.

Он надел китель и выпрямился, на случай если встретит еще кого-нибудь.

Но на темном бульваре не было ни души. Лишь несколько припаркованных машин, среди которых машина Шмитца, стоявшая довольно криво, задним колесом на тротуаре. Очень вредно для шин, даже нормально ездить не умеет.

Йосип как раз собирался свернуть в крутой переулок, ведущий к его дому, когда это произошло.

Взрыв высоко в горах. Должно быть, на полпути в Лоспик. Потом яркая вспышка, осветившая низкие облака. Когда огонь потух, раздались резкие хлопки и выстрелы. Йосип прислушался. Больше ничего не было видно, но он хорошо знал последовательность: отдельные выстрелы и сразу очереди из автоматического оружия. Последнее слово за ними. Все это он помнил еще с тех времен, когда много лет назад на этих же холмах воевал против оккупантов. Правда, выстрелы теперь звучали иначе, будто старая песня в новом исполнении, но он знал, что они означают. До их городка добралась война.

После визита к Шмитцу Андрей отправился в противоположном направлении, по бульвару на юг. Там, где линия фонарей поднималась в горы к турецкому форту, он пошел по неосвещенной узкой дороге, ведущей к старой рыбацкой деревне, а затем переходившей в извилистую прибрежную тропинку. Домой ему не хотелось, там пришлось бы остаться наедине с собой. День почти прошел, но так и не оставлял его в покое. Закат оказался продолжительным и упрямым, оранжевые полосы не давали ночи опуститься. А завтра новый день. Жизнь запутаннее, чем хотелось бы. Теперь у него есть бабочка-аполлон, но даже если фотографии будут хорошо продаваться, от Йосипа Тудмана он еще не избавился, ведь теперь тот думает, что его шантажировал Шмитц. Он угрожал старику, и если будет продолжать в том же духе, то вполне возможно, что Шмитц не выдержит и назовет человека, который принес ту купюру.

Андрей собирался никогда больше не посылать Тудману писем с требованием денег, но теперь придется, иначе тот не поймет, что заблуждается насчет Шмитца.

Это должно быть письмо в стиле самых первых, как та открытка с казино в Риеке: наглая, циничная и немного легкомысленная; стиль гуляки-оппортуниста, ни в чем не похожего на старого Шмитца, снова беззаботно требовавшего денег, чтобы оплатить жизнь на широкую ногу. Может, забронировать отпуск в Сен-Тропе или где-то вроде него и написать оттуда? А как скрыть свое отсутствие?

Вообще-то Тудману следовало догадаться, что открытка из Риеки никак не могла быть от такого старого инвалида, как Шмитц, но чертова купюра его ослепила.

Тудман не разбирается в людях, нет у него жизненного опыта.

Взрыв на холме удивил Андрея, и сначала он подумал о дорожных работах, но зарево высоко в Велебите как раз в тот момент, когда его солнечный тезка наконец утонул в море, должно было иметь другую причину. Он еще никогда не видел войны, разве что в кино, поэтому выстрелы и последовавшая за ними автоматная очередь наполнили его почтением и гордостью. Особенно по отношению к самому себе, потому что потом он сможет сказать: я пережил войну.

Часть четвертая

Выстрелы оказались не войной, а провокацией. Вплоть до самого утра все думали, что это выходка сербов, но дела обстояли иначе: в обугленных автобусах и вокруг них обнаружили тела сербских новобранцев военно-морских сил, расстрелянных по дороге домой после курсов по электронике в Риеке; они защищались при помощи личного огнестрельного оружия, но в итоге всех убили. Хорватский девиз «За дом — грудью встанем!», мелом написанный на дверях выгоревших автобусов, развеял последние сомнения — преступление совершили их же люди. Ужасно, конечно, но все же лучше, чем наоборот. Поговаривали, что это было лишь вопросом времени: не ударь их парни первыми, это сделали бы сербы.

Маркович не появлялся неделю, и мужчины на террасе напряженно ждали, придет ли он в эту субботу. Его не было долго. Солнце уже скрылось за башней музея часов и отбрасывало на площадь широкую тень.

В конце концов он все же приехал — на мопеде, небритый, в камуфляжных штанах и больших солнечных очках. Кневич заказал всем выпить. Маркович, не торопясь, сперва обменялся парой фраз с продавцом газет. И только потом пошел в их сторону со шлемом в руке.

«Напоминает актера из второсортного итальянского фильма», — подумал Йосип.

— Как провел выходные? — любезно спросил Марио, пододвигая к нему стакан.

— Отлично, — ответил Маркович, — съездил к дочери. Она же у меня в Дубровнике учится. — Он сделал глоток, но тут же поставил стакан обратно и откинулся на спинку стула, мысленно витая где-то в другом месте.

«Рисуется», — подумал Йосип.

— На экономическом, так ведь? — улыбнулся Кневич. — То есть о нападении ты ничего не слышал?

— О каком нападении? — отрешенно спросил Маркович.

— Да ладно тебе, — настаивал Марио. — Мы тут все друзья.

— Господа, — вмешался аптекарь, — не все можно обсуждать публично. Пока. Но я пью за Анте Марковича, истинного хорватского патриота. За здоровье!

— За здоровье, — торжественно повторили остальные мужчины.

Не притронулся к бокалу только Йосип.

В очередной раз выгуливая Лайку по Миклоша Зриньи, Йосип не сдержался — схватив проклятый бетонный блок обеими руками, он поднял его над годовой и с грохотом сбросил в овраг. Тот все катился и катился, несколько раз ударяясь о другие такие же блоки и камни, пока, к облегчению Йосипа, наконец не остановился в низине среди обломков и сорной травы. Весь кошмар позади. И тут, к своему изумлению, он увидел очередной белый конверт.

Несмотря на цветное изображение Лас Вегаса, он ни на секунду не поверил, что мерзавец побывал в Америке, потому что на открытке не было печати, но совершенно ясно одно: она не могла быть от Шмитца. Старик так испугался, что у него не хватило бы духу, кроме того, это совсем не его стиль. Так же, как и первые анонимные письма, — понял Йосип. Он обвинил не того человека.

Йосип выудил из конверта негативы и посмотрел на них против света. Было заранее понятно, какой кадр шантажист оставил на сладкое: фото со спущенными брюками и Яной перед ним на коленях. «…сожалею приятель положи 3000 динаров в пластиковый пакет и хорошенько его заклей потому что может только позже смогу его забрать я больше не живу здесь и последний негатив получишь после платежа…» То, что он ее — или она его, это значения не имеет — соблазнил прямо на рабочем месте, для него фатально. Начальства фуникулера он теперь боялся больше, чем жену.

Йосип привязал Лайку и с некоторым трудом спустился по крутому откосу, чтобы взять бетонный блок и отнести наверх. Слишком самонадеянно, подумал он, водрузив его на старое место. Это еще не конец.

_____

Шмитц действительно использовал фотографии бабочки — он напечатал календарь под названием «Гордость Хорватии». На каждом из двенадцати листов красовался снятый Андреем кадр. По такому случаю старик пригласил Андрея в гости. Тот не особо воодушевился, но не нашел повода отказать. Шмитц жил на бульваре в маленькой квартирке, доставшейся ему от тетушки, но не прямо над ателье, а чуть дальше.

Он очень постарался: горели свечи, звучала незнакомая классическая музыка, вся квартира пропахла чевапчичи, на хозяине были белая рубашка и шерстяной жилет, которого Андрей раньше не видел.

— Присаживайся, мальчик, — сказал Шмитц и завязал спереди фартук, — ужин почти готов.

Пока Шмитц суетился на кухне, Андрей осмотрелся. Много книг и маленьких витрин с безделушками. Казалось, старая тетушка обитает тут до сих пор. На столе он отметил вазу с цветами, как и у него дома. Андрею было как-то не по себе, и постепенно он понял почему. На его собственный холостяцкий угол пока не похоже, но к старости, если он так никого и не встретит, может превратиться в нечто подобное.

Его раздражало, что он ел, а Шмитц почти не садился, постоянно бегая на кухню за все новыми закусками и напитками, и еще то, что он не снимал фартук. Тот, кстати, был розовым в бледно-голубой цветочек. В сочетании с почти лысой головой и очками с толстыми стеклами, делавшими глаза хозяина экстремально большими, заставляя их светиться, будто глаза пугливой рыбы, весь его вид был довольно пугающим.

— Представляешь, кто ко мне заходил? — спросил Шмитц после ужина, вытянув губы трубочкой и дуя на чашечку с мокко.

— Тудман?

— Да. Вернул мне отобранные деньги.

— А он извинился?

— Нет. Наоборот. Оскорблял меня, назвал гнусным расистом, способным на все.

— У него свои принципы, — отреагировал Андрей серьезно. — К тому же он спас мне жизнь после той аварии. Он и Марио. Ничего плохого о Йосипе Тудмане я сказать не могу. Этого человека я уважаю.

— Я знаю, что вы в приятельских отношениях, мой мальчик. Имеешь полное право, хотя, по-моему, он уже оторванный ломоть. Потому-то я и не заявил на него. Мне кажется, твой лучший друг — я. Я никому ничего не рассказал.

— О чем? — нахмурился Андрей.

— О той купюре в моей кассе, которую ты принес. Мы же оба это знаем, так? Ты расплатился за камеру и объектив…

— Почему вы вдруг об этом заговорили? Чего вы хотите от меня, папа Шмитц?

— Совершенно ничего, мой мальчик. Я бы никогда не сделал тебе ничего дурного. Да, наверное, мне хотелось бы, чтобы ты меня чаще навещал. Только мы вдвоем, как сегодня…

— У меня куча дел, — процедил сквозь зубы Андрей так сдержанно и нейтрально, как только смог.

— Знаю, знаю, — перебил Шмитц, теребя узел на поясе фартука. — У тебя почта… и потом, ты в сербском профсоюзе.

— В югославском профсоюзе, — поправил его Андрей.

— Ты сам-то хоть в это веришь? Его полностью контролирует Белград. Ты позволяешь использовать себя, Андрей, и даже этого не понимаешь.

— А что я, по-вашему, должен делать? — возмутился Андрей, который и теперь был не прочь послушать, как бы чудесно он смотрелся в форме усташа.

— В нашем городе творятся большие дела. Во всей Хорватии. Мы выбросим это сербское отребье раз и навсегда. Ты знаешь Костича, торговца овощами?

— Да. Но овощи я не очень люблю, а тыквы подавно.

— Тебе колбасок хватит? Может, еще парочку поджарить? Нет? Значит, так, завтра вечером будет акция: нужно показать Костичу и его семье, что им больше не место в этом городе. Вот номер телефона. — Шмитц нацарапал что-то на светло-зеленой бумажке.

— Завтра я не могу, — отказался Андрей. — Еду на ночную рыбалку с Тудманом.

— Эх, Андрей, Андрей, — разочарованно вздохнул Шмитц.

Когда он сообщил, что собирается на ночную рыбалку, жена не возражала. Даже ей, наверное, не могло прийти в голову, что озабоченные русалки переберутся через борт шлюпки и соблазнят Йосипа или что Софи Лорен станет преследовать его на катере.

— Я беру с собой Андрея, — сообщил он. — Вернемся только под утро. Можешь меня не ждать.

— Высокого гренадера? — уточнила она с недоверием. — Ему что, заняться нечем?

Андрей уже несколько недель радовался предстоящей вылазке, которую Тудман то и дело откладывал и все ждал хорошей погоды, хотя за это время часто видел ночью в море большие круги света от рыбацких лодок. Возможно, последнее письмо шантажиста выбило Тудмана из колеи. Но именно на этот счет Йосип мог вообще не переживать, думал Андрей, потому что совершенно не собирался проверять, лежат ли деньги под бетонным блоком. Это в прошлом. Он видит в Йосипе Тудмане друга, а друзья так не поступают. Андрей заранее уточнил, что взять с собой и как одеться.

— Потеплее, — посоветовал Тудман. — Все остальное я беру на себя.

У Тудмана была сине-белая деревянная шлюпка со встроенным мотором. Как только они вышли из порта, он начал крепить поперек две длинные трубы, на которых висели большие карбидные лампы, и готовить удочки. Андрей, как было велено, держался за скамейку, окруженную холодильниками и разнообразными рыболовными снастями.

— Куда направляемся? — спросил он, когда Тудман наконец взялся за руль и побережье осталось позади.

— К острову Паг, — ответил тот. — Там самое лучшее место. О нем мало кто знает.

Они прошли несколько других, видимо менее информированных, ночных рыбаков и стали пересекать темное морское ущелье, отделявшее их от острова.

— Минут сорок, — сообщил Тудман.

Лодка упорно двигалась своим курсом по спокойной черной воде, и Андрей наконец решился отпустить скамейку и осмотреться.

По мере угасания огоньков на побережье появлялось все больше звезд — он даже не предполагал, что их так много.

— Проходим между скалами, — пояснил Тудман и перевел мотор на меньшее число оборотов. — Здесь нужно повнимательнее.

— А это опасно? — уточнил Андрей.

— Нет. Дорогу я знаю.

Немного позже он заглушил мотор и бросил якорь.

Будто притянутые внезапной тишиной, над бледными известняковыми скалами и темным морем внезапно проявились тысячи новых звезд. Андрей ощутил угрозу, ему показалось, что небосвод хочет стереть его в порошок. Пугающих звездных ватаг становилось все больше.

— Красиво, правда? — сказал Туман, садясь напротив. — Умиротворяет.

— Да, великолепно, — согласился Андрей.

— Скоро я зажгу свет. Потом, пока рыбы будут плыть на него, нужно будет посидеть очень тихо. Малейший звук — и их нет.

— Ладно, — сказал Андрей.

— Будем ловить на четыре удочки. Две тебе, две мне. Если у тебя клюнет что-нибудь крупное, я помогу. Здесь водятся монстры.

— Хорошо, — отозвался Андрей, стараясь не думать о монстрах.

Тудман встал и зажег лампы, висевшие прямо над угольно-черной поверхностью воды. Четыре невероятно ярких световых пятна обрамляли лодку. В новой обстановке небосвод будто отступил, и Андрей снова почувствовал себя немного комфортнее.

Опустили удочки. Андрей поинтересовался, на что они ловят.

— На рыбу, — сказал Тудман. — Рыба клюет на рыбу.

По всей видимости, не сегодня, подумал Андрей, когда спустя полчаса они еще ничего не поймали.

— Не клюет, — посетовал Тудман.

Андрею показалось, что, возможно, это удачный момент поделиться своими переживаниями с глазу на глаз.

— Есть у меня одна серьезная неприятность, уже много лет, — начал он.

Тудман повернул голову и вопросительно поднял подбородок, чтобы тут же снова сфокусироваться на неподвижном поплавке.

— Меня кто-то шантажирует.

— Как такое может быть? — спросил Тудман немного погодя. — Ты разве сделал что-нибудь плохое?

— Нет… ну, может, когда-то. Но это давно в прошлом.

— Каждый из нас может серьезно напортачить, — участливо заметил Тудман. — Но у всего есть срок давности. Когда-то оно должно уйти в прошлое.

— Но оно не уходит! — возмутился Андрей. — Этот мерзавец шантажирует меня уже давно и не останавливается. Приходится каждый месяц оставлять ему деньги.

— Где оставлять? — поинтересовался Тудман, грациозно вытащив из воды удочку, чтобы насадить новую приманку.

— Я должен класть их под одну из тех высоковольтных мачт на холмах.

— Ловко придумано, — заметил Тудман. — Пустынное место. Знаю, это к северу от горной станции.

— Точно. Конечно, он умен. И все же это подло.

— Может, ему очень нужны деньги, — предположил Тудман.

— И что? Пусть заработает. Мне тоже приходится трудиться.

«Развозить почту, — подумал Йосип, — не такой уж великий труд».

— Люди делают друг другу много добра, — сказал он вслух, — но и зла тоже. Узнать истинные намерения человека невозможно, в этом-то и фокус. Я рассказывал тебе про Яну, помнишь?

— Конечно, помню.

— Она тоже погрязла в проблемах. У нее золотое сердце, и люди часто этим пользуются. А теперь она в долгах. Золотое сердце или нет, но если выход не найдется, она намекает, как бы это сказать…

Тудман молчал несколько минут.

— На что? — не выдержал Андрей.

— Спрашивает, насколько для меня важно, чтобы жена никогда не узнала о нашей связи. Ей понятно, что я никогда не оставлю жену из-за своей репутации и нашей дочери, но она мне все-таки подарила лучшие годы своей жизни, ничего не требуя взамен. Я должен понимать, что и она, как любая женщина, имеет права.

— Лучшие годы? — возмутился Андрей. — Мне казалось, она не очень-то молода?

Тудмана его слова явно задели.

— Яна красивая и молодая, внутри и снаружи, — отрезал он. — Могу только надеяться, что и ты однажды встретишь такую любовь.

— Да, я тоже надеюсь, — любезно согласился Андрей.

— Знаешь, если женщина действительно тебя ценит… Знал бы ты, что она для меня делает. Нет ничего превыше истинной любви.

«Так-то оно, может, и так, — думал Андрей, — но, по-моему, она держит тебя за яйца».

Свет от карбидных ламп проникал в самые глубины, но Андрей не видел ничего, кроме ярких отсветов на поверхности. А если подводный световой конус и привлекал рыб, то они не прилагали никаких усилий, чтобы клевать. Возможность поговорить с Тудманом по душам упускать нельзя, поэтому Андрей решил рискнуть.

— А с женой… Когда ты женился, это тоже была настоящая любовь?

Тудман не спешил с ответом, навешивая на удочки новую наживку.

— И да и нет, — нашелся он в конце концов. — Война прошла. Всем, кто ее пережил, хотелось жениться или выйти замуж, построить дом, иметь собственную семью. Думаю, я был в нее влюблен. Ты же знаешь поговорку: первая женщина в твоей жизни проделывает дыру в сердце, а все остальные через нее проскальзывают… Мы ведь только однажды бываем молоды.

«Надеюсь, еще не слишком поздно, — подумал Андрей. — Я ведь ни разу не влюблялся».

— Но на ее месте могла оказаться другая девушка, — продолжал Тудман. — Ее сестра, например. Многое из того, что мы делаем, зависит от обстоятельств.

— Хочешь сказать, мы просто плывем по течению? — уточнил Андрей.

— Думаю, к этому все и сводится, — ответил Тудман серьезно. — Пока не встретишь большую любовь, вот как я.

На секунду Андрею показалось, что у него клюет, но момент был упущен. Полчетвертого — еще час или около того, и взойдет солнце. Небо над Велебитом уже посветлело, а тьма вокруг них сгустилась еще сильнее.

Внезапно Андрей заметил двойные, а потом и тройные ряды светящихся точек, двигавшихся то вверх, то вниз. Иногда они менялись местами.

— Йосип, — прошептал он, — смотри… Что это? Это опасно?

Ярко-желтые пятна света словно пытались окружить лодку.

Йосип не ответил, но сдвинулся на другую сторону скамейки — шлюпка накренилась, и световые круги переместились вдаль в направлении странного, угрожающего явления.

— Пеликаны, — пояснил он.

Десятки птиц, и все изучали их лодку. Сейчас, когда на них падал свет, пеликаны напоминали Андрею трибунал дрейфующих инквизиторов. Большинство прижало клювы к груди, превратив огромные горловые мешки в судейские жабо. Остальные задрали головы, поэтому горловые мешки повисли, и на фоне яркого света отчетливо вырисовывались массивные клювы с острыми крюками. Птицы приподняли крылья, готовые в любую секунду взлететь.

— Омерзительные твари, — признался Андрей.

— Это еще почему? — не понял Йосип и придвинулся к своей удочке — свет тут же вернулся в первоначальное положение, а птицы погрузились в темноту — блестел лишь покачивающийся ряд глаз-бусинок.

— Красивые птицы. Часто ночуют в этой бухте. Знаешь, что они символизируют в христианстве?

— Нет, — признался Андрей.

— Жертвенность и воскресение. В древности считалось, что они кормят птенцов кровью из собственной груди. На самом деле пеликаны, конечно, питаются рыбой из горлового мешка… Поэтому они стали символом донорства, оттуда я эту историю и знаю.

— Я был донором, — сказал Андрей.

— Правда? Значит, ты тоже немного пеликан…

— Только потому, что за это платили.

— Да, для меня деньги тоже бывали важны, — согласился Йосип. — Дело это, конечно, хорошее. Без переливания крови ты не выжил бы в той аварии.

— Я бы без тебя не выжил. И дурацкие пеликаны тут ни при чем. Они мне все равно кажутся отвратительными.

Йосип поймал заблудшую рыбку, не больше ладони, которую снял с крючка и тут же выбросил обратно.

— Шмитц еще что-нибудь рассказывал? — поинтересовался он через какое-то время.

— О чем?

— Расскажи он, ты бы точно знал… Я несправедливо с ним обошелся. Обвинил его кое в чем, а потом оказалось, что это не он. Очень обидно, что приходится извиняться перед таким мерзавцем. Жаль так о нем говорить, я знаю, что вы приятели.

— Ну как приятели… — ушел от ответа Андрей. — Он всегда ради меня старается, это правда. Я и сам не знаю почему.

— Не знаешь? — злобно переспросил Йосип. — Тогда я тебе расскажу. Во-первых, он надеется завербовать тебя в усташи. Во-вторых, он гомосексуал.

Андрей ничего не ответил. Из-за последнего замечания он вдруг почувствовал, будто его самого задели за живое.

— А что за проблемы у тебя были со Шмитцем? В чем ты его подозревал? — спросил он наконец, но Йосип покачал головой, не желая отвечать на этот вопрос.

— Нам не обязательно обсуждать все, мой мальчик.

«Вот и он уже говорит „мой мальчик“, как Шмитц, — подумал Андрей. — Кажется, они не воспринимают меня всерьез».

— Конечно, мы можем и не разговаривать, — уязвленно заметил он. — Хотя делать все равно больше нечего, потому что рыбалка, очевидно, не задалась.

Йосип кивнул, встал и принялся доставать удочки.

— Ты прав. Мне жаль, что я тебя разочаровал. Давай возвращаться.

Лодка с двумя молчаливыми мужчинами на борту шла по серо-синей воде на восток. Висел густой белый туман, поэтому городок обозначился только в последний момент. Андрей помог Йосипу причалить, попрощались они без особых церемоний.

Йосип провожал взглядом неизменно гротескную фигуру почтальона, когда тот шел вдоль набережной домой, пока не исчез в тумане. Их общее дело успехом не увенчалось.

Дорогу он мог бы найти и вслепую, но настолько густой туман даже его заставлял нервничать.

К тому же ничего не было слышно, казалось, все звуки в мире исчезли.

Когда он проходил мимо сербской православной церквушки, под ботинками затрещали осколки стекла — цветного стекла. Витражи были разбиты.

Улицей дальше оказалось, что магазинчик Костича тоже пострадал. Прилавки разгромлены, коробки и ящики растоптаны. Товар лежал на земле, по нему как будто проехали машины — тротуар покрывал ковер из раздавленных фруктов и овощей. Тыквы из автоматов расстреляли в кашу. Все стекла были выбиты, а на верхнем этаже, где жила семья, похоже, бушевал пожар — вокруг каждого окна чернел ореол.

Горан Костич вышел на улицу и с отсутствующим взглядом завязал впереди фартук. Он наклонился и стал собирать целые фрукты в маленький ящик.

— Подожди, я помогу, — предложил Йосип, поставив сумку на землю.

— Такие красивые фрукты, — жаловался Костич высоким голосом. — Взгляни на эти апельсины. Лучше испанских.

— Я помогу, — повторил Йосип и бросился составлять в ряд несколько уцелевших ящиков. — Семья жива?

— Да, да. Они все вместе залезли в кровать.

— Мне стыдно, Костич, что в нашей стране произошло такое. Оставь ты эту цветную капусту. Апельсины дороже.

Пока они спасали то, что еще можно было спасти, подъехал грузовик. В открытом кузове сидели вооруженные мужчины, и среди них Маркович.

— Просто продолжай, Костич, — прошептал Йосип. — Пока я здесь, они тебя не тронут.

— Плохая идея, Тудман! — выпалил Маркович.

— А я думал, что знаю тебя! — крикнул в ответ Йосип. — Но я не знал, что ты терроризируешь невинных людей.

— Сербов! Им тут больше не место.

— Ты идиот, — отрезал Йосип, держа на животе большую тыкву.

— Ничего подобного, — вмешался другой голос.

Дверь открылась, и вышел Марио.

— Марио? Ты что, совсем забыл о приличиях? А твоя жена знает, в чем ты участвуешь?

— О да, и она совершенно со мной согласна. Приличия оставим до лучших времен. Мы не хотим, чтобы сербы жили в нашем городе.

— Тыквы — это просто тыквы! — завопил Костич.

— Закрой рот, — зашипел Йосип и прокричал: — Кто еще с вами?

— Я, — отреагировал Шмитц и приблизился к открытой двери, чтобы Тудман мог лучше его разглядеть. На нем была белая рубашка и фиолетовый шерстяной жилет.

— И я тоже, господин Тудман, — неспешно проговорил кто-то. Мужчина, который был за рулем, появился из-за машины. Йосип его знал: Горват, председатель консорциума, на баланс которого государство передало фуникулер. — Вы можете идти домой.

— Нет, — решил Йосип и прижал к себе тыкву так, будто это был ребенок. — Я выполняю свой гражданский долг и помогаю этому мужчине.

Йосип потерял работу. Уведомление об увольнении пришло заказной почтой, и Андрей присутствовал, когда он его открывал.

— Что будешь делать? — спросил почтальон.

— Без понятия, — вздохнул Йосип. — Есть пенсия, но совсем небольшая. И я не понимаю, как жить без фуникулера. Делал эту работу больше двадцати лет.

Андрей вообще-то не собирался заглядывать под бетонный блок на улице Зриньи, но не смог устоять. Он нашел деньги, плотно запакованные в целлофан. В тот момент ему показалось справедливым заставить Тудмана, державшегося в стороне от национальной борьбы, поучаствовать в ней хотя бы так.

Тудман наклонился и погладил Лайку по голове.

— Все будет хорошо, девочка, — пообещал он.

Андрей положил руки ему на спину. Возможно, это был последний раз, когда они с Тудманом находились в знакомом киоске нижней станции.

— Никого ведь нет, — посетовал Тудман. — Никого, кто мог бы меня заменить. Чтобы с техникой справился. Вот увидишь, фуникулер обречен.

— Тебе ведь хватит на жизнь? — поинтересовался Андрей.

— Посмотрим, — прикидывал Тудман. — Катарине вообще-то нужно в спецшколу. Особое образование, знаешь ли. А это дорого.

— Я мог бы одолжить тебе, — вдруг сказал Андрей.

— Хочешь дать мне в долг? — удивился Тудман.

— Что тут такого? Мы же друзья.

— Конечно. Но лучше подумай о собственном будущем. Кто знает, вдруг твоя работа на почте тоже под угрозой.

— Не думаю. Я на службе у югославского государства.

— Пока оно существует.

— Сопротивление бесполезно, Йосип, — строго сказал Андрей и стал маршировать туда сюда. — Ты мой друг, и мой долг — тебе помочь. Нам от этого никуда не деться.

В кармане его штанов лежала толстая пачка денег из-под бетонного блока, но опыт с меченой купюрой подсказывал, что лучше воздержаться от поспешных действий.

— Принесу тебе завтра четыре тысячи динаров, — сообщил он.

— Андрей, я не знаю, смогу ли тебе их когда-нибудь отдать…

— Ну, не сможешь, — успокоил его Андрей. — Даже если и так. Мы друзья.

— Да, мы друзья, — вздохнул Тудман и встал, чтобы обнять его.

— Если бы ты знал, как я это ценю… Спасибо тебе. — Андрей тоже обнял его, положив руки на широкую спину Тудмана; раньше он никогда так не делал. — Все будет хорошо. Вот увидишь, — прошептал он.

В свой последний рабочий день Йосип, как обычно, ел бутерброд на ступенях памятника и думал о своей жизни.

Предложение Андрея, с которым в конце поездки на рыбалку он обошелся не слишком дружелюбно, произвело на него глубокое впечатление. От людей всегда ожидаешь либо хорошего, либо плохого, и совершенно не понятно, как реагировать, когда человек делает то, чего ты не ожидаешь. От Андрея с его коррупционным прошлым и фашистскими настроениями столько великодушия он не ожидал. Что бы ни произошло, он больше никогда не станет вымогать у него деньги. Шантаж навсегда в прошлом. Несмотря на последний платеж вымогателю и потерю работы, четырех тысяч динаров от Андрея должно хватить, чтобы немного продержаться.

Еще он размышлял о том, как вышло, что мужчины в его жизни оказались настолько надежнее женщин. Может, виной тому он сам? Но к ответу Йосип так и не пришел.

Он в последний раз с высоты взирал на трассу фуникулера, по крайней мере в последний раз как начальник. Если он когда-то сюда и вернется, фуникулер не изменится, а сам он станет другим. На нижней станции Йосип Тудман снимет китель и навсегда повесит его в шкаф.

Хотя небо было голубым, над городом висела пелена, над которой возвышалась только башня бывшей резиденции эрцгерцога со сверкавшими на солнце позолоченными цифрами и стрелками часов. Из тумана поднималась какофония клаксонов и резких громкоговорителей — проходила демонстрация против провозглашенной на хорватской территории так называемой независимой сербской республики Краина. «Этот город мой и останется моим, — думал Йосип, — что бы ни произошло».

Он был не очень голоден, поэтому упаковал остаток обеда обратно. Скормит его кроликам по пути вниз, в качестве прощального подарка.

Йосип встал и посмотрел вокруг. Он задержал взгляд на месте своего первого свидания с Яной и подумал: этого им у меня никогда не отнять. Потом поднял глаза на бронзовых героев, не долго думая, надел фуражку и решил не отдавать ее ни при каких обстоятельствах.

Йосип зашел в вагон и в последний раз спустил тормоза. Дорога пришла в движение, и он погрузился в туман, откуда ему навстречу уже скоро вынырнула другая кабина. Он обернулся и стал смотреть вслед пустому поднимающемуся вагону, пока мембрана из тумана не скрыла его из виду.

Впервые за двадцать лет можно было не думать о том, кто пополнит резервуар этого вагона.

Вернув Йосипу деньги, Андрей испытал облегчение. А добавив еще тысячу динаров сверху, даже сумел сделать доброе дело и теперь чувствовал себя вправе ходить к Тудманам в гости. Только вот Катарина уже так не радовалась. Девочки в ее возрасте быстро меняются, становясь капризными, как принцесса Монако Стефания — когда-то идеальная, теперь она водила шашни с телохранителями. Катарина закрывалась в своей комнате, откуда орала поп-музыка, и совершенно не интересовалась пазлами. Еще Андрея расстраивало то, что Лайка почти перестала его узнавать. Казалось, она совершенно забыла, что он спас ей жизнь, и даже ленилась встать. Тудмана, к которому Андрей, собственно, и приходил, почти никогда не было дома. Зато его жена сидела дома всегда, и ее поведение становилось все более странным.

— Тудмана здесь нет, — заявляла она. — Он где-то. Тудман всегда где-то. Он думает, что где-то лучше.

Одним этим странным и упрямым «где-то», совершенно не вязавшимся с ее обычной речью, дело не ограничивалось.

— Знаешь, как я встречаю его каждый вечер еще с самой нашей первой брачной ночи? Рассказать тебе, большой гренадер? — И чтобы Андрей не успел возразить, она тут же продолжила: — Я встречаю его так, как учили наши матери, как велит традиция. Задрав юбку спереди и засунув подол за пояс. В одной руке бокал вина, в другой — миска оливок. И с плетью в зубах. Это означает: ты — мой господин, я предлагаю тебе утолить голод и жажду, возьми меня, бей меня, делай со мной что хочешь. Так я поступаю каждый вечер, уже на протяжении сорока лет… но он меня не хочет. У него шлюха в Загребе, там ему больше нравится.

— Зайду я лучше через пару дней, — ретировался Андрей.

Из детской гремела «New Kids on the Block». Любица затушила окурок о пепельницу, положила руку Андрею на плечо и доверительно прошептала:

— Ты меня знаешь как приличную замужнюю женщину, Андрей. Всегда заботливую, всегда спокойную. Ты хоть представляешь себе, насколько мне бывает одиноко?

Слово «спокойная» совершенно с ней не вязалось, и Андрей недоумевал, откуда она это взяла. Хотелось поскорее исчезнуть.

— До скорого, — попрощался он и облегченно выдохнул, когда она не стала его задерживать.

______

Они сидели за кухонным столом в квартире Андрея на цокольном этаже. Перед ними лежала стопка запакованных календарей с фотографиями бабочек.

— Я потерял работу, — сообщил Андрей.

— Из-за чего? — удивился Йосип.

— Почты больше нет, — ответил Андрей. — Белград изолирует нас от остального мира.

Хорватия объявила независимость и тем самым вступила в войну с фактически сербской Югославией. Дубровник, Вуковар, Задар, Госпич и несколько других городов подверглись нападению. Не имевшие собственной армии хорваты могли распоряжаться только вооруженной полицией, а этого было недостаточно. ООН держалась в стороне.

— И как теперь жить дальше?

Андрей пожал плечами:

Понятия не имею. Может, умереть за отечество?

— Глупая затея, мой мальчик. Мужчины нужны родине живыми, а не мертвыми. Чай остался?

— Заварю новый, — сказал Андрей.

— Послушай, мы в одной лодке. Оба без работы. Ты помог мне, теперь я помогу тебе. Давай одолжу тебе денег, — предложил Йосип.

— Одолжишь мне? — рассмеялся Андрей. — Перестань. Я еще должен дать тебе четыре тысячи динаров на погашение долга.

— Знаю. Но если ты и правда окажешься в тяжелой ситуации…

— Это смешно, Йосип. Так нельзя. Это странно.

— Я хочу помочь тебе и в помощи не нуждаюсь. А что у тебя с пенсией?

— Уже два месяца не получаю, — признался Тудман.

— Вот именно. Черт, пакетики закончились.

— Завари по второму разу, — предложил Йосип. — Так тоже вкусно.

Югославский флот блокировал все хорватские порты и их городок тоже. Хотя рыбная ловля сейчас была важнее, чем когда-либо, никто не решался выходить в море дальше чем на несколько сотен метров. Ходили рассказы о частных лодках, попавших под обстрел близ Карлобага то ли в качестве устрашения, то ли как учебная цель, и поскольку все прекрасно помнили нападение на моряков-новобранцев, от этих серых монстров, патрулировавших горизонт, лучше было держаться подальше. Низколетящие МИГи проносились над городком в сторону Задара или Дубровника. Их собственные импровизированные воздушные силы имели в своем распоряжении только несколько переделанных «Антоновых», которые в мирное время использовали для борьбы с лесными пожарами.

Шло формирование новых военных отрядов с громкими названиями вроде «Быки» или «Орлы», но состояло в них не более тридцати человек.

Городок пока оставался в стороне, но все знали, что приход к ним войны был лишь вопросом времени. И ждет их не оккупация, как когда-то при немцах. Этот враг хочет выгнать их навсегда. Неприметная белокурая дева Адриатика ждала, когда над ней надругаются.

Все менялось буквально на глазах. Те, у кого еще вчера была работа, сегодня уже сидели без денег, полки в магазинах постепенно пустели, почтовое сообщение прекратилось, мусор больше не вывозили, автобусы не ходили, туристы не приезжали.

А с другой стороны, все было по-прежнему: синее море, незыблемые горные массивы, бульвар с застывшими тропическими пальмами в бетонных кадках. Пеликаны вели себя как обычно, то же можно было сказать про уличных котов и, насколько позволяли обстоятельства, про самих жителей.

Именно это мнимое ощущение постоянства заставляло горожан верить, что и на этот раз обойдется, что их образ жизни имеет достаточный запас прочности, чтобы противостоять всему, что может преподнести мировая история. Но в душе все боялись.

Если даже романская базилика в Задаре, где у многих жили родственники, — а это менее двух часов езды — могла быть разрушена сербским минометным огнем, то от бомбы не был застрахован ни один дом.

Настроение царило странное. Здороваясь с кем-то при встрече, например, на бульваре, люди сомневались, увидятся ли они снова. Столь привычная картина, как играющие на пляже дети, заставляла задуматься, не в последний ли это раз. Небо этим летом казалось яснее обычного, будто нарочно, чтобы все хорошенько запомнили уходящие в прошлое сцены повседневной жизни — вдруг она никогда уже не будет прежней, но об этом предпочитали молчать, каждый думал, что так кажется только ему.

_____

— Ты же наверняка знаешь, как это работает, — сказал Горват.

— Разумеется, — заверил его Андрей, отсоединяя шланг от резервуара. Ему не хотелось говорить, что обслуживать фуникулер его научил Йосип Тудман. Но начальство и так это знало.

— Дорога будет работать, — заверил Горват, когда Андрей разблокировал тормоз и вагон начал торжественный спуск. — Сейчас главное, конечно, не доход — туризма все равно больше нет. Дело национальной важности.

— А что вы имеете в виду? — уточнил Андрей, глубже надвинув фуражку.

Новую форму никто не выдаст, а китель Тудмана из шкафа на нижней станции ему точно не по размеру. Оставалось довольствоваться запасной фуражкой, которую носил старый Анте Драгович, когда помогал Йосипу, но она оказалась настолько мала, что постоянно падала с головы.

— Стратегически важный объект, — пояснил лейтенант милиции, тучный мужчина в кителе оливкового цвета поверх черно-серых пятнистых камуфляжных штанов. — Для перевозки солдат и техники.

— И при эвакуации, если возникнет необходимость, — добавил Горват. — Соответственно, нужен человек надежный.

— Я патриот, — ответил Андрей и на всякий случай проверил, правда ли вагон затормозит сам, если не регулировать скорость вручную. Оказалось, что так и есть. Приблизившись к середине пути, вагоны, слегка раскачиваясь, уступили друг другу дорогу, будто два старых аристократа на тротуаре, и продолжили двигаться параллельно в рекомендованном низком темпе. Испуганные кролики между рельсами уже больше недели не видели проходящих вагонов, а неделя в жизни кролика — целая вечность.

— Ты должен быть готов в любое время дня и ночи, — предупредил лейтенант, будто явное удовольствие, которое Андрей испытывал, управляя фуникулером, показалось ему подозрительным.

— За дом — грудью встанем! — отчеканил Андрей, снова натянув по самые уши фуражку с желтой лентой, лежавшую на его кудрях как крошечный ореол.

— Что касается оплаты, — уточнил Горват. — Много мы тебе, конечно, при нынешних обстоятельствах предложить не можем. Но, когда война закончится, получишь постоянную должность и оклад. Даю слово.

— Я выполняю свой долг перед родиной, — с достоинством сказал Андрей и начал притормаживать, чтобы вагон плавно зашел под навес нижней станции и остановился точно перед отбойниками, как он столько раз видел у Тудмана.

На Лайку Катарина перестала обращать внимание. В один прекрасный день она по какой-то причине больше не захотела ее видеть. Одержимая поп-группой, состоявшей из парней в расстегнутых рубашках и кепках, она говорила, что хочет эмигрировать в Америку, а именно в округ Ориндж.

У Йосипа наконец появилось время, чтобы заботиться о Лайке, но собака все больше ему досаждала. Она стала настолько пугливой, что постоянно дрожала, глаза вечно были навыкате, к тому же псина заметно похудела и перестала быть чистоплотной.

Он подозревал жену в том, что в его отсутствие она издевается над собакой, и это было не исключено, но поймать ее с поличным не удавалось.

Теперь, когда Андрей предал Йосипа, устроившись на его работу, Лайка олицетворяла собой призрак прошлого, от которого он хотел избавиться.

Если бы Андрей с ним посоветовался, все было бы иначе. Если бы Андрей с ним поговорил, то получил бы его благословение. Жизнь не стоит на месте — сам он оказался по ту сторону истории, но это не означает, что нужно завидовать счастливчикам. Он мог поддержать его добрым советом, помочь разобраться с техникой. Он отдал бы ему свою фуражку.

Поведение Андрея так задело Йосипа, что он даже подумывал возобновить шантаж, хотя особого смысла в этом уже не было. Андрей теперь не почтальон, у него другая работа и новые правила. Если потерял чью-то любовь и уже не в твоей власти причинить боль, значит, все кончено.

Просить Андрея забрать собаку ему не хотелось, и он позвонил с этим предложением Яне, но безуспешно.

— Я не смогу присматривать за собакой, — решительно заявила она. — К тому же сейчас война, и если нападут на Загреб, что делать одинокой беззащитной женщине? Как ты можешь просить меня об этом, Йосип?

Он извинился и собрался пойти с Лайкой на холмы, чтобы прикончить ее там из старого служебного револьвера.

Но потом пересчитал патроны и одумался, да и Лайка уже несколько дней будто бы лучше себя вела.

Йосип надел на нее поводок и пошел в порт.

Под ясным голубым небом, будто бы специально украшенным несколькими нарядными облаками, городок нежился в объятиях бухты, и если представить себе, что нет бетонной коросты новостроек, то был совершенно таким же, как на старой цветной открытке, где склоны еще сплошь покрыты лесом, пусть и невероятного зеленого оттенка. «Гранд-дама Адриатики», — гласила подпись ажурными белыми буквами внизу.

В реальности же ситуация была намного серьезнее. Лодки в порту недвижно дрейфовали на вонючем нефтяном ковре. Веревки, опускавшиеся в воду от кнехтов и колец, чернели слизью высоко над поверхностью воды. На набережной свалили в кучу сети, которые, наверное, больше никогда не залатают, — они напоминали гниющие раздутые старые трупы. Всюду лежали черные трупы пеликанов, неподвижные чучела угольного цвета, будто мумифицированные для перехода в потусторонний мир. А один птенец — и так уродливейшее из творений природы — стоял на теле матери или отца, по клюв черный от нефти, словно ребенок после неудавшегося костюмированного праздника.

Волна, покрывшая грязью тросы и остовы лодок, оставила вдоль набережной и на обломках скал у подножия пристани широкую черную кайму, будто вся портовая бухта превратилась в пригоревшую сковороду, которую никто никогда не отмоет.

Йосип смотрел на побережье. Всюду, куда только падал взгляд, эта черная траурная лента. Его городу, некогда белой даме, приходилось смириться, опустив снежные юбки в слякоть.

Не удостоверившись, дома ли Андрей, он привязал Лайку к решетке подвального окна. Эта собака больше не его проблема.

Лайка не очень боялась пушечных залпов, пока они раздавались достаточно далеко. Она ведь и так уже многое повидала. Правда, со временем она стала крайне пессимистичной. Девочка ее не жаловала, а теперь еще и вернули куда-то, где она уже бывала раньше. Но оставили на улице, а тут холодно. Когда она садилась, холод булыжников поднимался к самому крупу, а когда вставала, ветер хлестал в грудь. К счастью, она привязана, иначе непонятно, куда деваться. Обидно, что не дотянуться до бумажных пакетиков и картонных коробок из гриль-бара, раздуваемых по набережной и соблазнительно пахнувших колбасой и мясом; ветер крутил их в вальсе вне зоны ее досягаемости. Она облизнулась и несколько раз кашлянула, так хрипло и сильно, что сама испугалась. В бухте горел корабль, над новостройками поднимались столбы дыма, слышались хлопки и звуки выстрелов в непредсказуемой последовательности, заставлявшей ее нервничать. Она боялась, что во всей этой суете о ней забыли и что никто никогда ее больше не покормит. Иногда она лаяла, но никто ее не слышал. Может, это и к лучшему — никогда ведь не знаешь, что за человек пройдет мимо. Медленно проехала машина, доверху груженная стульями и домашней утварью. Она казалась движущейся пирамидой из мебели, за которой следовали два мальчика на мопеде с тачкой, чемоданами и сумками, но этих людей Лайка не узнавала. Дрожа, она семенила взад-вперед, и ее горло сдавливало всякий раз, когда натягивался поводок.

Ждать она привыкла, но на этот раз ожидание длилось слишком долго. Несколько пеликанов приковыляли на площадь в надежде схватить разлетающиеся коробки, но безуспешно. Они тоже выглядели странно — скорее черные, чем розовые, и двигались еще более неуклюже, чем обычно, хотя и не были привязаны. Один то и дело падал и едва мог подняться, бессильно расправляя одно крыло, хотя у этих животных их было два. Лайка, как обученная гончая, наблюдала за бедолагами с презрением. Ужасно воняло нефтью, перебивавшей все остальные запахи. В итоге один пеликан остался лежать, а его сородичи сдались в попытках раздобыть еду. Они стояли почти неподвижно, время от времени то поднимая, то снова опуская черные как смоль ноги, крутили головами, некоторые из которых были еще розовыми, и будто удивлялись, осматривая склеившееся оперение.

Все было нехорошо.

К счастью, приближался высокий хозяин, хозяин этого дома. Неизвестно, обрадуется ли он, но на всякий случай Лайка завиляла хвостом. Сказав что-то непонятное, но прозвучавшее не особо приветливо, он открыл дверь и вошел, не взяв ее с собой.

Андрей понял, что совершил ошибку. Странно, конечно, особенно сейчас, когда в стране война, но следовало поставить Тудмана в известность, прежде чем занять его должность. Все совершают ошибки. Ему казалось, когда речь идет о важных вещах, он умеет принимать правильные решения: он отдает долг родине, завтра примет участие в учебных стрельбах ополчения, от имени народа взял на себя ответственность за стратегически важную канатную железную дорогу и одолжил своему другу Тудману денег. А еще раньше отдал любимого уиппета его дочери-инвалиду.

Тут он вспомнил, что та самая собака все еще сидит привязанная на улице. Андрей отодвинул штору в цветочек и открыл окно. Дунуло нефтяной вонью, и именно в этот момент по побережью прокатился грохот далекого взрыва. Лайка засунула узкую морду между прутьев решетки и умоляюще смотрела на Андрея, выпучив круглые глаза, будто боялась страшного недоразумения.

— Успокойся, — сказал он, — там я тебя точно не оставлю.

Он размышлял, стоит ли закрыть окно. Наверное, пусть остается открытым, потому что от бомбежки будут взрывные волны, а отравляющий газ сербы применять не станут.

Андрей решил проявить великодушие. В конце концов, Тудман — старик и уже не в счет, а сам он вот-вот станет героем войны; старый Шмитц тоже так думает. Может, пойдет в снайперы, если завтра окажется, что у него талант.

Было во всем этом что-то устаревшее, как, например, просить соизволения отца свататься к его дочери. Тудман уязвлен, потому что у него не спросили разрешения. Андрей все исправит и даже принесет свои извинения. Он впустил собаку, снова надел куртку и отправился в путь.

Открыла жена Тудмана. Она сообщила, что ее муж, монстр, бросивший жену и дочь на произвол сербов, в любой момент готовых их изнасиловать, только что ушел. Наверное, собрался к своей шлюхе. Андрей поспешил извиниться за беспокойство и отправился к автовокзалу. Было волнующе идти по столь хорошо знакомым улицам и переулкам, которые вскоре превратятся в театр военных действий, поскольку вражеское наступление казалось неизбежным. Поговаривают, что Дубровник разорен, Вуковар в окружении и что ООН заняла сторону сербов, выдав эмбарго на поставки оружия. Горан Костич, торговец овощами, бежал вместе с семьей, так же как и православный священник. Церквушку использовали под импровизированное рекрутинговое агентство: на ней висела большая белая растяжка с лозунгом «За дом — грудью встанем!». Проходя мимо, Андрей бросил беглый взгляд на очередь из молодежи, желающей записаться в добровольцы, и почувствовал свое превосходство, поскольку записался раньше них. Он не стал тянуть, и после войны к нему обязательно придет признание.

Маркович зигзагами подъехал на зеленом мопеде, купленном для дочери; теперь, когда на нем сидел крупный парень в военной форме, мопед выглядел до смешного маленьким. На шее Марковича висела тяжелая штурмовая винтовка, лицо украшали черные полосы.

— Ты что здесь делаешь? — рявкнул он, остановившись под резкий треск маленького мотора. — Завтра стрельбы. Я твой инструктор. Не рисковать! Идти домой!

— Я ищу Тудмана, — признался Андрей. — Иду на автовокзал.

— Автобусы больше не ходят, чувак! — крикнул Маркович. — Война! Жди у себя на адресе!

Андрей отдал честь так, как, он думал, это полагается делать, но домой не пошел, а отправился обратно к дому Тудмана. Он собирался оставить ему сообщение.

Катарина выглядела чудаковато в коротком белом платье и в обуви на идиотски высокой платформе. Кроме того, она накрасилась, поэтому на ее лице и руках блестели звездочки. Девочка дико танцевала под громкую поп-музыку, которой Андрей раньше никогда не слышал, и выглядело это, как и все, что она делала, довольно странно.

— Катарина, — громко сказал он, — что с Лайкой?

— Who cares[21], — крикнула она в ответ и, танцуя, стала делать странные движения, высовывая изо рта язык.

— Тебе что, больше нечем заняться?

— Ненавижу the war[22]! — визжала она и вдруг стала очень резко и фальшиво подпевать: — «I think you’re a superstar…»

Андрей взял ее за запястье и притянул к себе. Она прижалась к нему бедрами и запрокинула голову. Впервые в его жизни существо женского пола оказалось так близко, и он невольно растерялся.

— Ты меня хочешь, ты меня хочешь? — тяжело дышала Катарина.

— Прекрати, — строго сказал он, оттолкнув ее от себя.

— О, you are so ugly[23], — запела Катарина и стала дико трясти волосами.

— Мне нужны ручка и бумага, — попросил Андрей. — Где их найти?

— В папином столе, — успела сказать Катарина в короткую паузу, пока не заорала следующая песня.

Сев за маленький письменный стол в комнате Тудмана, он стал открывать ящики, надеясь найти ручку и бумагу. В левом ящике попалась куча самых разных вещей: скрепки, марки, кнопки, сточенные карандаши, иностранные монеты и ключи. Правда, все было аккуратно разложено по круглым пластмассовым коробочкам, поэтому коллекция выглядела упорядоченной, будто в лаборатории или аптеке. Еще нашлись монеты — очевидно, чаевые от канатной дороги, которые Тудман не смог поменять: немецкие гроши, французские франки и нидерландские десятицентовые. Все коробочки одинаковые, из-под овечьего сыра с острова Паг — наверное, Тудман очень его любил. Андрей взял огрызок карандаша и стал писать на обратной стороне счета за электричество:

Дорогой Йосип! Мне жаль, что я тебя обидел. Я не хотел. Настали времена, когда все быстро меняется, мне пришлось согласиться на должность машиниста фуникулера не раздумывая. Конечно, я хотел сначала посоветоваться с тобой, ведь мне известно, что для тебя означает эта работа. Надеюсь, что ты…

Андрей понял, что обратной стороны счета ему не хватит, и выдвинул правый ящик, чтобы поискать бумагу там.

Внутри были в основном разные счета. Он их отодвинул и стал шарить на дне.

Там нашлись пустые конверты. Андрей сперва подумал, что Тудман хранил их из-за иностранных марок, но вдруг его большая ищущая рука застыла в воздухе.

Тот самый конверт. Рука рухнула на раздвинутые бумаги, будто подкошенный умирающий зверь, который смог совладать с собой и снова зашевелился.

Средним пальцем он вытащил конверт. Воздушная почта, получатель Джойс Кимберли, отель «Эспланада».

В соседней комнате Катарина выкрутила ручку громкости на максимум и вместе с певцом безумно орала слова песни «I need you».

Тудман. Йосип Тудман, единственный друг, шантажировал его все эти годы.

Йосип отправился к дому Марио. Предательство Андрея глубоко его ранило. Теперь он хотел выяснить отношения между ним и Марио. Марио — товарищ по Великой войне, рожденный с ним в один день, сделавший карьеру; Йосип помогал ему строить дом, был женат на сестре его жены; все эти годы они виделись почти ежедневно или в крайнем случае еженедельно, но со дня нападения на сербскую овощную лавку не обменялись ни словом.

Когда Йосип подходил к дому, навстречу ему выехал большой «Шевроле-Импала», по всей видимости набитый до отказа. Похоже, в салоне сидела вся семья. Йосип встал рядом с левым орлом, предполагая, что за рулем будет сын Марио, а сам он рядом. Так и оказалось. Машина остановилась, Йосип наклонился вперед и увидел лишь затылки и лица, повернутые в полупрофиль, за исключением любопытных головок самых младших детей, еще не понимавших, что правильно, а что нет.

Марио опустил тонированное стекло и посмотрел на товарища.

— Йосип, — сказал он.

— Марио.

— Мы отвозим женщин и детей в безопасное место, — пояснил Марио. — Советую тебе сделать то же с Любицей и Катариной. Завтра мы с сыном вернемся. Я слишком стар для активной службы, но помогаю обучать новобранцев. А ты? Что делаешь ты?

— Я пришел, чтобы поздравить тебя, — ответил Йосип. — У нас сегодня день рождения.

Десятки лет они справляли общий день рождения вместе. Когда были молодыми и носили форму, новобрачными в компании жен и много раз после. Чаще — дома у Марио, а первое время даже у Йоси-па или в уже не существующем ресторанчике возле порта. Йосипу особенно запомнился один раз в шестидесятые, когда, положив руки друг другу на плечи, они смотрели, как Любица, тогда еще красивая и веселая, и ее сестра танцевали перед ними. Обе в туфлях на высоком каблуке и в летних платьях в горошек, которые они высоко задирали, чтобы показать ноги в чулках, и вечернее солнце подглядывало через виноградную лозу на шпалерах, а они с Марио без лишних слов знали, что во всей Хорватии нет никого счастливее их. Позже были большие семейные праздники с Димо, а потом с Катариной и детьми Марио, сидевшими на коленях матерей. Они праздновали этот день каждый год. А с тех пор, как Любица стала такой чудаковатой, что даже ее сестра Мария уже не знала, как себя с ней вести, — вдвоем на террасе в кафе «Рубин».

— У нас сегодня день рождения, — повторил Йосип.

Марио отвел взгляд.

— Знаю. И тебя с днем рождения.

Окно поползло вверх, и «шевроле» тронулся.

_____

Андрей жаждал мести. Он достал из шкафа фотографии и разложил их на ламинированной столешнице кухонного стола. Все фотографии, даже самые первые, с ответом Йосипа на объявление о знакомстве. На них стоят даты, и Любица сможет увидеть, сколько времени ее обманывает заботливый муженек. Конечно, если правда всплывет, пострадает и Катарина, ну и ладно, это не идет нив какое сравнение с катастрофой, которую он навлечет на Тудмана — мужчину, превратившего его жизнь в ад. А то, что он неплохо научился с этим жить, не снимало факт вопиющей несправедливости. Он уничтожит Тудмана. Андрей даже обвел красной ручкой наиболее компрометирующие детали, такие как подвязки Яны, женщины, о которой Йосип Тудман все время рассказывал, но так их друг другу и не представил, и спущенные форменные брюки Тудмана. Андрей думал о пощаде. К чему привела его доброта? Его предали и обманули, Тудман воспользовался его доверием. А он из милосердия даже одолжил ему денег. Андрей по-сталински облизал край конверта языком и заклеил его. Даже если жена Тудмана полная идиотка и не сможет прочесть письмо, она точно все поймет, увидев снимки. Он подумал, что Тудман, быть может, повесится. Теперь важно, чтобы письмо попало лично в руки его жены, но анонимно.

Когда Андрей стал собираться, Лайка обеспокоенно запищала, и он несколько раз сильно ее ударил.

— Тихо ты! — огрызнулся он. — Ты не знаешь, как это важно. Ты вообще ничего не знаешь, сука ты тупая!

В этот момент между прутьев решетки появилось лицо юного пионера в синей кепке.

— Господин Рубинич, господин Рубинич! — звал он, запыхавшись.

— Что надо? — неприветливо спросил Андрей, завязывая веревки на спортивных штанах.

— Вас срочно зовут на стрельбы.

— Хорошо, иду, — ответил он. — Димо, так ведь? Ты тоже можешь сделать кое-что для родины, мой мальчик. Ты готов?

Мальчишка с горящими глазами произнес известный лозунг.

— Возьми это письмо и передай его жене Йосипа Тудмана. Постарайся, чтобы никто тебя не заметил. Дело государственной важности.

Стрельбы проходили на стадионе для собачьих бегов, где Андрей не появлялся уже много лет. Молодым людям выдали на всех один АК-47 — Калашников Марковича. У автомата был складывающийся приклад и магазин с тридцатью патронами. Парни по очереди упражнялись разбирать и собирать его, изучали положения для автоматического и полуавтоматического огня, а также устанавливали прицел. Андрей очень волновался, когда пришлось стрелять первому.

На стадионе лежала стопка мешков с песком, чтобы класть автомат, а соломенные тюки на разном расстоянии представляли собой сербских врагов.

— Коррел, Ким, Милошевич, — повторял Андрей про себя, вытягиваясь на земле, для большей стабильности широко расставив колени и локти, как показывал инструктор.

— Дышать спокойно! Очереди короткие! Сильнее прижимайте приклад к плечу, иначе эта штуковина начнет гулять! И не улыбайтесь как овцы — это война, а не игра!

Андрей предпочитал сперва посмотреть, как справляются другие, но так уж пал жребий. Он прищурил левый глаз и обхватил пальцем курок.

Это могло быть не так уж и страшно, но все же лучше знать заранее, каково это, когда стреляешь из такого оружия, чтобы не получилось как с электрическим ограждением, которое бьет током, стоит к нему прикоснуться, — Андрей это ненавидел.

— Огонь! — скомандовал Маркович.

Но произошло нечто совсем другое. В центре стадиона взорвался ком земли и, взлетев на невероятную высоту, серым кулаком разбросал соломенные тюки. Андрей открыл глаза и увидел на гребнях южных холмов вспышки света. Новый взрыв разгромил соляные источники в ста метрах от них.

— Тяжелая артиллерия, черт ее дери, — выругался Маркович. — Прорвались.

С короткими перерывами следовали новые взрывы, каждый раз все дальше, что, с одной стороны, успокаивало, но с другой стороны — нет: они приближались к центру города.

Маркович выхватил ружье из рук Андрея и стал отдавать приказы:

— Рубинич, возьми мой мопед и мигом к фуникулеру. Возможно, там эвакуируют. Все остальные — к пункту сбора. Нет времени упражняться на тюках с соломой. Пришел час истины. Разойтись, марш!

Андрей поднялся и побежал к мопеду, пока остальные на велосипедах или пешком спешили вернуться в город. Он обернулся и увидел, как Маркович достает запасные магазины из оливково-зеленой банки и рассовывает их по карманам своей камуфляжной формы.

— Я не знаю, как он заводится! — крикнул Андрей.

— Поверни ключ, надави и газуй потихоньку! — посоветовал Маркович и пошел по открытому полю с Калашниковым наготове.

Наверное, он герой.

Обстрел города не продлился и недели, в отличие от многодневных осад, как это было ранее с крупными городами на юге. Все превратилось в дымящиеся обломки буквально за день. Люди не понимали, что произошло: будто их тысячелетнюю историю стерли всего за пару часов, как наспех перевернутую страницу ненужной книги. Все решал победитель, а побежденная сторона на ход событий никак не влияла, и население, пытаясь избежать ада, до самого последнего момента не осознавало, что война идет не между мужчинами — враг хочет уничтожить их всех. Дворец был разрушен, башня знаменитого музея часов рухнула на площадь. Новый район на холмах, построенный во времена расцвета Тито, превратился в лоскутное одеяло пожарищ. Бетонные блоки, многие годы лежавшие на обочине улицы Миклоша Зриньи, бульдозерами сдвинули на дорогу, чтобы встретить надвигающегося врага баррикадами. Добровольцев, решивших нанести на госпиталь большой красный крест, смели с плоской крыши пулеметным огнем низко парящих истребителей, будто пылинки. Пальмы по-прежнему спокойно окружали бульвар, но фасады домов на противоположной стороне теперь походили на выбитую челюсть.

Выбраться было практически невозможно: прибрежную дорогу на севере бомбили и обстреливали с моря, а поток беженцев блокировали собственные военные конвои. Единственным направлением для беженцев из горящего города оставалась соседняя страна за скалистыми хребтами. Поэтому люди по бесчисленным тропинкам и дорожкам взбирались на холмы, а многим приходилось уповать только на фуникулер — этот ненужный реликт времен кайзеров и эрцгерцогов.

Чтобы контролировать человеческий поток, Андрей вооружился крюком для люка резервуара. Стариков и немощных пропускали вперед, остальным приходилось подниматься по извилистой тропинке на своих двоих. Исключение делалось только для семей с тремя и более маленькими детьми, тем, кого он лично знал, и при необходимости вооруженным ополченцам. Это был величайший момент всей его жизни, и ему казалось, будто готовился он к нему всегда, еще когда вскрывал письма, чтобы отделить добро от зла.

— Назад! — предупреждал он, указывая крюком. — Вы — да, а вы — нет. Места уже почти нет. Заходите, господин Шмитц!

Но старый Шмитц отказался:

— Дай-ка этот крюк мне, мой мальчик, а сам пока подними вагон наверх. Я тут тебя заменю.

— Тогда вы, — велел Андрей беременной женщине, зашел внутрь и отпустил тормоза.

Переполненный вагон начал медленно взбираться в гору, Андрей время от времени убирал руки с руля, чтобы поправить маленькую фуражку, а в сине-сером небе происходило то, чего он не мог объяснить: полосы света и скопления серых облачков ненадолго появлялись, а потом исчезали.

Склон полз мимо медленнее, чем когда-либо, памятник героям будто нарочно прятался за вершиной холма. Колеса скользили, и Андрей боялся, как бы в месте расхождения дорога не остановилась, встретившись с сопротивлением стрелки. Не перегрузил ли он вагон? С Йосипом Тудманом, этим мерзавцем, такого бы не случилось.

Кроликов он не увидел, зато толпа людей позади стонала и жаловалась, призывая его не переживать из-за огромного веса, которым он нагрузил старый фуникулер, а лучше хорошенько прислушаться, будет ли наверху хоть какой-то транспорт. А он почем знает?

Обернувшись, он увидел внизу на тропинке мужчину в такой же фуражке, как у него, прорывавшегося вверх сквозь толпу беженцев. Это был Тудман. Он, очевидно, собирался помочь, зная, что поддерживать дорогу в движении можно только вдвоем.

Андрей прикинул, что окажется наверху гораздо раньше и успеет залить воду и начать спуск без необходимости смотреть Тудману в глаза. Тудману — мужчине в фуражке, которую он больше не имеет права носить. Если бы Тудман ее сдал, то как официальный начальник фуникулера Андрей мог бы носить эту фуражку — головной убор, более достойный его положения.

Он следил за фуражкой, которая с каждым изгибом тропинки становилась все ближе. Это час его победы, он — народный спаситель, а Тудман ему не нужен. С этим человеком, которого когда-то он считал отцом, а теперь разочаровался, ему не по пути. Более того, на нижней станции он не пустит в вагон Катарину и Любицу, которых заметил в конце очереди. Хотят выжить, пусть поднимаются по тропинке. Как маршал Тито, он тоже оборвал всякую сентиментальную связь с прошлым. Да и Шмитц им шанса не даст, в этом можно не сомневаться. У того есть все причины ненавидеть Тудмана, к тому же он считает, что всех умственно отсталых нужно ликвидировать. Папе Шмитцу можно доверять.

Вдруг череда гранатометных выстрелов обрушилась на склон — казалось, будто там очень быстро сажают серые деревца. Вагон добрался до перрона, и Андрей зафиксировал тормоза. Пока люди беспорядочной толпой взбирались по ступеням памятника, он присоединил шланг и принялся наполнять резервуар. Вода бурлила и брызгалась, олицетворяя собой жизнь для многочисленных сограждан. Андрей в безопасное место не поедет, он собирается писать историю.

Когда Йосип вышел на последний крутой отрезок, Андрей поехал. Его вагон спускался очень медленно, а значит, другой был совершенно перегружен.

Но это не имеет значения, лишь бы дорога оставалась в движении. Андрей стоял на посту, широко расставив ноги, один в своем вагоне, и время от времени делал подбадривающие жесты в сторону толпы людей на тропинке. Большинство не реагировало, а кто-то даже тряс сжатыми кулаками, очевидно разозлившись, что он не взял их с собой. Ему все равно, он выше этого. Кто, убегая, тащит с собой детскую коляску или телевизор? Он спускался в горящий город, а разрывы снарядов слева и справа поднимали столбы пыли, но Андрей оставался совершенно спокойным и хладнокровным, как пилот бомбардировщика в американском фильме, летящий сквозь заградительный огонь прямо к цели. Он слишком молод, чтобы иметь представление о смерти, в отличие от Йосипа, который, изможденный подъемом, откинулся на бронзовый сапог героя на том самом месте, где обедал в течение нескольких десятков лет. Он видел город, свой город, в огне и знал, что его уже не восстановить — по крайней мере, пока он жив. Он хватал ртом воздух и в паническом страхе, что сердце сейчас остановится, расстегнул рубашку, оторвав все пуговицы. Сейчас не время умирать, нужно пополнить следующий вагон, когда тот придет наверх. Пот ручьями струился по его телу, даже брюки и трусы были мокрые. Йосип с трудом поднялся. Вдалеке колонны беженцев шли по тропинкам мимо водохранилища, надеясь обрести безопасность в глубине страны или отыскать путь в Словению. Внезапно обзор стал шире — несколько бронзовых героев выстрелами смело с постамента.

_____

Андрей достал камеру и навел объектив на встречный вагон. Тот был еще далеко, но он заметил, что вагон переполнен: головы, плечи и руки торчали из опущенных окошек, люди стояли на ступенях, висели на ручках, а некоторые даже лежали и сидели на крыше. Вагон напоминал фрукт, захваченный роем насекомых. Андрей хотел сделать фотографии, чтобы задокументировать свой вклад в эвакуацию.

Но получилось иначе. Изогнутая траектория сербского снаряда и траектория прямой спускающегося вагона пересеклись как раз в тот момент, когда он нажал на затвор.

Йосип услышал взрыв и увидел, как вагоны встали, не дойдя до половины пути, а потом стали медленно двигаться в обратном направлении, пока балластная жидкость из пробитого резервуара стекала по шпалам. Даже на таком расстоянии он различал постепенно ослабевающий рев и визг сидящих внутри пассажиров, которые двигались обратно к нижней станции. Вагон Андрея шел ему навстречу, но у руля никого не было. Сквозь зияющие пустотой рамы Йосип видел лишь то, что было позади, — поле и дым.

Йосип побежал по платформе, резко дернул дверь двигающегося вагона и заскочил внутрь, чтобы тот не слишком сильно ударился об отбойники, но опоздал.

Тело Андрея покатилось по доскам пола под переднюю скамейку.

Йосип встал на корточки, схватил его за ноги и заботливо вытащил из-под скамейки.

Плохо дело. Грудина раскурочена, на ее месте — одна большая зияющая рана. Глаза Андрей наполовину открыл, он был в сознании, но Йосип сразу понял, что, в отличие от того случая с автобусом, сейчас помощь бесполезна. Он сел на пол и приподнял голову и плечи раненого.

— Спокойно, — сказал Йосип, — я перенесу тебя через горы в хороший госпиталь.

Почти незаметно вагон снова пришел в движение. Йосип поднял глаза и успел увидеть только исчезающий угол навеса. Конечно, люди вышли из вагона на нижней станции, и их с Андреем вес стал решающим: вагон неуверенно спустился в город, будто готовый остановиться, как только приложат хоть малейшее усилие. Но Йосип ничего не делал, он оставался с Андреем на руках на деревянном полу.

Тот открыл губы с причудливым звуком, похожим на громкий поцелуй.

— Как ты? — спросил Йосип, но ответа не расслышал. — Что ты сказал?

— Ничего, — прошептал Андрей.

— Держись, мальчик. Сорняки не гибнут.

Осторожными движениями, будто инвалид, их вагон вошел в разъезд, чтобы уступить место встречному. Сквозь разбитые окна Йосип видел проходящие мимо разбитые окна.

— Они были там? — спросил Андрей.

— Кто?

— Любица и Катарина.

— Надеюсь, я точно не видел.

Андрей скривился, было невозможно понять, то ли ему больно, то ли он улыбается.

— Я… я… старался, — произнес он.

— Знаю. Спокойно, скоро мы будем на месте. Боль?

— Нет, спасибо, ее мне уже… ха-ха… достаточно…

Что это — мужество или отчаяние? По верхушкам деревьев Йосип понял, что они приближаются к нижней станции. Вагон двигался медленно, будто парил. Нужно время, больше времени. Совершенно непонятно, что делать с Андреем, когда они окажутся внизу. Его руки торчали из-под мышек Андрея, по локоть в крови. Он поднял глаза и попытался зафиксировать взгляд хоть на чем-то, но не нашел ничего лучше, чем осколки в полированных рамах. Внезапно у него возникло чувство, будто бы ускользает его собственная жизнь, а не жизнь Андрея.

Они остановились. Другой вагон, наверное, сошел с рельсов или застрял.

Андрей несколько минут не подавал признаков жизни. Йосип осторожно высвободился и встал. Он посмотрел вниз. Выходить здесь неудобно — спуск под ступенькой узкий и крутой.

— Андрей, — деловито сказал он, — мы покидаем поезд. Я тебя вытащу. Как думаешь, справишься?

Андрей вдруг глубоко вздохнул и что-то прошептал; появилось новое вулканическое озеро крови.

— Что? Небо? Нет, до него нам еще далеко. Мы только что вниз спустились. Я открою дверь и вытащу тебя.

Он посадил Андрея на край вагона, а сам встал на щебенку, и порог оказался на уровне его подбородка. Слишком высоко.

— Пойду за помощью, — сказал он. — Постарайся пока не ложиться.

Но Андрей и не пытался. Он сидел, положив большие руки вдоль бедер, болтая огромными стопами, и удивленно смотрел на разоренный дымящийся город. Андрей был таким красным, что походил на клоуна.

Йосип положил руку на ботинок:

— Послушай.

Теперь Андрей смотрел на него нехотя, будто ребенок, которого родители вопросами отрывают от телевизора.

— Я должен тебе кое в чем признаться. Ты меня слышишь, парень?

Андрей чувствовал себя нормально и, несмотря на ту шутку, не ощущал боли, но воспринимал все как-то непривычно: звуки он слышал обрывочно, а то, что видел, выглядело странно, будто был совершенно пьян. Опуская взгляд на широкую струю крови, заливающей брюки, он думал, что, если уж суждено вытечь полностью, хорошо, если это происходит из груди. И он никак не мог понять, что там внизу делает лицо Йосипа Тудмана.

— Я хочу исповедаться, — признался Тудман.

Андрей понимал не все, но считал, что, если тебя пришли навестить в больничной палате, нужно из вежливости проявить интерес. Он до сих пор сожалел, что не запомнил цветы, которые в тот раз принес старик Шмитц.

— Говори, — разрешил он торжественно.

А вдруг он мог стать папой римским — это даже лучше, чем центральный нападающий или герой войны.

Тудман сказал, что ему очень жаль, но Андрей отвлекся, потому что по тропинке поднимались женщины. Три красивые молодые девушки, впереди — крашеная блондинка. Странно, что он раньше их не встречал.

Тудман сказал, что всегда старался делать добро, но человек — существо слабое. Наверное, так и есть, думал Андрей, но какое отношение это имеет ко мне?

— Это был я, Андрей, — услышал он признание Тудмана. — Я все эти годы тебя шантажировал.

Очень забавно, ведь, по его мнению, все было наоборот, но, возможно, он ошибается; так бывает, когда не совсем понял суть фильма, но не хочешь в этом признаться и соглашаешься, что фильм хороший.

— Почему? Почему? — спрашивал Андрей и завороженно смотрел на стайку кроликов, кубарем спускавшихся по склону. Внезапно они замерли в облаке пыли, поднимавшемся над нижней станцией одновременно с большим облаком дыма, и снова заторопились по склону вверх. Он задумался, существуют ли стадионы для кроличьих бегов.

Три женщины оглянулись, туже затянули платки и заторопились наверх. Возможно, одна из них — женщина всей его жизни, подумал он и собрался было помахать или окликнуть, но потом подумал: а вдруг они не желают ничего обо мне знать — я этого не допущу.

— Потому что мне нужны были деньги. Это не оправдание, мне очень жаль, об этом я сожалею больше, чем о чем бы то ни было. — Йосип стал говорить быстрее, заметив, что жизнь уходит из лица Андрея. — Ты этого не заслужил. Ты лучше меня. Я все Яне о тебе рассказал, и она…

— Кто?

— Моя возлюбленная. Женщина из Загреба.

Даму в белой шляпе и нейлоновых чулках Андрей помнил.

— Да, я был хорошим мальчиком, — мечтательно произнес он.

Йосип снял фуражку, взял правую руку Андрея и положил на свою голову:

— Можешь меня простить?

— Я прощаю тебя, — сказал Андрей, — именем Отца, Сына и Святого Духа.

Часть пятая

Фуникулер за несколько минут доставил их на вершину горы. Стодвадцатилетний вагон в превосходном состоянии: досочки скамеек покрыты блестящим лаком, окна вымыты, все шарниры и механизмы блестят. Они поднимались бесшумно, оставляя город все дальше внизу.

Вагоны с томной грациозностью исполнили ритуал: приблизились, отклонились, прошли мимо друг друга и удалились. Их вагоном управляла молодая женщина с белокурыми кудрями.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Йосип, — смеялась Яна, кладя свою руку на его. — Не смотри так угрюмо — настали новые времена. Почему женщина не может управлять канатной дорогой?

— Канатной железной дорогой, — поправил он.

— Ну да. Скажи, тебе не жарко? Этот новый пиджак тебе очень идет. Ты в нем похож на немца.

Йосип расстегнул пуговицы и замотал теперь уже совершенно лысой головой:

— На немца? У тебя прямо талант меня злить!

— Эти твои белые усы…

— Немец? Я?

— Да ладно, голубчик, не дуйся. Как тут без возражений и провокаций, я же тебя знаю.

— Завтра, — ответил Йосип. — Завтра исполняется пятнадцать лет, как мы вместе.

Она кокетливо прижала голову к его плечу:

— Да. Такую ты, Йосип, хорошую идею подкинул, когда предложил сюда съездить…

— Тогда не нужно надо мной издеваться.

— Большой и сильный мужчина — неужели не справишься?

— Да, но иногда мне этого не хочется, моя милая. Смотри, мы почти на месте. Ты осилишь прогулку, чтобы полюбоваться видом?

— Да, конечно. Бедро уже почти как новое.

Станция Нероберг напоминала верхнюю станцию его собственного фуникулера, хотя благодаря резным стойкам смотрелась наряднее. Их вагон спокойно и четко остановился в нужном месте.

Они медленно шли вверх по тропинке, Яна держала его под руку, опираясь на элегантную трость. Они сели на парковой скамейке у храмового павильона.

— Висбаден… чудесный город. Я так рада, Йосип, что могу побывать здесь вместе с тобой.

Висбаден большой, даже больше Загреба, но главное — здесь намного красивее. Они видели виноградники, сверкающий Рейн, синюю гряду горного массива Таунус.

— Православная церковь, — вычитала Яна в путеводителе, — с пятью золочеными куполами. Построена по приказу некоего герцога Альбрехта для умерших жены и ребенка… Дело в том, что она была великой княжной из Санкт-Петербурга… Разве не романтично?

Йосип вспомнил, что на горе над его собственным фуникулером тоже когда-то стояла русская православная церковь, на том месте, где позже возвели памятник героям, от которого ничего не осталось, кроме постамента, его теперь используют дельтапланеристы в качестве стартовой площадки.

— До церкви нужно еще немного пройти… Хочешь посмотреть?

Йосип молчал, ему захотелось сунуть руки в карманы пиджака, но те еще были зашиты.

Он припоминал, что у церкви на вершине горы не было колоколен. Ребенком Йосип однажды там бывал — он очень хорошо помнил, как впервые ехал на фуникулере с отцом и страшно влюбился в одну девочку из садика. Ее имени он вспомнить не мог, но у нее были веснушки. Заходил ли он тогда внутрь, Йосип тоже уже позабыл.

— Нет, — решил он, — останусь здесь, с тобой.

Яна убрала путеводитель в сумочку и достала несколько открыток.

— Давай? Смотри, я уже написала адреса и наклеила марки.

На марках красовались черно-желто-красные флажки в честь празднования десятилетия воссоединения Германии.

— Для Марио? Зачем это?

— Почему бы нет, он ведь твой самый старый друг?

— Но не самый лучший. Мы уже много лет не общаемся.

— Ну и что? По-моему, хорошая идея: он увидит, что мы вместе в Висбадене, хоть он нас так ни разу и не пригласил в свой большой дом с жуткими орлами на въезде. Ну же, Йосип, несколько слов и потом наши имена.

Яна нажала на шариковую ручку, которую взяла из гостиничного номера, и Йосип не смог отказаться. Он написал: «Здравствуй, Марио, большой привет из солнечного Висбадена, от Яны тоже, твоей жене и детям. Твой старый друг Йосип».

— Отлично, — похвалила Яна, — а теперь эту.

— Катарине… Мило с твоей стороны.

— Я желаю ей только добра, Йосип, ты это знаешь. Хоть и не люблю ходить в это учреждение. Позволь мне хотя бы передать ей привет.

— Тогда сама и пиши, — буркнул Йосип и вернул ей открытку.

Яна надулась, глубоко вздохнула, но начала писать. Йосип смотрел на белые колонны курзала, где сейчас располагалось казино, и думал об Андрее.

— Вот так, — сказала Яна.

Йосип не стал читать и лишь приписал: «Твой любящий отец».

Когда они подошли к Неробергскому фуникулеру, молодая женщина со светлыми кудрями как раз пополняла резервуар для балласта. Она наклонилась, расставив ноги; на ней были темно-синие штаны, хоть отдаленно напоминавшие форму, чего не скажешь о модной психоделической блузке.

Йосип вежливо поинтересовался, сколько пассажиров ждет внизу.

Вместо ответа она подняла вверх мобильный телефон с двумя большими желтыми цифрами на дисплее.

Йосип посмотрел на стрелку счетчика уровня воды и сказал:

— Уже достаточно.

— Echt? — спросила она и отсоединила шланг. — Ist ja bloss ein Ferienjob fiir mich, so genau weiss ich nicht Bescheid[24].

Почти два часа они спали в гостиничном номере, сняв лишь куртки и обувь. Яна проснулась первая и включила светильник над изголовьем.

— Просыпайся! Уже темно! Пора ужинать!

— Я не голоден, — пробормотал Йосип, прижавшись лицом к подушке.

— Сам хотел полупансион. За него заплачено, так что вставай давай!

Но он все еще лежал. Яна тем временем включила весь свет и отодвинула тюль, бросив взгляд на улицу с магазинами. Йосип знал, что на сборы у нее уйдет минимум полчаса.

— Смотри, здесь прямо напротив «Зара»! Видел?

Он не ответил, но этого никто и не ждал. Яна отправилась в ванную, оставив матовую дверь-купе наполовину открытой — до сих пор считала пикантным демонстрировать, как она совершает свой туалет. Интимный знак, который он перестал ценить.

— Эти? — спросила она, показывая затянутую в нейлон ногу. — С новыми лакированными лодочками?

— Роскошно. Очень элегантно, — подтвердил Йосип.

Ничего не ответив, она снова скрылась за матовым стеклом. Он поднялся и сел на краю кровати. Где же ботинки?

С одной стороны, жизнь прошла слишком быстро, с другой — длится очень долго.

Что было бы, если бы он женился на той девочке с веснушками, имя которой даже не мог вспомнить? А если бы не было войны?

Конечно, Яна — любовь всей его жизни, ничто не сможет положить этому конец, сожалеть об этом сейчас было бы бесхарактерно. Ей шестьдесят четыре, и она старая женщина, особенно после операции на бедре, а над ним годы будто не властны, по крайней мере физически. Кроме легкой формы диабета, его ничего не беспокоило, и он чувствовал себя таким же сильным, как лет пятнадцать назад.

«Почему, — размышлял он, — мне всегда приходилось заботиться о других и никто никогда не заботился обо мне? Любица, Димо, Катарина, Яна».

Он вспомнил единственное исключение: война, февраль 1945-го.

_____

Подобного пейзажа они еще никогда не видели. Сюда никто не приходил, и правильно делал: пустынная, неплодородная местность, голая и практически безжизненная. У Модрича была топографическая карта, предлагавшая больше разнообразия, чем то, на что они смотрели изо дня в день: на ней, по крайней мере, хотя бы значились цифры, а овалы линий высоты напоминали другой мир — не тот, по которому они ехали, где все было однообразным и в то же время довольно непроходимым. Если не шел дождь, все было серым, если шел — тоже.

Пейзаж представлял собой лысые скалистые гряды и глубокие, поросшие тернистым кустарником обрывы; чтобы следовать направлению компаса, всякий раз приходилось спускаться с едва преодолимых скал и прокладывать дорогу через пропасть; за спиной осталось четыре бесконечных суточных перехода, и все окончательно выбились из сил.

«Что за родина, — думал Йосип. — И за нее мы воюем? За это я на Бога серчаю».

Немцы захватили всю прибрежную полосу, поэтому единственным их шансом было установить контакт с войсками внутри страны. Шестнадцать человек против превосходящей силы тысяч, непрерывно получавших подкрепление. Пятнадцать человек, если быть точным, потому что один из них, молчаливый мебельщик из Сплита, этим утром прострелил себе голову. Они потеряли полчаса на поиски камней и валунов, чтобы прикрыть тело, но в итоге бросили, чтобы не терять слишком много времени.

— Пусть лежит где лежит, — решил Модрич. — В конце концов, он дезертир. Предатель. Эта пуля могла убить немца.

Они оставили его там. Йосип то и дело оглядывался — над тем местом уже кружили стервятники. Эти птицы информированы даже лучше люфтваффе. Модрич командовал отрядом, поэтому Йосип слушался, но мысль о том, что не просто так человек лишил себя жизни, еще долго не выходила у него из головы. В чем причина? Может, она вовсе не связана с войной? Война заставляет забыть, что для отчаяния существуют и другие причины.

Еще его беспокоила подошва левого сапога, которая начала отходить. Если в такой ситуации приходит в негодность обувь, ты пропал. С невероятным усилием им удавалось сохранять равновесие на узких скальных выступах, почти не имея возможности опереться, и пробираться по ним километрами, чтобы приблизиться к цели лишь на несколько сотен метров. Йосипа охватывала паника при мысли, что он не осилит этот переход, станет обузой для остальных, не выполнит свой долг.

Подошва еще держалась, а тело уже нет. Понял он это, когда нужно было спуститься с горной гряды, чтобы уйти из зоны видимости немецких самолетов-разведчиков, а после он уже был не в состоянии взбираться наверх. Видя над собой десять метров колючих кустов и десять метров отвесной скалы, он понимал одно: ему не справиться. Шея вдруг распухла, столь же неожиданно и необъяснимо, как член в детстве, когда с ним случилась первая эрекция, и столь же пугающе; он расстегнул рубашку, пытаясь освободить место для кома на шее, вздувшегося, будто переполненный горловой мешок пеликана. Ужасно хотелось пить, но он не мог глотать. Руки и ноги не слушались.

Марио, который был уже наверху, остановился и крикнул:

— Быстрее, Йосип! Они улетели!

Но он не мог. Марио поставил рюкзак с ружьем и полез вниз. Командир тоже вернулся и что-то кричал им.

— Давай же, — задыхался Марио, поднимая его на ноги.

Йосип закашлялся и снова осел. Довольно быстро пришло понимание, что он больше не солдат, а пациент. А Марио не смирился и запаниковал.

— Черт возьми, — кричал он, — вставай, вставай!

«Плакать ему не идет так же, как смеяться. Боится, что придется идти дальше без меня», — подумал Йосип и попытался еще раз.

Происходило своеобразное растянутое действие: Йосип один в кустах, и лишь пустое небо над головой, потом Марио, который снова вернулся, Модрич, отзывающий его, затем снова ничего, кроме кустов и удаляющегося крика, в котором неизменно узнавался голос Марио, и наконец Марио и четверо других мужчин поднимают его и затаскивают наверх.

Они несли его в чехле для палатки по горному выступу, настолько узкому, что приходилось приседать, чтобы хоть как-то опереться, а его на спине тянуть по скалам, как санки по бесснежной равнине; было ужасно больно, и Йосип совершенно потерял контроль, безоблачное небо не давало взгляду зацепиться — мелькали лишь четыре темно-коричневых угла парусины, в которой он лежал, как в колыбели, и чувствовал стыд: они должны были бросить его там, а он — поступить как тот мебельщик из Сплита — убрать себя с их пути; теперь отряд жертвовал ради него силами и временем.

Марио понял, что он не может глотать, но каждый раз появлялся и лил воду из мятой полевой фляги ему на лицо, чтобы хоть немного охладить; чуть теплая, ценная вода. Йосипу Марио казался ангелом с каштановыми кудрями и большими небесными глазами, который появлялся и исчезал, но всегда был рядом.

«Оставьте меня здесь, — думал Йосип, — хоть немцев порадуете».

Но говорить он уже не мог, да и, очевидно, было принято решение непременно его спасти.

Когда на пустом небе появилась вечерняя звезда, они оказались в каком-то месте, где нашлось что-то кроме скал и кустарников — остатки сарая и овчарни в виде бетонных плит фундамента, частично обугленных балок и досок и, что особенно важно, разбросанные профили, из которых его товарищи быстро соорудили убежище. Теперь он отдыхал в ямке на лежанке из спальных мешков и впервые за несколько недель видел крышу над головой.

Пришедший навестить больного командир снял фуражку, чтобы удариться головой о низкую крышу из профилей.

— Как ты, Тудман? — справился он.

Йосип не мог говорить, но широко раскрытыми глазами и двумя пальцами энергично подавал сигналы, напоминавшие повторяющиеся горизонтальные взмахи крестного знамения, давая понять, что дела плохи и его нужно оставить здесь.

— Забудь, Тудман, — возразил Модрич. — Встанешь и будешь воевать. Так легко ты от нас не отделаешься.

Модрич не был человеком мягким, и Йосип прекрасно понимал, что командир оставил бы его там, если бы Марио не вступился.

— Знаешь, что это? — спросил он, подняв вверх измазанную книжицу. — «Полевой госпиталь». Нашли в обугленной немецкой скорой, которую мы изрешетили над Госпичем, помнишь?

Йосип уронил руку на влажный спальный мешок и почувствовал себя человеком, который получил пожизненное, а теперь ожидал, не дадут ли еще три максимальных срока.

— Я не медик, — признался командир. — Я есть — или был — инженер, как ты, вероятно, знаешь. Но, судя по симптомам, у тебя дифтерия. А это, — продолжил он, показывая картонную коробку, — уколы для инъекций с пенициллином. Чудесное американское средство.

Болезнь длилась не более двух недель, но Йосипу казалось, что он несколько долгих лет провалялся под низкой крышей из профилей, которая утром раскалялась на солнце и с которой ровными тонкими струйками стекала вода, когда шел дождь. Долго, очень долго он не делал ничего — только лежал и страдал, а товарищи обеспечивали его всем необходимым.

Марио был вездесущим и вел себя порой отстраненно, как заправская медсестра, чтобы друг не так смущался. Йосип был ему за это очень признателен.

А особенно за то, что Марио продолжал рассказывать непристойные истории, по-прежнему видя в Йосипе мужчину или веря, что скоро тот перестанет быть зловонной развалиной с кровоизлиянием в глазах.

— Любица и ее сестра — вот кто нам нужен. Это самые сладкие цыпочки во всем городе. Если только мы не завоюем Берлин и я не заполучу Еву Браун, женюсь на Любице, а ты на ее сестре. Что скажешь?

— Ладно, договорились, — согласился Йосип, когда Марио воткнул шприц в его бедро. — Тебе Любица, а мне ее сестра.

У него была высокая температура, и он вспомнил, как впервые влюбился. Это было задолго до той первой волнующей эрекции, потому что тогда он еще ходил в детский сад. И впервые поднялся на фуникулере. Она была со своими родителями — австрийцами на дипломатической службе. Они приехали всего на лето, объяснила ему мама, и поэтому девочка с веснушками ходит с ним в один садик, хотя и говорит только по-немецки. В его глазах она стала еще желаннее. Девочка, живущая так далеко, обязана быть совершенно необыкновенной, думал он. Йосип решил, что она его большая любовь, и придумал план, чтобы ее завоевать.

Ему повезло, потому что на скамейке фуникулера нашелся рекламный буклете белоснежными пароходами, пляжами и пальмами. Он незаметно спрятал его под рубашкой.

Когда их родители исчезли в темной церкви, куда детям совсем не хотелось, он позвал ее за простенок, пообещав показать что-то очень красивое.

— Что это? Что это? — спрашивала она, сияя.

Уже первые фотографии вызвали у нее восторженные возгласы, и Йосип проявил мужество, переворачивая одну страницу за другой. Когда дойдет до цветного снимка корабля с красными трубами, который на своих суденышках оплывали ликующие туземцы, он сделает ей предложение руки и сердца.

Почему этого не произошло, он уже не помнил.

Когда приближались немецкие самолеты-разведчики, товарищи Йосипа тоже прятались под крышей из профиля, плотно окружив его, и эти моменты казались ему самыми счастливыми в жизни. Он боялся, был благодарен и с трудом верил, что все они еще рядом и не бросили его умирать.

После того случая в горах его жизнь стала намного более ценной, потому что товарищи многим пожертвовали ради его спасения. Он чувствовал себя обязанным и вызывался на самые опасные задания. Но они и слышать не хотели, как и их командир, неуклонно державший Йосипа в лагере или на второй линии, — он стал своего рода талисманом кампании. Прошли месяцы, и это ощущение притупилось как у него, так и у остальных, и вот он уже снова чувствовал себя таким же малопримечательным, как раньше, и надеялся просто выжить. Так и произошло, благодаря тому, что ручная граната, которую он в последний день войны бросил сквозь амбразуру немецкого бункера и которую сразу же выбросили обратно, осталась лежать у его ног не разорвавшись.

Когда Яна вышла из ванной, он все еще сидел на краю кровати.

Эрика — так звали ту девочку.

— Что случилось? — забеспокоилась Яна.

— Не могу найти ботинки, — ответил он немного отстраненно.

— Не рассказывай мне сказки, Йосип, — запротестовала она. — Я тебя знаю. Тебе опять немного взгрустнулось, вот что. Ты снова думаешь о ней?

В такие моменты Яна предполагала, что он думал о своей покойной жене.

— Да, — согласился он печально. Может, это достойная порицания ложь, зато самый простой обходной маневр.

Вскоре Эрика со своими родителями вернулась в Вену, и он больше никогда ее не видел.

Яна провела рукой по его лысой голове и сказала:

— Ах, мой милый, не нужно. Все к лучшему. Ей было трудно справляться с жизнью. Теперь у тебя есть я. А я навсегда останусь с тобой.

— Nur einen Kaffee für mich, bitte[25], — заказал он после ужина.

— Йосип… Ты уверен? А сливовица после десерта?

— Если я говорю, что чего-то хочу, это не обсуждается, — отрезал он.

«Такие заказы, дорогуша, точно не включены в полупансион», — подумал Йосип.

Яна робко опустила глаза, и он не без удовлетворения заметил изумленный и полный уважения взгляд молодой официантки, забиравшей меню.

Яна протянула ему руки. Он не смог поступить иначе и положил свои руки на ее ладони.

Ему никогда не удавалось прочитать ее взгляд, все эти годы он обращал внимание на ее лицо вообще, на ее тело, конечно, на ее запах и стиль. У Яны были умиротворяющие красивые глаза, в них отсутствовала угроза, как у Любицы, которая всегда следила за ним глазами врага. Взгляд Яны был скорее принимающий, ощупывающий, выжидающий, даже ее драматичный макияж не мог этого изменить. Но сейчас она смотрела пристально, вжав большие пальцы в его кисти, будто желая придать больший вес словам, которые собиралась произнести. Йосип надеялся, что она не станет сильно волноваться. Он будет слушать, он, конечно, должен выслушать, что она хочет сказать, но не ожидал услышать ничего, что сделало бы его счастливее, для этого она слишком долго была его возлюбленной. Она его союзник, и у нее есть право голоса, но ему следует быть начеку.

— Йосип, — прошептала она.

Внезапно на него нахлынуло волнение, которого он не мог унять. «Я ей благодарен, — осознал он, — боже мой, я ей благодарен. Что бы со мной стало без нее!» Он вдруг понял, что по-своему она все эти годы тоже заботилась о нем с такой любовью, что это с лихвой перевешивало все долги, что он за нее отдал, и усилия, приложенные им, чтобы поддерживать уровень жизни, к которому она стремилась. Не стоит малодушничать. Малодушничать вообще никогда нельзя.

— Спасибо тебе, Яна, дорогая моя, — начал он, вжав большие пальцы в мягкие подушечки ее рук. — Я благодарю тебя за все. Я должен был сказать это тебе намного раньше… Я от всего сердца благодарю тебя за любовь, которую ты мне подарила.

— Но, Йосип… — растерянно улыбнулась Яна. — Я как раз хотела тебе сказать… что бесконечно тебя люблю. Ты — мужчина всей моей жизни. Единственный. Я собиралась сказать… что уважаю тебя больше, чем ты можешь вообразить. И это никогда, никогда не изменится.

— И все это благодаря письму с номером, — сказал Йосип, которому показалось, что он зашел чересчур далеко.

— Да. Так бывает. А теперь мы вместе ужинаем за границей.

Он взял ее правую руку и поднес к губам — галантный способ выйти из положения.

— Мы вместе, и мы останемся вместе, — подытожил он, чтобы завершить эмоциональный разговор, когда принесли кофе, и говорил он серьезно.

Йосип не собирался жениться на ней, потому что деньги на его накопительном счете целиком предназначались Катарине, но он собирался так или иначе признать ее своей спутницей жизни, ведь после стольких лет не стоило держать ее в качестве любовницы, тем более что он теперь вдовец. Нужно как следует все обдумать.

Яна сияла, она была невероятно счастлива и растрогана. Правда, через секунду от нее стоило ждать подвоха. Яна никогда не умела остановиться на хорошей ноте. В этом она мастер.

— Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось? — спросила она.

Знаменитое казино Висбадена. Именно здесь великий русский писатель Достоевский проигрался в пух и прах и, как было известно Йосипу, написал об этом бессмертный роман, который он хоть и не читал, но уверился в представлении о том, что лотереи и азартные игры — проклятие человечества.

Ведь как могут деньги, выманенные у бедных и отчаявшихся людей, привести к чему-то хорошему, учитывая, что потом, и то лишь отчасти, они снова окажутся у одного из них, но зато за счет всех остальных? Преклонение перед судьбой. Если бы все могли прожить, зарабатывая своими руками, рассуждал Йосип, этого бы не потребовалось, как не требуются церкви или короли. Удивительно, почему Тито не отменил государственную лотерею.

Йосип на собственной шкуре ощутил, на что способен человек с игровой зависимостью, — мужчина, шантажировавший его долгие годы, тоже оправдывал свое преступление походами в казино.

Спустя годы он однажды рассказал Яне об этой афере и немного удивился, что ей этот рассказ показался увлекательным. Она даже попросила фотографии, на которых шантажист запечатлел их свидания на фуникулере, но их Йосип давным-давно сжег.

— Знаешь, — вспомнила она, — мне кажется, я тогда видела этого мужчину!

— Правда? — недоверчиво спросил Йосип. — Как он выглядел?

— Ну, я уже не помню, я ведь была занята кое-чем другим… Но он был довольно высокий.

— А еще?

— На нем была соломенная шляпа.

— Соломенная шляпа. Почему же ты ничего не сказала?

— Ах, — засмеялась Яна, — я подумала, что он просто подглядывает. Мне это, кстати, показалось очень волнующим…

Не то чтобы после стольких лет он еще имел какие-то претензии к тому мужчине. Изверг исчез из его жизни навсегда. Йосип больше не испытывал ненависти. Так уж вышло, что люди плохо друг с другом поступают, соблазниться может любой. Андрей был молод и потому умер практически невинным, но даже он делал ставки на собачьих бегах и искал быстрый и легкий путь к обогащению, воруя деньги из доверенной ему почты. При ближайшем рассмотрении — грешок юности, а он, Йосип, виноват намного больше, шантажируя его этим так долго.

Йосип поступил несправедливо, пусть и не со злым умыслом, но это не оправдание — дошло до дела, и он тоже дал слабину.

Андрей же, когда фуникулер находился под обстрелом, пожертвовал собственной жизнью, чтобы спасти других, в том числе его жену и ребенка, а Йосип вообще ничего не сделал — просто пережил войну благодаря Марио и другим своим товарищам.

Может, пришло время стать мягче. Он не лучше остальных. Почему бы иногда не уступать Яне, вместо того чтобы вечно стоять на своем.

Человеку очень даже свойственно периодически соглашаться. Быть может, даже у коррупции и кумовства есть хорошие стороны, коль они придают несправедливости человеческого существования несколько более человечное лицо. Очень даже симпатично со стороны Наполеона сделать своих ничтожных братьев королями. Немцы не знали коррупции и принесли человечеству только горе.

Почему бы не сходить с Яной в казино, если ей так хочется?

Готовность поступиться своими принципами могла просто-напросто означать, что как человек он перешел на новый этап развития.

Йосип решил купить себе и Яне фишек на сто евро. По его подсчетам, примерно столько стоила сейчас купюра в пятьдесят фунтов. Когда фишки закончатся, игра прекратится.

Курзал выглядел как белый храм с классическими колоннами и казался слишком роскошным, чтобы просто взять и войти внутрь.

Йосип заплатил в гардеробе, заплатил в кассе за фишки, заплатил за два бокала шампанского.

Яна смотрела во все глаза и от волнения едва дышала. Очевидно, это кульминация ее жизни, думал Йосип, тоже пытаясь совладать с собой. Зал был гигантский, с темными панелями и огромными люстрами, а в центре стояло шесть, или восемь, или десять столов с рулетками, светящихся, как зеленые тропические острова. Он позволил Яне выбрать, где играть, и не удивился, когда она направилась к столу с самым симпатичным крупье.

— А теперь что? — прошептала она. — Я хочу выиграть.

Йосип положил маленькую фишку стоимостью в пять евро на черное; шарик прыгал и трещал и, когда колесо замедлилось, остановился на семнадцати — в черном секторе.

Крупье пододвинул Йосипу его фишку и бросил еще одну такую же.

— Вот видишь? Выиграл. Так это и делается.

— Я читала, — прошептала Яна, — что сумма всех чисел на рулетке равна трем шестеркам — числу дьявола. Тебе не страшно?

— Нет, совершенно не страшно, — ответил Йосип, двинул стопку фишек на черное и проиграл.

— Не нужно было, — вмешалась Яна, — черное только что выпадало.

— Так это не работает — у случая нет памяти.

— Это мы еще посмотрим… Женщины в таком разбираются лучше.

Йосип подумал, что она себя переоценивает, но не возразил.

— Скажите, молодой человек, — обратилась она к крупье, — я здесь впервые… Что бы вы мне посоветовали?

— Это игра на удачу, мадам, — ответил он учтиво, — есть множество вариантов. Например, есть трансверсаль или колонна… Вы наш буклет читали?

— Трансверсаль, — решительно произнесла Яна. — Для начала все на трансверсаль.

— В случае выигрыша ставка увеличится в одиннадцать раз, — пояснил крупье. — Faites vos jeux[26].

Шарик долго прыгал, а когда остановился, колесо все еще крутилось так быстро, что они долго не понимали, проиграла она или выиграла; ситуация прояснилась, когда симпатичный молодой человек сгреб все ее фишки к себе. Яна была шокирована: не таким представляла она себе этот вечер. Другие игроки за их столом — престарелая супружеская пара, невротичная азиатская девушка, три подвыпивших английских туриста и юноша с большими голубыми глазами и жидкой светлой бородкой — совершенно не обратили внимания на эту трагедию.

Йосип поставил снова, выиграл и получил свою ставку в двойном размере; теперь у него было двадцать евро вместо пяти, с которых он начинал.

— А, вот как это делается, — приобняла его за плечи Яна. — Если бы у меня была еще стопочка фишек, я бы тебе показала!

Но Йосип покачал головой. Свой шанс она упустила, а он решил, что этот поход в казино не должен стоить ему больше ста евро.

— Тогда играй за нас двоих, любимый, — азартно согласилась Яна. — Продолжай, вот увидишь, я принесу тебе удачу!

Йосип проиграл заработанные ранее двадцать евро, но еще оставалась целая стопка фишек.

Почти не терпя неудач, он оказался в прибыли аж на целых двести евро. Игра требовала серьезной концентрации. Дело ерундовое, но, если за что-то взялся, делай это хорошо.

— Дай мне фишку, хоть самую маленькую, — шептала Яна. — Увидишь, я выиграю.

Он согласился, она поставила на одиночное число — пятнадцать — совершенно не сомневаясь, потому что завтра они отмечают пятнадцатилетие знакомства, и проиграла.

— Ой, как жаль, — расстроилась она. — А могла бы получить в тридцать пять раз больше ставки. Ну да ладно, к счастью, у меня есть ты…

Йосип играл, то выигрывая, то снова проигрывая, но в конце концов выиграл так много, что фишечная башенка из слоновой кости между его ладонями привлекла внимание других игроков.

— Haben Sie ein System?[27] — поинтересовался юноша с большими голубыми глазами.

— Nein, — ответил Йосип. — Kein System[28].

И снова выиграл триста евро, поставив на каре.

Удача благоволила ему настолько, что он насторожился.

А если он выиграет еще больше — очень много денег, это сможет изменить его жизнь и жизнь Катарины, не имея, по сути, ни малейшего отношения к нему лично, а это нехорошо, такое не может быть хорошо.

С другой стороны, раз уж он собрался один-единственный раз дать себе волю, неужели будет важнее, если он проиграет?

Английские туристы встали, решив попытать удачу на игровых автоматах.

Йосип сомневался. Если он сейчас уйдет, то сможет обменять выигранные фишки на две тысячи евро. Большие деньги — останется приятное воспоминание о поездке в Висбаден, но его не покидало ощущение, что это еще не конец. Более последовательным было бы опять все проиграть. Два раунда он пропустил и просто смотрел на крутящееся колесо и подпрыгивающий шарик.

Азиатка тоже встала, поблагодарив крупье вежливым кивком и фишкой.

— Merci pour les employés[29], — невозмутимо отреагировал он.

Йосип резко двинул все свои фишки вперед, поставил на manque — тоже один к одному — и удвоил игровой капитал.

Почти безрассудно он оставил все фишки на том же месте и снова выиграл. На этот раз почти девять тысяч евро.

У него кружилась голова, дела плохи, потому что это ненормально. Он взял платок и вытер лоб.

— Стакан минеральной воды, пожалуйста, — крикнула Яна, сильно ущипнула его за руку и прошептала: — Продолжай, продолжай! Удача на твоей стороне…

Он посмотрел на старую супружескую пару. Они играли аккуратно, делая маленькие ставки, но вот мужчина раздраженно покачал головой и поставил последнюю фишку на одно число — семнадцать.

Молодой крупье, скорее всего, уже много повидал в своей жизни и даже глазом не повел, когда Йосип все свои фишки поставил на то же число. Шанс на победу меньше трех процентов.

— Rien ne va plus[30], — объявил крупье и раскрутил рулетку.

Шарик подпрыгивал и будто бы чаще попадал на красное, чем на черное. Семнадцатый сектор черный.

Колесо замедлялось, но шарик все еще нерешительно перекатывался через бороздки, разделяющие сектора, будто был из неугомонной ртути, но наконец замер.

— О, Карлуша, мы выиграли.

Триста пятнадцать тысяч евро.

Господин с благородными седыми висками, одетый в безупречный черный костюм, вероятно директор казино, занял место рядом с крупье.

— Wünschen der Herr weiter zu spielen — vielleicht an einem privaten Tisch? A private table?[31] — поинтересовался он вежливо.

Йосип поднял глаза. Вокруг их стола толпились люди — игроки, бросившие игру за другими столами, чтобы своими глазами увидеть, как фортуна повернется к нему лицом или же, наоборот, отвернется.

Пожилая пара и юноша с большими голубыми глазами продолжали сидеть не потому, что собирались еще раз испытать судьбу, а, скорее, как верные апостолы.

Йосипу не нравилось находиться в центре внимания. Это было настолько неестественно, будто раньше никогда с ним не случалось, разве что тот единственный раз во время войны, когда он болел дифтерией.

— Нет, мы останемся здесь, — решительно заявила Яна. — Так ведь, Йосип? Если сто тысяч отложить нам на будущее, а потом…

Но Йосип ничего не хотел знать. Он собирался поставить все. Не на одиночное число, что было бы безумием, но один к одному: на красное.

— Faites vos jeux, — скомандовал крупье.

Колесо вращалось, и Йосипу казалось, что он всю свою жизнь только и делал, что смотрел на подпрыгивающий шарик.

— Rien ne va plus! — воскликнул крупье.

И вдруг все стало предельно ясно.

Если он выиграет, то на свой капитал откроет учреждение для душевнобольных женщин и девочек, таких как Катарина. И его учреждение будет носить имя героя, который пожертвовал собой, чтобы переправить в безопасное место женщин и детей из горящего города: имя Андрея Рубинича.

Так будет, если он выиграет. Тогда все эти незаслуженные деньги он потратит достойно. На жизнь ему и так хватает. И пусть это несколько больше той английской купюры, с которой он начинал игру, но по ощущениям он все это время играл на деньги Андрея. Зло все же способно привести к добру — он бы раз и навсегда отдал свой долг.

А эмблемой, думал он, должен стать пеликан, ведь Андрею прострелили грудь, когда он пытался спасти другие жизни.

Но еще до того, как шарик остановился, он вдруг засомневался, вспомнив, как Андрей ненавидел пеликанов.

Шарик легкомысленно и капризно прыгнул на красное, будто молодой человек, желающий попробовать все, прежде чем сделать выбор, или как жеребенок на лугу. Все будет хорошо, все должно быть хорошо. Красных полей предостаточно.

Внезапно Йосип ощутил сильнейший толчок в сердце, по всей груди разлился жар, красная пелена заволокла глаза.

Когда рулетка делала последние неспешные обороты, шарик уже лежал неподвижно и больше не мог сдвинуться с места, как ребенок на карусели, как наследник престола, которого демонстрируют народу, но внезапно все происходящее уступило место осознанию, что он умирает, и больше не узнает ребенка, и никогда не услышит, кто стал новым королем.

— О боже, вызывайте скорую! — кричала Яна.

Йосип сидел за столом, осунувшись, будто задремал.

Шарик лежал на единице — на красном секторе.

— У моего мужа сердечный приступ! Ему нужно немедленно в больницу! — кричала Яна.

Вскоре в загребской газете «Вечера» появилось объявление под номером:

Моложавая, светская, очень состоятельная дама, интересующаяся культурой, немного за шестьдесят, ищет приятного, привлекательного, мужественного, желательно немного более молодого мужчину, чтобы вместе наслаждаться прелестями жизни. Замужество не исключено. Номер 55694.

Примечания

1

Пер. с фр. А. Тетеревниковой.

2

Вот видишь, Траудль, в точности как в Висбадене!.. Этот разъезд (нем.).

3

Вы говорите по-немецки? (нем.)

4

Немного (нем.).

5

Я воевал там в горах, наверху, в сорок третьем году… Вермахт, понимаете? (нем.)

6

Да (нем.).

7

Дела прошлые. А вы до сих пор помните немецкий. Не так ведь и плохо было задумано, правда? Культура. Освобождение сербов (нем.).

8

Так точно (нем.).

9

Карлуша, перестань… А вдруг этот господин… (нем.)

10

А потом, когда ты приехал с фронта в отпуск, мы обручились (нем.).

11

Все так и было, дорогуша (нем.).

12

Все уже забыто, верно? Теперь мы в вашей прекрасной стране как гости. Траудль, сфотографируй нас, пожалуйста (нем.).

13

Сегодня мы друзья! Благодарю за приятное путешествие! (нем.)

14

Нет, спасибо (хорв.).

15

Что вы говорите? (нем.)

16

Что вы говорите? (нем.)

17

Да? (нем.)

18

Пожалуйста… Эрих хотел бы… (нем.)

19

Пожалуйста, примите… Для нас это очень важно (нем.).

20

У Эриха хорошая пенсия… Пожалуйста (нем.).

21

Какая разница? (англ.)

22

Эту войну (англ.).

23

О, ты такой противный (англ.).

24

Правда?.. Я ведь тут просто подрабатываю на каникулах, поэтому не очень хорошо знаю, как правильно (нем.).

25

Только кофе, пожалуйста (нем.).

26

Делайте ваши ставки (фр.).

27

У вас какая-то особая система? (нем.)

28

Нет… Нет никакой системы (нем.).

29

Спасибо за сотрудничество (фр.).

30

Ставок больше нет (фр.).

31

Желает ли господин играть дальше? Тогда, быть может, за отдельным столом? Отдельный стол? (нем., англ.)

Content

Пеликан

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Примечания