Содзи Симада

Кисть ее руки. Книга 2

Soji Shimada

RYUGATEI JIKEN 龍臥亭事件 Vol 2

Copyright © 1999 Soji Shimada

Russian translation rights arranged with KOBUNSHA CO., LTD through Japan UNI Agency, Inc., Tokyo.

© Кривцов А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 6

1

В «Рюгатэе», в деревне Каисигэ и в местной полиции воцарился полный хаос.

Во-первых, все полицейские, похоже, страдали депрессией или потеряли способность говорить. Они перестали нам улыбаться, их приветствия стали сдержанными, а когда мы с ними заговаривали, отвечали односложно. Жители деревни, которые раньше, похоже, хоть как-то контактировали с членами семьи Инубо из «Рюгатэя», больше к ним вообще не приближались. Таким же образом местные смотрели даже на нас, обыкновенных постояльцев, и всякий раз, когда нам на дороге попадался кто-то из деревенских жителей, те заранее сворачивали, чтобы избежать встречи. Со мной, например, случилось такое по пути на почту, куда я шел, чтобы заплатить за отправку письма. Мне было неприятно, что со мной так обращались, как будто я болен неизлечимой инфекционной болезнью. Я впервые столкнулся с такой реакцией, которая, может быть, встречается только в провинции.

Наверное, стоит отметить, что мне снова довелось увидеть нечто похожее на призрак. Не то чтобы это был сам призрак, скорее всего лишь фигура, двигавшаяся за тростниковой дверью в проеме «Сибуита-но-ма», где была убита бабушка Кику Инубо, и отблеск фонаря, который, видимо, был прикреплен к его голове, быстро перемещавшийся из стороны в сторону.

Свет быстро погас, и, насколько я мог заметить, из «Сибуита-но-ма» в коридор никто не вышел. Когда на следующее утро я спросил об этом за завтраком, оказалось, что вчера вечером ни один из гостей не входил в «Сибуита-но-ма» и не делал ничего подозрительного. А раз так, в комнате мог быть только призрак.

Через два дня после того, как было обнаружено тело Ятодзи Томэганэ, договорились о проведении совместных похорон самого Томэганэ, бабушки Кику Инубо, а также Эрико Кураты. Тело Сатико Хисикавы забрали приехавшие за ним в полицейский участок Каисигэ ее родители и братья, которые отвезли его на машине к себе домой в Киото. При этом никто из членов семьи Хисикава не пришел в «Рюгатэй» поздороваться. Похороны Кэйгёку Онодэры к этому времени уже состоялись в городе Цуяма. Траурную церемонию по Харуми Накамару провели в ее доме в Каисигэ без тела. На церемонии присутствовала чета Инубо, но, похоже, к ним отнеслись довольно холодно. Эти факты хорошо иллюстрируют ситуацию, в которой оказалась семья Инубо в результате произошедших событий.

Учитывая обстоятельства, можно сказать, что ситуация не позволяла достойно провести похороны Кику Инубо в «Рюгатэе». Если бы это было сделано, то, вероятно, никто из деревни не пришел бы выразить свое сочувствие. С другой стороны, поскольку родители и брат Томэганэ давно скончались, устроить отдельно его похороны было некому. Поэтому мы решили устроить совместные похороны всех троих в крематории на окраине деревни. Все расходы по церемонии должна была взять на себя семья Инубо.

Все трое стали жертвами одного и того же преступления, а в деревне Каисигэ уже был прецедент подобных совместных похорон. Поэтому, как мне показалось, идея, хотя и несколько необычная, была принята всеми довольно легко. К тому же устроить похороны стоит немалых денег. Судя по всему, семья Курата была не особенно зажиточной, и когда семья Инубо предложила оплатить похороны, они, похоже, сочли это вполне естественным проявлением осознания владельцами «Рюгатэя» своей ответственности.

С 7 апреля, накануне намеченных на следующий день коллективных похорон, три гроба были помещены в зал ожидания крематория в Танафудзи на окраине деревни Каисигэ, недалеко от коллектора Татибана. Поминальную церемонию планировали провести в зале ожидания. Полагая, что люди будут избегать «Рюгатэя», получившего теперь самую негативную репутацию во всей деревне, рассчитывали собрать в зале крематория приличное количество скорбящих.

Утром в день похорон я был занят записью событий последнего времени. Я подумывал, если понадобится, снять копию и с этой записи, чтобы отправить ее Митараи в Осло. В предыдущей части описывались события до смерти Эрико Кураты. Сразу после того, как я вернулся в гостиницу, отправив первое письмо, была убита Кику Инубо. Поэтому в том письме Митараи не было информации о ее смерти. А еще позже было найдено и повешенное тело Ятодзи Томэганэ. Этого Митараи тоже не знал.

Утром в день похорон полагалось бы надеть траурный костюм, но, собираясь в эту невеселую поездку, я его, разумеется, не захватил. Я постарался по возможности одеться во все черное, но пришлось ограничиться всего лишь свитером и брюками вместо джинсов. Правда, за исключением членов семьи Инубо, все гости оказались в схожих обстоятельствах.

Танафудзи, где расположен крематорий, находится довольно далеко от «Рюгатэя». Я, горожанин, предпочел бы поехать туда на машине, но найти достаточно большую машину, вмещающую всех, было сложно, да и расстояние было все же не такое, чтобы невозможно было преодолеть его пешком, поэтому примерно через час после завтрака мы все вышли из гостиницы и направились вдоль реки Асикава. День был пасмурный, и к тому же направлялись мы на похороны, поэтому настроение наше трудно было назвать приподнятым. Я шел вместе с Морией и Сакаидэ, которые всю дорогу молчали. Мало того, что мы были подавлены всей этой ситуацией, никто не представлял себе истинную картину произошедшего, и все устали говорить об этом деле. Не было ни новой информации, ни новых версий. Поэтому все шли молча.

По пути мы проходили коллектор Татибана. Я увидел его впервые. Он выглядел немного иначе, чем я себе представлял. Как я и предполагал, в месте присоединения к реке Асикаве был устроен шлюз, через который часть воды из реки направлялась в накопительный бассейн, а оттуда на рисовые поля, и этот поток сам по себе напоминал реку. Канал, ведущий к рисовым полям, сначала проходил от края бассейна по подземному туннелю. На входе в туннель была установлена металлическая решетка, которая не пропускала в канал крупные куски мусора, а значит, и человек не мог бы пройти сквозь нее. Другими словами, это была уже часть оросительной системы.

Вода в водоеме выглядела не слишком чистой. В ней плавало множество кусков дерева и почерневшего пенополистирола, и казалось вполне естественным, что человек, искавший, где спрятать труп, мог подумать об этом месте. Берега водоема были по большей части выложены камнем, а кое-где залиты цементом. Там, где дорога, идущая вдоль берега, спускалась к кромке воды, шла небольшая полоска травы, а по кромке был вбит ряд тонких бревен, предотвращающих сползание в воду земли и песка. Водоем был довольно широкий, примерно как школьный спортивный бассейн.

Все видимое пространство вокруг занимали рисовые поля. Однако на другом берегу Асикавы был виден начинающийся неподалеку склон горы и заросли бамбука, спускающиеся к кромке воды. Рисовые поля на восточном берегу реки были не очень широкими, поскольку примерно в 50 метрах за ними начинался горный склон. Однако они далеко протянулись в направлении с севера на юг, из-за этого рисовые поля по восточному берегу Асикавы выглядели узкой длинной лентой. Дорога здесь в целом идет вдоль реки, и через равные промежутки от нее отходят вправо узкие проезды, которые вьются по рисовым полям и ведут к крестьянским домам, разбросанным у подножия горы. Я заметил, что перед каждым таким домом припаркован микролитражный автомобиль.

Миновав коллектор Татибана, мы продолжили свой путь. Выйдя из гостиницы, мы уже около часа шли вдоль реки Асикавы. Следуя за ведущей нас Сатоми, мы повернули направо в один из упомянутых мной проездов и направились к подножию горы. Отсюда уже было видно довольно большую для горной местности дымовую трубу и старое кирпичное здание крематория.

Подойдя ближе, мы оказались возле здания с пустой грунтовой площадкой перед ним, окруженной зарослями бамбука. Площадка была густо исчерчена следами шин. Однако сегодня на ней стояла только пара микролитражек. Одна из них показалась мне знакомой.

Крематорий выглядел мрачно. Мы прошли вдоль здания и обогнули его сзади. Идя по тропинке вдоль стены здания, где бамбуковые заросли образовали аллею, я почувствовал постепенно усиливавшийся запах влажной почвы и растений. К нему примешивался слабый характерный запах крематория, который я почувствовал в ту ночь, когда увидел призрака. Здесь был вход в зал ожидания, где выстроился ряд из неярких траурных венков. Хотя хоронили сегодня одновременно троих, венков было немного.

Деревянные двери просторного вестибюля со стеклянными стенами были широко распахнуты. Прямо напротив входа в глубине помещения был виден покрытый белой тканью алтарь, на котором стояли три гроба, белые цветы и три портрета покойных. Я заметил, что стекло в одной из дверей было разбито. Это производило неприятное впечатление. Как же так – разбитое стекло в помещении, где предстояла торжественная церемония похорон?

В зале ожидания крематория, который оформили для проведения церемонии, был темный, грубый цементный пол. Когда наша группа из «Рюгатэя» вошла в комнату и стала здороваться с пришедшими до нас гостями, возникла какая-то странная атмосфера, которую я отчетливо помню до сих пор. Собственно, раньше нас пришли только трое полицейских из префектуры Окаяма, а также господин и госпожа Инубо. Они, стоя с серьезными лицами, разговаривали с человеком в серой одежде, похожим на служащего крематория. Потом я заметил и уже хорошо нам знакомых судебно-медицинских экспертов, которые, приседая и снова вставая, над чем-то работали. Машина, которую я заметил на стоянке, видимо, принадлежала им.

Когда мы с Сакаидэ поклонились, приближаясь к стоящим в кружок и о чем-то разговаривающим Фукуи и компании, детективы быстро опустили головы, отвернулись от нас и поспешили наружу. Я почувствовал некоторую неловкость, вызванную таким их поведением, и хотел спросить Танаку, чем оно вызвано, но он тоже, не взглянув на меня, молча последовал за своими начальниками.

– Что случилось? – спросил Сакаидэ, положив руку на плечо Кадзуо Инубо, который выглядел ошеломленным.

– Да вот, – сказал Кадзуо, как будто наконец пришел в себя.

– В чем дело? Что-то случилось?

– Нет, я ничего не могу с собой поделать, – сказал Инубо.

С выражением глубокого недоумения он оглядывался вокруг. Я понял, что он с волнением наблюдает за судебно-медицинскими экспертами, которые уже некоторое время спокойно и усердно работали. Мне показалось странным такое внимание Кадзуо к их работе.

– Подойдите на минутку, пожалуйста, – сказал Инубо, как будто ничего не мог с собой поделать.

Он подошел к одному из трех гробов, выстроившихся в ряд на белой ткани. Я увидел, что вся его поверхность была покрыта чем-то черным вроде песка. Кадзуо продолжал указывать правой рукой на маленькое окошко в верхней части крышки. Мы с Сакаидэ подошли и заглянули туда. Я увидел много хризантем. И больше ничего.

Рядом с нами были Митико с Юки и Сатоми. Они вслед за нами заглянули в маленькое окошко. То же самое сделали отец с сыном Футагояма и Мория. Мы с Сакаидэ точно так же заглянули в два других гроба. У одного из них крышка маленького окошка была закрыта, поэтому, чтобы заглянуть, я сдвинул ее вверх. Там были видны только хризантемы. Вокруг окошка все тоже было посыпано чем-то черным.

– Я вижу только цветы, а где труп? – сказал Сакаидэ.

– Его украли, – без обиняков ответил Инубо.

На мгновение мы потеряли дар речи, а затем все одновременно вскрикнули. Голоса мужчин и женщин эхом отдались по залу. Дочка Митико тоже закричала вместе со всеми, не понимая смысла происходящего. На звук наших голосов судмедэксперты оглянулись, но быстро вернулись к своей работе.

– Стекло разбили, дверь отперли, и все три тела украли из гробов.

В голосе Инубо был шок. В этом мы были с ним едины.

– Вот эта черная штука – алюминиевый порошок. Для проверки отпечатков. Ну, с Томэганэ дело уже давнее, и показывать гостям лица трупов не хотелось, но провести похороны совсем без тел никак не получится, – сказал Кадзуо Инубо.

Мы некоторое время молчали, ошеломленные.

– Интересно, зачем понадобилось снова красть трупы? – сказал Сакаидэ, скрестив руки на груди.

Однако на его слова никто сразу не отреагировал. Уже сама попытка понять это совершенно лишила нас сил. Это происшествие не поддавалось никакому объяснению.

– Но неужели можно так легко украсть тело? – спросил Мория.

На его лице застыло выражение гнева. Пора уже с этим кончать, казалось, хотел сказать он. Я очень хорошо понимал его чувства.

– Нет, это определенно слепая зона, – начал Сакаидэ, скрещивая руки на груди, – здесь, среди гор, нет никакой охраны, а семья смотрителя, вероятно, просто живет в соседнем доме. Дверь заперта всего лишь на какой-то маленький замочек, так что если среди ночи разбить стекло и просунуть руку, его легко можно открыть. Я не думал, что трупы снова украдут… Но зачем каждый раз их воровать? Чего добивается преступник? – спросил Сакаидэ, снова задумавшись.

– Это второй случай, когда крадут тело, – сказал я.

– Хм, ну да.

– Над первым надругались, расчленили и бросили в реку и в курятник. И сейчас собираются сделать это снова? – сказал я.

– Может быть, – ответил Мория.

– Но зачем?

– Возможно, целью преступника было снова выбросить труп, – сказал Мория.

– Я думаю, он пытается что-то сказать, выкрадывая тело, а затем, что-то с ним проделав, снова подбрасывая.

– Что-то сказать, подбрасывая тело? – спросил Сакаидэ у Мории.

– Да, написав что-то на лице и порезав в разных местах… – сказал Мория, размышляя.

– И этим что-то сказать?

– Вероятно. Или тем, куда и как этот труп подброшен. Этим преступник пытается к чему-то привлечь внимание… Да, я думаю, так, – сказал Мория.

– И что же он хочет сказать?

– Этого я не знаю. Теперь придется хорошенько подумать.

– То есть вы считаете, что, положив голову на плот, написав на лбу цифру семь и выбросив ее в коллектор Татибана либо в реку Асикаву, а затем подбросив тело в курятник храма Хосэндзи, преступник пытается донести до нас какую-то мысль? – резюмировал Сакаидэ.

– Ну, как-то так.

– Интересно, какую мысль? – спросила Икуко.

– Подождите. Если преступник хочет что-то сказать нам, то вместо того, чтобы прибегать к такому трудоемкому способу, не проще ли ему написать, чего он хочет, в письме и отправить его прямо в «Рюгатэй»? – сказал Сакаидэ.

– Ну это было бы вполне разумно, согласен. Но преступник, наверное, не может этого сделать. Тот факт, что он этого не делает, может послужить нам намеком на то, как его искать. Другими словами, у преступника есть причина, по которой он не может этого сделать, – сказал Мория.

– Понятно, – кивнул Сакаидэ.

– Но какая? Он не умеет писать? Не хочет, чтобы его почерк стал известен? Или, может быть, не может писать, потому что его почерк знают, и если он напишет, то его личность сразу же будет раскрыта…

– Но если так, то можно вырезать и наклеить буквы из газет или журналов, – сказала Сатоми.

– Это верно. Однако не думаю, что дело в этом. Я чувствую, что есть какая-то другая, фундаментально иная причина.

– Я не думаю, что он пытается что-то сказать, – предположила Икуко. При этих словах все замолчали и стали ждать, пока Икуко продолжит. Однако она осталась в задумчивости и не стала говорить дальше.

– Но если он не пытается ничего сказать, то что тогда? – Кадзуо Инубо задал вопрос, занимавший всех присутствующих.

Однако его жена некоторое время не отвечала, глубоко задумавшись, а затем прошептала:

– Я не знаю.

– В любом случае, чтобы украсть труп, требуется много сил и времени. Без незаурядной целеустремленности этого не сделать, – сказал я.

– Правильно, это большое мероприятие, – сказал Сакаидэ. – Но я до сих пор не понимаю, чего добивается преступник.

На это все мы могли только задумчиво покивать головами.

Отложить совместные похороны оказалось невозможно. Семья Инубо уже оповестила о них всех жителей деревни, и как бы то ни было с Томэганэ и Кику Инубо, обязательно должны были прийти желающие проводить в последний путь Эрико Курату. Неизвестно, какие слухи поползут по деревне, если объявить, что похороны откладываются, поскольку тела усопших пропали. На крышках гробов в области лица имелись небольшие окошки со сдвижными крышками, которые можно было открывать и закрывать. Если их закрыть и заклеить, то можно провести похороны, не вызвав подозрений у гостей. Поэтому похоронная церемония в тот день прошла именно так.

Однако, поскольку не было тел, подлежащих сожжению, не было необходимости утруждать себя проведением похорон в крематории. В конце церемонии приготовления к кремации были проведены как положено, и, к счастью, все скорбящие после этого вернулись домой, поэтому о том, что в кремированных гробах не было тел, в деревне не стало известно. Затруднение возникло, когда мать Эрико Кураты сказала, что хочет в последний раз увидеть лицо дочери. Сдавшись, ей хотели было объяснить ситуацию, но она вдруг решила, что ей, наверное, не стоит этого делать, так что все обошлось.

В тот вечер ужин в «Рюгатэе» снова прошел мрачно. Отсутствие Харуми Накамару и Эрико Кураты более-менее восполнили вышедшие на кухню Икуко, Сатоми и Митико, поэтому еда продолжала благополучно появляться на наших столах, но она стала очевидно скромнее.

Как однажды сказала мне Сатоми, семья Инубо, похоже, упорно размышляла о том, как себя вести, когда события улягутся. Видимо, они все-таки собирались уехать отсюда. Я не думал, что им следует заходить так далеко, но, с другой стороны, если они могли себе это позволить, это было бы для них благом. Это означало бы, что вся семья выжила.

Мы довольно поздно закончили ужин и допили японский чай, и гости один за другим начали расходиться по своим комнатам. В это время за занавеской раздался слабый звук телефонного звонка. Трубку немедленно подняли, и я узнал по голосу, что на звонок ответила госпожа Инубо. Но я не подумал, что этот звонок имеет какое-то отношение ко мне, поэтому решил, что пора уйти. В этот момент занавеска с шелестом отодвинулась и из-за нее показалось лицо Икуко Инубо.

– Господин Исиока, – позвала она.

– Да, – ответил я.

– Вас к телефону, – неожиданно для меня сказала Икуко.

– Хорошо, спасибо, – ответил я и пошел в заднюю комнату.

Оглянувшись, проходя за штору, я не увидел ни одного из наших полицейских, поэтому предположил, что звонит Танака.

– Да, слушаю. Это Исиока…

– Господин Кадзуми Исиока? – спросил незнакомый мужской голос.

– Да, это я.

– Вам телеграмма. Могу ли я прочитать ее вам сейчас? Или вы хотите, чтобы ее доставили?

– Телеграмма? От кого?

Я говорил с сомнением в голосе, потому что понятия не имел, кто бы это мог быть.

– Это из-за границы. Из Норвегии.

Я поразился. Ведь это Митараи!

– Да, хорошо. Телеграмма длинная?

– Нет, короткая.

– Тогда прочитайте. Прочитайте скорее.

Меня охватило нетерпение.

– Можно читать?

– Да, давайте.

– «Сломай дракона. Митараи».

Я услышал голос мужчины на другом конце провода и некоторое время молчал, не понимая, что он имеет в виду.

– Прочитать еще раз? – спросил он, видимо, чувствуя себя неловко из-за моего молчания, вызванного моим глубоким удивлением.

– Там больше ничего нет?

– Нет.

Я снова замолчал. Потом, придя в себя, попросил прочитать еще раз.

– «Сломай дракона. Митараи».

– И все?

– Да.

– «Сломай дракона»? «Сломай дракона»? Что это значит… Неужели больше ничего нет?

– Ничего.

– Вы уверены?

– Да. Все в порядке?

– Все хорошо. Спасибо.

Я повесил трубку. Когда я вернулся в зал, большинство гостей уже разошлись, а женщины ходили по залу, убирая посуду. В этом участвовали все – Икуко, Сатоми, Митико и Юки. Четырехлетняя девочка ходила по коридору между залом и кухней, неся в каждой руке по одной маленькой пиале для супа. Кадзуо убирал подушки для сидения, и я решил ему помочь. Затем к нам присоединился Кадзусигэ Футагояма, который, вероятно, вернулся из туалета.

– Простите, – обратился я к Кадзуо Инубо.

– Что? – спросил он, остановившись на мгновение.

– Я должен задать вам странный вопрос…

– Да, в чем дело?

– Этот дракон во дворе…

– Что не так с драконом?

– Он дорогой?

– Дорогой.

– Сколько примерно?

– Дайте подумать… Ну, наверное, около пятисот тысяч иен.

– Пятьсот тысяч!

– Да.

– Это дорого, – сказал Кадзусигэ Футагояма, стоявший рядом с ним.

– Так много?

– Это не считая дизайна. Если добавите и его, легко получится миллион.

– Да, получается правда очень дорого.

– Так вы к чему?

– Вам он нравится? – спросил я.

– Да, нравится. Это символ нашего дома.

– Да, я понимаю.

– И что с ним не так?

– Сломать его нельзя? – спросил я, преодолев страх.

Челюсть Кадзуо Инубо отвисла.

– Что вы хотите сказать? Не до шуток сейчас! Какая чушь!

И он быстро вернулся к уборке. Я остался один.

– Нельзя его ломать, господин Исиока, он дорогой. К тому же, как вы собираетесь его сломать? Он сделан из крепкого металла, – сказал Кадзусигэ Футагояма.

Я подумал, что он прав.

2

Я не торопясь вернулся в свою комнату, взял сменную одежду и пошел в «Рюдзукан», где в одиночестве принял ванну, а затем, уже у себя в номере, принялся снова думать над текстом телеграммы, которую прислал Митараи. Через некоторое время это занятие меня утомило, и я вернулся к своим записям в толстой тетради, решив снова подумать о смысле телеграммы, когда устану писать.

Прошло больше года с тех пор, как Митараи последний раз сообщал мне свое мнение по поводу конкретного расследования. Зная о его замечательных достижениях, я не мог не испытывать глубокую благодарность за его драгоценные советы, в данном случае за эту телеграмму. Митараи причинил мне бесчисленное множество мелких неудобств, но я всегда питал глубокое уважение к его выдающимся способностям.

Написав это, я почувствовал себя крайне некомфортно. Наверное, это слово не совсем уместно. Чувство, которое я испытывал к Митараи последние десять лет, не было просто уважением.

Нет, это что-то другое. Понятно, что уважение тоже присутствует. Но я до сих пор так и не научился воспринимать его спокойно. Короче говоря, это некий благоговейный трепет. Но и эти слова также не совсем уместны, так как он для меня – человек совершенно другого сорта, более того, он для меня чужой. Как если бы я имел дело с инопланетянином. Силой чувств, о которых я ничего не знаю, с помощью неизвестной мне магии он может мгновенно анализировать явления, подходить с таких углов, о которых я не думал, и видеть причины, о которых я понятия не имел. Он всегда с удовольствием дразнил меня.

Его идеи обычно настолько опережали мои догадки, что я не совсем понимал, что происходит, и часто не осознавал, что надо мной смеются. Через два или три года после события мои переживания и мысли наконец совпадали с тем, что говорил тогда мой друг, и иногда мне становилось понятным то, что он сказал, но многое все еще оставалось неясным.

Моя собственная никчемность, вернее, мой стыд, который я осознавал только через два-три года, становился для меня все более очевиден. Оставшись один, я возвращался к этим мыслям снова и снова, и слезы часто наворачивались на глаза. Мне кажется, что меня связывает с Митараи что-то вроде дружбы, но в то же время, возможно, думать так слишком самонадеянно: я понимаю, что дружба предполагает наличие отношений в некоторой степени равных, поэтому моя уверенность в себе продолжает катиться под гору. Вот почему в последнее время я долго сидел взаперти в квартире на Басядо в Иокогаме, чувствуя себя уже полумертвым.

Однако благодаря тому, что обстоятельства, в которых я пребывал, резко изменились, я смог каким-то образом понять, как дошел до этого состояния. В этом, возможно, помогли хороший воздух и красивые пейзажи в окрестностях гостиницы. В Иокогаме по какой-то непонятной мне причине мне было так больно на душе. Эта боль никуда не уходила. Теперь я, кажется, догадался, откуда она взялась. Хотя я относился к своему другу как к равному, я всегда его боялся. Он неизменно улыбался и каждый день рассказывал глупые шутки, но я трепетал перед ним, как перед повелителем демонов, о котором никогда не знаешь, что он выкинет в следующий момент.

Как обычно, я не понимал, что означала его телеграмма, но был уверен, что эти загадочные слова исполнены силы повелителя демонов.

«Сломай дракона».

Значит, это должен быть дракон, которого можно сломать. Если говорить о драконе, то само это здание выглядит как гигантский дракон, и кото, на которых играют Икуко и Сатоми Инубо, тоже называют драконами. Разумеется, «Рюгатэй» вряд ли может быть сломан, а кото наверняка сломать можно, но неизвестно, каким именно образом следует это сделать. Так что я решил, что слово «сломать» касается той бронзовой статуи, которая стоит во дворе.

Только когда я спросил Кадзуо Инубо, он отказался ее ломать. Даже если не считать оплаты дизайна, она стоила 500 000 иен. Невозможно поступить настолько расточительно. И потом, извините, как его ломать? Может быть, это удалось бы сделать с помощью огромного молота. Или подогнать машину к каменной стене, привязать к скульптуре веревку и стащить ее с постамента?

Пока я писал и думал, мне совершенно не хотелось спать. Когда я посмотрел на часы, была уже полночь. Не могу сказать, что выспался прошлой ночью. Однако я не чувствовал ни малейшей сонливости. Если существует дракон, которого можно сломать, то это именно тот, что во дворе. Однако, возможно, речь идет о другом драконе. Но ведь даже когда в подобных случаях я не сомневался, что вокруг больше ничего нет, Митараи всегда выискивал что-то неожиданное и показывал это мне. Может быть, так же и на этот раз?

Думая об этом, я больше не мог усидеть на месте, встал и вышел в коридор. И постоял там некоторое время, оглядывая двор.

Сегодня вечером тоже туман. В этих местах он бывает часто. Однако теперь, в начале апреля, атмосфера явно изменилась. Воздух, который недавно был холодным и сырым, стал другим, в нем появилась характерная для весны влажность. Говорят, что люди сходят с ума, когда весной распускаются деревья. Старожилы рассказывали, что легендарное убийство 30 человек тоже произошло весенним вечером. Не знаю почему, но у весеннего воздуха, должно быть, есть такое свойство. Дело не только в том, что время морозов прошло, и теперь наступил сезон, когда все оживает.

Глядя на двор справа от меня, я незаметно для себя поднялся по коридору в сторону «Сибуита-но-ма». Рядом с этим местом на земле была каменная ступенька, а на ней стояла пара гэта. Стоя здесь, я находился лицом к «Рюбикану». В тумане я увидел силуэт третьего этажа, напоминавший огромный стеклянный шкаф, и покоившуюся на нем стальную конструкцию. По-видимому, с другой стороны «Рюбикан» освещался каким-то фонарем, и я видел только его силуэт. Перед «Рюбиканом» стояла скульптура дракона. Отсюда бронзовый дракон выглядел всего лишь как крошечная точка на кончике иглы. В сгущающейся темноте заметить его становилось все труднее.

Пока я всматривался в темноту, пытаясь разглядеть скульптуру дракона, мне захотелось спуститься в сад. Я медленно всунул босые ноги в гэта и пошел по траве. Газон под ногами плавно пружинил. Прогуливаясь по нему вверх и вниз, я сначала подошел к клумбе. Проходя по вымощенной камнем дорожке, я заметил, что желтые нарциссы, которые я видел, когда впервые приехал сюда, исчезли. Вместо них цвели гиацинты и анютины глазки. Видимо, сезон нарциссов уже закончился. В темноте, окруженный туманом, я не мог различить цвет лепестков, поэтому немного присел. В этот момент рядом с драконом внезапно показался человек. Похоже, он был одет в японскую одежду. Свет падал с моей стороны, поэтому лицо его было освещено, но на таком расстоянии узнать его было невозможно. Однако по небольшому росту и форме прически я понял, что это женщина. Не заметив меня, женщина быстро пошла по тропинке к «Рюдзукану». Я вспомнил, что однажды последовал за странной тенью на кладбище храма Хосэндзи. Может быть, это та же самая женщина?

Что она делает здесь в этот час? Кто она? Но мне больше не хотелось идти на кладбище. Я не очень стремился встретиться с тем призраком без лица.

И все же я пошел. Ведь хотелось узнать, кто это был. И мне нужно было убедиться, что тень странной формы, которая исчезла на кладбище и потом превратилась в дерево камелии, на самом деле была этим человеком. На мне были гэта, поэтому она могла меня услышать, если я подойду слишком близко или погонюсь за ней. Никакая осторожность не поможет скрыть звук гэта, если идти по каменной дорожке. Поэтому я на некоторое время присел рядом с клумбой, ожидая, пока фигура не зайдет в тень, прежде чем я смогу действовать.

Фигура двигалась не очень быстро. Это само по себе было странно. Фигура шла резвыми шагами, можно сказать, торопливо. Однако продвигалась вперед она довольно медленно. Этим она сильно отличалась от тени, которая привела меня на кладбище. Создавалось впечатление, что она плавно скользит по мощенной камнем дорожке.

Я сообразил, что медленная скорость объяснялась ее кимоно. Японская одежда сковывает походку, мешая делать широкие шаги.

Фигура женщины постепенно уменьшалась в моих глазах, пока я пригибался и пытался рассмотреть, куда иду. Она поднялась по каменным ступеням и пошла вдоль «Рюдзукана». Потом дальше, по опасной тропе без ограды рядом с каменной стеной, и скрылась за «Рюдзуканом». Поэтому я немедленно встал и, чтобы не шуметь, побежал по траве, не поднимаясь на каменную дорожку, и направился к тропинке, которая поворачивала влево вдоль «Рюдзукана». Когда я вышел на заднюю площадь, осторожно заглядывая за каждый угол, меня встретило уже знакомое ощущение сырости.

Стояла тишина, и в темноте никого не было видно. Туманная ночь была безветренна, кусты не шелестели, слышался только шум льющейся воды. Я медленно пошел к зарослям бамбука. Я постоял рядом с ручным насосом для воды из колодца, затем подошел к краю колодца, зашел в заросли бамбука и посмотрел вверх в темноту.

Никого не было видно. Только недавно я гонялся тут за тенью, поэтому я прекрасно понимал, что, как бы я ни был осторожен, звук от сминаемой травы или ломающихся сухих ветвей неизбежно будет слышен. Однако в зарослях такого звука не было, и не оставалось думать ничего иного, что фигура, за которой я наблюдал, могла только улететь на небо.

Стоп, подумал я. Если вспомнить женщин, носящих кимоно, на ум сразу приходят только Икуко Инубо и ее дочь Сатоми. Мне сразу вспомнилось поведение Сатоми в кимоно. Она к нему очень бережно относилась. Оно очень дорогое. Разве пошла бы женщина в такой одежде в лес, где его легко испачкать? Это невозможно себе представить.

Когда я об этом подумал, откуда-то из темноты послышался голос, похожий на тихий крик. Вздрогнув, я инстинктивно сжался. Для меня было странно, что мое тело так реагирует каждый раз, когда что-то происходит. В темноте мои инстинкты, казалось, подсказывают мне, что если что-то произойдет, надо просто залечь на дно, и все будет в порядке.

Вокруг меня царила абсолютная тишина, поэтому, стоя и внимательно прислушиваясь, я услышал таинственный голос. Казалось, что слабый человеческий голос уже давно раздается из тумана и тьмы. Я не сразу это понял. Однако было совершенно непонятно, откуда он исходит: в небе надо мной, в зарослях, было абсолютно тихо, так что голос не мог идти оттуда.

Я присел в бамбуковых зарослях, прислушиваясь всем телом, и заметил, что голос волнами доносился со стороны хижины. Стараясь не подниматься, я медленно пополз к хижине, где находилась циркулярная пила.

Когда я подошел к ней поближе, голос стал громче. Видимо, я был прав, думая, что голос исходит из хижины с циркулярной пилой. Голос по-прежнему был неразборчив. Иногда он звучал приглушенно, иногда раздавались длинные, тонкие рыдания, а иногда слышались короткие выкрики.

Сначала я испугался, что звуки снова издает призрак, и насторожился, но постепенно передумал. Голос был слишком живым, слишком человеческим. Следующей моей мыслью было, что кто-то может быть в опасности, но я быстро отбросил эту мысль. Если бы это было так, человек, наверное, говорил бы громче или напрямую просил о помощи. Голос был совсем не такой. Казалось, что под влиянием эмоций кто-то издавал длинные звуки, иногда высокие, иногда низкие, но всегда бессмысленные, словно урчание животных, играющих со своими детенышами.

Я приблизился к деревянной стене хижины. Осторожно, чтобы не шуметь, прошел вдоль стены, подобрался под решетчатое окно, встал на цыпочки и заглянул внутрь. Однако то, что я там увидел, совершенно не изменилось по сравнению с тем, что я видел раньше. Край лезвия циркулярной пилы сверкал в желтоватом свете, исходившем со стороны «Рюдзукана». Пол казался относительно чистым, на нем было разбросано несколько кусков бумаги и дерева. И это все, что я смог увидеть, но так и не понял, откуда исходил голос. Однако голос все еще был слышен. Когда я слегка нажал ладонями на дощатую стену, вся хижина слегка завибрировала.

Высокий женский голос тянулся и тянулся, постепенно слабея, и, наконец, совсем стих. Все вокруг внезапно погрузилось в ошеломляющую тишину, как в черную дыру. Воцарилось такое напряженное безмолвие, что было слышно даже эхо моего дыхания. Я так и сидел на корточках, чувствуя беспокойство и борясь со страхом темноты, который, казалось, медленно оживал в тишине. Я терпеливо ждал, пока разрешится эта ситуация.

Наконец я услышал звук обуви. Это был звук чьих-то шагов внутри хижины. Казалось, деревянная дверь вот-вот раскроется. Я был совсем близко к этой двери, и поэтому не без основания опасался, что меня обнаружат. Мне некуда будет спрятаться, если выходящий обернется в мою сторону. Торопливо, но осторожно я обошел хижину сзади. Затем присел за углом и, слегка высунувшись из-за него, стал наблюдать за дверью.

Плохо пригнанная деревянная дверь открывалась с трудом. Однако ее не трясли изо всех сил, а, кажется, уже наловчившись, открыли, слегка приподняв. Было похоже, что открывавший ее старался не шуметь.

В проеме появилась тень маленького худощавого мужчины. На нем была черная рубашка и брюки, похожие на джинсы. Свет падал на него сзади, но когда его лицо выглянуло в дверной проем, на кончик его носа упал луч света. После этого его лицо мгновенно растворилось во тьме, но этот мгновенный снимок запечатлелся на моей сетчатке как неподвижное изображение, и надолго там сохранился.

В темноте я едва сдержал крик, который чуть было не издал от удивления. Ведь передо мной предстало знакомое лицо, которое я совершенно не ожидал увидеть. Это был Акира Фудзивара.

Значит, Фудзивара жив? Всегда молчаливый Фудзивара безмолвно появился в темноте, а затем беззвучно отошел от хижины и исчез в бамбуковых зарослях. Судя по всему, он собирался подняться по склону и направиться в сторону храма Хосэндзи.

Я был немного ошеломлен, и даже после того как Фудзивара исчез, я продолжал пытаться понять, что же означала только что увиденная мной сцена. Собственно говоря, понять этого я не мог. Акира Фудзивара был жив. Это само по себе хорошо, но ведь он исчез, ни слова не сказав своему наставнику Мории. Мория был уверен, что подобное не могло произойти ни при каких обстоятельствах. То есть случилось нечто поистине невозможное. Поскольку он исчез, не сказав ни слова, Мория заключил, что с Фудзиварой произошло что-то из ряда вон выходящее. Однако похоже, что ничего такого с ним не происходило.

Фудзивара сделал то, чего не следует делать по правилам мира работников сферы услуг. Это означает, что Фудзивара был готов быть исключен из своего мира. И это было незаурядное решение. Тут было о чем подумать. В чем здесь дело? Что заставило Фудзивару решиться на такой необычный поступок?

Но больше всего меня удивил не Фудзивара. Еще сильнее я был потрясен, когда увидел лицо женщины в японской одежде, появившейся из двери, которую Фудзивара оставил открытой. Женщина медленно закрыла дверь привычным движением, как будто запирала замок на собственной сумочке. Ее кимоно было надето совершенно небрежно, а прическа была в сильном беспорядке. Это была Икуко Инубо.

Даже такой тугодум, как я, сразу же догадался, что только что произошло внутри хижины. Прелюбодеяние. Мать Сатоми, посреди ночи скрывшись от мужа, прибежала в хижину, где стояла циркулярная пила, и занималась любовью с поваром Фудзиварой. И это мудрая и целомудренная хозяйка «Рюгатэя»?! Мое удивление неудержимо нарастало и постепенно охватило меня целиком. Постепенно мне открылся смысл слов, которые когда-то говорила мне Сатоми под дождем на горе Сэннин и рядом с этой хижиной. Спрашивала, красива ли ее мать, и говорила, что хижина страшная. Трудно было в это поверить, но дочь-старшеклассница знала все о романе своей матери.

Мать Сатоми заперла замок на двери и медленно, как бы нехотя, пошла в сторону «Рюдзукана». Но в моем сознании застыло фотографическое изображение ее лица, появившегося из-за двери хижины.

Честно говоря, до этого момента я не осознавал, что мать Сатоми так красива. Возможно, тут сказалось мое первое впечатление о ней, когда я увидел ее в растерянности и без следа косметики в ночь после пожара. Возможно, ее затмила красивая внешность Сатоми. Но только сейчас, когда она вышла на свет из двери, ее профиль выглядел совсем иначе. Под растрепанными волосами ее лицо сияло какой-то пугающей сексуальной привлекательностью. Какое-то мгновение я не мог понять, кто это был, и оставался в полном замешательстве. Прежде всего потому, что она выглядела очень молодо. На самом деле ей было около пятидесяти, но в темноте она выглядела скорее на тридцать.

Я не хотел терять ее из виду, поэтому я вышел из-за хижины и медленно двинулся вперед вдоль деревянной стены. Я думал, что она, скорее всего, просто вернется в «Рюбикан» и что незачем ее преследовать, но я ошибся. Икуко внезапно остановилась возле колодца, рядом с ручным насосом. Было темно, поэтому я не мог видеть, что она там делает. Поскольку она некоторое время стояла неподвижно, я было подумал, что она молится, как это делала Сатоми.

Но нет. Я ахнул. Ее кимоно внезапно соскользнуло вниз, обнажив белые плечи и спину. Она сняла кимоно, сложила его и положила на крышку колодца. Затем, обнаженная, она нажала на ручку насоса и наполнила водой жестяное ведро. Скрип насоса, шум текущей воды и шлепанье капель по камням наполнили ночную тишину. Затем она склонила обнаженное тело и без колебаний облила себя холодной водой из ведра. Я снова услышал громкий шум воды. Она распрямилась и снова нажала на ручку насоса.

Услышав этот шум, я понял, что могу двигаться, не опасаясь быть замеченным, поэтому вошел в заросли со стороны хижины и двинулся вперед через бамбук, чтобы быть ближе к месту, где она стояла. Она несколько раз облилась холодной водой и теперь вытиралась полотенцем, видимо, довольная этим. Хотя ее нельзя было назвать стройной, но у нее было красивое пропорциональное тело. Такие же ощущения вызвала у меня и Сатоми тогда, на реке Асикава, и вид ее матери, омывающей свое обнаженное тело в ночном тумане, показался мне очень живописным.

Вытерев торс, она встала и тщательно вытерла ноги. Затем она взяла кимоно, повернулась ко мне спиной и подошла немного ближе к свету, как бы показывая мне себя. В этот момент я снова ахнул. По ее пояснице и ягодицам тянулись келоидные рубцы.

Однако я видел это лишь какое-то мгновение, ее тело сразу же скрылось под одеждой, а Икуко Инубо, одетая в знакомое кимоно, которое я всегда видел на ней, стояла под лучом света на краю колодца. Она медленно обернула вокруг своего тела белый пояс-оби, завязала его спереди и, сделав шаг вперед, надела гэта и медленно пошел обратно к «Рюбикану». Позади в ночном безмолвии остались только мокрые камни вокруг колодца.

Я в растерянности стоял в зарослях. Казалось, мне только что представили еще одно шоу, совершенно не такое, как концерт кото. Важное и красивое шоу, в котором нужно было разглядеть и понять множество загадочных моментов.

3

На следующее утро, 9-го числа, я снова проснулся от звона колокола Юкихидэ, но хотя, кажется, у меня вошло в привычку вставать рано, в тот день голова у меня была тяжелой и чувствовал я себя неважно. Я не мог заснуть допоздна, обдумывая, что бы могло значить увиденное прошлой ночью. Я испытывал смешанные чувства, так как я постепенно начинал все больше уважать хозяйку «Рюгатэя», но с другой стороны, не мог заставить себя верить ее мужу Кадзуо. Я понимал, что даже в разгар такой трагедии Икуко Инубо не потеряла самообладания и старалась защитить свою семью и всех гостей. Я восхищался ее терпением и упорством. Однако ее поведение вчерашней ночью было совершенно недостойным, которого ни в коем случае не должна была позволить себе хозяйка, по существу управлявшая всем «Рюгатэем». Я никак не мог заставить себя сочувствовать Кадзуо, но все-таки мне было жаль Инубо. Честно говоря, я решил, что она ужасная жена.

Я вышел в коридор. Хотя пришла весна, но раннее утро было еще прохладным. Я почувствовал, как влажный воздух коснулся моих щек, и, едва заметив это, я увидел вдалеке деревья в белой дымке и капли дождя, падающие на траву. Харуми Накамару умерла, Эрико Курата умерла, Фудзивара покинул гостиницу, и никто больше не приходил ко мне в комнату позвать на завтрак. Осталась одна Сатоми, но ей надо было ходить в школу.

Тростниковая дверь в «Бэкко-но-ма» слева от меня открылась, и в коридор вышел Сакаидэ. Мы кратко обменялись утренними приветствиями. Выражение лица Сакаидэ было несколько сдержанным, вероятно, из-за мрачного тона моего голоса. Я очень растерялся. Должен ли я рассказать ему, чем занималась наша хозяйка вчера вечером?

Но в итоге я не смог открыться. Сакаидэ, как и я, казалось, относился к Икуко Инубо с симпатией и уважением, поэтому было бы неправильно так говорить ему о ней.

Мы по очереди вымыли руки и, храня молчание, плечом к плечу пошли по коридору к «Рюбикану». Я чувствовал бессмысленность разговоров о версиях расследования этого дела. Наши рассуждения – всего лишь рассуждения дилетантов. От них никакой пользы. Сколько бы мы ни говорили об этих событиях, людей продолжают убивать, и мы понятия не имеем, кто преступники и каковы их намерения. Значит, мы должны надеяться на появление Митараи? Однако он прислал мне всего одну короткую телеграмму и, похоже, был весьма занят.

По пути мы прошли мимо «Касиваба-но-ма». Я заглянул внутрь, но не обнаружил там никаких признаков присутствия детективов. С тех пор, как три тела были украдены из крематория, детективы бесследно исчезли из «Рюгатэя». Понятно, что они вели расследование, но мне казалось, что не стоило покидать «Рюгатэй» всем троим сразу. Короче говоря, как однажды сказал Танака, им оказалось не по силам раскрыть это дело. Продолжение записок о нем я собирался послать Митараи в ближайшее время.

Когда мы вошли в большой зал «Рюбикана», с нами весело поздоровалась Икуко Инубо.

Сакаидэ тоже пожелал в ответ доброго утра, но я смог ответить ей только молчаливым кивком. Мои чувства по отношению к ней оставались такими же запутанными, как и накануне. Я осознавал, что к ним примешивалась и некоторая обида. Затем я вспомнил ее полное обнаженное тело, которое видел ночью, и келоидные рубцы, очевидно, следы от ожогов, покрывавшие ее кожу от спины до ягодиц, и тайно смутился. Откуда эти ожоги? Что это значит? Загадки в моей голове только множились.

Внешний вид хозяйки в то утро был еще более беззаботным, чем обычно, и, честно говоря, она была очаровательна. Мне трудно было поверить, что это та самая женщина, которая тайком общалась со слугой и кричала от радости в хижине в дальнем углу гостиничного двора. Потом веселое лицо хозяйки вдруг потускнело.

– Господин Сакаидэ, господин Исиока, Мория пропал, – печально сказала она.

– Что? – удивленно переспросил я.

В этот момент в моей голове возникла одна мысль. Фудзивара был жив. Если бы об этом узнал Мория, который так глубоко переживал его исчезновение, то он бы этого так не оставил. Учитывая личность Мории и строгие правила их профессионального сообщества, он бы сделал своему ученику строгий выговор. Если бы вчера он был на моем месте, то последовал бы за Фудзиварой куда угодно. Прошлой ночью, лежа в постели, я долго думал об этом. Поэтому, когда я услышал сообщение об исчезновении Мории, мне показалось, что этого можно было ожидать, и я почувствовал, что мои предположения подтвердились.

– Так что у него не было времени приготовить сегодняшний завтрак. Ладно, бог с ним, с завтраком. Мория сделал некоторые запасы. Но начиная с сегодняшнего вечера могут появиться большие проблемы. Нам с Митико придется готовить самим. Если Мория так и не вернется… нашим гостям не избежать неудобств. Мне очень жаль.

Однако, несмотря на эти слова, Икуко, казалось, было очень весело. Она вдруг развеселилась, как это иногда делала Сатоми.

– Ну, это не проблема, можно пережить. Но куда делся Мория? – спросил Сакаидэ.

– Я совершенно не могу этого понять.

– А он не оставил какую-нибудь записку, не попросил что-нибудь вам передать?

– Нет, ничего, совершенно ничего…

– А раньше такого никогда не бывало?

– Бывало пару раз. Но очень давно.

– Все-таки бывало?

– Он человек немного капризный. И довольно горделивый.

– Тогда, наверное, вернется.

– Хм, я тоже так думаю.

Я подумал, что, возможно, в этом выразился молчаливый протест Мории, когда он узнал о недостойном поведении хозяйки вчера вечером.

В итоге еда оказалась полностью домашней, состоящей из мисо-супа, яичницы и шпината, но даже такого завтрака мне самому было не приготовить, поэтому я был благодарен и за него.

С потерей нескольких человек в «Рюгатэе» стало пустовато, и за едой теперь тоже было тихо. Раньше блюда разносили девушки, а теперь, когда их не стало, каждому приходилось приносить еду из кухни самостоятельно. Поскольку все трое детективов уехали, в доме остались только я, Сакаидэ, Футагояма с сыном, Митико и ее дочь, а также члены семьи хозяев «Рюгатэя» – Инубо и его жена, Сатоми, бабушка Мацу и Юкихидэ, который не попадался на глаза, – вот, собственно, и все население.

С другой стороны, если попробовать перечислить всех исчезнувших людей, включая людей из незнакомого мне прошлого, то это Ятодзи Томэганэ, Кэйгёку Онодэра, Сатико Хисикава, Харуми Накамару, Эрико Курата, бабушка Кику Инубо, Акира Фудзивара, Кэйдзо Мория. Как известно, первые шестеро из них убиты.

Закончив с едой и вернув посуду на кухню, я некоторое время стоял у двери кухни «Рюбикана», глядя на дождь. Мория и Фудзивара часто стояли в этом дверном проеме, курили сигареты и смотрели наружу. Точно так же, как я делаю сейчас.

Отсюда мало что можно увидеть. Перед глазами каменная стена. Смотреть можно либо на эту стену, либо на землю. Мелкий, но настойчиво поливающий землю дождь уже успел образовать тут и там мелкие лужи. Я снова подумал, почему исчез Мория, хозяин этой кухни. Мое предположение, даже не догадка, состояло в том, что исчезновение Мории связано с исчезновением Фудзивары. Другими словами, создалось впечатление, что Мория исчез, преследуя исчезнувшего Фудзивару. Это означает, что Мория, вероятно, сейчас мог быть где-то с Фудзиварой.

Так почему же Фудзивара исчез? Недопустимо, чтобы работник бросил работу, не сказав ни единого слова начальству. Почему он посмел совершить такой недостойный поступок?

Каждый раз, когда я думал об этом, мне мгновенно вспоминалось шокирующее зрелище прошлой ночи. Он не только не исчез, но и нарушил величайшее табу, вступив в связь с женой своего работодателя. Это гораздо более серьезный проступок, чем уход с работы без предупреждения начальника. Вполне вероятно, что Фудзивара совершал эти серьезные проступки задолго до того, как оставить свою работу. Судя по тому, как они привычно держались вчера вечером, мне не верилось, что это было их первое свидание. Вряд ли их преступная связь не имела отношения к исчезновению Фудзивары.

Подождите-ка, подумал я. Если это так, то не получается ли, что хозяйка «Рюгатэя» также замешана в исчезновении Фудзивары? То есть он исчез по договоренности с Икуко? Какое же она отношение к этому имеет? Чего она хочет? Этого я никак не мог понять.

В любом случае мои аналитические способности никуда не годятся. Это было ясно. Мой мозг начинает хоть немного крутиться, когда я пишу. Зная это, я решил вернуться в свою комнату, чтобы подумать. Другими словами, я решил писать у себя в комнате.

Я вышел из кухни в коридор, спустился в переход и пошел по бамбуковому настилу, глядя на дождь, когда где-то услышал звук двигателя мини-байка. Повернувшись на звук, я увидел мужчину в черном плаще, едущего на мини-байке под моросящим дождем. Он появился из тени «Рюбикана». И сразу же направился ко мне, стоящему посреди прохода. Когда он заметил, как я смотрю на него, он слегка кивнул. Я тоже ответил поклоном.

– Привет, вы знаете человека по имени Исиока? – крикнул он, стараясь перекричать шум мотора.

От удивления я некоторое время не мог ответить. Я не ожидал, что незнакомый человек в незнакомой местности назовет мое имя.

– Так это я.

Услышав мой робкий ответ, мужчина дружелюбно улыбнулся, припарковал свой байк, выдвинул стояночный упор и слез на землю. Двигатель он не выключал. Он подошел к багажнику и, порывшись в содержимом прикрепленного к нему ящика, на ощупь нашел письмо. Держа его в руках, он подошел ко мне. Он вошел под карниз и протянул мне слегка влажный конверт. Чернила на нем слегка расплылись, адрес был написан по-английски, а слова «Г-н Кадзуми Исиока» – иероглифами. Я инстинктивно понял, что это от Митараи. Спасибо. Друг прислал мне ответ.

Почтальон решительно снял черную виниловую шляпу. От этого дождевая вода, скопившаяся на ее полях, хлынула мне под ноги.

– Похоже, здесь сейчас всем действительно туго приходится, – сказал он веселым тоном.

– Да, вы правы, – согласился я.

Однако мне не хотелось вдаваться с ним в подробности.

– Извините, но вы можете чем-то подтвердить, что вы Кадзуми Исиока? – спросил почтальон.

– Подтвердить, говорите…

Я торопливо порылся в карманах. К счастью, на мне была куртка, и в ее кармане лежали водительские права. Я показал их и получил письмо.

– Сочувствую вашей ситуации, – сказал он, снова надев шляпу.

Отступив под дождь, он медленно сел на свой байк, развернулся на 180 градусов и поехал обратно. Видимо, в деревне активно обсуждали эту тему.

Я не стал смотреть, как он уедет, и нетерпеливо открыл конверт. Меня разочаровало, что письмо было таким маленьким, наверное, сотой частью того, которое я ему отправил, но я все равно был ему благодарен.

Я поднялся в коридор «Рютэйкана» и быстрым шагом пошел вперед, пока не увидел двор перед своей комнатой, залитый моросящим дождем. Затем я сел в конце коридора, достал письмо из конверта и начал читать, что написал мне Митараи.

Исиока, мне было приятно прочитать твое письмо. Я не знал, что ты в префектуре Окаяма. Надеюсь, наша квартира на Басядо еще цела.

Сразу хочу сказать, что я сейчас очень занят, и как бы ни старался, не смогу к тебе приехать. Кроме того, в твоем отчете серьезно недостает материала, и я не могу сказать на его основании ничего определенного. Ясно одно. Поскольку ты оказался замешан в большую трагедию, ты должен спасти попавших в нее людей. И я хочу, чтобы ты это серьезно осознал. У тебя есть необходимая для этого сила и опыт. Просто описать, что произошло, может любой. Тебе пора уже выходить на другой уровень. С тем, что произошло до сих пор, ничего не поделаешь, поэтому мы должны точно предсказать, что произойдет в будущем, и любой ценой предотвратить дальнейшие трагедии. Это твое предназначение. И никто другой этого не сделает.

Общая картина дела в целом понятна. Ясно, что целью является какой-то конкретный человек. Миссия, которой ты облечен, – спасти этого человека. Рискни своей жизнью, если это необходимо. Не нужно стесняться. Если ты потерпишь неудачу, я оплачу твои похороны. Ладно. Кажется, ты этого не понимаешь, но у тебя есть силы и мозг, чтобы это сделать. Не думаю, что бы тебе это не нравилось.

В твоем письме недостает описания места происшествия. Нет схемы местности. Пока это дело кажется очень запутанным, но в свете моего небольшого опыта я могу сказать, что дела такого рода никогда не бывают простыми. Если дело выглядит сложным, то обычно это потому, что в нем переплетено множество простых историй. Это все, что я могу сказать тебе прямо сейчас, но и этого не так уж мало.

Исиока, я хочу, чтобы ты внимательно усвоил то, что я сейчас пишу, и хорошенько обдумал это. Сегодня в Японии очень много таких людей, как ты. Это люди, убежденные в своей некомпетентности, хотя у них есть способности, и они автоматически опускаются на дно колодца комплекса неполноценности. Они пребывают в глупом заблуждении, что такая их позиция моральна. Никогда не слушай людей, которые подогревают такие заблуждения. Это ничего не значащая дрянь.

Депрессия из-за чувства неполноценности вовсе не является добродетелью. Это просто лень, которая доставляет неприятности окружающим. Надо просто со всем этим расстаться. Я никогда не смогу тебе в этом помочь. И никто не может этого сделать. Ты должен сделать это сам. Поэтому я не буду тебе сейчас льстить.

Мне нужно сказать тебе еще кое-что. Многие люди у вас там до сих пор не понимают, что ты спаситель. Не могут произнести это вслух. Но они терпеливо, как овцы, ждут, когда ты покажешь свою силу. Все терпеливо ждут, надеясь, что ты их спасешь. Вот что такое массы. На этом деле проверяется твоя сила. Ты должен четко следовать своей судьбе. Это твой долг. На карту поставлены жизни людей, поэтому, пожалуйста, не облегчай себе задачу, пытаясь убедить себя, что у тебя нет на это полномочий.

Я бы ничего не сказал, если бы ты хотел просидеть на дне колодца всю оставшуюся жизнь, но я уверен, что там не так уж комфортно. Пришло время выбираться. Пока ты колеблешься, люди снова будут умирать. Если нужно, вспомни, как действую я. Повторяюсь, у тебя уже достаточно опыта. Ты теперь уже не молодой детектив, а, скорее, ветеран. Ты знаешь все о том, как собирать материал, как необходим анализ и как важна интуиция. Все, что тебе нужно – это уверенность. Я верю, что ты добьешься успеха. Вперед.

Киёси Митараи

Прочитав это, я почувствовал себя утомленным. Заподозрив, что Митараи что-то перепутал, я инстинктивно перевернул конверт и посмотрел на адрес. Но письмо определенно было адресовано мне.

Убедившись в этом, я долго тупо смотрел на дождь во дворе. Письмо было небольшое, и его содержание было совершенно неожиданным. Интересно, есть ли в этом мире человек, которому бы помогло такое письмо?

Что же хотел сказать Митараи? Это было мое честное первое впечатление. Я сначала подумал, какой же безответственный этот человек, а потом подумал, что мой друг сошел с ума от переутомления. Он предлагает мне самому разобраться в этом деле? Что за ерунда? Митараи принимает меня за кого-то другого. Он путает меня со своим другом-детективом или что-то в этом роде. Видимо, ему изменила память. Я ни за что не смогу этого сделать. Он должен знать это лучше всех.

Глядя на холодный, моросящий во дворе дождь, я почувствовал необъяснимую боль и заплакал. Я не очень понимаю почему, но мне стало так грустно и одиноко, что хотелось умереть.

Но, наверное, мое нынешнее настроение объяснялось главным образом ностальгией по Митараи.

Я понятия не имел, что и как произошло в этом деле. Это чистая правда. Даже полиция, которая поначалу старалась изо всех сил, развернулась и убежала. Жители «Рюгатэя», которые считали, что они в состоянии что-то понять и поначалу что-то говорили, теперь замолчали или исчезли. Короче говоря, все сдались.

Я услышал звавший меня голос, поэтому быстро вытер веки, поднял глаза и увидел Сакаидэ, идущего по коридору. Когда я положил письмо в карман и встал, он подошел ко мне со слегка кривой улыбкой на лице.

– В семье Инубо сейчас была большая ссора. Насчет того, что они будут делать после того, как уедут отсюда. Сатоми говорит, что хочет переехать в город, а Юкихидэ говорит, что хочет жить у своих родственников в Симанэ. Кадзуо говорит то же самое, но кажется, что его жена против.

– Что значит – против?

– Похоже, она хочет развода. Ну, хочет и хочет. Но муж ни за что не соглашается. Твердо стоит на этом. Требует, чтобы все поехали в Симанэ.

– Вот как, – подумал я, вспомнив, что видел прошлой ночью.

– Похоже, в семье серьезный раскол, так что полиции необходимо как можно скорее положить конец этому делу. Но и на полицию полагаться нельзя.

– Понятно, – кивнул я.

Попрощавшись с Сакаидэ и зайдя в свою комнату, я начал писать, затем сделал перерыв, чтобы подумать о письме от Митараи, затем подумал о происшествии, а когда мне надоело думать, я вернулся к письму. Митараи, кажется, советовал мне взяться за это дело, но я не мог не воспринять этот совет иначе как безответственную шутку. Сколько я об этом ни думал, хоть встань на голову, ничего не приходило мне на ум. Я понятия не имел, что стояло за этим делом. На ум не приходило даже намека на разгадку. Просить меня раскрыть это дело – все равно что просить меня свободно говорить по-английски. Совершенно бесполезно. Моя голова для такого не приспособлена.

Утверждать в такой ситуации, что у вас не хватит сил – это не добродетель. Вероятно, это так. Каким бы скромным ты ни был, что в этом толку, если при этом будут убивать людей одного за другим. Было бы гораздо лучше спасти всем жизнь, даже если бы это немного задело чувства других. Должно быть, именно так Митараи смотрит на жизнь. Конечно, я это понимаю. Он всегда использовал жесткие методы. Однако это работает только с такими людьми, как Митараи, способными оказывать решающее влияние на других, и не относится к обычным людям, таким как я. Я не такой яркий человек.

Внезапно я понял, что уже полдень. На обед меня не пригласили. Я продолжал размышлять и в итоге пропустил время обеда. Но аппетита у меня все равно не было, так что это меня не расстроило.

Ужин был похож скорее на поминки. Семья Инубо больше не могла скрывать от нас возникший у них разлад. Улыбки исчезли и с лица Икуко, и с лица Кадзуо, и даже с лица Сатоми. Еда, – не знаю, стоит ли об этом говорить, – тоже была довольно скромной. Она стала похожа на то, что подают в дешевых забегаловках на окраинах городов, но мне не хотелось бы предъявлять претензии, поскольку было вполне вкусно. Но все же вкус был не тот. Скумбрия не походила на скумбрию.

Я не мог вынести этого тоскливого ужина, поэтому поспешил к выходу и обнаружил маленькую фигурку, скрючившуюся на земле перед задней дверью кухни.

Это была Сатоми, дрожащая и плачущая.

– Сатоми!

Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на меня. К счастью, было темно, поэтому я не мог ясно рассмотреть ее лицо. И очень хорошо. Я не люблю смотреть на лица страдающих людей.

Не было нужды спрашивать у нее, что случилось. Я знал причину ее слез. Сатоми быстро подошла к стене, где я стоял, и молча прислонилась к ней спиной. Я впервые видел Сатоми в таком состоянии. Она всегда казалась мне энергичным человеком, шумным, смеющимся и веселым. Иногда до меня доходили слухи, что она плачет у себя в комнате, но я никогда не мог себе этого представить. Трудно было вообразить Сатоми плачущей. Но сейчас она явно плакала. И ничего не говорила. Видя ее в таком состоянии, я почувствовал себя очень странно, как будто рядом была незнакомая мне девушка.

Смотреть на плачущую Сатоми было больно. Довести до слез такую веселую девушку! Сатоми, которая резвилась на берегу Асикавы с уткой на руках, теперь плакала в темноте своего сада. «Как это печально», – подумал я.

Но она, похоже, не находила, что сказать. Но, кажется, и не стремилась вернуться в свою комнату. Наверное, в такой вечер ей было слишком больно остаться одной. Поэтому мне пришлось подыскать подходящие слова, чтобы утешить ее.

– Вы собираетесь отсюда переехать? – спросил я. – Я слышал, что к родственникам в Симанэ.

– Я не поеду, – тихо сказал Сатоми, – мне не нравятся эти люди.

– Это ты о родственниках? А твой отец и Юкихидэ поедут?

– Ну и пусть себе едут.

– А ты?

– Я хочу поехать в Токио.

– Ты это мне уже говорила раньше. А мама?

Сказав это, я вспомнил ночную сцену.

– Я не знаю, – тихо сказал Сатоми, – мама к этому не имеет никакого отношения. Надо договориться с отцом.

Это, безусловно, было логично.

– А что, отец и мать собираются расстаться?

– Я не знаю. Может быть, и нет. Отец на это никогда не согласится.

– Хм.

– Ведь дом! – сказала Сатоми.

– Дом? Ты имеешь в виду «Рюгатэй?

– Да. Это же десять миллионов иен.

– Цена дома – десять миллионов иен?

– Да.

– Целиком?

– Они говорят, что не получится продать его дороже. Поэтому мы не сможем купить новый. Тогда у нас больше не будет дома.

Я не знал, что сказать.

– Десять миллионов… это просто ужасно. Такое огромное количество земли. Но у вас же есть еще и поля, верно?

– Они не наши, все принадлежит родственникам. Наша семья распадается, ей пришел конец…

– Какое несчастье… Тогда почему бы просто не остаться здесь?

– Это тоже бесполезно. Все в деревне требуют, чтобы мы уехали.

– Вам не обязательно их слушать.

– Это было решено на семейном совете. Уехать.

– Никогда не слышал подобной ерунды. Каждый сам должен решать.

– Но если так будет продолжаться, мы ничего не сможем с этим поделать.

– А если дело будет раскрыто?

– Это дело никогда не будет раскрыто. Все об этом говорят.

– Почему оно не будет раскрыто?

– Это проклятие. Ничего нельзя сделать.

– И когда вы собираетесь уехать?

– Когда полиция разрешит.

– То есть достаточно раскрыть дело?

– Да, но это невозможно.

– Если раскрыть дело, доказать, что эти преступления был совершены человеком, и убедить жителей деревни, что ваша семья не имеет к этому никакого отношения, тогда все будет нормально?

– Да. Но это невозможно.

– Хорошо, я понял. Только немного подождите.

– Подождать чего?

– Я сделаю все возможное, просто подождите несколько дней.

С этим я вернулся в свою комнату. Хотя у меня не было никакого плана, я решил все записать и попытаться упорядочить. Во всем том, что я до сих пор написал и опубликовал, были ответы. Я подумал, что если я правильно опишу нынешние события, моя ручка поможет написать и ответ. Это была хорошая идея. Сейчас, когда Митараи меня покинул, мне оставалось надеяться только на это.

Несколько часов спустя, поздно вечером, я сделал перерыв и снова подумал о Митараи. В этот момент я вдруг задумался, какая связь между его письмом и телеграммой. В письме не было ни слова о том, что он отправил телеграмму. Если бы он отправил письмо после телеграммы, думаю, Митараи при всей своей эксцентричности написал бы о ней хотя бы несколько слов. А раз он этого не сделал, то, должно быть, он сначала отправил письмо, а потом телеграмму. Просто телеграмма шла быстрее, и я понял, что она обогнала письмо и попала ко мне раньше.

Затем я снова стал думать о том, что говорилось в письме Митараи. Поначалу мне было обидно, я подумал, что он меня бросил, но сейчас я с удивлением понял, что это было не так и что письмо на самом деле было проявлением с его стороны крепкой дружбы. Жизнь с Митараи полностью погубила меня как мужчину. Он тоже говорил об этом, и это его весьма беспокоило. Отталкивая меня вот так, он, возможно, рассчитывал вернуть мне мужскую гордость и самоуважение.

Если это так, то мне это было приятно, но все же я должен был сказать, что он принял меня не за того человека. Мне это было не по плечу. Точно так же, как я не в состоянии говорить по-английски, как бы ни старался, для меня это изначально невозможно. Я курица. Единственное, на что я способен, – ползать по земле, находить на ней еду и клевать ее. И такого вот человека мой друг принял за голубя и требует, чтобы он летал в небе. И если ему подчиниться, то только упадешь и расшибешься. Я только что попросил Сатоми немного подождать, но, как и ожидалось, сколько бы часов я ни думал об этом, мне в голову так и не пришло никаких идей, ведущих к раскрытию дела. Я хотел бы спасти Сатоми, но не смогу. Эта роль не для меня.

– Господин Исиока, – послышался из дверного проема женский голос.

Голос был слабый, но поскольку стояла поздняя ночь, не мешал шум машин и в лесу было совершенно тихо, поэтому даже это голос был хорошо слышен.

– Да, – ответил я и подошел к двери.

Было понятно, что голос женский, но шел он издалека, поэтому я не мог разобрать, кто это. Думая, что это Сатоми, я вышел в прихожую и обнаружил, что в коридоре с ошеломленным видом стоит одна Митико.

– О, мама Юки, что случилось в такой поздний час?

– Господин Исиока, не могли бы вы зайти в нашу комнату на минутку?

– Могу, но только зачем?

– Я немного волнуюсь за своего ребенка.

И она побежала по коридору впереди меня. Добравшись до «Мукадэаси-но-ма», мы сразу же вошли внутрь. Дверь здесь была деревянная, а не тростниковая, поэтому в комнате было немного теплее, чем у меня. Я увидел ребенка, спящего в дальней комнате с телевизором.

– У дочки жар. У нее слабое горло, и врач сказал, что это из-за флегмоноза, но сейчас я думаю, что это просто простуда.

– Понятно, – сказал я.

Но я не понимал, почему надо было говорить об этом мне. Да, я давно уже Ватсон, но в отличие от него я не врач.

– Да, это действительно тревожно. Наверное, вам следует обратиться к местному врачу.

– Господин Исиока, мне очень неудобно, но не могли бы вы присмотреть за ребенком какое-то время? Я очень волнуюсь.

– Ну ладно, я могу, но что надо делать?

Меня озадачила эта неожиданная просьба.

– Вам ничего не нужно делать. Просто проследить, чтобы во сне она не сбросила одеяло и не замерзла, вот и все. И если она проснется и заплачет, скажите ей, что мама скоро вернется. Если ей объяснить, она поймет.

Я снова удивился. На часах было уже одиннадцать.

– Вы говорите, что скоро вернетесь. Вы сейчас куда-нибудь собираетесь?

– Да.

– Куда?

– В храм Хосэндзи.

– В храм Хосэндзи?! Зачем?

Митико опустила голову и ненадолго задумалась.

– Господин Исиока, вы, должно быть, знали, верно? – сказала Митико.

– Знал что?

У меня не было провалов в памяти. Я действительно не понял, о чем речь.

– Я загадала желание. Каждую ночь после десяти я должна молиться в храме Хосэндзи, и так сто дней подряд. Я верю, что, если я буду делать это в течение ста дней, мой злой рок отступит. Вот зачем я хожу.

– Так, и что дальше?

– А сегодня вечером у девочки поднялась температура, и я не могу нести ее на спине.

– Так вы ходите в храм Хосэндзи каждую ночь?

– Да. Вы ведь знаете это, господин Исиока, верно?

– Нет. Так вот что это была за тень, направлявшаяся в этот час к храму Хосэндзи?!

– Это я. Я тогда несла Юки на спине.

– Ну, понятно… но почему вы не сказали? Потом за столом госпожа Инубо спрашивала, кажется, был ли кто-нибудь ночью в храме Хосэндзи.

– Если вы загадываете желание, о нем никогда и никому нельзя рассказывать, пока оно не сбудется.

– Я понимаю… Но сейчас…

– Дочка заболела, а я думала, что вы уже знаете об этом.

– Ясно.

– Можно я схожу быстро? Вот лекарства, которые дал мне врач. Если запоздаю и дочка начнет сильно кашлять, или температура подскочит, надо взять эту пипетку, набрать лекарство из бутылочки до этой линии, а затем дать ей выпить. Не могли бы вы это сделать, пожалуйста?

– Хорошо, но не знаю, получится ли… Лекарство горькое?

– Нет, сладкое. Юки не отказывается его пить.

– Надеюсь, все будет в порядке. Мне никогда не приходилось ухаживать за детьми, поэтому, пожалуйста, возвращайтесь поскорее.

– Хорошо, я бегом. Извините, что так… Спасибо!

Митико надела плотную куртку, обмотала шею шарфом и вышла из комнаты, несколько раз поклонившись мне с извиняющимся видом. Я заметил, что на ней была длинная юбка и толстые серые чулки. Ее шаги в коридоре стали быстро удаляться и вскоре совсем стихли.

Оставшись один, я смотрел на спящее лицо четырехлетнего ребенка и размышлял, почему все это происходит. Почему ей приходится каждую ночь отваживаться на такие приключения с маленьким ребенком на руках, чтобы сто дней подряд глубокой ночью возносить молитвы в храме? Она могла бы просто спокойно спать в обнимку с дочкой, так зачем ей каждую ночь упорно выходить на холод? Зачем взбираться на холм, заросший бамбуком, и ходить на кладбище, где бродят призраки? Или за этим скрывается какая-то боль?

Понятно, что тогда на кладбище силуэт показался мне таким странным из-за того, что на спине под пальто у нее был ребенок.

То есть никакого превращения в цветущую на кладбище камелию не было. Наверное, Митико просто заметила, что за ней следят, и поспешила куда-то спрятаться, чтобы не ставить под угрозу эффективность своего ритуала загадывания желаний. Именно поэтому мне тогда показалось, что на месте матери с ребенком появилась камелия. Дело было в плохой видимости из-за тумана и темноты. В таких условиях подобные недоразумения вполне вероятны.

Девочка повернулась на другой бок. Спала она тревожно. Наверное, из-за температуры. Поправляя на ней одеяло, я коснулся лба ребенка. Он был горячий. Значит, у нее жар. Может быть, нужно остудить ее влажным полотенцем? Или не стоит этого делать? Я слышал, что температура тела у детей бывает выше, чем у взрослых, но на сколько? Не слишком ли она высока? И не мешает ли девочке горящий в комнате свет?

Пока я раздумывал, выключать свет или нет, Юки открыла глаза. Это меня обеспокоило. Я не знал, что делать. Тут ее губы внезапно скривились, и она заплакала.

– Мама! – позвала Юки.

– Юки, Юки, это дядя Исиока, – сказал я насколько мог дружелюбно.

Юки, похоже, почувствовала, что в комнате что-то не так, и на время перестала плакать.

– А мама где? – спросила она меня.

– Она пошла молиться в храм Хосэндзи и сказала, что скоро вернется. Просила ее немножко подождать. Ты можешь подождать, да? – спросил я.

Она тихо кивнула, ее глаза были полны слез.

– Ну вот и хорошо. Мама скоро будет дома. У тебя что-нибудь болит?

– У меня болит горло и голова тоже, – сказала Юки.

– Понимаю, наверное, это из-за простуды…

– Это стрептококковая инфекция, – сказала девочка.

– Вот как, стрептококк, – сказал я.

Мне показалось, что после этого она задремала. Как и в случае с Сатоми, я всегда видел ее только веселой, поэтому для меня было немного неожиданно увидеть ее такой молчаливой и печальной. Видимо, она не могла заснуть, и иногда ее лицо искажалось гримасой. Конечно, ей было плохо. Но в присутствии постороннего она изо всех сил старалась держаться. Наверное, она решила, что нельзя жаловаться, пока мама не вернется домой.

– Вдруг бабах! И камень лопнул, – внезапно сказала она, чем очень удивила меня.

– Что, что ты сказала? Бабах, говоришь? Когда это?

– Знаешь, вчера.

– Вчера вечером?

– Ага.

Девочка кивнула, но я вспомнил, как ее мать говорила мне в столовой, что все, что произошло в прошлом, было для нее «вчера», случилось ли это давно или только что. Однако ее слова о том, что камень внезапно лопнул, меня обеспокоили. Их нельзя было игнорировать.

– А где ты слышала бабах?

– В храме.

– В храме, там где кладбище?

– Да.

– И что мама тогда сделала?

– Закричала и побежала изо всех сил.

– Что ты говоришь? Может быть, в вас стреляли из ружья?

– Не знаю.

Я не мог найти слов.

– Подожди, это серьезно, нужно что-то делать. Такое бывало раньше?

– Нет, только вчера.

– Юки, а мама не сказала, что в нее стреляли?

Тут Юки улыбнулась своей обычной улыбкой.

– Я не знаю, – сказала она.

Какой ужас, подумал я. Если я не ошибаюсь, получается, что в мать с ребенком стреляли на кладбище Хосэндзи? И после этого Митико снова пошла в то же место? Что за глупость! Она невероятный человек. Я не мог усидеть на месте и, еще не зная, что делать, вскочил на ноги.

– Дядя Исиока, пожалуйста, спасите маму, – сказала девочка.

– Спасти? От чего?

– Мама иногда плачет, она говорит, что ей страшно, страшно. Я не хочу, чтоб так было.

Последние слова она произнесла с серьезным выражением на лице. Я не мог не встать. Не верилось, что девочке всего четыре года.

– Юки, я переживаю за маму. Я сейчас позову господина Футагояму. Не могла бы ты немного побыть с ним?

– Хорошо, – она медленно кивнула.

Она, кажется, прекрасно понимала жизнь. Я поспешил в коридор и побежал к «Ункаку-но-ма». Картина с изображением Муцуо все еще висела на стене рядом. Однако у меня не было времени ее разглядывать. И я не мог позволить себе бояться.

– Господин Футагояма, господин Футагояма! – громко позвал я.

Было не важно, кто выйдет – отец или сын.

– Да, – сказал непринужденный голос, принадлежавший, кажется, сыну.

Потом я услышал звук открывающейся раздвижной двери, и выглянул Кадзусигэ в пижаме.

– Извините, не могли бы вы минутку присмотреть за Юки? Кажется, ее мать ушла в храм Хосэндзи, и я за нее волнуюсь.

– В Хосэндзи? Сейчас?

– Да, она дала обет сто раз помолиться в храме. В любом случае накиньте что-нибудь и приходите. Поговорим потом.

– Ладно.

Я затащил Кадзусигэ Футагояму, который успел надеть свитер, в «Мукадэаси-но-ма» и слово в слово передал поручения относительно дочки, которые дала мне Митико. Он выглядел таким же встревоженным, как и я.

– Не знаю, получится ли у меня…

– Все в порядке, я скоро вернусь.

Я потрепал Юки по голове и вышел в коридор. Было бы хорошо иметь с собой какое-нибудь оружие, но, к сожалению, ничего подходящего не было. Если то, что говорит Юки, правда, то в Митико и ее дочку стреляли. Мне был очень нужен бронежилет, но его не было. У меня нет другого выбора, кроме как положиться на удачу. Не нужно сдерживаться, просто рискни своей жизнью. Я горько улыбнулся, вспомнив эти слова Митараи. Потом я вышел в коридор. И пошел вниз.

4

Я добежал до прохода, взял свои ботинки с полки для обуви и надел их. Затем выбежал на улицу и поднялся по каменной лестнице, прыгая через ступеньку.

Сегодня вечером тоже было туманно. В этой местности часто бывает туман. Насколько густым будет он сегодня? Я пробежал через двор и прыжками поднялся по каменной лестнице к «Рюдзукану». Осторожно, но быстро пошел по опасной тропе над каменной стеной к задней части «Рюдзукана». Колодец, у которого Икуко мылась обнаженной, был скрыт туманом. Как и хижина слева.

Не раздумывая, я шагнул в бамбуковые заросли и стал взбираться вверх по склону. Раньше я думал, что идти сквозь бамбук сложно, но, побывав здесь несколько раз, понял, что в нем есть некоторое подобие тропинки. Конечно, словом «дорога» это назвать нельзя, но здесь можно определить направление, по которому явно легче подняться. Я это наконец понял.

Поэтому я добрался до территории храма Хосэндзи на удивление быстро. Я внимательно осмотрел участок вокруг храма, стоя рядом со звонницей. Стояла тишина, не было видно ни души. Как и в любую другую ночь. В густом тумане были видны только силуэты главного храма и дома настоятеля. Кажется, никакой опасности нет. Подумав это, я сообразил, что и Митико тоже нигде не видно. Поэтому, осторожно оглядываясь, я легким бегом направился к кладбищу за главным храмом. Я был очень рад, что тогда за ней проследил. Благодаря этому мне было легче догадаться, где она сейчас. Я должен был спасти ее. Если с Митико что-нибудь случится, четырехлетний ребенок останется один. Хотя это и чужие люди, я не из тех, кто может спокойно смотреть на трагедию, происходящую у него на глазах.

Я свернул за угол храма, пробежал по каменному тротуару рядом с ним и, как и той ночью, быстро выбежал на дорожку, проходившую между надгробий, похожих в тумане на городские небоскребы. Вдалеке я едва различил камелию.

– Митико! – позвал я, подходя к дереву.

– Да! – раздался голос вдалеке.

Сидевшая на корточках фигура поднялась во весь рост. Я поспешил к ней.

– Господин Исиока, это вы? – сказала она. – А где Юки?

– За ней приглядывает Кадзусигэ Футагояма. Юки сказала, что вчера в вас стреляли. Это правда?

– Да, правда, – тихо сказала Митико.

– Прямо здесь?

– Да.

– Какая глупость, – сказал я, не подумав. – Зачем снова в одиночку приходить в такое опасное место? Что будете делать, если в вас снова станут стрелять?

– Простите.

Когда она простодушно извинилась, я почувствовал себя полицейским. Люди не должны передо мной извиняться. Но мне хотелось, чтобы она подумала о своей дочке. Если Митико убьют, четырехлетний ребенок останется на улице. Однако продолжить увещевания означало уподобиться полицейскому, поэтому я замолчал. Но все же мне хотелось понять, почему она решилась продолжить такие опасные для жизни ночные вылазки. Я спросил ее об этом.

– Вы, наверное, подумали, что я сошла с ума, раз совершила такой безумный поступок?

Она была права, что-то подобное я и думал, поэтому промолчал.

– Но моя жизнь до сих пор была так ужасна, что я и сама все время думала, что со мной что-то не так. И все-таки мне казалось это странным. Поэтому я просила совета у людей, обладающих даром интуиции. Мне сказали, что у меня плохая карма и я нахожусь под влиянием сильной ненависти.

– Вы чувствуете ненависть?

– Да, это правда. На мне лежит печать злого демона.

– Злого демона?

– Правильно. Моих предков настолько ненавидели, что их хотели проклясть и убить, но так и не смогли этого сделать. И вся накопившаяся на них злоба теперь обратилась на меня.

– Кто же вас так ненавидит?

– Эти люди и тот человек, который их убил.

Правой рукой она указал на группу надгробий, около которых она молилась. Мне всегда казалась необычной окруженная низкой каменной стеной группа надгробий отдельно от остальных захоронений.

– Меня и раньше интересовали эти надгробия. Почему они отделены от остальных? К ним, кажется, относятся иначе, чем к другим.

Сказав это, я внезапно почувствовал сильный порыв ветра. Послышался какой-то звук. Мои щеки похолодели.

– Это люди, погибшие в тридцать восьмом в результате инцидента с Муцуо Тои. Тридцать жертв.

– Ах, вот что! А я-то думал, почему это место выглядит не так, как остальное кладбище, – сказал я.

– Надгробия этих людей остались без ухода. Многие сейчас повреждены. Некоторые почти полностью разрушены. На некоторых уже ничего невозможно прочитать из-за мха…

– Вы знаете об инциденте с Муцуо?

– Да, отец и мать часто рассказывали о нем.

– Вы выросли где-то здесь?

– Я? Нет, я выросла в Мориоке; это далеко отсюда, но мои родители очень хорошо знали об этих событиях в префектуре Окаяма. Кажется, моя бабушка жила в этой деревне вплоть до самого инцидента. Недавно я наконец поняла, что дело, наверное, в этом. Теперь, когда я думаю об этом, на ум приходит много вещей, и я теперь осознаю, что моя карма очернена тем случаем. Приехав сюда, я обнаружила, что очень многие люди испытывают на себе влияние инцидента, включая семью Инубо из «Рюгатэя», но у меня еще хуже. Поэтому мне сказали, что я должна за своих предков выразить соболезнования душам погибших, принести свою благодарность и извинения, попросить у них прощения. Ясновидящий сказал мне, что если я получу прощение жертв, то смогу избавиться от проклятия своей нынешней жизни. Ради моей дочери я хочу как-нибудь изменить свое существование.

– Неужели ваша нынешняя жизнь настолько плоха? На мой взгляд, у вас такой веселый ребенок, и вам хорошо вместе.

– Это правда, сейчас так, но до сих пор все было намного хуже. У меня все время происходили какие-то несчастья.

Митико прервалась на мгновение.

– Что же это за несчастья? – спросил я, воспользовавшись этим.

– Нет, я не могу рассказать это мужчине.

– Извините.

– Нет, все в порядке. Плохие предчувствия возникают, когда я слышу о подробностях инцидента с Муцуо. И все больше убеждаюсь, что все связано с ним. А раз так, то неудивительно, что меня преследуют несчастья. Я думаю, что это все-таки судьба.

– Этот Муцуо чуть не убил вашу бабушку?

– Да, Муцуо, очевидно, хотел убить мою бабушку больше, чем кого-то другого. Он убил очень много людей, но на самом деле больше всего он хотел убить мою бабушку, которую звали Кимиэ Сэра. Но моя бабушка догадалась, что Муцуо намеревается ее убить, и примерно за неделю до инцидента они с дедушкой и со всей семьей сбежали отсюда и переехали в Киото. Это спасло жизнь моей бабушке, но Муцуо разозлился и вместо нее убил всех этих людей одного за другим. Он убивал всех подряд.

– Вот как! Значит, все эти люди были убиты вместо вашей бабушки?

– Да, говорят, именно так.

– Вот это да. Бабушку звали Кимиэ Сэра? В то время, в тридцать восьмом году, она уже была замужем, так?

– Все верно. И детей было много.

– А сколько ей было лет?

– Бабушке? Думаю, тридцать четыре или тридцать пять.

– О, уже немало.

– Да. Детей у них было четверо. Трое старших – мальчики, а младшая – девочка.

– Самая младшая девочка – ваша мама, верно?

– Да, я думаю.

– Думаете?

– Я не уверена. По воле семейных обстоятельств мама меня не воспитывала. После того как они уехали в Киото, их младшая дочь, моя мать, воспитывалась в приемной семье.

– Вот как!

– Похоже, тут очень сложная история. Кажется, родители не любили ее. Но когда я пыталась разобраться в этом, никто не хотел сказать мне правды. Я точно не знаю, что произошло. В любом случае ее жизнь была спасена, но семья Сэры пришла в упадок. Мама часто говорила, что это тоже было из-за гнева Муцуо и многих людей, которых он убил вместо Кимиэ. Мама – то есть женщина, которая меня воспитала.

– Но тогда почему бы вам не спросить свою биологическую мать, которая вас родила?

– Она покончила жизнь самоубийством. Это произошло, когда я училась в начальной школе. Так что спрашивать было не у кого. Но ее отец, мой дедушка, потерял все свое состояние, пытаясь заняться спекуляциями на рынке фасоли. Потому, как я слышала, мою мать продали богатому человеку.

– Что? Продали? Продали человека?

– Да. Ну, может быть, не так вот прямо. Но, в общем, ее отдали за долги, мою мать. Поэтому ей пришлось таким способом освободиться от человека, которого она не любила.

На этом Митико остановилась. На мгновение замолчала, – я тоже ничего не говорил, – но затем, как будто решившись, продолжила:

– На самом деле я тоже прошла через нечто подобное. Я слышала, что и с моей бабушкой было то же самое. Ее изнасиловал Муцуо. Говорят, Муцуо был сыном деревенского богатея, поэтому жил в большом доме и приводил девочек из деревни одну за другой, чтобы развлекаться с ними.

– Я слышал об этом от других. Думаете, это правда?

– Кажется, правда.

– Но ведь все происходило не в эпоху Эдо.

– Так ведь в этой местности и тогда ничего не изменилось по сравнению с эпохой Эдо. Бабушка ужасно пострадала от этого Муцуо. Несмотря на то что у нее был муж и дети, он пробирался к ней в дом и насиловал ее снова и снова. Затем он затащил ее в свой дом. Когда Муцуо сказал ей, что теперь они будут мужем и женой, она улучила момент и убежала обратно к своему мужу и детям. Но Муцуо пришел в ярость и побежал за ней, стреляя из ружья и крича. Он ворвался в дом, поймал ее и притащил обратно к себе, раздел донага и бросил в темницу. Сколько бы она ни плакала и ни просила, он так и не сжалился, и это продолжалось много дней.

– Какой ужас! Этот Муцуо был невменяемый.

– Психически больной. Он напился, глядя на плачущую бабушку, пошел в деревню и привел с собой толпу молодежи, и всех заставлял пить и смотреть на бабушку.

– Это ужасно!

– Вот что такое судьба и карма. Мать, дочь, внучка… Три поколения женщин прошли через одно и то же. Поэтому я не могу не волноваться. Если я не очищу эту карму, Юки грозит испытать то же самое. Я больше не могу этого терпеть. Вот почему, как мне посоветовали, по ночам я тайно хожу молиться на кладбище, и никто об этом не знает.

Теперь я наконец узнал причину ее загадочного поведения.

– Неужели всех этих людей действительно убили за одну ночь?

Я всегда задавался этим вопросом и решил спросить у нее. Я не надеялся, что Митико знает это, но ей довольно много было известно о трагедии той ночи.

– Да, кажется, их всех убили за одну ночь.

– А почему жители села не убежали? Даже сейчас, если выстрелить из ружья посреди ночи, когда так тихо, звук будет слышен повсюду. Удивительно, что все спокойно ждали, пока придут их убивать.

– Они все спали, и Муцуо, чтобы не шуметь, сначала убивал мечом, а потом уже взялся за ружье.

– Вот оно что!

Я непроизвольно вскрикнул. Мне и в голову такое не пришло. Значит, он был весьма изощренным преступником. До сих пор я представлял его себе монстром вроде Годзиллы, безудержно крушащего все вокруг.

– Взял японский меч, чтобы не создавать шума… Вот это да…

– Говорят, сначала он снес топором голову собственной бабушке.

– Бабушке? Родной?

– Да. Говорят, у Муцуо не было родителей, дома была только бабушка. Сначала он взял топор и обезглавил ее. А потом – видите там надгробие, сейчас в темноте на нем ничего невозможно прочитать, – а написана там фамилия Канаи. Дом Канаи был к северу от дома Муцуо, по соседству. Он ворвался в дом Садако Канаи и разрубил мечом на части Садако, ее сына Кацухиро и мужа Ясуо, двоих взрослых и подростка.

– Да…

– У Садако был старший сын по имени Кацуо, который в ту ночь был в Хиросиме, где служил на флоте, поэтому остался жив. Да, эту Садако Муцуо тоже много раз насиловал.

Ночной ветерок иногда пробегал по кладбищу. Из-за этой истории все мое тело охватила дрожь.

– Сколько лет тогда было Муцуо?

– Я слышала, около двадцати.

– А Садако?

– Около пятидесяти, говорят.

– Так она ему в матери годилась! А кто дальше стал его жертвами? После Канаи?

– Дальше была Канэ Ёсида, которая лежит в этой могиле, ее муж Сюити, дочь Ёсико и еще младшая сестра Канэ по имени Томоко. Он убил этих четверых одного за другим. После этого он вроде бы стал использовать для убийств охотничье ружье. А еще Муцуо до этого часто насиловал Канэ и ее дочь Ёсико.

Я не находил слов. Значит, он был сексуальным маньяком. Абсолютно психически ненормальным.

Но я все-таки не мог понять одного. Он делал все, что хотел, так на что же ему было так злиться?

– Почему Муцуо убивал этих людей? Ведь он делал все, что только придет ему в голову.

– Возможно, этот человек хотел сделать всех женщин в деревне своими. Чтобы все они давали ему по одному его слову… Ой, простите, что так выразилась.

– Нет, ничего страшного.

– Думаю, он хотел устроить из деревни идеальный гарем, где все говорили бы ему «да» и подчинялись.

– Как такое может быть…

Я был ошеломлен. Он вступал в физические отношения со многими женщинами, и за этим стояла маниакальная идея.

– Затем он напал на дом Такацугу Канаи, его могила находится там, и убил Такацугу, его жену Тиэко и мать Такацугу Ясу. Всего он застрелил там четырех человек, включая племянника Такацугу, Такэо Инуяму. Из них выжила только госпожа Ясу.

– Вы так хорошо помните имена стольких людей.

– Они написаны на надгробиях. Затем он ворвался в дом Масао Инубо. Там он убил Масао, его старшего сына Садао, жену Садао Садако и младших сестер Садао Нами и Тоси, всех пятерых тоже застрелил из ружья. Оттуда он пошел к дому Коитиро Инубо, который находился за домом Масао. Он подошел к дому и, не заходя внутрь, снаружи застрелил Коитиро, стоявшего у окна. После этого перешел к дому Ёнэити Инубо на холме к северо-западу от дома Коитиро. Застрелил Ёнэити и его мать Томи. Судя по всему, Муцуо насиловал и эту Томи.

У меня уже не было сил слушать это.

– Потом он вторгся к Тиёкити Инубо, жившему к югу от дома Ёнэити…

– Как много семей носят здесь фамилию Инубо.

– Да, здесь, в Каисигэ, много родственников Инубо. А когда-то тут вообще жили только Инубо.

– Наверное, Инубо и основали эту деревню.

– Я уверена, что так и есть. В семье Инубо еще жила женщина по имени Тама; семья эта разводила шелковичных червей. В этом им помогали еще две женщины – дочь Садако Канаи Аяко и Митиё Танно, которые жили неподалеку отсюда. Он застрелил этих трех женщин из ружья. А до этого Муцуо несколько раз изнасиловал одну из них, Митиё.

Мне оставалось только застонать.

– Затем он пошел на восток, в дом Митиё Танно, и убил мать Митиё. Судя по всему, она тоже была жертвой похоти Муцуо.

У меня больше не было слов, чтобы отреагировать. Этот мужчина представлялся мне сгустком темной сексуальной энергии.

– Потом он побежал дальше, к дому Сюдзи Имамуры, и перестрелял там из того же ружья жену Сюдзи по имени Ман, его отца Ясуити и мать Тоси, и еще его сына Акиру, которому было всего пять лет, а затем добрался до «Рюгатэя».

– Что, и до «Рюгатэя» тоже?

– Да. Конечно, тогда «Рюгатэя» еще не было, на этом месте стоял дом деда госпожи Икуко, Китидзо Инубо.

– А, Сатоми что-то рассказывала мне об этом. В то время эта семья считалась самой богатой в деревне. Они всегда были готовы помочь ее жителям советом и щедро давали в долг, если кто-то нуждался в деньгах.

– Да, кажется, его уважали в деревне, избрали в деревенский совет. Он был человеком с характером. Вот почему он так раздражал Муцуо, когда тот пошел вразнос и делал все, что хотел. Да, у Китидзо был сын по имени Хидэити; это он построил «Рюгатэй». Он был очень умным и утонченным человеком. В то время он возглавлял деревенскую бригаду полиции. Поэтому он не раз говорил о Муцуо то, что думал, и Муцуо хотел убить его тоже.

– Муцуо был необразованным и жестоким. Полный контраст с первым владельцем «Рюгатэя».

– Да. Муцуо пробежал по всей нижней дороге и на огромной скорости поднялся по склону, ведущему к «Рюгатэю». Но к тому времени в доме Инубо уже услышали шум и заперлись внутри дома, поэтому он выстрелил снаружи через дверь. К счастью, в Китидзо и Хидэити он не попал. Но он попал в жену Китидзо, которая держала дверь, и она умерла на следующий день.

– А, вот почему Сатоми сказала, что Муцуо будет сожалеть об этом в аду. Муцуо больше всего хотел убить Китидзо. И Хидэити тоже.

– Да, наверное. Вот все в деревне говорят, что из-за этого все сейчас и происходит. Возможно, вы и правы, что больше всего Муцуо хотел убить Китидзо и Хидэити. Из мужчин их двоих, а из женщин – мою бабушку.

– Значит, он не смог убить того, кого хотел убить больше всего? Это, наверное, его бесило. И на этом все кончилось?

– Нет, было еще одно место, далеко, у перевала Арасака. Он ворвался в дом Тацуо Оикавы и убил его и его жену Тоё. На этом все.

– Всего тридцать человек?

– Нет, я думаю, тридцать два.

– Значит, правильная цифра – тридцать два?

– Думаю, да. Всего от его выстрелов пострадали тридцать два человека, но, к счастью, двоих удалось спасти.

– Куда были ранены выжившие?

– Один, кажется, в ногу.

– Интересно, что эти люди делают сейчас?

– Я слышала, что семьи всех пострадавших покинули деревню.

– Да, наверное, невозможно оставаться в деревне, с которой связаны такие ужасные воспоминания.

– Это правда, но я слышала, что причина не только в этом; над ними еще и издевались.

– Издевались? Но почему? Ведь все они оказались жертвами. Почему нельзя было быть добрее?

– Да, почему так получается?

– Не понимаю одну вещь. Последними подверглись нападению муж и жена по фамилии, кажется, Оикава?

– Да.

– При жизни жена этого человека не была жертвой сексуального террора Муцуо?

– Нет, я слышала, что Муцуо часто насиловал его жену Тоё.

Я вздохнул и наклонил голову:

– Я не понимаю. Он изнасиловал столько женщин, а потом убил их? Чем он, черт возьми, был недоволен?

– Не знаю. Наверное, в этом мире есть и такие люди.

– Кроме того, я не понимаю, почему спасшихся сделали в деревне изгоями. Ведь многие видели призрак Муцуо в «Рюгатэе».

– Да.

– Многие люди думают, что нынешние загадочные события в «Рюгатэе» были вызваны призраком Муцуо.

– Да, наверное.

– Значит ли это, что Муцуо, который делал все, что ему заблагорассудится, все еще держит зло на людей этого мира?

– Думаю, да. Я уверена.

– Он до сих пор хранит обиду? Он очень мстительный, или как это сказать…

– Не знаю, но мне кажется, что мы, люди со стороны, никогда не поймем, что думают жители этой деревни о легенде про Муцуо Тои. Разговаривая с людьми, я часто думала об этом. В сознании жителей Муцуо занимает поистине огромное место. С тех пор прошло почти шестьдесят лет, но для них это все еще очень яркая реальность. Они воспринимают те события так, как будто они произошли на прошлой неделе.

– Интересно, так же свежи они и для Муцуо?

– Ну, наверное, да, если он еще жив…

– Потом была Тихоокеанская война. Если Муцуо тогда было около двадцати лет, то сейчас ему примерно восемьдесят? И он не призрак, а вполне живое существо; в этом нет ничего невозможного.

В этот момент мне показалось, что я услышал гудящий звук. Вдалеке в кустах послышался шорох, который я принял за шум бамбука. Затем я услышал удар, и белый дымок поднялся из-за стоявшего передо мной надгробия, на котором были написаны имена Садако и Кацухиро Канаи. Кусок камня отскочил и ударился о мою куртку. Я оцепенел. Ощущения реальности не было вообще. Я подумал, что, может быть, где-то взорвалась петарда. Через мгновение меня охватило резкое чувство сильного страха. Я понял, что в нас стреляли.

– Ложись, стреляют!

Крикнув это, я спрятался за ближайшим надгробием, схватил Митико за плечо и толкнул ее вниз.

– Откуда стреляли? – спросил я, оглядываясь по сторонам.

Но все вокруг окутал густой туман. Никого не было видно. Мои ноги немного дрожали. В меня стреляли! Меня собирались убить. Такое со мной произошло первый раз в жизни. Ведь я мог бы уже лежать тут мертвый.

Я услышал еще один выстрел. Я упал, прижавшись головой к земле. На этот раз вокруг меня не произошло ничего необычного, не было слышно свиста рассекавшей воздух пули.

– Нужно двигаться: ему будет легче целиться, если мы останемся на месте, – сказал я, потянув Митико за руку. Не в состоянии решить, в каком направлении идти безопаснее, я, сохраняя низкую стойку, медленно двинулся к главному храму. Решил в подходящий момент встать и как можно быстрее бежать к склону, ведущему обратно в «Рюгатэй», но не смог выбрать этого момента. Ведь в отличие от Сакаидэ, у меня не было боевого опыта. Зато выстрелы прекратились.

Ладонь Митико дрожала. Я это ясно чувствовал. Я и сам был так напуган, что мне хотелось дрожать, но я не давал себе поддаться этому чувству. В любом случае, как мужчина, я должен был сохранять спокойствие в этой ситуации. Другого выбора не было. Честно говоря, в этот момент я уже серьезно раскаивался, что притащился на кладбище, мне хотелось вырваться отсюда живым и вернуться в свою безопасную постель.

И еще мне хотелось, чтобы и Митико испытала такое же раскаяние.

– Пожалуйста, не ходите больше в это опасное место, – сказал я ей.

Но она не ответила. Я обернулся и посмотрел на ее лицо. Хотелось знать, о чем она думает, но было темно, и выражения я не разглядел. Когда она немного продвинулась вперед, тусклый свет упал на ее лицо. Ее стало видно немного лучше; я посмотрел на нее, собираясь что-то сказать, но тут она подняла палец и указала мне за плечо. Ее глаза расширились, а губы приоткрылись. В ужасе я быстро оглянулся в том направлении.

Словно прорезая туман, по каменным ступеням со стороны главного храма поднималась фигура, напоминающая мифического стража у ворот небесного царства. На лбу у него была повязка, по обе стороны которой торчали фонарики. Поэтому лучи света, идущие от их лампочек, выделялись в тумане, как две тонкие палочки, поднимающиеся к небу. Он был одет во все черное, с гетрами вокруг голеней. В руках он наклонно держал перед собой ружье. Сохраняя позу, он, как автомат, медленно поднимался по каменным ступеням. Расстояние между нами было меньше пяти метров.

Я не мог удержаться, чтобы не посмотреть прямо в лицо монстру. Лоб, оба уха, кожа перед ушами и подбородок – все это было на месте, но в центре лица – зияющая темная пустота.

Призрак Муцуо Тои. Митико громко вскрикнула за моей спиной. Она кричала так близко ко мне и так громко, что меня мгновенно охватила паника. Я встал и побежал влево. Я был, естественно, уверен, что по нам станут стрелять, и, понимая, что если бежать прямо, то попасть в нас будет проще, я лихорадочно менял курс, поворачивая то налево, то направо, виляя между надгробиями.

Но я все-таки сохранил какое-то присутствие духа и не отпустил руку Митико. Я понимал, что не один хочу спастись. Да и иначе не было бы смысла следовать за ней на кладбище. Когда я столкнулся лицом к лицу с призраком Муцуо, перед моими глазами, как ни странно, внезапно появилось сонное лицо ребенка Митико. Девочка открыла глаза и сказала: «Пожалуйста, спасите мою маму».

Я подумал, как будет непереносимо тяжело, если мать погибнет и ребенок останется один. Хотя это напрямую и не касалось меня, я просто не смог бы этого вынести. Этого невозможно было допустить. Когда я представлял, как Митико погибает в окружении всех этих давно умерших людей и как я или кто-то еще стоим перед ее гробом, держа за руку Юки, сердце мое разрывалось. Вот почему я не отпустил руку Митико. Я даже подумал, что лучше было бы ей бежать впереди меня, чтобы я мог прикрывать ее от пуль.

И в этот момент, мчась бегом, охваченный смертельным страхом, я почувствовал желание отругать Митико. Возможно, страх смерти заставил меня это сделать. Меня поразила беспечность, с которой она оставила четырехлетнего ребенка одного в комнате и вернулась в такое место одна, хотя в нее тут уже стреляли. Я бежал, бежал и бежал, и, не знаю каким образом, оказался за домом, где жил настоятель Адати. Вдалеке виднелся знакомый курятник. Я, задыхаясь, оглянулся назад. Потом по сторонам. Повсюду было совершенно темно, и ни призрака, ни чего-то похожего не было видно.

Почувствовав некоторое облегчение, я наклонился вперед, положил руки на колени и некоторое время переводил дыхание. Я так выдохся, что не мог вымолвить ни слова. Митико, похоже, была в таком же состоянии. Она не говорила, но звук ее тяжелого дыхания громко раздавался в ночи.

– Это снова призрак, призрак убийцы тридцати человек, я вижу его уже второй раз. Или, может быть, он живой? – выдал я наконец, задыхаясь.

– Я тоже во второй раз, – сказала Митико, тоже тяжело дыша.

– Во второй?

– Да, я уже видела его на кладбище раньше.

Я все еще старался перевести дыхание и думал:

– Значит, он действительно существует. Не ушел в иной мир. Вы сейчас видели его лицо?

– Видела.

– Средняя часть его лица выглядела как зияющая пещера.

– Да.

– Пошли быстрее домой, я беспокоюсь за Юки и за вас.

– Да.

– И больше не смейте ходить в это место. Как быть, если вас убьют? Вы же мать, – сказал я шепотом, но с напором.

Но даже говоря это, я не терял бдительности и оглядывался по сторонам. Мы пошли дальше. Не потому, что я такой безупречный, просто страх заставляет меня это делать. Я трус, и жизнь мне дорога.

Ответа от Митико не последовало. Я снова взял ее за руку и вышел на широкое пространство двора. Страх снова вернулся. Мы шли вдоль забора, чтобы не дать убийце прицелиться. Я с силой тянул Митико за руку.

– Митико, не могли бы вы мне ответить? Вы собираетесь завтра снова пойти?

Честно говоря, я был раздражен. Я-то уж определенно не хотел завтра никуда ходить.

– Я поклялась, что буду ходить, несмотря ни на что. Если я прекращу это, я не смогу очистить свою карму.

– Пожалуйста, не говорите глупостей; что, если вас убьют?

– Я уже решила поставить свою жизнь на карту.

– Что вы собираетесь делать с Юки? Кто позаботится о ней, если вы умрете? Не говорите глупостей.

После этого Митико некоторое время молчала.

– Обещайте больше не приходить. Я не пойду с вами завтра, слышите? И за Юки не стану присматривать.

– Ну что ж, ничего не поделаешь.

– Что значит «ничего не поделаешь»?

– Тогда я пойду одна.

Я не нашел слов и какое-то время не мог продолжать.

– Вы спятили? И если бы речь только о вас шла. Но вы хотите, что ли, смерти и Юки?

– Господин Исиока, вы так говорите, потому что не знаете, какую карму я несу. Лучше уж пусть Юки умрет здесь, чем столкнется с чем-то подобным. Я смирилась со своей судьбой.

– Какой вы упрямый человек!

– Было бы лучше, если бы я вообще не рождалась. Я всегда боюсь, что могу кого-то убить или кто-то убьет меня. Вот почему я не получаю водительские права и не летаю на самолете, не прикасаюсь к ядовитым веществам, не подхожу к скалам. Не подхожу к краю железнодорожной платформы и по возможности избегаю прикасаться к ножам. Я прожила вот такую жизнь, и с нею можно сравнить посещение этого кладбища. Я нигде не чувствую себя в безопасности. Вы понимаете это, господин Исиока?

Митико почти кричала. Удивленный ее напором, я был вынужден замолчать.

– Я очень боялась рожать. Нет, я очень боялась забеременеть. У меня до этого был выкидыш. Врач тогда сказал, что у моего ребенка, возможно, порок развития. Понимаете, что я почувствовала? У меня началось кровотечение, и я упала в обморок в больнице. Я подумала, что мне выпало такое наказание. Бог до сих пор не простил меня.

Поэтому я старалась избегать беременности. Я все думала, что недостойна заводить ребенка и не должна рожать. Поэтому если я беременела, то каждый раз делала аборт. Но когда я забеременела этим ребенком, я решила, что это мой последний шанс, и врач тоже мне так сказал, поэтому я очень волновалась. От этих страданий я несколько недель не могла есть, не могла спать, все думала, что буду делать, если родится ненормальный ребенок: смогу ли я воспитать его одна. Думала, что вероятность родить больного ребенка у меня пятьдесят на пятьдесят. Бог наложил на меня наказание, поэтому ребенок может родиться с уродством, а сумею ли я такого воспитать? Но я решилась, пусть ребенок будет с уродством, но я должна родить. Раз такая у меня судьба, я буду рожать и докажу всем, что смогу его вырастить. Я приняла решение и родила.

Когда я родила, мне было так тяжело, медсестра не показала мне лицо младенца, и я подумала, что он точно родился с уродством. Они сделали томографию, но врач не сказал мне, что именно с ним не так. Лежа на родильном столе, я ко всему приготовилась. Пусть ребенок с отклонениями, но это моя судьба. Пусть он такой, какой есть, его ни за что нельзя убивать. Я поклялась себе, что воспитаю его правильно.

Произнеся все это на одном дыхании, Митико замолчала и глубоко вздохнула. Я думал, что у нее довольно веселый и игривый характер, и до этого момента не подозревал, насколько она сильна духом.

– Потом, когда мне сказали, что родилась прекрасная девочка, я на мгновение не поверила своим ушам. Мне показалось, что надо мной издеваются. Я же была уверена, что у меня не может родиться нормальный ребенок. Я спросила, нет ли у нее каких-то уродств, и мне ответили, что с девочкой все хорошо и у нее красивое личико. А на месте ли руки и ноги? И не по шесть ли на них пальцев? Не слишком ли большая голова? Я спрашивала и спрашивала в отчаянии. Медсестры смеялись надо мной и сказали, что ничего подобного и что они не понимают, почему я так беспокоюсь. Но я все не могла им поверить и расплакалась на родильном столе.

Я была так счастлива, когда мне показали Юки и я увидела, что у нее действительно есть руки и ноги… В тот момент я решила. Я поклялась, что больше в жизни мне ничего не надо. Я никогда не буду просить о личном счастье. Я была готова отдать свою жизнь. Я многократно поклялась, что буду жить только ради этого ребенка. Вот почему мне совсем не жалко своей жизни. Все, что я делаю – это ради Юки. И я не остановлюсь, как бы ни было страшно и опасно, даже смертельно опасно. Если я сейчас не избавлюсь от рока, который не отпускает мое тело, он по наследству перейдет и к дочке. Если это случится, я не смогу жить. Я хочу, чтобы дочка жила жизнью обычного человека.

Я был в оцепенении. Как же жила эта женщина? Я даже представить себе не мог ее жизнь, но судя по ее словам, она была просто ужасна.

– Я понимаю. В любом случае давайте вернемся к Юки, – это все, что я смог сказать.

Такая решимость, как у нее, была мне совершенно недоступна. Я вздрогнул от мысли, что предпочел бы больше не ввязываться во все это.

Дорога к звоннице, затем через темные заросли на территорию «Рюгатэя» и до коридора в «Рютэйкане» показалась очень-очень долгим путешествием. За те несколько минут, пока мы шли, я, кажется, истратил недельный запас нервной энергии. Когда мы наконец вернулись в «Мукадэаси-но-ма», мне хотелось только сразу же рухнуть на татами. Я был потрясен ее решимостью, но своей жизни мне было жаль. Хорошо бы, чтобы завтра вечером ее охранял кто-нибудь другой.

– Мамочка, – сказала Юки, встав в постели.

Кадзусигэ Футагояма сидел рядом с футоном на полу и дремал, медленно покачиваясь вперед и назад.

Митико обняла Юки и, кажется, всплакнула. Футагояма посмотрел на меня умоляющими красными глазами, я поблагодарил его и сказал, что можно идти спать.

Митико повернулась к нам с Футагоямой и поблагодарила нас обоих. Слезы все еще текли по ее щекам. Сказав «не за что», Футагояма поспешно удалился в свою комнату. Он, как и я, не любил слезливых сцен. Мне понравилось, как он безмолвно сделал доброе дело.

– Митико, – произнес я, собираясь в очередной раз что-то сказать, но передумал. У меня не было настроения начинать проповедь. – Ладно, оставим до завтра. До свидания, – сказал я и встал.

Митико снова глубоко поклонилась. Юки на прощание помахала мне рукой. Я ответил ей тем же. На лице Юки появилась улыбка. В тот момент, хотя у меня никогда не было ребенка, я, кажется, немного понял чувства Митико, готовой рисковать своей жизнью ради дочери. Может быть, не все дети такие, но при виде Юки, особенно ее улыбающегося лица, сердца взрослых наполнялись решимостью. Я поклонился матери и вышел в коридор. Внезапно мне в голову пришли забытые сейчас слова о непоказной преданности.

Вот такая преданность, вероятно, была свойственна Митико. Однако поскольку направлена она была на такого маленького человечка, это было не очень заметно окружающим. Возможно, мне следует вести себя так же, но легче сказать, чем сделать. Если меня подстрелят, будет больно. И вообще, в этом ли мое предназначение? Я снова стал ломать голову. Но у меня не было сомнений, что кто-то должен разрешить ситуацию.

Глава 7

1

На следующее утро, 10 апреля, я проснулся, как обычно, от колокольного звона Юкихидэ, но так устал морально и физически после вчерашнего приключения, что совсем не чувствовал себя отдохнувшим, поэтому не пошел в большой зал на завтрак. Только сходил в туалет и снова заснул.

Я проспал около двух часов и проснулся чуть позже восьми утра. Почистил зубы, привел себя в порядок и вышел из комнаты. Там я увидел группу мужчин, разговаривающих в конце коридора. Я поспешил к ним, гадая, не случилось ли чего-нибудь снова.

Среди мужчин я заметил Сакаидэ. Еще там были Кадзуо Инубо и отец с сыном Футагояма. Подойдя к ним, я поздоровался. Они были настолько поглощены своим разговором, что, казалось, вообще не заметили моего присутствия, но при звуке моего голоса все обернулись и, заметив меня, молча поклонились. Однако никто не сказал и слова в ответ на мое приветствие. Лица у всех были бледными и подавленными. Было ясно, что снова произошло что-то серьезное.

Внезапно меня охватило напряжение. Я посмотрел в сторону находившейся рядом «Мукадэаси-но-ма». Может быть, что-то с Митико и ее дочкой? Их не было видно. Я почти испугался. В глубине души я молился, чтобы это были не они.

– Что случилось? – робко спросил я, чувствуя биение сердца у себя в горле. – Что-то снова произошло?

Сакаидэ медленно кивнул. Я посмотрел на его бледное лицо. У меня было предчувствие, что его бледные губы сейчас сообщат мне об ужасной трагедии. Серьезное выражение его лица подсказывало, что эта трагедия превосходит все, что случалось раньше.

– Пожалуйста, скажите, в чем дело?

– Мория, – внезапно сказал Сакаидэ.

– Мория? – Я не сразу понял значение сказанного. – Мория? Он… не может быть…

– Он убит. Нашли его тело, – твердо сказал Сакаидэ.

Я потерял дар речи. Тот самый повар. Такой сильный на вид, крупный мужчина.

– Где нашли тело?

– На автобусной остановке на перевале Каихара.

– На автобусной остановке?! На перевале Каихара?!

Я неожиданно для себя перешел на крик.

– Тело Мории было на автобусной остановке?

– Да, на автобусной остановке на перевале Каихара; говорят, в павильоне для ожидания.

– В павильоне?!

Именно на остановке «Перевал Каихара» я сошел с последнего автобуса, когда впервые приехал в эту деревню поздно вечером со станции Каисигэ. Когда мне сказали, я вспомнил, что там действительно была будка для ожидания автобуса. Но почему там оставили труп Мории?

– Почему на автобусной остановке?

– Ну это совершенно непонятно. Полицейские сказали, что тоже не понимают, – сказал Кадзусигэ Футагояма.

– Полиция приезжала?

– Только что была здесь.

– Труп нашли вчера?

Тут заговорил Сакаидэ:

– На остановке «Перевал Каихара» обычно многолюдно. Согласно полицейскому расследованию, вчера вечером до последнего автобуса было много пассажиров. Но и водители, и пассажиры говорят, что в павильоне трупа не было.

– Но там внутри, наверное, ничего не видно, – сказал Масуо Футагояма, – кромешная тьма, и водитель не может разглядеть помещение для ожидания со своего сиденья, даже если специально наклонит голову.

Все кивнули, и он продолжил:

– То же и с пассажирами. Если сойти там с автобуса и торопиться домой, не станешь разглядывать, что там, в павильоне для ожидания.

– Иначе говоря, даже если тело Мории уже и было в павильоне к моменту прибытия последнего автобуса, его просто никто бы не заметил? – спросил я.

– Я думаю, да, потому что там нет электричества, – сказал Масуо Футагояма.

– Ну, полиция утверждает, что когда прибыл последний автобус, тела Мории в зоне ожидания не было, – сказал мне Сакаидэ.

– Его нашел пассажир, пришедший на остановку к первому утреннему автобусу. Во сколько первый автобус?

– Вроде бы в десять минут восьмого.

– А последний?

– Говорят, в пять минут одиннадцатого.

– Какова причина смерти Мории?

– Я слышал, что его застрелили.

– Застрелили…

Я задумался:

– Опять пуля дум-дум от «Браунинга»?

– Нет, на этот раз это не дум-дум. В настоящее время полиция выясняет, «Браунинг» или нет. Однако его убили единственным выстрелом в сердце спереди.

– Но почему все же автобусная остановка? Чтобы попасть туда отсюда, нужно перебраться через гору, – сказал я.

Все кивнули.

– Почему не могли бросить тело поближе? Зачем понадобилось преодолеть с телом весь путь через гору до автобусной остановки? Полиция на этот счет ничего не сказала?

– Нет, ничего, – сказал Сакаидэ.

– А вы как думаете почему, господин Сакаидэ?

– У меня нет никаких предположений.

– Сейчас у нас нет ни приблизительного времени смерти, ни приблизительного места, где он был убит, но если нам сообщат об этом, возможно, что-то и придет в голову.

– Разве не вчера вечером его убили?

– Неизвестно. Тело положили на автобусной остановке в интервале от десяти часов пяти минут вчерашнего вечера до семи часов сегодняшнего утра. По крайней мере, полиция так думает.

– Похоже на то. Мне так кажется, – сказал Сакаидэ.

– Тогда время убийства может не сильно отличаться от этого.

Я вспомнил свое ночное приключение на кладбище Хосэндзи прошлой ночью. По времени оно попадало в этот промежуток. Я не знал, стоит ли мне говорить об этом, но решил не рассказывать, пока меня не спросят. Митико ведь говорила, что никто не должен знать о ее обете совершить сто молитв. Поскольку это связано с делом об убийстве, я не имею права об этом умолчать, но только если меня спросит полиция. Митико, вероятно, не была бы довольна, если бы я начал рассказывать всем подряд, не спросив ее разрешения.

– Ну да, точное время действительно неизвестно, – сказал Сакаидэ.

– Только вот что странно. Когда Мория исчез, он был одет в свитер, но обнаружили его в одной пестрой рубашке и брюках. Не было и майки, которую он должен был бы надеть хоть под свитер, хоть под рубашку. Одним словом, ее с него сняли. Более того, все пуговицы на рубашке были расстегнуты. То есть выше пояса Мория был в одной рубашке на голое тело.

Все молчали, скрестив руки.

– И что же означает? – спросил я.

– Полиция сейчас ведет расследование. Короче говоря, преступник в какой-то момент раздел Морию догола. Я не знаю для чего.

– Сначала преступник убивал только молодых женщин. Потом, когда он убил бабушку Кику, я подумал, что он стал убивать и пожилых, но по-прежнему это были женщины. Затем обнаружили труп Ятодзи Томэганэ, но поскольку это было самоубийство, к тому же произошедшее еще до событий в «Рюгатэе», все еще можно было полагать, что преступник выбирал своими жертвами именно женщин. Но вот теперь стало ясно, что это не так, – сказал я.

– Все верно вы говорите, – сказал Сакаидэ.

С этим все и разошлись. Поскольку в гостинице полицейских не было, я мог бы свободно выйти прогуляться или сходить за покупками, но мне не хотелось ничего делать, поэтому я заперся в своей комнате и некоторое время записывал вновь открывшиеся факты в свою толстую тетрадь. Однако, с другой стороны, я чувствовал, что больше нет смысла этим заниматься. Ведь стало ясно, что Митараи не собирается мне помогать. Раз так, эти записки могут пригодиться на тот случай, если я когда-нибудь соберусь опубликовать книгу о событиях в «Рюгатэе». Или, может, они помогут мне расследовать это дело, хотя, конечно, думать так с моей стороны было слишком самонадеянным.

Но, честно говоря, сложившаяся ситуация вызывала у меня отчаяние. Не имея возможности положиться на Митараи, пытаться расследовать этот инцидент своими силами для меня было безнадежно. И заметки в этой тетради уже не играли особой роли.

Подошло время обеда, и я пошел поесть. Сатоми в столовой не было. Поев, я надел гэта и вышел во двор собраться с мыслями. Поднимаясь по каменным ступеням и бродя по двору, я заметил, что тростниковая дверь в «Сибуита-но-ма» открыта, и было видно, как Икуко Инубо протирает там тканью корейское кото. Поэтому я без особой цели подошел поближе и стал смотреть на нее через коридор.

Тут я вспомнил, как Икуко той ночью скрывалась в хижине за «Рюдзуканом» вместе с Фудзиварой, и мне стало неприятно. Но, как ни странно, с тех пор мне все время казалось, что ее лицо изменилось и стало более привлекательным. Но сейчас не это вызвало мой интерес. Дело в том, что я надеялся когда-нибудь услышать от Икуко более подробную информацию о кото, чем та, что сообщила мне Сатоми.

– А, это вы! – воскликнула она.

Видимо, она почувствовала, что за ней наблюдают. Затем она улыбнулась и кивнула мне. Я быстро ответил тем же.

– Это корейское кото, правильно? – спросил я.

– Да, верно, – ответила она мне с мягкой улыбкой.

Ее здравый смысл, сдержанное поведение и кажущаяся искренность сбили меня с толку. Что же это был за аморальный поступок с Фудзиварой? Я спрашивал себя, действительно ли она и женщина той ночью – один и тот же человек.

– Оно называется куго. Это прототип современного кото, – сказала она.

Это я уже знал.

– Оно тоже из павловнии? – спросил я.

– Нет, это мирт.

– Мирт? А что, из мирта тоже делают кото?

– Обычно нет. Вон то кото сделано из сосны, но и сосну, как правило, тоже не используют. Только павловнию. Может быть, зайдете?

– Да, спасибо, – сказал я.

Я быстро поставил гэта на ступеньку и поднялся в коридор.

– Пожалуйста, сюда, – сказала она.

Я подошел к ней и опустился на колени на дощатый пол.

– Сатоми говорила, что вы хотели бы больше узнать о кото.

– Да, это правда, – сказал я.

Говоря это, я все еще испытывал странное чувство дискомфорта.

– О чем вы хотите узнать?

– Вообще о кото в целом. Мне не хватает даже самых общих знаний.

Отвечая, я понял причину своего дискомфорта. Ведь только что убили повара, с которым она работала много лет, а на ней это никак не отразилось. Она говорила с улыбкой и держалась совершенно как обычно. Может быть, она уже привыкла к трагедиям или до сих пор не знает о том, что случилось с Морией? Я не хочу сказать, что ей полагалось все время плакать, но уж слишком безмятежна она была.

– Давайте начнем с определения, какой музыкальный инструмент называется кото. Пожалуйста, взгляните на это куго, – сказала она и, как мне показалось, наклонилась ко мне поближе.

Я заволновался.

– У этого кото двадцать три струны.

– Так, двадцать три.

– Их так много потому, что струны просто натягивают и при игре не зажимают пальцами и не регулируют высоту звучания порожками.

– Что значит – зажимать струны пальцами?

– Так же, как на гитаре…

– А, понятно. Вот в чем дело.

На гитаре-то я немного играю, поэтому на этом примере мне было нетрудно понять.

– Поскольку невозможно отрегулировать высоту звука с помощью порожка, требуется так много струн. Одна струна воспроизводит только одну ноту определенной высоты. Этот тип музыкального инструмента называется кин. В настоящее время мы используем иероглиф «кото» для обозначения всех типов кото, но это потому, что другой обозначающий кото иероглиф – «со» – не входит в стандартный список иероглифов для повседневного употребления. На самом деле правильно называть то кото, на котором я всегда играю, со. Кото и со изначально являются совершенно разными музыкальными инструментами, и даже в древнем моногатари[1] «Повесть о Гэндзи» они четко различаются как кото и со. Говорят даже, что женщины, играющие на кото, обычно более старомодны, чем женщины, играющие на со.

– А, понятно. Значит, привычные нам кото правильнее обозначать иероглифом «со».

– Да, – сказала хозяйка «Рюгатэя» и засмеялась.

– И сколько же струн у кото, которое со?

– Тринадцать. Вот почему то необычное кото, которое стоит там, также имеет тринадцать струн. Пожалуйста, пройдите сюда.

Она изящным движением встала, прошла в заднюю комнату и показала мне кото, о котором говорила.

– На днях во время концерта, который вы давали во дворе, вы говорили о семнадцатиструнном кото… – сказал я, следуя за ней.

Икуко согнула колени и села на деревянный пол. Я сел рядом и попытался сосчитать колки на ее инструменте. Их действительно оказалось тринадцать.

– Семнадцатиструнное кото создал уже в новое время Митио Мияги.

– Понятно, он добавил четыре струны.

– Да, верно. И все они толстые.

– Почему?

– Потому что не хватало басов. Когда мы играем Баха или другую западную музыку, нужно исполнять басовую партию. Так что обязательно нужен инструмент с возможностью низкого звучания. Вот зачем кото с семнадцатью струнами.

– Понятно, понятно. Но в ночь, когда убили госпожу Хисикаву, она играла на тринадцатиструнном кото, хотя это был Бах.

– Да, она играла на тринадцатиструнном кото, но необычном.

– Подождите, так это было необычное кото?

– Правильно. Оно было сделано из сосны, как это. Тарумото, который у нас работал, не любил семнадцатиструнных.

– А, вот в чем дело!

Я услышал об этом впервые.

– А я думал, что это обычное кото из павловнии…

– Нет, не обычное. Поэтому на нем, как и на этом, были колки для натягивания струн. Его тоже сделал мастер по имени Тарумото, который раньше работал в нашем доме.

– Значит, это кото того же типа, что и это… но это прикреплено к полу.

– Да, оно – одно целое с панелью пола. Они вырезаны из цельного бревна.

– Конечно, той ночью госпожа Хисикава играла не на нем.

– У нее было другое, оно не было прикреплено к полу, но тоже сделано из цельного бревна. Он лишь немного подправил форму бревна, отполировал, а на верхней части натянул струны.

– И оно хорошо звучит? Если это просто бревно, значит, у него нет резонансной коробки.

– Да, но звучало оно хорошо. Тарумото был большим мастером подбирать материал для кото. Он и павловнию выбирал всегда самую лучшую. Когда говорят о павловнии, всегда вспоминают такие вещи, как гэта, из которой их делают. У нее легкая древесина; но павловния, используемая для кото, совершенно другая. Это должно быть дерево, выросшее в холодном климате, и древесину надо брать с теневой стороны ствола, с плотными волокнами. Конечно, если вы хотите сделать хорошее кото.

– Но это ваше кото ведь из сосны, верно?

– Тарумото родился и вырос на горе Сэннин, поэтому очень хорошо разбирался в деревьях, которые там растут, вплоть до мельчайших деталей. Там большие сосновые леса. Гуляя по горам, он примечал подходящие деревья, которые могли дать хороший звук. Он часто звонил хозяину леса и просил спилить понравившееся ему дерево, выбирал нужные части. Но это было всего лишь его хобби. В основном он делал здесь кото из павловнии.

– Он делал и продавал их прямо здесь?

– Да. У кото работы Сумио Тарумото очень хорошая репутация. Они нравились и госпоже Онодэре, и она всегда ими пользовалась.

Я внезапно осознал, что лицо Икуко Инубо приблизилось почти вплотную к моему. И, возможно, неосознанно, ее пальцы следовали за моими, когда я поглаживал поверхность этого необычного, вырезанного из одного с половицей массива дерева кото, чтобы почувствовать красивую текстуру его древесины. Когда моя рука останавливалась, ее пальцы тут же ее догоняли.

Посмотрев на ее лицо, я увидел, что ее глаза слегка увлажнились, когда она взглянула на меня. Я быстро отвел взгляд, отодвинул колени подальше от ее и медленно встал. Мне она показалась немного странной. Она сидела рядом со мной, и хотя на лице ее была безмятежная улыбка, я чувствовал, что все ее мысли направлены в мою сторону.

– Я слышал, что нашли тело господина Мории, – сказал я.

Она тоже встала:

– Это совершенно ужасно.

Может быть, она действительно так думала, но внешне это никак не проявлялось.

– А с господином Фудзиварой все в порядке?

Я украдкой бросил взгляд на лицо Икуко, однако не заметил на нем никаких изменений или растерянности.

– Да, надеюсь, с ним все в порядке, – сказала она с меланхоличным выражением лица безо всяких эмоций в голосе.

В этот момент я вспомнил о келоидных рубцах, которые тянутся у нее под кимоно от спины до ягодиц. Меня охватили смешанные чувства и даже немного закружилась голова.

– Я слышал, что вы продаете эту гостиницу.

– Да, после всех этих событий я, наверное, не смогу здесь больше оставаться.

– Куда вы поедете? – спросил я как бы между прочим.

Однако она, похоже, серьезно задумалась.

– Мы еще не решили, – сказала она через некоторое время.

– Я слышал, что вы вроде бы собираетесь в Идзумо?

– Мой муж, кажется, собирается.

– А вы нет?

– Я не хочу ехать, но, думаю, все-таки придется.

Наступило немного неловкое молчание. Я чувствовал себя репортером развлекательного журнала, пытающимся выведать, собирается ли она разводиться, и выдать читателям сенсацию.

– Но ведь, если честно, вам не хочется покидать эти места, не так ли?

– Здесь я родилась и выросла. Я знаю «Рюгатэй» с момента начала строительства. Поэтому я не хочу все бросать.

– А если дело сумеют раскрыть, все будет в порядке? Можно будет не уезжать?

Когда я спросил это, женщина слегка улыбнулась:

– Что тут сказать? Это зависит от того, что выяснится в результате расследования.

Если бы Митараи был здесь, он бы, наверное, сказал: «Ну так давайте решим проблему завтра». Я не мог этого сказать и промолчал. Мне очень хотелось помочь этой семье. Но то, что она сейчас сказала, прозвучало несколько загадочно. Если представить себе невероятное, представить, что преступник – она сама, то раскрытие дела ей никак не поможет.

– Я понимаю. Может быть, у меня не хватит для этого способностей, но я сделаю все, что в моих силах.

Я сказал это, не особенно задумываясь, и направился было в коридор.

– Господин Исиока, – услышал я в этот момент откуда-то доносившийся голос.

Мне показалось, что это Сатоми, поэтому я быстро вышел в коридор. Сатоми стояла перед моей комнатой и кричала в никуда.

– Да, я здесь! – громко ответил я.

Она повернулась ко мне и быстрым шагом побежала вверх по коридору.

– Что? – спросил я, когда она подошла поближе.

Сатоми немного запыхалась. Видимо, она бежала с самого низа.

– Только что позвонил господин Танака…

– Он ждет у телефона?

– Нет, повесил трубку.

Сатоми покачала головой.

– И что?

– Он сказал, что будет в полицейском участке, и попросил вас позвонить.

– Хорошо, большое спасибо.

С этими словами я оставил Сатоми и поспешил по коридору в сторону «Рюбикана».

2

Я вошел в гостиную «Рюбикана», снял трубку с телефона на комоде и набрал уже знакомый номер комнаты в полицейском участке Каисигэ, в которой сейчас находился штаб следствия. После всего лишь одного звонка раздался голос Танаки.

– Это Исиока. Мне сказали, что вы звонили, – поспешно сказал я.

– А, господин Исиока. Вы сейчас там один? – сказал Танака, покашливая.

– Я один. Как там дела?

– Я тоже один. Все уже разошлись по домам, так что дежурю в одиночестве.

– Так в чем дело?

– Мало не покажется. Вы уже слышали про Морию?

– Да, слышал.

– А сейчас нашли тело бабушки Кику Инубо.

– Где же?

– В горах у перевала Каихара. Это довольно близко к автобусной остановке, метрах в восьмистах или около того. Когда вы приехали в деревню Каисигэ, вы вышли на автобусной остановке у перевала Каихара и пошли через перевал, так?

– Да, верно.

– Это на обочине дороги, на том горном перевале. Чтобы избавиться от тела, его бросили там.

– Есть что-то подозрительное в состоянии трупа?

– Масса всего.

– Что именно?

– Господин Исиока, не пришел ли ответ от вашего друга из-за границы?

Я не сразу смог ответить. Ответ-то был, но он вряд ли мог порадовать Танаку.

– Пришел… – ответил я.

Я решил, что если сказать, что ответа пока нет, то создастся впечатление, что мой друг меня ни во что не ставит, но задумался, как мне продолжить.

– И что он написал? – спросил Танака, как и следовало ожидать.

– Написал, что хотел бы сразу же вылететь, потому что это очень интересный случай, но сейчас слишком занят и не может бросить дела, поэтому просит меня пока вести расследование самостоятельно…

– То есть когда-нибудь он приедет?

– Я не знаю, будет ли у него время приехать, но, может быть, сумеет что-то порекомендовать письмом или телеграммой.

Я совершенно растерялся.

– Я правильно понял, что он обещал давать инструкции таким способом, не так ли?

– Знаете ли, обстоятельства могут меняться…

Говоря это, я обильно потел, хотя в комнате было прохладно. Похоже, мои слова не обрадовали Танаку, но, к счастью, он не стал продолжать эту тему.

– Так или иначе, состояние дел сейчас очень тяжелое. Ситуация становится все более и более непонятной. Остается только думать, что это дело рук шизофреника.

– Шизофреника, говорите…

– Честно говоря, мы не в состоянии справиться с этим сами. Поэтому прямо сейчас наши люди поехали в Хиродай, спросить мнение психиатра. Если так пойдет, начальство тоже не будете возражать против того, чтобы пригласить господина Митараи.

– Неужели все так плохо?

– Если ад существует, то там, наверное, царит такой же хаос.

– Расскажите мне, что происходит.

– Могу ли я понимать ваши слова так, что господин Митараи принял наше предложение о сотрудничестве? Сейчас я готов рассказать все, но если он не пойдет нам навстречу, мы не сможем больше об этом говорить.

На этот раз Танака поставил четкие условия. Ситуация отчаянная. На мгновение я потерял дар речи и боролся с желанием заплакать. Я не мог сказать «да» или «нет». Если бы я сказал «да», это было бы похоже на ложь, а если – «нет», Танака, вероятно, ничего не стал бы мне рассказывать. Однако сейчас, когда ситуация дошла до такого положения, а сам я успел сделать Танаке многообещающие намеки, я не мог утерпеть, чтобы не расспросить о подробностях. Я осмелился солгать.

– Да, можно сказать, что он согласился. Он сообщил, что скоро пришлет мне свои соображения.

После этих слов я был весь в поту, а мое тело охватила дрожь. Я не могу припомнить, чтобы когда-либо лгал так смело. Будучи робким человеком, я съежился от чувства вины. Но Танака на том конце провода был так счастлив, что только не танцевал от радости.

– А, ну вот! Это хорошо. Вы ведь понимаете, все может кончиться для нас позором на весь мир. То, что вы сказали, увеличивает наши шансы на удачу.

– Я понимаю, – ответил я голосом, похожим на комариный писк.

– Некоторое время назад, в одиннадцать сорок, было обнаружено тело бабушки Кику Инубо. Но в крайне странном виде.

В странном?

Любопытство победило чувство вины.

– Да, бабушку Инубо украли за день до похорон, поэтому она был одета в белое кимоно, но под ним на ней были майка и трусы Кэйдзо Мории. В кармане лежал сверток из газетной бумаги, а внутри него пенис Мории.

– Что вы сказали?!

Я был потрясен.

– Это действительно какое-то невероятное преступление, иначе не скажешь.

– Значит, на теле Мории, которое нашли на автобусной остановке у перевала Каихара…

– Правильно. Гениталии были отрезаны. Так что, конечно, на его трупе не было нижнего белья. Были только брюки и рубашка.

Действительно, это сумасшедший мир. И действительно, если бы существовал ад, это был бы такой вот дикий бардак. Человеку со здоровыми нервами в таком мире жить невозможно.

– Далее, и у Кэйдзо Мории, и у Кику Инубо на лбу была написана цифра семь. Похоже, фломастером. Более того, по всей внутренней стороне газетного листа, в который завернули гениталии Мории, были нарисованы птицы.

– Нарисованы птицы?

– Да. Точно так же, как на газете, в которую было завернуто тело Онодэры, которое обнаружили седьмого марта. Нельзя понять, голуби это или вороны, но, так или иначе, птицы.

– Не в полете…

– Нет, не в полете, они нарисованы сбоку, стоящими на двух ногах на земле. Штрихи одинаковые, так что, вероятно, рисовал один и тот же человек.

– Что же это может значить?

– Совершенно непонятно. Если кто-то и может найти в этом какой-то смысл, то это только ваш друг.

Мне очень больно было это слышать.

– У вас есть еще вопросы? – спросил Танака.

– Причина смерти господина Мории – огнестрельное ранение?

– Да, это так.

– Но не пуля дум-дум.

– Явно пуля «Браунинга» тридцатых. Но не дум-дум.

– А следы пороха на одежде?

– Есть. Стреляли в сердце спереди. В упор.

– Стреляли спереди, говорите?

– Правильно.

– Понятно.

– Тело Инубо в настоящее время осматривают. Судя по всему, на трупе нет никаких новых повреждений. Поэтому мы осмотрим его еще раз, и если не обнаружим ничего примечательного, то, поскольку похороны уже состоялись, мы планируем кремировать его как можно скорее. Вас это устраивает?

– Что? – переспросил я.

Я не понял, что он сказал.

– Да, и если ваш друг захочет выяснить что-то еще по этому поводу, я готов сделать это.

В общем, он считал, что теперь работает под руководством Митараи, и ждал моих указаний. Меня снова прошиб холодный пот. Я подумал, что мне следует покаяться. Однако это могло расстроить Танаку.

– Нет… он на этот счет не сказал ничего конкретного, так что, если ничего особенного больше не обнаружите, можете ее кремировать. Что же касается Мории…

– Тут мы собираемся сделать еще кое-что.

– Да, предполагаемая дата смерти Мории?

– Два дня назад.

Значит, сразу после того, как он пропал из виду.

– Этого пока хватит? У вас есть еще вопросы? – спросил Танака.

– А как насчет жителей «Рюгатэя»? – спросил я.

– Что именно вас интересует?

– Вопрос в том, не находится ли преступник среди тех, кто сейчас живет в этом доме.

Танака вздохнул и промолчал. Тогда я продолжил:

– Труп подбросили ночью. Раз так, то не стоит ли во всех подробностях проследить, чем в это время занимался каждый из жильцов?

– Не думаю, что мы сможем выяснить это досконально. Ведь все тогда спали. И потом, мы уже установили, что действовал человек посторонний.

На самом деле я думал примерно так же.

Я подумал, не стоит ли рассказать Танаке о нашем с Митико ночном приключении в храме Хосэндзи и о встрече с призраком Муцуо, но решил от этого воздержаться. Не было сомнения, что если я начну говорить о призраках, то упаду в глазах собеседника.

– Тогда на этом закончим, я с нетерпением жду советов вашего друга.

От этих слов у меня снова заболело сердце. Танака повесил трубку. Я чувствовал себя мошенником.

Затем я вернулся к переходу и некоторое время стоял там в размышлениях. Надо было понять, по какому пути мне двигаться дальше. Я не мог представить себе, что у меня получится раскрыть такое сложное дело, как бы я ни старался. Но я уже фактически пообещал, что Митараи примет участие в расследовании. Так что не оставалось ничего, кроме как поплакаться ему. Продолжать слать ему письма, и если он не сможет приехать, то пусть хоть отвечает на них. Пусть даст хоть какой-то намек. Если оставить все как есть, то получится, что я обманул Танаку.

Я снова вернулся в гостиную в «Рюбикане», позвонил в KDD[2], спросил, как отправить международную телеграмму, и послал Митараи следующий текст: «Мне очень нужна твоя помощь. Хотя бы намекни. Продолжение записок пришлю позже. Прошу связаться со мной. Исиока».

После того как я первый раз отправил Митараи копию, количество записей в моей тетради продолжало увеличиваться. Я решил, что надо бы добавить к ним сведения об обнаружении тел Кэйдзо Мории и Кику Инубо и отправить все Митараи. Я не знал, даст ли он мне после этого какой-нибудь совет, но даже если и нет, это было все, что я мог сделать, учитывая мои способности.

Послышался шум и звонкий детский голос. Оглянувшись, я увидел Митико с дочкой, спускавшихся по каменной лестнице «Рютэйкана».

– А, господин Исиока, – сказала Митико.

– Знаешь, я сейчас кувыркалась и поранила губу, – сказала Юки восторженным голосом.

– Что ты говоришь!

– Я сейчас смотрела телевизор и попробовала сделать, как дядя гимнаст. И поранила губу.

– А, вот что! Митико, вы собираетесь сегодня вечером опять идти? В храм Хосэндзи? – спросил я шепотом, преграждая ей путь.

При этом на моем лице, должно быть, появилось серьезное выражение. Вчера ночью я чуть не лишился жизни. Тут уж не до шуток.

Митико, казалось, пребывала в веселом настроении после разговора с дочерью, но тут ее лицо внезапно помрачнело.

– Да, – сказала она.

– Митико!

Я схватил ее за левое плечо и потянул в сторону коридора, заставив остановиться. Учитывая ночные события, я считал себя вправе сделать это.

– Как вы собираетесь поступить со своим ребенком? Снова оставите ее одну в комнате? – спросил я тихим голосом.

– Если возможно… – ответила она.

– А что, если я откажусь за ней присматривать? И никто другой не согласится?

– Тогда я понесу ее на спине.

– Вчера вы были налегке, и поэтому удалось убежать. А что случилось бы, будь на спине ребенок? Стреляли бы в вашу дочку.

Митико ненадолго замолкла.

– Я готова рисковать своей жизнью, – сказала она потом.

– Не могли бы вы сделать это в одиночку? Я уже знаю, что там может произойти. И отпустить вас так не могу.

Сказав это, я сообразил, что нечто подобное сказал бы на моем месте Митараи.

– Если бы это касалось только вас одной! Но что вы будете делать, если пуля попадет в Юки? А вы останетесь живы?

Она закусила губу:

– Я тогда не смогу больше жить.

– Полагаю, что так… Значит…

– Но я не смогу жить и если девочка вырастет, и ей придется пройти через то, что пережили я, моя мама и моя бабушка.

– Я это понимаю, но вы думаете, что может быть польза от этого бессмысленного стодневного моления? Кто-нибудь может это гарантировать?

– Есть такой человек.

– Кто он?

– Это человек, у которого есть такой дар. Но самое главное, что я приняла такое решение. Продолжать сто дней, что бы ни случилось.

– Чтобы помолиться сто раз, надо обязательно ходить туда сто дней?

– Нет, но я сама так решила.

– Ведь покушаются на вашу жизнь! Нельзя так рисковать.

– Думаю, такое не только со мной…

– Может быть, и так, но все же не каждый из-за этого по ночам бродит по кладбищам.

Митико промолчала. Но было похоже, что ее не сдвинешь с места даже рычагом.

– Тогда не могли бы вы ходить хоть немного раньше? И попросить Сатоми приглядеть за Юки…

– Решено ходить после десяти часов.

Ее слова привели меня в растерянность.

– Кто принял такое решение?

– Я сама.

– О боже мой…

Какая же упорная, подумал я. Хотел бы я и сам быть таким. Нельзя было допустить, чтобы она одна пошла туда, где ее могут убить.

– Юки поправилась? Горло больше не болит?

– Горло почти прошло, но еще не до конца.

– Я всем расскажу и попрошу вас не пускать, – сказал я.

– Пожалуйста… пожалуйста, не делайте этого, – сказала она, хотя прозвучало это не слишком умоляюще.

Затем, кивнув, она пошла дальше, оставила меня в коридоре и вместе с ребенком скрылась в «Рюбикане».

Вздохнув, я поднял взгляд и заметил во дворе Сатоми рядом с фигурой дракона.

– Сатоми! – окрикнул я ее.

Она повернулась ко мне.

– Что случилось? – крикнула она в ответ.

– Я хочу тебя кое о чем попросить. Не помешаю, если подойду сейчас?

– Нет.

Я надел гэта и поднялся по каменным ступеням.

Она стояла там в джинсах.

– Что-нибудь случилось? – спросил я.

– Ничего особенного, – сказала она.

– Что-то ты грустновато выглядишь, нет? – сказал я.

– Я думаю, что вижу это в последний раз. Ведь я здесь родилась и выросла.

– Но вы пока еще не решили продавать, нет?

– Еще нет, но и оставаться здесь больше нельзя.

Каждый раз, когда она заговаривала на эту тему, я начинал невольно злиться на себя и решал приложить все силы для раскрытия дела, но уже через час мой энтузиазм пропадал. В конце концов, каждый человек играет в этой жизни свою роль.

– Сатоми, у меня к тебе просьба, – сказал я.

– Какая?

Сатоми посмотрела на меня с удивлением.

– Не могла бы ты сегодня в десять часов подойти в «Мукадэаси-но-ма» и посмотреть за Юки минут тридцать, максимум час.

– Зачем?

– Митико собирается в храм Хосэндзи. Это чрезвычайно опасно. В нее там могут стрелять…

– Кто?

– Призрак Муцуо. Он бродит по храму Хосэндзи и стреляет в людей, которые приходят туда ночью.

– Тогда зачем туда ходить? – сказала Сатоми с таким серьезным выражением, какого я у нее никогда раньше не видел. Вопрос, конечно, был совершенно разумный.

– Говорит, таково ее желание. А мы хотим ее как-то защитить.

– Но как ее защитить от вооруженного человека?

Это тоже была разумная мысль.

– Возможно, я не смогу ничего сделать, но не могу оставить это просто так.

– Это глупо, – сердито сказала Сатоми, что меня удивило.

Она повернулась в мою сторону и настойчиво посмотрела мне в лицо.

– Ужасно эгоистично – создавать для всех проблемы и подвергать опасности жизни стольких людей. Если она так хочет идти, пусть идет одна. Я не хочу об этом знать.

Глаза Сатоми наполнились слезами. Она повернулась ко мне спиной и поплелась вниз по каменным ступеням. Я остался один, пораженный до глубины души. Оправившись от ошеломления, я пришел к заключению, что, видимо, мне опять придется смотреть за Юки.

3

Ужин оказался крайне убогим, до такой степени, будто я сам его готовил.

После ужина я удалился в свою комнату, где дождался времени, когда Митико должна была отправиться в храм Хосэндзи. Поразмыслив, я решил посвятить в ситуацию Сакаидэ. Я вышел в коридор и зашел в его комнату. Я рассказал ему, что в десять часов Митико пойдет в храм Хосэндзи, чтобы помолиться у могил тридцати жертв Муцуо. Если оставить ее одну, велик риск, что ее убьют. С этим надо что-то делать, но если я сам пойду на кладбище, то некому будет сидеть с ребенком. Сатоми отказалась присмотреть. Независимо от того, останется ли ребенок на некоторое время в комнате или она возьмет его с собой, кто-то должен помочь. Если она возьмет дочку с собой, ей тем более понадобится сопровождающий. Потому что в этом случае быстро убежать не получится. Объяснив ситуацию, я попросил о помощи.

Сакаидэ тоже сразу сказал, что ее следует остановить. Я объяснил, что пробовал, но безрезультатно. Тогда Сакаидэ забеспокоился всерьез.

– Раз она решила молиться сто дней, значит, осталось дней десять. Думаю, она не послушается, если ей сказать остановиться на этом. С другой стороны, как ее защитить, если у нас нет оружия?

– Да уж.

– Но если в Митико будут стрелять, мы, наверное, должны ей чем-то помочь. Делать нечего, надо попросить господина Футагояму посмотреть за Юки, а нам вдвоем идти за Митико. Другого варианта нет. Раз мы не хотим, чтобы Митико знала о наших действиях, я просто выйду в коридор и буду где-то рядом с «Мукадэаси-но-ма». Я сейчас пойду к господину Футагояме и попрошу его посмотреть за Юки. Я буду в коридоре возле «Ункаку-но-ма». Когда придет время, пожалуйста, подайте мне сигнал рукой.

Было пять минут одиннадцатого. Мы тихо спустились по коридору к «Мукадэаси-но-ма», где увидели маленькую фигурку, стоящую под тусклой лампочкой.

– А, Сатоми, – сказал я.

– Да, я пришла, – сказала она.

– Большое спасибо, я рад, что ты здесь. Пожалуйста, подожди немного, я сейчас поговорю с Митико.

Когда я вошел в комнату, Митико уже была полностью одета и готова идти.

– А, господин Исиока. Юки уже спит. Температуры больше нет.

– Митико, Сатоми присмотрит за Юки. А я пойду за вами на небольшом расстоянии.

После этих моих слов цвет ее лица немного изменился.

– Да, но Сатоми… все-таки…

Я растерялся.

– О чем вы говорите? Другого варианта нет. Хватит капризничать, – огрызнулся я и вернулся в коридор позвать Сатоми.

В прихожей женщины молча поклонились друг другу. Митико вышла в коридор. Я сказал Сатоми, что девочка уже спит, у нее нет температуры, поэтому просто нужно за ней присмотреть и, если она проснется, сказать, мама в Хосэндзи и скоро вернется. Сатоми кивнула.

Чуть ниже по коридору Митико достала туфли с полки и молча надела их. Наблюдая за этим издалека, я подал рукой сигнал в сторону «Ункаку-но-ма», где должны были стоять Сакаидэ и Футагояма.

Митико ушла молча и уже начала подниматься по каменным ступеням. Я не двигался, пока мог видеть ее.

В тот момент, когда она исчезли из вида, я побежал по коридору, как заяц, но они оба уже подошли ближе.

– Она только что вышла. За Юки смотрит Сатоми. Так что с вами втроем будем действовать, – выпалил я.

Мы быстро обулись и поспешили по каменным ступеням. Пройдя через двор, пробежали по узкой тропинке через опасную каменную стену к задней части «Рюдзукана». Но даже добравшись до заднего двора, мы еще не смогли разглядеть Митико. Она шла быстро. Но я не стал суетиться. Я хорошо знал маршрут и место, куда шла Митико. На пустыре за «Рюдзуканом» все так же пахло водой и водорослями. К этому примешивался запах сырой земли. Тумана не было.

– Господин Исиока, вы куда? Собираетесь сюда залезть? – спросил Кадзусигэ Футагояма.

– Да. Так быстрее. Мы сразу попадем во двор храма Хосэндзи. Я знаю маршрут, поэтому, пожалуйста, следуйте за мной. И внимательно смотрите вокруг. Это очень опасно. Неизвестно, откуда в нас будут стрелять, так что в любом случае лучше идти, пригнувшись, – сказал я.

Я шел, сохраняя бдительность, оглядываясь по сторонам, благо видимость сегодня была довольно хорошей.

– Где вы видели призрак? – спросил Сакаидэ.

– Один раз у печки позади этой хижины. Другой раз – на каменной лестнице наверху, перед главным храмом Хосэндзи. Мы сейчас там пройдем.

– Эх, не нравятся мне эти призраки; и как с ними себя вести? Может, обойдемся как-нибудь без страшилок, – сказал Футагояма.

Я удивился.

– Вы же экзорцист, разве нет? Священник!

– Так-то оно так. Но, господин Исиока, я полагаюсь на вас, – ответил Кадзусигэ, чем снова меня удивил.

Даже если он просто пошутил, мне за последние десять лет никто не говорил ничего подобного. Я собрался было возразить, что не берусь оправдать его ожидания, но сообразил, что это прозвучит глупо, поэтому молча направился в заросли. В любом случае, даже если на меня и не стоило особенно полагаться, сейчас только я один знал, где мы находимся и куда идти дальше. Оставалось только держаться. Я молча поднимался по склону, пытаясь вспомнить, где удобнее пройти через заросли, по которым уже несколько раз пробирался вверх и вниз, поднимался и спускался. По сравнению с прошлым разом я чувствовал себя гораздо увереннее. К тому же со мной были двое друзей.

Прямо перед нами начиналась территория храма Хосэндзи. Мы добрались до прохода между звонницей и глинобитной стеной.

– Ничего себе, как близко! – сказал Кадзусигэ с удивлением.

Когда я впервые попал сюда, я чувствовал то же самое. Такое чувство неизбежно должно возникнуть у каждого, кто до этого знал только дорогу к храму, идущую от главных ворот.

– О, вы уже успели обследовать эти места! Что значит писатель-детектив! – сказал Кадзусигэ, и опять меня этим удивил.

Хотя, может быть, это и правда. Простому человеку могло показаться необычным, что я уже успел найти этот путь. И в этом факте он мог увидеть проявление силы эксперта.

Как всегда, я шел, прижавшись телом к каменной стене звонницы и пригнув голову, а поскольку ночь была ясной, мне наконец удалось заметить Митико, спешившую к кладбищу вдоль залитого лунным светом главного храма. Я снова осмотрелся. Вокруг не было никого подозрительного, никаких настораживающих признаков. Но такой поздней ночью вряд ли можно было заметить, если бы кто-то здесь и прятался.

– Хорошо, пойдем, – позвал я и пошел на территорию храма.

Идти пришлось быстро, чтобы поспеть за тенью Митико. Сакаидэ и Футагояма следовали сзади. Когда ее фигура исчезла за углом главного зала, мы пустились бегом. Мы бежали втроем, и если бы кто-то мог видеть нас в это время, сцена показалась бы ему довольно комичной.

Повернув за угол главного храма, мы оказались на вымощенной камнем дорожке, которая продолжается под карнизом, и увидели впереди несколько каменных ступеней. Митико уже поднялась по ним и шла по дорожке, ведущей прямо через кладбище к подножию горы. Перед склоном росло одинокое дерево камелии, которое я в первый раз принял за человеческую фигуру. Вокруг, насколько хватало взгляда, тянулись ряды надгробий, ярко залитые лунным светом. Сегодня, когда тумана не было, они и выглядели просто как надгробия.

Митико знала, что я следую за ней, но не подозревала, что здесь еще и Сакаидэ, и даже Футагояма. Раз она не хотела, чтобы Сатоми присматривала за ее ребенком, то вряд ли обрадовалась бы этому. Но ведь ничего другого нам не оставалось.

Как бы то ни было, я подумал, что лучше ей знать об этих двоих, поэтому свернул на другую дорожку и, наблюдая за ней сзади, подошел к месту, где лежали тридцать жертв Муцуо.

– Я и не знал, что она делает это каждую ночь, – прошептал Кадзусигэ Футагояма.

– Я видел ее однажды, – сказал Сакаидэ, – но не знал, что это происходит каждую ночь.

– Внимательно следите за округой. Кто его знает, когда начнут стрелять, – предупредил я еще раз.

Пусть меня считают трусом, но я действительно боялся этого больше всего.

– И обращайте внимание на тени от надгробий, – сказал я, и они оба кивнули в темноте.

Вид миниатюрной женщины, скользящей по кладбищу, создавал уникальную атмосферу. Она вызывала особое чувство, одновременно пугающее и влекущее, как красивые истории о привидениях.

Справа от нее виднелись могилы 30 человек, погибших от рук Муцуо Тои в 1938 году. Тень Митико остановилась перед ними, рядом с камелией высотой примерно в рост человека. Из-за этого казалось, что там стоят две фигуры. Она повернулась лицом к могилам, то есть спиной к нам, и сложила руки в молитве. Мы втроем, пригнувшись, медленно двинулись в ее сторону, при этом тщательно оглядывая все вокруг.

– Что это вон там? – сказал шепотом Кадзусигэ Футагояма.

Он что-то заметил и указал пальцем на кусты. Я посмотрел в ту сторону и увидел что-то белое, выглядывающее из зарослей бамбука на склоне горы, совсем близко к кладбищу. Футагояма продолжал указывать туда.

– Что бы это могло быть? – сказал я.

– Надеюсь, не что-нибудь ужасное.

– Осторожно, это может быть стрелок, – сказал Сакаидэ.

– Действительно, размером с человека, – сказал я.

– Наверное, стоит проверить, – сказал Сакаидэ.

Когда я снова посмотрел на Митико, она уже закончила молиться и собиралась уходить. Я решил на всякий случай ее остановить.

– Пожалуйста, подождите минутку, – сказал я шепотом и побежал к ней, лавируя между надгробиями. – Митико, Митико, – позвал я тихо.

Мой голос было очень хорошо слышно в абсолютной тишине.

– Да, – негромко ответила она и остановилась.

– Я заметил что-то непонятное. Там, в кустах. Надо проверить, что это. А вы подождите немного на месте, ладно? Так, чтобы вас никто не видел.

Она присела на корточки.

– Хорошо, но только будьте осторожны, не делайте ничего опасного.

– Все в порядке, я вернусь через минуту, поэтому, пожалуйста, отойдите куда-нибудь и убедитесь, что никто не сможет вас заметить.

– Понятно.

Затем, опустив голову, я пробежал между надгробиями и вернулся к Сакаидэ и Футагояме.

– Остановили? Тогда пойдем. Но лучше держаться порознь. Давайте рассредоточимся и подойдем к этой белой штуке с трех сторон. Хорошо? – сказал Сакаидэ.

Мы решили прислушаться к мнению ветерана войны.

Мы разошлись веером и медленно двинулись с трех сторон к подозрительному белому предмету. Я шел справа, Сакаидэ – по центру, а Футагояма – слева.

Ветра практически не было. Поэтому и не слышно было и шелеста бамбука. Наступила тишина, и время как будто остановилось. По мере продвижения предмет в зарослях, к которому мы приближались, стал виден лучше. Мои опасения сбывались. Предмет выглядел все больше похожим на фигуру человека. В зарослях, вытянувшись во весь рост, лежал человек. Ничего другого нельзя было подумать. Одетый во что-то белое, скорее всего, в кимоно. Оно доходило ему до лодыжек.

Но когда я подошел ближе, беспокойство мое усилилось еще больше. Прямо рядом с фигурой в белом кимоно лежала еще одна, в черном, примерно такого же размера. Хотя я пока не был до конца уверен, но подозревал, что это тоже человеческое тело. Два человека лежали в сырых бамбуковых зарослях?!

Расслабляться было нельзя. Не было никакой гарантии, что эти двое не снайперы. Если они снайперы, то странно, что по нам не стреляли, но, возможно, они просто нас еще не заметили. В этом случае потеря бдительности означала бы потерю жизни. Оказавшись в десяти метрах от зарослей, я двинулся дальше почти ползком, не забывая при этом наблюдать за окрестностями. Но ничего необычного пока заметно не было.

– Господин Исиока, – услышал я мужской шепот.

Похоже, Сакаидэ.

– Да, – ответил я.

Но Сакаидэ нигде не было видно. Я понятия не имел, где он находится.

– Все в порядке, пожалуйста, идите сюда, и вы, господин Футагояма, тоже.

Судя по всему, Сакаидэ успел подойти к телам, лежавшим в бамбуке. Услышав его, я поднялся и быстро пошел на голос.

Сакаидэ сидел на корточках боком ко мне. Он уже осматривал находку. С другой стороны я увидел лицо Кадзусигэ.

– Господин Исиока, это труп, – сказал мне Сакаидэ.

– Труп? – переспросил я.

– Да, труп. Причем это женщина, девушка.

– Труп девушки… И чей же? – сказал Футагояма нервным голосом.

Он, видимо, догадался, о ком может идти речь. Сакаидэ ползал на четвереньках в траве, стараясь поднять верхнюю часть тела. Он хотел увидеть лицо. Все это время я внимательно следил за окрестностями.

Ведь именно здесь в меня стреляли. Ни с чем не сравнить ужас от свиста рассекающей воздух пули и звука разбиваемого ей надгробия. Услышав этот звук, я легко представил себе, каково это, когда пуля с огромной силой врезается не в камень, а в мое тело. Это совсем не так круто, как показывают в кино.

– Так я и знал, это Эрико Курата. Темно, но в этом нет никаких сомнений, – сказал Сакаидэ с болью в голосе.

– Значит, на ней то самое кимоно, в котором ее положили в гроб, – сказал Футагояма.

– Да, определенно, – поддержал Сакаидэ.

– Почему она здесь оказалась?

– Я не знаю, но положили ее аккуратно. А кто рядом с ней?

– Это мужчина. Неужели… – сказал я.

На втором трупе были брюки.

– Кто он? Он тоже мертв? – спросил Футагояма.

Сакаидэ вытянул верхнюю часть тела из травы, стараясь рассмотреть лицо мужчины. Я не забывал внимательно следить за происходящим вокруг, но сейчас мое сердце забилось не от страха попасть на мушку снайпера. Этот человек был определенно мертв, и тут ничего не поделаешь, но я, по крайней мере, надеялся, что он не из тех, кого я знал. Пожалуйста, я молился, чтобы он оказался незнакомцем.

– Ох, что же это такое!

Обычно спокойный голос Сакаидэ звучал так, словно его горло перехватили рыдания. Инстинктивно мы встали на четвереньки рядом с Сакаидэ, разводя руками жесткие стебли травы вокруг тела. Ладонью я нащупал какой-то твердый предмет, лежавший рядом на земле. Подняв его, я понял, что это книга.

– Эй, вы живы? Нет, безнадежно. Что же это делается?!

– Кто это? – спросил я.

Однако ответа от Сакаидэ не последовало. Поэтому я бросил книгу и, пробравшись дальше по траве, всмотрелся в лицо трупа. Под бледным лунным светом виднелись мясистые щеки. Толстые губы были слегка приоткрыты, и между них выглядывали зубы. Веки были плотно закрыты, голова запрокинута назад.

У меня вырвался вскрик:

– Кадзуо, господин Кадзуо Инубо!

– Господин Инубо?!

От моих слов Футагояма тоже побледнел. Хозяин «Рюгатэя» лежал, холодный как лед, в густой высокой траве, его мясистые щеки освещала луна. Передо мной предстало лицо Сатоми, охваченное отчаянием.

Глава 8

1

В ту ночь по нам никто не стрелял. И никаких призраков мы тоже не видели. Выйдя из зарослей, мы все вместе, включая Митико, вернулись в «Рюгатэй». Оттуда я позвонил по телефону Танаке в полицейский участок Каисигэ, чтобы сообщить об обнаружении двух тел. Двери «Рюбикана» в полночь запирали, но у Сакаидэ был ключ от двери на переходе между зданиями. Поэтому я смог воспользоваться телефоном, не спрашивая у хозяев и, таким образом, избежав неприятной необходимости смотреть в глаза Икуко или Сатоми.

Вскоре после этого детективы, видимо, направились прямо на кладбище Хосэндзи. Мы все вернулись в свои комнаты и легли спать. Я думал, что меня разбудят, но этого не произошло, и я проснулся на следующий день в 6 утра. Как обычно, меня разбудил звук колокола.

Проснувшись с шестым ударом колокола и выглянув в коридор, я впервые за долгое время увидел на газоне во дворе троих детективов из полиции префектуры. Рядом с ними были Сакаидэ, Масуо и Кадзусигэ Футагояма. Отсутствовал только Кадзуо Инубо, без которого до сих пор никогда не обходился этот кружок. Икуко и Сатоми Инубо тоже нигде не было видно. У меня сжалось сердце, когда я подумал о том, как они сейчас себя чувствуют, и остатки сна сразу же улетучились.

Пока я смотрел, шестеро мужчин, видимо, окончив разговор, направились к каменной лестнице, ведущей в «Рюбикан». Вдалеке появился Юкихидэ, который тоже закончил свою работу и начал спускаться из звонницы.

– Господин Танака, – позвал я, и все повернулись ко мне. Я поклонился, они ответили легкими кивками. Фукуи и Судзуки было остановились, решая, что делать дальше, но потом оставили Танаку и пошли дальше к лестнице. Только Танака развернулся на каблуках и направился через лужайку к коридору. Обернувшись ко мне, он махнул рукой в сторону «Сибуита-но-ма». Я понял и пошел по коридору в указанном им направлении.

Мы встретились с Танакой перед «Сибуита-но-ма». Он, стоя во дворе, оказался гораздо ниже меня. Разговаривать так было трудно, поэтому я сначала присел на корточки, а потом спустился на камни и надел гэта.

– Это были Эрико Курата и Кадзуо Инубо, верно? – спросил я.

– Да, – быстро ответил он.

– Значит, получается, что преступник зачем-то перенес оба тела туда?

– Что это может значить? Что в Кадзуо Инубо стреляли не там, а где-то еще?

– А вы думаете, Кадзуо Инубо застрелили там?

– Нет. Но, по-видимому, очень близко. Небольшое количество его крови обнаружили около храма. Поэтому мы думаем, что в него стреляли или рядом с храмом, или в бамбуковых зарослях под звонницей.

– Какие-нибудь улики у нас на этот раз есть?

– Ничего очевидного. Но есть довольно много необычных особенностей. Как всегда.

– Понимаю. И что же это?

Танака вытащил из кармана тот же зеленый блокнот в виниловой обложке. Он заговорил, не открывая его.

– Прежде всего, что касается госпожи Эрико Кураты, она была одета в белое кимоно, в котором ее положили в гроб. И на этот раз никто не пытался ее раздевать, все было так, как она лежала в гробу. Это подтвердила Икуко Инубо. Мы говорили с ней по телефону, труп мы ей не показывали, но никаких сомнений нет. Однако на уровне голени ее белые носки таби были связаны шнурком от кимоно.

– На уровне голени?

– Да.

– Для чего, интересно?

– О своих соображениях я расскажу позже.

– А руки?

– Руки совершенно свободны. Далее, Кадзуо Инубо убит из охотничьего ружья. Одним выстрелом в область сердца. На одежде четкие следы пороха. Преступник, очевидно, прижал дуло к груди, а потом выстрелил, – сказал Танака, открывая свой блокнот.

– Значит, он стреляет спереди, верно? – спросил я.

– Именно так. Кроме того, пуля была обыкновенная, не дум-дум.

– Похоже, и господина Морию убили тоже не пулей дум-дум.

– Нет, обыкновенной.

– Что-нибудь особенное на трупе господина Инубо обнаружили?

– Семерку на лбу. И на лбу Эрико тоже. Преступник продолжает писать эту цифру каждый раз, когда подбрасывает трупы. В предыдущих случаях было то же самое, но на этот раз обратила на себя внимание одна особенность. Раньше ничего подобного не было.

– Что же это?

– Две книги.

– Книги? Да, действительно!

Я отчетливо помнил, что поднимал книгу.

– Я помню. Там правда была книга. Что это за книги?

– Одна называется «Гимны».

– «Гимны»?

Не предполагая услышать от Танаки такое неожиданное слово, я немного растерялся.

– Правильно. Книга под названием «Гимны, часть вторая». Выпущена издательством Японской христианской ассоциации. Размер А-шесть, полутвердый переплет. Впервые опубликована первого декабря тысяча девятьсот семьдесят первого года. А эта – сто пятьдесят пятое издание от пятнадцатого апреля девяносто первого. Похоже, сборник гимнов такой же бестселлер, как Библия.

– Гимны, гимны…

От неожиданности я глубоко задумался. Казалось, не могло было никакой связи между серией душераздирающих преступлений и гимнами. С какой стати сборник гимнов? Может быть, преступнику было безразлично содержание книги, и под руку случайно подвернулся этот сборник гимнов.

– Вторая книга – сборник стихов Хакусю Китахары.

– Что, сборник стихов Хакусю?

Этого я тоже никак не мог предположить.

– Да, литературная серия «Синтё бунко». Первое издание вышло пятого декабря пятидесятого года, а эта книга – десятого мая девяносто второго. Это шестьдесят третье издание. Обе книги лежали возле трупов. Об этих фактах мы уже рассказали господину Сакаидэ и господину Футагояме, поэтому вам нет необходимости держать это в секрете.

– Хорошо. Только, господин Танака, что, по-вашему, это может означать? Сборник гимнов, сборник стихов Хакусю…

– Нет, господин Исиока, как вы, наверное, и предположили, мы тут бессильны. Честно говоря, и не только тут. Мы еще подумаем, осмотрим еще раз тела, но я не думаю, что вы возлагаете на это большие надежды, я и сам это понимаю. Однако такова реальность. У меня в машине есть копии оглавлений и предисловий из обеих книг. Могу вам одолжить, если нужно.

– Да, покажите, пожалуйста.

– Тогда, пожалуйста, выйдите к воротам «Рюгатэя», машина стоит там.

– Понятно. Я пройду туда по коридору.

Мы встретились у прохода, я надел гэта, и мы вместе пошли к микролитражке полицейского участка Каисигэ. Танака вставил ключ в скважину замка, открыл дверцу, наклонился по пояс над задним сиденьем, вытащил лежавшую там пачку бумаги размером с еженедельный журнал и протянул ее мне. Пачка была довольно толстая, и, судя по ее виду, можно было предположить, что полицейские скопировали обложки, оглавления и примерно половину текста из каждой книги.

– Хорошо, на сегодня всё. У нас запланированы еще дальнейшие обследования и допросы.

Сказав это, Танака сел за руль, а я поблагодарил его и направился обратно. Тут же за углом «Рюбикана» я столкнулся с детективами Фукуи и Судзуки. Они, не произнося ни слова, только кивнули, и мы разошлись каждый в свою сторону.

Сняв гэта и надев тапочки у входа, я подумал, не зайти ли в большой зал «Рюбикана». До обеда еще оставалось время, и я не был особенно голоден. Но мне хотелось поймать там кого-нибудь и расспросить, что он думает о вновь обнаруженных трупах. Особенно я хотел услышать мнение Сакаидэ и Кадзусигэ Футагоямы, с которыми мы вместе обнаружили тела. Однако с большей вероятностью в большом зале «Рюбикана» можно было встретить Икуко или Сатоми. Особенно мне не хотелось снова видеть печаль на лице Сатоми.

Итак, я пошел в сторону «Рютэйкана» и размышлял, поднимаясь по коридору. Что означают сборник гимнов, сборник стихов Хакусю и тот факт, что икры ног Эрико были связаны шнурком?

Что касается двух книг, сборника гимнов и сборника стихов, то в них есть нечто схожее. Это очень смутный образ чего-то прекрасного и чистого. Однако в то же время они совершенно несовместимы с непристойным и жестоким обращением с телами Сатико Хисикавы и Кэйдзо Мории. Что за этим скрывается? Почему такое сочетание несовместимого? Мог ли один и тот же преступник совершить очевидное сексуальное насилие и романтично положить рядом с трупами томики гимнов и стихов?

Нет слов, кража трупа из крематория сама по себе невероятно непристойный поступок. Видимо, был какой-то большой смысл в том, чтобы после этого вновь подбросить этот труп в кусты рядом с кладбищем вместе со сборниками стихов и гимнов?

Я остановился посреди коридора, полистал пачку копий и наугад решил прочитать оглавление сборника стихов Хакусю. Среди названий стихотворений были «Дзясюмон», «Тайная песня Дзясюмон», «Сад в комнате», «Плотный туман», «Облачный день» и «Багровое небо».

Я поднялся по коридору и вернулся в свою комнату. Затем я сел за свой стол и записал пункт за пунктом ход произошедших до сих пор событий, включая убийство, обнаружение подброшенных тел и подробное описание места происшествия. Я хотел потом представить все это в виде таблицы.

При этом я старался не упустить какие-либо факторы, большие или мелкие, которые могли бы оказаться существенными для расследования, такие как наличие или отсутствие следов пороха на одежде, наличие или отсутствие цифры, написанной на лбу трупа. Однако мне были известны не все данные, например, примерное время смерти жертв. В некоторых случаях, таких как убийство Онодэры, оно было совершенно неясно. Так что таблица была далека от совершенства, но ее должно было хватить, чтобы составить представление об общей структуре дела. Память у меня хуже, чем у Митараи, поэтому, если постоянно не держать перед собой собственных записей, я забываю, что надо было обдумать. Вот почему мне необходимы такие таблицы.

Таблица была готова. Составив список основных событий и держа его перед собой, я снова скрестил руки на груди. В ней должно было быть все. Иными словами, все ключи к расшифровке преступлений, разгадке различных загадок, установлению виновного и полному раскрытию дела должны были быть в этой таблице.

Скрестив руки на груди, я прочитал содержание таблицы по пунктам. При этом я решил рассмотреть произошедшее с разных сторон. Митараи напутствовал меня приложить все силы. Еще он написал, что я обязан раскрыть дело и спасти всех, кто пострадал.

Во-первых, количество погибших. Их восемь человек: Кэйгёку Онодэра, Сатико Хисикава, Харуми Накамару, Эрико Курата, Кику Инубо, Ятодзи Томэганэ, Кэйдзо Мория, Кадзуо Инубо. Можно ли почерпнуть что-нибудь важное из анализа списка жертв? Я отчаянно пытался это понять.

Что может означать цифра 7, написанная на лбу всех найденных жертв? На что может указывать? На их количество? Но ведь на самом деле тел восемь, просто одно – Харуми Накамару – не обнаружено. При этом интересно, что на лбу Ятодзи Томэганэ тоже была цифра 7, хоть погиб он в другое время. Стало быть, Томэганэ тоже находится в поле зрения преступника. А раз так, его нельзя исключать из рассуждений.

Постой-ка, подумал я. Сейчас, когда столько человек погибло, осталось не так уж много людей, фигурирующих в деле. Если предположить, что виновник этой серии безумных преступлений мне известен, то, значит, это один из оставшихся в живых. Поэтому я решил перечислить тех, кто еще жив.

Начнем с гостей «Рюгатэя». Кодзиро Сакаидэ. Затем отец и сын Масуо Футагояма и Кадзусигэ Футагояма, а также Митико и Юки. Излишне говорить, что я, Кадзуми Исиока, тоже вхожу в их число. Всего шесть человек. Однако один из шести – девочка, которой всего четыре года.

Остальные – хозяева «Рюгатэя», семья Инубо. Теперь, когда муж скончался, в этой семье осталось только четверо: хозяйка Икуко, ее дочь Сатоми, ее сын Юкихидэ и свекровь Мацу. Всего получается десять человек, включая шестерых гостей, перечисленных ранее. Неужели среди них может быть преступник?

Нет, это не так. Остался еще один подозрительный человек. Это Акира Фудзивара. Хотя его местонахождение было неизвестно, он явно был жив. Я сам видел его. Это показалось мне возможным решением. Итак, Фудзивара. Он из всего списка больше всех подходит на роль преступника.

Догадывается ли об этом полиция? Может быть, они как раз сейчас разыскивают Фудзивару? Я почувствовал беспокойство. В правильном ли направлении я двигаюсь? Надо было сказать Танаке. А может быть, и проинформировать его о тайной встрече Икуко Инубо с Фудзиварой. Но тогда полиция стала бы подозревать Фудзивару и Икуко Инубо в тайном сговоре? А разве нет вероятности того, что эти двое вступили в сговор?

В любом случае Танаку сейчас поймать невозможно. Так что мне лучше продолжить собственные рассуждения.

Если посмотреть на эту таблицу, можно заметить несколько моментов. Появляются самые разные подозрения. Сколько сомнений, столько же и способов приблизиться к истине.

Например, эта таблица указывает на следующее. Возьмем следы пороха. Посмотрим на список людей, убитых из огнестрельного оружия, и перечислим их по порядку. Это семь человек – Кэйгёку Онодэра, Сатико Хисикава, Харуми Накамару, Эрико Курата, Кику Инубо, Кэйдзо Мория и Кадзуо Инубо. Из них выберем тех, у кого не обнаружены следы пороха. Поскольку относительно Онодэры сведений нет, ее мы пока исключим, и остаются Сатико Хисикава, Харуми Накамару и Эрико Курата.

Далее перечислим людей, у которых на одежде обнаружились следы пороха. Их также трое – Кику Инубо, Кэйдзо Мория и Кадзуо Инубо. Три на три.

Следы пороха говорят нам о том, что в Хисикаву, Накамару и Курату, у которых не было следов, стреляли издалека, а в Кику Инубо, Морию и Кадзуо Инубо стреляли с близкого расстояния. Судя по словам Танаки, в тех, кого убили с близкого расстояния, стреляли в упор, прижав дуло ружья почти к сердцу. Вытекают ли из этого какие-то выводы?

Можно отметить несколько закономерностей. Например, одна из них заключается в том, что следов пороха нет на одежде троих людей, убитых раньше остальных. Хисикава 30 марта, Накамару 31 марта и Курата 3 апреля были застрелены издалека. После них Кику Инубо 3 апреля, Мория 10-го и Кадзуо Инубо 10-го были застрелены с близкого расстояния.

Здесь есть примечательный момент. Кику и Эрико убиты в один и тот же день, 3 апреля, но Эрико умерла раньше на несколько минут, обе они убиты во время шестичасового колокола с интервалом в две минуты. То есть все погибшие до 18:00 3 апреля были застрелены издали, а убитые после этого – с близкого расстояния.

Теперь, если следовать этой классификации, можно предположить, что Кэйгёку Онодэра, по времени убийства попадающая в первую группу, неизбежно попадет и в группу тех, в кого стреляли издали. Поскольку ее тело и одежда долгое время находились под водой, неясно, были ли на них следы пороха, – но можно предположить, что не было. Если это соображение справедливо, то почему в 18:00 3 апреля образ действий преступника явно изменился? Возможно, за этим скрывается какой-то важный для следствия момент. Поможет ли он приблизиться к истине?

Но здесь я вспомнил об одном несоответствии. Ранее я упоминал, что Акира Фудзивара кажется мне определенно подозрительным. Однако Фудзивара исчез еще за день до того, как были убиты Эрико Курата и Кику Инубо.

Далее, причина, по которой я заподозрил Фудзивару, состояла исключительно в том, что этот человек, которого я считал мертвым, оказался жив, и больше ни в чем. Другими словами, предположение, что убийцей был Фудзивара, никак не поможет раскрытию загадочного способа убийства Сатико Хисикавы в запертой комнате и таких же непонятных убийств Накамару и Кураты. Убийства в закрытых комнатах остаются по-прежнему необъяснимыми.

Что ж, я подумаю об этом позже. Далее, все семеро были убиты пулями, изготовленными компанией «Браунинг» в 1930-х годах, но пули эти были разные: некоторые дум-дум, некоторые – нет. Это тоже непонятно. Здесь кроется, так сказать, вторая закономерность.

Пули дум-дум изготавливают путем модификации головки, чтобы обнажить свинцовый сердечник. А вот то, что в некоторых случаях они использовались, а в некоторых – нет, может оказаться удивительно важным. Имена жертв, убитых пулями дум-дум, – Кэйгёку Онодэра, Сатико Хисикава, Харуми Накамару и Эрико Курата. Остальные – Кику, Мория и Кадзуо Инубо по какой-то причине убиты обыкновенными пулями. Интересно, что по времени это разделение дает точно такой же результат, как и упомянутая ранее первая закономерность. Все погибшие до колокола в 18:00 3 апреля убиты пулями дум-дум, а после него – обычными пулями. Поможет ли этот факт приблизиться к истине?

Есть и другие соображения относительно пуль. Все семь погибших были убиты пулями «Браунинга» производства 1930-х годов, независимо от того, были это пули дум-дум или нет. Здесь нет исключений. В этой серии убийств использовались только такие антикварные пули. На этот момент тоже стоит обратить внимание.

И это, пожалуй, все закономерности и особенности, которые можно отметить по части пуль. Танака не раскрыл мнение полиции о том, были ли все пули выпущены из одного и того же ружья. В момент, когда мы разговаривали об этом, полиция еще не провела экспертизу, но, может быть, сейчас она пришла к какому-то выводу.

Следующее, на что необходимо обратить внимание после пуль – это цифра 7, которую каждый раз писали на лбу мертвеца. Если присмотреться к этому поближе, то можно отметить ряд моментов. Во-первых, цифра 7 была на лбу у всех жертв. Никаких исключений. До сих пор нет ни одного трупа без этой надписи.

Однако, похоже, и тут прослеживается какая-то закономерность: цифру 7 преступник обычно пишет после того, как выкрадет и подбросит труп. Например, когда Сатико Хисикава была найдена застреленной в закрытой комнате, на ее лбу не было цифры 7. Цифра появилась, когда ее голову бросили в реку. То же самое относится и к Харуми Накамару и Эрико Курате. Это касается и Кику Инубо. Более того, в случае с Кику Инубо окно было открыто, застрелили ее с близкого расстояния, поэтому у преступника должно было быть достаточно времени, чтобы сразу же написать цифру на ее лбу. Но по какой-то причине он оставил тело в покое и убежал, а затем приложил массу усилий, чтобы выкрасть труп, написать на нем цифру и снова подбросить.

Но может быть, это неправильный подход. Возможно, лучше думать об этом вот каким образом. У тех, на чьей одежде оказались следы пороха, то есть у застреленных с близкого расстояния, цифра была написана на лбу уже в момент первого обнаружения.

Да, наверное, это правильный подход. Стреляя, преступник находился очень близко к жертве, поэтому мог сделать надпись на трупе. Таким образом, в момент обнаружения на лбу уже была цифра. Однако, если преступник находился на расстоянии, он, надо понимать, не мог ничего написать, иначе как выкрав тело, например из крематория. Таким образом, получается, что Кику Инубо – единственное исключение. Только у нее, несмотря на то что преступник был рядом, в момент обнаружения на лбу не было цифры.

Теперь, если это верно, нам следует тщательно подумать, почему это так. По какой причине Кику Инубо стала исключением? Возможно, это еще один важный ключ к раскрытию истины.

У меня уже заболела голова. Митараи советовал в случае необходимости вспоминать, как действовал он. Но он-то меньше всех подходил на роль учителя. Я прожил с ним в одной квартире целых десять лет, и за все это время он ни разу не удосужился объяснить мне в деталях ход своих рассуждений. У него все решает интуиция, и, столкнувшись с загадкой, он молниеносно находит ответ. Сколько бы я ни просил объяснений, он их никогда не давал. Подражать в этом ему невозможно.

Эх, подумал я, снова подступает ощущение, что я нахожусь в тупике. Я пристально смотрю на таблицу, думаю с такой концентрацией, что начинает болеть голова, и иногда мне кажется, что я нащупал правильный путь. У меня возникает чувство, будто я только что нашел красивую закономерность, но всего через десять минут оно сменяется ощущением, что все это пустое. Действительно, мне удавалось подметить какую-то новую закономерность, но она оказывалась совершенно бесполезной для выяснения истины или понимания того, кто же преступник. Я чувствую себя совершенно измотанным.

Например, как я часто говорил, я считаю злодеем Акиру Фудзивару. Однако изменение почерка преступника после 18:00 3-го никак не укладывается в цепь доказательств того, что он виноват. К этому моменту он уже исчез, а мои соображения никак не приближают к раскрытию тайны убийств Сатико Хисикавы, Харуми Накамару и Эрико Кураты за закрытыми дверями.

Устав от размышлений, я растянулся на татами и некоторое время лежал, уставившись в потолок. Голова болела от перенапряжения моих и так не выдающихся мыслительных способностей. У меня ничего не получалось. С тех пор как я приехал сюда, я все время думал об этом, неважно, напряженно или между прочим.

Когда я свел все события в таблицу, у меня вдруг возникли некоторые вопросы. Например, Харуми Накамару. Ее тело украли из дома полицейского, и его так и не нашли. Куда оно делось?

То же самое касается и изображений птиц. Когда я впервые услышал от Танаки о них и о цифре 7, написанной на лбу, я подумал, что это очень странно. Однако по мере того как происшествие становилось все более зловещим и появлялось все больше необъяснимых деталей, первое удивление постепенно отошло на второй план. Но ведь на самом деле и эта цифра 7, и картинки с птицами не стали менее странными.

Сам я этих изображений не видел, но, по словам Танаки, птицы нарисованы не в полете, а разгуливающими по земле со сложенными крыльями, причем нарисованы весьма неумело.

Неумело был сделан и плот, на котором пустили по реке голову Сатико Хисикавы, он был сколочен грубо и выглядел так, будто его смастерил человек весьма неуклюжий. Он толком не сумел ни забить гвозди, многие из которых остались торчать, ни выбрать правильный способ скрепить ветки.

Листы газетной бумаги с нарисованными на них птицами фигурировали в деле по крайней мере дважды. Оба раза в них заворачивали части трупов, первый раз – трупа Кэйгёку Онодэры, второй раз – гениталии Мории засунули в карман Кику Инубо.

Меня это наводило на мысль о какой-то секте или сатанинском ритуале. Иначе в этом деле вообще невозможно увидеть логику. Вокруг «Рюгатэя» все время происходят подобные кусочкам пазла события, между которыми не видно никакой логической связи.

Дело не только в газете с изображениями птиц. К фактам того же порядка относится и то, что зубы Онодэры были выкрашены фломастером в черный цвет и что голову Сатико Хисикавы пустили на плоту по реке, и что тело ее подбросили в курятник, и что у него были вырезаны груди и гениталии, и что у Мории были отрезаны гениталии, и что рядом с трупом Эрико Кураты совершенно неожиданно положили сборники гимнов и стихов Хакусю. Можно ли нащупать какой-то общий смысл во всей этой бессвязности?

А то, что глаза и уши Сатико Хисикавы засунули в карман повешенного трупа Ятодзи Томэганэ? Может ли быть какое-то рациональное объяснение этому нелепому дьявольскому поступку?

Непоследовательность прослеживается и в связи с теми самыми изображениями птиц. В газету с этими рисунками каждый раз заворачивали отрезанные части тел. Однако по какой-то причине их нет на газете, в которую завернули голову Сатико Хисикавы. Изображения птиц были необходимы, когда заворачивали части тела Кэйгёку Онодэры и Кэйдзо Мории, но не понадобились, чтобы завернуть голову Сатико Хисикавы. По крайней мере, выглядит это так; но почему? Я этого не знал и даже не догадывался. Для того чтобы завернуть части тела Онодэры и гениталии Мории, требовалась газета с изображениями птиц, а для головы Сатико Хисикавы – нет. В чем причина?

У меня разболелась голова, и я решил пойти погулять. Я взял с собой только таблицу, прошел по коридору, надел гэта и вялым шагом направился к главным воротам. Осторожно ступая по гравию, медленно спустился по склону. Вскоре показался берег реки Асикавы, и я сделал два-три глубоких вдоха у кромки воды. Медленно прогуливаясь вдоль реки, я заметил, что все деревья сакуры вдоль дороги были покрыты бледно-розовыми почками.

Я пошел к каменной площадке, служившей крестьянкам прачечной, и сел на удобный камень. Точно так же я сидел здесь, когда заметил плот с головой Сатико Хисикавы. Тогда напротив меня на камне сидела Сатоми. Интересно, как у нее дела? Ее отца все-таки убили, и сейчас она наверняка должна быть в шоке. Может быть, она сейчас в школе?

Солнце светило мягко, дул теплый ветерок. Сидя под весенним солнцем и слушая шум воды, я больше не чувствовал головной боли. Я по-настоящему расслабился.

Я вынул из кармана сложенную таблицу, развернул, посмотрел на нее и стал думать. Размышлял над тем, почему не на всех газетах, в которые заворачивали части трупов, были изображения птиц. Но подобные несоответствия обнаруживались и в других случаях. Например, зубы. У обнаруженного первым 7 марта трупе Кэйгёку Онодэры зубы были выкрашены фломастером в черный цвет. Не знаю почему, но они точно были выкрашены. Судя по размеру окрашенной площади, не похоже, что краска попала туда случайно.

Если это так, то почему не стали красить зубы Сатико Хисикавы? Тело Сатико Хисикавы было изувечено больше, чем Кэйгёку Онодэры. Почему преступник покрасил в черный цвет только зубы Кэйгёку, а зубы Сатико оставил в покое? Этого я тоже не мог понять. Есть ли этому какое-либо логическое объяснение? Цифра 7 и после этого продолжала появляться на лбу жертв, но зубы в черный цвет покрасили только первой жертве, а потом это не повторялось.

Сколько я ни думал об этом, ничего не приходило в голову, поэтому я сдался и вернулся к мыслям о трупах отца Сатоми и Эрико Кураты. Я подумал о том, что ноги Эрико Кураты были связаны шнурком от кимоно, а рядом лежали сборники стихов и гимнов. Дело в том, что у меня появилась одна идея.

Я никогда раньше об этом не думал, но лежащие рядом тела Эрико Кураты и Кадзуо Инубо напомнили о парных самоубийствах мужчин и женщин, которые в прошлом были обычным делом в Японии. Сейчас такое не практикуется. Это относится не только к самому акту самоубийства, но и к связыванию ног. Я слышал, что в прошлом, когда женщины обычно носили кимоно, они перед самоубийством часто заранее связывали ноги веревками, чтобы подол их одежды не задрался из-за конвульсий при смерти от отравления. Если подумать, то и в этом случае применимо такое объяснение. А раз так, вполне естественно положить рядом любимый сборник стихов, чтобы подчеркнуть чистоту смерти, или взять с собой Библию или сборник гимнов, чтобы молиться о Божьей защите. Это вполне в духе старинного парного самоубийства из-за несчастной любви.

В случае с Кадзуо Инубо и Эрико Куратой, как ни посмотри, самоубийство из-за несчастной любви представить невозможно, поэтому никому это не могло прийти в голову. Не поэтому ли никто не смог объяснить, почему они лежали в таком виде. Но если посмотреть на это как на попытку представить их в виде покончивших самоубийством влюбленных, то все становится ясно. И я вдруг это четко понял.

Однако я понятия не имел, почему преступник сделал это. Невозможно было вообразить себе, кто и по какой причине мог на такое пойти. От напряженных размышлений об этой неразрешимой загадке головная боль снова вернулась. Поэтому я решил перейти к другой теме.

Какова была причина непристойного увечья, нанесенного трупу Мории? Размышляя об этом, я вспомнил легенду о человеке-демоне Муцуо Тои, о котором Сатоми рассказывала мне в этом самом месте. Тои – сын богатея, жил со своей бабушкой. Всякий раз, когда в деревне появлялась красивая девушка, он начинал к ней приставать, а если она не сдавалась, заходил к ней домой и забирал в свою усадьбу, и даже запирал в специально построенную тюрьму.

Налицо достигшая предела похоть. Если бы у преступника была идея отрезать мужские половые органы жертвам-мужчинам, чтобы, уподобив их Муцуо Тои, совершить над ними небесную кару, то увечья, нанесенные телу Мории, можно было бы объяснить. Но здесь, опять же, не было последовательности. Если мои рассуждения справедливы, то вполне естественно, чтобы одинаковые увечья наносились бы всем жертвам-мужчинам. Однако на самом деле это не так. Мория был единственным, кому отрезали гениталии. Но он не единственный пострадавший в этом деле мужчина. Кроме него в нем фигурируют Ятодзи Томэганэ и Кадзуо Инубо, хотя и не известно наверняка, убил ли их один и тот же преступник. Но, так или иначе, с их трупами не произошло того, что с трупом Мории. Почему?

– Господин Исиока! – внезапно услышал я свое имя.

Я обернулся на голос и увидел Сатоми, стоящую с сумкой в правой руке.

– А, Сатоми, – сказал я, и она нетвердыми шагами подошла ко мне и села рядом.

Она была невесела, но не настолько, как я ожидал. На ее лице играла слабая улыбка, и не было похоже, чтобы она плакала. Я почувствовал полное облегчение.

– Как Хэйта? В порядке? – спросил я.

– Да, все в порядке, – ответила она. – Он еще жив. Говорили, что проживет два-три года, но папа умер раньше его.

Она первой подняла эту тему. Так что я смог спросить то, что хотел.

– Говорят, он был убит на территории храма Хосэндзи или в той хижине за «Рюдзуканом». Почему он пошел туда?

– Я не знаю.

Вряд ли Сатоми долго думала над ответом.

– У тебя с ним общая спальня?

– Конечно нет, – со смехом сказала Сатоми.

– Тогда ты не могла знать, что твой отец ушел из «Рюбикана» один.

– Я об этом вообще ничего не знаю.

– Интересно, знает ли твоя мать, что кто-то его выманил.

– В последнее время они, кажется, стали спать в разных спальнях, но точно я не знаю.

– А когда ты видела отца вечером в последний раз?

– Я? Это было перед тем, как после еды я пошла в свою комнату, так что я думаю, это было около девяти часов. Папа всегда любил оставаться на первом этаже до поздней ночи…

– Папа всегда поздно ложился спать?

– Ну, иногда и рано.

– То есть ничего определенного сказать не можешь?

– Да.

Затем наступила тишина.

– Сатоми, я должен был раньше это сказать, но у меня нет слов. Мне очень, очень жаль. Я просил тебя немного подождать, но не смог его спасти.

– Нет, это не ваша вина, – сказала Сатоми.

На ее лице появилась даже легкая улыбка:

– Никто не сможет спасти наш дом. Это проклятие.

– Проклятие… но это так глупо.

Я засмеялся. Сатоми тоже засмеялась.

– О чем вы только что думали?

– Конечно об этих преступлениях. Я думал о Мории. Ты знаешь, что сделали с трупом Мории?

– Да, – кивнула Сатоми.

Между делом Мории и делом Сады Абэ прослеживались совпадения, которые нельзя было игнорировать. На это следовало бы посмотреть внимательнее. Но о деле Абэ я мало что знал. Не разобравшись в нем подробнее, нельзя было сказать, есть ли тут нечто общее.

Вдруг я заметил, что Сатоми внимательно смотрит на меня. Ее удивило мое внезапное молчание.

– Что случилось?

– Нет, ничего. Кстати, Сатоми, пустят ли меня в твою школьную библиотеку?

– Зачем вам в библиотеку?

– Хотел бы кое-что проверить.

– Думаю, пустят. Я хорошо знаю библиотекаря.

– Можно пойти прямо сейчас?

– Сейчас?

– Да, прямо сейчас. Это срочно.

– Ну хорошо.

– Тогда пошли, – сказал я и встал.

Сатоми тоже встала.

2

Префектуральная средняя школа Каисигэ располагалась в живописном месте среди гор. Нам пришлось долго взбираться по грунтовой горной дороге, пробитой в горном склоне. Все учителя приезжали сюда на машинах. Сатоми рассказала, что большинство учителей ездили на микролитражках, завуч и директор на обычных седанах, а учитель рисования – на спорткаре.

Наконец появился школьный двор, видимо, тоже вырубленный в горе. Когда мы вошли в ворота, школьный двор был пуст. Сатоми объяснила, что мы попали сюда во время обеда. Все ученики, сидя в классных комнатах, ели свои бэнто. Про себя Сатоми объяснила, что из-за смерти отца у нее совсем не было аппетита, и она без спроса ушла домой.

Библиотека располагалась недалеко от главного входа, и мы направились туда, достав с полки гостевые тапочки, надев их и проделав недолгий путь по холодному линолеуму. Меня это вполне устроило.

Войдя в комнату с деревянной табличкой, на которой было написано «Библиотека», я увидел мужчину лет пятидесяти в очках, который читал книгу и молча ел свой обед.

– Здравствуйте, Ибуки-сэнсэй, – сказала Сатоми.

– О, Инубо, что это ты вдруг пришла в библиотеку? – пробормотал библиотекарь.

– Это господин Исиока, писатель, приехавший из Токио.

– Приятно познакомиться, – сказал я, склонив голову.

Мужчина встал, поклонился и спросил, что мне нужно.

– Здесь случилось небольшое происшествие, и в связи с этим мне нужно разобраться в некоторых довоенных событиях, поэтому я решил зайти сюда узнать, не сохранились ли какие-нибудь материалы…

Библиотекарь закивал:

– Надо посмотреть. Что вы ищете? – Старясь не задерживаться с ответом, Ибуки изо всех сил пытался побыстрее проглотить еду, бывшую у него во рту.

– Может быть, это несколько неожиданно, но меня интересует дело Сады Абэ.

– Дело Сады Абэ? Вы хотите расследовать это дело? Но почему…

– Полиция просила меня пока не распространяться о деталях. Это запрос из префектуры.

Мне ничего не оставалось, как слегка блефовать. Поскольку дело, о котором я упомянул, был специфического свойства, меня беспокоило, что меня могут принять за писателя эротических романов. Лично я не видел в этом ничего страшного, но Сатоми это могло прийтись не по вкусу.

– Дело Сады Абэ, дело Сады Абэ…

Он на мгновение задумался, стоя неподвижно и опустив голову.

– У вас есть какие-нибудь материалы? – спросил я.

– В конце концов, это все-таки школьная библиотека, не знаю, не знаю… Ладно, пройдите, пожалуйста, сюда, – сказал он и направился вглубь помещения.

Но пошел он не к книжным полкам, а направился через проход между ними. В конце комнаты он быстро присел и открыл раздвижную дверцу шкафа прямо у пола. Внутри было полно старых книг, сложенных друг на друга. Ибуки вытащил одну из них.

– Ага, нашел! «Дело Сады Абэ».

– Вот спасибо! Можно взглянуть?

– Да, пожалуйста, садитесь за тот стол, – сказал Ибуки.

В том месте, на которое он указал, школьников не было. Наверное, еще не кончился обеденный перерыв.

Книжка была тонкая, и ее чтение не должно было занять много времени. В кармане у меня лежала вырванная из тетради страница, на которой я нарисовал свою таблицу, и я решил, что при необходимости смогу делать пометки на ее обратной стороне. Поблагодарив Ибуки, я отпустил Сатоми домой, сел за стол и начал внимательно читать.

«Дело Сады Абэ» было впервые опубликовано в 1956 году, поэтому текст и шрифт выглядели немного старомодными, что затрудняло чтение. Однако благодаря этой книге я более или менее понял, в чем суть. В начале книги дословно цитировалась газетная статья 1936 года. Ниже я постараюсь рассказать об этом деле, опираясь на текст.

Итак, события, известные публике как «Дело Сады Абэ», начались следующим образом.

18 мая 1936 года в одном из номеров для приезжих «Масаки» в промзоне Огу по адресу Токио, Аракава-ку, Огу-тё 1881, было обнаружено тело мужчины примерно пятидесяти лет, по виду плейбоя, с обритой головой. Этот мужчина около недели жил там с красивой женщиной 31–32 лет, судя по всему, представительницей известной профессии, а утром 18-го числа женщина ушла и не вернулась. Мужчина долго не выходил, поэтому горничная пошла проверить его и нашла тело.

Мужчина лежал на спине на постели головой к западному окну. Он был задушен тонкой веревкой.

Его гениталии были отрезаны, но в комнате их не обнаружили. На простыне нашли написанные кровью слова «вдвоем с Садакити». На левом бедре мужчины те же слова были вырезаны острием ножа. Служащие номеров для приезжих были в ужасе.

Полицейские примчались на вызов и в итоге расследования установили, что жертва – Китидзо Исида, 41 год, владелец закусочной «Ёсидая», находящейся по адресу Накано-ку, Араи, 538, а преступница – бывшая официантка той же закусочной, Сада Абэ, 31 год, из уезда Ирума, префектура Сайтама. Ее объявили в розыск.

Через три дня Абэ задержали в гостинице напротив станции Синагава. Тогдашние газеты в деталях описывали, как это произошло.

20 мая в половине шестого вечера Андо, следователь отдела полиции Таканава, установил, что Абэ проживает напротив станции Синагава в гостинице «Синагава кан» по адресу Сиба-ку, Таканава Минами-тё, 65, под вымышленным именем безработной Нао Ота (37 лет) из Осаки, с адресом Минами-ку, Минамидзоно-тё, 209. В двух бывших при ней матерчатых свертках были обнаружены нож для мяса, принадлежавшие убитому Исиде трикотажная рубашка, трикотажные трусы и сверток из бумаги хаторон[3], в котором находились гениталии Исиды. На этом основании Абэ была доставлена в отделение полиции Таканава, где в ходе допроса призналась в совершенном преступлении, после чего ее переправили в полицейский участок на Огу-тё, в котором действовал штаб, занимавшийся этим делом.

Относительно убийства Исиды в комнатах для приезжих «Масаки» Абэ сообщила, что во время эротических игр она затянула веревку на его шее, но не рассчитала силу и задушила его по неосторожности. Не желая, чтобы гениталии любовника трогала прислуга, отрезала их, взяла с собой и скрылась. А его трикотажную рубашку и трусы надела на себя, чтобы чувствовать его прикосновения.

По мере того как я читал, дрожь все больше охватывала мое тело. Я понимал, что часть тайны наконец раскрыта. Из нынешней серии преступлений теперь можно было объяснить, по крайней мере, убийство Кэйдзо Мории и повторное обнаружение тела Кику Инубо. Ведь на Кику Инубо было надето нижнее белье Мории. Это прямая имитация действий Сады Абэ, когда она бежала из «Масаки» после убийства Исиды. Сада Абэ тоже скрылась в нижнем белье Исиды. И она унесла с собой отрезанную часть тела Исиды. Правда, завернута она была в бумагу хаторон, а не в газету. Но даже я не знал, что это за бумага хаторон такая. Это название сейчас совершенно исчезло из обихода. Что это за бумага? Может быть, непромокаемая?

Вдруг меня осенило. Возможно, загадка раскрыта. Не в этом ли причина появления изображений птиц?

Вот что я сообразил. Преступник попытался представить все так, чтобы дело хотя бы внешне походило на дело Сады Абэ. Однако, прочитав описание этого дела, он не сумел понять, что такое «бумага хаторон». Тут он решил, что эта бумага имеет какое-то отношение к голубям[4], поэтому и нарисовал голубей на газетном листе.

Но это смешно. Просто какой-то воспитанник детского сада. Или, возможно, ребенок с некоторой задержкой развития интеллекта? Но может ли такое быть? Я скрестил руки в раздумьях. Хотя, если подумать, нельзя сказать, что это абсолютно исключено. Пусть и с совершенно неожиданной стороны, но все же появилось какое-то объяснение загадочных событий.

Я был ошеломлен. Бумага хаторон? Преступник, не в силах понять значения этих слов, вообразил, что это лист бумаги с изображением голубей. Эта бумага хаторон появлялась еще в одном случае. В нее были завернуты части тела Кэйгёку Онодэры. Это означает, что ее труп почему-то необходимо было завернуть в бумагу хаторон. Значит ли это, что в ее деле также есть параллель с неким старым делом, как в случаях с трупами Инубо и Мории с делом Сады Абэ? Было ли что-то похожее где-то в прошлом Японии? Возможно ли такое вообще?

В деле Сады Абэ не фигурирует никакого оружия. Там имело место удушение. Более того, труп там оставили в комнатах для приезжих, которые мы сейчас называем домами свиданий. Так вот откуда взялась автобусная остановка! Этот преступник не понял, что называли тогда комнатами для приезжих. Поэтому он ошибочно решил, что это название имеет отношение к какому-то помещению, где ожидают приезжие. Не поэтому ли он подбросил Морию, которого уподобил Исиде, жертве инцидента Сады Абэ, на автобусную остановку, в павильон ожидания?

Некоторое время в голове моей была абсолютная пустота. Потом я пришел в себя и понял, что это, наверное, правда. Такая интерпретация слов «комнаты для приезжих» – решающий фактор, и постепенно я убедился, что моя догадка верна.

Однако я продолжил размышлять. Он не понял довоенного выражения «комнаты для приезжих» и подумал, что оно относится к автобусной остановке, не понял он и названия «бумага хаторон», – я тоже его не знал, – и нарисовал на газете голубей. Но если он принял такие решения, это говорит о нем как об умственно отсталом человеке. Конечно, если речь о взрослом; если же преступник – ребенок, то это совсем другая история. Но это вряд ли мог быть ребенок. Кто из людей, причастных к этому инциденту, обладает таким неразвитым интеллектом? Фудзивара не особо отстает в плане умственных способностей.

Тогда на ум приходит Юкихидэ. Он-то как раз производил такое впечатление. Интересно, где он сейчас? Предположительно, он живет в «Рюгатэе», но там его почти невозможно увидеть.

И еще один похожий момент. Если гипотеза, к которой я только что пришел, верна, то прототипом убийств Кэйдзо Мория и Кику Инубо и подбрасывания их тел послужили реальные событиях, произошедшие в Токио в мае 1936 года. Если это так, то убийца наверняка где-то читал материалы по этому делу. А где могут храниться такие материалы? Кроме того, нет ли в этом предположении фундаментального противоречия? Может ли быть такое, чтобы человек, не понимающий значения слов «комнаты для приезжих» или «бумага хаторон», стал читать старые материалы о реальном инциденте 1936 года? Человек, который читает подобные вещи, вероятно, должен знать, что такое «комнаты для приезжих». Определенный уровень образования, – не говорю, что особо высокий, – у него должен быть.

Голова снова начала болеть. Я вдруг почувствовал, что очень голоден. Однако голод и аппетит – совершенно разные вещи. Почему-то мне вовсе не хотелось поесть. Теперь, когда я знал, что не могу надеяться на сотрудничество Митараи, я хотел бы попытаться раскрыть дело «Рюгатэя» самостоятельно, или если не раскрыть до конца, то хотя бы догадаться в общих чертах. Это стало для меня, человека с сильным комплексом неполноценности, чем-то вроде обета.

В своем письме Митараи написал: «Ясно, что целью является какой-то конкретный человек». Я не очень его понял, но в любом случае, после того как я отправил письмо Митараи, были убиты еще три человека: Кику Инубо, Кэйдзо Мория и Кадзуо Инубо. Подпадает ли кто-либо из них под понятие «конкретный человек», о котором он писал? Поскольку преступник теперь достиг своей цели, можно надеяться, что на этом дело закончится, но раз мы не знаем, кто преступник, как он совершал преступления, и, самое важное, мы не знаем его мотивов, – неясно, действительно ли это конец или все еще продолжится. А если продолжится, люди опять будут погибать.

«Миссия, которой ты облечен, – спасти этого человека», поэтому, даже если я чувствую, что не смогу ее выполнить, мне придется как следует постараться. Времени совсем не осталось. Прямо сейчас в «Рюгатэе» могут кого-то убить. Смысл моего недавнего открытия состоит в следующем. Если существует текст, на основе которого совершена эта серия преступлений, это означает, что есть возможность предвидеть следующее убийство. «Я верю, что ты добьешься успеха», – слова Митараи. Поэтому я должен сделать все возможное. Я не могу просто расслабиться и беспечно пойти обедать. У меня заурядные способности. Поэтому работать надо во много раз больше, чем другим. На то, что Митараи может сделать за один день, мне нужно потратить около недели.

Больше всего мне не хотелось видеть грустное лицо Сатоми. И грустное лицо Митико тоже. Я не хочу увидеть плачущее лицо того четырехлетнего ребенка, который попросил дядю Исиоку спасти маму. Теперь я начинаю думать, что ради этого готов рискнуть своей жизнью. Я хочу спасти их всех. Если все зависит от моих усилий, как бы это ни было трудно и больно, я хочу как-то этого добиться. Я хочу сделать все возможное, чтобы раскрыть дело и помочь «Рюгатэю» оставаться таким, как прежде, и готов приложить для этого все свои скромные силы. Было бы здорово, если бы я мог осуществить эту мечту. У меня нет больших надежд, но я готов умереть в тот момент, когда добьюсь этого.

Я скрестил руки и стал думать, что делать дальше. Яркое полуденное солнце падало на открытые передо мной белые страницы «Дела Сады Абэ».

Я пытался вспомнить, как поступал мой друг. Что бы в таком случае сделал Митараи? Мне показалось, что в прошлом была подобная ситуация. Да, это было, когда он расследовал дело «Токийской головоломки»[5]. В это время мы точно так же сидели в библиотеке. И он…

Точно, хронология. Он искал конкретные даты и открывал факты, о которых мы никогда раньше не задумывались. Надо просто использовать этот способ. Я встал и внимательно осмотрел книжную полку, на которой стояла книга про Сады Абэ. Здесь наверняка есть нужная книга большого формата. Хроника. Конечно, она не обязательно должна быть в точности такой же, как та, что стоит на книжной полке в комнате Митараи. Это неважно, главное, чтобы смысл был тот же.

Я думал, что она там есть, потому что это не книга о каких-то необыкновенных случаях, а просто хроника событий; но найти ее оказалось непросто. Я попытался найти полку, на которой могли бы стоять большие книги. И я нашел ее.

Это книга под названием «Полная хроника 20 000 дней эпохи Сёва»[6], опубликованная издательством «Коданся». Издание состоит из десяти томов, так что я рассчитывал найти там интересные подробности.

На каждый том приходится по два-три года. Я немедленно схватил два тома, один с 1935 по 1938 год, другой с 1932 по 1934 год, и вернулся на свое место. Сначала я открыл страницу за май 1936 года и просмотрел раздел, посвященный делу Сады Абэ. Хотя в нем оказалось не так много подробностей, как я ожидал, основные детали дела, о котором я только что прочитал, были хорошо изложены.

Там был приведен и приговор суда. Он был вынесен уже 21 декабря 1936 года, прокурор требовал для Сады Абэ десяти лет тюремного заключения за убийство и глумление над трупом, но ее приговорили к шести годам тюрьмы. Так что Сада отделалась легким наказанием, поскольку, по мнению суда, она не имела намерения убить Китидзо, но, наоборот, глубоко любила его, и некоторые аспекты ее жизни заслуживали сочувствия.

То, что я ожидал от тома за 1935–1938 годы, касалось не только инцидента с Абэ. Конечно, я рассчитывал проверить, правдива ли легенда о Муцуо Тои, бытующая в деревне Каисигэ. Говорили, что те события произошли в 1938 году, во время цветения сакуры. Значит, это был апрель. Я открыл апрельский блок 1938 года.

1 апреля 1938 года был обнародован «Закон о всеобщей национальной мобилизации». 7-го числа Армейское управление Имперского штаба издало приказ о начале операции в Сюйчжоу[7]. 21 апреля состоялось открытие ветки метро Умэда – Тэнодзи, 25 апреля началась выдача талонов на бензин, упомянуты и другие события, но нигде не говорилось о массовом убийстве, совершенном Муцуо Тои в деревне Каисигэ, префектура Окаяма.

Честно говоря, я был удивлен. Что это значит? Я начал подозревать, что это могла быть какая-то коллективная галлюцинация жителей деревни. Число смертей слишком велико.

Я еще раз вернулся к 1936 году. Я искал описания инцидентов, которые могли бы послужить сценариями для убийств Кэйгёку Онодэры, Сатико Хисикавы, Эрико Кураты и других. Поскольку дело Сады Абэ можно было рассматривать как модель убийства Мории, первым делом имело смысл поискать примеры других случаев, произошедших в том же году.

Начав с января 1936 года, я искал упоминания о каких-нибудь причудливых преступлениях. Такая уж это была эпоха, что бо́льшая часть новостей касалась военной тематики, и я не нашел сообщений ни о каких необычных событиях, кроме дела Абэ. 15 января состоялась Лондонская конференция по разоружению, 24 января распущена синтоистская секта Омотокё, 5 февраля учреждена Японская профессиональная федерация бейсбола, 26 февраля – путч молодых офицеров с попыткой государственного переворота, 18 мая – случай Абэ, 12 июля – казнь осужденных по делу о путче 26 февраля, 31 июля принято решение о проведении 12-й Олимпиады в Токио, 1 августа открылись 11-е Олимпийские игры в Берлине. Каждый месяц происходили важные события, но дойдя до декабря, я так и не нашел того, что искал.

Я закрыл книгу и некоторое время размышлял. Может быть, мое предположение ошибочно? Однако даже если и так, то ошибочно оно могло быть по двум разным причинам. С одной стороны, ошибочной могла быть мысль о том, что сценарием для нынешних событий в «Рюгатэе» послужил некий инцидент довоенного времени. С другой стороны, сама по себе эта идея может быть и правильной, но неверно искать ответ в 1936 году.

Поразмыслив некоторое время, я подумал, что с учетом существенных результатов, которых я добился, изучая дело Абэ, последнее более вероятно. Мне бы очень хотелось, чтобы это было именно так.

Однако, если предположить, что это так, где следует искать? В этом основная проблема. Как видно из названия книги, эпоха Сёва продолжалась 20 000 дней. В какой из них случилось событие, послужившее примером? Возможно, куски сценария разбросаны в разных местах. Тома книги хранят записи обо всем, что произошло в течение 20 000 дней. Просмотреть все их по порядку, начиная с первого года эпохи Сёва, было невозможно. Нужно было как-то сузить круг поиска. Как это можно сделать?

Как расследователь, хотя и это выражение слишком самонадеянно, я совершенно ничем не выдающийся человек. Печально, но мне не повезло с божьим даром, которым обладает Митараи. Поэтому ожидать чего-либо вроде мгновенного откровения или прозрения не приходится. Теперь, когда я в одиночку столкнулся с подобным инцидентом, я начинаю понимать это все больше и больше. Такие люди, как я, просто сидят в кресле и думают об этом, ничего не понимая. А раз так, придется писать текст. Когда я двигаю правой рукой, записывая что-то на бумаге, мой мозг тоже получает стимул немного двигаться. Если же нет, то нужно хотя бы немного походить.

Поэтому я встал. Вернулся к полке, заставленной книгами издательства «Коданся» про Сёва. Всего там было 19 томов об этой эпохе, которые были выстроены вплотную друг к другу. На обороте последнего тома было начертано: «Хэйсэй»[8].

На задних сторонках обложках есть подзаголовки, такие как «4. Дорога к китайско-японской войне»[9] или «5. Новая система» и прочее. А под ними разбивка по годам: «Сёва 10–12[10] (1935–1937)», «Сёва 13–15 (1938–1940)». Я разглядывал задние сторонки, и тут мне в глаза бросилась надпись «Сёва 7–9 (1932–1934)». Мне показалось, что на цифре 7 в этой надписи светился маленький огонек. Само собой, это было вызвано ассоциацией с цифрой 7, которую всегда писали на лбу трупов.

Я вытащил этот том и попробовал наудачу открыть первую страницу хроники седьмого года Сёва. Не садясь, стал просматривать книгу по порядку начиная с 1 января. Большие события были выделены крупным шрифтом. Например, 3 января появилось сообщение: «Силы Квантунской армии заняли провинцию Цзиньчжоу». 8 января сообщалось, что «в процессию императора бросили ручную гранату». Однако о необычных происшествиях не всегда пишут крупным шрифтом. Для японцев в тот период главные события всегда были связаны с действиями военных.

Я перешел от января к февралю. 22 февраля появилась публикация о героическом подвиге троих солдат, а 1 марта – сообщение под заголовком «Провозглашение государства Маньчжоу-Го»[11]. «Название эпохи правления в нем Датун, а столицей объявлен город Чанчун»[12]. Однако я никак не мог найти того, что искал. Может быть, и тут я ошибся?

Однако мои глаза внезапно остановились, когда я прочитал страницу за понедельник, 7 марта. Мелким шрифтом там было написано:

«Расчлененное тело мужчины средних лет без конечностей было найдено в коллекторе Тэрасима-тё в префектуре Токио (инцидент с расчленением в Таманои)». Если бы я не был так внимателен, я бы пропустил это сообщение. Его совсем не было заметно рядом с набранным крупным шрифтом текстом «Основные направления решения маньчжурской проблемы».

С 1 января по 7 марта 1932 года убийство с расчленением в Таманои было первым необычным происшествием. Но то ли это преступление, которое я искал? Судить об этом на основании только этого сообщения, состоявшего из одной-единственной строчки, было невозможно.

Поэтому я решил двигаться дальше. В 11-й год эпохи Сёва (1936), в год дела Сады Абэ, состоялись Олимпийские игры в Берлине, а 7-й год Сёва (1932) был годом Олимпиады в Лос-Анджелесе. На ней, как было написано, Япония завоевала семь золотых медалей.

23 сентября было сообщено о решении импортировать нефть из Советского Союза, а 1 октября о том, что Токио с населением 5,51 миллиона человек стал вторым по величине городом в мире. Однако до конца декабря я не нашел ни одного описания необычного преступления.

Единственный такой случай – убийство в Таманои 7 марта. Так ли это на самом деле? Как мы можем судить об этом? Для проверки я решил поискать этот случай в энциклопедии.

Я посмотрел книгу на ближайшей полке и обнаружил, что в ней есть «Таманои», но «убийства в Таманои» там не было. «Таманои, – было написано в энциклопедии, – общее название северной части района Сумида, от 4-го до 6-го квартала Хигаси Мукодзима. Он расположен между каналом Аракава и рекой Сумида. После Великого землетрясения Канто он стал районом борделей и оставался таковым до принятия закона о борьбе с проституцией в 1958 году».

Не годится, подумал я. Конечно, было бы неразумно ожидать, что какое-то дело об убийстве будет включено в энциклопедию. Я попробовал другую энциклопедию, но и там было то же самое. Статья «Таманои» в нем нашлась, но дело об убийстве с расчленением не упоминалось. Я подумал, что мне следует попробовать по-другому, поэтому стал искать книгу «Сводка крупных довоенных происшествий». Однако не смог ее найти – возможно, потому, что это была всего лишь школьная библиотека.

Я решил на этом прекратить поиски и собирался вернуться на свое место, но тут заметил, что на полке стоит еще одна энциклопедия. Она случайно попалась мне на глаза. Без особой надежды я поискал в ней «Таманои» и, к большому удивлению, нашел статью под названием «Дело об убийстве с расчленением в Таманои». Я, стоя, пробежал ее глазами. Написано там было следующее: «7 марта 1932 года в Тэрасима-тё префектуры Токио, в водостоке, в обиходе, известном как канава Охагуро[13], были найдены голова, грудь и живот мужчины, завернутые в бумагу хаторон…»

Дочитав до этого места, я невольно поднял глаза к небу. Неужели нашел? Я почувствовал некоторую рассеянность, которая бывает перед глубоким волнением. Причиной тому было обиходное название места находки. Канава Охагуро?!

Я почувствовал в этом названии что-то такое, что было трудно не заметить. Разумеется. Оно сразу же напомнило мне, что зубы Онодэры были покрашены в черный цвет. Вот оно, вот оно! Возбуждение охватило все мое тело. Дальше в статье было написано:

«Столичный департамент полиции провел широкомасштабное расследование. То, что оно шло в районе публичных домов Таманои, затрудняло дело, и в какой-то момент казалось, что оно зашло в тупик, но благодаря тщательной работе полицейских участков Тэрасима и Суйдзё, семь месяцев спустя, 19 октября, были арестованы двое братьев и сестра по фамилии Хасэгава, проживавшие в Хонго. Их жертвой стал бродяга, который притворился богачом и поселился в доме Хасэгава. Когда его ложь была раскрыта, он набросился на хозяев дома и был убит братьями. Поскольку причиной преступления была бедность, братьев и сестру приговорили к тюремному заключению сроком до 12 лет».

Бумага хаторон и канава Хагуро. Все-таки был инцидент, который послужил моделью для убийства Кэйгёку Онодэры. И получилось, что цифра 7 на лбу – это, как я и предположил, обозначает 7-й год Сёва.

Однако, похоже, это максимум того, что можно найти в библиотеке средней школы деревни Каисигэ. Насколько я мог видеть, на полке больше не осталось подходящих книг. Тогда я положил хронологию Сёва обратно на полку, взял «Дело Сады Абэ» и вернул Ибуки. Он уже доел бэнто и неторопливо пил чай. Увидев меня, он предложил чаю и мне. Решив, что за чаем будет удобнее разговаривать, я согласился.

– Ну как, нашли что-нибудь? – спросил он меня, наливая чай в чашку.

Я сказал, что провел время с большой пользой, поблагодарил и вернул «Дело Сады Абэ». А потом сказал ему, что заинтересован расследованием странных преступлений, в том числе убийства с расчленением в Таманои в 1933 году. Тогда он упомянул книги с хронологией Сёва, и я ответил, что уже посмотрел эти книги. Я поинтересовался, нет ли еще подобных книг, и он ответил отрицательно. На мой вопрос, где можно их найти, Ибуки посоветовал обратиться в библиотеку в Ниими, сказав, что другого варианта нет. Сегодня уже не успеть, но почему бы не поехать завтра? Если никак иначе, то можно и съездить.

Ибуки был человеком весьма сдержанным и не задавал мне вопросов о моих собственных книгах – например, хорошо ли они продаются. Я спросил его об инциденте с Муцуо Тои в 1938 году. Выяснилось, что, по его мнению, эти события действительно имели место, но он мало что о них знает. Однако есть местный историк, который хорошо осведомлен об этом деле, и Ибуки может свести меня с ним.

– Буду признателен, – сказал я, попивая чай.

Ибуки достал из ящика стола пачку визиток, некоторое время перебирал их, а затем, достав из кармана свою визитку, написал на ее обороте имя местного историка, его адрес и номер телефона и протянул мне. Я искренне поблагодарил его, взял визитку и положил в бумажник.

3

Есть мне особо не хотелось, а ресторанов рядом со школой не было видно, поэтому я направился прямо к дому местного историка, о котором сказал Ибуки. Его звали Хёдзин Камияма. Ибуки объяснил, как пройти. Он сказал, что это далековато, но, наверное, за полчаса добраться можно. Я спустился с горы, где стояла школа, и снова оказался на берегу реки Асикавы. Похоже, это было недалеко от крематория, где я уже был раньше. Здесь довольно много частных домов.

Я миновал крематорий и продолжил путь вверх по течению реки. Мне это место было уже незнакомо. Затем повернул направо на перекрестке, где росло большое дерево гинкго и стояла статуя Дзидзо, и впереди показались крестьянские дома. Это был не самый короткий маршрут, зато понятный и надежный.

Ибуки сказал, что предупредит обо мне историка по телефону. Семья Камиямы на протяжении нескольких поколений занималась сельским хозяйством, но сам он раньше работал учителем истории Японии. Сейчас он доверил сельское хозяйство сыну и жене, а сам вышел на пенсию и занялся изучением археологии и современной истории, которыми увлекался. Камияма был не совсем обычным историком-краеведом и, как говорят, хорошо разбирался в истории периодов Дзёмон и Яёй[14], а также в современной истории, начиная с эпохи Мэйдзи. Конечно, это не значит, что в других эпохах он не разбирался, но эти две ему особенно нравились.

По словам Ибуки, в это время года сельскохозяйственных работ не так много, а поскольку Камияме за семьдесят и он не в лучшем состоянии здоровья, весь день сидит дома и должен быть рад посетителю, обратившемуся к нему за советом. В надежде, что все сложится именно так, я подходил по узкой грунтовой дороге к дому Камиямы. Слева и справа тянулись поля, ожидавшие начала посадки рисовой рассады. Я не знал, свободны ли сейчас крестьяне, и молился, чтобы у Камиямы нашлось для меня время.

Двор дома Камиямы, куда привела меня дорога, был размером с небольшой городской сквер. Тут и там его перерезали канавки для стока воды. Слева и справа стояли сараи, а прямо против ворот – старый японский дом с соломенной крышей. Под карнизом была припаркована белая микролитражка. Кажется, «Рюгатэй» – единственное в округе место, где нет машины. Помню, за ужином я услышал, что Кадзуо, погибший вчера вечером, из-за своей неуклюжести не смог получить водительские права, вот машину и не купили.

В доме Камиямы пахло сараем, что часто бывает в сельских жилищах. Не могу сказать, что этот запах мне неприятен. Я открыл стеклянную входную дверь и поздоровался. Тут же появился добродушный старик в очках со слегка сгорбленной спиной.

– Вы господин Хёдзин Камияма? – спросил я.

– Да, это я, – ответил он.

– Меня зовут Исиока, я пришел по рекомендации господина Ибуки из средней школы Каисигэ. Я хотел бы кое о чем вас спросить…

– Да, да, он мне сказал. Давайте пройдем туда, – сказал он, надевая гэта.

Надев их, он пропустил меня вперед и направился к флигелю в глубине двора.

Флигель выглядел относительно новым, столбы не успели потемнеть. Камияма вошел первым. У входа он обернулся и позвал меня, а сам поднялся в прихожую. Я последовал за ним. Коридор, уходящий вправо, был покрыт коврами. Меня пригласили в комнату слева. Там тоже всю комнату занимал узорчатый ковер, в центре стоял диван и два кресла вокруг журнального столика, а вдоль стен стояли книжные шкафы. Они были до потолка заполнены книгами.

– Пожалуйста, – сказал он и, сев на диван, взял стоявший на столе термос и чайник и начал заваривать чай.

Я пытался возразить и просил его не беспокоиться, но он сказал, что и сам хочет выпить чайку.

– Я ведь теперь один, – сказал он.

Может быть, он хотел сказать, что потерял жену, которая готовила ему чай?

Я поблагодарил его и выпил предложенный мне чай. Камияма тоже неторопливо отхлебывал из чашки. Волосы у него были совершенно белые, спина согнута, но на лице было мало морщин, и если бы он стоял прямо, то, вероятно, выглядел бы намного моложе. Мне сказали, что ему около семидесяти лет, но, глядя на его лицо, можно было подумать, что ему едва за пятьдесят.

– Так что же вы хотели у меня спросить? – сказал Камияма.

Возможно, из-за того, что он работал учителем, в его речи местный акцент не очень чувствовался.

Я был в некотором замешательстве. Если рассказать этому одинокому старику то, что я выяснил о произошедшем, а еще спросить его напрямую, были ли в прошлом события, послужившие для них сценарием, то слух об этом мгновенно распространится по всей деревне, и с этим ничего нельзя будет сделать. Я не знал, стоит ли мне спрашивать его о Муцуо Тои или о происшествии в целом.

– Для начала давайте поговорим об инциденте с Муцуо Тои в тридцать восьмом, – сказал я.

Мне показалось, что цвет лица старика Камиямы изменился. Но мне не оставалось ничего другого, кроме как продолжать.

– Я недавно приехал в деревню Каисигэ из Иокогамы, поэтому абсолютно ничего не знаю об этом деле. Приехав сюда, я слышал много от людей разного о Муцуо Тои. Однако я понял только то, что все это, похоже, действительно имело место. Но вы, господин Камияма, наверное, хорошо о нем знаете?

– Конечно знаю, – медленно сказал Камияма и кивнул. Возможно, у него были некоторые проблемы со слухом, поэтому, пока я говорил, он слегка хмурился.

– Я только что был в школьной библиотеке Каисигэ и попробовал найти информацию в книге «Полная хроника двадцати тысяч дней эпохи Сёва», но в блоке, посвященном апрелю тридцать восьмого, не нашел никаких упоминаний об убийстве тридцати человек в этой деревне. Было ли это на самом деле?

– Было. Это действительно произошло, – заявил Камияма.

– Однако в хронике эпохи Сёва об этом не написано.

– Это было не в апреле.

– Не в апреле?

– Это был май. Раннее утро двадцать первого мая.

– Май…

– Наверное, поэтому вы и не нашли.

– Может быть, и так… Но все говорят о цветущей сакуре…

– Это легенда. Постепенно она обрастает театральными подробностями. Такая уж это штука, народные предания. На самом деле тогда сакура уже отцвела.

– Вот как! Я этого не знал. Интересно, есть ли все же в хронике запись об инциденте с Муцуо Тои? В майском блоке тридцать восьмого года?

Камияма звонко рассмеялся. Возможно, ему показалось забавным, что я столько раз повторил одно и то же.

– Значит, вы пришли узнать о деле Тои, – сказал Камияма.

Я согласился с этим лишь наполовину.

– Верно, но были и другие события…

– Какие же?

– Я сейчас живу в гостинице «Рюгатэй» в Ниси Каисигэ, а вы, наверное, знаете, что там произошло.

– Да, до меня дошли кое-какие слухи.

– У меня есть некоторые сведения о том, что здесь происходит, в том числе сверхсекретная информация, известная только полиции. Если вы пообещаете ничего никому не раскрывать, то я мог бы раскрыть вам подробности.

– Конечно обещаю. Я не против унести это с собой в могилу. Мне, как человеку, изучающему местную историю, очень интересны события в семье Инубо, произошедшие в седьмом году Хэйсэй[15], поскольку есть связь между ними и прошлым.

– Седьмой год Хэйсэй…

Услышав слова Камиямы, я был потрясен. До сих пор мне это не приходило в голову. Может быть, цифра 7 на лбу трупов означает 7-й год Хэйсэй?

– В чем дело? – спросил Камияма.

– Нет… Я просто кое-что вспомнил… Нет, ничего страшного. Может быть, я сейчас скажу что-то странное, не укладывающееся ни в какие рамки, но в тридцать втором году, или в седьмом Сёва, когда прогремело дело Сады Абэ, не было ли другого дела, где фигурировало убийство женщины, которой отрезали груди, оба глаза, оба уха и сняли скальп? Трудно такое говорить, но этой женщине должны были вырезать гениталии, а мужчина, который все это сделал, должен был надеть скальп женщины как парик, засунуть в карманы ее груди, глаза и уши, а затем повеситься, положив себе под ноги куски ее половых органов. Был ли такой ужасный инцидент в действительности?

Когда я сказал это, у Камиямы отвисла челюсть. Думаю, он был поражен. Да и как могло быть иначе?

– В седьмом году Сёва?

– Да.

– Где-то здесь?

– Нет, не здесь, вероятно, около Токио…

– В седьмом году?

– Ну не обязательно в седьмом, но примерно в то время.

– Страшные вещи вы сказали, конечно… Ох, такое было, было!

Камияма хлопнул себя по колену.

– Было? А где?

– Кажется, в Нагое. Подождите. Я в свое время собирал сведения о необычных преступлениях, и мне попадалось что-то подобное. Помню, я все это рассортировал и сохранил. Где-то записи должны быть, пойду поищу.

– Да, прошу вас.

Камияма встал, открыл шкаф позади себя и начал искать внутри. Это заняло некоторое время, но в конце концов он вытащил бумаги, переплетенные в твердую обложку. Положил их на стол и стал неторопливо перелистывать страницы.

– А, вот оно. Сёва… действительно седьмой год.

– Седьмой? Как и убийство с расчленением в Таманои?

– Да, в феврале. Вырезка из статьи, опубликованной в журнале «Хосэки» в семьдесят шестом, и так тут написано.

– Февраль седьмого года… то есть это было до убийства с расчленением в Таманои?

– Да, вы правы. За месяц до него. Тут написано: «Шокирующий инцидент, который останется в мировой истории причудливых преступлений».

– Могу я взглянуть?

– О да, пожалуйста, – сказал он и вручил мне документы.

– Это всё статьи о странных преступлениях?

– Да, наверное. Я уже и сам о них забыл. Эта подборка сделана почти двадцать лет назад.

Я прочитал места, открытые Камиямой, пытаясь повернуть страницы так, чтобы на них падал свет из окна. В статье об инциденте было написано следующее.

Ровно за месяц до инцидента с расчленением в Таманои, утром 8 февраля в углу птичника в районе Ниси города Нагоя был обнаружен лежащий на спине обезглавленный труп молодой девушки. На ней было традиционное кимоно, но когда следователь стянул его, он был шокирован. Ее грудь и гениталии были вырезаны, голову нигде не нашли. Судя по ее вещам, это была 19-летняя Мацуэ Ёсида, вторая дочь торговца фруктами и овощами из района Хигаси.

В ходе расследования выяснилось, что Мацуэ была связана с 44-летним кондитером Куракити Масубути из района Нака, и был сделан вывод, что Куракити и является виновником преступления, но его местонахождение установить не удалось.

На четвертый день после того, как был обнаружен обезглавленный труп Мацуэ, человек, плывший на плоту по реке Кисо, обнаружил человеческую голову, плавающую на поверхности воды, и это было ужасное зрелище. С головы были сорваны волосы, отсутствовали уши и верхняя губа, а оба глаза были выколоты. Это была голова Мацуэ.

Еще месяц спустя перед началом сезона прогулок по реке Кисо лодочники прибыли для уборки чайного домика у горы Инуяма и обнаружили странного вида мужчину, свисающего с потолка чайной. Это был Куракити, на котором был надет скальп Мацуэ на манер парика и женское нижнее белье. В карманах одежды обнаружили два глазных яблока и уши, а в пустом холодильнике чайной – две гниющие груди. Труп Куракити провисел уже месяц и гнил.

– Может ли мужчина до такой степени желать женщину, в которую влюбился? Возможно, она казалась ему чрезвычайно красивой, но я никогда не видел ничего настолько уродливого. Я после этого не мог есть, – сказал один из следователей.

Жена Куракити Цуя, 44 года, зарабатывала шитьем кимоно. Мацуэ, дочь торговца фруктами и овощами, работала у нее швеей. Когда Цуя, у которой было слабое здоровье, заболела и легла в больницу, Мацуэ помогала по дому, а также занималась личными делами Куракити.

40-летний Куракити стал домогаться Мацуэ. Куракити не мог забыть упругое тело девушки-подростка, поэтому он забросил работу кондитера и не мог прожить и дня без нее. Цуя знала об этих отношениях, но она умерла от болезни, так и не встав с постели.

При этом Куракити собирался взять Мацуэ в жены, но она стала его избегать. Она корила себя за то, что его жена, должно быть, умерла, проклиная ее. К тому же она была еще молода и не хотела становиться женой человека, годящегося ей в отцы.

Тогда Куракити еще сильнее захотел, чтобы Мацуэ осталась с ним. Его злило, что она не приходила, когда он ее звал. Его сводил с ума запах ее нижнего белья. Наконец Куракити задумался, что бы ему сделать, чтобы Мацуэ осталась с ним на всю жизнь.

Куракити сумел заманить Мацуэ в парк Накабаяси. Он хотел провести с ней время в парке, но в начале февраля было очень холодно. Поэтому он завел ее в птичник недалеко от парка, и хотя она умоляла его прекратить и не заставлять ее страдать, повалил ее на спину, раскрыл подол кимоно и пообещал больше к ней не приближаться. В момент близости он ее задушил.

Как бы ни была дорога ему эта женщина, он не мог носить с собой ее труп целиком, поэтому сначала отрезал ей голову, а затем грудь и интимные части тела.

Уйдя в горы, Куракити целовал голову Мацуэ, ласкал ее грудь и интимные места. Но носить голову стало утомительно, поэтому он отрезал уши и губы, выколол глазные яблоки и положил их в карман, а также содрал волосы, которые все еще пахли Мацуэ.

То, что осталось от головы, он бросил в реку Кисо и отправился в чайную в Инуяме.

В несезон там никого не было. Он пробормотал: «Мацуэ теперь моя, мы с Мацуэ будем одним целым», и, поиграв ее ушами, губами, грудью и интимными местами, он уложил ее волосы себе на голову как парик. И, чувствуя себя самой Мацуэ, повесился.

Как сказал следователь: «Беспредельная любовь – беспредельное уродство».

Прочитав это, я был так удивлен, что потерял дар речи. Я никогда бы не подумал, что кто-то действительно может совершить такое, но это произошло на самом деле в Японии в 1932 году.

Однако, судя по данному тексту, были и различия. Человек по имени Куракити Масубути, фигурирующий в данном деле, отрубил Мацуэ Ёсиде голову, но не положил ее на плот и не спустил по реке. Похоже, он просто выбросил ее в Кисо. Однако в нынешнем инциденте в «Рюгатэе» преступник сделал нечто более сложное: положил голову на плот, закрепил, чтобы она не упала, а затем уже спустил в реку. Почему?

Может быть, преступник хотел обратить внимание следственной группы на то, что дело с трупом Сатико Хисикавы было скопировано с реального инцидента, в котором фигурировал плот на реке Кисо? Другими словами, он сделал откровенный намек.

Но какой в этом смысл? Чего добивается преступник, изо всех сил стараясь указать нам на то, что моделью проделанного с телом Сатико Хисикавы послужило убийство Мацуэ Ёсиды, совершенное Куракити Масубути в Нагое в 1932 году? Означает ли это, что преступник рассчитывает на получение какой-то выгоды? Может быть, он считает, что сможет таким образом скрыть факт своей причастности к преступлению? Моя голова была в смятении. Я не понимал мотивов поведения убийцы.

Если думать в этом направлении, получается нечто еще более странное. В случае с Ятодзи Томэганэ и Сатико Хисикавой никак не может быть, чтобы Томэганэ убил Сатико. Судя по всему, Томэганэ погиб раньше Сатико Хисикавы. Это очевидно для всех. Таким образом, попытка представить Томэганэ в роли Масубути, а Сатико Хисикаву в роли Мацуэ Ёсиды никого не заставит считать, что Томэганэ убил Сатико.

Так или иначе, я решил, что подумаю об этой проблеме позже, когда останусь один. Во всяком случае, теперь я понимал причину этого безумного поступка. Можно сказать, урожай собран отличный. Теперь можно сказать, что значительно возросла вероятность того, что убийство Кэйгёку Онодэры было скопировано с инцидента с расчленением в Таманои.

– Есть ли у вас какие-либо документы, касающиеся инцидента в Таманои? – спросил я.

– Есть. Посмотрите предыдущую страницу, перед той, что касается дела Масубути в Нагое. Там должно быть все про дело в Таманои, – сказал Камияма, касаясь документов в моих руках.

Когда я открыл ее, там оказалось именно то, что я и ожидал: вырезки из журналов «Кайдзо» 1932 года, «Бунсюн риндзи дзокан» 1955 года и «Хосэки» 1976 года. Там было даже рассуждение о детективах Эдогавы Рампо. Однако читателю вряд ли нужны длинные цитаты, поэтому ниже я приведу самую короткую и существенную цитату из «Хосэки»:

«Расчлененный труп мужчины плавал в водостоке недалеко от квартала проституции Таманои в Мукодзиме, Токио. Поскольку это было беспрецедентно жестокое убийство, все газеты наперебой бросились о нем писать, и первый репортаж был озаглавлен газетой “Асахи Симбун” как “Инцидент с расчленением”. Другие газеты называли это “инцидентом с разрезанным телом” или “инцидентом с фрагментами тела”, но выражение “Асахи” оказалось самым ярким, и подобные преступления с тех пор стали называть “убийствами с расчленением”.

Первый из таких случаев, убийство в Таманои, произошел 7 марта 1932 года. Голову, руки, ноги, верхнюю и нижнюю части туловища распилили на части, каждый кусок завернули в бумагу хаторон, обмотали тканью и перевязали тонкой веревкой, а потом бросили в канаву Охагуро возле района борделей. В полицейском участке Тэрасимы был создан специальный следственный штаб, который начал предварительное расследование, однако не было обнаружено никаких свидетельств, позволяющих опознать жертву. Из-за местоположения решили, что в преступлении была замешана проститутка.

Обнаружили шесть женских волос и немного кошачьей шерсти, прилипшей к ткани, обертывающей туловище. Однако это не дало никаких зацепок, и расследование шло трудно. Появлялись даже писатели-детективы, которые пытались помочь разгадать тайну, но сделать этого так и не удалось, так что в итоге газеты написали, что дело зашло в тупик.

Однако 19 октября 1932 года после восьми месяцев расследования виновников удалось легко арестовать. Ими оказались два брата и сестра. Безработный Ититаро Хасэгава, 31 год, его младший брат Тётаро, 23 года, работник фотостудии, и их сестра Томико, 30 лет, официантка в кафе “Гинрин” в одном из закоулков Гиндзы. Расчлененным оказался 30-летний Рютаро Тиба из префектуры Акита. Женские волосы, прилипшие к ткани, обернутой вокруг туловища, конечно же, принадлежали Томико.

За год до того, в апреле 1935 года, Ититаро, торговавший порнографическими картинками, познакомился с Рютаро. Он пошел развлечься в одно из заведений в Асакусе и по дороге увидел мужчину, который баюкал свою голодную плачущую дочь. Ититаро расспросил его, и выяснилось, что дом родителей мужчины в Аките пришел в упадок, его жена умерла от болезни, а он переехал в Токио с маленькой дочерью, но потерял работу из-за кризиса. Этим человеком был Рютаро. Ититаро пожалел его, дал ему пятьдесят сэнов[16] и сигарету, а также купил банан для его маленькой дочери Кику, которой было десять лет.

С тех пор семья Ититаро помогали Рютаро и его дочери. В доме Ититаро кроме него жили брат Тётаро и сестра Томико. Томико была беременна. Она забеременела от одного из посетителей “Гинрин”, но тот ее бросил.

Рютаро пожалел Томико и сказал, что готов стать отцом ее ребенка.

Вскоре Рютаро начал работать разнорабочим на станции Сиодомэ. Томико родила мальчика. Сначала Ититаро был просто счастлив и говорил, что нужно благодарить того человека, потому что он принес радость в дом.

Однако постепенно раскрылась истинная суть Рютаро. К младенцу он относился как к помехе и издевался над ним, да так, что это привело к смерти. И угрожал Ититаро, что заявит на него в полицию из-за торговли порнографическими картинками. Теплые чувства братьев и сестры переросли в ненависть.

Днем 13 февраля 1932 года, когда они решили убить Рютаро, Томико взяла дочь Рютаро Кику погулять. Рютаро грелся у печки, когда Ититаро воспользовался этой возможностью, чтобы ударить его гаечным ключом, а Тётаро ударил его приготовленной заранее бейсбольной битой.

Труп прятали в шкафу около недели, а утром 21-го числа Томико снова вывела Кику погулять, и Ититаро разрезал его на куски пилой.

Распиливая его кости, он приговаривал: “Ты нас обманул, так получай! Этой рукой ты меня бил! Этими ногами ты забил до смерти ребенка моей сестры!”

Он выглядел как демон. Оказалось, что, хотя он был сострадательным человеком и сильно любил своих брата и сестру, в нем таилась и незаурядная жестокость.

Если б Ититаро не проявил сочувствие к Рютаро и его дочери в Асакусе, этого инцидента с расчленением, конечно, не произошло бы.

По мотивам этого был снят фильм под названием “Трагедия слез любви и ненависти”. Симпатии публика отдала братьям и сестре».

* * *

Узнав правду о происшествии в Таманои, я понял, что не ошибся. Это может показаться странным, но, выяснив все подробности, я почувствовал, что преступник из «Рюгатэя» обладал своего рода чувством юмора. Своими действиями в отношении Сатико Хисикавы он пытался донести до общественности или следственной группы, что здесь есть связь с делом, в котором участвовал плотогон с реки Кисо. Он соорудил плот, на который положил отрубленную голову, закрепил ее веревкой и отправил плыть по реке. Другими словами, река Асикава в деревне Каисигэ выполняла роль реки Кисо. Если бы он просто бросил отрубленную голову в Асикаву, как это было сделано в Нагое, не было бы полной уверенности, что его преступление скопировано с дела Масубути. Конечно, есть характерные подробности, такие как выкалывание глаз и отрезание обеих грудей, но только когда появляется специфическая деталь – плот, – связь между обоими делами становится очевидной.

То же самое можно сказать и о деле Онодэры. Это тот случай, когда крайне необходимы специфические детали. Если это было простое убийство с расчленением, то в долгой современной истории Японии есть много таких прецедентов. Поэтому определить, какой из них послужил в данном случае сценарием, может быть достаточно трудно. Преступник покрасил зубы жертвы в черный цвет, чтобы следователи уловили связь с делом Таманои 1932 года. Черные зубы трупа должны были напомнить об обычае чернения зубов, распространенного среди жен самураев в период Эдо. И, в свою очередь, привести к названию водостока Охагуро («Черные зубы»), фигурировавшего в деле об убийстве с расчленением в Таманои. Поэтому не было необходимости красить в черный цвет что-либо, кроме зубов Онодэры. Потому что убийство Онодэры – единственная имитация инцидента в Таманои. Но это какое-то странное ребячество. Оно как-то не вяжется с убийством.

Но в любом случае я добился немалого прогресса. Однако я чувствовал, что здесь остаются странно необъяснимые моменты.

Постепенно я понял, что это своего рода показное убийство, как его описывают в детективных романах. Иными словами, сознание преступника как будто находится под влиянием детективных романов. Это открытие также можно рассматривать как шаг вперед. Однако мне показалось, что это означало бы поставить телегу впереди лошади. Не слишком ли сложна подобная загадка для современных людей?

Действительно, задача слишком сложна. История слишком старая. О событиях 1932 года никто ничего не знает. Поэтому ни один из детективов полиции префектуры Окаяма, до которых попытались это донести, не понял, что это воспроизведение реальных происшествий 1932 и 1936 годов. Мне самому пришлось очень много поработать, чтобы добраться до этого. Потребовалась помощь библиотекаря, изучение нескольких старых материалов и поход к местному историку, прежде чем я наконец пришел к пониманию.

Все это имело какой-то смысл. Разве не было целью покрасить зубы Кэйгёку Онодэры в черный цвет и поместить голову Сатико Хисикавы на плот, чтобы заставить публику вспомнить известные случаи, на которых основаны эти преступления? Но только мы, люди, живущие в 1995 году, ничего не знаем о деле с расчленением в Таманои или деле Масубути в Нагое. Для этого надо быть исследователями современной истории, такими как Камияма.

Или целью преступника было заставить следственную группу испытать серьезные трудности? Тогда помогут ли мои сегодняшние изыскания найти преступника?

Нет, это все-таки как-то странно. Ведь здесь есть вопиющее противоречие. Дело в интеллекте преступника. Если все так, как я предполагаю, то преступник должен обладать невероятным интеллектом. Но, с другой стороны, нельзя упустить из внимания и бумагу хаторон, и комнаты для приезжих. Не указывает ли это на то, что преступник не только далек от мощного интеллекта, но образован в лучшем случае на уровне ученика начальной школы? Это разваливает всю мою конструкцию.

– Связаны ли дела Таманои и Масубути в Нагое с нынешним инцидентом в «Рюгатэе»? – спросил Камияма.

Теперь, когда он так мне помог, у меня нет другого выбора, кроме как довериться ему. Однако можно ли рассказать ему о том, что пока известно только полиции? Но я решился.

– Да, это правда. Я хочу сейчас вам об этом рассказать, я приведу и факты, о которых полиция просила меня никому не сообщать. Так что прошу вас по крайней мере в течение трех лет хранить их в тайне. Даже от родственников.

– Я обещаю, – сказал Камияма.

Говоря про три года, я просто вспомнил слова, которые сказал мне человек, причастный к делу холма Кураями[17], в расследовании которого я участвовал раньше.

Затем я рассказал Камияме всю имевшуюся у меня информацию по делу, ничего не утаивая. Я чувствовал, что ему можно полностью доверять. Итак, хотя я очень колебался по этому поводу, я также признался ему, что видел обнаженное тело хозяйки «Рюгатэя» и что у нее на нижней части спины были келоидные рубцы. У меня было чувство, что этот факт, вероятно, имеет значение.

При этом выражение лица Камиямы изменилось. Это было как будто выражение недовольства, словно он услышал что-то неприятное. Я не понял, почему он так отреагировал, и несколько удивился.

– Да, очередной очень серьезный инцидент… – с чувством сказал Камияма, когда я закончил рассказ.

Он сложил руки на груди и некоторое время молчал. Я тоже молчал, и наше молчание продолжалось долгое время. Я начал думать, что, возможно, этот старик способен не только поделиться знаниями о необычных преступлениях прошлого, но и предложить свои версии решения стоявших передо мной загадок. Он хорошо образованный человек, много знает и, кажется, обладает достаточным умом. Его величайшим достоинством было необычайное знание истории этих мест, включая инцидент с Муцуо Тои. Такого рода информация совершенно необходима для расследования. Если инцидент в «Рюгатэе» действительно связан с прошлым, то докопаться до истины без этих знаний невозможно.

– Прежде всего я могу сказать одну вещь, – сказал Камияма, нарушив молчание.

– И что же это? – я подался вперед.

– Судя по всему, положение, в котором были обнаружены тела работницы «Рюгатэя», госпожи Кураты, если не ошибаюсь, и господина Инубо, владельца гостиницы, ясно указывает на то, что это имитация двойного самоубийства на Сакатаяме.

– Двойного самоубийства на Сакатаяме?

– Да.

– Что это?

– Среди этих документов должно быть много сообщений об этом деле. Это еще один странный инцидент, который произошел в Оисо, в префектуре Канагава.

– Когда?

– Я думаю, это было в мае, значит, позже, чем события в Инуяме и Таманои. Пожалуйста, дайте-ка мне это на минутку.

Получив от меня папку, Камияма начал переворачивать страницы слегка дрожащими пальцами.

– Значит, и это произошло в седьмом году Сёва… Получается, в том году часто происходили такие странные события, которые оставили след в истории? – спросил я. – А сейчас у нас седьмой год Хэйсэй.

– В том-то и дело. По какой-то причине все эти события происходили в том году. Возможно, потому, что в Японии это было очень мрачное время…

– Однако у меня сложилось впечатление, что и дело Сады Абэ, и дело Масубути из Нагои имеют сексуальный оттенок.

– Да, это правда.

Листавшие папку руки Камиямы замерли. Некоторое время он смотрел в пространство и о чем-то думал.

– Вопрос в том, как это интерпретировать. Одна из причин может заключаться в том, что такие истории связаны с чувственностью японцев, берущей начало в период Эдо. Вы, конечно, знаете, что изображения, которые сейчас признаны произведениями искусства и публикуются в учебниках, представляют собой лишь вершину айсберга и составляют только лишь одну десятую или двадцатую от общего числа гравюр укиё-э[18]. А по большей части это были картинки, изображавшие сексуальные сцены. В начале периода Сёва их распространение хоть и считалось преступлением, но все равно в обществе сохранялось влияние традиционных сексуальных обычаев прошлого. Может быть, дело в этом… – сказал Камияма.

Его рассуждение произвело на меня впечатление, но похоже, что сам Камияма все еще не был удовлетворен.

– Наверное, так и есть, но дело не только в этом. Тогда в стране произошел поворот к милитаризму, и притеснения со стороны властей нарастали. В этих условиях люди хотели каких-то удовольствий. Думаю, этим многое объясняется… На самом деле после вашего рассказа об инциденте в «Рюгатэе» мне стало очень печально. В нашей стране, в этих местах в прошлом происходили такие вещи. Как уроженцу этой земли мне от этого очень стыдно и хотелось все это забыть. Но это было. То, что случилось с господином Инубо, заставило меня почувствовать, что призраки прошлого возвращаются. Вот почему мне очень тяжело.

Камияма действительно выглядел грустным. Однако говорил он настолько абстрактно, что я не мог понять, что именно он имел в виду. Камияма молча перелистывал папку.

– А, вот. Здесь много статей о «любви, ведущей в рай». В то время так обычно называли двойное самоубийство на Сакатаяме. Я тогда был ребенком, но смутно помню, что вокруг этого было много шума. Кажется, вся Япония его обсуждала. Это инцидент потряс все общество. Поэтому я очень хорошо помню детали. Я разобрался в них уже позже.

Камияма вернул мне папку, и я, положив ее на колени, стал пристально ее просматривать. Солнечный свет, проникающий через окно, постепенно тускнел. Камияма встал и включил люминесцентную лампу на потолке.

Действительно, материалов по этому происшествию было много. Статей было опубликовано бесчисленное количество, что, наверное, отражало настрой средств массовой информации в то время. И все это были развернутые, эмоциональные повествования. Некоторые из них едва не дотягивали до полноценных художественных произведений, и не оставалось сомнения, какое внимание общественности этот инцидент привлек в то время. Но именно из-за этого я не нашел среди них ничего, что можно было бы здесь процитировать.

Поэтому, не зная, что лучше прочитать, я попросил Камияму вкратце рассказать об этом случае.

– Это самоубийство произошло в Оисо, префектура Канагава, в тридцать втором. В лесистой местности на вершине небольшой горы, которая после этого события была названа Сакатаяма[19], молодой мужчина и женщина покончили жизнь самоубийством, приняв яд. Мужчина лет двадцати пяти – двадцати шести был одет в форму университета Кэйо, женщина, которой было двадцать один – двадцать два, выглядела как молодая леди. Их обнаружил местный житель, собиравший грибы. На месте смерти были цветы гелиотропа, сборник стихов Хакусю и сборник гимнов…

– Что? Стихи Хакусю и гимны?

Вот и они появились! Однако!

– Верно. И еще книга Мотоко Хани «Сердце Мидорико», сборник стихов Жана Кокто и журнал «Аой Тори». На этом журнале лежали рядом их наручные часы, вместе отсчитывающие время. Кроме того, вскрытие показало, что девушка была девственницей, и общество было в восторге от этой чистой смерти. Позже выяснилось, что мужчина являлся студентом третьего курса Кэйо Горо Дзуси, а женщина – Яэко Юямой, дочерью богатых родителей из префектуры Сидзуока…

– Понятно. Но почему этот случай отнесли к числу необычных?

– За ним стоит история, подобных которой никогда не случалось раньше. Личные данные этих двух были неизвестны, и их нельзя было кремировать. Однако их не могли оставить непохороненными, поэтому решили поступить по местному закону. В храме под названием Ходзэндзи…

– Ходзэндзи?

– Да, очень похоже на название храма в нашей деревне. Они были временно похоронены в этом храме. Там за могилами ухаживала одна старушка, и когда она на следующее утро, еще до рассвета, принесла цветы двум новым буддам, произошло нечто невероятное.

– Что?

– Могила была раскопана.

– Раскопана?

– Да. Крышка гроба была открыта, и тело Яэко Юямы, имя которой на тот момент еще не было известно, пропало. Более того, одежда женщины была разбросана по кладбищу.

– И что это значит?

– Судя по всему, с нее снимали одежду, пока несли, и бросали вдоль дороги, ведущей в сторону моря.

– Да…

– А еще это выглядело так, будто мертвое тело ожило, выбралось на поверхность, сняло с себя одежду и, пошатываясь, пошло к морю. Во всех слоях общества опять поднялся шум.

– Я себе представляю. И чем же все кончилось?

– Кто-то нашел клочок женских волос в песке у пристани; стали копать и наткнулись на ее обнаженный труп.

– Так, ладно. Но какой был мотив? Что все это значило?

– Один могильщик услышал от друзей, что похоронили очень красивую женщину, и ему захотелось самому увидеть ее лицо, поэтому он откопал ее посреди ночи и увидел не только ее лицо, но и обнаженное тело. Он был найден и арестован. В общем, такое было дело…

– Ничего себе… – вздохнул я.

Какое непристойное и грязное дело! Преступник услышал, что похоронена красивая женщина, а так как это было временное захоронение, он выкопал ее и любовался ее обнаженным телом.

Какой ужас! Я не мог выразить свои чувства. Нетрудно было понять мотив преступника, но от этой истории просто руки опускались. Я представил себе, как преступник бредет по побережью Оисо, залитому лунным светом, и тащит обнаженный труп красивой женщины, скованный трупным окоченением. Эта сцена очень напоминала мне Эдогаву Рампо. Получается, такое уж это было время, 1932 год. Предвоенную Японию окутывала атмосфера, породившая Эдогаву Рампо. И он стал выразителем эпохи.

– И что, действительно ли все эти инциденты сосредоточены в одном году? – недоверчиво спросил я.

– Да, получается, сосредоточены. Восьмого февраля дело Масубути в Нагое, седьмого марта убийство с расчленением в Таманои, девятого мая двойное самоубийство на Сакатаяме и исчезновение тела. Все они произошли друг за другом.

– Много ли подобных дел было в те времена? Или все они действительно сконцентрировались в одном?

– Из этих материалов следует, что газета «Асахи Симбун» первой дала в заголовке «убийство с расчленением». После нее это выражение подхватили и другие. Значит, инцидент в Таманои был первым в современной истории Японии, который привлек внимание общественности. До тех пор каких-либо известных случаев расчленения не было.

Я никогда не слышал ни о деле Масубути, ни о краже тела Яэко Юямы. Эти три случая определенно затмили собой все остальные. И все они 1932 года.

– А что происходило в тот год в Японии?

– Одно совершенно точно: времена становились все более и более неприятными. Система безоговорочного подчинения властям распространялась по всей Японии, на народ давили все более жестко.

– А дело Сады Абэ – тридцать шестого года…

– Да, это тоже было сразу после путча молодых офицеров 26 февраля, поэтому мы и тут не должны забывать о возможном влиянии чувств отчаяния и удушья, господствовавших в ту эпоху. Может быть, люди – существа, которые обращаются к сексу, когда у них отбирают свободу и загоняют в угол. Может быть, когда приближается страх смерти, у них появляется желание размножаться.

– Я вас понимаю.

– Даже в случае с бывшей японской армией[20] накануне тотального наступления солдаты стремились перед смертью вступить в связь с женщинами.

– Да…

– У японцев секс и смерть всегда были рядом друг с другом, начиная с периода Эдо. Рядом с Ёсиварой[21] находится место казни Кодзукахара, а недалеко от другого квартала красных фонарей есть храм, в котором хоронят бездомных. Возможно, эта связь и привела к распространению в Японии двойных самоубийств. Нет другого народа, кроме японцев, который так любил бы одновременную смерть мужчины и женщины, находящихся в любовной связи.

– Это правда. Жизнь в довоенной Япония имела сильный сексуальный привкус.

– Вот именно. И инцидент с Тои в Каисигэ на самом деле того же рода. Он вырос из самого духа того времени, – сказал Камияма.

– Я вас понимаю, – сказал я.

На самом деле я не очень его понял. Это правда, Тои тоже был охвачен непреодолимым сексуальным желанием и носил охотничье ружье, что соответствовало предвоенной атмосфере сексуального разгула. Однако в то время я думал, что тут было что-то другое. Дело Масубути или кража тела в Оисо – было очевидно, что они совершены слабыми людьми, загнанными в угол и угнетенными, совершены втайне. Но с Тои другое дело. Он расхаживал по деревне с ружьем, пугая ее жителей и их женщин. Так что эти преступления не имеют ничего общего по своему характеру.

– Что касается дела Муцуо Тои, то это все…

Я уже открыл рот, чтобы договорить, что я думаю. Но внезапно, словно удар тока, мне в голову пришла мысль. Я остановился на полуслове и замер.

Речь шла не о ком ином, как о Яэко Юяме. Было ясно, что тело Эрико Кураты подбросили по сценарию двойного самоубийства на Сакатаяме. Цифра 7 на ее лбу, вероятно, означает 7 год Сёва, ошибки здесь быть не может. С этим связан 7 год Хэйсэй, 1995 год.

Ведь в этом очень большой смысл. У меня в руках был еще не сыгранный сценарий. Тело Эрико Кураты, изображавшей Яэко Юяму, было обнаружено полицией недалеко от кладбища храма Хосэндзи, в месте, которое должно изображать Сакатаяму в Оисо, вместе со сборниками стихов Хакусю и гимнов. Согласно сценарию, это тело теперь должно было быть временно захоронено на кладбище храма Хосэндзи без сожжения, а затем его должен обнаружить и унести извращенец-могильщик. И этого пока никто не понял. Другими словами, преступник еще не знает, что это знаю я.

Если так, то что дальше? Получится ли? Что, если при содействии полицейских тела Эрико Кураты и Кадзуо Инубо не кремировать, а временно похоронить на кладбище Хосэндзи? Нужно придумать подходящую причину и распространить эту информацию по всей деревне. Если это дойдет до ушей преступника, он может в итоге появиться на кладбище Хосэндзи посреди ночи и попытаться довести дело до конца согласно сценарию.

А нельзя ли расставить вместе с сыщиками сети, дождаться преступника и задержать его? Тогда это серьезное дело будет сразу раскрыто.

Я был так взволнован, что даже не услышал голоса Камиямы, спрашивающего, что происходит.

Это была замечательная идея, которая возникает раз в жизни, и она пришла в голову мне, обычному человеку.

4

Когда я, выйдя из дома Камиямы, дотащился по темной дороге до «Рюгатэя», было как раз время ужина. Я разделил непритязательную трапезу с Митико с дочкой, Футагоямой с сыном, Кодзиро Сакаидэ, молчаливыми Икуко, Сатоми и бабушкой Мацу.

С каждым днем количество людей за столом уменьшалось, а еда становилась все более скромной. И ни разу за столом не появился Юкихидэ. Интересно почему?

Поев, я сразу позвонил Танаке. Я старался говорить тише, чтобы не услышали люди в зале. Ведь среди них мог быть преступник. Стоит только начать сомневаться, и конца этому не будет. Я узнал кое-что очень важное и хотел срочно об этом рассказать, но не мог сделать это прямо сейчас. Вдруг телефон прослушивается или разговоры записываются, а я хотел бы кое о чем попросить, поэтому предложил прямо сейчас встретиться лично. Танака сказал, что сможет приехать сюда через час, и я ответил, что буду ждать его у ворот «Рюгатэя». На часах было уже без пяти минут восемь. Я подумал, что было бы очень удачно встретиться с Танакой в девять часов. Ведь это было незадолго до 10 часов, когда Митико пойдет в храм Хосэндзи.

Без десяти девять я вышел и стал ждать один у ворот. При этом я старался внимательно следить за происходящим вокруг. Не было никаких признаков того, что за мной следят или наблюдают. Однако в этом деле невозможно было предугадать заранее, откуда прилетит пуля.

Но, помимо этого, кое-что отчетливо ощущалось в воздухе. Сам ночной воздух изменился. Он явно стал влажным. Когда я сюда приехал, даже при легком дуновении ветерка ночной воздух неприятно холодил мне щеки. Здесь, в горах, из-за большой высоты ветер по ночам был ледяным, мне становилось зябко. А сейчас все было по-другому. Воздух стал заметно мягче, вызывая уютное состояние задумчивости, какое бывает только весной. Загадочное время цветения.

Маленькая белая машина взбиралась по склону, шелестя гравием. Судя по всему, это был Танака. Я стоял, притаившись за столбом ворот. Ведь подозрительный человек, став свидетелем моей тайной встречи с полицейским в таком месте, вполне мог подумать обо мне все что угодно. Полицейская малолитражка въехала в ворота, подняв немного пыли. Стоп-сигналы вспыхнули красным, напомнив мне пламя пожара, которое я вместе с ныне покойным Кадзуо Инубо видел в ночь своего прибытия в «Рюгатэй» за окнами третьего этажа.

Танака был один. Дверь открылась, и он жестом предложил мне сесть на пассажирское сиденье рядом с собой. Было немного холодно, поэтому я осторожно забрался в тесный салон и захлопнул дверь. В машине было приятно тепло.

– Что случилось? – спросил Танака слегка нетерпеливым тоном.

У меня также было мало времени, поэтому я не стал медлить с ответом. Митико должна была уже скоро отправиться в храм Хосэндзи.

Я подробно рассказал Танаке обо всей информации, которую собрал, проведя целый день за книгами в библиотеке средней школы Каисигэ и беседуя с Камиямой. Предположил, что расчленение трупа Кэйгёку представляет собой имитацию убийства с расчленением в Таманои 1932 года, и чтобы дать нам это понять, зубы выкрасили в черный цвет как намек на название водостока Охагуро, что можно интерпретировать и как попытку бросить нам вызов. Далее, история с трупом Сатико Хисикавы, похоже, основана на деле Масубути в Нагое того же 1932 года, и чтобы указать на это, преступник специально соорудил плот и спустил на нем отрубленную голову по реке Асикава. Что касается истории с телами Эрико Кураты и Кадзуо Инубо, то она разыграна по сценарию двойного самоубийства на Сакатаяме, произошедшего, опять же, в 1932 году, и чтобы мы об этом догадались, преступник не поленился купить сборники гимнов и стихов Хакусю и положить их рядом с телами, как в оригинальном случае. Поэтому я сразу же сказал и о том, что на этом основании цифру 7 на лбу можно считать указывающей на 7 год Сёва (1932 год). Поскольку молодой Танака явно обо всем этом не знал, я подробно, насколько мог вспомнить, посвятил его в детали тех старых дел. Рассказал я ему и о находке, связывающей убийства в «Рюгатэе» с делом Сады Абэ, которое является более известным.

После моего рассказа Танака некоторое время молчал, осознавая услышанное, а я воспользовался моментом, чтобы насладиться впечатлением, которое мои изыскания оказали на этого молодого детектива.

– Ну вы меня удивили, – откровенно сказал Танака. – Оказывается, такое уже происходило в действительности.

Сказав это, он на некоторое время скрестил руки на груди и продолжал молча о чем-то думать.

– Значит, эта серия загадочных событий была имитацией реальных происшествий, – сказал он в конце концов.

– Верно.

– Нет, не зря вы пишете детективы. Я уверен, что так все и было, – сказал Танака, и я был искренне счастлив. – Но ради чего преступник сделал такое?

Совершенно естественно, что он задал этот вопрос, но мне было совершенно нечего на него ответить. Я все еще обдумывал это.

– Я искренне восхищаюсь вашим подходом и открытиями, которые вы сделали, но в то же время есть некоторые вещи, смысл которых мне непонятен. Если все это правда, то я не могу увидеть логики в действиях преступника. Да, что-то здесь неясно. Например, если бы сейчас кто-то убил кого-то ядом, напоминающим зарин, или отправил на тот свет толстого бородатого религиозного деятеля[22] инъекцией хлорида калия[23], или что-то в этом роде, то намек преступника было бы нетрудно понять. Ну, мы могли бы сразу понять намерения преступника. Зарин и секта «Аум Синрикё» – это вещи, которые всем известны. Тогда у нас сразу появилась бы ассоциация, и стало бы понятно, что это намек на определенные преступления. Однако кто же на свете знает о деле Масубути? Только какие-нибудь исследователи необычных преступлений. Никто не знает о деле с расчленением в Таманои или о двойном самоубийстве на Сакатаяме. Я не пытаюсь оправдаться, но мы не заметили сходства со старыми происшествиями.

– Да, я хорошо вас понимаю, – сказал я.

– Поэтому, когда я вас сейчас слушаю, у меня такое ощущение, что что-то не так. Я сейчас не о ваших открытиях, господин Исиока, я об образе мыслей преступника. Какой смысл сейчас совершать преступление по образцу событий, произошедших шестьдесят лет назад? Делать что-то, чего никто не поймет? Просто для собственного удовлетворения? Сколько бы он ни красил зубы в черный цвет, все равно никто не помнит о Таманои и о водостоке Охагуро. Или человек на плоту на реке Кисо. Интересно, кто-нибудь сейчас занимается там рафтингом? Я не понимаю, с какой стати он делает такие вещи…

Танака повернул голову и скрестил руки на груди.

– Послушайте, господин Исиока, если бы это происходило до войны, тогда бы все поняли. Тогда после событий прошло совсем немного лет, и каждый мог отгадать эту загадку. Но не сейчас.

Танака, должно быть, сказал это, не придавая своим словам большого значения, но они поразили меня как электрическим током. Я почувствовал прилив возбуждения.

– Господин Танака, а может быть, дело в том…

У меня было ощущение, что я вот-вот что-нибудь придумаю. Слушая стук собственного сердца, я заговорил шепотом, несмотря на волнение.

У меня появилась идея, которая могла помочь ответить на некоторые вопросы.

Например, птицы, нарисованные на газете, голуби. Идея их нарисовать никак не могла прийти в голову тому, кто разработал план преступления. Наверняка он считал, что там должна была фигурировать бумага хаторон, как и в исходном инциденте. Сейчас, когда я настолько приблизился к истине, в этом не оставалось никаких сомнений. Почему же она превратилась в картинки, изображающие голубей? Не указывает ли это на то, что исполнением этого плана занимался кто-то другой, а не его автор? Между автором и исполнителем существовал какой-то зазор.

Такая ерунда произошла потому, что исполнитель не смог понять, что такое бумага хаторон. Видимо, это результат того, что преступник, прочитав текст, долго ломал голову, силясь понять, что это значит, и пришел к странной мысли, что речь, наверное, идет о листе бумаги с изображением голубей. Рассуждая, почему так произошло, допустимо предположить, что, во-первых, преступник-исполнитель был умственно отсталым, а во-вторых, что с момента составления плана преступления прошло 50 или более лет. Разве это не самое логичное объяснение?

Не значит ли это, что план преступления был задуман еще до войны, возможно, вскоре после случая с Садой Абэ?

Постепенно я начал чувствовать, что это правильная мысль. Ведь она позволяет дать ответы на множество загадок. Например, вот эту. Тела Кэйгёку Онодэры и Кэйдзо Мории были частично завернуты в газету с изображением голубей, но на бумаге, в которую обернули голову Сатико Хисикавы, голубей не было. Я считал это несоответствие настоящей проблемой, но это произошло потому, что в первоначальном плане не говорилось, что голова, которую нужно положить на плот и пустить по реке, должна быть завернута в бумагу, не так ли? Другими словами, преступник сам решил обернуть голову Сатико Хисикавы газетой. В исходном преступлении голова Мацуэ плыла по реке Кисо без всякой обертки. И это, несомненно, было где-то написано. По этой причине в данном случае преступнику могла и не прийти в голову идея нарисовать на бумаге голубей.

– Где написано? – спросил Танака.

Я шаг за шагом рассказал ему, к чему уже пришел. Танака, казалось, слушал с большим восхищением. Затем, все еще скрестив руки, он заговорил:

– О, это так. Я уверен, что это так. Тогда этот первоначальный план… Наверное, можно его так называть. Если он существовал на самом деле, то когда же был написан?

– Видимо, после мая тридцать шестого года, потому что в сценарии использовано дело Сады Абэ, – сказал я.

Танака кивнул:

– Да, наверное, времени прошло не так много. Потому что иначе люди забыли бы дело тридцать второго. По срокам должно быть примерно так…

Я думал точно так же.

– Кроме того, после начала войны этот план уже не был бы никому интересен, война перекрыла собой все другие события, – продолжил Танака.

– Согласен, я и сам так думаю. Но тогда какой же это год? – сказал я.

– Наверное, тридцать седьмой или восьмой.

– Тридцать восьмой?!

Мы с изумлением посмотрели друг на друга.

– Год инцидента с Муцуо.

– Не может быть!

Я еще не понимал, что это значит, но был очень взволнован. Мне показалось, что перед моими глазами стал часто мигать красный огонек, указывая на то, что я продвинулся по пути к истине.

– План убийства – тридцать восьмого года? – почти выкрикнул Танака.

– План серийного убийства, – произнесли мы одновременно с ним.

* * *

Приближалось время Митико отправляться в храм Хосэндзи. Я рассказал Танаке о том, что Митико тайно ходит туда каждую ночь, и попросил его проводить ее со мной сегодня вечером. Танака, казалось, удивился, но возражать не стал.

Я опять попросил Кадзусигэ Футагояму присмотреть за Юки, а мы с Танакой последовали за Митико. Сегодняшней ночью я чувствовал себя уверенней, чем когда бы то ни было раньше. Ведь я шел вместе с полицейским.

– У вас есть пистолет? – спросил я Танаку, пока мы карабкались по бамбуковым зарослям.

– Нет, – сказал он просто.

– Что, нет пистолета?

– Нет.

– Но противник вооружен!

– Ну, ничего не поделаешь, – Танака говорил совершенно спокойно. – А что, она так каждый вечер?

– Да. Пожалуйста, говорите потише. И следите за обстановкой вокруг. Никогда не знаешь, откуда прилетит пуля. Здесь очень опасно. На самом деле в нее один раз стреляли.

Танака внимательно посмотрел на меня, пока мы шли через заросли бамбука к храму Хосэндзи.

– Стреляли? Правда?

– Правда. В меня тоже стреляли, – сказал я.

– Это странно, – сказал Танака неожиданно.

– Почему?

– В такую ночь можно застрелить сколько угодно народу, если захотите. У жертвы нет оружия, поэтому достаточно просто подкрасться поближе и выстрелить. Не попасть невозможно. Тогда непонятно, почему он промазал. И так случилось и в первый, и во второй раз.

– Да, это произошло дважды.

– Почему он промахивался? Создается впечатление, что он просто угрожал. Он стрелял, но на самом деле не собирался никого убивать.

– Может быть, но мне показалось, что он серьезно хотел убить.

– Тогда при таких условиях он бы не промазал.

– Может быть, мы и сейчас в опасности.

– Это верно, – сказал Танака. – Что ж, выходит, вы не смогли ее остановить? Ведь это так опасно, даже для телохранителя.

– Я говорил ей это много раз, – сказал я, поднимаясь впереди Танаки по склону к храму Хосэндзи, – но она всегда отвечала, что готова умереть, и мне ничего не оставалось делать.

Мы наконец оказались на территории храма Хосэндзи. Вдалеке я увидел Митико, спешащую к могилам тридцати жертв Муцуо. Танака некоторое время молча смотрел на нее. В тот момент она показалась мне отважной овечкой, которая рисковала своей жизнью, чтобы стать приманкой для жестокого убийцы. Ее маленькая фигурка взывала ко мне одному, безмолвно умоляя поскорее раскрыть дело. Я чувствовал исходящее от нее настойчивое стремление добиться нашей помощи, а если мы будем и дальше тянуть, то ей останется только умереть. Видя, как она растворяется во тьме, я думал, как было бы здорово, если бы у меня была такая сила воли. Я страшно ей завидовал.

– Если исходить из того, что то, что вы сказали ранее, господин Исиока, верно, – сказал Танака, следуя за Митико по территории храма, – тогда зачем это нужно преступнику?

– Я вас понимаю… – ответил я.

Но смысл сказанного им был мне не очень ясен.

– Другими словами, если после мая тридцать шестого и до начала Тихоокеанской войны был написан сценарий, который подробно намечал ряд преступлений, а кто-то, предположим, получил его в девяносто пятом, то вопрос в том, какую выгоду может получить этот преступник, убивая людей по старому сценарию? – сказал Танака.

– Преступник девяносто пятого? – сказал я.

– Конечно, о нем я и говорю, – ответил Танака.

Однако я почувствовал, что есть некоторые вопросы, мешающие мне ответить Танаке. Сама их постановка показалась мне немного странной. Я решил на это указать.

– Не правда ли, здесь есть некоторая неопределенность? Ну вот, посмотрите. Предположим, что этот план был написан еще до войны и действительно существует. Кого же там планировалось убивать? Никак не может быть, что Онодэру, Хисикаву, Накамару или Курату. Потому что этих людей до войны не существовало.

– Да, это правда, – сказал Танака.

– Я не знаю, кто это был, но думаю, что человек, писавший план, должен был планировать убийства людей, живших с ним в одно время, – сказал я.

– Пожалуй.

Пока мы шли, Танака держал руки скрещенными на груди, погрузившись в размышления.

– Думаю, это правильно, – кивнул он.

– Тогда какие выводы мы можем сделать из этих фактов? Полагаю, что существует много возможностей… – обратился я к Танаке.

– Я уверен, что много, но, уверен, вы лучше разбираетесь в подобных вещах.

Он удивил меня этими словами. Я ни в чем особо не разбираюсь. А в таких вещах и подавно.

– Нет, в подобных делах я не слишком силен. Но если говорить об этом плане, то мне кажется, что его должен был написать кто-то из жителей Каисигэ.

– В этом нет никаких сомнений, – сказал Танака.

– Но тогда и люди, которых собирались убить по этому плану, тоже должны были жить в Каисигэ?

– Да, и это не вызывает сомнений, – ответил Танака.

– Хорошо, план преступления мог быть написан самое раннее в мае или июне тридцать шестого. Его не могли написать до происшествия с Абэ.

– Верно.

– Следовательно, если это было написано в мае тридцать шестого, то есть пятьдеся девять лет назад, а планировавшимся жертвам преступления было тогда, скажем, двадцать лет, то сейчас им должно быть семьдесят девять, и они могут быть живы. И даже если им было по тридцать, и, соответственно, сейчас восемьдесят девять лет, все равно велики шансы, что они еще не умерли.

– Согласен, вы правы, – кивнул Танака.

– Предположим, что появился маньяк, который каким-то образом получил тот сценарий, решил совершить описанную в нем серию убийств, и жертвы, чьи имена фигурировали в сценарии, еще живы, что бы он сделал? Разве он не убил бы этих людей, а не кого-то другого?

Танака опять кивнул.

– Да, именно так, – сказал он, глядя мне в лицо, – вы правы, вы абсолютно правы.

– Но на самом деле произошло другое. Госпожу Онодэру, госпожу Курату и госпожу Хисикаву, не имеющих никакого отношения к событиям с Муцуо, вписали в сценарий и убили. Как вы думаете, о чем это нам говорит?

– О чем же?

Танака на некоторое время задумался. Тем временем Митико свернула за угол главного здания, прошла по мощенной камнем дорожке, а затем поднялась по каменным ступеням. Я все время оглядывался по сторонам. Сегодняшней ночью тумана не было, как и облаков на небе, а луна хорошо освещала округу. Ничего подозрительного я не заметил.

– Нельзя ли предположить, например, такое… – сказал я.

– Что именно? – энергично спросил Танака.

– Что люди, которые были названы в сценарии, сейчас все уже мертвы.

– Может быть, – сказал Танака не очень уверенно, – например, от старости, от болезней…

– Нет, не так, господин Танака. Всех их уже убил Муцуо Тои.

– Ну… – промычал Танака, глядя на луну.

Заговорил он после некоторого размышления:

– Понятно. Это очень важное предположение. Что же тогда получается?

– Если это предположение верно, то из него вытекает много разного, верно? Итак, самое важное: этот сценарий был написан до событий с Муцуо Тои.

– Да, это верно, – сказал Танака, размышляя.

– Более того, все жертвы, указанные в этом преступном сценарии – те же люди, которые позже погибли от рук Муцуо Тои.

– Ну, тогда…

Танака на время умолк.

– Предполагалось ли в этом сценарии убить целых тридцать человек?

– Ну я не знаю, но, вероятно, не так много. Я думаю, что он был разработан, чтобы необычным способом убить несколько человек из тех тридцати, которых автор особо ненавидел.

– Но тогда, господин Исиока, этот сценарий…

– Да, в таком случае самый естественный вывод состоит в том, что сценарий написал сам Муцуо Тои.

Танака снова скрестил руки на груди. Митико уже подошла к могилам 30 жертв и сложила руки в молитве.

– Однако это был человек редкой жестокости и сексуальной распущенности. Разве такой человек мог бы написать подобный сценарий? Настолько детальный…

– Да, конечно, складывается такое впечатление. Но если рассуждать логически, то неизбежно приходишь к такому предположению. Так что неважно, насколько необразован и жесток был Муцуо: если логика приводит к такому выводу, у меня нет другого выбора, кроме как поверить в это. Поэтому, я думаю, нам следует снова исследовать все факты в соответствии с этим заключением, – сказал я.

– Что вы имеете в виду? В каком смысле исследовать?

– Другими словами, надо снова постараться выяснить, что за личностью был Муцуо Тои. Действительно ли этот человек-демон из легенды был таким монстром, каким его считают? Или, напротив, он человек с высоким интеллектом? Не писал ли он каких-нибудь записок, дневников? Если да, то нет ли в них чего-нибудь, что можно было бы истолковать как сценарий серийного убийства? На кого примерно Муцуо Тои мог быть особенно обижен и по какой причине?

– Понятно. – Танака достал из кармана блокнот и старательно что-то записал в темноте.

Я продолжил:

– Называют людей, которые, по слухам, были убиты Муцуо. Среди них человек по имени Китидзо Инубо, позапрошлый хозяин «Рюгатэя», и бабушка Митико, кажется, Кимиэ Сэра. По словам людей, этих двоих Муцуо хотел убить больше всего, так что, если это правда и если мой предыдущий вывод верен, то, естественно, имена этих двух людей должны были присутствовать в сценарии.

– Понятно. Что сейчас с этими людьми? Живы ли они?

– Китидзо Инубо…

– Да, этот человек уже мертв, как и его потомок, Хидэити. А эта Кимиэ Сэра, бабушка Митико…

– Она тоже умерла. Кажется, Митико мне это говорила. Спрошу ее еще раз.

– В таком случае, если этот сценарий написал Муцуо, а какое-то третье лицо убивает по его плану, то дух Муцуо вряд ли может успокоиться.

– Наверное, нет.

– Подождите минутку, господин Исиока, значит, Муцуо написал план преступления…

– Нет, я этого не знаю – это всего лишь моя гипотеза.

– Да, но если он это написал, то мог ли план включать такие подробности, как выкалывание глаз, отнятие обеих грудей и гениталий, вкладывание гениталий в карман в отношении людей, которые были намечены жертвами?

– Возможно, да.

– Но Муцуо не стал заниматься всеми этими сложностями, когда он на самом деле убивал три десятка человек.

– Нет, похоже, не стал.

– Интересно почему?

– Да просто решил отказаться от всех этих хлопот. План-то он написал, но не стал его реализовывать в деталях. Вместо этого он, скорее всего, предпочел убить побольше людей более простым способом.

– Я с вами согласен.

Митико собралась уходить. По пути она взглянула на нас, стоявших немного поодаль.

– Но для чего было Муцуо вообще придумывать все эти ухищрения, когда он сочинял свой план? Собирался ли он на самом деле осуществить то, что запланировал?

– Согласен с вопросом – и не имею об этом понятия, – честно сказал я. – А теперь, отложив все это в сторону, я хотел бы вернуться к исходному вопросу. План Муцуо существовал, а какой-то идиот завладел им и по глупости осуществил. Теперь мы понимаем, что это вполне вероятно. Однако сейчас Муцуо от этого никакой пользы, ведь люди, которых он хотел убить, и так уже мертвы.

– Это верно.

– Тогда зачем это делать?

Следуя за Митико к дому, я размышлял.

Какую пользу это принесет преступнику? До ответа на этот вопрос мои мысли еще не дошли.

– Честно говоря, я до сих пор не понимаю. Ведь эти люди – Эрико Курата, Харуми Накамару, Кэйгёку Онодэра, Кэйдзо Мория – не имеют ничего общего с теми, на кого Муцуо держал обиду шестьдесять лет назад. Между ними нет ни родства, ни какой-либо тесной связи. Разве что Кику Инубо, бабушка Кику, а?

Я запнулся. О ней я еще особо не думал. Кику Инубо было семьдесят с чем-то лет. Она единственная из жертв, кто был в пожилом возрасте. Весьма вероятно, что на момент инцидента с Муцуо ей было около двадцати. Не было ли у нее тогда каких-то личных отношений с Муцуо Тои?

– Вы знаете что-нибудь о Кику Инубо, господин Танака? По возрасту она из того времени, когда произошел инцидент с Муцуо.

– Мы еще не полностью разобрались. Проверим. Как можно скорее. Может быть, спросить у госпожи Икуко?

– Нет, если возможно, думаю, было бы лучше спросить об этом у кого-нибудь со стороны. И из того же поколения. Чтобы вам не просто пересказали слухи.

– Инцидент с Муцуо стал в деревне большим табу. Так что на эту тему здесь стараются не говорить, хоть умри.

Я вспомнил выражение лица историка Камиямы. В нем тоже ощущалось что-то подобное. Он держался обычно, когда говорил о других вещах, но едва зашел разговор о Муцуо Тои, выражение его лица стало заметно строже. Было бы неплохо навестить его еще раз. У меня сложилось впечатление, что он мало чего рассказал мне из того, что знает о деле Муцуо. Наверное, ему не хотелось рассказывать постороннему о позоре своей деревни.

Тем временем мы уже миновали главный храм. Впереди была покрытая гравием площадка. Похоже, сегодня обойдется без приключений.

– Да, я до сих пор не сказал самое главное.

– Что? – спросил Танака.

– Это касается трупа Эрико Кураты. Если это была попытка скопировать двойное самоубийство на Сакатаяме, то труп надо не кремировать, а временно захоронить на кладбище Хосэндзи, тогда преступник придет его выкапывать.

– Что? – удивленно воскликнул Танака.

От изумления он замер на месте.

– Нам нужно объявить по всей деревне, что тело госпожи Кураты будет временно похоронено в храме Хосэндзи, и если все пройдет успешно, то по логике вещей мы сможем устроить идеальную ловушку для преступника. Будет интересно посмотреть, кто придет выкопать тело посреди ночи. Вы можете установить пост поблизости и наблюдать, как придет преступник. Все пройдет спокойно, нужно будет просто терпеливо ждать, – сказал я.

– Хм… а он придет? Очень уж это очевидный план.

5

На следующее утро, когда меня разбудил шестичасовой колокол, я пошел на завтрак, а после него поймал Митико в коридоре. Я попросил ее надеть гэта и пригласил выйти во двор. Конечно, Юки тоже была рядом.

Мы стояли возле дракона во дворе. Наблюдая, как Юки играет на лужайке, я обратился к Митико:

– Я многое понял. У этого дела глубокие корни. Я наконец-то понял, что все в деревне понимают под судьбой.

– И что же это?

– Если нужно, я объясню позже. Я хотел бы, чтобы вы рассказали мне о своей бабушке. Ее, кажется, звали Кимиэ Сэра?

– Да.

– Я слышал, что ее очень ненавидел Муцуо Тои.

– Да.

– Не могли бы вы рассказать мне об этом как можно подробнее? Мне это очень нужно.

– Да, только вот… Я тоже мало что знаю о жизни моей бабушки в этой деревне. Но разве что о том, что знаю… Короче говоря, на момент происшествия моей бабушке было около тридцати пяти лет, дедушка был крестьянином, и у них было четверо детей. Старшие трое – мальчики, кажется, лет тринадцать, девять и шесть. Младший ребенок – девочка, ее звали Майко, и все случилось до ее рождения.

– До ее рождения?

– Да.

– Значит, самая младшая родилась в тридцать восьмом?

– Нет, я слышала, что она родилась в конце тридцать седьмого.

– В конце тридцать седьмого? Вот как?

Вот тогда я наконец осознал всю странность этой истории.

– Разве не вы говорили, что младшая дочь Кимиэ Сэры – ваша мать?

– Да, недавно я осознала, что это может быть так.

– Но, извините, тогда сколько вам сейчас?

– Мне? Я родилась в пятьдесят втором.

Я слегка удивился, когда она это сказала. Я думал, что она помоложе. Но тогда это еще более странно.

– Значит, получается, что вы родились, когда вашей матери было пятнадцать лет?

– Да, действительно, странно, – тоже сказала она.

– Очень странно, – твердо сказал я.

– Почему-то я никогда об этом не думала, и моему отцу не составило труда скрыть от меня, кто моя мать. Кроме этой, была еще одна мать. У меня не было никаких сомнений относительно матери, которая меня воспитала, так как она соответствовала мне по возрасту, и люди вокруг меня тоже не сомневались. Однако недавно один человек указал мне на это, и я поехала туда, где выросла женщина, которую я считала моей биологической матерью, и попыталась проследить всю ее жизнь. И правда, все оказалось очень необычно. Так что теперь я начинаю думать, что это возможно.

– Что же вы узнали такого необычного?

– В тридцать восьмом году вся семья, оставив Каисигэ, с помощью дальнего родственника перебралась в поселок Миядзу к северу от Киото. Мой дед Тамоцу Сэра всю жизнь занимался сельским хозяйством, поэтому не владел никакой профессией, а этот родственник был мастером по изготовлению татами, и дед стал работать у него подмастерьем, но дела у него шли не очень хорошо. Поэтому он все время менял места работы: то торговал рыбой, то плавал на рыбацкой лодке, то работал в баре, но нигде надолго не задерживался. А бабушка должна была заботиться о четырех детях и не могла работать, так что жизнь их становилась все труднее и труднее, и по чьему-то совету дедушка попытался заняться спекуляциями на опасном рынке фасоли адзуки. В итоге у него накопились огромные долги. Чтобы погасить долг, они продали свой дом в Миядзу, но это не помогло, и семья была на грани. Тогда один человек в счет долга удочерил младшего ребенка, мою биологическую мать, хотя она еще училась в средней школе, и, видимо, им таким образом удалось погасить долг.

– То есть кто-то удочерил девочку-школьницу и выплатил долги?

– Поэтому я и думаю, что там произошло много всего.

– Так это все равно что просто ее продали.

– Именно. Я считаю, что ее продали, мою маму. Я думаю, именно поэтому мой отец решил, что он может делать с ней все, что ему заблагорассудится.

– Как же можно так поступить со своим ребенком!

– Так что, спросив об этом, я узнала, что с матерью в семье обращались ужасно плохо. Я встретилась с третьим сыном в Киото и, наконец, узнала от него эту историю. Получается, что к старшим братьям и к сестре в семье относились по-разному. Дед давно уже хотел отправить младшую дочь в какую-нибудь приемную семью. Просто видя свою младшую дочь, он напивался, и бабушка не смела ему возражать.

– Это почему же?

– Кажется, моя бабушка считала, что она в долгу. Перед моим дедушкой.

– Каким образом?

– Это всего лишь моя догадка, но, думая над этой историей, я решила, что эта младшая дочь была не от дедушки. По крайней мере, так, наверное, думал дед, и моя мать тоже считала, что это возможно. Я не думаю, что она ребенок Тамоцу и Кимиэ Сэра…

– Тогда чей же она ребенок?

– Может быть, Муцуо?

– Муцуо…

Я не мог найти слов. Вот оно что! Тогда становится яснее, почему ее продали.

– Подождите, это ведь означает, что в вас течет кровь Муцуо Тои? – сказал я, не раздумывая.

Я перевел взгляд и увидел Юки, играющую на лужайке с динозавром. Получается, что в жилах этого ребенка течет кровь человека-демона.

Митико медленно кивнула:

– Да, я так думаю.

Лицо у нее было грустным.

– Я чувствую, что все мои несчастья происходят из-за этого.

– Но ведь это не обязательно именно так. В конце концов, женщине, которую вы считаете матерью, было всего пятнадцать лет, когда вы родились.

– Нет, если точнее, всего четырнадцать. Матери или той женщине, которую я считаю матерью, в начале зимних каникул только-только исполнилось пятнадцать. А я родилась у нее во время летних каникул. Я узнавала: моя мать не присутствовала на церемонии вручения аттестатов об окончании средней школы. И не только это, в первом семестре она пропустила много занятий по болезни…

– Но это была не болезнь…

– Да…

– А беременность.

– Да.

– У ученицы средней школы…

– Но ведь такое бывает. Никто бы не подумал, что ученица средней школы беременна. Если живот не слишком бросался в глаза, то даже ее одноклассники могли бы не знать. В моем свидетельстве о рождении я зарегистрирована по месту прописки отца, и выдано оно в месте, где тогда жила моя мать. Потом мой отец переехал в Мориоку и создал семью с моей другой матерью. Однако он взял с собой и женщину, которая родилась в тридцать седьмом, и она жила вместе с нами с тех пор, как я себя помню, как нахлебница.

– Жена и она жили вместе?

– Ну, получается, да. И еще я помню, что отец какое-то время был ростовщиком в Мориоке.

– Ох…

Мне оставалось только вздыхать. Наступило непродолжительное молчание, и Митико, вероятно, подумав, что мои расспросы окончены, сменила тему.

– Говорят, сейчас тела Эрико Кураты и Кадзуо Инубо временно хоронят в храме Хосэндзи.

– Правда?

– Да, в крематории вроде бы какой-то ремонт, и кремировать тела пока невозможно. Вот поэтому.

– Кто вам сказал?

– Хозяйка.

– А!

Похоже, Танака и его коллеги решили взяться за реализацию моего плана.

Итак, я расстался с Митико, пошел к телефону и попытался на всякий случай позвонить Танаке. Однако мне сказали, что он не в отделении, поэтому связаться с ним не получилось. Возможно, он был в храме Хосэндзи, но я подумал, что в таком случае мне там лучше не появляться. Лучше сейчас не вести с Танакой долгих разговоров. Если в операции будет участвовать кто-то кроме сотрудников полиции, замысел могут раскрыть.

К тому же Танака собирался расспросить о прошлом бабушки Кику Инубо. Было бы хорошо услышать сегодня вечером, что ему удалось узнать. Я решил, что тем временем было бы неплохо расспросить Хёдзина Камияму.

6

Прогулявшись в одиночестве около часа вдоль реки Асикавы, я снова посетил дом Хёдзина Камиямы. Когда я зашел за дом, Камияма загорал на крыльце пристройки, где располагался его кабинет. День был не самый ясный, но из-за облаков время от времени выглядывало солнце.

– О, спасибо большое, что пришли! – радостно сказал Камияма, увидев меня. Краевед, похоже, вел довольно скучную жизнь.

– Да, вот опять я к вам. Хожу сюда, как в школу, – сказал я.

– Я не против. Пожалуйста, проходите, – сказал Камияма, указывая на вход.

Я сел на тот же диван, что и вчера, и Камияма снова точно так же стал заваривать мне чай, наливая кипяток из термоса. Он делал это неторопливо, как и подобает старику.

– Ну, о чем бы вы хотели спросить меня сегодня? – сказал он, пододвигая ко мне пиалу с чаем.

Однако сегодня начать мне было труднее, чем вчера.

– Сегодня… ну, вообще-то, много о чем, но мне сложно спрашивать, и, я думаю, вам не очень-то хочется говорить.

– Так-так, и что же это?

Камияма, держа пиалу в руке, в хорошем расположении духа откинулся на спинку кресла.

– Видите ли, речь все о том же инциденте с Муцуо Тои, – сказал я.

Как я и ожидал, прежняя жизнерадостность Камиямы исчезла. Поэтому дальше я говорил, осторожно подбирая слова.

– Наверное, вам не хочется об этом говорить, – робко сказал я.

– Нет, ничего страшного, но в деревне все считают эту тему табу, поэтому стоит ли мне подробно беседовать о ней с посторонним…

– А почему она табу? Лично я, правда, никогда раньше не слышал об этом инциденте, но ведь о нем известно по всей Японии? – спросил я, мягко ему возражая.

– Ну, в общем, примерно так и есть… – неопределенно ответил Камияма.

– Тогда в чем же дело? – прямо спросил я. Мне было абсолютно необходимо это знать. Без этого дело раскрыть не получится.

Но Камияма молчал. Казалось, он хотел сказать, что ответ даже на этот вопрос уже будет нарушением табу.

– Тогда скажите мне хотя бы то, что можете…

Камияма молчал, ожидая, пока я продолжу.

– Этот легендарный инцидент произошел на самом деле, не так ли?

– Вы правы, – сразу же сказал Камияма с печальной улыбкой на лице.

– Значит, преступник, Муцуо Тои, действительно крайне жестокий злодей и сексуальный маньяк, как это все говорят.

– Э-э, ну, как сказать…

Камияма сделал паузу.

– Если в деревне ему нравилась какая-то девушка, то он, встретив ее на улице, вел к себе домой и насиловал. В подвале его дома даже была устроена тюрьма, и если женщина его не слушалась, она оставалась там навсегда.

При этих моих словах Камияма затрясся от смеха.

– Этот монстр обладал страшной физической силой, и если он начинал буянить, даже полиция не могла с ним справиться…

Камияма засмеялся еще сильнее.

– Это был молодой человек из бедной крестьянской семьи из Ниси Каисигэ. У него в доме не могло быть подвала.

– Значит, это не так?

– То, что вы сказали – это история из какого-то романа, верно?

– Но ведь он убил за одну ночь тридцать жителей деревни?

– Это факт.

– Если бы он не был крайне свирепым, то не смог бы убить тридцать человек за одну ночь.

– Ну, наверное, – сказал Камияма, как будто сдаваясь.

– Говорят, что среди жертв Муцуо было много женщин, с которыми он вступал в половую связь. Это так?

– И это факт.

– Но я никак не пойму, почему этот своевольный мужчина, у которого было так много связей с женщинами, испытывал такую злость? Разве не женщины должны были на него злиться?

На лице Камиямы появилось растерянное выражение.

– Пожалуй… – пробормотал он.

– Тогда вроде было два человека, которых он хотел, но не смог убить, и один из них, как говорят, был хозяином «Рюгатэя». Это тоже факт?

– Факт.

– Я слышал, что этот человек был человеком с характером, член деревенского совета. Не на него ли была обида?

– Как вам сказать…

На этот раз я четко увидел на лице Камиямы горькую улыбку.

– Человек, который совершал любые безнравственные преступления, какие только приходили ему в голову, затаил злобу на человека, уличавшего его в этом, и пошел с ружьем и мечом убить его, – это должен был быть редкий злодей, подобный дьяволу.

– Наверное, это естественно, что все так думают, – сказал Камияма.

– Разве это неправда?

– Да, у людей принято считать, что Муцуо один был таким. Ну, по крайней мере, все так говорят… – сказал Камияма и замолчал, как будто задумавшись. Потом он снова заговорил: – Господин Исиока, инцидент с Муцуо действительно так необходим для расследования событий в «Рюгатэе»?

– Необходим, – ответил я немедленно, – все единодушны в том, что события в «Рюгатэе» прямо связаны с делом Муцуо. Именно поэтому…

– Если так, то достаточно просто знать исторический факт, что за одну ночь преступник по имени Муцуо Тои убил в деревне Каисигэ тридцать человек. Мой вопрос в том, действительно ли необходимо знать все подробности инцидента с Муцуо, чтобы раскрыть дело? Я спрашиваю, не достаточно ли просто знать общую ситуацию и действительно ли необходимо выяснять истинные мотивы и детали, чтобы раскрыть нынешнее дело? Что, дело Муцуо так тесно связано с событиями в «Рюгатэе», вплоть до мельчайших подробностей?

Я кивнул, тщательно обдумав свой ответ:

– Это необходимо. Дела тесно переплетены.

Раз разговор принял такой оборот, я рассказал, что, вероятно, у этой серии убийств был какой-то заранее расписанный преступный план. Что, по моим предположениям, он, похоже, был создан где-то в тридцать восьмом, а это дает нам основания считать возможным автором плана самого Муцуо Тои. Я подумал, что лучше рассказать ему все подробно.

Когда я закончил свой длинный рассказ, выражение лица Камиямы, казалось, снова изменилось. Я нервничал еще больше, чем раньше.

– Что вы думаете, господин Камияма, о моих предположениях? Возможно ли, чтобы Муцуо Тои тайно создал план этих серийных убийств?

Его лицо на целую минуту застыло, как маска. Потом он медленно глубоко кивнул.

– Это возможно, – сказал он.

Меня охватили смешанные чувства. Я был рад, что моя догадка оказалась верной, но в то же время это совершенно не соответствовало репутации Муцуо Тои. Какой вариант соответствует действительности?

– Я думаю, это можно сказать обо всех преступлениях в мире, но… – Камияма открывал рот с видимым трудом, – но было бы упрощением винить одного лишь Муцуо Тои в тех событиях.

– Да, – ответил я.

Я внимательно ждал, что Камияма скажет дальше. Однако он не спешил говорить. Когда же его слова зазвучали снова, история стала выглядеть совершенно иначе.

– Господин Исиока, вы знаете слово «инфу»?

– «Инфу»… нет, не знаю.

– Давным-давно это слово часто звучало здесь, когда распускали всякие сплетни про эту деревню.

– Что оно означает?

– Оно означает «непристойность».

– А, вот что? Непристойные нравы…

Произнеся эти слова, я сразу вспомнил белое тело Икуко Инубо, которая поздно ночью тайно обливалась водой за «Рюдзуканом». И келоидные рубцы внизу спины.

Я ждал, но Камияма не произнес больше ни слова. Тогда, не зная точно, как поступить, я снова рассказал ему о том, что видел той ночью у двери сарая с циркулярной пилой за «Рюдзуканом» и у колодца. Я подумал, что нет лучшего способа заставить его продолжить рассказ про непристойные нравы. Но он снова отказался, попросив меня никому не говорить о том, что он сказал. И я не упомянул, что партнером Икуко был Фудзивара.

Оглядываясь назад, я думаю, что, услышав от меня эту историю, Камияма наконец решил рассказать мне о Тои.

– Вот об этом я и говорю, – сказал Камияма.

– Об инфу?

– Да. Это самый большой позор, который знала деревня Каисигэ в прошлом.

– О чем вы говорите?

– Я многое слышал об Инубо из «Рюгатэя». Я не люблю слушать сплетни о семьях других людей. Однако в данном случае это может послужить оправданием госпожи Икуко Инубо… Но, может быть, это и не имеет смысла.

Я молча ждал. Его рассказ наконец-то начал приближаться к сути дела.

– Теперь этот обычай совершенно устарел. И я хочу, чтобы вы, слушая меня, помнили об этом. Лучше всего, чтобы те, кто вроде меня знает об этом, унесли эти знания с собой в могилу. Хочется насколько возможно скрыть это от посторонних. Сейчас все эти нравы ушли в прошлое, и деревня от этого только выиграла. Особенно молодые люди – они ничего не знают о прошлом этой деревни. Вот почему инцидент с Муцуо молодежь понимает неправильно… Однако, я думаю, пусть так и будет. Если считать, что Муцуо – единственный, уникальный человек-демон, то это поможет защитить честь деревни. Значит, это и хорошо… И сам Муцуо, вероятно, не будет возражать против этого с того света. Однако и то, что вы говорите про Инубо, и этот инцидент, безусловно, тесно связаны с долгой позорной историей этой деревни. Но раз уж раскрыть преступления невозможно без того, чтобы выставить все это на белый свет, то ничего не поделаешь.

Камияма снова замолчал.

– Что это за рубцы на теле Икуко Инубо?

Я немного разозлился и перешел к той теме, о которой хотел узнать больше всего.

– Может быть, следы какого-то наказания?

– Наказания?

– Да, мне так кажется. До меня точно доходили какие-то слухи на этот счет.

– Наказание… кто и по какой причине мог ее наказывать…

– Ведь там, в доме, есть мастерская кото. Поверхность инструмента из павловнии обжигают раскаленным до красна мастерком, так что этот мастерок, должно быть, могли использовать, чтобы наказать ее, когда она была еще молодая.

– По какой причине?

– Так ведь вы сами видели… Я не знаю, как это сказать… Ну, в общем… это, вероятно, потому, что она пускала к себе слишком много мужчин.

– Это она-то?

– Наверное, домашние, родители или муж, много раз говорили ей об этом, но она так и не отказалась от своих недостойных привычек. Вот почему я не раз слышал неприятные слухи о ее наказаниях. Если эти слухи доходили даже до меня, человека твердого и прямолинейного, то нет сомнений, что в деревне только об этом и говорили.

Я был ошеломлен. И это о той самой строгой женщине?!

– Она на самом деле была своего рода знаменитостью в деревне. Одно время даже ходили слухи, что редко можно найти здесь мужчину, который не сделал с ней этого. Я не знаю, насколько это правда, но если это правда хотя бы наполовину, то, значит, люди не так уж и лгут.

Я не сразу смог отреагировать на обрушившуюся на меня невероятную информацию.

– Говорили, что она психически больна или что-то в этом роде. Даже когда ее сурово наказывали или запирали где-нибудь, ее помыслы никуда не исчезали. Вот про нее и говорили, что она нимфоманка или что-то в этом роде. Но я так не думаю. На самом деле так вела себя не только она одна. Ее поведение – это, так сказать, возвращение к обычаям предков. До войны все в этой деревне были такими. Попросту говоря, в некоторых частях деревни происходили непристойности. Мужья по ночам забирались к чужим женам, а женщины ждали их. Таковы были не укладывающиеся в голове нравы.

– Не может быть, – удивился я, – вы хотите сказать, что, например, встретив на улице понравившуюся женщину, ее сразу же вели к себе домой?

– Ну нет, не совсем. Все не так просто. Развратные нравы в этой деревне по иронии судьбы возникли из-за жестких запретов. Молодым мужчинам и женщинам не разрешалось ходить рядом по улице, им нельзя было разговаривать, кроме как для сообщения необходимой информации, не позволялось вместе ходить в кинотеатр. Любовь, конечно, тоже была под запретом; никаких браков по любви. Вот этот моральный экстремизм и привел к обратному результату.

Некоторое время я не мог говорить. Наконец становилось ясно, почему все говорили мне про «рок», «судьбу» и «карму», а Камияма и другие крайне неохотно шли на разговор. Но я все еще не мог в это поверить.

– И что, это одобрила вся деревня?

Камияма криво улыбнулся:

– Ну, я думаю, это было молчаливое соглашение…

– Значит, муж не мог жаловаться, если кто-то по ночам навещает его жену? – сказал я.

– Нет, это не так, – сразу же ответил собеседник, – на самом деле я, например, никогда не имел к этой глупости никакого отношения. Те, кто этим занимался, должно быть, как-то договорились между собой. Эти люди были, что называется, на одной волне. Если это не у меня дома, мол, то и ладно. Это целая сложная политика. Японцы ведь мастера на такие вещи. Часто решения подобного рода принимаются с учетом соотношения сил и в то же время уровня близости между людьми.

– Почему же появился такой обычай?

– Так ведь это горная деревня, общество в ней изолировано от остального мира. Развлекаться здесь было негде и нечем, и вот, например, когда мужчины как-то собрались выпить, тут, наверное, все и закрутилось. Но это я только предполагаю.

– Трудно поверить. Но ведь и беременность могла случиться?

– Да…

– А если у моей жены родится чужой ребенок…

– Наверное, такое бывало. Вот почему в этих местах издавна существует традиционная песня, в которой говорится о том, как делать аборт. Думаю, такие песни существовали по всей Японии, но здесь она сохранилась до наших дней, и мне часто говорили, что она – большая ценность для исследователей фольклора.

– И что, к этому часто прибегали?

– Вроде да. Раньше в деревне были только повитухи, о гинекологах никто не слышал. Возможно, с начала эпохи Сёва абортов стало меньше, но, скорее всего, в прошлом это было обычным явлением.

– Я думал, что аборты делали, чтобы уменьшить число ртов в семье…

– Конечно, и это тоже, но, боюсь, дело не только в этом. Главная цель была в том, чтобы избавиться от чужого ребенка, если женщина чувствовала возможность его появления после ночного визита.

Я снова был ошеломлен. Мне не приходило в голову посмотреть на проблему абортов с этого угла. Рушились привычные представления, казавшиеся мне незыблемыми.

– А как же женщины? Это же так тяжело…

Камияма засмеялся:

– Перед вами пример госпожи Икуко.

– Ну, такие, как она, особый случай…

– Нет, не в этом дело. Я думаю, это средство дать свободу супругам, которым стало неинтересно друг с другом. Конечно, это женщины в первую очередь выбирали себе мужчин. В Японии этот обычай действительно был распространен со времен Эдо.

– Это правда?

– Во фривольных книжках времен Эдо такая вещь, как обмен мужьями и женами, встречается очень часто. Мы уже говорили о том, что большинство укиё-э были эротическими картинками, или тем, что мы сейчас называем порнографией. В духовной культуре простого народа Японии с давних времен была такая непристойная составляющая. Еще со времен «Кодзики»[24].

Я наклонил голову и задумался.

– Я всегда считал, что Япония – страна строгих моральных норм, – сказал я.

– Это правильно. Нормы были чрезвычайно строгие. Но, с моей точки зрения, это две стороны одного явления.

– Одного явления?

– Да. Строгость и распущенность – это просто лицо и изнанка одного и того же. Крайнее ужесточение правил вызывает сопротивление, и начинается нарушение правил, которое происходит с такой же энергией. Это видно и по инциденту с Муцуо: там точно так же произошел выброс протестной энергии, что и было его настоящей причиной. Об этом сейчас никто не говорит, потому что те события стали табу. Жители деревни обвиняют только Муцуо и тщательно скрывают этот инцидент от посторонних. Вот почему люди до сих пор все трактуют неправильно. Одно заблуждение вызвало цепочку дальнейших заблуждений, и вся эта история превратилась в какой-то роман или легенду, так что теперь она не имеет вообще никакого отношения к реальности.

Мне оставалось только вздохнуть.

– Таким образом, хотя это всего лишь мое предположение, и мне жаль, если я ошибаюсь, но, слушая ваш рассказ, я пришел к выводу, что в основе недавнего инцидента в «Рюгатэе» лежит это заблуждение.

– Заблуждение, говорите?

– Верно. Люди заблуждаются, считая Муцуо безумцем. У них сложилось твердое убеждение, что кровь дьявола Муцуо должна быть раз и навсегда искоренена.

Камияма закончил свой рассказ, и я некоторое время молча обдумывал его слова. Постепенно муть в моих мыслях улеглась, и передо мной стала вырисовываться некая истина. Это касалось Митико и Юки. Осознание этого дало мне странное чувство ясности ума. У меня такое произошло первый раз в жизни. Я почувствовал, как только что дотянулся до сути проблемы.

Она только недавно сказала мне об этом. Вполне возможно, что женщина, считающаяся ее матерью, появилась на свет в результате ночного визита Муцуо Тои к ее бабушке Кимиэ Сэре. Если это так, то в жилах и Митико, и ее дочери Юки течет безумная кровь того самого человека-демона Муцуо Тои. Неудивительно, что так думают о них люди.

Так не стремился ли кто-то их уничтожить? Если это так, то сейчас в моих руках самый важный ключ к разгадке этих событий. Так я тогда подумал.

Глава 9

1

Теперь попробую рассказать, каким на самом деле был легендарный дьявол Муцуо Тои.

Муцуо Тои родился 5 марта 1917 года в Оадзакурами, деревня Каисигэ, уезд Томата, префектура Окаяма. Его отец Синитиро родился 16 февраля 1880 года. Он зарабатывал себе на жизнь, занимаясь крестьянским трудом и производством древесного угля. Он довольно сильно выпивал, но человеком был мягким, имел хороший характер и вел себя тихо.

Синитиро Тои участвовал в Русско-японской войне[25]. Из района Каисигэ на войну отправились 62 человека из Каисигэмура, 51 из Ниси Каисигэ, 37 из Хигаси Каисигэ и 55 из Ками Каисигэ, в боях погибло 23 человека. Однако Синитиро посчастливилось демобилизоваться рядовым первого класса. В 1913 году он женился на Кимиё Оде, женщине из того же уезда. В это время отец Синитиро уже скончался, у него осталась только мать Инэ.

Кимиё, которая позже стала матерью Муцуо, родилась 24 августа 1892 года. Говорят, что она обладала вспыльчивым характером и легко злилась, но особых проблем не доставляла. Она была дочерью Усами Оды, крестьянина из деревни Аба округа Томата, как и ее муж, и вошла в семью Тои, когда ей было 17 лет.

Семья Тои по площади принадлежавшей ей земли относилась к среднему классу, она владела одним тё и тремя танами[26] пахотной земли и тремя танами леса. Судя по всему, супруги хорошо ладили между собой. Пара посвятила себя сельскому хозяйству и производству древесного угля, помогала Инэ и, как полагают, по меркам этого региона, имела уровень жизни выше среднего. У них родились двое детей – дочь Мисако (14 марта 1913 года) и сын Муцуо (5 марта 1917 года). Сын был исключительно худым ребенком.

Уровень жизни выше среднего у них был только по сравнению с другими. Крестьяне питались тогда чрезвычайно скромно. Основными продуктами были пшеница и рис в соотношении три к семи. Поскольку при варке пшеница сильнее увеличивается в объеме, в готовом виде пшеницы и риса получалось примерно поровну. Чем беднее домохозяйство, тем выше доля пшеницы. Конечно, были и хозяйства, где выращивали только пшеницу. В зависимости от сезона к ней иногда добавляли другие продукты, такие как батат, баклажаны, горох, фасоль и соевые бобы, но это уже было лакомство, и делали так не всегда.

Осенью отбирали раздробившиеся рисовые зерна и, чтобы они не пропадали зря, перемалывали в муку, варили и делали рисовые колобки. Как правило, к рису подавали только то, что росло в поле, в то время считалось, что употребление в пищу говядины или других продуктов приведет к божественному наказанию. Рыбу ели только на Новый год и на праздники, так что на стол подавали лишь овощи, которые сами и выращивали, а еще соленые и маринованные – собственного производства. Поэтому в каждом доме была комната для солений, где их делали и хранили. Завтрак обычно состоял из риса, залитого зеленым чаем, и маринованных овощей, и почти никто не готовил мисо-суп.

При таком однообразном питании они работали с раннего утра и до позднего вечера. В рационе не хватало питательных веществ, а лекарств практически не было совсем. Неудивительно, что Синитиро в 1917 году заболел. Это был туберкулез легких. Он замечал симптомы и раньше, но тяжелая жизнь и осознание того, что он был основным работником, поддерживающим четырех человек, включая жену, мать и детей, заставляло его трудиться сверх меры. Говорят, что врач, пришедший осмотреть Синитиро, лежавшего на постели, сказал, что лечить его пустая трата сил, до такой степени ухудшилось его состояние.

В следующем году 1 декабря Синитиро Тои умер от туберкулеза легких. На момент смерти ему было всего тридцать девять лет. А Муцуо исполнилось два года. Однако, поскольку он был старшим сыном, Муцуо унаследовал имущество семьи – один тё и три тана пахотной земли и три тана леса. Его мать, Кимиё, стала опекуном сына.

В тот год в стране произошло примечательное событие, так называемый Рисовый бунт Тайсё. Цена на рис, которая продолжала расти изо дня в день, наконец дошла до 50 сэнов и 7 ринов[27], и домохозяйки, чувствуя угрозу существованию семей, поднялись с требованием, чтобы рис продавался по более низкой цене. Вот как бедно в то время жили люди. Волнения распространились по всей стране, и в конце концов была приведена в действие армия. Беспорядки дошли до деревни Каисигэ, где жила семья Муцуо, но здесь не дошло до кровопролития. Представители общественности просто спокойно потребовали от торговцев рисом снизить цену на рис и не отправлять его в другие регионы. Поэтому в этих местах никого не подвергли наказанию.

В конце того года слегла его мать Кимиё. А 29 апреля следующего 1919 года она скончалась. Ей было всего 28 лет. Она всем говорила, что у нее хронический бронхит, но на самом деле это был туберкулез легких. Видимо, ей передалась болезнь мужа. Опеку над Муцуо теперь передали его бабушке Инэ.

Преждевременная смерть родителей от туберкулеза легких глубоко напугала Муцуо уже позже, когда он стал взрослым. В то время туберкулез был буквально неизлечимой болезнью. Этот диагноз был равносилен смертному приговору, и семей, заразившихся туберкулезом, обычно сторонились, исходя из чувства самосохранения, свойственного сельским жителям.

Началась новая жизнь семьи Тои, бабушки, давно вышедшей из трудоспособного возраста, и двух ее внуков. Конечно, жизнь была бедной, но Инэ смогла вырастить двух своих маленьких внуков, постепенно продавая небольшими кусками свои поля и выращивая небольшое количество риса. Муцуо был очень тихим ребенком, застенчивым и болезненным. Позже его старшая сестра Мисако показала, что они с братом были в хороших отношениях, и не вспомнила ни случая, чтобы они поссорились.

Бабушка Инэ изо всех сил пыталась заработать на жизнь и одинаково любила двух своих внуков, но всегда следила за тем, чтобы Муцуо сидел на главном месте у очага. Каким бы молодым или застенчивым он ни был, Муцуо был главой семьи. Однажды, когда Мисако игриво села на главное сиденье, Инэ так отругала Мисако, что она заплакала. В то время подобные обычаи соблюдались беспрекословно, поэтому убеждения Инэ были совершенно в порядке вещей.

Тем временем цена на рис продолжала стремительно расти, достигнув 59 сэнов. Поэтому директора начальных школ этого региона совместно подали петицию с просьбой об увеличении жалованья в два раза. Узнав об этом, Инэ страшно разочаровалась в директорах. Для нее директор школы был чем-то вроде священника, который должен был стойко переносить бедность. А тут они воспользовались своим положением и повели себя как снобы. Из-за этого она невзлюбила школу.

В 1921 году, когда Муцуо было четыре года, Инэ переехала в Оадза Конакахара в Каисигэ. Дом сдавался в аренду на годичный срок. Семья провела здесь три года. Летом 1923 года, когда Муцуо было шесть, семья снова переехала, на этот раз на родину бабушки в Оадза, Ниси Каисигэ. Инэ была родом из этих мест, поэтому была к ним привязана и хорошо их знала. 500 иен, которые пришлось заплатить за дом и поле, выручили от продажи леса в Курами. Инэ вернулась с намерением поселиться здесь навсегда.

Дом, которому шестнадцать лет спустя суждено было стать местом «инцидента Муцуо Тои», по рассказам выглядел гораздо лучше прежнего, но был старомодным и несколько ветхим. После инцидента в отчете написали, что внутри было очень темно и буквально ощущалось присутствие призраков, но когда семья переехала сюда, дом был довольно новым и, вероятно, мало чем отличался от других домов. Однако на самом деле этот дом с самого начала был связан с инцидентом, и эту связь нельзя отбросить как случайное совпадение. Яэ Инубо, одна из жертв инцидента, рассказала полиции, что она спряталась в нем под полом, и это ее спасло.

2

Старшей сестре Муцуо, Мисако, пришло время поступать в начальную школу. Муцуо, будучи ребенком застенчивым, до этого не играл ни с кем, кроме сестры, и теперь остался совершенно один. Да и без этого местность, где они жили, была для него совершенно чужой. У Инэ, напротив, в ее родных местах нашлось много знакомых, и такая жизнь ее вполне удовлетворяла.

Она была человеком тихим, но теперь выходила из дома гораздо чаще, чем раньше, и Муцуо повсюду следовал за ней. Ему больше нечем было заняться, пока сестра не возвращалась из школы. В результате Инэ еще больше полюбила Муцуо и старалась его от себя не отпускать.

В 1924 году Муцуо исполнилось семь лет. Муцуо, родившийся в марте, в этом году должен был пойти в начальную школу. Однако из-за врожденной застенчивости в школу он идти не хотел. Он никогда не выходил из дома один. Он очень боялся даже общаться с детьми на улице, куда уж ему было ходить в школу.

Инэ тоже не хотела отпускать его на учебу. Она предпочитала, чтобы Муцуо не отходил от нее ни на минуту, и поскольку другие дети, родившиеся с ним в один год, все еще оставались дома, она считала, что и он мог бы подождать еще год, прежде чем начать учиться.

Сотрудники учебного отдела деревенской управы несколько раз приходили к Инэ, чтобы убедить ее. Она ссылалась на слабое здоровье Муцуо. И это была не ложь, Муцуо часто болел, но не то чтобы все время лежал в постели. На все уговоры Инэ отвечала отказом, настаивая, чтобы подождали еще год. Ей было жалко внука, который боялся школы. Инэ, обычно сдержанная, тут проявила упрямство и не поддавалась ни на какие уговоры. Учебный отдел потерпел полное поражение, и ему ничего не оставалось, как выпустить особое предписание об отсрочке зачисления ученика. Вот до такой степени дошла любовь Инэ к внуку и нежелание с кем бы то ни было им делиться.

1 сентября того года в Токио произошло Великое землетрясение Канто, в результате которого 91 802 человека погибли и 42 257 человек пропали без вести. Конечно, семья Муцуо, жившая далеко от Токио, от землетрясения напрямую не пострадала, но ходили слухи о беспорядках, устроенных корейцами, и Инэ отнеслась к ним очень серьезно, поэтому каждый день держала двери и ставни своего дома наглухо запертыми и несколько дней ложилась спать, не раздеваясь. Она даже ходила просить дежурного полицейского и почтальона следить за их домом, потому что в нем жила одна старуха с маленькими детьми, и просила так отчаянно, что они не могли удержаться от смеха.

Муцуо, как обычно, не стремился выйти из дома и терпеливо ждал, пока сестра вернется из школы, чтобы они могли вместе поиграть. Соседским детям его поведение казалось странным, и они часто смеялись над ним, крича, что мальчики не должны играть с девочками. Видя это, Муцуо стал еще больше бояться школы.

Несмотря на это, в следующем 1925 году Муцуо не осталось ничего другого, кроме как поступить в школу. Чем ближе был день поступления, тем больше рос страх Муцуо, и это глубоко огорчало Инэ, но когда он наконец пошел в школу, он не слишком отличался там от других детей.

Самого Муцуо это удивило. В школе он обнаружил, что дети бывают не только плохие, что есть много тихих детей, таких, как он сам.

Муцуо почувствовал облегчение и после этого стал ходить в школу точно так же, как и все другие. И школа, и учебный отдел, ожидавшие серьезных неприятностей, вздохнули с облегчением. Более того, как только Муцуо, ребенок крайне замкнутый, занялся учебой, он показал даже лучшие способности, чем другие ученики, и добился отличных результатов. Согласно записям того времени, из 10 возможных у него было 9 по поведению, 9 по японскому языку, 10 по арифметике, 8 по рисованию, 8 по пению, 8 по гимнастике, в целом он был на втором месте по успеваемости в своем классе.

По словам его тогдашней классной руководительницы Каяко Фудзиты, он «слушался учителей, был дисциплинированным, просто образцовым ребенком в своем классе. К тому же он безупречно учился и помогал другим ученикам». С другой стороны, он был «несколько слаб здоровьем и часто пропускал занятия из-за простуды». В течение первого года обучения Муцуо отсутствовал в общей сложности 72 дня. За Муцуо закрепилась репутация хоть и болезненного, но хорошего ученика.

Однако все эти пропуски были вызваны не болезнями или несчастными случаями. В школьном журнале сохранилась запись: «Бабушка Инэ эгоистично воспитывает внука. При малейшем ветре или дожде не пускает его в школу». Видимо, когда ей бывало одиноко, она не хотела отпускать от себя внука и часто придумывала разные причины, чтобы оставить его дома.

Летние каникулы были для Инэ раем, но к их концу ей вдруг стало грустно, и она, ссылаясь на плохое самочувствие Муцуо, долго не давала ему пойти в школу. Но даже при всем этом Муцуо учился хорошо.

Муцуо перевели во второй класс, и количество пропусков занятий уменьшилось. Успехи по-прежнему были хорошими. Несмотря на то что Муцуо был интровертом, у него появились друзья, и он начал ходить к ним в гости. В то время многие крестьяне в долине Каисигэ разводили шелковичных червей для подработки. Их кормили листьями тутового дерева. Поэтому крестьяне выращивали тутовые деревья. Детям полагалось рубить ветки шелковицы. Ветки можно было использовать в играх как мечи. Во время работы дети сражались на этих мечах. Так они не только зарабатывали деньги и еду, помогая взрослым в их работе, но и получали огромное удовольствие от фехтования друг с другом. Поэтому Муцуо ходил в дом своего одноклассника, чтобы помочь с этой работой. В доме Муцуо не было ни шелкопряда, ни шелковицы.

Инэ это не обрадовало. Она считала, что увлечение таким фехтованием опасно. Однажды, когда Муцуо пришел домой в слезах, а под левым глазом была слегка кровоточившая царапина, полученная во время фехтования, Инэ пришла в ярость. Она тут же с криками ворвалась в дом того ребенка.

Едва войдя, она, задыхаясь, стала кричать:

– Муцуо – единственный наследник семьи Тои, и он едва не ослеп! Издеваетесь над ним потому, что у него нет родителей! Попробуйте что-нибудь подобное еще раз, я этого так не оставлю!

Инэ была скромной и сдержанной женщиной. Она обычно держалась настолько тихо, что ее присутствия можно было просто не заметить. Отец приятеля Муцуо был ошеломлен такой мощной ее атакой, и этот случай сохранился в деревенском фольклоре на долгие годы вперед. Для Инэ Муцуо был дороже ее собственной жизни.

3

На третьем году учебы Муцуо стал старостой класса. Этому способствовало то, что количество пропущенных им занятий сократилось. Кроме того, оставаясь все еще замкнутым и тихим, он физически значительно окреп.

Когда его назначили старостой, в классе он не проявил особенной радости, но, выйдя за ворота школы, расхохотался и стал танцевать.

– Надо сообщить бабушке, – сказал он и полетел домой.

Сначала Инэ не хотела верить тому, что сказал Муцуо, но когда он показал ей письмо о назначении, она обошла с ним все окрестности.

– Видите, мой внук – вундеркинд, и когда-нибудь его имя обязательно прогремит по всему миру, – говорила Инэ. Его сестра тоже узнала об этом в школе и побежала домой, радуясь, как будто старостой назначили ее.

– Муцуо очень умный. Теперь я буду учиться у него, – сказала она.

* * *

В 1927 году в префектуре Тиба произошло крупное событие, которое нельзя оставить без внимания. Это событие позже стало известно как «инцидент Оникума». Известие об этом инциденте, возможно, тоже способствовало «инциденту Муцуо Тои».

Кумадзиро Ивабути, тридцати пяти лет, женатый, работал ломовым извозчиком в районе Катори префектуры Тиба. У него была любовница Окэи, проститутка. Когда он узнал, что она влюбилась в другого мужчину, он пришел в ярость и потребовал, чтобы она вернулась к нему, но она отказалась. Поэтому он забил ее до смерти поленом, поджег дом человека, который убедил ее расстаться с Кумадзиро, и сбежал в близлежащие горы.

Местная полиция мобилизовала вспомогательный персонал, привлекла муниципальную пожарную службу и совместными усилиями провела масштабную поисковую операцию в близлежащих горах. Газеты называли Ивабути Демоном-медведем (Оникума) и каждый день писали о нем в сенсационном духе. Все это время Демон-медведь неоднократно спускался на равнину и получал еду от сочувствующих жителей деревни, а затем снова укрывался в горах. Затем он убил двух полицейских, которые его обнаружили.

Судя по тому, как к нему относились жители деревни, у людей он не вызывал ненависти. Было место и для сочувствия, но главным образом ни для кого не было секретом, что полиция в то время действовала чрезвычайно жестоко и использовалась для запугивания граждан, а политическое руководство погрязло в коррупции, поэтому простой народ его тайно поддерживал. В разгар поисков в горах корреспондент газеты «Токио нитинити» взял у него интервью, его высказывания были напечатаны, и Демон-медведь внезапно стал героем эпохи.

Несмотря на масштабные поиски, Демон-медведь при поддержке местных жителей скрывался целых 49 дней. Однако в конце концов он понял, что не сможет спастись, и рано утром 30 сентября покончил жизнь самоубийством, выпив стрихнин и перерезав себе горло бритвой.

После его смерти дело Демона-медведя было быстро экранизировано и даже воспевалось в песнях. Учитывая тогдашнюю жестокую манеру действий японских полицейских, восстание против полиции вызвало у общественности больше сочувствия, чем сегодня. Этот момент важно учитывать при рассмотрении дела Муцуо.

* * *

После завершения общего начального образования Муцуо продолжил обучение в той же школе. И здесь, в следующих классах, успеваемость Муцуо была превосходной, и даже лучше, чем раньше. Прогулы по болезни почти полностью исчезли, поэтому, вполне естественно, он остался старостой класса. Его новый классный руководитель Сугияма в то время характеризовал Муцуо как «дружелюбного человека, среднего здоровья, отличной учебы, хороших манер, немногословного и примерного отличника». Муцуо буквально стал самым уважаемым молодым человеком в деревне. Слова Инэ, называвшей его вундеркиндом, больше не выглядели как лишенная оснований похвальба любящей бабушки.

В этом году у Муцуо появилась любовь, которая бывает раз в жизни, и у него возникли небольшие проблемы. Он передал любовное письмо девушке по имени Такако Такеи, которая была на класс младше его. Письмо было довольно необычной формы: лист бумаги для рисования размером с учебник. На нем была нарисована девушка с косичками. Говорят, что это был очень тонкий рисунок карандашом, имитирующий манеру письма Кацуити Кабасимы, который в то время был популярен своими иллюстрациями для детских журналов.

На листе было написано «Портрет Такако», а внизу мелкими иероглифами – «Я люблю Такако». Еще там стояла его подпись и почему-то даже печать. Муцуо обладал и талантом художника.

Это был просто смешной эпизод, но, учитывая деревенскую культуру того времени, он выглядел как постыдный и аморальный поступок. Когда Такако вернулась домой, она положила эту картину в ящик стола, но ее нашел младший брат и рассказал матери. Мать возмутилась, жестоко отругала дочь, заставила ее изменить прическу и сообщила ее классному руководителю в школе. Однако, к счастью, эта учительница оказалась разумным человеком, вернула рисунок сестре Муцуо Мисако и не стала ее ругать.

По общему мнению, рисунок был больше похож на Мисако, чем на Такако. Возможно, потому учительница так и поступила. Между тем Мисако тоже хранила эту тайну от младшего брата. Она и сама считала, что девушка на портрете больше похожа на нее, и поэтому решила так поступить. В это время Мисако стала красивой девушкой, привлекавшей внимание людей.

В 1931 году Муцуо пошел во второй класс средней школы. Ему исполнилось пятнадцать. Во втором классе оценки Муцуо улучшились еще больше. По чтению, истории, географии, естественным наукам и сельскому хозяйству он получал 10 баллов, по саморазвитию, правописанию, каллиграфии, рисованию и рукоделию – 9 баллов, а по арифметике, пению и гимнастике – 8 баллов.

Это случилось в день, когда все вернулись в школу на второе полугодие после летних каникул. По пути домой из школы Кодзи Макимура шел домой один, когда услышал позади себя голос: «Привет, Макимура!» Это был Муцуо. Кодзи Макимура в то время был ближайшим приятелем Муцуо.

Когда Макимура остановился и откликнулся, Муцуо поспешил к нему, открыл портфель и, повозившись некоторое время внутри, вытащил несколько листов почтовой бумаги, связанных веревкой, которые робко протянул Макимуре. Их окружали рисовые поля, на которых вот-вот должен был начаться сбор урожая. Дул приятный осенний ветерок. Вокруг никого не было, только они вдвоем.

– Что это? – спросил Макимура.

– Я написал это во время летних каникул, – сказал Муцуо, смущаясь.

Макимура взглянул на первую страницу и увидел заголовок «Юмористический детектив» и подпись Муцуо. Макимура подумал было спросить, можно ли это прочитать, но потом понял, что Муцуо, вероятно, этого и хотел, поэтому сел на краю рисового поля и начал молча читать.

Частного сыщика средних лет, не очень талантливого, посещает богатый джентльмен. Он сообщает детективу, что его дочь похитил неизвестный вор. Он просил спасти его дочь. Детектив начинает действовать, но из-за своей неловкости не может добраться до убежища похитителя. Похититель поражен глупостью сыщика и начинает над ним подшучивать. Происходит несколько фарсовых эпизодов с их участием. Однако на последней странице история не завершалась, и было написано «продолжение следует».

Местность была наполнена неповторимым ароматом осенних рисовых полей. Когда Макимура поднял глаза после окончания чтения, он увидел Муцуо, сидящего рядом с ним и смотрящего на него с обеспокоенным выражением лица.

– Что ты думаешь? – спросил Муцуо.

– Это забавно, – искренне сказал Макимура, – и ты действительно это сам написал?

– Сам, – прошептал Муцуо.

– Ну ты даешь! – сказал Макимура.

Он спросил, правда ли это написал сам Муцуо, не только потому, что не предполагал, что роман мог написать ученик средней школы, но и потому, что, совершенно неожиданно, роман был еще и юмористическим. Пусть он и написал что-то, но Макимуре казалось, что его друг должен был бы написать нечто посерьезнее, учитывая обычно тихое и прилежное поведение Муцуо. Поэтому сочинение выглядело как какой-то розыгрыш.

– Это похоже на смесь романов Эдогавы Рампо и Куни Сасаки. Но это интересно, – сказал Макимура еще раз.

Хотя учился Макимура средне, он был страстным любителем романов и постоянно читал такие журналы, как «Сёнен курабу» и «Кингу», и в этом отношении Муцуо всегда ставил его впереди себя.

Муцуо, наверное, хотел, чтобы его оценил человек, понимающий толк в романах. Возможно, он тогда имел смутную надежду сделать в будущем карьеру писателя. Ему, вероятно, хотелось услышать от кого-нибудь совет, возможно ли это. Его любовь к чтению журналов для мальчиков постепенно начинала приносить ему плоды, как в направлении рисования, так и литературного творчества.

– Можно показать это всему классу? – сказал Макимура.

– Да, – ответил Муцуо.

На следующий день «Юмористический детектив» пустили в классе по кругу. Возможно, одноклассники просто не хотели обижать своего старосту, но, так или иначе, роман получил положительный отклик, которого Муцуо даже не ожидал. Его стали просить дать прочитать продолжение. Воодушевленный Муцуо через два-три дня написал продолжение и принес его в школу. Оно тоже было хорошо встречено. Однако и в конце него стояли слова «продолжение следует», так что класс потребовал писать дальше. Муцуо преуспел в этом и писал продолжения еще три или четыре раза.

В это время одноклассник Такеси Киёхара показал Макимуре несколько скрепленных вместе листов бумаги со словами «я тоже написал». Макимура чувствовал себя так, словно стал редактором, отвечающим за прием нового сотрудника.

В отличие от почтовой бумаги Муцуо, сочинение было написано на бумаге для рукописей, а почерк был аккуратным и чистым, поэтому выглядело это даже лучше, чем у Муцуо. Но что удивило, так это содержание. Назывался текст «Страдания учителя начальной школы», но с его остроумным языком, каламбурами и радикальными идеями он определенно не выглядел как произведение ученика средней школы.

– Ты действительно это сам написал? – спросил впечатленный Макимура.

– А ты как думаешь? – спросил Киёхара в ответ.

Он выглядел немного растерянным.

– Это более литературно, чем у Тои. Если правда сам написал, это большое дело, – высказал Макимура свою оценку.

Киёхара учился средне, но, как и Макимура, он любил романы. Киёхара, казалось, какое-то время колебался.

– Это не я, – наконец сказал он.

– Кто же тогда?

– Старший брат, – сказал Киёхара.

– Я знал, что у тебя есть старший брат, но не догадывался, что он пишет что-то подобное, – сказал Макимура.

– Он увлекается литературой, – сказал Киёхара.

«Страдания учителя начальной школы» опустошили Муцуо.

– Я не могу писать продолжение своего «Юмористического детектива», – сказал он.

Старший брат Киёхары окончил промышленное училище и работал, кажется, в электротехнической компании в Окаяме. Получается, даже простой фабричный рабочий может написать такой роман. Муцуо стало неловко за свое глупое сочинение и за то, что одноклассники хвалили его. Он решил больше никогда ничего не писать.

Макимура был уверен в своей способности ценить романы. Он показал Муцуо сочинение Киёхары, потому что оно ему понравилось. Прочитав его, Муцуо тоже был вынужден признать, что сочинение хорошее. Но оно тоже было незавершенным, поэтому Муцуо с Макимурой захотели прочитать продолжение. Киёхара был вне себя от радости и, обещав попросить брата, пошел домой.

В следующий понедельник Киёхара принес вторую часть. Это тоже было чудесно. Муцуо, который пропускал урок физкультуры, читал ее в классе, когда вошла дежурная учительница. Муцуо рефлекторно спрятал роман. С подозрением учительница сразу же забрала у него рукопись.

Там была не только вторая, но и первая часть. Учительница просмотрела обе. Затем она сказала то, чего Муцуо никак не ожидал.

– Для чего ты переписываешь романы?

Муцуо не понял смысла ее слов и удивился.

– Ведь это роман Такубоку Исикавы. Почему ты его переписываешь? Наверное, это твое домашнее задание по японскому?

Муцуо был потрясен.

– Это роман Исикавы?

– Да. Я читала его, когда училась в педучилище.

– Правда?

– Правда. Я помню, назывался он, кажется, «Облака – гении», или что-то в этом роде.

Удивленный, Муцуо поспешил домой. Едва вернувшись, он на середине открыл книгу Такубоку, которая была у его сестры, и начал искать. И сразу нашел «Облака – гении». Учительница была права.

На следующее утро Муцуо рассказал об этом Макимуре. Макимура был в ярости. Учитывая характер Муцуо, он никогда не подумал бы о драке, но Макимура был сильный. Когда Киёхара пришел в школу, он сразу же схватил его у входа в класс и внезапно ударил кулаком.

– А, Киёхара, так это у тебя роман Исикавы! Людей обманываешь!

Киёхара со слезами на глазах признался, что рассказал брату о детективном романе Муцуо, очень популярном в классе. Его брат приехал в воскресенье с книгой Такубоку, велел ее переписать и утереть нос Тои. Старший брат Киёхары снимал жилье в Окаяме. Он обычно приезжал домой только по субботам и воскресеньям и проводил выходные в доме родителей. Сначала Киёхара намеревался выдать рукопись за собственное сочинение, но поскольку Макимура, похоже, что-то заподозрил, он решил сказать, что это работа его брата.

Выпуск следующих частей «Страданий учителя начальной школы» на этом, к сожалению, прекратился, зато Муцуо, узнав, что его сочинение получило такую поддержку, согласился продолжить писать «Юмористический детектив».

4

В 1931 году, вскоре после начала третьего семестра, Муцуо, едва вернувшись домой, начал неожиданный разговор.

– Я хочу дальше учиться в средней школе[28].

Услышав это, Инэ удивилась.

– И куда ты собрался в среднюю школу?

– Ну это очевидно. Если уж в среднюю, то в Окаяме. В Первую среднюю школу префектуры Окаяма.

Инэ молча начала складывать белье. Лицо ее улыбалось, но внутреннее смятение было заметно по неловким движениям рук.

– В Окаяму невозможно ездить из дома, слишком далеко, – наконец сказала Инэ.

– Ну я буду снимать жилье, само собой. Жить на съемной квартире и ходить в школу.

Инэ фыркнула и засмеялась:

– Как же ты будешь там один?

Мисако, готовившая на кухне мисо-суп, услышала этот разговор и подошла.

– Разве Муцуо сможет жить в Окаяме один?

Она решила поддержать Инэ.

– Все так делают. Почему это вдруг я не смогу? – сказал Муцуо с вызовом.

– Ребенок, который не умеет стирать, готовить еду, не умеет убираться и даже не может позаботиться о себе, если ушибется, будет жить один в Окаяме?

Мисако громко засмеялась. Инэ засмеялась вместе с ней.

– Так все делают, нельзя вечно оставаться ребенком, – настаивал Муцуо.

– Ты знаешь, как сварить рис? – спросила Мисако.

– Я не знаю.

– Что это ты вдруг заговорил об этом, хотя никогда ничего не делал самостоятельно?

Старшая сестра жалела приунывшую Инэ и изо всех сил старалась отговорить Муцуо. Тот на самом деле был избалованным ребенком и очень неуверенно чувствовал бы себя в одиночестве. Мисако тоже решила, что эта поездка совершенно невозможна. Другое дело, если бы средняя школа находилась в нескольких минутах ходьбы…

– Кроме того, ты ведь много болеешь, и если будешь совсем один, а у тебя заболит голова или поднимется температура, что ты будешь делать? – говорила сестра, и голос ее становился все более серьезным.

– Муцуо, где ты возьмешь деньги, чтобы ходить в среднюю школу? – вступила в разговор Инэ. – У нас никто не работает, поэтому мы такие бедные. Ты тоже должен это понимать… Она расплакалась. – Я рада, что у тебя хорошие оценки, но сейчас я предпочла бы, чтобы ты родился богатым. Если ты поедешь в Окаяму, бабушка останется одна. Ты этого хочешь?

– Но ведь сестра останется здесь, – со слезами на глазах сказал Муцуо.

– Она девочка и скоро выйдет замуж.

Мисако также расплакалась от этих слов Инэ. Вон как все повернулось! Муцуо молчал, не зная, что сказать.

В тот день в школе Муцуо вызвал его классный руководитель.

– Тои, у тебя хорошие оценки, и будет жалко, если ты останешься простым крестьянином. Твоя семья не настолько бедна, чтобы не смогла позволить себе оплатить твою учебу, так почему бы тебе не продолжить учиться?

До сих пор Муцуо лишь смутно думал об этом. Его оценки ясно говорили, что ему надо переходить в следующий класс.

Но в то же время это казалось совершенно невозможным. У него нет родителей. Нет возможности заработать. Аренда жилья стоит денег. К тому же бабушка. Был бы жив хоть один родитель, все было бы по-другому, а так, если я уеду, а сестра выйдет замуж, она останется совсем одна. Как только он заикнулся об учебе, вышло, как он и предполагал. Сестра и бабушка твердят, что он не знает жизни, но на самом деле ясно, что они возражают не только из-за этого. Есть скрытая причина.

Ужин в тот вечер получился нерадостным. Инэ почти не притронулась к еде и быстро заползла в постель. До сидевших за столом брата и сестры донеслись нарочитые рыдания бабушки.

Услышав их, Мисако тут же расплакалась. Муцуо оставалось только вздыхать. Он ожидал чего-то подобного, но не думал, что его семья впадет в такое уныние.

– Ты пойми, у нас нет родителей, – сказала Мисако со значением, – у нас нет денег. А ты все-таки хочешь пойти в среднюю школу.

У Муцуо больше не было сил что-либо говорить.

– Я не поеду, не поеду, – сказал он.

Действительно, когда он думал об уборке, стирке и приготовлении еды, он понимал, что ничего этого он не умеет. Хорошие оценки в школе подогрели его мечту, но учеба в средней школе была не для бедняка из далекой деревеньки.

На следующий день Муцуо пошел к своему классному руководителю и сообщил ему, что не будет продолжать образование. На вопрос, почему, он ответил, что не хочет оставлять бабушку одну. Учителю стало жаль Тои, который вчера весь светился, а сегодня был подавлен, но, как позже он сам рассказывал, его глубоко тронул ответ старосты класса, отказавшегося от продолжения учебы, чтобы заботиться о бабушке.

18 сентября того года начались события в Маньчжурии[29]. Японию постепенно заволокла затхлая атмосфера.

5

1932 год, похоже, стал поворотным моментом для Муцуо Тои. До этого Муцуо был робким, наивным учеником, отличником, и его семья любила его. Он был добрым человеком. По крайней мере, он старался не доставлять неприятностей другим. Однако в том же году Муцуо, которому исполнилось 16 лет, был вынужден пойти на серьезный компромисс, в результате чего он начал вести себя так, как будто разочаровался в этом мире. Часто бывает, что слишком чувствительные люди легко начинают следовать нравам окружающего мира. Не без иронии надо признать, что он становился взрослым.

Вседозволенность стала более приемлема среди простых людей, чем в прошлом, и жизнь деревни Каисигэ была наполнена вседозволенностью больше, чем в других местах. Атмосфера распущенности царила здесь, как ни в одном другом месте. Стать взрослым означало принять эти местные нравы. Можно сказать, что Муцуо не стал сопротивляться этой атмосфере либо из-за осознания неизбежности компромисса, на который он был вынужден пойти, либо из-за крушения его надежд.

Незадолго до окончания средней школы Муцуо почувствовал легкую лихорадку. Вскоре после выпускной церемонии у него поднялась высокая температура, и пришлось лежать в постели. Благодаря усердной заботе Инэ и Мисако через несколько дней температура у него спала. Доктор сказал, что это плеврит и что в этом нет ничего страшного, достаточно немного отдохнуть дома, и все пройдет. Лежать в постели нет нужды, но заниматься сельским трудом строго запрещено. Так что целых три месяца после выпуска Муцуо провел, болтаясь без дела.

Муцуо ничего не сказал тогда Мисако и Инэ, но эта болезнь его глубоко обеспокоила. Хотя плеврит, как сказал доктор, оказался легким, он был туберкулезным заболеванием. Ни Инэ, ни соседи ничего не говорили Муцуо о причине смерти его родителей, но он смутно догадывался о ней. Туберкулез в то время считался неизлечимой болезнью. И он боялся умереть в молодом возрасте от той же болезни, которая поразила его родителей. Из-за этого страха он стал по-настоящему одержим. Это уже была не мелкая суета по поводу поступления в среднюю школу.

1 февраля 1931 года начала работать радиостанция в Окаяме. В одной из передач сообщили о том, что несколько десятков учеников первого и второго классов Первой средней школы Окаямы учинили драку, в которой один учащийся коммерческого промышленного училища, пришедший на помощь второклассникам, получил серьезную травму от удара бейсбольной битой и позже скончался. Инэ, внимательно прослушав передачу, сразу же кинулась к Муцуо, как только он вернулся с прогулки.

– Послушай, Муцуо, слава богу, что ты не поехал в эту школу. Если бы ты сейчас там учился, я бы не могла спать по ночам от волнения.

– Муцуо жив и здоров, не о чем беспокоиться, – пришла на помощь брату Мисако.

Но Муцуо не ответил и быстро вошел в комнату. С того времени между Муцуо и Инэ стали часто происходить подобные размолвки. Они перестали беззаботно веселиться вместе. Муцуо тайно страдал от чувства отчаяния.

Муцуо теперь весь день проводил в своей комнате, но поскольку он никогда не был особенно разговорчив, ни Мисако, ни Инэ особо не волновались. Это одиночество было связано с его успеваемостью в школе. Однако однажды, когда Мисако пошла убирать комнату Муцуо, она обнаружила что-то странное. Это было несколько вырезок из газет о самых причудливых преступлениях.

В одной описывался странный инцидент, произошедший в Нагое. В целом дело выглядело так. Рано утром 8 февраля 1932 года в птичнике возле парка Накабаяси в округе Ниси, город Нагоя, было обнаружено обезглавленное тело женщины. Более того, под кимоно на ней не было белья, были вырезаны груди и гениталии. Четыре дня спустя сплавщик на реке Кисо обнаружил плавающую в реке женскую голову. Голова эта тоже была совершенно изуродована: скальп срезан, уши и верхняя губа отсутствовали, глаза выколоты. Это явно была работа психопата.

Труп принадлежал 19-летней Мацуэ Ёсиде. Затем исчез ее возлюбленный, кондитер Куракити Масубути, которому тогда было 44 года. Полиция заподозрила Масубути в виновности и объявила в розыск, но его местонахождение установить не удалось. Месяц спустя, в начале марта, начался сезон сплава по реке Кисо, лодочники пришли в чайный домик, чтобы подготовить его к приему посетителей, и обнаружили труп Масубути, свисающий с потолка. Труп уже разложился, он провисел там уже месяц. Он выглядел самым причудливым образом. На его голове было что-то похожее на женский парик. Однако это был не парик, а скальп Мацуэ Ёсиды. Сняв труп, обнаружили, что под европейской одеждой на Масубути было надето нижнее белье Мацуэ. Из карманов одежды достали два глазных яблока и мочки ушей. В холодильнике чайной были найдены две засохшие груди.

В другой статье сообщалось о завершении расследования так называемого дела с расчленением в Таманои, которое произошло примерно в то же время, когда было обнаружено тело Куракити Масубути. 7 марта 1932 года в Тэрасима-тё префектуры Токио, в водостоке, в обиходе, известном как канава Охагуро, были найдены голова, грудь и нижняя часть живота мужчины, завернутые в бумагу хаторон.

19 октября, когда казалось, что дело зашло в тупик, благодаря тщательной работе полицейских участков Тэрасима и Суйдзё были арестованы двое братьев и сестра по фамилии Хасэгава, проживавшие в Хонго. Их жертвой стал бродяга, который притворился богачом и поселился в доме Хасэгава. Однако, когда его ложь была раскрыта, он набросился на хозяев дома и был убит братьями.

Еще в одной статье описывалось необычное дело, ужаснувшее общественность.

Это самоубийство произошло в Оисо, префектура Канагава, в 1932 году. В лесистой местности на вершине небольшой горы, которая после этого события была названа Сакатаяма, молодой мужчина и женщина покончили жизнь самоубийством, приняв яд. Мужчина лет 25–26 был одет в форму университета Кэйо, женщина 21–22 лет выглядела как молодая леди. Их обнаружил местный житель, собиравший грибы.

На месте смерти были цветы гелиотропа, сборник стихов Хакусю и сборник гимнов, а еще книга Мотоко Хани «Сердце Мидорико», сборник стихов Жана Кокто и журнал «Аой Тори». На этом журнале лежали рядом их наручные часы, вместе отсчитывающие время. Позже выяснилось, что мужчина был студентом третьего курса университета Кэйо Горо Дзуси, а женщина – Яэко Юяма, дочь богатых родителей из префектуры Сидзуока.

Поскольку на момент обнаружения личности покойных оставались неизвестны, у местной полиции не было другого выбора, кроме как поместить трупы в простые деревянные гробы и временно захоронить их на кладбище храма Ходзэндзи на окраине города. В этом не было ничего необычного, но на следующее утро могилу раскопали, крышку гроба сняли, и труп женщины исчез. Рядом было обнаружено нижнее белье женщины.

Говорили, что у женщины был другой любовник, который украл тело, но в конечном итоге это оказалось делом рук сексуального извращенца. Два дня спустя, сразу после полуночи 11-го числа на берегу Оисо труп был найден. Его закопали в песок без одежды. Виновником оказался 64-летний могильщик. Он узнал, что было захоронено тело очень красивой женщины, поэтому посреди ночи раскопал могилу и украл его. Однако позже в результате вскрытия было подтверждено, что акта изнасилования не было, он только смотрел на обнаженное тело.

Мисако взяла эту газетную вырезку как что-то ужасное и спросила своего брата, который лежал на постели в углу комнаты:

– Что это за гадость? Что ты собираешься с этим делать?

Затем Муцуо повернулся к сестре, его лицо было немного бледным и растерянным от неожиданности. В то время Мисако чрезвычайно похорошела, и Муцуо стал все больше испытывать неловкость, общаясь со старшей сестрой.

– Ничего не собираюсь, – сказал он, – они просто попались мне на глаза, и я вырезал.

После этого он вернулся на свое место, улегшись опять лицом к потолку.

– Раз так, можно их выбросить? – спросила Мисако.

– Ага, – равнодушно сказал Муцуо.

Поэтому Мисако выбросила вырезки вместе с мусором.

Через некоторое время цвет лица Муцуо начал немного улучшаться, и когда он показался врачу, тот заявил, что он полностью выздоровел. Муцуо почувствовал облегчение, но в глубине души не до конца верил диагнозу. Его не так уж и усердно лечили. Он не был достаточно оптимистичен, чтобы поверить в то, что его неизлечимая болезнь прошла.

Выражение лица Муцуо оставалось таким же унылым, как и всегда. Мисако думала, что, очевидно, невозможность пойти в среднюю школу повлияла на его настроение, поэтому она записала Муцуо в дополнительную школу в деревне. Инэ категорически возражала и против этого. Как старшая сестра, Мисако думала, что он сможет посещать школу по соседству и что учеба здесь, по крайней мере, облегчит чувство разочарования ее младшего брата, но Муцуо не был в восторге от этой идеи. Наверное, она поступила неправильно. Ведь посещая эту школу, Муцуо стал тесно общаться с деревенской молодежью и оказался под ее негативным влиянием.

Муцуо поступил на второй семестр с опозданием из-за своего плеврита. Школа была разделена на секции для мальчиков и девочек. В секции для мальчиков занимались физкультурой, японским языком, математикой, естественными науками и сельским хозяйством, а в секции для девочек – шитьем и работой по дому. В секции мальчиков занятия проводились один день в неделю по шесть часов, а в секции девочек – по пять часов два дня в неделю. Короче говоря, это была школа для крестьян. Получать в ней хорошие оценки не было большим достижением. По крайней мере, так чувствовал Муцуо.

Муцуо никак не мог разобраться в причинах своего разочарования. Его недовольство больше нельзя было объяснить невозможностью посещать среднюю школу. Если бы он в то время учился в средней школе, с его физическим состоянием ему было бы трудно жить одному в съемной квартире. Получалось, это к лучшему, что он не смог поехать. Поэтому некому было и предъявлять претензии. Эти соображения его угнетали.

Во время учебы в этой школе Муцуо подружился с членами ассоциации сельской молодежи, его приглашали на собрания, где он начал регулярно бывать. И, несмотря на то что ему было всего 16 лет, он познал вкус алкоголя. В молодежной ассоциации, как и на всех подобных собраниях молодых людей, царила атмосфера безнравственности. Как показал его тогдашний приятель, «Тои выпивал по две-три порции». Похоже, что для своего возраста он мог хорошо выпить. Однако в их общении было и кое-что более серьезное, чем алкоголь. Это были свойственные этой горной глуши развлечения с женщинами. В то время деревенская молодежь, как правило, рассказывала о результатах своих ночных визитов на попойках молодежной ассоциации.

– Детям вредно пить алкоголь, – часто говорила Мисако Муцуо, когда он возвращался с молодежной вечеринки с красным лицом.

– Давно сказано, алкоголь – лучшее лекарство, – отвечал он услышанными на попойке словами, больше подходящими сорокалетнему мужчине.

Наверное, чувство безысходности привело Муцуо к увлечению алкоголем.

Примерно в это же время Мисако нашла в записной книжке Муцуо слова довольно непристойной песенки об абортах. Ее тайно пели в этом регионе со времен Мэйдзи. По мнению исследователей, это крайне редкий случай, когда подобная песня сохранилась до эпохи Сёва.

Этот факт говорит нам об атмосфере, царившей в районе долины Каисигэ начиная с эпохи Мэйдзи и до того времени. После инцидента различные средства массовой информации публиковали статьи о сексуальном разложении в этом районе. Говорят, что отношения между мужчинами и женщинами в деревне были крайне свободными. Хотя многие местные эксперты это отрицают, но если сообщения прессы соответствовали действительности, то в результате, естественно, возникала необходимость в абортах.

Нет никакой возможности подтвердить сейчас истинность этих сообщений, поскольку с тех пор прошло уже полвека, но в представленном после инцидента докладе начальника полиции Цуямы начальнику полиции префектуры Окаяма содержатся выражения, полностью отрицающие содержащуюся в них информацию.

«За последние 30 лет был только один случай, когда пара вступила в отношения по любви», – написал он.

На самом деле, даже если молодые мужчины и женщины случайно встречались на улице, в деревне Каисигэ им было строго запрещено общаться, так как это считалось непристойным. Запрет любви и скрытая любовь – это две стороны одной медали, так что скорее этот доклад свидетельствует, что тайные любовные связи на самом деле существовали.

Так или иначе, Муцуо Тои, которому не удалось расправить крылья в этой горной глуши, по достижении определенного возраста испытал сильное разочарование и, общаясь с местной молодежью, постепенно попал под влияние царившей здесь атмосферы. Так образовалась нить, которая привела впоследствии к страшному инциденту.

6

В 1933 году Муцуо, по-прежнему жившему в Каисигэ, исполнилось 17 лет. В обществе ходило много разговоров о многочисленных самоубийствах, происходивших одно за другим в кратере Михараяма.

В том же году старшая сестра Муцуо Мисако, к которой уже не один раз сватались, приняла наконец очередное предложение и решила выйти замуж.

Случайно стало известно о событии, произошедшем с Муцуо в это самое время. Некий человек по имени Хисаси Утияма, уроженец того же, что и Муцуо, района Каисигэ, отправился в город, связался там с мелкими бандитами и в 1941 году, через три года после инцидента с Муцуо, был арестован полицейским участком Асакуса по обвинению в краже, не имеющей ничего общего с Муцуо Тои. Помимо признания вины за предъявленные ему обвинения, он также вскользь признался, что некоторое время до инцидента был дружен с Муцуо Тои. Однако к этому моменту дело Муцуо уже было завершено, поэтому признание Утиямы не имело особого значения для дела и затерялось в архивах. В этой главе я попробую рассказать о том, что представлял собой в то время Муцуо, опираясь на показания Утиямы.

Хисаси Утияма был на год старше Муцуо и после окончания в 1930 году той же средней школы, что и Муцуо, около двух лет помогал родителям в ведении сельского хозяйства, затем переехал в Токио и работал на металлургическом заводе недалеко от Кавасаки. Однако работа показалась ему неинтересной, и в конце концов он начал шататься по увеселительным заведениям Асакусы, где связался с местными бандитами. Выполняя их поручения, он попал в поле зрения полиции и решил на время спрятаться в родной деревне. Это было весной 1933 года.

После той жизни, которую он вел в Токио, он не очень был склонен посвятить себя тихому деревенскому существованию и заниматься сельским хозяйством. Как-то он отправился в город Цуяма, немного побродил по улицам и зашел в кинотеатр. Он купил в ларьке рисовые крекеры и с хрустом жевал их, пока смотрел фильм. Молодой человек, сидевший рядом с ним, с раздражением оглядывался на него из-за этого шума, а потом наконец, не выдержав, молча встал и пересел на другое место. В темноте он выглядел как очень крупный мужчина.

Сев на поезд линии Сакуби, чтобы ехать домой, он увидел в том же вагоне молодого человека, который сидел рядом с ним в кинотеатре. Чтобы убить время, Утияма решил окликнуть молодого человека, но тот сделал вид, что видит его впервые, и он не стал ничего говорить.

Однако когда Утияма стал выходить на станции Каисигэ, молодой человек, похоже, тоже приготовился сойти с поезда. Он вышел из вагона, прошел контроль билетов и пошел по улице от станции. Молодой человек шел недалеко от него. Утияме показалось неестественным идти так рядом, ничего не говоря. Поэтому он решил извиниться, что шумел в кино, но молодой человек в ответ издал только какое-то междометие и не произнес ни слова. Он продолжал молча идти рядом. У него была бритая голова и крупное тело. Кожа была светлая, большие глаза. И нос тоже крупный. Двигался он неторопливо и спокойно, отчего напоминал монаха.

Утияма внутренне разозлился, сочтя его поведение проявлением высокомерия. Он подумал было ударить его, как было принято у шпаны в Асакусе, но тот был крупнее Утиямы, хоть и выглядел медленным, поэтому отказался от этой мысли. Вместо этого он попробовал другой прием, подхваченный в Асакусе. Он достал из бумажника фотографию и показал ее мужчине.

Это была фотография обнаженной женщины. Один из главарей команды Утиямы Такэси Кадзато фотографировал свою любовницу в таком виде, а Утияма зарабатывал на жизнь продажей этих фотографий в Асакусе.

Мужчина, шедший до этого молча, вдруг заинтересовался и начал рассматривать фотографию. Его глаза, которые до этого казались тусклыми, теперь ярко сияли. Утияма не мог не рассмеяться, так это показалось ему странно. В восторге мужчина споткнулся о пень на дороге и чуть не упал.

– Ты что, первый раз такое видишь? – спросил Утияма, удивленный наивностью собеседника.

Он никогда не сталкивался с такой реакцией. Мужчина посмотрел на него круглыми глазами. Он сильно покраснел. Лицо его было хорошей формы. Когда он улыбнулся, на щеках появились ямочки. Утияме понравилась его внешность.

– Да, первый раз.

В этот момент все его чувства были нарисованы на лице. Утияма вдруг подумал, что мужчина этот на самом-то деле симпатичный. Он говорил доброжелательно и держался приветливо.

– У меня такого полно. Хочешь посмотреть?

– Да, хочу, – сразу сказал он, и было понятно, что он очень хочет.

– У меня дома много чего есть. Если ты хочешь, можем пойти прямо сейчас.

– Правда?

– Приходи, я все тебе покажу.

– Я готов, – не раздумывая сказал он и пошел с Утиямой к нему домой.

По пути они представились друг другу. Звали этого человека Муцуо Тои. Оказалось, что он учился на один год младше Утиямы в той же начальной школе. Когда Утияма показал ему все фотографии голых женщин, которые привез из Токио, на Тои они произвели такое впечатление, что он никак не мог от них оторваться. Одним словом, очень они ему понравились.

– Ты хочешь? – спросил Утияма.

– Да, – кивнул Тои.

– Ну, тогда могу тебе продать, – сказал Утияма.

– Почем? – спросил Тои.

– В Токио взял бы по иене за штуку, но раз уж мы земляки, то сброшу цену вдвое.

Одна иена в то время была значительной суммой. Этих денег хватило бы, чтобы нанять городскую проститутку на целую ночь. Однако Тои не стал торговаться, а выбрал пять штук и попросил их продать. Он был под большим впечатлением.

Однако в это время у Муцуо денег с собой не было. Поэтому на следующий день Утияма приехал на велосипеде домой к Тои с фотографиями и отдал их ему в обмен на две с половиной иены. С этого начались отношения Утиямы с Муцуо Тои. Поскольку у Муцуо не было друзей, Утияма стал его единственным и лучшим другом. Однако, поскольку это был единственный раз, когда Утияма приходил в дом Муцуо, Мисако не знала о его существовании.

После этого Утияма и Муцуо несколько раз встречались в Каисигэ, но Утияма не выдержал скучной сельской жизни и вскоре покинул родную деревню. Поэтому примерно на два года их отношения прервались.

В то время Утияме было опасно появляться в Токио, поэтому он на некоторое время скрылся в Осаке. Утияма инстинктивно выискивал места, где обитало множество таких же, как он, людей, например Асакуса в Токио, и всегда жил одним днем. Соответственно и в Осаке, начав с Камагасаки, он переезжал из одного района борделей в другой.

Многие проститутки снимали комнаты в дешевых гостиницах, и им обычно требовались компаньоны для привлечения клиентов или защиты. Самим стоять на улице и ждать клиентов было слишком хлопотно. У кого-то уже были такие мужчины, кто-то как раз их искал. Утияма нашел такую женщину, умело втерся к ней в доверие и прижился у нее. Проведя так несколько лет, в 1935 году Утияма оказался в квартале публичных домов Тэнроку.

Квартал Тэнроку в Осаке находится около трамвайной остановки шестой линии Тэндзинбаси судзи и охватывает участки районов Хигаси Ёдогава и Кита. Цена определялась проститутками и сутенерами в зависимости от внешности клиента, но в начале эпохи Сёва средняя цена составляла от 70 сэнов до 1 иены. Но иногда она поднималась до полутора иен, например, если женщина была особенно хороша собой или клиент чем-то не устраивал.

Судя по всему, Осака идеально подходила Утияме, поэтому он пробыл там довольно долгое время, не возвращаясь в Токио. Переехав в Тэнроку, он поселился в дешевой гостинице под названием «Каихати» в Кокубундзи, район Кита, и остался в ней жить навсегда. Название гостиницы напоминало ему о его родной деревне Каисигэ. Там было всего десять номеров, это была обычная гостиница, каких много в Тэнроку, не особо чистая, но и не грязная.

В ней жили шесть проституток, которые там же и занимались своей работой. Утияма находил для этих женщин клиентов, а с двумя из них состоял в физических отношениях. Одной женщине по имени Сумиэ было, как она утверждала, девятнадцать лет, другая звалась Хацуко и говорила, что ей двадцать восемь.

Слова этих женщин нельзя было принимать на веру, и не только когда они называли свой возраст, но и у той и у другой был неплохой характер, поэтому они с Утиямой вполне ладили. Сумиэ по молодости лет была тихая, и, наверное, она не врала, говоря, что ей девятнадцать. Хацуко держалась оптимистично и беззаботно. У них обоих были хорошие фигуры и белая кожа. Ну и лица выглядели вполне неплохо. Утияма довольно весело проводил время, выпивая и болтая с Хацуко поздно вечером после работы.

Тем временем Муцуо, оставшийся в Каисигэ, в марте 1933 года присутствовал на свадьбе своей сестры Мисако. Она выходила замуж за Тосио, старшего сына из крестьянской семьи Кавасима, жившей в том же округе. Свадебная церемония прошла в доме Кавасима, и туда же Мисако ушла жить. Жениху было 25 лет, Мисако – 21.

Все присутствующие в один голос хвалили Мисако, говорили, какая она красивая, а Инэ все время плакала. Мисако и в самом деле была такой красивой невестой, что и спустя много времени о ней ходили легенды.

В ночь после церемонии Инэ и Муцуо вместе со своими соседями возвращались домой той же дорогой, по которой пришли на свадьбу. По пути Муцуо удивил всех, целиком спев песню о невесте на слова Юмэдзи Такэхисы. Кстати сказать, художник Юмэдзи Такэхиса через шесть месяцев после этого, 1 сентября 1933 года, умер в санатории в Синсю Фудзими. Муцуо восхищался своей красивой старшей сестрой Мисако, и она, наверное, была для него идеалом женщины. В каком-то смысле его и воспитала старшая сестра. Она постоянно о нем заботилась. Ее брак, должно быть, некоторым образом затронул чувства Муцуо.

После того как сестра исчезла из дома, Муцуо перестал появляться в школе и молодежной компании, он устроил себе комнату на чердаке своего дома и проводил там в одиночестве целые дни. В ней он читал, спал, писал. В этот период Муцуо, похоже, всерьез задумал стать писателем. В нем снова проснулся автор юмористических детективов, которым он был в начальной школе.

Сохранилась только одна работа, о которой точно известно, что она была написана Муцуо в этот период. Это созданный под влиянием существовавшей в Японии ситуации большой приключенческий роман «Юдзу Кайомару», история группы мужчин, которые ведут секретную работу, чтобы тайно восстановить честь своей родины. Правда, эксперты сочли, что эта работа, состоящая из 401 листа бумаги для рукописей, вмещающих по 400 иероглифов, написана не почерком Муцуо Тои. Другими словами, есть вероятность, что написал ее кто-то другой. Однако нет никаких сомнений в том, что «Юдзу Кайомару» – его сочинение, потому что Муцуо Тои собирал соседских детей и рассказывал им эту историю. Один из тех детей потом показал, что рассказывал он именно то, что было написано в этом романе. Он говорил окружающим, что собирается отправить эту рукопись на конкурс в издательство, и, возможно, попросил кого-нибудь переписать его начисто.

Муцуо был интровертом и не любил людей, но с детьми он держал себя по-другому, время от времени собирал их вместе и пересказывал им переделанные для детей истории из литературных журналов. Муцуо был очень хорошим рассказчиком, добрым и дружелюбным человеком. Поэтому он пользовался большой популярностью у детей. Дети из окрестных домов с нетерпением ждали возможности собраться в саду у дома Муцуо и послушать его истории. Постепенно Муцуо стал сам придумывать истории, которые рассказывал детям.

В 1934 году Муцуо исполнилось восемнадцать. В рамках осуществления государственной политики создания «богатой страны и сильной армии» стали появляться молодежные школы. «Постановление о молодежных школах» официально вступило в силу в следующем 1935 году. Школу, в которой учился Муцуо, объединили с тренировочным центром для молодежи, и в 1935 году она стала молодежной школой. В эту школу принимали тех, кто окончил обычную начальную школу, но не поступил в школу второй ступени.

Муцуо, окончившего младшую школу, зачислили в пятый класс. Считают, что военная подготовка, полученная в этой школе, впоследствии сыграла свою роль в «инциденте Муцуо». Учение о том, что мужчины должны носить оружие, быть храбрыми и действовать героически, оказало мощное воздействие на страдавшего от чувства неполноценности Муцуо.

Однако здесь Муцуо никогда не был примерным учеником. Узнав, что посещение школы не обязательно, он сразу же стал прогуливать. У него, видимо, сложилось мнение, что даже если он станет здесь отличником, это не будет особо престижным делом. Если в школу можно не ходить, то это и школой назвать нельзя. Более того, даже окончив обучение с отличными оценками, человек не получал никакой квалификации, потому что эти школы были устроены с единственной целью дать крестьянам основательную милитаристскую подготовку. Власть особо и не рассчитывала на крестьян. Просто она не могла позволить им жить спокойной жизнью и не иметь ничего общего с войной.

Однако когда-то Муцуо был лучшим учеником в деревне. Один из учителей молодежной школы работал и в начальной школе, и этот учитель, Сёити Наката, приходил к Тои домой, чтобы поговорить с Муцуо, который безвылазно сидел у себя на чердаке. После нескольких таких бесед Муцуо постепенно начал рассказывать о своих внутренних переживаниях. О том, что из-за своей бабушки он не смог поступить в среднюю школу и что не получит никакой квалификации в молодежной школе, даже если ее окончит.

Наката рекомендовал ему пройти специальные экзамены «сэнкэн». Это система вступительных квалификационных экзаменов в профессиональное училище, и если их сдать, можно получить статус выпускника средней школы, а также сдавать вступительные экзамены в профессиональные училища, во все школы повышенного уровня, требующие окончания средней школы. Эта система была создана для тех, кто имел способности, но не мог получить образование из-за отсутствия денег на учебу.

– Я слышал, что там очень сложные экзамены, – сказал Муцуо.

Конечно, там был очень большой конкурс. Однако можно было не сдавать все предметы сразу. Разрешалось не торопясь сдавать один предмет в год. Пусть это займет хоть десять или двадцать лет. Однако до тех пор, пока не будут сданы все предметы, сколько бы их уже ни было сдано, от этого не было никакой пользы. Наката объяснил это Муцуо. Муцуо воодушевился. Он не знал, что разрешается сдавать по одному предмету. А раз так, значит, возможность все-таки есть.

– Когда-то ты был лучшим учеником в деревне, так что у тебя все получится, – сказал Наката.

Муцуо попросил одолжить ему учебники, которыми Наката пользовался, когда учился в педучилище.

Пришедшая навестить бабушку и брата Мисако услышала от Муцуо, что он начал готовиться к экзаменам «сэнкэн» и собирался сдать экзамены через два-три года. То же самое говорили и соседи. После этого Муцуо и правда стал реже общаться с детьми и, казалось, сосредоточился на учебе.

7

Как раз в это же время Муцуо, к несчастью, снова встретил Утияму. По показаниям Утиямы, это произошло в середине июня 1935 года. Он вернулся в Каисигэ из Осаки и бродил по Цуяме, когда увидел Тои, выходящего из книжного магазина. До этого они не виделись два года.

– Привет, Тои! – крикнул Утияма.

Муцуо держал сверток, похожий на книгу, и в первое мгновение, казалось, не узнал окликнувшего его человека. Он смотрел с подозрением, но вскоре расплылся в улыбке.

– Столько времени прошло, ты что сейчас делаешь? – сказал Тои, подходя ближе.

– Я-то? Я сейчас в Осаке, – ответил Утияма неторопливо, как и подобало старшему.

Утияма прекрасно понимал, какой эффект оказывают слова «Осака» и «Токио» на деревенских жителей. Однако он предпочел бы избежать подробных расспросов, поэтому перевел разговор на другую тему.

– Ты что купил? – спросил Утияма на осакском диалекте, указывая на бумажный пакет, который держал Муцуо.

– Это справочник, – прозвучал неожиданный ответ.

– Что за справочник?

Утияма был искренне удивлен. Ничего подобного не могло прийти ему в голову.

– Сборник вопросов для «сэнкэн».

Утияма не понял, что это значит.

– «Сэнкэн»? Это что такое?

Тогда Муцуо как можно проще объяснил ему, что такое «сэнкэн». Утияма показал, что выражение лица Муцуо в тот момент было очень оживленным.

Утияма был несколько обескуражен. Значит, если Тои сдаст этот экзамен, получится, что он окончил среднюю школу? И будет тогда человеком совсем другого сорта, чем Утияма. Даже без этого нынешняя жизнь Утиямы была крайне убогой.

– Хм, – сказал Утияма.

Он не знал, как реагировать.

– И что ты собираешься делать после получения этой квалификации?

– Если получится, думаю стать учителем, – пробормотал Муцуо.

Честно говоря, Утияма почувствовал себя не очень хорошо.

– У тебя еще сохранились эти фото?

Он имел в виду те фотографии голых женщин. Утияме ничего не оставалось, кроме как повернуть разговор в эту сторону.

– Да, сохранились, – ответил Муцуо своим обычным тоном без каких-либо колебаний.

Они пошли в сторону станции Цуяма.

– А как твой петушок? Ты уже пустил его в дело? – спросил Утияма.

Тои растерялся.

– Не надо так громко, – сказал он, понизив голос.

Он осмотрелся вокруг. Утияма начал смеяться над наивным поведением Тои.

– У тебя уже был секс с женщиной?

Лицо Тои покраснело.

– Я еще никогда этого не делал.

– Правда? – сказал Утияма, немного удивленный.

Он почувствовал свое превосходство, но в то же время и правда был удивлен. Для Утиямы секс был привычным повседневным занятием.

– В таком случае, остается только заниматься мастурбацией, глядя на эти фотки, а это вредно для организма.

– Я и мастурбацией не занимаюсь, – сказал Муцуо решительным тоном.

– Да не ври. В мире нет человека, который, глядя на эти фотки, не станет мастурбировать.

Тои замолчал. Утияма подумал, что этот парень из чувства стыда нагло врет. Из-за этого он ощутил еще большее превосходств над Муцуо. Он захотел ему помочь.

– Эй, Тои, ты хочешь заняться сексом с женщиной? – спросил Утияма, но Тои не ответил и шел молча глядя вниз.

– Не стесняйся. Скажи прямо. Если ты скажешь, что хочешь это сделать, я тебе все устрою.

Муцуо быстро поднял глаза и посмотрел на Утияму.

– Как?

Он выглядел так, словно спрашивал, возможна ли такая сказочная вещь на самом деле.

– Я познакомлю тебя с девушкой, моей знакомой.

– Ты уверен?

– Да ерунда.

– Кто она? И когда?

– Она не здесь, в Осаке. Тебе надо приехать в Осаку.

– Почему в Осаку?

– У меня там много знакомых девушек. У них такая работа.

– Но почему в Осаке?

– Я сейчас там живу, поэтому знаю много девушек, которые занимаются проституцией. Выбирай любую. Я познакомлю тебя с самыми лучшими. Но придется заплатить.

– Это дорого, наверное?

– Гораздо дешевле, чем в Цуяме или Окаяме. За те же деньги можно нанять двоих или троих. По моей рекомендации обслуживание будет на высшем уровне.

– Но Осака далеко.

– Так тебе же лучше. Если пойдешь в бордель в Цуяме или Окаяме, тебя там могут узнать. А еще, если поймут, что ты в первый раз, тебя там обманут и обдерут до нитки. А в Осаке я пригляжу за тобой, и ничего такого не случится. К тому же городские девочки намного лучше. Они еще и красивые.

В поезде по дороге домой Муцуо погрузился в размышления. Заговорил он, только когда они прощались на станции Каисигэ.

– Я соберу денег. Когда будут деньги, отвезешь меня в Осаку?

Утияма пообещал.

По показаниям Утиямы, через два дня он вернулся в Осаку вместе с Муцуо Тои. Там он повез его в свое жилище в Тэнроку. Когда они вышли из трамвая на остановке Тэндзинбаси судзи, опасливый Муцуо шел крадучись, пытаясь спрятать свое большое тело за Утиямой. Сумку он прижимал к груди. Он совершенно растерялся в городе, где оказался впервые. Все мужчины, попадавшиеся им на главной улице, были в мягких шляпах. У себя в деревне крестьянский парень никогда не видел, чтобы люди носили что-то, кроме летней соломенной шляпы. Из-за своего вида горожане все как на подбор казались ему джентльменами. Это произвело на Муцуо благоприятное впечатление.

Время шло к вечеру. Свернув с широкой улицы, по которой ходил трамвай, в переулок, они оказались в районе питейных заведений. Из них доносились веселые женские голоса. Даже в этой, казалось бы, обычной сцене Муцуо почувствовал особую прелесть города. Ничего подобного нельзя было себе представить в сельской местности.

Женщина в домашнем кимоно каппо и с сумкой, в которой, по-видимому, была косметика, окинула взглядом Муцуо, когда они проходили мимо друг друга. Наверное, она шла в баню. Лицо женщины с макияжем показалось Муцуо красивым. Пока он думал об этом, другая девушка, видимо, няня, с ребенком за спиной, ласково окликнула Муцуо:

– Братец, что делаешь сегодня вечером?

Муцуо склонил голову. «Вот что значит город, – подумал он, – тут не как в деревне, городские женщины приветливы к людям».

– Это проститутки, – сказал Утияма, что потрясло Муцуо до глубины души.

– Так ведь она же с ребенком…

– Прогулка с ребенком, сумка с банными принадлежностями – это все для привлечения клиентов.

– Ты серьезно?

– Сейчас проститутки не стоят на улицах. Полиция пристанет. А так они заманивают клиентов, изображая обычных женщин. Ты где-нибудь видел, чтобы женщина шла в баню в таком макияже?

Не в силах поверить ему, Муцуо оглянулся на девушку с ребенком. Как ни посмотри, она выглядела просто как девочка из обычной семьи.

Утияма небрежно проталкивался сквозь начавших появляться завсегдатаев распивочных, направляясь вглубь квартала. Шум и суета вокруг остались позади.

По сторонам тянулись черные заборы. Присмотревшись, Муцуо увидел в разрыве между заборами уходящий вглубь проход. Утияма вошел туда боком. С улицы проход был едва заметен, и его легко можно было пройти мимо. Откуда-то доносился слабый запах жареной рыбы.

Прихожая оказалась довольно просторной. В ней стояла ободранная ширма. Утияма позвал войти, и Муцуо поставил сумку на ступень, снял обувь и пошел в коридор. После нескольких шагов по темному и узкому коридору они оказались перед комнатой Утиямы. Он распахнул раздвижную дверь. Было абсолютно темно, и когда Утияма включил голую лампочку, свисающую с потолка, вся его жизнь озарилась желтоватым тусклым светом.

Никаких книг не было, не было даже книжной полки, только груда бутылок из-под спиртного и стопка газет в углу. В стороне стоял маленький грязный стол, на нем грязная пепельница, рядом сложенный футон, ящик из-под яблок, в котором, кажется, была одежда, маленькая настольная лампа, и все. Запах рыбы, который чувствовался в переулке, исчез, сменившись запахом пота. Кажется, Утияма и сам почувствовал этот неприятный запах, поэтому он открутил винтовой замок, поспешно открыл окно, а затем резко распахнул и ставни, впустив наружный воздух.

– Ну, садись, у нас нет подушек. Подожди здесь минутку, сейчас приведу тебе девочку подержаться, ты готов?

– А, да.

Муцуо кивнул, немного нервничая.

– Хорошо, подожди.

Утияма оставил Муцуо в своей комнате и пошел к 19-летней Сумиэ. Он решил, что для первого раза Тои лучше подойдет женщина моложе его самого.

Оставшись один, Муцуо неподвижно сидел, глядя через открытое окно на переулок. Прислушавшись, можно было услышать шум и суету главной улицы. Доносились и приглушенные звуки приближающихся и отъезжающих трамваев. Муцуо подумал, что в городе звуки можно слышать постоянно, даже ночью.

Тем временем Утияма пошел в комнату Сумиэ, но она оказалась пуста. Проститутка из соседней комнаты сказала, что она ушла за клиентом. Утияма решил, что ждать Сумиэ бессмысленно, и пошел в комнату Хацуко. Но ее дверь была заперта, очевидно, она принимала гостя. Поэтому он решил вернуться в свою комнату и поболтать с Тои, пока Хацуко закончит свою работу.

– Ну, Тои, как тебе Осака? – спросил Утияма, садясь рядом с ним.

Муцуо явно нервничал. Он думал, что ему нужно будет сразу же начать заниматься любовью с женщиной.

– Она сейчас занята. Подожди еще немного. Удивился, что в комнате грязно?

– Нет, с чего ты взял? – сказал Муцуо.

Он запинался и, казалось, о чем-то думал.

– В большом городе все женщины такие красивые, а мужчины носят мягкие шляпы, как в кино.

– Это просто так кажется, – сказал Утияма, фыркнув от смеха. – Что, шумно?

Муцуо слегка кивнул:

– И все время так, даже ночью.

– Да, а в Каисигэ так тихо, – сказал Утияма.

Через некоторое время Утияма вернулся в комнату Хацуко, чтобы проверить, не освободилась ли она. Гость уже ушел, а Хацуко лежала на полу в одном красном нижнем белье и курила сигарету.

– Эй, Хацуко, вот я и вернулся, – сказал Утияма, входя.

Хацуко, одетая все так же, отвечала счастливым голосом:

– О, с возвращением. Как там в деревне?

– Да как обычно.

– Без тебя так неудобно, я рада, что ты вернулся. Не уезжай больше.

– Ладно. А сейчас для тебя есть работа. Со мной друг из деревни, девственник, поэтому попрошу тебя помочь.

– Он сейчас здесь?

– Да, ждет в комнате. Я его сейчас приведу.

Он повернулся и крикнул Муцуо, чтобы тот вошел. Муцуо появился, страшно нервничая.

Когда он вошел в комнату, Хацуко встала и потушила сигарету. Утияма сел, и Муцуо устроился немного позади него, словно прячась. Обернувшись, Утияма увидел, что Муцуо покраснел и уставился взглядом вниз, застенчиво улыбаясь.

– Вот он, Тои, прошу ему помочь.

Хацуко была явно удивлена.

– Господин Тои, у вас великолепное тело; вы и вправду девственник? – спросила она.

– Это правда, – ответил Муцуо приглушенным голосом.

– Ой, я так счастлива. Просто предоставьте это мне, и я научу вас всем хорошим вещам, – заверила его Хацуко.

Утияма оставил Муцуо в ее комнате и ушел. Вернувшись в свою комнату, Утияма закурил, но тут пришла Хацуко.

– Что случилось? Уже кончили?

– Тои говорит, что хочет использовать презерватив, но у меня они просто кончились. У тебя нет?

– Нет, – сказал Утияма. – А что, Тои еще одет?

– Одет.

– Ладно, что поделать.

Утияма отвел Хацуко обратно в ее комнату, взял у Муцуо деньги, вышел из дома и купил дюжину презервативов в ближайшей аптеке. Утияма подумал, что желание Тои использовать презервативы было на удивление понятным, даром что он девственник.

Он вернулся в комнату и протянул ему коробку презервативов.

– Эй, мне столько не нужно, – сказал Тои.

– Не знаю, хватит ли этого, – сказал Утияма.

Он снова вышел из комнаты. Утияма снова ждал, куря сигареты, и через час в его комнату пришла Хацуко.

– Ну что, закончили? – спросил Утияма.

– Да, закончили, – ответила Хацуко.

– Точно он девственник?

– Да, девственник, – сказала Хацуко, немного наморщив свой круглый носик.

– Ну и как он, этот девственник, справился? – спросил Утияма.

Хацуко начала хихикать.

– Он не выдержал, пока я надевала ему презерватив. Мы немного подождали, пока он придет в себя, и он наконец сделал это. Совершенно точно девственник, – заявила Хацуко.

– Да, думаю, девственник, – сказал он, и они оба рассмеялись.

Когда Утияма пошел в свою комнату, он обнаружил Муцуо лежащим на полу в рубашке.

– Ну что, сделал дело? – спросил Утияма.

– Да, – сказал Муцуо и ухмыльнулся.

– Теперь ты полноценный мужчина.

– Да, – снова сказал Муцуо застенчиво.

Той ночью Муцуо остался в комнате Хацуко и на следующее утро вернулся в Каисигэ.

Утияма проводил его до станции Умэда, где они и расстались.

Как позже рассказывала Хацуко, Муцуо вызывал у нее материнские чувства и, казалось, стремился найти в ней опору. А она тоже была этому рада, чувствовала себя матерью и учила его разным вещам.

– Видимо, в жизни ему очень не хватало материнской заботы, – сказала она Утияме.

8

В 1935 году Муцуо, накопив денег, трижды ездил в Осаку, под крыло к Утияме. Ему очень нравились Тэнроку и Хацуко. Но это было только до ноября.

В конце года, в декабре, Утияма вернулся в Каисигэ. Он купил в городе новогодние подарки и привез их родителям. 29 декабря, возвращаясь в Осаку, он случайно встретил Муцуо у кассы на станции Каисигэ. Он сошел с прибывшего поезда. Крупную фигуру Муцуо было легко заметить на малолюдной станции.

Утияма еще не прошел на платформу. Муцуо вышел ему навстречу. Он согнулся и выглядел странно подавленным. Он совершенно не обратил внимания на стоявшего рядом Утияму.

– Эй, Тои! – крикнул Утияма.

Муцуо медленно поднял глаза. Его лицо бледно. На лице Муцуо не появилось улыбки, которой ждал Утияма.

– В чем дело? Что-то ты давно не был в Осаке. Тебе надоели девочки? Или ты обходишься ночными визитами к соседкам? – спросил Утияма своим обычным веселым тоном.

Однако бледное лицо Тои было пустым, он едва мог говорить. Улыбка так и не появилась.

– Не в этом дело; я болен, – проговорил он наконец очень серьезно.

– Раз ты пользуешься презервативами, то не можешь заболеть, – игриво сказал Утияма.

– Кажется, это другое заболевание, рецидив плеврита, – Муцуо положил правую руку на грудь, как будто прямо сейчас испытывал боль.

Муцуо рассказал Утияме, что произошло. Примерно с конца октября у Муцуо стал постоянно появляться небольшой жар, а также странная усталость. Сначала он подумал, что заразился какой-то тяжелой болезнью от проститутки в Осаке, но это было очень похоже на плеврит, которым он страдал раньше. Муцуо как раз возвращался после медицинского осмотра, который он прошел в больнице Накадзима в Цуяме.

– Ну, и какой диагноз? – спросил Утияма.

– Сказали, это просто легкий плеврит. Нет ничего страшного, не надо слишком активно двигаться, и все быстро пройдет…

– Ну раз так, то это не страшно, – сказал Утияма, – не унывай. Как только выздоровеешь, возвращайся в Осаку. Женщины будут тебя ждать.

Утияма похлопал Муцуо по плечу, и они разошлись у билетных касс станции Каисигэ. Муцуо прошел за Утиямой несколько шагов и на мгновение поднял правую руку. Но выглядел он совсем не бодро.

Муцуо был человеком очень мнительным, поэтому одного подозрения, что его родственная туберкулезу болезнь вернулась, было достаточно, чтобы вогнать его в депрессию до безумия. Такие люди, как никогда серьезно не болевший Утияма, не в состоянии этого понять. Муцуо в детстве потерял родителей из-за туберкулеза. Инэ скрыла это от Муцуо, но он каким-то образом догадался. И не понаслышке знал об этой ужасной болезни. Он также прекрасно понимал, что болезнь может быть наследственной. Он все время жил в страхе заразиться туберкулезом.

В ходе расследования инцидента полиция выяснила, что в то время Муцуо проходил лечение в различных больницах. Во всех местных больницах ему поставили один и тот же диагноз. Это был плеврит, но не слишком серьезный, и чтобы поправиться, ему было достаточно не работать в поле, хорошо питаться и некоторое время отдохнуть. По этой причине туберкулез в то время называли роскошной болезнью.

Плевритом называется воспаление плевры. Плевра представляет собой двойную оболочку, покрывающую заднюю сторону грудной стенки и поверхность легких, а пространство между этими двумя оболочками называется плевральной полостью. Воспаление, возникающее в этом пространстве, в большинстве случаев носит туберкулезный характер и сопровождается болью в груди, спине, лихорадкой с постоянной небольшой температурой, утомляемостью и хрипами. Разновидность плеврита, при которой в плевральной полости скапливается жидкость, называется влажной, а если не скапливается – сухой. У Муцуо была сухая разновидность, но в любом случае это был туберкулез. Он страдал той же болезнью, что и его родители. Когда-то он думал, что полностью излечился, но болезнь не ушла. Он не мог избавиться от этих мыслей. Над ним витал призрак смерти. Он думал, что долго не протянет. Его постигнет та же судьба, что и его родителей. В то время Муцуо, видимо, испытывал сильнейшие переживания.

Начался 1936 год, в котором Муцуо исполнялось 20 лет. В том году Муцуо решил, что будет лежать весь новогодний период, и даже не пытался вставать. Когда Инэ подсмеивалась над ним по этому поводу, он отказывался двигаться и говорил, что у него катар легких. Он пошел к племяннику Инэ по имени Гэнъити Инубо и спросил его, был ли туберкулез причиной смерти его родителей.

Во время этой встречи Инубо пытался скрыть этот факт и даже утешал его, говоря, чтобы он не волновался, потому что он обязательно выздоровеет. С тех пор Муцуо стал собирать книги по лечению туберкулеза и старательно следовал советам, которые в них находил.

В тот год произошло несколько важных событий, которые останутся в истории. 26 февраля в Токио молодые офицеры полка Коноэ вывели из казарм 1400 солдат и заняли район Нагата-тё. Это был Путч 26 февраля. Один из молодых офицеров, капитан Сиро Нонака, был выходцем из префектуры Окаяма, поэтому на жителей префектуры это произвело впечатление. Инэ, бормоча «какой ужас, какой ужас», зажгла свечу у алтаря и помолилась. Муцуо же, напротив, не проявил к этому важному событию особого интереса.

В это время Муцуо вернулся к написанию «Юдзу Кайомару» на своем чердаке. Он стал снова собирать детей и рассказывать им свои истории. Можно предположить, что из-за рецидива туберкулеза Муцуо отказался от мысли сдавать экзамены. После этого у него появилось время писать свои сочинения. Муцуо никому не рассказал о своих чувствах, но он, должно быть, переживал серьезный душевный упадок.

Тогда произошло и еще одно примечательное событие. Некоторые дети, которым Муцуо рассказывал свои истории, помнят, как один мальчик сказал, что персонаж его рассказа Татибана похож на капитана Нонаку. Муцуо на это явно обиделся.

– Не знаю, похож он или нет, но цели у них совершенно разные. Татибана сражается против всего мира ради Императора, а капитан Нонака даже в подметки не годится этому выдающемуся человеку, – сказал он с раздражением.

В настрое Муцуо хорошо заметно влияние всей атмосферы того времени и, в частности, обучения в молодежной школе.

Восемнадцатого мая произошел инцидент с Садой Абэ. Можно сказать, что он действительно заинтересовал Муцуо. Он увлекался детективными романами в духе Рампо, и подобные необычные происшествия его привлекали. Муцуо, который не проявил особого интереса к инциденту 26 февраля, тут не удовлетворился газетой, которая была у них дома, и помчался на велосипеде в газетный киоск Каисигэ, чтобы купить и другие газеты с сообщениями на эту тему. Похоже, что этот крупный инцидент оказал на него значительное влияние.

Муцуо не поделился своими впечатлениями от этого инцидента ни с кем из своих соседей в окружении Каисигэ. Конечно, ничего не сказал он ни Инэ, ни Мисако. Однако кажется очевидным, что это событие оказало глубокое влияние на его чувства. Вот что рассказал Хисаси Утияма, единственный друг Муцуо.

Хотя точная дата приезда Утиямы неизвестна, но вернулся он в деревню Каисигэ сразу после инцидента с Садой Абэ. Там они встретились с Муцуо и вместе отправились на промышленную выставку в городе Цуяма. Выставка была посвящена открытию железнодорожной линии Кисин между городами Химэдзи и Ниими, состоявшемуся 8 апреля. Газеты того времени сообщили о беспрецедентном количестве посетителей, так что это, видимо, было огромное событие.

Муцуо шел по выставке с серьезным выражением лица.

– Я никогда не думал, что девушкам так сильно хочется этого от парней, – сказал он.

– Да это ж очевидно, – со смехом сказал Утияма, – ведь им от этого до полусмерти хорошо.

– У меня с Хацуко такого не было, – сказал Муцуо.

– С проститутками никогда не бывает, – снисходительно сказал Утияма, – для них это просто работа. Если каждый раз взаправду заводиться, никакое тело не выдержит.

– А если с обычной женщиной, она заведется? – спросил тогда Муцуо.

– Само собой, – сказал Утияма, – женское тело так устроено. Когда мужчина ей вставляет, она не может удержаться. Проституткам приходится иметь дело со многими мужчинами в день, и они теряют чувствительность.

Утияма говорил вроде бы понятные вещи.

– Значит, есть разница между проституткой и обычной девушкой… – сказал Муцуо, осмысливая эти слова.

Утияма подумал, насколько же наивен его друг, и решил дать ему безответственный совет.

– Что ж, пришло тебе время попробовать это с обычной женщиной. Как только попробуешь, поймешь, о чем я говорю.

– А если она не девушка, то не пойдет?

– Наоборот, если она нетронутая, у нее есть девственная плева.

– Девственная плева?

– Да, у женщины есть такая штука. Хорошенько запомни. В общем, ты никогда не узнаешь вкуса женщины, если не попробуешь с любительницей. Заниматься сексом только с проституткой – то же самое, что мастурбировать. Таким людям можно только посочувствовать.

На самом деле Утияма сам был таким.

– Понятно… вот оно как… – пробормотал Муцуо подавленным голосом. Наивность Муцуо была чудовищна.

9

В то время Муцуо находился под сильным влиянием парней из молодежной ассоциации Каисигэ. Муцуо начал посещать школу в возрасте 16 лет, там он подружился с членами молодежной ассоциации и начал посещать их собрания. На этих собраниях он познал вкус алкоголя, но не только.

Это были так называемые ночные визиты, обычай, который издавна существовал в деревне Каисигэ.

Напившись на посиделках, обычно говорили об этом. Когда в группе появлялись новые участники, не все решались говорить, но постепенно все привыкали друг к другу, и такие разговоры становились обычным делом. Участники попоек рассказывали о своих похождениях.

– Когда я ночью залез в дом такого-то, жена сначала сопротивлялась, но в конце концов раздвинула ноги и завелась сама.

– В таком-то доме жена дома совсем на стенку лезла из-за того, что муж долго с ней не был.

Эти истории рассказывались в пьяном состоянии, кто-то хвастался, кто-то пытался представить их как захватывающие приключения. В Каисигэ, где не было привычки запирать двери на ночь, все это, видимо, происходило тогда на самом деле.

Когда Муцуо был еще молод, он только слушал эти истории и никогда не помышлял о том, чтобы применить их на практике, но теперь, став взрослым и несколько раз пообщавшись с женщинами в Осаке, он уже понимал, как вести себя с женщиной. А тут еще и рассказ Утиямы. Что иметь дело с проституткой недостаточно, чтобы понять истинный вкус женщины, надо общаться с непрофессионалками. Если это так, размышлял Муцуо, то стоит подумать о ночных визитах, которыми занимались все остальные.

В конце концов Муцуо Тои решил сам заняться ночными визитами, и, похоже, некоторые из них оказались успешными. Однако степень их успеха совершенно неизвестна. Возможно, у него были отношения со многими женщинами в деревне, а может быть, и нет. После инцидента ни одна женщина не стала бы рассказывать правду о своей измене.

Ясно одно: непосредственная причина тридцати убийств кроется в скандале, возникшем из-за Муцуо в деревне Каисигэ. Точнее, можно сказать, в поведении деревенских женщин, которые пытались обелить себя и отмежеваться от скандальных историй, связанных с Муцуо. Их отчаянная ложь в свою защиту привела к полному противопоставлению Муцуо всему деревенскому обществу, в результате чего он почувствовал, что окончательно загнан в угол.

Возможно, Муцуо и сам неправильно оценивал ситуацию. Похоже, что в похвальбе деревенских молодых ловеласов была изрядная доля преувеличений. Однако наивному Муцуо это даже не приходило в голову. Он воспринимал всю эту болтовню всерьез и всего лишь искренне хотел и сам сделать что-то подобное. Такое восприятие действительности часто встречается у прилежных учеников.

В любом случае, поскольку автор хочет быть здесь максимально точным, необходимо указать, что, честно говоря, безошибочно назвать непосредственную причину тридцати убийств не представляется возможным. Ведь единственным материалом по делу сейчас остаются лишь сохранившиеся в архивах полиции разрозненные показания деревенских женщин, достоверность которых невозможно проверить.

Поэтому, хотя я и считаю, что мои предположения точны, мне ничего не остается, кроме как рассказать о произошедших событиях в литературной форме. Но, прежде чем я перейду к сути происшествия, необходимо упомянуть еще об одном факте. Для этого мне потребуется вернуться немного назад по времени. Итак.

Об этом факте миру также рассказал Хисаси Утияма. Это произошло под начало 1937 года, почти год спустя после того, как весной 1936 года они вместе ездили на промышленную выставку в Цуяме. 4 января Муцуо внезапно появился в съемном жилище Утиямы в Осаке. Осенью прошлого года Утияма переселился из Тэнроку в гостиницу «Мацудзюсо» в Нисинари. Утияма не сообщил об этом Муцуо, и в результате тому пришлось полдня потратить на хождение по городу, чтобы найти это новое место, о чем он и рассказал своему лучшему другу. По виду он не походил на человека с больными легкими. По словам Утиямы, в тот вечер у них состоялся очень интересный разговор.

– Ну, Тои, ты уже занимался сексом с обычной женщиной? – спросил Утияма.

– Получилось не очень удачно, – ответил Муцуо, рассмеявшись.

Мне кажется это весьма важным. Нужно серьезно подумать, как это следует правильно интерпретировать. Инцидент с Муцуо произошел полтора года спустя, 21 мая 1938 года.

Утияма показал Муцуо очень необычную и любопытную вещь. Ее мог достать только Утияма, связанный с организованными преступными группировками.

– Смотри, Тои, покажу тебе кое-что интересное.

– Что?

Муцуо, вероятно, подумал, что это очередное фото с голыми женщинами. Но это была вещь хоть и того же плана, но совершенно другая.

– Ты же без ума от Сады Абэ?

– А, забавная история.

– У меня тут случайно оказался протокол ее допроса.

– Протокол допроса?

– Говорю же! Сада Абэ на предварительном следствии все рассказала о своей связи с Исидой. Потрясающая история!

– Не врешь? У тебя правда есть этот протокол? Честно?

– Стал бы я это говорить, если бы у меня его не было! Честнее не бывает. Хочешь посмотреть?

– Хочу, – тут же сказал Муцуо.

Это издание в то время тайно циркулировало среди интересующихся такими вещами. Ходят слухи, что психоаналитик, которому было дано специальное разрешение на просмотр протоколов досудебного разбирательства в исследовательских целях, втридорога продавал их копии, чтобы заработать средства на свои исследования. Эти копии затем были скуплены организованными преступными группировками, которые начали их тайное тиражирование и продажу.

Об этой подпольной публикации вскоре стало известно полиции, и когда изъяли часть тиража и сравнили с оригинальной записью, то обнаружили их полное совпадение, после чего цена книги еще больше выросла. Настолько большой интерес в обществе вызвало в то время дело Сады Абэ. Один из главарей его банды, якудза, приказал Утияме продавать эти книги по 50 иен каждая, и ему доверили три экземпляра. Две книги он уже продал, а последняя была пока у него, но и она была продана, и он должен был отдать ее на следующий день в обмен на деньги. Утияма осторожно вытащил из шкафа тонкую книгу в 92 страницы, напечатанную на японской бумаге. На обложке был наклеен листок с написанным на нем вполне подходящим названием «Энханроку» («Блеск и обиды»).

Муцуо прочитал это с восхищением. Там были подробно описаны сексуальные игры Сады и Исиды. Сада также рассказывала судье о гениталиях Исиды, которые она в конце концов отрезала.

– Интересно? – спросил Утияма.

– Да, – ответил Муцуо, не отрывая взгляда от книги.

Он был в полной прострации.

– Это подлинная вещь, точная копия, – сказал Утияма.

– Я тоже так думаю. Это не кое-как скопировали. Сколько это стоит? – спросил Муцуо. – Она ведь действительно дорогая, не как другие непристойные книги.

– Всего пятьдеся иен.

– Пятьдесят иен? – Муцуо был искренне поражен этой цифрой.

Пятьдесят иен были ошеломляющей суммой. Муцуо немного подумал.

– Хорошо, Утияма, ты продашь ее мне? – сказал он.

На этот раз настала очередь Утиямы удивляться.

– Ты хочешь ее купить?

– Именно.

– И у тебя есть такие деньги?

– Сейчас нет. Но я пришлю их тебе из дома. Продай ее мне. Пока заплачу столько, сколько есть с собой.

Муцуо достал из бумажника купюру в десять иен и положил ее на стол.

Утияма удивился. Он не ожидал, что Муцуо так увлечется Садой Абэ. Книга, конечно, любопытная, но прочитать ее достаточно один раз. Он даже представить не мог человека, который готов был бы заплатить дикую сумму в 50 иен за то, чтобы ей владеть. За такие деньги можно пятьдесят раз заполучить настоящую женщину.

– Прости, Тои, но у меня уже есть на нее покупатель. Если она когда-нибудь снова мне попадется, тогда уж продам тебе.

Услышав это, Муцуо ужасно расстроился. Утияме стало его немного жаль.

– Ты действительно так сильно хочешь эту книгу? – спросил он.

– Конечно хочу. Даже за такие деньги.

– Почему бы тебе ее не переписать?

– Переписать, говоришь?

– Сделай это сейчас. Я отдаю ее покупателю завтра, так что у тебя достаточно времени, чтобы скопировать.

– Это здорово. А можно? – Лицо Муцуо оживилось.

А у Утиямы возникла отличная идея.

– Ну, я не могу просто так разрешить – в конце концов, это такая ценная вещь. Так что надо заплатить за копирование.

Муцуо погладил десятииеновую купюру, которую только что вынул из своего бумажника.

– Просто переписать обойдется мне в 10 иен? – осторожно спросил Муцуо.

– Не нравится – не надо.

Когда Утияма это сказал, лицо Муцуо сразу же посерьезнело, и он решился.

– Хорошо, если ты действительно так решил, пусть так и будет. Я сбегаю купить где-нибудь тетрадь, – сказал Муцуо и быстро встал.

Очень уж ему понравилось содержание этой книги.

Муцуо купил в канцелярском магазине тетрадь для учеников начальной школы. Вернувшись в комнату Утиямы, он сразу же начал переписывать «Энханроку». Однако какой бы тонкой ни была книга, переписать все за одну ночь казалось нереальным. Муцуо быстро это сообразил и начал переписывать в первую очередь показания, касающиеся секса и убийства. А остальное он решил копировать настолько, насколько позволит время.

Просидев всю ночь, он не успел переписать все. Тем не менее Муцуо, казалось, был очень доволен, сказав, что дело стоит десяти иен.

Глава 10

1

Хотя Муцуо Тои посещал молодежные вечеринки еще со времени учебы в школе, он никогда не поддерживал отношений с деревенской молодежью. Поэтому его ночные визиты не были следствием пагубного влияния молодежной тусовки. Сексуальные приключения Муцуо были совсем иного рода. Его развитый интеллект, да и страх перед болезнями, побудили его избрать более мягкий вариант.

Расскажу по порядку. Первой деревенской женщиной, с которой Муцуо вступил в связь, была Кимиэ Сэра. В первый раз они встретились в 1936 году, когда ей было тридцать три года. Она была внебрачным ребенком Тоси Имамуры, жившей в той же деревне. Тоси растила двоих детей: Кимиэ и ее старшего брата Сюдзи.

Кимиэ была идеальной женщиной для Муцуо, чтобы сделать первый шаг. На молодежных вечеринках о ней часто рассказывали. Многие парни в деревне пытались сделать вид, что у них есть отношения с Кимиэ. Хотя и не особенно красивая, она была миниатюрной, светлокожей, имела хорошую фигуру и приятное лицо. Мужчинам она нравилась. Немного портили ее нехватка интеллекта и привычка воровать мелкие вещи. Одним словом, она имела репутацию жадной женщины, готовой сразу дать в обмен на деньги или подарок.

У Кимиэ и ее мужа, крестьянина Тамоцу Сэра, было трое сыновей – 13-летний Масао, Мамору девяти лет и Сабуро шести. Весной 1936 года Кимиэ, ведя Сабуро за руку, пришла в дом Тои, чтобы забрать плату за электричество. В это время Инэ не было дома, а Муцуо лежал один на татами.

Когда она сказал ему, что пришла забрать деньги за свет, Муцуо внезапно встал и заговорил с ней:

– Мне скучно, может, поболтаем немного?

Она согласилась и села.

– Слушай, парень, раз в поле ты не ходишь, чем тогда занимаешься? – спросила Кимиэ.

В деревне еще никто не знал о туберкулезном плеврите Муцуо.

– Учусь, – сказал Муцуо.

Всем было известно, что Муцуо – самый лучший ученик в деревне и бессменный староста класса.

– Я собираюсь сдать экзамен «сэнкэн».

Муцуо уже отбросил эту мысль, но он солгал, чтобы лучше выглядеть в глазах Кимиэ, которая училась неважно.

– Да ты гений, – сказала она.

– Тебе не нужны деньги? – внезапно спросил Муцуо.

– Очень нужны, я ведь за ними и пришла, – сказал Кимиэ.

– Я не об этом. Я про карманные деньги, – сказал Муцуо.

Когда Кимиэ оглянулась, чтобы понять, о чем он говорит, Муцуо покраснел и посмотрел вниз.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Кимиэ.

– Тут столько накопилось, удержу нет.

– Ты о чем?

– Сама не понимаешь? – сказал Муцуо, указывая на переднюю часть своих штанов.

– Почему ты это мне говоришь? – спросила Кимиэ, сообразив, что он имеет в виду.

– Потому что ты как раз годишься, – ответил Муцуо.

Эта фраза могла означать «потому что ты красивая».

Кимиэ на самом деле могла выглядеть очаровательно – это зависело от выражения лица.

– Сколько дашь? – спросила Кимиэ.

– У меня сейчас больше нет, – сказал Муцуо, вытаскивая из кармана 50 сэн и показывая их Кимиэ.

Она на мгновение замолчала, словно размышляя, и взглянула на лицо Сабуро, которого держала за руку.

– Пожалуйста, – сказал Муцуо.

Кимиэ задумалась:

– Сейчас нельзя, я с ребенком. Если ты серьезно, я оставлю ребенка дома и вернусь.

Сказав это, Кимиэ взяла 50 сэн, сунула их в карман шаровар монпэ и медленно встала.

«Получилось, – подумал Муцуо, – наконец-то я смогу заняться сексом с обычной женщиной, о которой столько мечтал».

– Я тоже пойду. Как раз собирался выйти на прогулку, – сказал Муцуо, вскакивая на ноги и быстро надевая гэта.

Реакция Муцуо была двоякой или даже троякой. Он был рад, но еще и боялся, что его 50 сэн заберут даром. И, кроме того, что если он останется здесь, бабушка Инэ может вернуться, и когда снова придет Кимиэ, ничего не получится. Заниматься этим с Кимиэ было намного безопаснее у нее дома. Муж-то ее, должно быть, сейчас работает в поле.

– Тебе нельзя идти вместе со мной, – сказала Кимиэ, – люди увидят.

Муцуо понял это и отошел от нее немного подальше.

Когда он подошли к дому Сэры, из полутемного помещения послышались голоса детей.

– Ты подожди здесь минутку, – сказала Кимиэ, прежде чем исчезнуть в глубине дома.

Через некоторое время раздался ее громкий голос:

– Эй, присмотрите за Сабуро. Мама снова уходит, но скоро вернется. Будь умницей, пригляди за Сабуро.

Поручив младшего старшему брату, Кимиэ вышла на улицу.

– Пойдем сюда.

Кимиэ взяла Муцуо за руку и поспешно повела за дом. Там был сарай. Она огляделась, открыла раздвижную дверь и вошла первой, а потом позвала Муцуо. Он тоже вошел, и Кимиэ снова быстро закрыла дверь.

Кимиэ, приподнявшись на цыпочки, потянула с полки соломенную циновку.

– Давай помогу, – сказал Муцуо.

С помощью Муцуо Кимиэ разложила ее посередине земляного пола. Соломенная пыль от циновки плавала в воздухе, поблескивая в лучах солнечного света, проникающих сквозь щели в стенах.

– Давай быстрее, муж скоро вернется, – сказала Кимиэ, садясь на циновку и спуская шаровары до колен.

Видя, как ловко она это сделала, Муцуо подумал про себя, что дело это для нее привычное. Однако Муцуо очень обрадовался, когда увидел белые ноги Кимиэ и белое нижнее белье между ее бедрами. Лежа на Кимиэ, он чувствовал запах соломенной циновки, рисовых отрубей и земли, характерный для крестьянского сарая.

Позже Муцуо рассказал Утияме об этом опыте. Выслушав этот рассказ, Утияма засмеялся.

– Ну это то же самое, что с проституткой, нет?

– Нет, – возразил Муцуо с серьезным выражением лица, – Кимиэ кричала, шевелила бедрами и вообще завелась.

Однако Утияма с этим не согласился.

– Такие моменты бывают даже у проституток. В любом случае нельзя сказать, что ты уломал обыкновенную женщину, если она раздвинула тебе ноги за 50 сэн. Это не называется любовью.

Муцуо был очень недоволен тем, как оценил его подвиг Утияма. Поэтому он стал настойчиво атаковать деревенских женщин, особенно молодых девушек. Когда-то застенчивый отличник, он стал совсем другим человеком. Конечно, он почувствовал уверенность в себе после общения с Кимиэ, но в то же время в нем внезапно пробудилось сексуальное желание.

Но в маленькой деревне это было крайне опасно. Да и договориться с кем-нибудь, кроме Кимиэ, за 50 сэн было невозможно. Чтобы похвастаться перед Утиямой, он нацеливался на молодых женщин, но они, естественно, были еще не замужем, и все попытки добиться их благосклонности кончались ничем.

Чтобы компенсировать эти неудачи, Муцуо продолжил отношения с Кимиэ. Однако постепенно они ему наскучили. Как правильно сказал Утияма, это не было любовной связью, иными словами, у Кимиэ не было и следа увлечения Муцуо, поэтому ему приходилось каждый раз готовить деньги или какие-то вещи, чтобы оплатить встречу. Как-то он дал ей кусок ткани, а в другой раз предложил ей 50 сэн, а она не согласилась и потребовала еще. Однажды она отобрала у него пять иен. Скудные сбережения Муцуо постепенно начали иссякать. Ему пришлось искать отношений с женщинами, которые не требовали денег.

Через некоторое время Кимиэ совсем забыла о своем уважении к Муцуо за то, что он когда-то был отличником. Порой Кимиэ жестко ругала Муцуо.

– Я говорила тебе, что нельзя в меня спускать? Что будешь делать, если у меня будет ребенок?

Кимиэ страшно злилась.

В Каисигэ Муцуо не мог достать никаких противозачаточных средств. Купить их было негде.

– Прости, не надо сердиться, – извинялся Муцуо, – этого больше не повторится.

Кимиэ злилась серьезно. В маленькой деревне, если бы она забеременела, она не могла попросить врача сделать аборт, ей пришлось бы далеко ехать к врачу в Окаяму.

Но как она объяснила бы это своему мужу? Он и не думал бы избавляться от своего ребенка. Крестьянам всегда не хватает рук, а если родится мальчик, то рук станет больше.

Муцуо постепенно начал разговаривать с Кимиэ на разные темы, и временами она над ним издевалась, поэтому постепенно общение с ней ему перестало нравиться. Муцуо беспечно относился к своей чрезмерной зависимости от женщин, и он не до конца осознавал, насколько опасна связь с Кимиэ.

Все это время Муцуо хотел завязать отношения с какой-нибудь женщиной из деревни помимо Кимиэ. Над этим он усердно размышлял день и ночь, напрягая весь свой мозг. К сожалению, у Муцуо был природный ум и достаточно времени, чтобы все обдумать. И стратегия, которую он наконец придумал, была не нова. Она должна была резко повысить вероятность успеха ночных визитов, но способ, который придумал Муцуо, выходил за рамки деревенских обычаев и, можно сказать, граничил с нарушением закона. Однако самое плохое то, что сам Муцуо не считал это преступлением и не видел в этом ничего особенного, считая, что вся деревенская молодежь так развлекается.

Ухудшающееся состояние здоровья тоже способствовало появлению у Муцуо этой идеи. Симптомы туберкулезного плеврита становились все более заметны, и его постоянно мучили позывы к кашлю. Вечерами у него поднималась небольшая температура, ночью он потел, из-за чего просыпался. А проснувшись, не мог заснуть до рассвета. Достаточно было просто встать и немного подвигаться, чтобы весь день чувствовать сонливость и усталость, и из-за нехватки сна силы быстро его покидали. Поэтому когда на рассвете он снова засыпал, его называли лентяем, ведь в деревне было принято вставать рано утром. Врачи советовали ему не выходить в поле и хорошо питаться, так что все считали, что он ведет роскошную жизнь.

Кроме того, Муцуо в это время постоянно фантазировал о сексе, из-за чего находился в самом худшем состоянии, в котором только может оказаться мужчина. И поскольку он осознавал это лучше, чем кто-либо другой, чувство неполноценности Муцуо усиливалось с каждым днем.

При этом сам он очень переживал, пытаясь понять, связано ли его плохое самочувствие с туберкулезом или нет. Многочисленные врачи давали ему разные советы, но здесь, в деревне, у них не было даже рентгена. Можно ли было полагаться на такие диагнозы?

В мае 1937 года, когда Муцуо был 21 год, в деревне начали принимать заявления о призыве на военную службу. Бывший первый ученик Муцуо Тои, как и подобает отличнику, движимый сильным чувством патриотизма, подал заявление в первый день регистрации. Этот поступок Муцуо достоин уважения, поскольку многие молодые люди в деревне старались уклониться от призыва. А он искренне стремился служить в армии, храбро сражаться и стать героем. Иногда он представлял себя персонажем военных романов, которых было много в молодежных журналах того времени, и, несмотря на врожденную застенчивость, в нем, отличнике деревенской школы, поднимался патриотический дух и росло чувство самоуважения.

В это время Муцуо сделал довольно нестандартное предложение Нобору Нисикаве, секретарю по военным делам деревенского управления Каисигэ, и оно надолго осталось в памяти Нисикавы. Нисикава считался самым умным человеком в деревне. Многие жители деревни приходили в мэрию и консультировались с ним, когда у них возникали проблемы. Муцуо, возможно, тогда тоже захотелось с ним посоветоваться. И он сразу сказал о главном.

– Господин Нисикава, у меня болезнь легких, прошу иметь это в виду.

Нисикава удивился. Он жил рядом с домом Тои, но не знал, что у Муцуо болезнь легких. Все обычно пытаются скрыть такие вещи, как туберкулез. В заявлении о призыве никто не пишет об этом заболевании. Однако Муцуо заявил об этом сам.

Почему Муцуо сделал это – загадка. Он еще не был до конца уверен, что у него заболевание легких. Поскольку он ни капли не доверял деревенскому врачу, Муцуо, возможно, хотел, чтобы первоклассный военный врач подтвердил его диагноз. А чтобы военврач осмотрел его тщательнее, он решил заранее предупредить его о болезни легких.

Решение Муцуо побыстрее зарегистрироваться для призыва на военную службу ни в коем случае не было жестом, рассчитанным на внешний эффект, в тот момент он искренне хотел пойти в армию. Он мечтал стать знаменитым, поэтому хотел сделать карьеру и прославиться в деревне. Некогда лучший ученик деревни, таким путем он рассчитывал поддержать свою репутацию. Его мечты о продолжении образования рухнули, он отказался от специальных экзаменов, поэтому всерьез возлагал надежды на армию как на последнее средство достижения успеха. И было бы неверно предполагать, что Муцуо тайно рассчитывал быть признанным негодным к военной службе.

2

Осмотр призывников проходил 22 мая в актовом зале начальной школы для мальчиков в городе Цуяма. Осмотр проводил военный врач, направленный из полка Окаяма. Когда подошла очередь Муцуо, военный врач приложил стетоскоп к его груди, что-то хмыкнул и приказал Муцуо пробежать круг по залу.

Муцуо внутренне сжался. В сильном волнении он сделал, как ему сказали. Когда Муцуо вернулся к военному врачу, немного задыхаясь, тот снова приложил стетоскоп к телу Муцуо. Военврач поводил стетоскопом по груди и спине.

– Есть хрипы, – сказал он онемевшему Муцуо, – годен по третьему разряду.

Годность к службе по третьему разряду фактически означала комиссование. На службу брали только годных по первому и второму разряду. Деревенские друзья Муцуо, которые вместе с ним проходили осмотр, показали, что Муцуо после этого был готов расплакаться. Стараясь сдержаться, он обратился к военврачу:

– Господин военный врач, правда ли, что у меня туберкулез? Не могли бы вы еще раз взглянуть?

Военный врач усмехнулся:

– Ты сомневаешься во враче императорской армии? У тебя точно туберкулез. И с таким диагнозом ты хочешь служить в японской императорской армии? Иди, лечись!

Одеваясь, Муцуо разрыдался, а потом обратился к стоявшему рядом парню:

– Все-таки у меня туберкулез. Деревенский врач поставил мне другой диагноз, но все-таки это оказался туберкулез…

Муцуо был в полной депрессии и провел некоторое время в своей комнате на чердаке, даже не пытаясь выйти на улицу. Он мучился от отчаяния, что по деревне, наверное, уже поползли слухи о том, как его выгнали из армии из-за туберкулеза. Теперь ему уже совершенно некуда было деться. Бывший вундеркинд потерял последнюю возможность вырасти в того великого человека, каким он мог бы стать.

В дополнение к этому стрессу у Муцуо усилилась бессонница, потому что он не выходил на улицу в течение дня и физически не уставал. Поэтому, страдая от непреодолимого чувства неполноценности, он стал поздно ночью ускользать из дома и в одиночестве бродить по деревне.

Это не просто отвлекало от бессонницы. Разочаровавшись во всем, он теперь думал только о женщинах и решил воспользоваться своей бессонницей, чтобы пробираться к ним по ночам. Точнее говоря, он рассчитывал использовать свою бессонницу, чтобы повысить вероятность успеха ночных визитов.

В мае, когда ветер разносил аромат цветов, Муцуо пошел коротким путем по тропинке сквозь бамбуковые заросли и остановился на скале на окраине деревни. Оттуда прямо под собой он видел дом Оикавы, освещенный полной луной. Тацуо Оикава был 50-летним дровосеком. Уйдя в горы, он мог не возвращаться домой несколько дней. Неизвестно почему, но жена его была на двадцать лет моложе его, ей было около тридцати. Когда муж отсутствовал, 30-летняя жена Тоё обычно пускала к себе мужчин. Об этом наперебой рассказывали деревенские парни. Хозяин же дома ничего об этом не знал.

Муцуо быстро спустился со скалы. Он старался идти осторожно, чтобы не осыпалась земля под ногами. Подойдя к задней двери дома Оикавы, он заметил, что она по беспечности закрыта не плотно. Он заглянул в небольшую щель.

Внутри было темно. Ничего не видно. Однако, прислушавшись, он вскоре различил звуки дыхания. Похоже, там были мужчина и женщина. Муцуо мысленно щелкнул языком. В скучной деревне молодые замужние женщины часто по ночам общались с мужчинами.

Добро бы с мужьями, но проблема в том, что не всегда с ними одними. Не было в деревне порядка. В этом отдаленном поселении других развлечений не существовало. Давным-давно здесь поселилась пара – мужчина и женщина, и с тех пор посторонние сюда редко попадали, так что местное население росло в основном благодаря повторяющимся кровосмесительным связям. Так что и сейчас в родной деревне Муцуо насчитывалось всего 22 дома.

Даже среди молодежи говорили об этом. В качестве доказательства ссылались на необычайно большое количество людей с фамилией Инубо среди местных жителей. Больше половины. Все Инубо – родственники. Дочь одного Инубо выходит замуж за другого. Поэтому, несмотря на различие фамилий, большинство семей в деревне так или иначе кровно связаны с Инубо. То же самое и с бабушкой Муцуо, Инэ. Она тоже происходила из рода Инубо. Когда-то она вышла замуж за человека из семьи Тои и уехала из деревни, но потом вернулась. Так и живет весь клан Инубо вместе.

У жителей деревни густая кровь. Сумасшедшая непристойная кровь все время становится только сильнее. Даже сейчас люди в деревне продолжают жениться на своих деревенских. Это еще не все. Даже выйдя замуж, женщина все равно путается с другими мужчинами. Мужчины эти тоже через общих предков каким-то образом приходятся им дальними родственниками. Люди в этой деревне сумасшедшие. Особенно женщины. Все выглядят спокойными, но кровь у них грязная и развратная. Они все такие же, как проститутки Тэнроку. Нет, это нечто большее. Женщины Тэнроку торгуют своими телами, чтобы заработать на жизнь. А здесь – просто из похоти.

Такие мысли были в голове у Муцуо.

Муцуо подумал, что это может быть муж. Однако внутри было темно, поэтому, сколько бы он ни смотрел, не мог разобрать, кто этот мужчина. Поэтому Муцуо решил терпеливо ждать где-нибудь, откуда была видна дверь. Он хотел увидеть лицо этого человека, когда он будет уходить. Конечно, если это был муж, то ждать не имело смысла, но Муцуо знал, что муж дровосек сразу ушел в горы, как только потеплело.

Он ждал, должно быть, почти час и совершенно замерз, что вряд ли было полезно при туберкулезе. В конце концов он услышал, как дверь с грохотом открылась, и во двор вышла тень, похоже, мужчина. Это был старик. В голубом свете полной луны Муцуо сразу понял, что старик – Китидзо Инубо, самый богатый человек в деревне. Муцуо понял, что старик Инубо пришел ночью в гости к Тоё. Это было вполне возможно. Китидзо был известен своей чрезвычайной распущенностью. Он часто давал деньги взаймы и заставлял возвращать их телом. Ходили слухи, что Китидзо состоял в отношениях и с Кимиэ Сэрой.

Муцуо пошел домой и хорошо спал той ночью. Как ни странно, сделанное открытие его усыпило.

Говорили, что Тацуо Оикава отличался граничащим с глупостью добродушием и был немного глуховат, отчего и говорил не очень складно. Возможно, по этой причине у него часто менялись жены, и нынешняя, Тоё, была уже пятой. Тоё была хорошо сложена, и хотя ее нельзя было назвать красивой, ее тело нравилось молодым мужчинам. Родилась она в деревне Кагами Китамура уезда Томата.

С Тацуо Оикавой она познакомилась, когда приезжала в Каисигэ погостить у своих родственников. Муцуо не был с ней близко знаком, но несколько раз им довелось разговаривать.

Несколькими днями позже, дождливой ночью, Тоё сидела возле котацу, когда раздался стук во входную дверь. В тот день Тацуо отправился в Окаяму с ночевкой. Она подумала, что муж раньше разделался с делами и вернулся домой. Она поспешно открыла дверь, которая была заперта на засов. За ней стоял мокрый от дождя Муцуо Тои.

– Тои? Ты зачем пришел? – удивленно спросила Тоё.

– Хотел кое о чем поговорить. Но здесь неудобно, позвольте мне зайти на минутку, – сказал Муцуо, складывая зонтик и входя в дом.

Прежде чем Тоё успела что-либо сказать, он сложил свой промокший плащ, положил его на циновку и быстро подобрался к котацу.

Тоё, засмеявшись, тоже устроилась у котацу.

– Что случилось? Рассказывай! – сказала Тоё.

– Замерз. На улице ночь, и дождь идет. Холодно. Мне надо согреться, а то простужусь. Поговорим, когда согреюсь.

Сказав это Муцуо подтянул к себе плащ, вынул из кармана бутылку саке и поставил ее на котацу.

– Давай выпьем, – сказал Муцуо.

Тоё собиралась что-то сказать, но она тоже была не против выпить, и к тому же ей было скучно, так что она встала, пошла на кухню и принесла две чайные пиалы. Муцуо тут же налил в них саке, протянул ей одну пиалу, и они выпили.

Ночные визиты полагалось начинать с этой процедуры. Муцуо слышал об этом во время молодежных попоек. Не обязательно было внезапно вторгаться в спальню.

– О чем ты хотел поговорить? Давай быстрее, мне завтра рано вставать, – сказала Тоё.

– Муж, слышал, в Окаяме, сегодня не вернется?

Тоё удивилась:

– Откуда ты это знаешь?

– Он сам мне сказал. Мы встретились по дороге на станцию Каисигэ.

– А, вот как! – сказала Тоё.

Она подумала, что муж попросил его что-то ей передать.

– Муж что-то сказал?

– Он попросил меня позаботиться о тебе.

– Не ври, – засмеялась Тоё.

– Он сказал, что тебе будет одиноко спать одной.

– Врешь.

– Я не вру, старика сейчас нет, так что тебе будет одиноко спать одной.

– Очень мне нужно! Если будешь нести такую чушь, лучше сразу уходи.

– Давай лучше сейчас вместе ляжем.

Когда разговор дошел до этого, Тоё наконец поняла.

– Идиот! Ишь, чего задумал. Ты притащился со мной переспать? Если женщина одна, можно из нее дурочку делать? Адресом ошибся, вали сейчас же!

Тоё заговорила решительным голосом и со стуком поставила пиалу на котацу.

– Хочешь сказать, что обойдешься? – медленно сказал Муцуо.

Взглянув на ее лицо, он увидел, что оно густо покраснело.

– Обойдешься? Да, обойдусь. У меня муж есть!

– И не только муж, разве нет?

– Ты что имеешь в виду?

– Я все видел.

– Что ты видел?

– Как Инубо сюда приходил недавно. Я его видел.

– Инубо? Господин Китидзо? Да ты все попутал. Я должна была ему деньги вернуть.

– Зря стараешься, я и голоса слышал.

На это Тоё ничего не сказала.

– А если я старику расскажу?

– Ну… этого не надо, – сказала Тоё честно.

– Давай серьезно, пусти меня тоже.

– Это совсем разные вещи.

– Какая разница? Я лучше, чем твой старик.

– Не надо, я не хочу.

– Ну, значит лучше, если я скажу старику?

– Он тебе не поверит.

– Я все-таки попробую.

Тоё на некоторое время задумалась.

– Господину Китидзо нельзя отказать. Мне с ним противно, но я ничего не могу с этим поделать.

– Ты ведь не один раз с ним была? – сказал Муцуо.

Тоё замолчала, словно признав свое поражение.

– Не ври, я слышал, как ты кричала. Дай мне хоть один раз.

– Честно один раз?

– Честно, один.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Что поделаешь! Ну давай, только побыстрее.

– Где, в дальней комнате?

– Где угодно.

– Давай прямо тут, раздевайся быстрее.

Вот Муцуо и гулял в одиночку по ночам, чтобы подглядывать. Иногда подглядывание само по себе доставляло удовольствие, а иногда он использовал увиденное, чтобы шантажировать женщин и повысить вероятность успеха своих ночных визитов. Получалось, как в поговорке, убить двух зайцев одним выстрелом. Муцуо, любитель детективных романов, ловко придумывал подобные преступления. По сути, уже в тот момент он пошел по преступному пути.

3

Планируя эти жестокие ночные обходы, Муцуо одновременно увлекся темой лечения туберкулеза. Теперь было ясно, что он страдает той же неизлечимой болезнью, что и его родители. Если ничего не делать, то жить ему оставалось всего несколько лет. Отец его умер в тридцать девять, мать в двадцать восемь. Ему самому был двадцать один год, и до возраста смерти матери оставалось всего семь лет.

В эти дни Муцуо жадно читал книгу под названием «Искусство борьбы с болезнями», написанную писателем-детективом Косакаи Фубоку, которого он любил так же, как Рампо. Фубоку, автор детективов, а также доктор медицины, и сам болел туберкулезом. «Искусство борьбы с болезнями», написанное на основе его собственного опыта и новейших медицинских знаний, считалось лучшей книгой по туберкулезу того времени и пользовалась успехом у широкой публики.

Помимо этой книги, Муцуо тщательно прочитал все книги, посвященные туберкулезу, которые попадали ему в руки. Кроме того, он отовсюду заказывал по почте различные лекарства. Он ни за что не хотел умирать. Попробовав одно лекарство и убедившись, что оно не дает особого эффекта, он переходил к следующему, и делал это настолько часто, что почтальон, доставлявший посылки в дом Тои, только удивлялся:

– Вы снова сменили лекарство!

В результате сбережения Муцуо подошли к концу.

Около 15:00 1 апреля 1937 года Муцуо пришел в филиал Сельскохозяйственно-промышленного банка префектуры Окаяма в Цуяме. Застенчивый парень немного поколебался, а затем внезапно обратился к девушке за стойкой:

– Я бы хотел одолжить денег, что для этого нужно сделать?

Обычно крестьяне подавали заявки на получение кредита через сельхозотдел местного органа власти. Девушка очень удивилась, поскольку напрямую подавать заявления было не принято, и на всякий случай проинформировав менеджера филиала, показала, как заполнить форму. Муцуо, не отходя от стойки, быстро все написал.

Форма заявления, заполненная тогда Муцуо, сохранилась. Сумма кредита составляет 600 иен, цель – приобретение скота. Кредит должен был быть выплачен в течение 15 лет со льготным периодом до декабря 1937 года.

– Когда я смогу получить деньги? – спросил Муцуо у девушки.

– Нам нужно оценить заложенное имущество, поэтому потребуется некоторое время, – сказала девушка.

– Сделайте, пожалуйста, как можно скорее, – сказал Муцуо и пошел домой.

Впоследствии, в результате оценки имущества, сумма кредита была уменьшена на 200 иен, и в результате Муцуо получил кредит в размере 400 иен. Возврат кредита должен был осуществляться ежегодными взносами в размере 39 иен и 76 сэнов, которые надо было выплачивать двумя частями, в январе и в июле.

– Большое спасибо за вашу помощь. Благодаря вам я куплю коров и буду усердно работать. Я никогда не забуду это добро, – сказал Муцуо, получив в окошке 400 иен, и поклонился девушке.

Однако он не собирался покупать на эти деньги коров, а планировал использовать их для оплаты собственного лечения от туберкулеза.

Муцуо разослал письма в туберкулезные санатории по всей стране, в том числе в санаторий в деревне Ногата, уезд Тоётама, префектура Токио, с вопросами о процедуре приема на лечение и просьбой прислать проспекты. Однако все государственные учреждения, действующие в соответствии с Законом о профилактике туберкулеза, в то время были переполнены. У него не было другого выбора, кроме как согласиться на частное заведение. Однако это стоило больших денег. Поэтому возникла необходимость в получении банковского кредита.

В то время Муцуо рассматривал такие заведения, как санатории Японского Красного Креста в Осаке, Хёго, Аити, Гифу, санаторий Кюсэйкай в Нагое, Garden Home в Токио, санаторий Белого Креста в Канагаве. Из всех них он выбрал санаторий Кюсэйкай. Каким бы неизлечимым ни был туберкулез, он думал, что если обратиться в такое современное лечебное учреждение и пройти тщательное лечение, есть возможность полностью излечиться.

Муцуо уже почти решился на этот шаг, но и на этот раз уступил настойчивым уговорам Инэ и сестры Мисако. Стоило сказать женщинам, что собираешься сделать что-то для них непривычное, они всегда возражали. И аргумент у них был всегда один: если ты уедешь, Инэ останется одна.

Когда Муцуо спросил, не собираются ли они его убить, настаивая на своем, ему сказали, туберкулезный санаторий – не гарантия. Полно случаев, когда люди тратили дикие деньги, но так и не поправлялись. Гораздо лучше, утверждали они, было бы остаться здесь и потихоньку выздороветь.

Муцуо стал думать, что Мисако и Инэ были бы не против его смерти. Им было жалко тратить деньги на лечение. Они настаивали, чтобы он никуда не ездил и поступал так, как все остальные жители деревни. А если в результате он умрет, им нужно будет только поплакать одну ночь напоказ перед жителями деревни, вот и все.

Муцуо размышлял две ночи, но и на этот раз отказался от своих надежд. Он решил не ездить в санаторий и остаться здесь. Возможно, на его решение повлияли и установившиеся наконец связи с Тоё Оикавой и Кимиэ Сэрой. Ему было бы грустно расстаться со своими подругами, уехав в санаторий.

Однако Муцуо перестал сдерживаться и начал тратить деньги, полученные в банке, на покупку масла, молока, бананов и других роскошных продуктов, которые в то время были редкостью в сельской местности. Он ел их сам и делился с Кимиэ Сэрой, покупая ее благосклонность.

Когда Муцуо избрал себе такой образ жизни, люди постепенно потянулись к нему. Все это из-за распространившихся слухов, что если дружить с Муцуо Тои, можно получить от него в подарок одежду и вкусную еду. В бедной, холодной деревне все были падки на такие вещи.

Первой, кто приблизился к нему, была Канэ Ёсида. Канэ, 42 года, была женой Сюити Ёсиды. Пятидесятилетний Сюити, разумеется, тоже был крестьянином. У Сюити была 21-летняя дочь по имени Ёсико, весьма одаренная девушка. Ёсико родилась от предыдущей жены Сюити. Муцуо нацелился на Ёсико, но Ёсико уже была замужем за Рёдзи Томодой.

– Какая хорошая погода, – дружелюбно сказала Канэ, подходя к веранде, где стоял Муцуо. – Чем занимаешься? Не хочешь погулять на природе?

На лице Канэ, покрытом коричневыми морщинами, сверкала доброжелательная улыбка, когда она, обойдя вокруг веранды, подошла к входу.

– Я собираюсь сдавать экзамены, сейчас готовлюсь, – сказал Муцуо.

– Занимаешься? Правда? Это хорошо. Ты талант, сдашь отлично.

– Тетушка Ёсида, тебе чего-то надо? – сказал Муцуо.

– Особо ничего не нужно. Просто стало интересно, что ты делаешь. Говорят, ты в последнее время хорошо питаешься.

Муцуо призадумался. В последнее время таких людей стало много. В деревне ходили слухи, что у Муцуо водятся всякие редкости, и тетушка надеялась заполучить что-нибудь для себя.

– Да, ем побольше, мне нужны силы для учебы. Приходится хорошо питаться.

– И свежие яйца ешь?

– И свежие яйца, и ветчину выписываю из Токио. Еще бананы есть. Ты, тетя, когда-нибудь это пробовала?

– Нет. Откуда же нам, бедным людям, – сказала Канэ нарочито жалобным голосом.

– У меня этого много. Хочешь попробовать?

– Я уже старая, мне все равно на пользу не пойдет.

– Чего? – спросил Муцуо с удивлением.

Он решил что она отказывается.

– Но у нас и молодые есть, старушка-то обойдется, а молодежь я бы подкормила.

– И то правда! – сказал Муцуо.

– Но мне хочется хотя бы взглянуть. Покажешь, как они выглядят?

– Ну иди сюда, если хочешь, – сказал Муцуо, ведя Канэ в заднюю комнату.

Затем он достал кусок ветчины и указал на него.

– Вот, можешь взять, но и мне дай кое-что.

Муцуо, вынужденный отказаться от санатория, перестал сдерживать себя и делал все, что приходило в голову.

– Дать тебе? Ты о чем?

– Вот об этом, – сказал Муцуо, указывая на переднюю часть своих штанов.

– Муцуо, ты что предлагаешь старушке?

– Ну давай, тетушка, удержу нет, я ничего не могу с собой поделать.

– Глупость какая!

– Я никому не скажу; пожалуйста.

Канэ изумилась, но потом застенчиво закатала одежду на живот и легла.

– Если ты серьезно, давай быстрее. Мне нужно домой пораньше, муж скоро вернется, – сказала Канэ.

То же самое произошло и с Садако Канаи. Это была пятидесятилетняя вдова. Ее дом стоял рядом, к северу от дома Тои. Она воспитывала четырех детей – сыновей Кацуо, Кацухиро, Ясуо и дочь Аяко. Старший сын Кацуо Канаи вступил добровольцем в Корпус морской пехоты на военно-морской базе Курэ и не жил дома. У Садако было много свободного времени, и когда до нее дошли слухи о том, что Муцуо покупает всякие редкие вещи, она начала навещать семью Тои по нескольку раз в день.

Старшей дочери Садако, Аяко, было 18 лет, как и дочери Канэ Ёсиды, и у нее было вполне привлекательное лицо. Муцуо интересовался Аяко, но он не мог признаться в этом, поэтому, болтая с ее матерью, он увлекся и решил, что, в конце концов, и мать сойдет, поэтому сошелся с ней, соблазнив деньгами и продуктами. Пока Инэ не было дома, они занимались сексом в задней комнате, и Муцуо удивился, что Садако, долгое время жившая одна, так бурно отреагировала и начала кричать. Он вспомнил слышанные на молодежных попойках рассказы о том, что от долгого воздержания чувственность у вдов только накапливается.

Такой же была и Томи Инубо. Ей было 45 лет, у нее был сын по имени Ёнэити, годом младше Муцуо. Хотя она совсем не была красивой, он сблизился с ней, заманив на деньги и еду. Эта женщина ответила легче всего. У Томи уже были давние отношения с Китидзо Инубо.

К сожалению, молодые женщины не поддавались, а вот с женщинами постарше оказалось легче, чем он предполагал. Таким образом, можно сказать, что Муцуо провел весь 1937 год в сравнительно хорошем расположении духа. Казалось, его мечтания об идеальной эротической деревне наконец-то материализовались в Каисигэ. Однако все было не так просто. Гаремы, держащиеся на деньгах и товарах, долго не живут.

Прежде всего произошло вот что. В начале июня, когда Канэ Ёсида проходила мимо дома Тои, она увидела Муцуо, стоящего перед каменной оградой своего дома.

– Муцуо, что ты там делаешь? – спросила Канэ.

– Тетушка Ёсида, ты как раз вовремя. Помоги мне немного.

– Как тебе помочь?

– Нужно передвинуть комод. Одному тяжеловато, подсоби, ладно?

– Так у тебя на это бабушка есть.

– Она сейчас не дома. Вышла по делам.

– Что с тобой поделать! Показывай.

Поскольку Канэ согласилась, Муцуо пошел первым по каменным ступенькам и вошел в полумрак дома.

– Ну где? – спросила Канэ.

– Бог с ним, с комодом. Лучше, тетушка, дай мне еще разок, – сказал Муцуо.

Он подошел к Канэ сзади и начал обнимать.

– Ты чего творишь! Хватит уже!

Повернувшись, Канэ ударила Муцуо по щеке.

Муцуо потер щеку:

– Тетушка, я все знаю.

– Что ты знаешь?

– Ты и Китидзо Инубо. А я лучше, чем этот старик.

– Кто это тебе сказал? – с возмущением спросила Канэ.

– Неважно.

– У меня нет ничего общего со стариком Инубо. Не болтай, чего не знаешь. Ну, говори, кто тебе сказал! Говори!

На самом деле Муцуо говорил наугад. У Китидзо Инубо были отношения с Кимиэ Сэрой, Тоё Оикавой и Томи Инубо. Поэтому он лишь предполагал, что у того была связь и с Канэ Ёсидой. Однако, видимо, это было не так.

– По деревне ходят такие слухи, не важно, кто сказал.

– Я спрашиваю, кто тебе сказал. Назови имя этого человека.

Муцуо молчал, не находя слов.

– Что, не можешь сказать? Это потому, что ты врешь. Рассказать бабушке Инэ, что ты делал со мной?

Муцуо уперся руками о татами и заплакал:

– Я виноват, пожалуйста, не надо. Пожалуйста, не говори ни бабушке, никому.

Муцуо бился лбом о татами, по лицу его текли слезы.

Однако даже после этого Муцуо не стал сдержаннее. Похоже, ему удалось навестить ночью 21-летнюю Юмико Мицуи. Говорят, Муцуо ходил к Юмико несколько раз.

В глубине души Муцуо хотел завязать отношения с молодой женщиной. Особенно его интересовала Аяко, красивая дочка Садако Канаи. Но Аяко раскусила скрытые намерения Муцуо и избегала его. Так что своей цели он достичь не смог. Это его очень расстроило.

В конце июля в оружейном магазине Катаямы в Никай-мати в Цуяме Муцуо за 75 иен приобрел двухзарядное охотничье ружье. Затем, 27 октября, когда начался сезон охоты, он явился в полицейский участок Цуяма и получил на него лицензию. Есть запись ответов Муцуо на вопрос чиновника при получении лицензии.

«Во-первых, поскольку я болен туберкулезом, мне запрещено работать, но для лечения необходимы легкие физические упражнения, например ходьба.

Во-вторых, в условиях чрезвычайной ситуации в стране я считаю неправильным просто прогуливаться без дела, поэтому я хотел бы охотиться на зайцев и других мелких животных, чтобы разнообразить свое питание, а шкуры сдавать на нужды производства военного обмундирования.

В-третьих, хотя я и признан годным только по третьему разряду, я стремлюсь пойти в армию, как только мое здоровье восстановится, и мне хотелось бы тренироваться в стрельбе, чтобы убить как можно больше вражеских солдат».

Таким образом, Муцуо очень легко получил лицензию. Возможно, сказалось и то, в какое время это происходило.

Заполучив ружье, Муцуо ходил по деревне, повесив его на плечо, чтобы видели все. Считают, что Муцуо пытался исподволь запугать жителей деревни своим ружьем и помешать распространять о себе ненужные слухи. Более того, он планировал носить его с собой, совершая ночные визиты, чтобы угрожать непослушным девушкам и добиваться своих целей.

Однако это был не лучший способ. Угроза применения охотничьего оружия на самом деле отпугнула женщин и заставила жителей деревни относиться к нему крайне настороженно. Эта настороженность касалась и его ночных походов. А в начале года произошел случай, тоже связанный с ружьем.

4

Это произошло вскоре после новогодних праздников 1938 года. Вечером Тацуо Оикава открыл раздвижную дверь, ведущую из задней комнаты в переднюю, и обнаружил там Муцуо, склонившегося над Тоё Оикавой. Одежда Тоё была закатана спереди, обнажая ее белые бедра.

– Э, э! Ты, туберкулезник, т-ты что делаешь в ч-чужом доме! – закричал, заикаясь, Тацуо.

Муцуо в ужасе поднял голову и вскочил с Тоё.

– Дядя, пожалуйста, не надо! – выкрикнул он, подтянул штаны и, оставив плащ и ботинки на месте, босиком выбежал наружу. Тацуо не должен был возвращаться с работы в это время.

Выйдя в прихожую, Тацуо со стуком закрыл входную дверь и подошел к жене. Тоё, поспешно поправляя переднюю часть своего кимоно, сидела у котацу. Не говоря ни слова, Тацуо ударил жену кулаком по склоненной голове.

– Идиотка, – сказал он, – теперь слухи пойдут по всей деревне, все станут сплетничать. Никак не можешь уняться, потаскуха!

– Я ничего не сделала, – воскликнула Тоё.

– И давно ты этим занимаешься?

– Никогда, ни разу. Мы сейчас просто дурака валяли.

– Не ври! Я заметил, что у крыльца что-то не так, и вошел через черный ход. Так и оказалось! Ты дура, занимаешься тут сексом с туберкулезным. Этого идиота Тои не взяли в солдаты из-за туберкулеза. Подумай, что люди будут говорить.

Похождения Муцуо были наконец прерваны появлением мужа. Было очевидно, что при таком наглом его поведении это должно было когда-нибудь произойти.

Если бы на этом все закончилось, то ничего особенного бы и не произошло. В этих местах, с их давней традицией ночных визитов к женщинам, застуканный преступник должен был прийти в дом обиженного с саке и закусками, они выпивали вместе и мирились.

Однако в случае с Муцуо все пошло не так просто. После ужина Тацуо с женой выпивали у котацу. Дверь с шумом распахнулась. Муж сидел, а жена повернулась, чтобы посмотреть на дверь. Там стоял Муцуо.

– Муцуо, – сказала Тоё, – ты что пришел?

– М-Муцуо, т-ты пришел и-извиниться? Ладно, на этот раз прощу тебя, – сказал Тацуо.

– Дядя, помнишь, что ты мне сказал? – тихо сказал Муцуо.

– Ты зачем вернулся?

– Что ты тут про меня говорил?

– Что, о чем ты?

– Что-то можно говорить, а что-то нельзя. Повтори еще раз, что ты сказал!

Тоё поспешно выскочила в прихожую. Муцуо медленно двигался ей навстречу.

– Муцуо, ты что несешь, это ты как вор ко мне залез.

– Муцуо, прекрати! Перестань!

Тоё стояла перед Муцуо, уперевшись в его грудь обеими руками.

– Старик, что ты обо мне сказал? Что у меня туберкулез?

– Да все это говорят. Тебя и в солдаты не взяли из-за легких.

– Я тебя убью! – крикнул Муцуо и поднял охотничье ружье.

В темноте никто не заметил, что Муцуо вернулся с охотничьим ружьем.

– Ну ты и идиот, – сказал Тацуо, вскочив из-за котацу и пригнувшись.

– Что ты делаешь? Перестань, это опасно, – крикнула Тоё, обхватив Муцуо.

– Извиняйся! Не станешь – убью! – закричал Муцуо.

Его глаза были полны слез.

– Перестань, перестань! А ты, Тацуо, ты лучше извинись.

– Дура! С чего я должен перед ним извиняться? Это он должен извиниться.

– Да, да, но сейчас лучше извинись!

– Муцуо! – раздался вдруг голос, и из дверного проема появилась Инэ. – Муцуо, что ты делаешь? Что ты делаешь? Прекрати свои идиотские штуки!

Обе женщины держали Муцуо за руки, Тацуо подбежал к ним с жутким выражением лица, и втроем они отобрали у него ружье.

– Простите меня, пожалуйста, за все, – извинилась Инэ перед Тацуо и его женой.

– Так не шутят, – сказал Тацуо, возвращаясь к котацу с ружьем.

– Это не шутки! – зарыдал Муцуо, которого Инэ держала, обхватив за грудь.

– Хочешь, чтобы тебя задержала полиция? – спросил Тацуо.

– Муцуо, пошли скорее, дома мне все расскажешь.

– Куда пошли скорее? Он сказал, что у меня туберкулез! Бабушка, тебе разве не обидно?

– Обидно, обидно.

– Как ты спокойно говоришь! Я не ребенок!

– Ребенок, – пробормотал Тацуо себе под нос.

– А мое ружье?

– П-пусть побудет у меня. Слишком опасно, – сказал Тацуо.

Инэ несколько раз поклонилась паре, пытаясь успокоить Муцуо и изо всех сил таща его за собой на улицу. Тоё схватила плащ и ботинки, которые Муцуо забыл в первый раз, догнала их и отдала бабушке.

– Эй, Тоё, скорей закрой дверь! – крикнул ей Тацуо, когда Муцуо и Инэ исчезли из виду.

Слух о произошедшем быстро распространился по деревне. Сразу же заговорили и о том, что Муцуо часто навещал Тоё по ночам. И эти слухи могли стать поводом, чтобы изгнать Канэ Ёсиду и Кимиэ Сэру из деревни.

Муцуо Тои, когда-то примерный ученик, теперь становился самым главным злодеем в деревне. Канэ и Кимиэ допустили к себе Муцуо потому, что считали его порядочным человеком. Однако оказалось, что он опасен и, что еще хуже, болен туберкулезом. Жители деревни узнали об этом только после того, как его забраковали военные. Когда Канэ и Кимиэ завязали отношения с Муцуо, они не знали, что у него больные легкие.

Сегодня туберкулез – это вполне излечимая болезнь, но в бедной деревне 1930-х годов его боялись во много раз больше, чем сегодня боятся безумия, проказы или СПИДа. В сельской местности с человеком, имевшим физическую связь с таким больным, переставали общаться окружающие, и ему грозила опасность стать изгоем в своей деревне.

Чтобы защитить себя, и Кимиэ, и Канэ, и Томи Инубо были вынуждены настойчиво утверждать, что у них не было никаких физических отношений с Муцуо. На любом деревенском собрании женщины по собственной инициативе заводили разговор о Муцуо, даже если их об этом никто не спрашивал, и рассказывали, что он пытался им активно навязываться, как и в случае с Тоё Оикавой, но они твердо отказывались от отношений с ним, да и кто в этом мире мог бы согласиться на контакт с таким ужасным больным. Они действовали по принципу «нападение – лучшая оборона». Они тоже были в отчаянии. И было бы неправильно взваливать всю вину только на этих трех женщин, скорее, причина возникновения всей этой ситуации таилась в самом убожестве тогдашней сельской жизни.

Беда не приходит одна, и примерно в это же время состояние Муцуо начало ухудшаться, и часто бывали дни, когда ему было настолько плохо, что он мог только спать весь день, уединившись в доме. У него поднималась температура, он чувствовал слабость и постоянные позывы к кашлю. Однажды, сильно закашлявшись, Муцуо увидел на своей ладони красное пятно.

Это был ужасный шок. Он поднес к нему нос и почувствовал неприятный запах. Кровь, он харкал кровью. Решив, что все кончено, Муцуо лишился сил и потерял сознание.

Когда он ходил к врачам, ему каждый раз говорили одно и то же:

– Я дам вам лекарство, принимайте его и отдыхайте. Когда лекарство кончится, приходите снова.

Короче говоря, Муцуо сам поставил диагноз, что его состояние становится все хуже и хуже и что врачи ничем не могут ему помочь.

Однако, как ни странно, на этом фоне сексуальное желание становилось все сильнее. В дни, когда он чувствовал себя получше, он выходил на прогулку по заснеженной дороге и начинал искать вокруг себя женщин. Мысль о том, что он вот-вот умрет, приводила Муцуо в крайнее отчаяние. Однажды он заметил в поле Садако Канаи. Поле было занесено снегом, и кроме Садако никого не было видно. Он свернул с дороги и пошел к ней.

– Тетя Канаи, ты такая бодрая, что ты тут делаешь? – обратился к ней Муцуо.

– А, Муцуо! Собираю хворост. Чего тебе?

– Тетя, дай мне быстренько, а? – прямо сказал Муцуо и указал на переднюю часть своих штанов. Она оттопырилась.

– Дурак, что ли? Холодно ведь, – сказала Садако, повернулась к нему спиной и пошла в сторону, ступая по снегу. Муцуо побежал вслед по смерзшемуся снегу и встал перед ней.

– Пожалуйста, тетя, – Муцуо склонил голову.

– Я людей позову, Муцуо, ты сошел с ума или хочешь, чтобы тебя доставили в полицию? Канэ и Кимиэ ты то же самое говорил?

– Что? Канэ и Кимиэ про меня всем рассказали?

– В последнее время Канэ всем об этом говорит. Так что слухи распространяются. А ты, Муцуо, держи себя в руках. Будь осторожнее. Я слышала, ты позвал Канэ домой помочь подвинуть комод и стал к ней приставать, а она отказалась.

– Что? Канэ правда говорит, что отказалась? – удивленно сказал Муцуо.

– Говорит, что ты схватил ее и со слезами просил дать.

– И что, говорит, что ни разу со мной не была?

– Само собой! И Канэ, и Кимиэ говорят, что ты их много раз просил, а они не позволили.

– Вранье! Сколько раз давали!

– Много раз? Обе?

– Точно тебе говорю.

– Муцуо, ты просто негодяй.

Однажды ночью, через несколько дней после этого разговора, Муцуо, который накануне весь день то засыпал, то снова вставал, проснулся, не чувствуя усталости, и, не в состоянии избавиться от низменного сексуального желания, сел на постели.

Все последние ночи его охватывало такое чувство отчаяние и гнева, что он совершенно не мог уснуть. Оказывается, все деревенские женщины день и ночь говорят о нем гадости. Они взяли у него так много денег и подарков, все ему позволили, а теперь ходят и рассказывают, что не дали Муцуо и пальцем их тронуть. Все женщины так резко изменили свое отношение потому, что он заболел? Невероятно!

Особенно возмутили его Кимиэ Сэра и Томи Инубо. Чтобы наладить отношения, ему пришлось отдать этим двоим много денег и подарков. И вот теперь они во всеуслышание заявляют, что никогда ничего не брали у Муцуо и никогда с ним не спали. Ладно, это можно простить. А вот чего им простить нельзя, так это то, что они продолжают поддерживать отношения с Китидзо Инубо, даже несмотря на то, что терпеть его не могут. А сам он делает вид, будто он единственный и неотразимый сексуальный гигант.

«Почему я один должен от всего этого страдать? Меня со всех сторон обругали, а я ничего не могу с этим поделать и должен просто умереть, харкая кровью. Для чего я родился? Куда делась слава школьных лет, когда меня называли вундеркиндом? Бабушка ходила по деревне и говорила всем, что когда-нибудь ее внук станет великим человеком. Я никогда никем не стану, я просто провожу день за днем, лежа в деревенской хижине, мучаясь от кашля. Что же произошло? Куда делся этот гениальный вундеркинд?»

Внезапно он вспомнил, что сказал на днях Тацуо Оикава. Болезнь легких! Какая болезнь легких? С чего он это сказал? У нас с ним разные мозги. Полуидиот какой-то.

А тут еще Инэ. Это вообще непереносимо. Как можно спокойно реагировать, когда какой-то идиот говорит, что у твоего внука болезнь легких? И сказать внуку только «ах-ах, как обидно»!

– Черт возьми! – закричал он и бросился на подушку весь в слезах. Неужели он так вот умрет? Если да, то до этого он должен ночью забраться в соседний дом Канаи и переспать хотя бы один раз с Аяко, которой всегда восхищался.

Подумав об этом, он больше не мог оставаться на месте. В последнее время Аяко стала избегать его даже при случайных встречах на улице. Раньше она хотя бы здоровалась. «Она сильно меня не любит. Чтобы ей овладеть, остается только забраться ночью».

Он медленно откинул одеяло, с трудом встал на ноги и оделся, стараясь не шуметь. Было очень холодно. Он накинул плащ. Муцуо иногда дремал в своей комнате на чердаке, но никогда не ночевал. Он всегда спал, расстелив футон в одной комнате с Инэ. Поэтому всякий раз, выходя на ночные визиты, он старался двигаться очень осторожно, чтобы не разбудить бабушку.

Он тихо поднялся по лестнице на чердак, взял охотничье ружье, прислоненное к балке, перекинул его через плечо и снова спустился вниз. Осторожно, чтобы не разбудить Инэ, вышел через черный ход. Медленно обошел фасад родного дома.

В семье Канаи отца не было. В Каисигэ не считали нужным запирать входные двери, поэтому забраться туда ночью и совершить преступление было нетрудно. Таким образом Муцуо взял Кику, 22-летнюю четвертую дочь Масао Инубо, соседку Митиё Танно, 21 года, и ее мать Токи Танно, 47 лет. Но везение его продолжалось недолго. Теперь все изнасилованные женщины категорически отрицали свои отношения с Муцуо и называли его ни на что не годным туберкулезным больным.

Здесь можно немного добавить о членах семьи Танно. У Токи Танно кроме дочери Митиё был еще сын 28 лет по имени Юити. В январе 1938 года он женился на Кику Инубо. Однако Юити стало известно, что у Кику были отношения с Муцуо, ему это не понравилось, и он развелся с ней в марте, через два месяца после свадьбы. Поэтому и Кику, и Юити ненавидели Муцуо, но и Муцуо затаил обиду на этих двоих, особенно на Кику, поскольку она постоянно говорила в его адрес малоприятные вещи.

Но сейчас его целью была семья Канаи. Воздух был настолько холодным, что даже от небольшого ветра у него болели щеки. Дорога была засыпана снегом и обледенела. Дыхание было белым, как дым. На небе висела полная луна. Освещенный ею снег ярко блестел. Муцуо спустился по каменной лестнице, прилегавшей к подпорной стенке.

Дом Канаи стоял к северу от дома Тои. Муцуо прошел по тропе под каменной стеной и осторожно двинулся к северной стороне дома. В окне рядом с черным ходом дома Канаи все еще горел свет. Наручные часы показывали девять. Он вошел через переднюю дверь. В деревне Каисигэ не было обычая запирать двери, если только не происходило что-то чрезвычайное. На входной двери не было ни замка, ни даже засова. До тех пор в деревне ничего не происходило, да и во всех частных домах в Японии в период Эдо было так заведено. В Каисигэ этот старый обычай сохранился даже в 1930-е годы. Это было одной из причин, способствовавших укоренению в этих местах традиции ночных визитов.

Свет шел из кухни, а это означало, что ее мать, Садако, вероятно, еще не ложилась и мыла посуду. Аяко, наверное, уже спала в своей комнате. Муцуо однажды изнасиловал Садако в этом доме, поэтому знал его планировку. С ружьем на плече он открыл входную дверь и на цыпочках прокрался через прихожую к другой комнате, не той, где, как говорила ему Садако, спала она сама.

Во мраке комнаты он увидел постель. Стройное женское тело лежало под одеялом. Муцуо осторожно положил ружье на татами рядом с собой, чтобы в любой момент можно было пригрозить женщине, подкрался к постели и медленно отодвинул одеяло.

– Эй, эй, – прошептал Муцуо.

Затем он медленно коснулся шеи женщины, которая спала спиной к нему. Ледяные руки внезапно разбудили женщину. Она быстро повернулась к Муцуо. Муцуо ожидал этого, поэтому тут же прикрыл ей рот правой ладонью.

– Ой! – вскрикнул от неожиданности Муцуо. – Тетушка!

Это была не Аяко, а Садако.

– Муцуо, ты что здесь? – сказала Садако хриплым, полусонным голосом и медленно села.

Муцуо почувствовал специфический запах пятидесятилетней женщины.

– Тетя, я с ночным визитом, – Муцуо выпалил в замешательстве.

– Ночной визит? – спросила Садако хриплым голосом.

– Ну, тетушка, я пришел в гости, чтобы развлечься с тобой, – тут же поправился Муцуо, как будто шел к Садако.

– Ты идиот, – сказала Садако тихо, – куда ты лезешь, тебя же все избегают. Разве ты не знаешь, что о тебе говорят? Тебя же в солдаты не взяли из-за болезни, а ты туда же со своим сексом. Это занятие для полноценных мужчин, а не для туберкулезников.

– Тетя, не сердитесь так, – сказал Муцуо, теряя желание сопротивляться.

– Молодой парень болтается целый день без дела, а ночью становится таким озабоченным и забирается в чужие дома! Кто с таким больным будет иметь дело? Если у тебя времени много, займись работой, бабушку пожалей.

– А бабушка меня жалеет? – Муцуо тоже рассердился и повысил голос.

– Ты хочешь, чтобы я тебя сдала полиции? Хорошо! Аяко! Аяко! – крикнула Садако в сторону кухни.

Муцуо в панике схватил ружье и убежал, как заяц. Хоть ночные визиты и вошли здесь в привычку, вызов полиции грозил арестом за вторжение в дом. К тому же он не хотел, чтобы Аяко застала его в таком виде.

Выбежав на улицу, он поскользнулся на обледенелой дороге и упал, сильно ударившись поясницей. Некоторое время он не мог встать из-за боли, но потом поднялся и заставил себя побежать домой. Садако не стала за ним гнаться.

Той ночью в дополнение к не отпускавшей его обиде у Муцуо появился сухой кашель и боль в пояснице, поэтому он не мог заснуть до утра. Что еще хуже, о нем прошел еще один плохой слух, который быстро распространился по деревне.

Однажды, несколько дней спустя, когда он спал в комнате на первом этаже, примыкавшей к прихожей и веранде, пришла Канэ Ёсида с какой-то передачей. Он проснулся, когда знакомая фигура Канэ внезапно появилась в прихожей недалеко от него. У Муцуо это вызвало приятные воспоминания. Хоть и не так часто, как с Кимиэ Сэрой, он не раз был физически близок с Канэ.

– Эй, Канэ, – позвал Муцуо.

Прошел год с тех пор, как они в последний раз разговаривали.

– Чего тебе, Муцуо? – резко спросил Канэ.

Муцуо на мгновение разозлился, но ему хотелось вести себя по-взрослому, поэтому он подавил свои чувства.

– Послушай, мы можем не общаться, если хочешь, но давай хоть время от времени разговаривать.

Канэ фыркнула:

– О чем ты говоришь со своим туберкулезом!

– Что? – сказал Муцуо.

Он был так зол, что остатки сна с него мгновенно улетучились. Наступила минута молчания.

– Ты все время распускаешь обо мне всякие слухи, уймись уже, перестань врать, – сказал Муцуо.

– А насчет чего я соврала? – возразила Канэ.

– Ты брала у меня деньги и подарки, делала со мной кое-что, а потом говоришь, что никогда со мной не встречалась.

– Ты никогда мне ничего не говорил о своем туберкулезе.

– Ну и что, что не говорил? Я тогда и сам не знал.

– Ты меня обманул. Если бы я знала про туберкулез, я бы никогда тебе не дала.

– Я говорю, что не обманывал. Я дам тебе денег. Дай мне сейчас.

При этих словах Канэ потеряла дар речи. Она так разозлилась, что какое-то время ничего не могла сообразить.

– Что ты несешь, когда у тебя болезнь легких, – почти вскрикнул Канэ, – с ума сошел?

– Что ты сказала? – крикнул Муцуо.

– Чем тебе давать, я бы скорее дала своему быку.

– Что? Я тебя убью!

– Если сможешь убить – попробуй, убей! Ты же туберкулезник полуживой! Кого может убить такой дохляк!

Она повернулась и вышла во двор.

У Муцуо потемнел в глазах от гнева, он пнул ногой пол и выскочил в прихожую. Как был босиком, он побежал за Канэ во двор.

Заметив его, Канэ побежала. Муцуо прибавил и попытался догнать ее, но у него ничего не вышло. В тот день он чувствовал себя особенно плохо, ему быстро стало трудно дышать.

Он не смог пробежать и пяти метров. Он чувствовал, что вот-вот упадет, поэтому остановился и присел на корточки во дворе, превозмогая боль.

Он тяжело дышал и чувствовал, что вот-вот закашляется. Тело не слушалось его из-за жара. Все плыло перед глазами.

Сидеть, скорчившись, было больно, поэтому Муцуо медленно пополз на четвереньках по земле, продолжая тяжело дышать. Затем, разрыдавшись от отчаяния, он стал говорить самому себе голосом, который звучал так, будто у него шла кровь горлом.

– Вы, проклятые бабы, если не хотите иметь со мной дело, то просто так и скажите. Почему надо быть такими подлыми? Почему вы не можете быть немного добрее к слабым? Разве это нормально – издеваться над слабым? Который дал вам столько денег и подарков? Я вам покажу! Я убью вас, вот увидите.

Весь в слезах, Муцуо дал себе твердую клятву.

5

В ночь на 7 марта Инэ Тои с бледным лицом пришла к Маруити Инубо, жившему на окраине деревни. Маруити был дальним родственником семьи Тои. Инэ попросила у него остаться на ночь, потому что она поругалась с внуком.

– Я не против, оставайся на ночь, – сказал Маруити. – Муцуо знает?

– Знает, – сказала Инэ.

Наступило следующее утро. Маруити подумал, что она пойдет домой, но Инэ, казалось, вообще не собиралась возвращаться. Более того, она выглядела испуганной и подавленной. Настал полдень, а затем вечер.

– Инэ, в чем дело? Ты домой не пойдешь? – сказал Маруити.

Инэ, похоже, домой не собиралась, и Муцуо тоже за ней не пришел.

– Маруити, можно остаться у вас еще на одну ночь? – сказала Инэ, как будто уже приняла решение.

– Ну я не против, чтобы ты осталась, но если ты не вернешься и на второй день, Муцуо будет волноваться.

Инэ промолчала.

– В чем дело, Инэ? Что случилось? Просто скажи мне.

Но Инэ молчала и надолго задумалась.

– Мне страшно рядом с Муцуо, – сказала она неожиданно.

– Это в каком смысле? – спросил Маруити.

Инэ опять долго молчала.

– Муцуо меня убьет, – сказала она наконец.

Маруити не мог понять значения этих слов.

– Муцуо что, буянит? – спросил он.

– Нет, другое. Муцуо пытался дать мне яд вместо лекарства.

– Что ты говоришь! Внук ни за что не станет убивать бабушку. Ты не ошибаешься? – Маруити засмеялся.

Маруити подумал, что Инэ немного не в себе.

– Муцуо правда пытался напоить меня ядом, – сказала Инэ с невозмутимым выражением лица.

– Вы, должно быть, поссорились?

– Мы не ссорились, просто Муцуо вдруг попытался дать мне яд.

– С чего ты решила, что это яд?

– По запаху. Это не лекарство, это яд.

– И когда это было?

– Дней десять назад.

– А из дома, значит, ты ушла только сейчас?

Маруити заключил, что сказанное Инэ выглядит странно. Он было подумал, что это всего лишь заблуждение, но то, что говорила Инэ, звучало слишком конкретно.

– Однажды вечером, около десяти дней назад, Муцуо получил от своего врача лекарство, которое, как он сказал, полезно для здоровья пожилых людей. Он сказал его выпить, положил немного белого порошка из маленькой бутылочки на листок бумаги и поднес мне ко рту, но в нос ударил ужасный запах, поэтому я не стала его принимать.

Однако с тех пор Муцуо каждый день настаивал, чтобы Инэ приняла это лекарство. Она продолжала отказываться, говоря, что эту дрянь пить невозможно. А накануне вечером за ужином она увидела, как Муцуо подсыпал ей лекарство в мисо-суп. Инэ испугалась и выбежала из дома.

– Ты уверена? Если это правда, то я сейчас пойду и сам спрошу у Муцуо.

Маруити вышел из дома и отправился к Тои, хотя и не до конца верил в эту историю. Когда он вошел, Муцуо сидел в комнате со своим обычным выражением лица. Маруити рассказал Муцуо то, что он услышал от Инэ. Тот рассмеялся.

– О чем ты говоришь? Бабушка уже совсем спятила. Я просто хочу, чтобы она принимала вакамото[30] ради ее собственной пользы.

Маруити пошел домой и рассказал об этом Инэ. Но она энергично замотала головой:

– Да ведь я и сама хотела бы чувствовать себя получше, но я знаю вкус и запах вакамото. Это не вакамото, это что-то совсем другое. Муцуо сошел с ума и задумал меня убить. Мне очень страшно, я боюсь оставаться дома.

Так что Инэ осталась у Маруити еще на одну ночь, а на следующее утро он пошел в деревенскую управу, чтобы посоветоваться с секретарем управы, Нобору Нисикавой, которого считали самым знающим человеком в деревне. Именно Нисикаве Муцуо первому сказал, что у него туберкулез, когда начался набор на военную службу.

Пока Маруити рассказывал Нисикаве то, что он услышал от Инэ, подошел Тамоцу Сэра. Прямо в присутствии Маруити он стал рассказывать Нисикаве об отношениях своей жены Кимиэ с Муцуо Тои.

– Муцуо все время пристает к Кимиэ, чтобы она ему дала, – сказал Тамоцу, – предлагает ей деньги, ткани, бананы. Мне это уже надоело.

– Да, до меня тоже доходили такие слухи, – сказал Нисикава.

– Моя жена порядочная женщина, она от всего этого отказывается, и от денег, и от вещей. Но Муцуо не отстает, и уже несколько раз пытался забраться к нам ночью.

Нисикава и Инубо молча кивали.

– Ты его каждый раз выгоняешь, а он снова приходит?

– А у нее ни разу ничего не было с Муцуо? – спросил Маруити.

– Да как это могло быть, с этим туберкулезным? Кимиэ и сама говорит, что никто не станет иметь дело с таким больным. В мире нет таких идиотов.

– Думаю, да, – кивнул Маруити.

– Как я слышал, этот тип Муцуо, похоже, точно так же пристает и к Канэ Ёсиде, и к Садако Канаи.

– Я слышал, что он пытался ночью забраться к Томи Инубо, но и оттуда его прогнали, – сказал Маруити.

– А еще Муцуо пытается заполучить молодых девушек, предлагает им деньги и подарки. Но все его старательно избегают. Никто не хочет иметь дела с больным, – продолжил Тамоцу Сэра.

– Наверное, поэтому Муцуо и злится, – сказал Маруити.

– Муцуо Тои уже сходит с ума от похоти, – сказал Тамоцу.

– Да, он совсем спятил от этого, – согласился Маруити.

– Так что, господин Нисикава, – подался вперед Тамоцу Сэра, как бы переходя к главной теме, – Муцуо вот что сказал моей жене. Он сказал, что когда он устроит в деревне большую заваруху, кто-нибудь может начать звонить в сигнальный колокол, чтобы собрать людей, поэтому он сначала колокол снимет.

– Что? О чем это он? – спросил Нисикава.

– Ну, Муцуо сказал Кимиэ, что собирается скоро устроить здесь большую заваруху.

– Большую заваруху? Что, преступление?

– Вот именно.

– Правильно.

– Он говорит, что устроит кое-что посильнее, чем Сада Абэ, и заставит весь мир о себе говорить.

– Это Муцуо сказал? – спросил Нисикава.

– Да, сказал, Кимиэ мне передала.

– А что именно он собрался сделать, не говорил?

– Точно не знаю, но, думаю, убить кого-нибудь из ружья. А когда приедет полиция и пожарная команда из Цуямы, Муцуо собирается стрелять по ним из заранее подготовленной засады и перебить всех. Он сказал жене, что ни за что не сдастся, а потом покончит жизнь самоубийством.

План был на удивление конкретным. Понимая, что это нельзя оставить просто так, Нисикава сообщил об этом офицеру Имаде из полицейского участка Каисигэ. Имада доложил в полицию Цуямы, а ее начальник немедленно направил лейтенанта и двух полицейских в дом Тои для выяснения ситуации.

Муцуо в это время был дома. К тому моменту Инэ уже тоже вернулась домой, и хотя она была ужасно напугана появлением в ее доме троих полицейских и допросом, она прореагировала на ситуацию как типичная сельская женщина, сказав, что она действительно не ночевала дома, но только потому, что поссорилась с внуком и что внук не заставлял ее принимать яд, что это было лекарство вакамото, изменив тем самым свои предыдущие показания. Муцуо тоже держался чрезвычайно мягко и покорно, не проявляя никаких признаков сумасшествия, вежливо отвечал на вопросы и говорил, что никогда не буянил дома и, конечно, не имел ни малейшего намерения сделать какую-нибудь глупость. Он объяснил, что то, что он рассказал Кимиэ, было содержанием романа, который он собирался когда-нибудь написать, и Инэ с энтузиазмом поддержала его, так что полицейские не увидели необходимости арестовывать Муцуо.

Однако с согласия Муцуо они обыскали его комнату на чердаке и обнаружили большое количество оружия – три охотничьих ружья, один японский меч, один короткий меч, 81 патрон на крупного зверя, 311 патронов с дробью, 111 патронов с гильзами, 121 гильзу, 50 зарядов пороха и 50 свинцовых пуль, и когда лейтенант спросил, готов ли он добровольно сдать все это на хранение, Муцуо согласился, поэтому оружие увезли в полицейский участок.

При личном досмотре Муцуо они обнаружили у него короткий меч, поэтому решили забрать и его. Когда его спросили, зачем он его носит, Муцуо ответил, что меч может понадобиться, когда он ходит на работу в горы. Что касается огромных запасов оружия, то он ловко объяснил их тем, что закупил их впрок, потому что цены на него в следующем году неминуемо взлетят до небес из-за событий в Китае.

Помимо оружия, инспектор полиции приказал ему сдать также охотничью лицензию. Однако Муцуо категорически сопротивлялся этому. Он настаивал, утверждая, что ему необходимо ходить в горы для укрепления здоровья и что охота и стрельба помогают ему самостоятельно готовиться к будущей военной службе, но в конце концов уступил. Поэтому полиция забрала и охотничью лицензию Муцуо на хранение в участок.

Кроме того, лейтенант полиции препроводил Муцуо Тои в полицейский участок Каисигэ и лично сделал ему внушение. Муцуо с волнением выслушал его от начала до конца и со слезами на глазах заявил, что будет очень осторожен, чтобы избежать подобных недоразумений в будущем. Лейтенант полиции решил, что он раскаялся, и поэтому вызвал его родственника, жившего по соседству с Тои Сюна Инубо, и поручил ему взять Муцуо под опеку.

Мечи, изъятые у Муцуо, полицейские увезли с собой, а громоздкие ружья и патроны распорядились хранить в деревенской канцелярии. Впоследствии одно из охотничьих ружей при посредничестве офицера Имады было продано за 135 иен начальнику пожарной части Каисигэ, а Муцуо получил вырученные деньги.

После этого офицер Имада часто навещал семью Тои, разговаривал с Муцуо о возможностях трудоустройства и всячески пытался найти с ним общий язык. Заметив, что Тои еще не посеяли рис, он стал настаивать, чтобы они сделали это как можно скорее. Сюн Инубо и Маруити Инубо также присоединились к его усилиям. Муцуо всем им послушно отвечал, что все сделает в ближайшее время. Казалось, что он достаточно раскаялся, и все вздохнули с облегчением.

6

У Муцуо была похожая ссора не только с Канэ, но и с Кимиэ Сэрой. Хотя Муцуо знал, что и Кимиэ, и Канэ, и Садако, и Тоё, и Томи, и Кику, и Митиё говорили о нем ужасные вещи, Муцуо был охвачен отчаянием из-за своей неизлечимой болезни и мечтал переспать хотя бы с одной из них.

Но все они теперь избегали Муцуо. Однако Муцуо все еще простосердечно надеялся, что это возможно, если у него хватит денег. Надо было только держать эти отношения втайне от жителей деревни.

Муцуо был молод и не до конца понимал суть закрытого общества, называемого деревней. Муцуо – мужчина, для него это было нормально, но с женщинами дело обстояло иначе. Чтобы защитить себя, женщинам приходилось быть в сто раз более чуткими к общественному мнению. Когда выяснилось, что Муцуо страдал от ненавистной всем болезни легких, стало необходимо относиться к нему с подчеркнутым презрением. Это был способ искупить свои грехи, которые молва связывала с Муцуо, а также единственная возможность остаться жить в деревне. Создавая у жителей деревни впечатление, что они не имели никакого отношения к Муцуо, женщины не только утверждали, что они придерживаются строгих нравов, но показывали, что у них не было никакой возможности заразиться туберкулезом.

В сложившейся ситуации женщины даже под страхом смерти ни за что не могли снова переспать с Муцуо. Муцуо следовало бы понимать психологию таких женщин.

Однако он принадлежал к тому типу мужчин, которые сильно зависят от женщин, поэтому он все еще ожидал, что женщины будут относиться к нему с материнской нежностью. Он не мог понять, что женщины были загнаны в угол сложившимися обстоятельствами. Более того, он был уверен, что для жителей деревни он по-прежнему отличник и лучший ученик.

Случилось так, что в один из дней, когда он чувствовал себя хорошо, Муцуо, гуляя по горной тропе на окраине деревни, встретил Кимиэ Сэру. Вдалеке виднелись люди, занятые посадкой риса.

– Привет, Кимиэ, – сказал Муцуо дружелюбным тоном.

Кимиэ несла за спиной ребенка, которому не исполнилось еще и года. Муцуо подумал, что с ребенком за спиной она вряд ли согласится сделать это сегодня, но достал из кармана пятииеновую купюру и подошел, размахивая ей.

– Эй, Кимиэ, почему бы тебе не купить что-нибудь малышу, который у тебя за спиной?

При этих словах Кимиэ внезапно развернулась и пошла прочь.

– Эй, подожди, подожди, подожди, что случилось? Я так хотел тебя увидеть!

В определенном смысле Муцуо сказал правду. И в самом деле, из всех женщин, с которыми у Муцуо был физический контакт, Кимиэ Сэра была самой желанной, хотя и не самой молодой, и виделся с ней он больше, чем с кем-нибудь еще.

Кимиэ, напротив, была настолько удивлена словами Муцуо, что чуть не лишилась сил. В те времена мужчинам и женщинам считалось аморальным даже разговаривать на улице. А тут еще он так громко сказал, что хотел ее увидеть больше всего! Неужели он не видит людей, хоть они и на расстоянии? Вот ведь действительно полный идиот!

– Что ты несешь! Я замужем. Я не разговариваю с посторонними на улице!

– Ой, прости, прости, – сказал Муцуо, не отставая. – Не сердись, давай повеселее.

Но Кимиэ побежала. Муцуо изо всех сил старался ее догнать.

– Смотри, у меня есть пять иен. Я дам их тебе. Давайте сделаем это, ну хоть один разок.

Когда Кими услышала это, кровь бросилась ей в голову. От такой наглости у нее случилась истерика. Она разразилась безумным смехом, сгибаясь и рыдая.

– Ну ты, туберкулезник! Не приближайся ко мне! Какая идиотка будет спать с таким больным хиляком? Тебе пора прекратить свои страдания и убиться! – прокричала она.

С этим она побежала.

От неожиданности Муцуо какое-то время стоял в оцепенении, не понимая, что происходит, но потом задрожал от гнева. Не помня себя, он бросился за Кимиэ, как сбежавший заяц.

– Я тебя убью! Запомни, убью вас всех. Убью тебя, Канэ, Садако, Томи, Митиё, Токи и Кику. Всех, кто издевался надо мной. И ты, Кимиэ, будешь первой, запомни! Мне плевать, пусть из Цуямы приезжает полиция и пожарные. Я все придумал. Сначала я устрою две линии обороны у въезда в деревню. И оттуда всех перебью. Я уже научился воевать. Никто меня там не достанет, пока я сам не застрелюсь!

Прокричав все это на одном дыхании, он задохнулся и не смог бежать дальше. Он присел и закашлялся. Фигура Кимиэ постепенно уменьшалась в отдалении. От обиды слезы брызнули из его глаз. И снова он поклялся себе, что убьет ее во что бы то ни стало.

В то время Муцуо тайно писал роман в своей комнате на чердаке. «Юдзу Кайомару» уже обрел форму рукописи.

Он задумал «Юдзу Кайомару» с намерением отправить его в журнал на конкурс. Но с учетом всех обстоятельств он решил, что сейчас получить за него премию шансов у него нет. Так что, скорее всего, он написал его исключительно для себя и не собирался его нигде публиковать. Поэтому романом это назвать было бы некорректно. Думаю, это, скорее, был план преступления. В нем описана серия чрезвычайно причудливых убийств. Любой, прочитав это сочинение, несомненно, пришел бы в ужас. Слова, которые Муцуо прокричал Кимиэ Сэре, на самом деле были взяты из концовки этого плана.

Сочинение это не очень длинное. Чуть менее 30 рукописных страниц. Поэтому ниже я приведу их полностью.

* * *

Небесная кара 1932 года

Муцуо Тои

Цель данного плана состоит в том, чтобы навлечь небесную кару 1932 года на погрязшую в грехе деревню Каисигэ. На мой взгляд, жуткие убийства, произошедшие в империи в 1932 году, были сигналом тревоги для нашей падшей страны и японского народа. Иначе трудно объяснить, почему именно в этом году было сконцентрировано столько беспрецедентных преступлений.

Все они связаны с извращенным сексом. Убийство с расчленением в Таманои выглядит, кажется, иначе, но и оно не исключение. Младшая сестра братьев Хасэгава, убивших Рютаро Тибу, имела с Тибой физические отношения. Преступления и секс глубоко связаны. В этой причудливой череде происшествий глубоко-глубоко скрыта воля Божья.

Я не знаю, что люди думают об этих инцидентах, но что они такое, если не предупреждение с небес? Мужчины и женщины в этой стране каждый день думают только о сексе, и это не преувеличение. Все ходят в квартал красных фонарей, если могут себе это позволить. Я никогда не встречал богатого человека, который не искал бы день и ночь хорошую женщину, которую можно было бы взять в наложницы. Даже люди, у которых нет денег, ищут на улице женщин, с которыми, по их мнению, можно заняться сексом.

То же самое и с любовью. Они все важничают, а на самом деле просто хотят отношений, при которых женщину можно иметь бесплатно. Когда им наконец удается ей овладеть, они делают это каждую ночь. Вы догадываетесь, что происходит сейчас? Империя в настоящее время столкнулась с небывалым с момента открытия к внешнему миру кризисом. Без сплочения народа страна окажется на пороге распада. Нужно призвать людей одуматься, иначе страна погибнет. Недопустимо думать только о сексе.

Этот упадок нравов и разврат, царящие в нашей стране, достигли предела в нашей деревне Каисигэ. О чем еще, кроме прелюбодеяния сегодняшней ночью, думает этот глупый деревенский житель? Больше ни о чем, и это никакое не преувеличение. Если предупреждение об полном сексуальном упадке должно прозвучать, оно должно прозвучать сначала не в городе, а в деревне Каисигэ.

Поэтому в последнее время я не мог перестать думать о том, что было бы, произойди все эти извращенные события 1932 года в деревне Каисигэ. Я слышал, что после серии событий 1932 года вседозволенность в сексуальных отношениях между мужчинами и женщинами значительно поубавилась и в Токио, и в Нагое. Сигнал тревоги, прозвучавший от Бога, возымел чудесный эффект. А раз так, стоит прозвонить такую же тревогу в деревне Каисигэ. Я подумал, что если Бог не обратил внимания на эту маленькую деревню, то почему бы мне не забить здесь в набат от его имени?

Нижеследующее сочинение написано просто из этого личного интереса. Если бы в этой деревне произошло что-то вроде описанного в нем, даже у самых глубоко развращенных и похотливых людей не было бы другого выбора, кроме как на какое-то время приумолкнуть.

Хотя я глубоко люблю Японию и готов отдать свою жизнь за императора, у меня иссякла любовь к холодным и коварным жителям деревни Каисигэ. Эта крошечная горная деревня наполнена отвратительными сексуальными желаниями. Это уменьшенная модель современной Японии. Однако, чтобы исполнить волю Божью, мне приходится использовать в качестве мотива свою личную обиду, обиду человека, который богом не является. И из-за этого я испытываю глубокое чувство неполноценности.

Перечислю людей, на которых я больше всего обижен, в порядке убывания степени обиды. Прежде всего, это Канэ Ёсида. Ее я готов разорвать на куски. Далее идет Кимиэ Сэра. Потом Канаи Садако, а за ней Томи Инубо. Я раздал этим четверым женщинам много денег и подарков, чтобы наладить отношения. Однако когда они узнали, что у меня заболевание легких, все четверо внезапно начали говорить, что ничего не получали и, больше того, что они даже ни разу не имели со мной дела. Если бы только это, то я мог бы их простить, но по крайней мере двое из них, отвергнув меня, продолжают отношения с Китидзо Инубо. Они исполнены чрезвычайной жадностью и распутством, но делают вид, что ничего такого нет, и не устают говорить каждому встречному, что это Муцуо развратный идиот с больными легкими. Все это, чтобы скрыть свои грехи. Томи к тому же сама взялась быть свахой на свадьбах дочери Канэ Ёсиды, Ёсико, и Кику Инубо. И это тоже только для того, чтобы все подумали, какой она хороший человек.

Следующий человек, которого я не могу простить, – Тацуо Оикава. Сам бабник и придурок, он, не уступая этим четырем женщинам, поливал меня грязью и распространял слухи о моей болезни. При этом утверждал, что я ничтожный получеловек и неудачник.

Клевещут на меня за спиной еще его жена Тоё, Кику, Митиё, Аяко и Ёсико. Особенно это касается Тоё, которая, развлекаясь с Китидзо Инубо, даже не упоминает об этом и просто ведет себя как нимфоманка. Я глубоко на нее обижен.

Теперь о Китидзо Инубо. В таких людях сосредоточено все зло мира. Он притворяется великодушным человеком, живет в большом доме на холме, дает деньги в долг под видом помощи другим, и как только узнает, что должник не может с ним расплатиться, немедленно принимается за жену бедняги. Поскольку происходит это по взаимному согласию Китидзо и жен должников, эта игра всех устраивает. Мужья ничего не могут сказать. Жены об этом знают, поэтому спокойно участвуют в игре. Так что, в случае чего, жены будут обвинять только таких бедняков, как я сам, и имя Китидзо Инубо никогда не всплывет.

Остальные жители деревни хорошо знают о жадности и похоти Китидзо, но они не знают, когда им самим понадобится к нему обратиться, поэтому закрывают глаза и делают вид, что им ничего не известно. И при этом льстят Китидзо, называя великодушным человеком. Поэтому они осуждают и ругают только таких же, как они сами.

В мире очень много таких людей, как Китидзо. Япония никогда не станет лучше, если такие люди не будут стерты с лица земли.

Кроме того, меня бесит необразованность Инэ, хотя она моя родственница. Она думает, что если делать вид, что ничего не происходит, то все обойдется. Такова натура деревенского человека. Мир никогда не изменится, если все будут и дальше так себя вести. Инэ решила, что ее внук всегда будет ребенком, и в глубине души считает меня дурачком. А мне в этом году исполнится уже двадцать два года.

Во всем виновата эта деревня. Это замкнутый и зловещий мир, все жители до неприличия сластолюбивы, ходят по ночам к женам друг друга, и только внешне выглядят чрезвычайно нравственными людьми. Мужчинам и женщинам нельзя разговаривать друг с другом, случайно встретившись на улице. Выходя замуж по любви, никогда не знаешь, какие слухи будут распространять у тебя за спиной. Так они обманывают друг друга со времен Эдо, прикрываясь ложью о том, что это высокоморальная деревня. Я хочу стереть из этого мира все, что связано с этой деревней. Для мира было бы намного лучше, если бы эта гнилая деревня исчезла с лица земли.

Поэтому я придумал такой план. Это план длинной серии убийств. Прежде всего нужно ликвидировать Кимиэ Сэру и Тацуо Оикаву. Тацуо – дурак, который делает вид, будто он не обращает внимания ни на кого, кроме своей жены, но это потому, что он стар, у него небольшие проблемы с речью, и он не имеет дела с женщинами. Но все знают, что он тоже развратник.

План состоит в том, чтобы сначала убить Тацуо. Это довольно просто. Тацуо – дровосек, поэтому с наступлением рабочего сезона он отправляется в горы и рубит дрова. Лучше всего пробраться туда, где он работает, внезапно напасть на него сзади и задушить. В горах никто этого не увидит. Было бы расточительством тратить драгоценные пули на такое насекомое. Все, что мне нужно будет сделать, это перетащить труп Тацуо и повесить его на подходящем дереве в сосновом лесу на горе Сэннин, где я сейчас часто тренируюсь в стрельбе.

Я не стану убивать его сразу, чтобы можно было представить все как самоубийство. Если его повесить с охотничьей пулей в груди, то сразу поймут, что это убийство. А если его сначала задушить, то следы удушения перепутаются со следами от повешения при самоубийстве. При внимательном расследовании их можно различить, но этим будет заниматься местная полиция, так что риска тут нет. В деревне Каисигэ царит всеобщая распущенность, так что самоубийство никого не удивит. Просто подумают, что это результат очередной ночной тайной связи. Вот еще и поэтому такая деревня заслуживает небесной кары.

После него я убью Кимиэ. Было бы лучше ее выманить и задушить, но поскольку Кимиэ меня так избегает, это вряд ли получится, поэтому я найду подходящий момент и застрелю ее с расстояния из охотничьего ружья. Я временно спрячу труп в своем сарае, а ночью сниму с Кимиэ одежду и отрежу ей голову. Обе груди и область половых органов между ног вырежу кинжалом. Я выколю ей оба глаза, а затем сниму скальп с черепа.

Затем заверну их в промасленную бумагу, отнесу в сосновый лес, где висит Тацуо, и надену скальп Кимиэ ему на голову, как парик. Затем положу правый глаз и правую грудь Кимиэ в правый карман его куртки, а левый глаз и левую грудь – в левый. Гениталии положу ему под ноги. То есть Кимиэ будет вроде Мацуэ Ёсиды из Нагои, а Тацуо – Куракити Масубути. Напишу цифру семь на лбу Тацуо. Это для того, чтобы жители села знали, что этот труп – повторение инцидента, произошедшего в 1932 году. Большинство местных жителей, включая полицию, идиоты. Даже если я все это проделаю, они все равно могут этого не понять.

Поэтому потом я вернусь в свой сарай, накину на туловище Кимиэ одежду и положу его в птичник у дома Сюна Инубо, который держит кур. Потому что обезглавленный труп Мацуэ Ёсиды нашли в курятнике. Поэтому я напишу на лбу цифру 7 и брошу голову в реку Асикава на окраине деревни. Асикава должна изображать реку Кисо, но надо каким-то способом дать понять, что это именно река Кисо. В противном случае, просто взглянув на цифру 7 на лбу, эти дураки не смогут увидеть связь с загадочным убийством в Нагое. Тогда все это не будет иметь никакого смысла. Ведь цель этого плана – предупредить о развратной атмосфере в деревне Каисигэ.

Поэтому я подумал вот что. Надо не просто написать семерку на голове Кимиэ, а сделать небольшой плот и положить голову на него. Ведь и голова Мацуэ Ёсиды, и труп повешенного Куракити Масубути нашел человек на плоту, сплавщик, работавший на реке Кисо. Тогда, может быть, кто-то, обладающий некоторым интеллектом, сможет понять, что это реконструкция того инцидента в Нагое. Так обязательно должно быть. Ну в любом случае после таких жестокостей моя обида должна немного утихнуть. Я очень на это рассчитываю.

Главное в моем плане – добиться такого результата, поэтому порядок, в котором будут убиты Тацуо и Кимиэ, не имеет значения. В детективных романах таким вещам часто придают какой-то смысл, но для меня это не важно. Сначала я написал про Тацуо, но им можно заняться и позже. В первую очередь можно разделаться с тем, с кем представится удобный случай это сделать. И я не буду против, если сначала получится осуществить следующий план.

Следующее убийство, изображающее самоубийство влюбленных, это смерть Канэ Ёсиды и Китидзо Инубо. Канэ однажды оскорбила и унизила меня, сказав, что она не имеет никакого отношения к Китидзо Инубо. Если изобразить дело так, что они вместе покончили жизнь самоубийством, обида может полностью рассеяться. И все в деревне запросто убедятся, что у Китидзо были отношения и с Канэ.

Однако Канэ и Китидзо, вероятно, будут меня опасаться, так что подобраться к ним и задушить вряд ли получится. Поэтому единственный вариант – застрелить с близкого расстояния. И вот что важно: кому-то из них нужно прижать дуло к груди и нажать на спусковой крючок. После этого на одежде останутся следы пороха. Иначе говоря, нужно, чтобы все выглядело так, будто один из них сначала застрелил возлюбленного, а потом выстрелил себе в грудь и умер. Не имеет значения, кто стрелял из ружья – женщина или мужчина. Конечно, надо не забыть оставить на спусковом крючке отпечатки пальцев человека, у которого обнаружат следы пороха на одежде. И отпечатки пальцев на стволе оружия. Ведь чтобы покончить жизнь самоубийством, он должен нажать на спусковой крючок носком ноги, а его руки в это время должны крепко сжимать ствол ружья, прижатый к сердцу. Ружье должно быть отброшено отдачей от выстрела и откатиться от трупов. Это основа основ.

Оба тела я положу рядом где-то в сосновом лесу на перевале Арасака на окраине деревни. На лбах напишу цифру 7, а примерно в метре от трупов покончивших с собой положу ружье, сборник стихов Хакусю Китахары, журнал «Аой Тори» и сборники стихов Жана Кокто и гимнов. Хотелось бы положить туда еще книгу Мотоко Хани «Сердце Мидорико» и цветок гелиотропа у изголовья. Но вряд ли получится все это собрать, так что как выйдет, так выйдет. Идея заключается в том, чтобы сделать сосновый лес у перевала Арасака, ведущего к горе Сэннин, аллегорией леса на горе Саката, Канэ должна напоминать Яэко Юяму, а Китидзо – Горо Сюдзё. Поскольку этот инцидент с их двойным самоубийством сейчас широко известен, думаю, даже без некоторых подробностей любой должен догадаться, что это воспроизведение самоубийства на Сакатаяме. Ни один из трупов не будет похож на невинную пару – студента университета Кэйо и девственницы, но с этим ничего не поделаешь.

Сейчас у меня три ружья, поэтому ничего страшного, если одно из них будет использовано для инсценировки двойного самоубийства. Я все равно умру. Поэтому ружье мне больше не понадобится. К тому же никто не знает, какие ружья у меня есть и сколько их.

После того как тела обнаружат, проведут вскрытие и похоронят, нужно будет выкопать тело Канэ, снять с него одежду и закопать под тонким слоем земли где-нибудь возле воды. Иначе люди могут не понять, что это убийство является воспроизведением божьего предупреждения, посланного Японии в 1932 году. Надо этого избежать. Мой план должен быть «молитвой», которая укажет путь к лучшей Японии, к лучшей деревне Каисигэ.

Однако, к счастью, в деревне Каисигэ умерших обычно хоронят в земле без кремации. Поскольку тела Канэ и Китидзо похоронят в храме Хосэндзи у подножия горы Сэннин (тут нет другого храма), надо пробраться туда ночью и выкопать тело Канэ. Очень удачно, что храм называется Хосэндзи. Жертвы двойного самоубийства на Сакатаяме были похоронены в храме Ходзэндзи в Оисо. Оба названия звучат очень похоже.

Итак, как я уже сказал, выкопав тело Канэ, я тут же сниму с него всю одежду. Если бы было возможно, я бы предпочел молодую и красивую женщину вроде Аяко Канаи, но у меня нет выбора. Никому не захочется видеть Канэ обнаженной, но все должно быть сделано точно, не ради эротики, а потому, что это имеет смысл. Потом я отнесу обнаженное тело Канэ на окраину деревни, к пруду Куроикэ недалеко от дома Оикавы, и закопаю его под тонким слоем земли на берегу.

Проблема в том, что тело Канэ могут никогда не найти. Это не входит в мои планы. Поэтому я не стану бросать всю одежду Канэ на кладбище, а буду оставлять отдельные предметы по пути от Хосэндзи до Куроикэ. Если сделать так, то даже тупые полицейские смогут найти место, где закопано тело Канэ.

Теперь третье убийство – Садако Канаи. Ее я тоже застрелю. Потом разрежу труп на шесть частей – голову, туловище, руки и ноги, заверну в бумагу хаторон, перевяжу веревкой и брошу в воду. Если бы было возможно, хорошо было бы бросить ее в коллектор под названием Охагуро. Однако, к сожалению, в деревне Каисигэ нет ни реки, ни канавы, ни коллектора с таким названием. Однако это место обязательно должно напомнить об Охагуро. В противном случае воздействие сигнала будет ослаблено.

«Дело об убийстве с расчленением в Таманои» сейчас очень хорошо известно по всей Японии. Когда люди слышат об этом деле, они сразу же вспоминают Охагуро. С другой стороны, достаточно упомянуть Охагуро, чтобы у человека возникла ассоциация с расчленением. Поэтому, чтобы жители деревни поняли, что расчленение трупа Садако Канаи является воспроизведением убийства в Таманои в Токио, надо недвусмысленно дать понять, что труп как бы брошен в Охагуро. Надо что-то сделать с трупом, чтобы напомнить об Охагуро, тогда люди сразу же свяжут его с убийством с расчленением в Таманои. Ведь это такой известный случай. Что же предпринять?

Вот что я подумал. Надо покрасить зубы отрезанной головы Садако черной краской. Это будет замечательным намеком на то, что этот инцидент является воспроизведением убийства в Таманои, произошедшего в Токио. Умный человек должен сразу понять, что я имею в виду. Помимо окрашивания зубов, надо написать на лбу цифру 7.

Это произошло не в 1932 году, но если перечислять необычные преступления, следует вспомнить еще об одном. Без него небесную кару осуществить невозможно. О чем речь? Само собой разумеется, о деле Сады Абэ.

Я подумываю использовать в связи с этим делом Юити Танно и Томи Инубо. Это уже четвертый случай – и третий случай двойного самоубийства. Томи Инубо тоже получила от меня много денег и подарков. Но потом, когда она узнала, что у меня болезнь легких, она отвернулась от меня и прервала все отношения, хотя продолжала поддерживать связь с Китидзо Инубо. Такая вот она шлюха, хотя у нее есть сын по имени Ёнэити, который всего на год младше меня. Совершенно неудивительно, если бы такая женщина убила мужчину, отрезала ему части тела и носила их в кармане.

Ее партнеру, Юити Танно, еще только 28 лет. По возрасту они с Томи не совсем подходят друг другу, но я не думаю, что это имеет значение. Я не могу простить этому человеку того, что в январе этого года он женился на Кику Инубо, но, узнав, что она спала со мной, в марте с ней развелся. И после этого он от злости стал распространять обо мне злостные измышления. Он не мужчина, а баба, его волнует только сохранение внешней пристойности.

Есть несколько сложностей, которые нужно учесть, убивая этих двоих. Юити меня не очень волнует. Его можно сразу убить в подходящий момент. Но с Томи дело обстоит иначе. Только Томи нужно убить выстрелом в лоб. Нужно, чтобы на ней остались следы пороха, но после убийства ее необходимо переодеть в одежду Юити. Переодеть ее, а потом убить будет трудно, поэтому, чтобы избежать несовпадения между следами от выстрела на одежде и на теле, ей надо стрелять в лоб. И, конечно, на спусковом крючке должны остаться отпечатки пальцев ноги Томи. А на стволе ружья – отпечатки ее рук. Нужно создать впечатление, что Томи по собственной воле надела одежду Юити, убила его и отрезал части тела. Потом нужно оставить еще одно мое ружье в метре от трупа Томи. Так создастся впечатление, что, убив своего любовника Юити и произведя определенные действия с его телом, Томи выстрелила себе в лоб из ружья.

С Юити проще. Убив его, я сниму с него всю одежду, включая нижнее белье, и, хотя это отвратительно, отрежу и заверну в бумагу хаторон его причиндалы. Все, что нужно сделать, это написать на бедре кинжалом «Томи, Юити вместе» и надеть на него куртку и брюки. Было бы лучше, если бы тело Юити обнаружили в комнатах для приезжих, но, к сожалению, в деревне Каисигэ такого нет. Так что оставить труп можно где угодно.

Затем я раздену Томи донага и надену на нее нижнюю рубашку и трусы Юити. Потом надену на нее ее собственное кимоно и запихну в карман гениталии Юити, завернутые в бумагу хаторон. Да, не забыть написать на трупе цифру 7. Только вот на Юити написать можно, а на Томи нет, потому что я выстрелю ей в лоб. Напишу хоть на щеке. Не особенно важно, где обнаружат тело Томи. Поскольку Сада Абэ сейчас находится в тюрьме, я бы предпочел подбросить тело Томи в полицейскую камеру или какую-нибудь тюрьму, но это невозможно, поэтому достаточно будет оставить ее где-нибудь в горах.

Вот и весь мой план серии убийств. Всего их семь человек: Кимиэ Сэра, Тацуо Оикава, Канэ Ёсида, Китидзо Инубо, Садако Канаи, Томи Инубо и Юити Танно. Здесь также фигурирует число 7. Именно столько их, кого настигла небесная кара в 1932 году. Это серия из семи необычных убийств. Как в западных детективных романах, в деле то тут, то там должна появляться цифра 7. Это должно напоминать грешным людям о 1932 годе.

В этом плане я постарался по возможности скрыть то, что это моих рук дело. Одна из задач – избежать разоблачения. Если все три случая будут расценены как двойные самоубийства влюбленных, то я оставлю все как есть и тихо покончу с жизнью. Воевать с полицией не стану. Садако Канаи не совершала самоубийства, но если полиция станет говорить, что ее убил кто-то из трех пар самоубийц, я по этому поводу буду молчать вечно. Если меня не разоблачат, то я не стану делать глупость и признаваться. Таинственные преступления, которые неизвестно кто совершил, скорее будут истолкованы как божественное предупреждение и, напугав глупых жителей деревни, послужат их исправлению.

Но я, конечно, не очень на это надеюсь. Наверное, тайна не долго будет оставаться нераскрытой. Люди в деревне видели, как я ходил с охотничьим ружьем, и любой может сказать, что я затаил глубокую обиду на этих семерых человек. Жители рано или поздно начнут говорить, что это дело рук Муцуо. Да я и не собираюсь скрывать это вечно. Некоторое время я помолчу, чтобы проверить их сообразительность. Я хочу посмотреть, смогут ли полицейские или журналисты, или сами жители самостоятельно разгадать мою загадку. Я бы очень хотел, чтобы ее раскрыли. И меня не волнует, что меня признают преступником.

Если дело пойдет к тому, что меня могут разоблачить, я выберу подходящий момент и сам открыто заявлю, что преступник – это я. Люди в этой деревне идиоты, поэтому я уверен, что им никогда не удастся разгадать расставленные мной загадки, и они будут только предполагать, что все это моя работа. Но я не хочу, чтобы деревенские ублюдки меня схватили, поэтому я в нужный момент сам заявлю о преступлении. Как? Да очень просто. Отправлю в газету письмо с объяснением причины преступления. В письме я подробно объясню скрытый смысл этого преступления. Я наглядно покажу, что все это – копия необычных преступлений, произошедших в 1932 году. Это будет более масштабный инцидент, чем инцидент с Садой Абэ, и он потрясет всю Японию. Я стану знаменитым. Как и говорила Инэ, обходя соседей, когда я учился в начальной школе.

Однако подобное мне ни за что не сойдет с рук, поэтому я собираюсь покончить с собой. На людей такая смелость часто производит впечатление. Но я бы не стал этого делать, если бы у меня не было болезни легких. Никакой смелости у меня нет. Заболевание легких – неизлечимая болезнь. Через несколько лет я обязательно умру. Смерть моих отца и матери в молодом возрасте доказывают это. Я потратил много денег на лечение. Но болезнь так и не отступила. Итак, я вскоре умру, и это для меня совершенно ясно. А раз мне все равно умирать, я решил сделать перед смертью что-то радикальное.

И с этим надо торопиться. Если тянуть время, моя болезнь будет только прогрессировать, и у меня не хватит сил исполнить свой план. По крайней мере, в конце концов я умру, сделав что-то полезное для своей страны. Не все ли равно, где умереть за страну – здесь или на поле боя на континенте? Я умру как подобает лучшему ученику и останусь в памяти людей.

Мое заявление об ответственности за преступление будет опубликовано в вечерней газете. После этого на грузовике примчится полиция из Цуямы. Дело будет уже ближе к ночи. Я заранее перережу электрические провода. В деревне станет совершенно темно. Телефонную линию, конечно, тоже перережу.

Полицейский грузовик поедет по прямой дороге из Цуямы. Для этого подходит только одна дорога. Я заранее подготовлю позицию на повороте в сторону деревни Каисигэ после спуска с горы. Это будет западня. Достаточно просто выставить ствол ружья и прицелиться в тот момент, когда грузовик замедлит ход и повернет. Предполагая такую ситуацию, я много практиковался в ночной стрельбе в сосновом лесу на горе Сэннин, освещенном только лунным светом. Я гораздо лучше владею оружием, чем полиция. Ружье переделано под большой магазин. Все в порядке, я уверен, что смогу убить их всех. Перебить в одиночку взвод полиции может только герой. Ничего подобного нет даже в романах, которые публикуют в журналах для мальчиков. На следующее утро это будет сенсация во всех газетах. Я стану более знаменитым, чем Демон-медведь Оникума.

На этом со взводом полиции из Цуямы будет покончено. Там не так уж много людей. Останется только приехать пожарным. С ними проще. Ведь они почти безоружны. Но я не настолько глуп, чтобы снова ждать на той же позиции. Если они увидят, что полицейский грузовик стоит и все полицейские убиты, пожарная машина остановится далеко, не доезжая до места. Здесь стрелять из ружья бессмысленно.

Поэтому я подготовлю вторую позицию у той же дороги, на этот раз под прикрытием храма ближе к Цуяме. Я переберусь туда и устрою засаду пожарной команде. Телефон работать не будет, поэтому связаться с Цуямой из полицейского участка не получится. Пожарные поедут в Каисигэ, ни о чем не подозревая. Сначала я буду стрелять по шинам. Как только грузовик остановится, начну стрелять в пожарных. Жаль, но я убью их всех. Я в одиночку уничтожу два взвода, один полицейский и один пожарный. Из этого можно сделать книгу или кино. Газеты по всей Японии будут в ужасе подробно писать об этом.

После этого я не торопясь отправляюсь на гору Сэннин. Арестовывать меня будет некому. Поднявшись в горы, я не буду бегать, как Оникума. Сколько ни бегай, в конце концов у меня кончится еда, да если бы и удалось сбежать, я все равно умру от туберкулеза. Поэтому я напишу предсмертную записку, в которой расскажу, какие мерзкие люди живут в этой деревне, и покончу с жизнью выстрелом из ружья.

Многие японцы узнают о деревне Каисигэ. И задумаются, о чем говорит серия совершенных мной убийств. И тогда эта деревня станет хоть немного лучше, чем раньше. Прекратятся хождения по ночам к чужим женам. Ведь Китидзо Инубо будет мертв. А кроме него больше некому заниматься этим открыто. Со временем этот ужасный обычай, несомненно, исчезнет. Моя смерть будет не напрасной.

7

Вскоре после новогодних праздников в 1938 году Муцуо Тои посетил Гоити Окаэ, ростовщика из деревни Каисигэ, и попросил его одолжить ему денег. Окаэ был немного удивлен, так как это была его первая встреча с Муцуо, который к тому же пришел без рекомендации. Кроме того, до него доходило о Муцуо много нелестных слухов, поэтому он почувствовал себя несколько растерянно.

Однако Муцуо вел себя сдержанно и был весьма обаятелен. У Окаэ не сложилось о нем плохого впечатления.

– Что вам нужно? – спросил Окаэ.

– Около тысячи иен… – извиняющимся тоном сказал Муцуо.

– Тысяча иен, – Окаэ закатил глаза. – Тысяча иен – это большие деньги.

– Я собираюсь заложить дом и поля, – сказал Муцуо, склонив голову.

– На что ты собираешься потратить столько денег?

Окаэ, естественно, с подозрением отнесся к Муцуо. Слухи о поведении этого человека как раз гуляли по деревне.

– Даже до вас дошли эти слухи обо мне, – сказал Муцуо с улыбкой на лице.

Было бы странно, если бы Окаэ ничего об этом не знал.

– Нельзя сказать, что ничего не слышал, – ответил поэтому Окаэ, невнятно выговаривая слова.

– Это все ложь. Никто меня не понимает. Господин Окаэ, разве я выгляжу таким злодеем? – спросил Муцуо мягким тоном с улыбкой.

– Да, бывает, люди говорят безответственные вещи, – ответил Окаэ, к собственному удивлению.

Муцуо Тои произвел на него при личном общении впечатление мягкого человека, совсем не такое, которое могло сложиться под влиянием слухов.

– Я больше не смогу оставаться в деревне, если так будет продолжаться. Я подумываю о том, чтобы уехать.

– Куда вы поедете?

– Собираюсь в туберкулезный санаторий.

– А что бабушка будет делать?

– Я хочу снять ей дом рядом с санаторием и поселить ее там.

Сказанное Муцуо звучало вполне благоприятно.

– Бабушка уже старая, она больше не работает. Если у нас будет 1000 иен, нам двоим хватит на питание, и нам не придется какое-то время беспокоиться. А за это время я выздоровею, стану работать и позабочусь о бабушке, – сказал Муцуо, показывая брошюру о туберкулезном санатории, которую он принес с собой.

* * *

Позже Окаэ тщательно изучил недвижимость, которую Муцуо отдавал в залог, и в середине февраля одолжил ему 600 иен. Сумма кредита уменьшилась, поскольку, хотя дом можно было заложить, поля уже были заложены Сельскохозяйственно-промышленному банку Окаямы. В этот период Муцуо явно начал готовиться к войне против деревни Каисигэ, полицейского управления и пожарной охраны Цуямы. Эти 600 иен, конечно, были предназначены на финансирование этой войны. Возвращать их он не собирался. Одолжив, он считал их своими. Так или иначе, он все равно собирался умереть.

На эти деньги Муцуо начал закупать оружие и порох в оружейных магазинах города Цуяма. Охотничье ружье было модифицировано до девятизарядного типа, а пули заменены на более смертоносные пули дум-дум. Дум-дум – это пуля, головка оболочки которой частично раскрывается, чтобы обнажить свинцовый сердечник. Такие пули можно изготовить самостоятельно. Рана от такой пули получается гораздо больше и трудно заживает, что делает ее смертельной даже при одном выстреле. Поэтому использование этих пуль на войне было запрещено международным правом. Они применяются только для охоты на диких животных. Название пули происходит от того, что пули этого типа были впервые изготовлены в городе Дум-Дум в Индии.

Кроме того, Муцуо перестал носить с собой ружье во время ночных обходов, а начал украдкой ходить в сосновый лес в горах Сэннин и настойчиво практиковаться в стрельбе. Ружье больше не мозолило глаза жителям деревни. До этого он тренировался от случая к случаю, но теперь стал упражняться регулярно и прилежно. По большей части он тренировался после наступления темноты, и делал это в самых разных ситуациях – стрелял от бедра, вслепую и на бегу. Причем, поскольку он делал это ночью, полагаясь на луну или слабый свет фонарика, окрестные жители недоумевали и распространяли очередные сплетни. Ночью выстрелы были хорошо слышно. Так что сплетни быстро распространились по Каисигэ.

Сначала в деревне думали, что это стреляют на занятиях по военной подготовке ученики средней школы в Цуяме. После событий на мосту Марко Поло военная подготовка в средних школах была значительно усилена, и ученики старших классов регулярно стреляли боевыми патронами.

Однако вскоре жители села узнали, что это не военная подготовка. Для этого оказалось достаточно спросить кого-то из самих учеников школы. Люди сразу же начали говорить, что это Муцуо.

– Стреляет день и ночь, опять и опять. Куда он там палит?

– Если столько стрелять, то и самый паршивый стрелок куда-нибудь попадет.

После инцидента полиция обследовала место, где тогда тренировался Муцуо. В отчете говорится, что несколько 30-летних сосен буквально изрешечены многочисленными пулями. Муцуо тренировался каждый день, стреляя по соснам.

Примерно в это же время Муцуо стал участником еще одного незначительного инцидента. Когда обнаружилось, что Муцуо ночью навещал Тоё Оикаву, он, следуя деревенским обычаям, пришел к ним в дом с саке и закусками, чтобы помириться. При этом он попросил быть посредниками двоих своих знакомых – Цуёси Имадэру, углежога и охотника, с которым он познакомился благодаря своему увлечению охотничьим оружием, а также крестьянина Итиро Намбу.

Муцуо принес не только алкоголь, но и большой сверток мяса. Они впятером, включая Оикаву и его жену, жарили мясо и пили саке. Муцуо объяснил, что это было мясо зайца, которого он убил на горе Сэннин. Тацуо, человек добродушный, был в восторге от такого подарка, и они даже спели все вместе.

Однако по дороге домой после встречи, когда Муцуо остался наедине с Имадэрой, он сказал ему, что мясо, которое он только что съел, на самом деле было собачатиной.

– Это была старая собака, которая все равно должна была вот-вот сдохнуть. Подойди сюда на секунду, – сказал Муцуо, ведя Имадэру за угол дома.

Там он раскопал землю и показал ему труп собаки.

Имадэре стало плохо, его чуть не вырвало.

– И ты это ел? – спросил Имадэра.

– Я не ел. Просто делал вид, – ответил Муцуо спокойно.

* * *

После этого, как уже было сказано выше, полиция провела обыск в доме Муцуо и забрала не только его оружие, но и лицензию на охотничье ружье. Это произошло потому, что действия Муцуо вызвали сильное беспокойство у жителей деревни, и таких мер со стороны полиции следовало ожидать.

Что касается Муцуо, то это сильно расстроило его планы. Без охотничьего удостоверения стало сложно приобретать не только охотничье оружие, но и патроны и порох. По крайней мере, в городе Цуяма это было теперь невозможно. До сих пор у Муцуо было три охотничьих ружья, а теперь для реализации своего плана убийства он должен был достать хотя бы одно. И даже если бы ему удалось раздобыть одно, то купить три или четыре шансов не было. Так что и одно – это в лучшем случае.

Это означало, что больше не было места для придуманных им игровых трюков, таких как положить рядом два трупа, изображающих двойное самоубийство влюбленных, и дать каждому в руки по ружью.

Вечером 13 марта, сразу после обыска полиции и конфискации оружия и охотничьей лицензии, Муцуо внезапно появился в доме упоминавшегося уже охотника Цуёси Имадэры.

– Господин Цуёси, – обратился он к хозяину своим обычным дружелюбным тоном, – я, кажется, где-то обронил свою охотничью лицензию. Не могли бы вы купить мне немного пороха на свою лицензию? У меня есть 10 иен. Мне нужно 100 гильз и 100 зарядов бездымного пороха. Оставшиеся деньги можете взять себе.

Десять иен – это большие деньги, так что должно было остаться еще три или четыре иены, вполне приличная сумма, поэтому Имадэра сказал «хорошо», прыгнул на велосипед и быстро поехал в оружейный магазин Катаямы в городе Цуяма и купил все, что ему было сказано. Поскольку упаковка бездымного пороха стоила две иены, а коробка гильз – три, у Имадэры осталось пять иен. На эти пять иен он в том же магазине купил порох и гильзы и себе.

Без охотничьей лицензии купить оружие или порох было нельзя, но это только по правилам, а в то время их можно было и обойти. Оружейные магазины в городе легко продавали посетителям оружие и порох, просто записав их имя и адрес. То, что Муцуо попросил Имадэру купить только порох, позволяет предположить, что Муцуо планировал отправиться в Осаку, где с помощью Утиямы рассчитывал вскоре купить новое ружье.

5 апреля доктор Мицудзо Ито принимал пациента с зубной болью в выездной стоматологической клинике, открывшейся в деревне рядом с Каисигэ. После этого пациент еще несколько раз посещал клинику, а когда лечение закончилось, он обратился к доктору с просьбой:

– Я слышал, что у вас есть большая коллекция мечей. Это правда?

Пациентом был Муцуо Тои. В этот момент он держался очень почтительно.

– Да, есть, – легко ответил доктор.

Доктор Ито был известен в этом регионе как коллекционер мечей. В новогодние дни прошлого 1937 года он создал и возглавил ассоциацию любителей мечей. Муцуо, должно быть, услышал об этом и решил к нему обратиться.

– На самом деле я хотел бы вас кое о чем попросить, – начал Муцуо, как обычно, своим дружелюбным, слегка льстивым тоном.

– О чем именно?

– Дело в том, что мой двоюродный брат служит в полку Окаяма, и до сих пор он был капралом, но теперь его повысили до сержанта, и он может носить военный меч. Так вот, я хотел бы подарить ему меч в ознаменование продвижения по службе. Если вы не возражаете, не могли бы вы уступить мне один из ваших мечей, если у вас найдется что-нибудь по разумной цене.

Позже Ито сказал, что его тронул искренний тон Муцуо. У Муцуо Тои от рождения была нравившаяся людям манера говорить. В то время попросить что-нибудь ради военного перевешивала все остальные соображения. Муцуо все ловко рассчитал.

– Если это подарок для военного, то я не могу отказать. Приходите ко мне домой. Я найду вам что-нибудь подходящее, – ответил врач.

– Правда? Спасибо вам огромное. Я прямо сейчас сообщу двоюродному брату, – сказал Муцуо и пошел домой совершенно довольный.

Три или четыре дня спустя доктор Ито встретился вечером с Муцуо Тои перед станцией Каисигэ. Муцуо был одет в тренировочную форму юношеской школы и, вежливо поприветствовав доктора, спросил, можно ли пойти к нему посмотреть меч. Поскольку в то время у доктора Ито не было других дел, он согласился и вернулся домой с Муцуо. Затем он принес из дальней комнаты три меча, которые выбрал для Муцуо, и подробно рассказал о каждом.

– Доктор, вы согласитесь уступить мне этот? – робко сказал Муцуо, держа один из мечей.

Это был новый меч Кага длиной 1 сяку и 9 сун. Однако, несмотря на то что он назывался новым, он был изготовлен 200–300 лет назад, и стоимость его по каталогу мечей составляла 70–80 иен.

– Вы просите цену по каталогу? – робко спросил Муцуо.

– Погоди-ка…

Доктор задумался. Если запросить полную цену, то у молодого человека такого возраста не может быть столько денег.

– Поскольку это подарок военному, я в знак уважения отдам за 30 иен.

– Правда? Какое вам спасибо, какое огромное спасибо! – сказал Муцуо.

Он достал пачку одноиеновых купюр из кармана тренировочной формы, отсчитал тридцать и протянул их. Затем он достал платок, завернул в него меч, поспешно встал, несколько раз поклонился и покинул дом доктора. Судя по тому, как он торопился, он боялся, что доктор передумает.

В том же году Муцуо обратился с просьбой к Хисаси Утияме, который жил в гостинице «Нанива Синкан» в Осаке. Муцуо внезапно позвонил ему примерно в середине апреля.

– Я сейчас в Осаке. Если хочешь встретиться со мной, приезжай сюда.

– Где ты сейчас?

– Отель «Синсайбаси».

Утияма был удивлен:

– С чего это ты в таком месте? Ты что, там остановился?

– Точно.

– Откуда ты взял такие деньги?

– Ладно тебе, просто хотелось посмотреть, как тут. Так что заезжай.

Когда Утияма пришел в гостиницу, он обнаружил, что Муцуо остановился в одноместном номере люкс, и горничная уже принесла им напитки и еду. Он ждал Утияму. Тот был ошеломлен.

– Эй, откуда у тебя деньги на эту роскошь? – воскликнул Утияма.

Муцуо ухмыльнулся:

– Не волнуйся, все в порядке.

– Если у тебя столько денег, не лучше ли нанять классную проститутку?

Муцуо сказал, что все в порядке, пригласил его поесть и объяснил, что все имущество, которое принадлежало его бабушке, теперь записано на его имя.

Утияма, который только что вышел из дешевой гостиницы в районе публичных домов, был поражен роскошной атмосферой лучшего осакского отеля.

– Вообще-то, у меня есть к тебе небольшая просьба, – сказал Муцуо за ужином.

– Если речь о женщине, то можешь на меня положиться, – энергично сказал Утияма.

– Это само собой, но мне нужен кинжал.

– Кинжал? – снова удивился Утияма. – Что ты с ним будешь делать?

– Он не мне нужен.

– А кому? Якудза?

– Врачу.

– Для чего врачу может понадобиться кинжал?

– Он председатель ассоциации любителей мечей. У него уже большая коллекция прекрасных мечей, а теперь он ищет кинжалы. Я рассказал ему о тебе, и он подумал, что у тебя должны быть знакомые в якудза.

– Это верно, сколько угодно.

– Хоть один сможешь достать?

– Ну, в принципе, да, но не знаю, согласятся ли продать. Кинжал – это рабочий инструмент якудза.

– Я прошу.

– Попробую, но, наверное, не сразу.

– Постарайся побыстрей. Я отблагодарю.

Когда они кончили есть, Утияма снова завел старый разговор:

– А как ты насчет женщин?

– У меня есть деньги, хочется разок попробовать с высококлассной проституткой, – сказал Муцуо.

Утияма кивнул с удовлетворением.

– Проститутку высокого класса надо искать в апартаментах Сумиёси, – сказал Утияма.

Утияма, видимо, считал необходимым предупредить об этом заранее.

– Апартаменты Сумиёси?

– Да, в апартаментах Сумиёси жила твоя любимая Сада. Она одно время была высококлассной проституткой. Там и сейчас живут ее коллеги. Их там много.

Когда Утияма сказал это, глаза Муцуо загорелись.

– Вот это мне подходит! – сказал он.

В апартаментах Сумиёси Сада Абэ раньше работала под именем Нобуко Ёсии. Здесь она торговала своим телом, стала наложницей троих мужчин и вела беззаботную жизнь, полную азартных игр. Однажды ее арестовали за азартные игры, и в какой-то момент она задумалась над своим существованием и начала жить трезвой жизнью без мужчин, но есть свидетельства, что у нее развилось психическое расстройство, от которого ей пришлось лечиться у врача.

В это время Утияма познакомил Муцуо с проституткой по имени Харуё Оикава, которую курировал его знакомый якудза Гиндзо Такаяма. Оикава занимала ту же комнату, в которой раньше жила Сада Абэ. В 1940 году эту женщину арестовали за незаконную проституцию, вот тогда-то она и рассказала полиции в подробностях о своей связи с Муцуо Тои незадолго до инцидента.

Когда Муцуо услышал, что Оикава живет в той же комнате, что и Сада Абэ, он сразу же выбрал ее своей партнершей. Едва войдя в комнату, он с волнением огляделся и потом всю ночь требовал от Оикавы то одного, то другого. Хотя никаких особо извращенных фантазий у него не было, Муцуо каждый раз с глубоким волнением говорил, что ему хотелось бы узнать, делала ли Сада что-то подобное.

На следующий день Утияма за пять иен получил у Такаямы кинжал и продал его Муцуо за девять. Муцуо на самом деле хотел купить два кинжала, но согласился и на один, раз другого варианта не было, и отдал Утияме десять иен, сказав, что 1 иена – это плата за его услуги.

Из различных показаний, собранных после инцидента, стало известно, что Муцуо в этот период различными путями активно добывал себе оружие. Таким образом, он готовился к преступлению. При этом у него появились определенные перемены в настроении. Он полностью отказался от своей страсти к трюкам в духе детективных романов, которые когда-то планировал. Полиция уже конфисковала у него несколько единиц оружия, и после этих рейдов он стал настолько знаменит в деревне, что не было никакой возможности представить дело так, что планируемое преступление совершил кто-то другой.

В то же время план в голове Муцуо разросся до размеров гораздо более масштабного массового убийства. Он начал думать, как одновременно убить побольше людей. В дополнение к своим личным обидчикам он включил в их число тех, кого считал вредными насекомыми, недостойными существовать на этом свете и подлежащими уничтожению божественной силой, таких в деревне было очень много.

Муцуо также потерял и интерес к войне с полицией и пожарной службой Цуямы. Он решил, что после убийства такого количества людей у него может не остаться сил, чтобы убивать еще сотрудников полиции и пожарных. К тому же, по его мнению, он планировал справедливую войну и раздумал хоронить невинных людей. Муцуо не испытывал личной обиды или недоверия к сотрудникам полиции и пожарной охраны Цуямы.

Предполагают, что Муцуо снова поехал в Осаку один 24 апреля. В тот день в магазине Куритани по адресу Ниси-ку, Кёмати-дори, 5, появился человек с местным акцентом, назвавшийся Томио Нисиямой, и попросил показать ему 100 боевых патронов и ящик для их хранения, а на следующий день, 25-го числа, явился снова и купил их.

Около 14:30 25-го числа тот же Томио Нисияма, одетый в черную куртку со стоячим воротником, зашел в оружейный магазин Суми по адресу Хигаси-ку, Утихон-мати, 3-36. Есть запись, что он купил за 160 иен подержанное пятизарядное охотничье ружье «Браунинг» 12-го калибра, сменный магазин помпового типа, чехол для ружья и банку ружейного масла.

Томио Нисияма вновь появился в оружейном магазине Суми 1 мая и с тем же местным акцентом попросил поменять купленное им ружье на другое того же образца, поскольку приобретенное ранее оказалось неисправно. В ходе полицейского расследования после инцидента было установлено, что по адресу, указанному Томио Нисиямой, человек с таким именем не проживает, а поскольку он находился рядом с местом фактического проживания Тои, был сделан вывод, что Нисияма – это и есть Муцуо Тои, который представился в магазине вымышленным именем. Позже Муцуо убил тридцать человек именно из бывшего в употреблении пятизарядного охотничьего ружья 12-го калибра фирмы «Браунинг», переделанного под девятизарядный магазин.

Видимо, Муцуо сам переделал его. Конечно, девятизарядный магазин лучше пятизарядного с точки зрения экономии времени. В ночь жестокого преступления Муцуо был вооружен этим охотничьим ружьем, одним японским мечом и двумя кинжалами. Где он взял второй кинжал, так и осталось неустановленным.

8

Вечером 15 мая 1938 года, когда Нобору Нисикава вернулся домой из конторы, его встретила бледная жена.

– Дорогой, похоже, может случиться что-то ужасное, – сказала она тихим голосом.

– О чем ты говоришь? Что ужасное?

– Канэ Ёсида мне сегодня рассказала. Кимиэ Сэра уехала из деревни.

– Уехала? И муж ее Тамоцу тоже?

– И Тамоцу, и четверо детей, все.

– Вся семья?

– Да, и все вещи забрали.

– Куда они собрались?

– В Киото, говорят.

– С чего это?

– Говорят, что тут их всех убьют.

– Кто убьет?

– Вроде бы Муцуо Тои.

– Почему этот человек должен убивать кого-то из семьи Сэра?

Нисикава не смог удержаться от смеха:

– Смешно подумать, что человек вроде Тои может кого-то убить. Этот хилый парень!

– Какой бы хилый он ни был, никогда не знаешь, что может сделать человек, которого загнали в угол.

– А кто собирается загонять его в угол? Ладно, лучше накрывай скорее на стол, – сказал Нисикава и снял куртку.

– Я не знаю. Но лучше держаться осторожнее.

– Муцуо Тои просто болтает ловко. Наговорить он может кучу всего. Но он слабак и ничего не может сделать.

– Канэ сказала то же самое.

– Правда?

– Канэ сказала, что Кимиэ Сэра звала ее сегодня уехать вместе.

– Что ты говоришь! Предложила ей сбежать вместе?

– Именно. Похоже, Муцуо Тои собирается скоро устроить что-то ужасное. Сказала, что оставаться в деревне и ничего не делать опасно, поэтому и позвала сбежать вместе с ними в Киото…

– Дурь какая-то! Человек, который собирается что-то устроить, не стал бы распространять такие слухи.

– Думаю, да.

– Само собой! Если человек планирует что-то серьезное, он не станет никому говорить. Этот парень все время только болтает. И что ответила Канэ?

– Она сказала, что ее не за что так ненавидеть, чтобы убить.

– Отказалась?

– Да.

– Ну и хорошо. Ружье у него забрала полиция, что он может без него сделать?

Тут Нисикава вспомнил, что Кимиэ Сэра, вся бледная, приходила в контору несколько дней назад.

Тогда она неожиданно попросила у него копию прописки и удостоверения личности. Нисикава отвечал как за военный учет, так и за прописку, поэтому он быстро подготовил документы и передал ей. Тут Кимиэ повела себя несколько странно.

– Извините, господин Нисикава, можно вас на минутку?

С этими словами она потянула Нисикаву за рукав и вывела на задний двор.

– Господин Нисикава, у меня есть к вам просьба, – сказала она изменившимся тоном.

– Какая же?

– Пожалуйста, поймите, что это самая большая просьба за всю жизнь. Прошу, никому не говорите об этом.

Кимиэ Сэра всегда была скромной и вежливой женщиной, но в это время она держалась еще более смиренно, почти раболепно. Она глубоко кланялась Нисикаве и говорил умоляющим тоном. Нисикава растерялся.

– О чем не говорить?

Он совершенно не мог понять, о чем она просила его не говорить.

– Что я взяла копию прописки и удостоверение личности.

Нисикава и тут засмеялся:

– Да некому мне об этом говорить. Какой мне смысл? Так что если даже попросят, я ничего не скажу.

Нисикава отметил, что после этих слов на щеках Кимиэ появился румянец. Видимо, это ее очень заботило.

Нисикава хотел расспросить ее, в чем дело, и начал было задавать вопросы, но в это время вышла сотрудница позвать его в контору, и он так и не смог этого сделать.

Кимиэ несколько раз поклонилась Нисикаве и, то и дело поворачиваясь к нему лицом, вышла со двора. Нисикаве все время было любопытно, что она задумала, и тут наконец до него дошло, что она готовилась к побегу из деревни.

– Почему она так боится такого слабака, как Муцуо Тои? Глупость какая-то, – снова сказал Нисикава.

Преступление совершилось 20 мая. Точнее говоря, по оценке следствия примерно в 1:00 ночи 21-го числа, но это можно считать поздней ночью 20-го. В тот день жители деревни видели, как Муцуо Тои ездил на велосипеде взад и вперед по дорогам в полях вокруг Каисигэ и по тропам в горах. Видимо, так он пытался определить время, которое потребуется для преодоления расстояния между местом преступления и сельской администрацией. Деревенская контора была расположена рядом с полицейским участком и пожарной частью. Для человека, ставшего свидетелем преступления, естественно скрыться с места происшествия и поспешить на велосипеде в администрацию, полицейский участок или пожарную часть, чтобы сообщить о чрезвычайной ситуации. Муцуо, любивший детективные истории, похоже, учел это время заранее.

Это также указывает на то, что Муцуо больше не собирался воевать с полицией и пожарными Цуямы. Если бы он планировал устроить засаду на полицейский грузовик из Цуямы на дороге, это время не имело бы большого значения. Муцуо собирался убить тех, на кого был обижен, и тех, кого считал злом, не достойным существовать в этом мире, а затем быстро покончить жизнь самоубийством до прибытия полиции. Вот почему ему было важно точно рассчитать время.

Более того, около 17:00 20-го числа, примерно за 8 часов до преступления, мужчина по имени Канъити Утияма, работая на своем поле, видел человека, одетого в черное, который взобрался на опору электропередачи с трансформатором и что-то там делал. Утияма подумал, что это был электрик, но, учитывая преступление Муцуо и отключение электроэнергии, произошедшее той ночью по всей деревне Каисигэ, теперь считают, что мужчина, взобравшийся на столб, тоже был Муцуо.

Это действие также было хорошо обдумано, что характерно для Муцуо. Задуманное им лучше было делать в темноте. Муцуо, вероятно, сразу же об этом подумал. Тогда бы его никто не смог увидеть на столбе, но появлялась опасность того, что при внезапном отключении света по всей дереве в темное время все жители одновременно забеспокоятся, кто-то из них выскочит из дома и пойдет к электрическому столбу. А это помешает выполнению преступного плана. Подумав об этом, Муцуо, вероятно, решил перерезать провода еще при свете дня, хотя и существовал риск быть замеченным. Он решил, что риск общей шумихи будет ниже, если жители деревни узнают об отключении электроэнергии по отдельности, только когда начнут в сумерках включать свет.

Муцуо рассудил правильно, в ту ночь вся деревня Каисигэ осталась без электричества, что создало большие проблемы для жителей. Луны не было, стояла полная темнота.

Сюн Инубо решил сходить посмотреть, можно ли что-то поправить, и отправился к Тои одолжить фонарь. Когда он, открыв дверь, позвал Муцуо, тот вышел навстречу, держа в руках горящую свечу.

– В чем дело? – сказал Муцуо своим обычным тоном.

– Электричества нет; хочу залезть на столб посмотреть, в чем дело. Не мог бы ты одолжить мне на минутку свой фонарь «Националь»?

– Конечно, – дружелюбно сказал Муцуо, – бери, не стесняйся.

Муцуо снял фонарь со своего велосипеда, стоявшего в прихожей, и протянул его Сюну.

Сюн Инубо схватил его и попытался в одиночку взобраться на ближайший электрический столб, но он в этом деле ничего не понимал. Он быстро спустился со столба и увидел вокруг небольшую толпу зевак, среди которых был и Муцуо.

– Эй, Муцуо, у тебя отличная голова. Может, попробуешь починить? – обратился к нему Сюн.

– Я не умею, ничего не смогу сделать, – сказал он спокойно.

С этими словами Муцуо, забрав фонарик, не торопясь пошел домой. Это был тот самый фонарик «Националь», который фигурировал потом в преступлении.

Причину отключения электроэнергии уже после преступления обнаружил инженер акционерной компании «Каисигэ суйрёку дэнки». Согласно его отчету, электрические провода на столбах № 6 и № 8 на линии, ведущей в Каисигэ, были умело перерезаны, что было трудно сделать любителю. Это еще раз подтверждает незаурядные способности Муцуо Тои.

Вскоре время перевалило за полночь 21 мая. Погода была пасмурная, ветер дул с юга, и хотя стояла весна, было довольно холодно. Около часа ночи начался небольшой дождь, но вскоре он прекратился, тучи постепенно рассеялись, и из-за них время от времени выглядывала луна.

Глава 11

1

Около 2:40 ночи 21 мая 1938 года кто-то постучал в дверь полицейского участка Каисигэ. Офицер Такэси Имада проснулся в своей кровати. Стук в дверь не прекращался, слышался голос, кричавший «Беда, беда!» Когда полицейский встал, подошел к входной двери и открыл ее, он обнаружил Юити Танно, стоящего там в ночной рубашке с изменившимся лицом. В небе стояла луна, освещая растрепанного Юити голубоватым светом.

– А, господин Танно! Что случилось? – сказал Имада.

Он увидел, что все тело Юити Танно тряслось, он наклонился вперед и тяжело дышал.

– Господин Имада, страшное дело, – наконец проговорил Танно хриплым голосом, едва переводя дыхание.

– Что случилось, в такое-то время? Ну зайдите сюда на секунду, холодно.

Да и на самом деле, сразу после дождя похолодало, несмотря на май.

– Заходите быстрее, успокойтесь и расскажите мне, что произошло.

Имада включил электрический фонарик, Юити вошел внутрь, и стало видно, что у него по лбу катятся крупные капли пота. Юити рухнул на ближайший стул, его тело все еще тряслось.

– Это ужасно, мою мать убили. Пожалуйста, пойдемте скорее.

– Что? Убили?

Имада сначала не мог поверить своим ушам. Он давно работал в полиции. Уже больше десяти лет он служил участковым в Каисигэ. Однако до сих пор он никогда не сталкивался даже с какими-нибудь случаями нанесения травм, не говоря уже об убийствах.

– Что значит – убили?

– Да, убили! – Юити все еще продолжал тяжело дышать.

– Кто убил?

– Кто? Муцуо Тои.

– Вы сказали, Тои?

– Да!

– Расскажите подробнее.

– Мы с мамой легли спать в комнате, где разводим шелковичных червей, и вдруг туда ворвался Муцуо и выстрелил в маму из ружья. Я точно не проверял, но не уверен, что мама еще жива. Я подумал, что буду следующим, в ужасе выскочил из дома, побежал, не помня себя, и вот, добрался сюда, чтобы сообщить. Думаю, Муцуо собирался следующим убить меня. Я чудом спасся, чуть не задохнулся. Я не знаю, что происходит, я слышал громкие выстрелы на улице, наверное, он собирается убить еще кого-то.

Офицер Имада был поражен этим сообщением, но поспешно собрался, позвонил в управление полиции префектуры и в полицейский участок соседней деревни, чтобы сообщить о ситуации, а также попросил прислать пожарную команду. Он приказал жене вызвать врача, связаться с мэрией и звонить в колокол, а сам вместе с Танно отправился на место происшествия.

После того как Имада увидел место происшествия, его отчет в управление полиции префектуры стал еще более конкретным.

«Муцуо Тои из деревни Каисигэ, 22 года, убил семерых жителей этого района и находится в бегах. Судя по всему, несколько человек получили ранения. Предположительно, орудием убийства является пистолет, а причиной стал острый приступ сумасшествия».

Видимо, он подумал, что это был пистолет, потому что ружье у Муцуо он уже конфисковал. В голову Имаде, а также тем, кто получил его сообщение, сразу же пришел инцидент Оникумы.

Мать Юити, Токи, получила несколько ранений в нижнюю часть тела и была найдена в помещении для разведения шелковичных червей. Раны были большие, было понятно, что это не обычные пули. Немедленно вызвали врача по имени Манбукуро, ей срочно сделали переливание крови, и она прожила еще некоторое время, но спустя примерно шесть часов после выстрелов умерла.

Свидетелей всех действий Муцуо Тои в ночь преступления не осталось. Поэтому здесь остается только реконструировать, исходя из результатов. Если отсчитать время в обратном порядке, то получается, что Муцуо Тои встал с постели около часа ночи и, стараясь не разбудить Инэ, поднялся по лестнице на чердак. Это он проделывал уже много раз, когда уходил на ночные визиты. Затем он достал все приготовленное из стоявшего там чайного ящика. Он провел много времени, обдумывая свое снаряжение и оружие.

Сначала Муцуо надел черную одежду европейского покроя. Он выбрал ее потому, что черный цвет сливается с темнотой, и к тому же ему казалось, что по внешнему виду и удобству она похожа на военную форму. Затем он туго завязал гетры поверх штанов. Это также было подражанием военной форме. В то время гетры считались самым удобным снаряжением для боя. Он купил их для занятий по военной подготовке, когда учился в школе, они были еще как новые, поскольку использовались всего один или два раза. Сверху он надел дзика-таби[31].

Голову он обернул повязкой из тэнугуи[32] и туго завязал ее сзади. Справа и слева он вставил в нее два фонарика для освещения цели. Однако одного этого было недостаточно, чтобы осветить нижнюю часть тела противника, поэтому он повесил на грудь велосипедный фонарь «Националь», а чтобы он не болтался, закрепил его еще одной веревкой.

Потом он перекинул патронташ по диагонали с левого плеча к правой подмышке, а сверху на талии закрепил веревкой. Поверх него застегнул кожаный ремень. Этот ремень выполнял и еще одну важную функцию. На него он повесил японский меч и два кинжала. Они были прикреплены к левому бедру так, чтобы их можно было легко вытащить правой рукой.

По карманам он распихал около 100 боевых патронов. На этом подготовка завершилась. По сегодняшним меркам одежда Муцуо может показаться странной, но в то время она соответствовала представлениям о боевой экипировке. Муцуо Тои ни в коем случае не был сумасшедшим, и голова его работала четче, чем когда-либо. Не следует упускать из виду, что при подготовке этого преступления Муцуо пригодилось довольно агрессивное воспитание в молодежи милитаристского духа и проводившиеся в школе военные тренировки. От отличников в то время тоже требовалось быть храбрыми.

Закончив подготовку, Муцуо схватил свое охотничье ружье «Браунинг», к которому приспособил девятизарядный магазин, и, стараясь не шуметь, медленно спустился по лестнице.

Инэ спала. Эта старушка воспитывала Муцуо 22 года. Муцуо, решившись на зверские преступления, мучительно размышлял, как поступить с ней. Муцуо смертельно ненавидел Инэ из-за ее необразованности и эгоизма, из-за нежелания отпустить его, чтобы не оставаться одной, но он был благодарен за ее слепую преданность. До сих пор он ни разу не думал о том, чтобы убить ее. Но теперь он собирался уничтожить много людей. Это должно было вызвать страшный шум по всей Японии. Было бы жестоко оставить старуху одну в такой ситуации. Поэтому Муцуо решил последовать примеру военачальников прошлого и первой убить Инэ. Он подумал, что это будет более милосердно.

Убить Инэ было проще всего. Поэтому он не собирался использовать для этого пистолет или меч. Вместо них он выбрал топор для рубки дров. Последние несколько дней Муцуо точил его самым тщательным образом. Он спустился в прихожую и взял топор, прислоненный к стене. Затем он вернулся к постели Инэ.

Инэ крепко спала. Ему вспомнилась вся его 22-летняя жизнь. Все время Муцуо был рядом с Инэ. Когда он учился в начальной школе, она не сомневалась, что он станет великим человеком. Муцуо очень жалел, что не смог этого сделать. Однако отчасти причиной этого послужил эгоизм Инэ. Муцуо ненавидел ее за это.

Но когда он был уже готов убить старуху, которой был обязан всей своей жизнью, из глаз Муцуо потекли слезы жалости. Из-за них зрение потеряло четкость. В тумане все происходящее стало нереальным. Дьявол овладел его сердцем. Люди вокруг и в следующих поколениях будут называть его дьяволом за жестокое убийство собственной бабушки. Но никто из них не будет знать, что при этом он плакал. Он был слабым человеком. Поэтому над ним все издевались. И в нем не было никакого раскаяния. Его бесило высокомерие деревенских жителей. Он надеялся, что в следующий раз родится сильным.

– Прости меня, бабушка, – прошептал Муцуо про себя.

Затем он взмахнул топором обеими руками и направил его на шею старухи Инэ. Единственное, что он мог сделать для нее – это обезглавить одним ударом и не дать почувствовать никакой боли. Он вложил в удар всю свою силу и опустил топор.

С глухим стуком голова Инэ отскочила на татами, перекатилась к ширме сёдзи и остановилась правой щекой вниз. Кровь хлестала фонтаном, быстро растекаясь по постели и татами.

Но Муцуо ничего не видел, он повернулся и вышел через заднюю дверь, все еще держа в руках ружье и топор. Снаружи все было мокрым. Прошел дождь. Но теперь тучи рассеялись. Подняв глаза, он увидел луну, висящую в небе. Голубоватый лунный свет ярко сиял на мокрой земле, и Муцуо, глядя на это, прислонил топор к стене к северу от задней двери.

Дом Тои был построен на небольшом возвышении, обложенном камнем. Поэтому спереди к нему вела каменная лестница. Муцуо не стал спускаться по ней, а спрыгнул с каменной стены и побежал по дорожке к дому Садако Канаи, к северу. Поздней ночью в деревне Каисигэ стояла тишина. Даже собак не было слышно. Все спали.

Садако Канаи была вдовой. Главой семьи считался старший сын Кацуо, но он находился в отъезде, так как служил в Корпусе морской пехоты в Курэ. Сейчас в дома должны были быть четыре человека: мать Садако, старшая дочь Аяко, второй сын Кацухиро и третий сын Ясуо, но Аяко ушла с ночевкой к Тиёкити Инубо, чтобы помочь с шелковичными червями.

Муцуо имел обиду на эту семью. Садако пускала его к себе за деньги и вещи, но когда она узнала о его болезни, резко переменилась и начала его проклинать. Мало того, она стала активно выставлять его дураком, рассказывая всей деревне, что она никогда с ним не спала и решительно его прогнала. Не только сама мать, но даже ее дети издевались над ним за спиной, защищая честь матери. Аяко тоже поначалу была с ним приветлива. Однако она приняла ложь матери за чистую монету, стала считать его бесстыдным развратником и избегать при встречах на улице.

Муцуо несколько раз бывал в этом доме ночью, поэтому хорошо знал его планировку, знал, кто в какой комнате спит. Он стоял перед домом Канаи. Пока еще никто из жителей деревни не догадывался о действиях Муцуо, поэтому он решил пробраться внутрь, не поднимая шума. Как и у всех, на входной двери не было замка. Так что Муцуо без проблем вошел через главную дверь.

Он прошел через прихожую, пересек кухню прямо в ботинках и вошел в комнату в шесть татами. В темной комнате, освещенной тремя фонариками, рядом друг с другом спали три человека. Муцуо старался действовать как можно тише. Если здесь сильно нашуметь, это осложнило бы дальнейшую работу. Звук выстрела разнесется по всей деревне. Поэтому он решил использовать ружье начиная со следующего дома. Муцуо осторожно положил ружье на татами у своих ног и медленно вытащил меч, купленный у доктора Ито. Затем он резко вонзил его в правую сторону шеи Садако. Из перерезанной сонной артерии кровь ударила фонтаном. Затем Муцуо также полоснул Садако по левой стороне груди и ударил в правое плечо, когда она повернулась спиной. Лицо Садако повернулось в сторону, и он снова ударил мечом в открытый рот.

Кацухиро, второй сын, спавший рядом с матерью, наполовину проснулся, недоумевая, что происходит. Нацелясь в шею, Муцуо нанес удар мечом. Четырнадцатилетний мальчик закричал и упал навзничь. Кровь хлестала из его шеи. Одиннадцатилетний Ясуо тоже медленно поднялся и громко закричал. Возбужденный криком, Муцуо с яростью накинулся на него и убил, нанеся восемь ударов мечом в верхнюю часть тела. Как и ожидалось, старшая дочь Аяко отсутствовала. Муцуо испытывал ненависть и к ней, поэтому собирался пойти в дом Инубо и убить Аяко там.

Муцуо взмахнул мечом. Брызги крови разлетелись по татами. Взяв одеяло, Муцуо вытер кровь со своего меча. В этот момент он почувствовал, что его руки дрожат. Он не с первого раза вложил меч в ножны, отчаянно пытаясь расслабить замерзшие ладони, чтобы наконец отпустить рукоять меча. Он выбрался из дома Канаи, взяв с собой девятизарядное ружье, которое пока не понадобилось.

Когда он вышел на улицу, в деревне, освещенной ярким светом луны, все еще было тихо. Свет в домах так и не зажегся. Его еще не починили. Поняв это, Муцуо немного успокоился. Следующей на очереди была Канэ Ёсида.

Дом Ёсиды находился всего в паре шагов от дома Канаи. В семье Канэ было четыре человека: Сюити, ее муж и глава семьи, старшая дочь Ёсико и сестра Канэ Томоко. В последнее время говорили, что Канэ простудилась и лежит в постели.

Сюити женился на Канэ вторым браком. Ёсико, которой на тот момент исполнилось 22 года, была его дочерью от первой жены. Муцуо когда-то был влюблен в Ёсико, и у них тоже были физические отношения. Однако когда до Ёсико дошли плохие слухи о Муцуо, она стала избегать его и вышла замуж за крестьянина из соседней деревни Рёдзи Томоду.

Из-за этого Муцуо испытывал сильную неприязнь и к Ёсико. Томоко тоже была замужем за крестьянином из соседней деревни Сёити Каи. Ёсико и Томоко пришли в дом Ёсиды, чтобы позаботиться о простуженной Канэ, и остались там на ночь. Когда Муцуо узнал, что Ёсико живет сейчас в доме Ёсиды, он решил воспользоваться этим.

Семья Ёсида не запирала двери, как это было принято в деревне Каисигэ. Муцуо легко вошел спереди и поднялся из прихожей в коридор. Никто в этой деревне не запирал свои дома. Все знали друг друга как родных. По сути, они были одним кланом. Муцуо не понимал, почему они так плохо говорили о своем родственнике.

В первой попавшейся комнате в четыре татами спала Канэ. В одной комнате с ней больше никто не ложился, боясь заразиться. Муцуо встал рядом с постелью Канэ и медленно стянул с нее одеяло. В этот момент Канэ проснулась. Муцуо тут же нажал на спусковой крючок своего ружья. Тут впервые в деревне Каисигэ раздался выстрел, потрясший ночь. Разумеется, Сюити, Ёсико и Томоко, спавшие в соседней комнате за тонкой бумажной перегородкой, вскочили на звук.

Муцуо приставил ружье чуть выше пупка Канэ. Поскольку он стрелял пулей дум-дум со специальной головкой, в животе Канэ образовалась большая дыра размером с куриное яйцо, и ее внутренние органы вывалились наружу. Не обращая на это внимания, Муцуо тотчас же сдвинул перегородку сёдзи с такой силой, что она врезалась в столб.

В комнате вокруг котацу спали Сюити, Ёсико и Томоко, ногами к центру. При звуке выстрела и стуке открывающейся сёдзи Сюити широко открыл глаза, но еще в полусне лежал на постели. Увидев монстра с тремя светящимися глазами, он встал, но Муцуо сразу же подскочил к нему и выстрелил. Сюити был крепким человеком, но когда пуля дум-дум пронзила его левую часть груди, он упал на котацу лицом вниз.

Обе женщины в ужасе кричали. Но они замерли на месте и не могли пошевелиться. Муцуо выстрелил в одну за другой. Ёсико получила проникающее огнестрельное ранение в левое плечо и шею, а Томоко – в сердце. Одновременно со звуком выстрелов, прокатившимся по деревне, женщины замолкли.

Пуля дум-дум обладает огромной убойной силой, на теле Сюити она оставила дыру размером с медную монету в два сэна, примерно на 10 сантиметров ниже его левой груди. То же самое произошло и с Ёсико: огнестрельные ранения на ее плече и шее оставили дыры размером в два сэна. У Томоко было отверстие диаметром около 10 сантиметров, похожее на пещеру.

В конце склона перед домом Ёсиды находится дом Такацугу Канаи. Муцуо выбежал из дома Ёсиды, схватил ружье под мышку и побежал к нему вниз по холму. Ему нужно было спешить. Он боялся, что если Канаи услышал только что прогремевшие выстрелы, он может убежать. Семья Канаи состояла из четырех человек – ее главы Такацугу Канаи, которому на тот момент было 22 года, и его жены Тиэко, матери Такацугу Ясу и внука Ясу, и Такэо Инуямы, которому в то время было 18 лет. В этот доме одной из целей Муцуо была Тиэко, вторая дочь Канэ Ёсиды.

Потрогав входную деревянную дверь, он обнаружил, что этот дом тоже не заперт. Открыв деревянную дверь, Муцуо пробежал по прихожей и заскочил на кухню. Он пересек ее, грубо распахнул раздвижную дверь в заднюю комнату в шесть татами и вошел. Там был котацу, и на одной постели спала молодая пара, Такацугу и Тиэко. При звуке открывающейся двери Такацугу сел, за ним села Тиэко. Муцуо прыгнул и сразу же выстрелил из охотничьего ружья в мужа, потом в жену. Мощная пуля дум-дум попала Такацугу в сердце, а дочери Канэ – в верхнюю часть живота, оставив в каждом случае дыру размером с монету в два сэна. Тиэко была на шестом месяце беременности, и хотя пуля не попала в плод, младенец погиб вместе со своей матерью.

Муцуо тут же с грохотом распахнул сёдзи в следующую комнату. Там на татами спали Ясу и Такэо Инуяма. Как только они оба проснулись от звука выстрелов, ворвался Муцуо с тремя горящими глазами. Удивительно, но у этой сцены оказался свидетель. Один из фигурантов чудом выжил и позже дал показания о происшествии.

– Ты кто? – храбро крикнул восемнадцатилетний Такэо Инуяма злоумышленнику.

Муцуо повернул фонарь на своей груди так, чтобы осветить его лицо. Однако оба находились в состоянии шока и не могли понять, кто это.

– Муцуо, – тихим голосом представился ворвавшийся человек.

Ясу вспоминала, что в этот момент Такэо подбежал к Муцуо, что-то крича. Муцуо изо всех сил ударил его в челюсть прикладом. Ему раздробило нижнюю челюсть, и осколки полетели на татами. Такэо споткнулся и упал, в этот момент Муцуо оседлал его тело, приставил дуло к груди и выстрелил.

Ясу, зарывшись лицом в постель, дрожала. Муцуо обернулся, медленно подошел и встал перед ней. Затем заговорил спокойным тихим голосом:

– У меня никогда не было на тебя никаких обид, но ты взяла в невестки дочку Канэ Ёсиды, и теперь я должен тебя убить.

Это примечательный образчик мышления. В то время он был широко распространен в Японии.

– Я умоляю тебя, не убивай!

Ясу уперлась лбом о футон и сложила руки в молитве.

– Бабуля, подними лицо, – сказал Муцуо в несколько театральной манере, а затем с силой поднял ружьем ее голову.

В тот момент, когда Ясу показала свое заплаканное лицо, Муцуо выпустил пулю ей в грудь. Ясу мгновенно отлетела в сторону и упала на татами. Не оглядываясь назад, Муцуо выбежал из дома Канаи к своей следующей цели.

Муцуо думал, что убил Ясу, но ее долго лечили после инцидента, и она осталась жива. На восстановление после серьезного ранения ушло пять недель, и Ясу, которой на тот момент было 70 лет, едва выжила. Ясу и Юрико Инубо были единственными выжившими из тех, кому той ночью Муцуо нанес ранения мечом или из ружья.

– Ни Бог, ни Будда и подумать бы не могли, что молодые люди умрут, а такая старуха, как я, выживет, – часто говорила Ясу потом.

Ясу мало говорила о трех людях, погибших в одном с ней доме, и после инцидента она прожила недолго.

2

После того как Муцуо покинул дом Канаи, он посреди ночи, как зверь, побежал через деревню Каисигэ к Масао Инубо, которого назначил своей следующей целью. Убийство 30 человек неправильно воспринимается обществом как неизбирательное убийство, совершенное неожиданно сошедшим с ума человеком; в реальности дело обстояло совершенно иначе: это было спланированное убийство, очень спокойно продуманное, подготовленное и даже частично отрепетированное.

Поэтому и в этот момент Муцуо не колебался, его следующая цель была определена. Дома, жители которых подлежали ликвидации, были тщательно выбраны и расположены в продуманном порядке вдоль маршрута от дома Тои до горы Сэннин. В противном случае было бы невозможно убить столько людей за такой короткий промежуток времени.

В следующем доме той ночью спали хозяин Масао Инубо 60 лет, его старший сын Садао 19 лет с женой Садако 22 лет, дочери хозяина Кику 22 лет, Нами 15 лет и Тоси 12 лет, всего шесть человек. Из них целью Муцуо была Кику. Если бы Кику в это время не была дома, Муцуо не включил бы этот дом в список своих целей.

У Муцуо раньше были физические отношения с Кику, он навещал ее по ночам. Сам Муцуо испытывал к ней немалую любовь и привязанность. Однако когда до нее дошли плохие слухи о Муцуо, Кику изменила свое отношение, и 9 января этого года, послушно следуя советам отца и окружающих, она вышла замуж за Юити Танно из той же деревни. Когда Юити узнал, что у Кику были отношения с Муцуо, он возненавидел ее и развелся с Кику всего через два месяца. За этим решением стояли окружающие, дававшие советы, и Муцуо даже осмелился рассказать о своих отношениях с Кику в деревне, чтобы подтолкнуть к такому исходу.

После того как они успешно развелись, Муцуо попробовал снова сблизиться с Кику и возобновить их предыдущие отношения. Однако она не проявила никакого интереса к предложению Муцуо и 5 мая вышла замуж за Исио Моримому из соседней деревни. Это сильно расстроило и разозлило Муцуо. Как раз в то время Кику, уехавшая в соседнюю деревню, вернулась в дом своих родителей на свадьбу своего младшего брата Садао. Это была одна из причин, по которой Муцуо выбрал эту ночь для осуществления своего плана.

У Масао Инубо дверь тоже не запирали. Однако все в этом доме проснулись, когда услышали выстрелы Муцуо. Муцуо, открыв входную деревянную дверь и вбежав в прихожую, столкнулся с Масао, главой семьи, который инстинктивно почувствовал, что что-то не так, и побежал на кухню. В этот момент Муцуо схватил охотничье ружье, висевшее у пояса, и выстрелил Масао в правую часть груди, мгновенно убив его. Готовясь к этому дню, Муцуо много практиковался в стрельбе из охотничьего ружья от бедра.

Старший сын Садао и Садако как молодожены спали в общей постели в задней комнате. Муцуо яростно распахнул дверь. Находившийся там Садао в тот момент уже понял, что его отец убит. Он мгновенно открыл окно и попытался выпрыгнуть из него. Муцуо дважды выстрелил в Садао из охотничьего ружья. Одна из пуль пронзила сердце Садао, и он упал под карниз.

В это время молодая жена Садако убежала в противоположную сторону в комнату в восемь татами. Нами и Тоси были там. С криком девушки тут же выскочили в сторону коридора и попытались спастись, открыв ставни. Но когда окно наконец открылось, Нами и Тоси получили по выстрелу в спину. Нами упала в коридор, а Тоси рухнула под карниз снаружи. Садако, увидев это, плача, побежала по коридору. Муцуо погнался за ней, и Садако быстро оказалась в тупике. Она обернулась в слезах, и в этот момент ей выстрелили в грудь.

Главной цели Муцуо, Кику, за это время, к счастью, удалось избежать беды. Она спала в одной комнате с Нами и Тоси, и в момент, когда Муцуо отвлекся на них и остальных и пошел в коридор, она лихорадочно проскользнула через комнату в четыре татами и выпрыгнула в прихожую, а оттуда наружу.

Сначала она побежала к Осаму Ёсиде, но упала, споткнувшись. Поэтому она сменила направление, побежала к дому Моити Инубо, родственника семьи Тои. В этот момент Кику получила на шее ссадину длиной около трех сантиметров. Подойдя к дому Инубо, она к своему удивлению обнаружила, что дверь заперта. Кику стала стучать в нее изо всех сил.

– Пожалуйста, откройте! Откройте! – кричала она.

Обернувшись, она увидела три светящихся глаза, движущихся к ней со стороны ее дома. Муцуо узнал о его побеге.

Все тело Кику дрожало от сильного страха, она рыдала.

– Откройте, откройте, убивают!

Кику кричала и била в дверь с такой силой, что сломала руку. Однако дверь в дом Инубо оставалась наглухо закрытой. Когда она поняла, что это бесполезно, открылась дверь стоящего рядом дома Сигэити Инубо.

– Эй, давай сюда, – сказал голос из темноты.

Кику в отчаянии побежала в этом направлении и заскочила в дверной проем. К тому времени три огня были уже почти рядом с ней. Как только дверь закрылась и Сигэити и его жена Нобуко уперлись в нее изнутри, снаружи почувствовался сильный удар. От него затрясся весь дом. Было видно, что он бьет не рукой. Он колотил изо всех сил прикладом ружья.

– Открывай, открывай! – кричал голос снаружи.

Он стал сильно трясти дверь.

– Открой, открой! Не откроешь – разнесу все! – Голос был совсем рядом.

Услышав эти крики, вышел отец Сигэити Коитиро, спавший в задней комнате. Проснувшись, он открыл ставни и что-то крикнул наружу.

– Надо спасаться! – крикнул Сигэити.

В момент, когда он побежал к Коитиро, послышались два выстрела, и Коитиро упал замертво. Сигэити поспешно закрыл ставни.

Вернувшись к входной двери, Кику плакала, присев на пол в прихожей, Нобуко обвиняюще смотрела на своего мужа. Сын Синдзи и дочь Юрико тоже встали с постели и внимательно ждали указаний отца. На самом деле дом Сигэити не входил в первоначальный план Муцуо, потому что у Юрико не было с ним никаких отношений. Но, помогая Кику, Сигэити невольно оказался втянутым в водоворот событий.

Понимая, что если ничего не предпринимать, их всех тут перебьют, Сигэити решил отправить своего сына Синдзи за помощью к своему близкому другу Хадзимэ Инубо. Синдзи вышел через заднюю дверь и побежал. Однако Муцуо услышал его шаги. Муцуо тут же пустился в погоню, его три фонаря мигали в темноте. Расстояние не такое уж большое. Сигэити услышал звук удаляющихся шагов Муцуо.

– Стоять! Побежишь – пристрелю! – кричал Муцуо, преследуя его.

Однако по какой-то причине выстрелов не последовало.

Внутри дома Сигэити, Нобуко, Юрико и Кику ждали, что произойдет, затаив дыхание. В этот момент до них донесся громкий голос Муцуо:

– Давай, Синдзи, признавайся! Я пристрелю тебя, если не признаешься!

Нобуко рыдала.

– Что же делать? Он поймал Синдзи!

Мать в панике бросилась к мужу.

– Это я во всем виновата! Простите! – кричала Кику, сидя в слезах на полу прихожей.

– Синдзи сейчас убьют, ему надо помочь! Что же делать?!

Разъяренная жена обвиняла теперь своего мужа, который послал сына, призывая на него небесные кары. Кику продолжала плакать.

– Подожди, я сейчас проверю, – сказал Сигэити.

Он пошел к задней двери, слегка приоткрыл ее, тихо вышел наружу и, высунув голову за угол дома, огляделся вокруг.

Муцуо стоял перед входной дверью, держа в руках ружье и громко крича. Однако в освещенном тремя фонарями пространстве перед ним никого не было. Муцуо разыгрывал спектакль.

Сигэити поспешил обратно к своей семье.

– Все в порядке. Синдзи он не поймал. Муцуо пытается нас выманить.

Это был трюк в духе Муцуо, любившего детективные истории.

– Если не откроешь, я принесу топор и все здесь разнесу!

Муцуо продолжал ломиться в деревянную дверь, но она оказалась на удивление прочной и не поддалась. Со злости Муцуо повернулся к двери и быстро выстрелил два раза подряд. Один выстрел пробил дверь, внутреннюю решетчатую перегородку, полку для обуви и большой шкаф. Еще одна пуля попала в правое бедро Юрико, державшей дверь. Юрико застонала и рухнула на пол прихожей. Сигэити и члены его семьи замерли, чтобы не попасть под очередной выстрел. Тут они услышали удаляющиеся шаги Муцуо.

Сигэити снова подошел к задней двери и огляделся. Муцуо больше не было видно.

– Похоже, он ушел на время, но может вернуться снова, – сообщил он.

– Он сказал, что пойдет за топором, – сказала Нобуко, помогая Юрико.

– Пока его нет, надо спрятаться где-нибудь в безопасном месте.

– В этом доме нет никаких безопасных мест.

– Под полом, надо спрятаться под полом, – сказал Сигэити.

Он пошел в комнату и с помощью женщин перевернул один из татами. Убрав постеленные под ним газеты, Сигэити поднял половицы, открыв путь в подпол.

Там было грязно, полно паутины, но никому и в голову не пришло на это жаловаться. Сигэити тоже влез туда, предварительно вернув доски и татами в прежнее состояние.

Пока они скрывались там, затаив дыхание, Синдзи добрался до дома Инубо и вернулся с Хадзимэ и членами его семьи. Таким образом все были благополучно спасены. Муцуо отказался от убийства Кику и поспешил с осуществлением своего основного плана.

Слепая огнестрельная рана бедра Юрико сильно кровоточила, но на следующее утро, когда кровотечение уже остановилось, она обратилась к врачу, и рана полностью зажила примерно за две недели.

После отказа от убийства Кику следующей целью Муцуо стала Томи Инубо. Муцуо был зол и на эту женщину, которой в тот год исполнилось 45 лет. Сначала у нее несколько раз были физические отношения с Муцуо в обмен на деньги и товары, но когда она узнала, что Муцуо болен, а о нем самом распространились неблагоприятные слухи, она от него отвернулась. Она так же, как другие, ходила по деревне, рассказывая, что этот помешанный на сексе мужчина много раз приставал к ней, пытаясь завязать роман, но она, конечно, ему категорически отказала.

Все женщины Каисигэ вели себя точно так же, но в случае с Томи произошло нечто еще более непростительное. Во-первых, даже после того, как она отказала Муцуо, ее отношения с этим негодяем Китидзо Инубо продолжились. Муцуо не мог с этим смириться. Он был бы не против их отношений, но тогда она не должна была отказывать Муцуо. Кроме того, Томи недавно стала свахой на свадьбах дочери Канэ Ёсиды Ёсико, а также Кику, двух девушек, к которым Муцуо до сих пор испытывал чувства. Более того, Томи даже удосужилась сама вызваться на эту роль. Муцуо это тоже не понравилось. Ему показалось это лицемерной попыткой опровергнуть дурные слухи, гулявшие о ней с Муцуо.

Томи жила вдвоем со своим 21-летним сыном Ёнэити. Дом Ёнэити и Томи Инубо был расположен к северо-западу от дома Сигэити Инубо, на небольшом холме. Когда Муцуо подбежал к дому, он обнаружил, что дверь тоже не заперта. Открыв переднюю деревянную дверь, Муцуо вошел в прихожую.

Муцуо побежал дальше, отказавшись от Кику, потому, что его неприязнь к Томи была сильнее, чем к Кику. Он был полон решимости разделаться с Томи Инубо до того, как умрет сам. Вообще пожилые женщины были хитрее молодых, а злонамеренные слухи о Муцуо, которые они распространяли, были страшнее и беспощаднее.

На удачу Муцуо, несмотря на то что он устроил такую стрельбу, Томи и Ёнэити все еще крепко спали. Едва войдя в комнату в четыре татами, где спал Ёнэити, Муцуо без особых усилий выпустил в него пули из своего охотничьего ружья. Он дважды выстрелил через одеяло. Поскольку Ёнэити лежал на боку, одна пуля пробила ему правую сторону спины и грудную полость, а другая прошла через средний сустав левой руки.

Затем Муцуо заскочил в дальнюю комнату в шесть татами и таким же образом, через одеяло, выстрелил в Томи, которая тоже спала на боку. Сначала он попал ей в правую сторону спины, а затем сдернул одеяло, перевернул ее на спину, прижал дуло к груди и выстрелил еще раз. С Томи, на которую Муцуо держал глубокую обиду, он расправился особенно тщательно. Естественно, результатом этого было проникающее пулевое ранение.

Убрав Томи и ее сына, Муцуо, почувствовал прилив сил и направился к стоявшему южнее соседнему дому, принадлежавшему Тиёкити Инубо. К нему, так же как и к Сигэити Инубо, у него не было никаких претензий. Однако в этом доме ночевали старшая дочь Садако Канаи Аяко и сестра Юити Танно Митиё, пришедшие помочь с шелковичными червями. И поскольку Муцуо имел сильную неприязнь к этим двум девушкам, семья Тиёкити оказалась в беде.

Муцуо, который был в отношениях с матерью Аяко, пытался сблизиться и с дочерью, но был отвергнут. Митиё же была болезненной девушкой, и Муцуо сочувствовал ей как товарищу по несчастью. Ему удалось наладить отношения с Митиё, навещая ее по ночам. Однако обе девушки категорически отрицали какие-либо отношения с Муцуо, заявляли даже, что ненавидят его, и на самом деле вели себя с ним соответственно. Муцуо это не понравилось, и он всем рассказывал, что у него были отношения и с Митиё, и с Аяко.

Семья Тиёкити, которому в то время было 85 лет, состояла из жены Яэ 80 лет, старшего сына Томиити 64 лет, его жены Тамы 65 лет, сына Томиити Кодзи 41 года и его жены Кику 38 лет. Вместе с Аяко и Митиё семья Инубо в ту ночь выросла до восьми человек.

Разбуженная звуками стрельбы, семья Тиёкити собралась в комнате главного дома в шесть татами, где был котацу. Аяко, Митиё и Тама среди них не было. Эти трое спали в комнате, где держали шелковичных червей, в пристройке. Мужчины, Яэ и Кику, хоть и собрались вместе, но не могли решить, что делать дальше. Они слышали громкие выстрелы и не могли толком понять, что происходит. Не были они и уверены, что их дом следующим подвергнется атаке. В итоге, в ужасе Кодзи с женой спрятались на втором этаже, жена Тиёкити Яэ спряталась под полом, Тиёкити остался в комнате котацу, а его сын Томиити вернулся в свою постель.

Муцуо ворвался в дом Тиёкити. Однако он заранее выяснил, что Аяко и Митиё были не в главном доме, а в помещении для разведения шелкопряда, поэтому он не стал заходить в жилые комнаты, а побежал прямо через сад в пристройку. Там он открыл ставни на веранде, которые не были заперты, и ворвался внутрь. Комната представляла собой помещение в 10 татами. Если смотреть с веранды, то слева и справа вдоль ее стен стояли стеллажи с шелкопрядом, а в центре, на пространстве размером примерно в четыре татами, спали три женщины, разложив футоны рядом друг с другом. Женщины проснулись от звука резко открывающихся ставен, сели на постелях и закричали.

На темном крыльце стояло огромное трехглазое чудовище. Когда Аяко и Митиё закричали и попятились, из ствола ружья вылетело пламя. Митиё получила три выстрела в живот и один в грудь, а Аяко – по одному выстрелу в левую сторону шеи и левое плечо, от чего потеряла сознание.

Муцуо медленно вошел внутрь. Тама плакала и умоляла его:

– Не надо, пожалуйста, не надо!

Она сложила руки вместе и стала молиться. Однако Муцуо не проявил милосердия и наугад выпустил четыре пули. Тама получила по одному ранению в левое и правое бедро и два в левый бок, в результате чего погибла мгновенно. Кишки медленно вывалились из большой дыры в животе. Убив всех троих, Муцуо накрыл двух девушек, упавших на постель, одеялом, выбежал из пристройки и занялся главным домом. Туда он ворвался тоже не через дверь, а с веранды, сняв ставни.

– Эй, вы здесь?! Ружья есть?! – крикнул он, оказавшись внутри.

Муцуо больше всего боялся, что у его противника тоже окажется оружие. Из-за этого страха он и кричал. Когда он вошел в комнату в шесть татами, три его фонаря сразу же выхватили из темноты Тиёкити, сидящего у котацу. Тиёкити взглянул на Муцуо, но никак особо не прореагировал и продолжал спокойно сидеть. Позже Тиёкити рассказывал об этом так: «Не скажу, что было совсем не страшно, просто мне было все равно».

Муцуо это удивило. Он приставил ружье к шее Тиёкити.

– Могу и старика застрелить. Старика из главного дома я уже уделал.

Эти слова относились к Коитиро Инубо.

Муцуо немного подумал, держа ружье прижатым к шее Тиёкити.

– Дедушка, ты про меня ничего плохого не говорил. Я тебя отпускаю. Но ведь когда я умру, ты после сегодняшнего все равно скажешь.

Тиёкити хорошо запомнил и потом часто рассказывал, что в этот момент Муцуо даже немного засмеялся.

– Я просто сидел на месте. Муцуо, вероятно, подумал, что нет смысла заниматься таким стариком, и просто сразу ушел, – говорил он.

Наверху его внук Кодзи с женой, затаив дыхание, слушали. Они пережили ужасные мгновения, понимая, что Муцуо может подняться наверх в любой момент.

Но он пошел в комнату с шестью татами на первом этаже. Там был Томиити, который дрожал, накрывшись одеялом. Он тоже все слышал и подумал, что они спасены. Муцуо осветил постель Томиити своими тремя фонарями и внезапно отшвырнул подушку. Когда Томиити в испуге попытался встать, Муцуо надавил ему на грудь дулом ружья и заставил снова лечь.

– Молодые сбежали? Двинешься – пристрелю. Лежи тихо.

Под молодыми он имел в виду Кодзи с женой.

– Я не буду двигаться, не буду шевелиться, пощади меня! – взмолился Томиити, лежа на футоне и сложив руки перед грудью.

– Что, боишься за свою жизнь? – поддразнил Муцуо, подталкивая Томиити в плечо стволом ружья.

Понимая, что лучше не говорить ничего лишнего, Томиити держал руки вместе и снова и снова кивал, как ребенок.

– Хорошо, я тебя отпущу, – сказал Муцуо.

«Спасен!» – закричал Томиити в душе.

Муцуо вышел из комнаты и пошел в прихожую. Там он увидел велосипед.

– А, раз так, пусть бегут, – пробормотал он.

И Томиити, и Тиёкити слышали эти слова. Они означали, что если велосипед здесь, то беглецы ушли без него. А на ногах до полицейского участка добираться долго, так что никто не помешает осуществлению дальнейших планов. Можно сказать, что этот эпизод показывает, насколько спокоен был Муцуо даже во время преступления.

Выйдя от Тиёкити, Муцуо обошел дом и с задней его стороны направился к дому Юити Танно, который находился немного восточнее. Помимо главы семьи Юити, в доме жили его мать Токи и младшая сестра Митиё. Поскольку Митиё он уже застрелил в доме Тиёкити, сейчас его интересовали мать, Токи, и сын Юити.

Токи в то время было 47 лет. Раньше у нее был роман с Муцуо, но когда стало известно, что у Муцуо болезнь легких, и о нем разнеслись плохие слухи, она наотрез отвергла Муцуо и, как и другие женщины деревни, стала вести себя чрезвычайно сдержанно. Муцуо пытался на нее повлиять, но она упорно отказывалась и так и не ответила на его просьбы. Она ходила по деревне, настаивая, что в мире нет такой дуры, которая могла бы иметь отношения с человеком, больным туберкулезом.

Что касается Юити, то он женился на Кику, которую когда-то любил Муцуо, а потом всего через два месяца развелся с ней, узнав о ее романе с Муцуо. Этот самый Юити продолжал усердно распространять о Муцуо оскорбительные слухи, чтобы защитить свою мать.

В этом доме тоже было отдельное помещение для разведения шелковичных червей. И Муцуо пошел прямо туда, вероятно, догадываясь, что Токи спит там, а не в главном доме. В деревне Каисигэ в это время года женщины часто так делали.

Однако Муцуо ошибался. Токи спала в главном доме. К сожалению, как раз в этот момент Токи пришла в комнату с шелкопрядом проверить печь. Увидев, как трехглазый монстр прыгнул в комнату, Токи задохнулась и закричала. Муцуо выстрелил в нее из ружья с бедра. Пули попали в нижнюю часть тела, и Токи избежала мгновенной смерти. После инцидента врачи срочно доставили ее в больницу и сделали переливание крови. Но, несмотря на это, примерно через шесть часов она скончалась.

Услышав отчаянные крики матери, ее сын Юити вскочил и убежал из дома как заяц. Поэтому, когда, расправившись с матерью, Муцуо ворвался в главный дом и тщательно его обыскал, Юити он там не нашел. Позже полицейские обнаружили в доме бесчисленные грязные следы от дзика-таби, что и было зафиксировано в протоколе.

Юити Танно изо всех сил пробежал через всю деревню до полицейского участка и сообщил о чрезвычайной ситуации офицеру Имаде. Таким образом, только после того, как преступление достигло этой стадии, полиция узнала о трагедии, которую Муцуо устроил в деревне Каисигэ. К этому времени план серийного убийства Муцуо уже оказался на втором этапе реализации.

3

Не сумев убить Юити Танно, Муцуо выбежал из его дома и направился через рисовые поля к своей следующей цели – дому Имамуры.

Он выскочил на главную дорогу, ведущую в Цуяму, пересек по земляному мосту реку Асикаву и бегом поднялся по ведущей вверх узкой дороге. К этому времени по всей деревне уже услышали звуки выстрелов, которые эхом разносились в абсолютной тишине, не нарушаемой ни автомобилями, ни телевидением, как сейчас. Надо было торопиться, чтобы намеченные им цели не разбежались.

В это время Сюдзи, глава семьи Имамура, которому тогда было 37 лет, проснулся, услышав разносившиеся по деревне выстрелы и почувствовав, что происходит что-то необычное. Если бы он жил рядом с Кимиэ Сэрой, он бы сразу понял, что шум устроил Муцуо и что он сам может стать следующей жертвой, и быстро убежал бы. Однако он понятия не имел, что происходит и что на него могут напасть. На самом деле он не имел никакого отношения к Муцуо.

Причина, по которой Муцуо нацелился на семью Имамуры, состояла в том, что Сюдзи Имамура был старшим братом Кимиэ Сэры, на которую у Муцуо была обида. Разумеется, Муцуо знал, что Кимиэ сбежала в Киото, и был крайне расстроен этим фактом. Поэтому он решил, что может отомстить за свою обиду, убив вместо Кимиэ ее брата.

Помимо главы семьи Сюдзи, семья Имамура состояла из его жены Ман 34 лет, его отца Ясуити 74 лет, матери Тоси 72 лет, а также детей Сюдзи и Ман – Хироси 15 лет, Сёдзи 12 лет, Тадаси 9 лет и Акиры 5 лет. Один из них, 15-летний Хироси, к счастью, той ночью отсутствовал, отправившись с одноклассниками на экскурсию в храм Исэ.

Необходимо дать дополнительные пояснения относительно Кимиэ. Ее старший брат Сюдзи был сыном Ясуити и Тоси, но хотя Кимиэ родилась у Тоси, Ясуити ее отцом не был. В семейном реестре она числилась внебрачным ребенком Тоси. Стоит учитывать, что это необычное прошлое могло сказаться при формировании характера Кимиэ.

Услышав шум, Сюдзи внезапно проснулся, открыл ставни и выглянул наружу. Как раз в этот момент монстр с тремя светящимися глазами на огромной скорости бежал вверх по склону, крича «Убью! Убью!» При его виде Сюдзи охватил ужас. Он повернулся и крикнул внутрь дома: «Спасайтесь, бегите», и в панике повел свою семью в заднюю часть дома. Дрожащими руками он в отчаянии открыл ставни. Как только они открылись, Сюдзи выскочил наружу и побежал по залитому лунным светом заднему двору. В это же время вдалеке появился Муцуо и начал от бедра стрелять из «Браунинга». В панике Сюдзи забежал в близлежащие бамбуковые заросли и рухнул, пытаясь спрятаться. При этом он поранил ногу, но пуля его миновала.

Муцуо предстояла большая работа. Возможно, поэтому он не захотел терять здесь время, бросил Сюдзи и побежал в дом. Крича и бегая, женщины в итоге дали Муцуо знать, где они находятся. Ман баюкала их младшего ребенка Акиру в комнате с шестью татами. Муцуо, вероятно, не мог в темноте видеть ребенка. Оба они были ранены: Ман в область сердца, а Акира получил три выстрела в грудь, живот и правую руку и мгновенно умер. У ребенка были поражены печень и кишечник.

Убив жену, Муцуо немедленно выбежал на улицу. Обежав дом, он снова вошел внутрь через переднюю дверь. Он нашел мать Кимиэ, Тоси, и застрелил ее. Затем он заметил ее отца, Ясуити, и открыл огонь, попав ему в обе руки. Ясуити все еще был в сознании и отчаянно пытался бежать, поэтому Муцуо снова выстрелил в него из ружья, выпустив шесть пуль дум-дум, и убил наповал. Легкие трупа Ясуити были видны сквозь раны. Муцуо также обнаружил двоих детей, Сёдзи и Тадаси, но не стал в них стрелять и отпустил. Действия Муцуо объяснялись его пониманием справедливости, в соответствии с которым он возложил коллективную ответственность за Кимиэ на родившую ее мать, воспитавшего ее отца и старшего брата.

Рядом с домом Имамуры находился дом Нобору Нисикавы, который ведал военным учетом и регистрацией семей в деревенской конторе. Он тоже проснулся от суматохи снаружи и, недоумевая, что происходит, приоткрыл ставни и выглянул наружу. Он ничего не увидел, но слышал какие-то крики со стороны дома Имамуры.

Нисикава был мудрым человеком, поэтому он сразу понял, что причиной переполоха стал Муцуо Тои. И решил, что будет следующим. Он велел жене плотно запереть дверь, и вся семья спряталась под полом.

Вскоре после этого жена услышала звук чего-то похожего на удары прикладом ружья в стену дома, поэтому она предположила, что вот уже добрались и до них. Однако семья Нисикава не входила в план Муцуо. Он прошел мимо дома Нисикавы и помчался прямо к дому Китидзо Инубо. После того как шум утих, жена Нисикавы открыла ставни и подошла к забору. Увидев на земле капли крови, она ужаснулась. Охотничье ружье Муцуо, вероятно, было все в крови.

Убив семью Имамура, Муцуо направился обратно с холма к берегу реки. Там он выбрал другой маршрут и помчался, как черная буря, не выказывая признаков усталости, вверх по крутому склону, ведущему к дому Инубо. Особняк Китидзо Инубо располагался на небольшом холме с видом на деревню. Единственный способ попасть туда – по крутому склону длиной около 50 метров, покрытому галькой и бурьяном. На втором дыхании Муцуо, который уже убил около 30 человек, держа в руках охотничье ружье весом почти 10 килограммов, бежал с невероятной скоростью.

Именно Китидзо Инубо Муцуо стремился уничтожить больше всего. Этот человек хвастался, что он самый богатый в Каисигэ, и был известен как самый развратный человек в деревне. Хотя ему уже исполнилось 60 лет, для деревенских жителей не было секретом, что благодаря своим деньгам он имел внебрачные связи с Кимиэ Сэрой, Тоё Оикавой, Томи Инубо и другими женщинами. Однако, поскольку он никогда не делал ничего противозаконного, никто в деревне не мог выступить против него. Муцуо пришел к выводу, что у него нет другого выбора, кроме как убить этого человека. А свои действия он считал актом социальной справедливости.

Семья Инубо состояла из трех человек – главы семейства Китидзо, его жены Ёси 56 лет и старшего сына Хидэити 28 лет. Хидэити служил главой деревенской дружины и был одним из лидеров деревенской молодежи. В последние два-три года Муцуо не участвовал ни в собраниях молодежной ассоциации, ни в проводах солдат, отправляющихся на войну, ни в посещении храмов. Хидэити Инубо несколько раз высказывал Муцуо свои претензии.

В доме Китидзо уже никто не спал. Поскольку электричество отключилось, Ёси зажгла свечу и открыла ставни, чтобы посмотреть, что происходит снаружи. В этот момент она увидела два огня, с огромной скоростью поднимавшихся по холму. Батарейка фонаря «Националь» на груди Муцуо разрядилась, и на полпути к этому холму осталось только два фонарика на его голове.

– Лупоглазый приближается, – сказала Ёси, повернувшись в комнату.

В этот момент снаружи раздался крик.

– Китидзо здесь?

Одновременно с этим Ёси увидала вспышку ружейного выстрела. Она закричала. Пуля задела ее правую руку. Однако Ёси, превозмогая боль, изо всех сил старалась закрыть ставни и с помощью Китидзо сделала все возможное, чтобы не дать Муцуо войти. Едва ставни были заперты, Муцуо добежал до дома и начал с огромной силой бить по ним прикладом ружья. Удары были настолько мощными, что весь дом дрожал.

Супруги Инубо отчаянно держали ставни. От злости Муцуо вслепую пять раз выстрелил в ставни. Пуля снова попала в правую руку Ёси. Она вскрикнула и тут же потеряла сознание.

Увидев это, Китидзо бросил жену и ставни и сбежал, как заяц, на второй этаж. Там он открыл стеклянное окно.

– Помогите, помогите, убивают! Кто-нибудь! – кричал он, ни на что не обращая внимания.

Нобору Нисикава отчетливо слышал этот крик, похожий на рев животного. Кроме него, хоть и не разбирая слов, сам голос слышали многие жители деревни.

Китидзо продолжал громко кричать, и Муцуо, отойдя от дома, дважды выстрелил в окно второго этажа.

Как потом сказал Нисикава, он подумал, что Китидзо убит, потому что после выстрелов он перестал кричать. Муцуо подумал то же самое. Придуманный Китидзо ход – лечь при звуках выстрелов и замолчать – сработал. И потом, Муцуо крайне опасался Хидэити. Полагая, что глава дружины сможет организовать достойную оборону, Муцуо не стал вторгаться внутрь и покинул дом Инубо, направившись к своей последней цели.

Однако Муцуо ошибался. Китидзо не получил даже царапины, а у его сына Хидэити не было пистолета. Он считал, что вслед за Кимиэ Сэрой и Кику Моримурой расправился и с могущественным Китидзо. Но вместо Китидзо через 12 часов от сильного кровотечения умерла его жена Ёси.

Муцуо взбежал на небольшую гору за домом Инубо и еще раз выстрелил с вершины из «Браунинга» в сторону дома Китидзо. Затем он побежал вниз с горы к дому супругов Оикава.

Дом Оикавы находится на окраине деревни Каисигэ. Это был самый дальний из домов, пострадавших от нападения. Даже от дома Инубо до него было примерно два километра. Чета Оикава уснула, не подозревая о переполохе, происходящем в деревне. Муцуо преодолел двухкилометровое расстояние на удивление быстро. Он бежал звериными тропами, о которых даже жители деревни не знали. Не заблудившись во тьме гор поздней ночью, Муцуо пробежал по кратчайшему пути и оказался перед домом Оикавы. Это произвело большое впечатление на тех, кто позже расследовал этот инцидент. Этот пример подтверждает, как тщательно Муцуо все планировал и заранее готовился.

Тацуо Оикава должен был опасаться в этот момент ночного визита Муцуо к своей жене, но дом все еще был не заперт. Или, может быть, Тоё сняла засов, готовясь к приходу Китидзо. Так что Муцуо смог легко проникнуть в дом. Оикава и его жена спали в задней комнате в шесть татами. Во время вторжения Муцуо не издал ни звука, но Тацуо все же быстро вскочил. Он вышел в гостиную с пневматическим ружьем, которое держал поблизости. Это пневматическое ружье он недавно купил в оружейном магазине в Цуяме, чтобы отпугивать Муцуо во время его ночных визитов.

Муцуо боялся этого больше всего на свете. Боялся, что оружие окажется не у него одного. После инцидента многие задавались вопросом, почему Муцуо не убил Китидзо, но тогда все уже наделяли Муцуо дьявольскими мыслительными способностями, – а на самом деле сам Муцуо крайне боялся встретить сопротивление.

В доме семьи Оикава опасения Муцуо сработали. Тацуо был готов использовать ружье разве что для угрозы, безо всякого намерения убить. Даже не успев поднять его, он получил три пули дум-дум в левую сторону груди и одну в верхнюю часть живота, в результате чего рухнул замертво.

Напуганная звуками выстрелов и криками, сотрясавшими ночь, Тоё поспешно выбежала в коридор. Она схватилась за ставни и попыталась их открыть, но Муцуо тут же догнал ее и дважды выстрелил в левую часть спины, а затем в поясницу. Тоё умерла на месте.

Было около трех часов ночи, когда в доме Оикавы воцарилась тишина. Все запланированные атаки завершились. Хотя не всех удалось убить, но в целом это был успех. В одиночку он отправил в могилу около 30 человек, нанесших ему множество обид. Теперь оставалось только быстро совершить самоубийство, прежде чем полиция и пожарные начнут масштабную охоту в горах.

Выйдя из дома Оикавы, Муцуо побежал на север по горной дороге. Вскоре после этого он появился в саду дома Итимацу Тарумото, который находился примерно в 400 метрах от дома Оикавы.

В доме Тарумото Муцуо стал обычным парнем и не проявлял никаких признаков гнева, поэтому 66-летний Итимацу Тарумото и его внук Сумио смогли дать подробные показания о том, как Муцуо вел себя в это время. В целом они рассказали примерно следующее.

Около 3 часов ночи 21 мая, когда они спали в своей комнате в шесть татами, они услышал голос, кричавший: «Добрый вечер, добрый вечер!» Они подумали, что это телеграмма, и тут же в комнату вошел молодой человек лет двадцати двух – двадцати трех с ружьем и мечами, привязанными к поясу. Решив, что это ограбление, Тарумото вскочил, но молодой человек спокойно сказал:

– Дедушка, не бойся. Я бы хотел быстренько взять бумагу и карандаш. Скоро за мной придет полиция, – сказал он.

Итимацу сразу же стал искать бумагу и карандаш. Однако найти никак не получалось, отчасти потому, что он очень торопился. Тогда мужчина заговорил с внуком, который спал рядом и был очень напуган:

– А, Суми, это ты?

Но внук от страха не отвечал.

Мужчина вытащил фонарик из повязки на голове и направил его себе в лицо.

– Это же я!

– Ой! – воскликнул внук в ответ.

Внук, Сумио Тарумото, был одним из детей, собравшихся в доме Муцуо, чтобы послушать его истории. Муцуо любил детей, поэтому собирал Сумио и его друзей, рассказывал им придуманные истории и угощал карамелью. Страх Сумио исчез.

– Слушай, дедушка не помогает. Не мог бы ты одолжить мне свой карандаш и блокнот? – сказал Муцуо, вставляя фонарик обратно.

Мальчик встал и пошел к своему письменному столу. Он поискал в своем портфеле и достал недописанную тетрадь и карандаш. Молодой человек вырвал из нее несколько листов. Затем он обратился к растерянному Итимацу:

– Не волнуйтесь, я не буду стрелять в невинных людей.

– Да уж, не хотелось бы. Объясни, что происходит? – сказал Итимацу.

– Я зашел к вам взять нужную мне вещь, и все. Если меня здесь убьют, у вас будут проблемы. Мне нужно торопиться.

Мужчина не ответил на вопрос и быстро встал.

– Ну, Сумио, спасибо. Учись усердно и стань великим человеком, – сказал он мальчику.

Затем он тихо вышел на улицу. Старик и его внук какое-то время приходили в себя.

– Ты знаешь его? – спросил потом Итимацу внука.

– Это Тои, – ответил Сумио.

– А, вот он какой, – кивнул Итимацу.

– Интересно, что он будет делать с бумагой и карандашом посреди ночи, – сказал Сумио.

– Он собирается написать предсмертную записку, – сказал Итимацу, догадавшись.

– Что такое предсмертная записка? – спросил Сумио.

– Может быть, он сделал в деревне что-то ужасное. Поэтому он хочет написать предсмертную записку, а потом где-нибудь умереть.

Как и сказал Муцуо, вскоре после этого прибыли сотрудники полиции и пожарной команды. Они столпились в доме Тарумото и устроили страшную шумиху в доме и в саду. Расспрашивали Итимацу, и он снова и снова рассказывал, что только что произошло.

В это время Муцуо бежал в кромешной темноте по горной дороге и уже добрался до крутого склона перевала Арасака. Он стремился к вершине горы Сэннин за перевалом. Он давно решил, что покончит самоубийством на этой горе. Дом Тарумото находился на полпути от деревни Каисигэ к горе Сэннин.

Горы были напоены приятными весенними запахами. Это немного успокоило Муцуо, пропитанного удушливым запахом крови и пота. Он заметил густые заросли диких роз, цветущих на залитой лунным светом обочине дороги. Холодное звездное небо было покрыто мерцающей звездной пылью, которая, казалось, дышала.

Горная дорога была усыпана крупными и мелкими камнями, посередине ее шла промоина от потоков, стекавших с горного склона. Муцуо тяжело дышал, идя по этой тропе. Он пришел в полное изнеможение. Его ноги и руки стали тяжелы, как камень, а в груди время от времени возникала сильная боль, которая заставляла Муцуо останавливаться. Когда он, тяжело дыша, согнулся и положил руки на колени, в глубине горла раздался отвратительный булькающий звук, и вместе с сильным кашлем хлынула кровь. Но сидеть сложа руки и расслабляться было нельзя. Преследователи, должно быть, уже рядом.

Ему нужно было хотя бы немного времени, чтобы написать прощальную записку. Глядя на кровь, которой он только что кашлял, он понимал, что ему все равно суждено умереть. Зайдя так далеко, он ни в чем не раскаивался. Единственное, о чем он сожалел, это о том, что в приступе гнева убил невинного ребенка и что так и не удалось убить Кимиэ и Кику.

После долгих усилий он наконец достиг вершины. Пробираясь между деревьев, Муцуо оказался на поляне, где решил умереть. Там ему всегда нравилось, и он часто отдыхал в этом месте, утомившись после упражнений в стрельбе.

Это был луг размером примерно в десять цубо[33]. Придя туда, он сел на сухие листья, отложил ружье и некоторое время тяжело дышал, чтобы успокоиться и дождаться, пока пройдет сердцебиение. Почувствовав себя немного легче, он поднял тяжелые, как камень, руки, развязал повязку на голове и положил оба фонарика на листья. Затем он развязал веревку, охватывавшую грудь, протянул ее через шею и отложил в сторону фонарь «Националь», который больше не светил. Он снял патронташ, отсоединил от пояса меч и кинжалы, развязал пояс и шнуры. Потом ослабил воротник, от чего почувствовал себя немного комфортнее.

Он долго сидел в оцепенении. Все его тело болело, и от этого мысль о скорой смерти не вызывала страха. Наоборот, он жаждал смерти, которая избавила бы его от страданий. Это чувство жило в нем всегда с момента, когда он узнал о заболевании легких. После этого он всегда ждал, что может умереть. Смерть могла наступить в любое время. На самом деле он прожил слишком долго. Из-за этого он испытал много стыда, которого мог бы избежать.

Муцуо не покидали мысли о том, как же исправить отвратительные нравы жителей Каисигэ. Разве нельзя обойтись без издевательства над слабыми? Разве не могут деревенские женщины прожить, не говоря гадости о других?

Под воздействием таких мыслей у него появилось сильное желание написать обо всем этом, чтобы поднять себе настроение. Ладно, подумал Муцуо и достал из кармана вырванные из блокнота листы бумаги и карандаш. Некоторое время назад их дал ему Сумио Тарумото. Муцуо действительно любил писать. Он уже написал завещание и оставил его в своей комнате, но перед лицом смерти все равно чувствовал себя обязанным написать что-нибудь еще. Он хотел жить и стать великим писателем, стать человеком, которым Инэ могла гордиться, но в итоге эта мечта так и не сбылась.

Рукописи «Юдзу Кайомару» и «Небесной кары 1932 года» уже были переписаны и спрятаны в чайном ящике в его комнате на чердаке. Он думал представить «Юдзу» на конкурс оригинальных сценариев для патриотического фильма, а «Кару» послать неожиданно исчезнувшей Кимиэ Сэре, но он не знал адресов, и к тому же эти идеи показались ему глупыми, так что он от них отказался.

Он положил бумагу на листья, взял фонарик, включил его и попытался в его свете сочинить предсмертную записку. Однако оба уже не горели.

Муцуо отбросил фонарик. Он обхватил себя за колени и некоторое время размышлял, как быть дальше. Вокруг было много деревьев, и из-за отбрасываемой ими тени свет луны почти не доходил до поляны, на которой сидел Муцуо.

Пока он сидел, обнимая колени и терпя постоянную боль и озноб, которые терзали его разум и тело, ночь постепенно прошла. В мае светает рано. Вскоре вокруг стало светлее, и в тумане бледного утра далеко внизу дома Каисигэ стали видны как на ладони.

Посреди этой до боли крохотной деревни он видел и крохотный двор начальной школы Каисигэ. Годы, которые он провел в ней, были самым ярким временем в его жизни. Его называли вундеркиндом, и в день, когда его назначили старостой класса, Инэ ходила по деревне и гордо рассказывала об этом соседям. В то время бабушка была единственным источником средств к его существованию.

Слезы внезапно полились из глаз Муцуо. Они никак не хотели останавливаться, стекая по щекам, подбородку и шее.

Инэ не могла жить без него. Когда он сказал ей, что хочет поступить в среднюю школу в Окаяме, она заплакала. Если бы она осталась одна после того, как ее внук совершил такое преступление, она просто сошла бы с ума от горя, а потом умерла. Муцуо думал, что было бы слишком жестоко заставлять Инэ пройти в старости через такие страдания.

Подтянув к себе бумагу, Муцуо взял в правую руку карандаш. Рассвело, поэтому теперь он все ясно видел вокруг.

«Я скоро умру, и хочу перед этим написать записку».

С этих слов он начал. Затем он вытер слезы и стал ждать, пытаясь успокоиться. Но это оказалось трудно. Он решил подождать, сколько понадобится. Он уже написал главное в своей комнате.

«Я решил действовать, но из-за нехватки времени не убил тех, кого должен был убить, а убил человека, которого убивать не хотел.

Мне жалко мою бабушку. Я не должен был убивать бабушку, которая воспитывала меня с двух лет. Мне не следовало этого делать, но я думал о том, как она будет страдать после всего этого, поэтому сделал то, что сделал. Я думал, что легко умру, и сделал что-то ужасное. Мне искренне жаль. Слезы, слезы, слезы сожаления не останавливаются.

Мне также жаль мою сестру. Прошу меня простить. Я был никчемным младшим братом. Поскольку я сделал это (хотя и говорю, что это было из-за моей обиды), можешь меня не хоронить. Я хочу сгнить среди дикой природы.

В течение всех четырех лет болезни я все время плакал от холодности и безразличия людей. Я плакал, потому что у меня было мало родных и я знал так мало любви. Люди должны проявлять хоть немного сочувствия к человеку, у которого нет родных, больному туберкулезом. Меня наказали за слабость. Но в следующий раз я появлюсь на свет сильным человеком. Это была очень неудачная жизнь. В следующий раз я должен родиться счастливым».

Муцуо облизнул карандаш и написал последнее предложение.

«Уже почти рассвело, пора умереть».

С этим он положил предсмертную записку на землю и придавил ее налобной повязкой и фонариком. Рядом он аккуратно разложил меч, два кинжала, велосипедный фонарь и остальное. Снял и отложил в сторону дзика-таби. Когда это было сделано, он сел, скрестив ноги, и расстегнул свою черную куртку. Взяв ружье «Браунинг», приставил ствол прямо к сердцу. Крепко взялся обеими руками. Вытянул правую ногу и поместил большой палец на спусковой крючок.

Ружье взорвалось раскатистым громом, отбросив его более чем на метр. Одинокий выстрел эхом разнесся по безмолвной вершине горы. Это был сигнал, возвестивший об окончании не знавшей прецедента серии убийств.

Тело Муцуо отлетело назад. Пуля дум-дум оставила большую дыру в его груди. Смерть была мгновенной. Так завершилось не имеющее аналогов по жестокости преступление, унесшее за два часа жизни 30 человек. Вскоре высоко поднявшееся солнце ярко осветило кровь Муцуо, пропитавшую его белую рубашку.

Многочисленная поисковая группа, состоящая примерно из 1500 человек из сотрудников полицейского участка Цуяма, пожарной команды и членов молодежной ассоциации Каисигэ, взошла на перевал Арасака по следам Муцуо Тои, и в 10:30 они обнаружили труп.

* * *

После убийства 30 человек Муцуо Тои деревне Каисигэ понадобилось около семи лет, чтобы восстановить некое подобие спокойствия. Это были те семь лет, в течение которых продолжалась разразившаяся сразу после этого война на Тихом океане.

Можно сказать, что инцидент с Муцуо не мог бы произойти, не получи он всеобъемлющего милитаристского воспитания, довлевшего в 1930-х годах, но, как часто бывает с инцидентами такого рода, из-за продолжительной реальной войны его звучание несколько сгладилось. В разгар опустошенности и отчаяния, вызванного поражением в войне в 1945 году, инцидент с Муцуо Тои был автоматически включен в число ран, полученных японским народом в чрезвычайной ситуации, которые следует залечить и забыть.

Хотя убийство тридцати человек было беспрецедентно масштабным событием, в памяти послевоенных японцев оно не оставило особо яркого следа. Наряду с трагедиями в Юго-Восточной Азии и на континенте инцидент с Тои сейчас находится на грани забвения.

В этом инциденте смерти избежали две женщины, с самого начала входившие в список потенциальных жертв. Одна из них – Ясу Канаи, 70 лет, другая – Юрико Инубо, получившая слепое огнестрельное ранение бедра.

Еще две женщины, которых собирался жестоко убить Муцуо Тои, пережили инцидент практически без потерь. Кимиэ Сэра и Кику Моримура сбежали в Киото со своей семьей незадолго до преступления. Стоит познакомить читателей с тем, что потом произошло со всеми этими людьми. Ведь 57 лет спустя трое из них оказали прямое влияние на события в «Рюгатэе».

О первой, 70-летней Ясу Канаи, я уже упоминал выше. Из-за своего возраста она умерла через несколько лет после инцидента. Я уже рассказывал также, что случилось с семьей Сэра, когда она переехала в Киото. Здесь мы должны описать вторую половину жизни Кику Моримуры и Юрико Инубо.

После этого в жизни Кику происходили большие взлеты и падения. На момент инцидента с Муцуо она только что во второй раз вышла замуж за Исио Моримуру из соседней деревни. Однако Моримура был призван на начавшуюся вскоре войну и погиб в бою на юге. После войны она вышла замуж в третий раз за Хидэити Инубо, который был единственным сыном Инубо, которого Муцуо собирался убить и чьего вооруженного отпора он боялся больше всего. Хидэити также женился вскоре после инцидента с Муцуо и был призван во время войны, но успешно демобилизовался по ее окончании. Вскоре после этого он потерял жену из-за болезни, поэтому решил взять в жены хозяйственную Кику. Ни у мужа, ни у жены не было детей от предыдущих браков.

Хидэити Инубо был человеком с характером и, в отличие от отца, с молодых лет пользовался уважением людей. Еще он был человеком культурным и любил кото. Хотя у них это был, соответственно, второй и третий брак, пара очень хорошо ладила. В конце концов пара решила снести старый особняк, напоминавший о трагедии, и построить гостиницу под названием «Рюгатэй». Они наняли Сумио Тарумото, который в то время становился известен как мастер кото, чтобы он занимался изготовлением музыкальных инструментов прямо в гостинице, и прилагали усилия для развития культуры кото в регионе. Со временем название «Рюгатэй» в долине Каисигэ стало хорошо известно всем любителям кото в регионе Тюгоку.

Юрико Инубо, в свою очередь, прожила довольно жалкую жизнь. Как и другие, она вскоре после происшествия вышла замуж, но ее мужа, Мицугу Такэду, забрали на войну, и он погиб на материке. И после войны она осталась жить вдовой, заботясь о своей единственной дочери и небольшом участке пахотной земли на ферме мужа в Танато.

В 1960 году, когда ее дочь, выйдя замуж, уехала в город, она поехала в Окаяму и навестила Мисако Кавасиму, старшую сестру Муцуо Тои. Мисако в то время было за сорок, но она страдала от болезней, и жизнь ее шла к концу. Цель этого визита не совсем ясна, но во время него Юрико попросила показать ей сочинения и заметки, которые оставил Муцуо Тои. На Юрико инцидент с Муцуо, похоже, оставил шрам, который не исчез даже после войны.

Сестра Муцуо отказала в просьбе, заявив, что у нее ничего нет. Однако после смерти Мисако в 1965 году Юрико стала часто навещать семью Кавасима и неоднократно умоляла дочь Мисако позволить ей посмотреть ее вещи.

Неизвестно, получила ли она после этого посмертную рукопись Муцуо. В 1977 году она умерла в одиночестве в доме в Танато. Этот дом семьи Такэда до сих пор пустует. Время от времени дочь с мужем и внуками приезжают туда и наводят порядок. Сельскохозяйственная земля уже продана соседу, но дом так и стоит пустой, поскольку никак не получается договориться о его цене.

Глава 12

1

Узнав от Хёдзина Камиямы подлинную историю Муцуо Тои, я был шокирован тем, насколько она отличается от слухов, гулявших среди людей. Развратность не была каким-то уникальным качеством Муцуо. Она была нормой жизни всей деревни.

Все еще в оцепенении я поплелся по тропе вдоль реки Асикавы и вернулся в «Рюгатэй». Во время часового путешествия я не переставал думать о том, что там произошло. Прежде всего я попытался вернуться к самому началу. Теперь, когда я наконец понял причину того, что проделывали с трупами, я остро осознал необходимость возвращения к истокам.

Основная линия событий теперь более или менее прослеживалась. Однако каждый эпизод в отдельности все еще оставался в тумане. Все началось с убийства Сатико Хисикавы в запертой комнате на третьем этаже «Рюбикана» и загадочных убийств Харуми Накамару и Эрико Кураты в «Мукадэаси-но-ма».

В последнее время я не думал об этих трех инцидентах с запертыми комнатами, которые стали отправной точкой для таинственных манипуляций с трупами. Теперь у меня должны были быть все ключи. Если, имея их, я не смогу докопаться до истины, то я полный идиот. Из-за того, что я продолжал усердно думать, у меня слабели ноги, и мне пришлось несколько раз присаживаться отдохнуть на обочине дороги. Временами мне казалось, что я вот-вот упаду в реку от головокружения.

Солнце постепенно садилось, приближались сумерки. Ветер тоже постепенно становится холоднее. Однако целиком сосредоточившись на работе, я ничего не замечал вокруг себя. Внезапно я оказался перед воротами «Рюгатэя». Я изо всех сил старался понять, что произошло до того, как вернулся в гостиницу, но не сумел. Мне казалось, что я вот-вот это пойму. Что я почти на месте. Еще один шаг, один последний шаг. Однако до этого последнего шага, похоже, было еще далеко. В чем причина? В недостатке у меня опыта или в низких способностях? Я все еще бродил вокруг да около, не в состоянии добраться до сути. Было страшно обидно.

Я медленно вошел на территорию, увидел слева от себя утятник Сатоми и направился к переходу. Прошел по бамбуковому настилу и вышел к каменным ступеням, ведущим во двор. Внимательно посмотрев на ступени, я увидел на каждой из них маленькое изображение дракона. В ту ночь, когда я впервые прибыл сюда, эти драконы были окрашены в оранжевый цвет пламенем пожара на третьем этаже «Рюбикана».

Единственное, что я четко помнил сейчас в связи с той сценой, это Митико. И еще Юки, ее единственную дочь.

Вполне возможно, что эти двое произошли от легендарного человека-демона Муцуо Тои. Нет, вообще-то следует сказать, что это неизвестно. Но было бы неудивительно, если бы кто-то, исследовав их родословную, пришел бы к такому выводу. Бабушкой Митико, скорее всего, была Кимиэ Сэра. И если бы кто-то на этой земле был полон решимости положить конец безумной крови Муцуо Тои, как бы он отнесся к Митико и ее дочери, когда они прибыли сюда? Мог бы он решиться втихую убрать тех, в ком течет кровь Муцуо?

Из всех, собравшихся сейчас в «Рюгатэе», эта мать с ребенком – единственные люди, которые могли бы оказаться его потомками. Больше никого, подходящего на эту роль, нет. Если это так, то этот неизвестный преступник, жаждущий справедливости, должен был нацелиться на них, и ни на кого другого. Но на самом деле Митико с дочерью еще живы, а посторонние люди умирают один за другим. Почему так происходит?

Вдруг меня осенило. Харуми Накамару и Эрико Курата. В этот момент мне внезапно открылась тайна смерти этих двух девушек. Обе они были убиты при одинаковых обстоятельствах. В «Мукадэаси-но-ма», рядом с Митико и ее дочерью. До сих пор я пытался понять причину убийств, думая, что целью были молодые девушки. Возможно, это и стало причиной моей большой ошибки.

На самом деле это была случайность. То есть целью-то были Митико и ее дочь. Просто Харуми и Эрико оказались рядом с ними, и поэтому удар пришелся на них.

Так это или нет? Я подумал, что наверняка так. Я чувствовал, что это правильный ответ. Тогда прекрасно сходятся все концы. Причина, по которой обе девушки погибли в одном и том же месте и совершенно одинаковым образом, заключается в том, что преступник дал маху два раза подряд. Оба раза он действовал совершенно одинаково. Но так и не достиг цели.

Наконец я почувствовал, что стою перед главными воротами крепости истины. Суть этой серии ужасных преступлений заключается в том, что кто-то хотел стереть кровь Муцуо Тои с лица земли.

Однако понимать это совершенно недостаточно для того, чтобы захватить эту неприступную крепость. Даже если это правильный ответ, он никак не помогает понять, откуда прилетели пули, убившие Харуми и Эрико. То же касается и тайны смерти Сатико Хисикавы за закрытыми дверями.

Я поставил правую ногу на каменную ступень и пошел вверх. Я продолжал думать. Меня подташнивало. Уже лет десять, а то и больше, я ни над чем не задумывался так основательно.

Вскоре я оказался во дворе. И пошел дальше, на газон. Там остановился. Солнце постепенно шло к закату. Дул небольшой ветер. В небе висели рваные облака, и можно было заметить, что они очень медленно двигались.

Я не умею стрелять. К сожалению, я вообще ничего в этом не понимаю. Не имею представления. Может быть, мне это вообще недоступно. Но кто это сделал? Вернее, кто это мог сделать? Сейчас я стал догадываться. Детали инцидента с Муцуо Тои, которые я узнал от Хёдзина Камиямы, указали мне только на одного человека. С того места, где я стоял на лужайке, я мог видеть прямо перед собой «Сибуита-но-ма». В этой комнате жила Кику Инубо.

Сегодня я узнал, что Кику Инубо в 1932 году было 22 года, у нее были физические отношения с Муцуо Тои, и она была одной из главных целей Тои в ночь инцидента. Однако в то время, как ее друзья и родственники, спавшие в том же доме, были убиты один за другим, она, рискуя жизнью, выбралась из дома и чудом избежала смерти. Однако во время побега Муцуо загнал ее в угол, и она испытала смертельный страх. Сигэити чудом спасся, но отец семейства Коитиро был убит, а его четвертая дочь Юрико получила слепое огнестрельное ранение бедра. Страх, который вызвала эта картина, и, как следствие, ненависть к Муцуо должны были быть настолько серьезными, что мы, посторонние, не в состоянии этого понять. Даже сейчас, когда после войны все стало далеким воспоминанием, в ее сознании эти события навсегда остались ярким следом, как будто произошли на прошлой неделе и уже не могут померкнуть, а тем более исчезнуть.

Неудивительно, что когда ее муж умер, а она сама понимала, что жить ей осталось недолго, она решила уничтожить тех, в чьих жилах течет безумная кровь Муцуо, загнавшего ее в пучину страха.

И что дальше? До этого момента все нормально. Кику Инубо пыталась убить Митико и ее дочь, у которых была эта сумасшедшая кровь. Пока это имеет смысл. Но как это сделать в реальности? Кику почти слепа. Она стара и больна, не может толком двигаться. Как же при этом она могла убить Митико с ребенком?

Кроме того, Митико и ребенок находились в закрытой комнате. В «Мукадэаси-но-ма». «Сибуита-но-ма» и «Мукадэаси-но-ма» расположены не только далеко друг от друга, но и так, что одну из другой увидеть невозможно.

Я развернулся на лужайке и, шатаясь, спустился по каменным ступеням. Мои ноги очень устали. В голове была тяжесть. Из-за дискомфорта в желудке не было никакого аппетита.

И вот еще что. Погибшие в «Мукадэаси-но-ма» – не единственные жертвы. А смерть Сатико Хисикавы в «Рюбикане»? Еще одна страшная тайна. Как соотносятся «Сибуита-но-ма» и «Рюбикан»? Я развернулся и снова поднялся по каменным ступеням, по которым только что сошел вниз. Я чувствовал, что задыхаюсь. Вернувшись к статуе дракона и посмотрев на обе комнаты, я понял, что они находятся в действительно удачной взаимной позиции.

Хотя между ними большой внутренний двор, «Сибуита-но-ма» и комната на третьем этаже «Рюбикана» хорошо видны друг из друга. Они расположены на концах одной прямой. Более того, поскольку на стеклянных стенах не было занавесок, Сатико, играющая на кото на третьем этаже, была хорошо видна из «Сибуита-но-ма». Идеальная позиция для выстрела.

Однако это тоже невозможно. На третьем этаже «Рюбикана» все стеклянные окна были плотно закрыты, и все замки надежно заперты. Невозможно застрелить кого-то за стеклом, не разбив стекло. Здесь не обойтись без волшебства.

Далее, в момент, когда застрелили Сатико Хисикаву, Кодзиро Сакаидэ стоял в коридоре перед своей комнатой. «Сибуита-но-ма» и его «Бэкко-но-ма» находятся в двух шагах друг от друга. Выстрел из охотничьего ружья на таком расстоянии распознал бы даже самый рассеянный человек. А Сакаидэ человек уж никак не рассеянный.

Я снова лениво спустился по каменным ступеням. Спускаясь, я продолжал думать. Это все пустые предположения. Ведь Кику почти ничего не видит. Это подтверждено и медицинской справкой. Глупо думать, что она могла нормально прицелиться.

Если бы кто-то наблюдал за мной, он был бы заинтригован, почему я поднимаюсь и спускаюсь в одиночку по лестнице. Мои ноги заплетались. После пешей прогулки до дома Камиямы и обратно они ощутимо болели.

Спустившись по каменным ступеням, я нетвердой походкой направился в коридор, ведущий к «Мукадэаси-но-ма». Сняв обувь, я поднялся по коридору. Постучался в комнату Митико, единственную, у которой была деревянная дверь. На мой крик никто не ответил. Я толкнул дверь рукой. Она неожиданно плавно открылась. Замок был не заперт.

– Госпожа Митико! – позвал я.

Ответа так и не последовало. Похоже, она вышла. Это напомнило мне об обычае ночных визитов, распространенном во времена Муцуо.

Я без разрешения проскользнул в комнату в два татами. Там стояли буддийский алтарь и фонарь. Солнце еще не зашло, поэтому фонарь не горел. Я попробовал сесть на колени перед буддийским алтарем. Харуми Накамару и Эрико Курата погибли именно в таком положении. Я повернул голову налево и посмотрел наружу. Мне были видны каменная стена и дракон на ее вершине, прямо под карнизом коридора. Ведь входная дверь осталась открытой.

Внезапная мысль пришла мне в голову, поэтому я встал и закрыл дверь. Именно так, должно быть, было, когда убили Эрико Курату. Во время убийства Харуми Накамару дверь была еще тростниковой, но при Эрико Курате она была такой, как сейчас. Так что в случае с Эрико пулям неоткуда было прилететь. Вернувшись к буддийскому алтарю, я еще раз сел перед ним. Может быть, рама под потолком? Я внимательно посмотрел на нее и увидел, что прямо над ней и под ней есть небольшие горизонтальные зазоры. Сквозь зазоры был виден потолок коридора. Только участки потемневших старых балок и старых потолочных панелей. Но даже если бы через них было видно небо, вряд ли получилось бы прицелиться через узкую щель.

Затем я оглядел комнату. Однако, сколько я ни искал, не обнаружил больше никаких отверстий, соединяющих комнату с пространством за ее пределами. Ни малейшей щелки.

Немыслимо, чтобы Митико убила двух девушек. Об этом не может быть и речи. Я пришел к заключению, что целью была Митико, и если поставить это заключение под сомнение, вся логическая конструкция рухнет. Пули попали в обеих девушек по ошибке. Это исходный момент. Отталкиваясь от него, нужно свести друг с другом все концы.

Я снова перевел взгляд на деревянную дверь. Попробовал поменять положение тела, подвигал головой вперед и назад. Мне показалось, что-то сверкнуло над деревянной дверью.

Я встал и подошел к двери. Ее верхняя часть была украшена небольшим орнаментом в виде дракона. Я заметил это уже давно. Орнамент исполнен в той же технике, что и рамма, – путем прорезания в доске сквозных отверстий. Интересно, что когда я приблизил глаз к этому отверстию в форме дракона, я увидел сквозь него еще одного дракона. Я резко открыл деревянную дверь. Ровно там, где было отверстие, на верхнем краю каменной стены стояла скульптура дракона. Я снова закрыл дверь и сел перед буддийским алтарем. Не отрывая взгляда от отверстия, попробовал подвигаться вперед-назад.

Возможно, это случайное совпадение не имело большого смысла, но мои глаза, отверстие-дракон наверху деревянной двери и статуя дракона на каменной стене выстроились точно в одну линию. То есть сидя прямо перед буддийским алтарем, я мог видеть дракона на каменной стене через крошечное отверстие в деревянной двери. Именно его мерцание я заметил в начале.

«Сломай дракона».

Словно внезапное прозрение текст телеграммы всплыл у меня перед глазами. Эти короткие слова просвистели как пули. Они так ударили мне в голову, что я готов был повалиться на месте, как те две девушки.

«Сломай дракона. Сломай дракона».

Я встал и как лунатик побрел в коридор и попытался засунуть ноги в ботинки. Мне казалось, что я хорошо представляю расположение ступеньки из коридора на газон, и пошел, не отрывая взгляда от дракона. Но тут споткнулся и с глухим стуком упал.

Я не смог удержаться от вскрика. Стоя на четвереньках, я некоторое время продолжал думать, но потом решил, что сейчас не лучшее время для подобного занятия, поэтому встал, отряхнул грязь со штанов и надел обувь.

Я прошел вдоль каменной стены и вернулся к каменным ступеням. Все это время мои глаза были прикованы к дракону в вышине. Я стал подниматься по каменной лестнице, глядя на него. За «Рютэйканом» в дальнем краю двора садилось солнце. Все вокруг постепенно начало окрашиваться его цветом. Это слегка напоминало о пожаре, случившемся тут в первую ночь.

Я медленно поднимался по каменным ступеням. Бронзовый дракон в золотистых лучах казался неподвижно замершим живым существом. На него хотелось смотреть.

Живот дракона светился золотом. Маленький, но резкий бриллиантовый лучик, возможно, отражение заходящего солнца, ударил мне в глаза. В этот момент у меня на секунду закружилась голова, и тут же все стало ясно. Загадка была раскрыта.

В этот момент дракон раскрыл свою истинную сущность. Я отчетливо понял, насколько ужасно было это изваяние, стоящее там с безучастным видом. Эрико Курата, Харуми Накамару и, возможно, Кэйгёку Онодэра. Мне наконец-то стала понятна причина их смерти. Все это сделал дракон.

Я громко закричал. От страха перед драконом. Я не мог понять, что происходило со мной дальше. Мое тело, на мгновение зависнув в воздухе, с громким стуком покатилось по каменным ступеням.

Я попытался позвать на помощь, но издал только какие-то глухие звуки и упал на землю. Прежде чем я успел это осознать, моя левая рука оказалась под туловищем, и после секундной паузы ужасная боль пронзила все мое тело. Я, безуспешно дергая ногами, задохнулся от крика.

– Кто-нибудь, пожалуйста, помогите, мне больно!

Меня целиком охватила паника. Я хотел только одного – чтобы мне помогли. Я корчился на земле, стиснув зубы и изо всех сил стараясь перетерпеть боль.

– Кто-нибудь, кто-нибудь, мне больно, больно! – продолжал кричать я, лежа на земле. Мне даже не приходило в голову встать. От страшной боли мою голову словно разрывало на куски.

– Сэнсэй! – услышал я откуда-то девичий голос. Краешком мозга я подумал: «Слава богу, я спасен».

– Что это вы тут лежите?

Она говорила невероятно спокойно. У меня закружилась голова.

– Больно! Кажется, я сломал кость! Доктора, доктора! – кричал я.

– Господин Исиока, вы серьезно или шутите? – спросила Сатоми.

Я смотрел на босые ноги Сатоми, которая сошла на газон прямо в домашних тапочках и подбежала ко мне.

– Я не шучу, мне действительно больно! – прокричал я.

– Как вы смогли сломать кость?

– Потом об этом, сейчас вызови «Скорую».

– В этой деревне никакой «Скорой», кажется, нет. Лучше поедем к доктору Инубо. Я сейчас вызову такси. Пожалуйста, подождите, хорошо?

– Ладно.

У меня не было другого выбора. Я хотел, чтобы меня как можно скорее спасли из этого ада. Лежа на земле, я стиснул зубы и смотрел на спину Сатоми, которая побежала обратно в «Рюбикан» к телефону.

2

Я пролежал примерно два часа на кровати в углу смотрового кабинета клиники Инубо. За это время солнце за окном окончательно село, и в больничной палате стало кромешно темно. Несмотря на то что я не ел ни днем, ни вечером, голода почему-то совсем не чувствовалось. Доктор, видимо, ужинал с семьей в глубине дома, и в кабинет долетали детские возгласы и голоса из телевизора.

Сатоми отвезла меня на такси и помогла дойти до кабинета врача, а затем быстро ушла, сказав, что ей нужно приготовить ужин. Поездка в тряском такси и бесконечное ожидание на кровати в приемной доставили мне ужасные страдания из-за непрекращающейся боли. Любой, самый незначительный толчок вызывал в моей левой руке такую сильную боль, что мне казалось, будто мое тело разорвется на две части. Честно говоря, дожив до этого возраста, я никогда ничего себе не ломал. И не только не ломал. Я никогда не болел ничем серьезным и не переносил хирургических операций. За всю жизнь я лишь раз попал в автомобильную аварию и несколько дней провел в больнице.

Пережив шок от неожиданного перелома руки и впервые в жизни почувствовав, как это больно – сломать кость, я оказался в состоянии полной паники. Даже оказавшись у врача, я некоторое время не мог взглянуть на свою руку. Все из-за того, что я серьезно испугался, думая, что раз мне так больно, значит, дело дрянь, и что рука может оторваться и упасть на пол.

Но сейчас мне было совсем не больно. Сильная боль, из-за которой я думал, что мне оторвет руку, продолжалась максимум минут тридцать. Врач вместе с медсестрой сделал мне укол обезболивающего, сделал рентген и наложил гипс. Потом он сказал мне немного отдохнуть и пошел поесть.

Но я думаю, они уже забыли, что я здесь. Медсестра, похоже, ушла домой, а врач никак не возвращался. Сейчас, когда боль утихла, мне стало немного стыдно за себя из-за того, что я запаниковал, когда рука так болела. Доктор, возможно, предположил, что пациент заснул, но даже в темноте я продолжал думать. Я был настолько поглощен размышлениями, что упал с каменной лестницы, поэтому было вполне естественно, что я продолжил думать с того же места, как только боль в руке исчезла.

К собственному удивлению, я стал замечать некоторые вещи. Это касалось тайны дракона, стоящего во дворе. В момент, когда я сломал руку, эта правда открылась мне, причинив боль. Меня удивило, что человек с моим уровнем интеллекта смог заметить такой факт. Я был более чем удивлен. Но неужели взамен я должен был испытать определенную степень физической боли и получить травму?

Однако одних замеченных фактов было недостаточно. Даже заметив что-то, невозможно подтвердить замеченное, не проведя эксперимент.

Это еще ничего не доказывало. Так что мне было над чем подумать. Из моих рассуждений получалось, что преступником должна быть Кику Инубо. Из всех причастных к этой истории людей никто с такой силой не может стремиться искоренить кровь Муцуо Тои, как она.

Однако эта Кику, как назло, ничего не видит. Она не в состоянии стрелять из ружья. Конечно, можно стрелять вслепую, но прицелиться и выстрелить у нее нет никакой возможности. Более того, существует еще одна проблема с версией о том, что преступником является Кику Инубо. Даже после ее смерти Митико и ее ребенок продолжали подвергаться преследованиям, не прекратились и странные манипуляции с трупами. Как это объяснить? И еще, почему пришлось убить саму Кику? Я был совершенно не в состоянии объяснить этот момент.

Однако нет никаких сомнений в том, что Кику Инубо причастна к значительной части этой серии инцидентов. Несмотря на мои ограниченные способности, я посчитал, что разгадал примерно одну пятую или одну четверть загадок.

Доктор, наконец, вернулся. Он включил свет в смотровой комнате. Это был молодой врач, около 30 лет. Он сказал мне, что перелом был простым и не затронул суставы, поэтому мне не о чем беспокоиться, и что он заживет в течение месяца. Теперь я мог идти домой, но поскольку до «Рюгатэя» было далеко, и я беспокоился, что будет тяжело идти с больной левой рукой, я попросил вызвать такси.

Я вернулся в «Рюгатэй» с загипсованной рукой, висящей на шейной повязке. Я чувствовал себя несчастным из-за этого нелепого, как мне казалось, вида. Хотя я знал, что мне нужно пойти в большой зал, чтобы поесть, я чувствовал усталость во всем теле, в голове был сильный туман, поэтому решил сначала немного отдохнуть в своей комнате, а потом уже идти ужинать. Не хотелось всем объяснять, откуда взялся гипс. Когда я вошел в комнату и посмотрел на часы, была уже половина девятого.

В этом возрасте мне надоело каждый день раскладывать и складывать футон, поэтому в течение многих лет я просто держу его постоянно уложенным на место. В «Рюгатэе» с его непрекращающимися трагедиями некому было меня за это винить, как не было и горничной, которая убирала бы мой футон в шкаф, а вечером снова его доставала оттуда и раскладывала. Вернувшись измученный в «Макиэ-но-ма», я, не зажигая света, рухнул на футон. Из-за этого гипс стукнул меня по груди, чуть не сломав ребра. Я думал, что отдохну так минут пять, а потом пойду в «Рюбикан» и попрошу чего-нибудь поесть.

Сразу после этого я, видимо, уснул. Если подумать, это было странно. У меня не было ни малейшего желания спать, и я не помню, чтобы чувствовал сонливость. Возможно, я просто устал, или в составе обезболивающего, которое мне укололи в больнице, было еще и снотворное? Или, возможно, потому, что я уже долго тут жил и стал воспринимать комнату «Макиэ-но-ма» в «Рютэйкане» как собственный дом, я расслабился, как в своей квартире, и, сетуя на тяжесть загипсованной левой руки, заснул, даже не накрываясь одеялом.

Внезапно я услышал глухой стук. Затем со всех сторон послышались скрипы. От неожиданности я сел на постели. Я почувствовал тяжесть в груди и какую-то безнадежность, как будто меня сбили с ног.

Это было землетрясение. И довольно сильное. Мне показалось, что на меня упал столб, но это был всего лишь гипс на моей левой руке.

Тряска быстро прекратилась. Я обнаружил, что сижу на футоне. Так, сидя, я снова стал думать. Как долго я сейчас спал? В комнате было темно. Это было понятно, ведь я заснул, даже не включив света.

Лежа неподвижно на футоне, я услышал звук текущей воды. Что бы это могло быть? Пока я прислушивался, звук воды, казалось, становился все громче и громче.

Я думал, что это от воды, текущей по деревянному желобу снаружи, но он был какой-то странный. Течение по желобу слышалось постоянно, и я не помнил, чтобы до сих пор оно привлекало к себе мое внимание. Тот звук был слишком слабым. Но сегодняшний звук меня почему-то беспокоил. Он был немного не таким, как раньше. Прежде всего, он был громче. И еще мне показалось, что вокруг меня начал разноситься слабый приятный запах.

Я встал и пересек свою темную комнату, потом, как обычно, прошел через комнаты в четыре татами и в два татами, и вышел в коридор.

– Ого! – воскликнул я непроизвольно.

Все вокруг выглядело не так, как обычно. Как-то странно. Трудно объяснить, что это было, но в гостинице явно что-то произошло. Плеск воды не прекращался. Звук становился все громче и громче, и теперь он был повсюду в «Рютэйкане». Я внимательно прислушался. Звук больше нельзя было назвать тихим. Но дело было не только в звуке воды. В чем причина этого необычного ощущения, возникающего из погружения в ночной воздух? Откуда этот новый сладкий аромат?

Все было не так, как обычно. Двор «Рюгатэя», который, казалось, был мне хорошо знаком, выглядел совершенно иначе. В чем причина этого ощущения? Стоя в странной тишине, как будто все вокруг умерло, я некоторое время размышлял об этой причине.

Над садом висел тонкий туман. И причина, по которой весь туман, казалось, сиял белым, заключалась в том, что высоко в небе стояла луна.

Когда я поднял глаза, луна показалась мне размытой из-за тумана. Форма ее была идеальной. Наверное, сейчас полнолуние. Однако туман и луна – это не такая уж редкая вещь. Я и раньше видел это сочетание много раз. Мое ощущение не было связано с ними.

Я слышал шум воды. Постоянный плеск. Звук теперь заполнил все здание, где я стоял. Внезапно меня захватила фантазия. Мне казалось, что весь «Рюгатэй», включая двор, плывет по величественному водоему и плавно движется по течению вниз. Коридор, в котором я стоял, ощутимо дрожал. Я направил свой взгляд на дальний край горы, где должна была быть звонница. Но из-за тумана там ничего не было видно. Гора с храмом Хосэндзи и звонница казались мне очень далекими.

Наконец я понял. Галлюцинация появилась у меня потому, что весь свет был выключен. Полная луна над головой подсвечивала туман ярким белым сиянием, поэтому все вокруг было хорошо освещено. И я не сразу осознал, что свет в «Рюгатэе» не горит. Он не падал и со стороны «Рюбикана». Не было света и у входа в «Рюдзукан». Не горел ни один ряд лампочек, уходящих вверх и вниз по коридорам. Бумажные фонарики не светили сквозь тростниковые двери комнат. У меня создалось впечатление, что «Рюгатэй» умер.

В крайней тревоге я решил навестить Сакаидэ в «Бэкко-но-ма». У меня было такое чувство, будто я остался здесь один. Когда я подошел к его комнате, оказалось, что тапочек Сакаидэ нет на месте. Я удивился, где он может быть в такое-то время. Оглянувшись, я обнаружил, что тоже стою босиком. Люди иногда бывают рассеянны. Я позвал его.

– Господин Сакаидэ! – позвал я, а потом еще и еще.

Однако ответа не последовало.

Я взялся за тростниковую дверь. Слегка поднажал, и она открылась.

Наклонившись внутрь первой комнаты, я снова выкрикнул имя Сакаидэ. Ответа не последовало. Раздвижная дверь в комнату в четыре татами была открыта. В задней комнате тоже никого не было видно.

Это обеспокоило меня почти до отчаяния. Я попытался вспомнить, что произошло всего несколько часов назад, когда я вернулся домой из больницы. Кажется, тогда из этой комнаты в коридор просачивался слабый свет. И еще, помнится, в коридоре стояла пара тапочек. Так было всегда. Придя в гостиницу, я не почувствовал ничего необычного, все было привычно.

Я почувствовал панику и решил быстро спуститься вниз по коридору. Однако результат оказался не такой, как раньше. Шея болела от тяжести подвешенной к ней левой руки. Мне хотелось побежать, но я чувствовал, что если перестараюсь, то могу упасть.

Я спустился к комнате «Ункаку-но-ма», где жила семья Футагояма. Свет в ней тоже не горел. Пусть так, но в коридоре не было тапочек. Здесь всегда были две пары одинаковых тапочек, и свет фонаря из дальней комнаты, просачиваясь в коридор, освещал их. Так что сразу было понятно, есть кто-то в комнате или нет. Когда я недавно входил в свою комнату, две пары тапочек здесь, кажется, стояли.

Недавно? Я задумался. Было ли это действительно недавно? «Рюгатэй» выглядел странно. Я посмотрел на стену, выходящую в коридор. Картина с изображением Муцуо Тои исчезла.

– Господин Футагояма, господин Футагояма!

В отчаянии я звал их. Ответа не было. Открыл тростниковую дверь. Она тоже открылась без какого-либо сопротивления. Вошел в комнату в два татами, открыл раздвижную дверь в комнату в четыре татами. Позвал по имени еще раз. Ответа так и не было. Дальше я вошел в комнату в шесть татами и снова удивился. Она была пуста. Не было никаких футонов, а низкий столик был прислонен к стене. Я не увидел ни дорожной сумки, ни сборника молитв, ни одежды, которая всегда висела на вешалках на стене. Все четыре подушки для сидения были сложены друг на друга в углу комнаты. Никаких признаков жизни. В комнатах было тихо и аккуратно, как будто все мои встречи и разговоры со священником и его сыном здесь, в гостинице, мне привиделись.

Я вышел в коридор и вернулся в его начало, к комнате «Мукадэаси-но-ма». К этому моменту мое беспокойство превратилось в страх. Я остановился и отдышался. Единственное, что я ясно слышал – это загадочный плеск воды. На небе светила полная луна, и туман, окружающий гостиницу, становился все гуще. Он как будто заставлял меня потерять самообладание. Люди исчезли из «Рюгатэя». Куда все они делись? Может быть, они полностью отдали этот загадочный дом на волю какого-то неизвестного монстра?

Такая же картина была и перед «Мукадэаси-но-ма». Тапочек не было, и свет от фонаря не проникал в коридор. Я позвал, просунув голову внутрь. Но ответа, конечно, не последовало. Я просунулся еще дальше в комнату в два татами и попытался кричать немного громче. Ничего не изменилось. Никакой реакции и тут не последовало. Ко мне вернулось лишь слабое эхо моего голоса.

Мне хотелось плакать. Мое сердце билось. В волнении я выскочил на настил в переходе. Настил откликнулся тихим звуком. И это было все. Звук быстро заглох во влажном, застывшем воздухе, который заставлял думать об обиталище монстра. Вот и все.

Ноги стояли неуверенно. Я посмотрел на полку для обуви рядом со мной. Она была покрыта пылью, внутри виднелась паутина. Неужели эта обувная полка всегда была такой? Вся обувь гостей исчезла. Вместо нее на полке лежало множество тапочек, сложенных попарно. Единственная пара обуви, оставшаяся здесь, была моя, она спряталась в дальнем углу.

Я посмотрел на «Рюбикан». В лунном свете деревянное здание с полностью погасшими огнями выглядело величественным и пустым. Может быть, все сейчас молча собрались в большом зале этого здания? Тихо собрались в темноте? Если в «Рютэйкане» никого нет, это не значит, что и в «Рюбикане» пусто. Здесь постоянно живет семья Инубо, в том числе Икуко и Сатоми.

Я открыл дверь и поднялся в коридор «Рюбикана». Коридор, ведущий в большой зал, куда я часто заходил поесть, теперь представлял собой странное пространство. Конечно, было темно, но, что более важно, здесь тоже никого не было видно. По пути в большой зал я заглянул на кухню. Здесь было еще тише. Посуда аккуратно убрана, частью в стеклянные шкафы, а частью сложена на столе из нержавеющей стали. Под большим котлом не было никаких признаков огня, а вся металлическая и керамическая утварь была такой же холодной, как воздух снаружи.

Я поспешил по коридору и вышел в большой зал. Однако там было пусто, только в одном углу было сложено множество подушек для сидения. Дом стоял совершенно пустой. У него был характерный запах пустого дома. Здесь не только не было никаких признаков жизни, но и казалось, что их не было уже месяц.

В гостиной, куда я часто заходил, чтобы позвонить по телефону, никого не было. «Рюбикан» казался мне пустыми руинами. Во мне нарастало ощущение, что это место, возможно, пустует уже много лет. Не было никого, казалось только, что откуда ни возьмись может появиться умерший Кадзуо Инубо.

В Японии издавна говорят в таких случаях, что человека обманула лиса, а я был в ужасе от мысли, что мной, возможно, манипулирует призрак, и я уже долгое время единственное действующее лицо в спектакле, разворачивающемся в этом большом пустом доме.

Вернувшись к переходу, я наткнулся на лестницу и решил подняться по ней. Я подумал, что если пойти в комнату Сатоми, то там удастся найти какие-нибудь подсказки. Учитывая, что весь дом выглядел вот так, было понятно, что и Сатоми тут нет, но, возможно, найдется объяснение, почему обитатели исчезли.

В доме было так тихо, что я безо всякой необходимости старался ступать без шума. Я медленно поднялся по деревянной лестнице, прислушиваясь к тихому поскрипыванию. Настроение у меня было ужасное. Пахло пылью. Перила лестницы были странно белыми и покрыты толстым слоем пыли. Казалось, я не заметил, как прошло много времени.

Передо мной появился коридор второго этажа. В нем было так же темно, как и внизу, и, как и там, никого не было видно. Я увидел дверь, ведущую в комнату Сатоми, где был до этого только один раз. Здесь, как и везде, было тихо. Не было никаких признаков присутствия Сатоми.

Что же мне делать? В тот момент я подумал, что мне следует постучать в дверь и позвать хозяйку. Вдруг моя шея инстинктивно напряглась из-за того, что в коридоре мелькнул небольшой свет, похожий на фонарик.

Я решил не заходить в коридор. Не поворачивая головы, я стал тихо, шаг за шагом, спускаться по лестнице. При этом я старался пригнуться насколько возможно. Мне всюду чудилась опасность. Не тот ли самый это призрак? Дух Муцуо с охотничьим ружьем, бродящий по дому. Я спустился по лестнице, стараясь не наделать шуму. Затем, чувствуя, что от этого зависит моя жизнь, я вернулся в переход и осторожно прошел по бамбуковому настилу в коридор «Рютэйкана».

В тишине «Рюгатэя» я шел по коридору один, чувствуя себя потерянным. Я понятия не имел, что делать сейчас и как действовать в будущем. Интересно, куда все делись? Казалось, что наступил конец света. Я не мог думать ни о чем другом, поэтому вернулся в комнату «Макиэ-но-ма». В общем, не было никакой гарантии, что в «Макиэ-но-ма» будет безопасно, но, проведя там все последнее время, я чувствовал, что это моя территория.

Во внешнем виде коридора изменений не произошло. Свет по-прежнему был выключен, и перед «Мукадэаси-но-ма» или «Ункаку-но-ма» не было видно ни одной пары тапочек. Поднимаясь по коридору, я видел туман, заполняющий двор. При полной луне на небе все вокруг светилось белым. Сияние стало еще ярче, чем раньше. Туман постепенно сгущался.

Посреди этого тумана одиноко стоял Муцуо Тои. У него была белая повязка на лбу и фонарики по бокам головы. Шедший от них свет подсвечивал туман, и поэтому казалось, что по обе стороны от его головы стояли два белых копья. На нем была черная одежда с узким воротником, черные брюки с гетрами, а на ногах, похоже, дзика-таби. Он был окружен густым туманом, но сам туман светился, поэтому лицо призрака тоже было освещено и казалось белым. Однако центр его оставался совершенно черным.

По мере того как я продвигался вверх по коридору, внешний вид призрака, стоящего как статуя в центре двора, менялся. Я остановился. Призрак медленно повернулся ко мне спиной. В это время он немного поднял правую руку, и я увидел, что он держит охотничье ружье.

Пока я наблюдал из коридора возле своей комнаты, дух начал мягко двигаться, как бы приглашая меня за собой.

Должно быть, я потерял рассудок. Я не мог не испугаться, но, шатаясь, поплелся по коридору на лужайку, следуя за призраком. Туман стал довольно густым. Выйдя на улицу, я понял, что дует ветер. Поэтому туман медленно, но постоянно двигался. Из-за этого в некоторых местах он сгущался, а в других было ясно. Когда призрак входил в плотный туман, он исчезал из виду. Но когда я ускорял шаг, он снова появлялся.

Призрак шел по тропинке, ведущей в «Рюдзукан». Это небольшая тропинка, идущая вдоль коридора «Рютэйкана». Я подумал, что он направлялся в заднюю часть «Рюдзукана», но увидел, что дух поднялся в коридор. А затем, не останавливаясь, он исчез в комнате «Нэкоаси-но-ма», ближайшей к «Рюдзукану».

Мне стало интересно: неужели он там живет? Однако этой комнатой пользовались либо Харуми Накамару, либо Эрико Курата, когда были живы. Я стоял на лужайке и думал, не потому ли они сейчас мертвы. Поселившись в комнате, где жил призрак, они вызвали его неудовольствие.

Раздался выстрел. Кажется, в направлении «Рюбикана». Я встрепенулся и снова пришел в себя. Затем я побежал к статуе дракона, пытаясь понять, что происходит. Я стоял рядом с драконом, когда призрак Муцуо спрыгнул из коридора в сад прямо передо мной, рядом с «Мукадэаси-но-ма». Потом он еще раз выстрелил в направлении «Рюбикана».

Там, куда он стрелял, был еще один призрак Муцуо. Я стоял в шоке. «Рюгатэй» был полон призраков Муцуо. Они были повсюду и выглядели одинаково. Только что я поддерживал свою тяжелую левую руку правой, но теперь правая рука онемела, в ногах я тоже почувствовал слабость. Я начал терять сознание. В каком ужасающем доме я, оказывается, жил! Хоть я и не знал об этом, но как же мне удалось спокойно прожить здесь все это время? Не поэтому ли все отсюда сбежали?

Живой человек не смог бы исчезнуть в «Нэкоаси-но-ма», а затем моментально переместиться в «Мукадэаси-но-ма». Он двигался быстрее, чем я мог бы это сделать, пробежав кратчайшее расстояние по лужайке. Я присел на месте.

После выстрела призрак Муцуо медленно пошел дальше под каменной стеной. Похоже, он поднимался по каменным ступеням, направляясь в мою сторону. Я запаниковал. Если так будет продолжаться, мы окажемся с ним лицом к лицу рядом с драконом. Я пополз обратно по лужайке к «Сибуита-но-ма». Затем лег на землю и затаился в тумане. Если в меня будут стрелять, то это конец. Противник не живой человек. Если он начнет меня преследовать, от него не убежать.

И тут я подумал: а в кого же только что стрелял призрак Муцуо Тои?

Призрак внезапно появился рядом со статуей дракона. Он выглядел точно так же, как и тот, который стоял до этого в центре лужайки. На нем была повязка, по обе стороны головы по фонарику, а в центре белого лица была зияющая черная дыра.

Призрак пошел по вымощенной камнем дорожке, ведущей в «Рюдзукан». Я следил за ним, неподвижно лежа на траве. Он подошел к каменным ступеням, ведущим к «Рюдзукану». Поднялся по ним. Затем медленно пошел вдоль комплекса. На этот раз он не стал заходить в «Нэкоаси-но-ма». Я встал с травы и двинулся вперед, стараясь не разгибаться. Даже понимая, что это опасно, я не мог отказаться от того, чтобы проследить за призраком. Ничего другого не оставалось.

Призрак завернул за угол «Рюдзукана» и исчез. Я побежал, изо всех сил стараясь удержать тяжелую левую руку правой. Хоть я бежал не на руках, почему-то двигаться получалось вполовину медленнее, чем обычно. Спасибо еще, что у меня ничего не болело и что был не тот сезон, чтобы потеть. Пот внутри гипса наверняка невыносим.

Я быстро пошел по тропинке, которая вела вдоль «Рюдзукана», и когда я подошел к месту, откуда можно было выглянуть на центральную площадку, увидел, что призрак только что исчез в бамбуковых зарослях, через которые можно было пройти к храму Хосэндзи. В этот момент мне показалось странным, что призрак решил подниматься на холм через бамбуковые заросли. Я думал, что он мог бы воспользоваться более простым способом. Не забывая пригибаться, я осторожно двинулся вперед, пока не достиг места, где исчез призрак.

Осторожно выглянув из-за кустов, я увидел силуэт, стоящий рядом с глинобитной стеной храма Хосэндзи перед входом в темный туннель, образованный зарослями бамбука, после чего он быстро исчез. Я последовал за ним вверх по склону.

Когда я добрался до глинобитной стены, призрак Муцуо удалялся от главного здания. Не колеблясь, я вошел на территорию храма, подбежал к стене главного здания и быстро последовал за ним.

Поскольку до сих пор так было всегда, я почему-то думал, что он повернет налево от здания, и ничуть в этом не сомневался. Однако призрак пошел прямо. Вскоре он вошел на кладбище, справа от которого находился дом настоятеля Адати. Между надгробиями шла вымощенная камнем дорожка, прорезающая их по прямой линии. В конце концов в тумане вдалеке я смог смутно разглядеть кладбище с могилами, расположенными террасами. И тут внезапно потерял призрака из виду.

3

Среди белого тумана надгробия, стоящие рядами, выглядели как группа небоскребов. Это было знакомое зрелище, но оно снова произвело на меня впечатление. Повсюду были видны упавшие надгробия. Что случилось? Я был удивлен.

Впереди, в тумане, медленно шел стройный мужчина в черной рубашке, пробираясь между могил. Его фигуру я где-то видел раньше. Он выглядел немного скованным, и в его поведении чувствовалась некоторая неуверенность.

Я подумал, что это Фудзивара. Хотя он находился довольно далеко, некоторые особенности поведения делали его мгновенно узнаваемым. Акира Фудзивара появился снова. Он жив. Что он делает один в таком месте?

Я решил понаблюдать за ним. Держась все время на большом расстоянии, я рисковал пропустить какие-то подробности, поэтому решил подойти к нему поближе. Я всегда делал так, когда шел за Митико по кладбищу. Я повернул направо, затем еще раз направо, думая оказаться рядом с Фудзиварой. Кругом туман. Так что даже если подойти очень близко, он этого не заметит. А если не подходить, то узкий угол обзора не позволит увидеть, что он делает.

Приблизившись, я заметил, что у него в руке лопата. Он что, собирается раскопать могилу? Фудзивара? В одиночку пришел поздно вечером на кладбище с лопатой, когда никого нет рядом. Значит, преступник все-таки он?

Он остановился в углу кладбища. Издалека, да еще в ночном тумане, разглядеть выражение его лица было невозможно. Я видел только, что Фудзивара просто стоит, опустив голову. Верхняя часть его тела, казалось, совсем не двигалась. Однако на самом деле это было не так. Он несколько раз ткнул лопатой в землю, чтобы разрыхлить ее.

В этот момент раздался одиночный выстрел. Мне показалось, что все кладбище окрасилось в оранжевый цвет. Это произошло оттого, что мелкие капли тумана, затянувшего округу, отразили вспышку выстрела.

Выстрел был только один. Его отблеск рассеялся в тумане, поэтому было непонятно, где находился стрелок. Я посмотрел по сторонам, но не смог разглядеть стрелявшего. Увидел только, что Фудзивара медленно упал на землю.

Было ясно, что это сделал призрак Муцуо. Поэтому я усердно искал его на кладбище. Но произошло нечто удивительное. Из-за надгробий, окружающих павшего Фудзивару, медленно поднимались бесчисленные черные тени и медленно приближались к телу. Это было ужасающее зрелище, как будто из всех могил восстали мертвецы.

Тут прямо справа от меня черная фигура с ружьем бесшумно побежала в противоположном от Фудзивары направлении. Муцуо! Так я подумал в первый момент, но, к моему удивлению, ошибся. Это был совершенно другой человек.

Я опешил и проследил глазами за убегающей черной тенью. Видимо, я был единственным, кто заметил ее. Множество людей вышло из могил и двинулось к упавшему Фудзиваре, никто из них не обратил внимания на человека, побежавшего в противоположном направлении. Всему причиной густой туман. Кроме того, из-за ветра кусты, окружавшие кладбище, издавали громкий шелест. Повинуясь условному рефлексу, я бросился бежать вслед за тенью.

Понимал ли я, что это опасно? Сейчас мне странно об этом думать, ведь я далеко не храбр. Подозрительная фигура только что выстрелила в Акиру Фудзивару. Неизвестно, погиб он или нет, но стреляли с явным намерением убить. А тут я, не лучший из бегунов, к тому же с тяжелым гипсом на левой руке. Если он обернется и заметит меня, то всего один выстрел – и конец.

Может быть, у меня появился некоторый иммунитет к чувству опасности. Людей вокруг меня убивали одного за другим, и я чувствовал, как внутри нарастает неконтролируемый гнев. Незаметно для самого себя я забыл об опасности, грозящей моей жизни.

Тень приблизилась к задней стороне дома настоятеля Адати, а упавший Фудзивара остался далеко позади. За бегущей фигурой мягко кружится туман. Тень остановилась. Возле курятника. Возможно, устав от долгого бега, бегущий притормозил, а потом пошел дальше нетвердым шагом. Казалось, он тяжело дышит.

Я осторожно следовал за ним, переходя от укрытия к укрытию, чтобы меня не заметили. Мне повезло, что все происходило туманной ночью. В обычных условиях я бы вряд ли сделал что-то подобное. Тень, к моему удивлению, выглядела усталой. Похоже, у нее сбилось дыхание. Этого я совершенно не ожидал. Получалось, что все это сделал человек, шедший впереди меня. Мне представлялось, что это занятие не для обычного человека. Поэтому он представлялся мне каким-то монстром. Он, казалось, должен был во много раз превосходить обычного человека силой воли, энергией и физической мощью. Таких я боюсь больше всего на свете. Однако этот человек-демон бежал неровно дыша и останавливался передохнуть, как обычные люди. Это показалось мне странным. Я понял, что этот монстр вдалеке тоже всего лишь человек.

Затем тень быстро двинулась вперед, пересекла двор за домом Адати и приблизилась к глинобитной стене. Тут в ней был пролом. Тень проскользнула в него и сразу исчезла.

Подойдя к стене, я снова почувствовал страх. Может быть, таинственная фигура знает, что я слежу за ней, и терпеливо ждет по другую сторону пролома с ружьем в руках, чтобы я выглянул. Если это так, то как только из-за стены покажется мое лицо, он выстрелит. Эта мысль не покидала меня.

Привалившись спиной к глинобитной стене, я отчетливо почувствовал, как удары сердца отдаются по всему телу. Туманный ночной воздух был настолько холодным, что обжигал кожу, но на лбу выступил пот. Холодный пот страха. Через несколько секунд я, возможно, буду неподвижно лежать на этой земле, с шеей, придавленной тяжелым, как гнет для бочки с соленьями, грузом.

Обдумывая план дальнейших действий, я для начала присел перед проломом в стене. Затем, пригнув голову к земле, попытался выглянуть с другой стороны. И вздохнул с облегчением. Понимая, что спасен, я плюхнулся задом на землю. За стеной никого не было.

Но и медлить было нельзя. Отдохнув несколько секунд, я вытер правой рукой пот со лба и снова осторожно выглянул из-за стены. Подозрительная тень шла по склону, покрытому бамбуковыми зарослями, ступая по усыпавшим землю листьям. Пока я расслаблялся, расстояние между нами значительно увеличилось.

Набравшись смелости, я вышел из-за стены. Я осторожно вошел в заросли, стараясь не производить ни малейшего шума. И все время помнил, что нужно держаться в низкой стойке и следить за тем, чтобы позади меня было что-нибудь темное, например забор. Это предосторожность на случай, если он обернется в мою сторону. Если заметит, то для меня это станет концом всей истории. У моего противника было ружье, а у меня ничего, кроме рук, одна из которых в гипсе.

Движение тени стало более уверенным. Она пошла быстрыми шагами. Спустившись по склону, она вышла на дорогу внизу. Дорога была посыпана гравием и вела под уклон к «Рюгатэю» и главным воротам храма Хосэндзи. Тень, держась левой стороны дороги, медленно стала спускаться туда.

Опасаясь за свою жизнь, я и не думал приблизиться к тени. Мне потребовалось много времени, чтобы спуститься по склону, стараясь не потревожить кусты, и, едва достигнув гравийной дороги, я тут же поспешил на левую сторону и присел за высокими зарослями травы. Было немного ветрено, и я был рад, что кусты шумели. Тень была уже далеко, и в ночном тумане я едва мог разглядеть ее невооруженным глазом.

И еще мне повезло, что тень, похоже, больше не собиралась бежать. Насколько это можно было разглядеть в тумане, она тащилась вперед нога за ногу. Интересно, кто это? Расстояние между нами было настолько велико, что я при всем желании не мог разглядеть ни ее внешний вид, ни манеру поведения. Но она была в шляпе. Это несомненно. Я заметил это, когда раньше увидел ее сбоку бегущей по кладбищу.

В наши дни мужчины редко носят головные уборы. Поэтому силуэт с ружьем и в шляпе (возможно, охотничьей) заставил меня подумать, что это охотник, тип человека, подобных которому нет среди моих знакомых. Об этом заставлял подумать и пуховик, в который он был одет. Значит ли это, что он чужой, совершенно незнакомый мне человек? У меня сложилось впечатление, что он точно не житель и не постоялец «Рюгатэя».

Больше всего я боялся быть замеченным противником. Снова и снова я представлял, что он бежит впереди меня, разворачивается и бежит назад с ружьем на изготовку. И каждый раз я думал, что хватит уже за ним следить. Наконец я принял окончательное решение, присел и некоторое время не двигался. Однако когда тень начала таять во тьме, я снова пошел следом, как будто меня что-то подталкивало. Если из-за этого в итоге меня застрелят, интересно, насколько сильно я пожалею в момент гибели. Раз так, почему бы мне просто не остановиться? Я задавал себе этот вопрос снова и снова, но, не находя ответа, снова шел следом.

Вот о чем я думал в это время. Если рассказать об этом кому-нибудь, меня, вероятно, поднимут на смех. А думал я о словах из письма Митараи: «Миссия, которой ты облечен». Они постоянно крутились в моей голове. Оправданно ли такое мое поведение? Я совсем не был уверен, что действительно выполняю таким образом свою миссию, но молча следовал за тенью дальше. В этом не было никакой логики. Но, как сказал Митараи, я единственный, кто мог сейчас это сделать. Поэтому у меня не было другого выбора.

Мне претило идти без дела. Прячась то в высоких зарослях, то за телефонными столбами, я каждый раз приседал и принимался думать. Кто бы это мог быть? Мог ли я знать этого человека?

По нескольким моментам мне было все довольно ясно. Среди множества возможных ответов на этот вопрос некоторые можно было определенно исключить. Прежде всего, эта тень – не Акира Фудзивара. Это несомненно. Его только что застрелила как раз она. И не Кэйдзо Мория. Он тоже уже убит. Точно так же не подходит и Кадзуо Инубо. Кто тогда? Юкихидэ Инубо? Поскольку это точно не отец и сын Футагояма и не Кодзиро Сакаидэ, то Юкихидэ остается самой вероятной фигурой, но он ли это? Ни в коем случае это не мог быть и кто-то из троих детективов. Они всегда держатся вместе. Об Икуко, Сатоми и бабушке Мацу не может быть и речи, но в таком случае получается, что это кто-то посторонний?

Полная луна, тускло виднеющаяся сквозь туман, заставляет все вокруг слабо светиться. Поэтому в тех местах, где вокруг меня не было деревьев, мир под склоном, казалось, наполнился таинственным светом. Им была наполнена вся деревня Каисигэ. Слышался шум ветра. Тень впереди медленно вошла в центр этого кружащегося света и пересекла мост.

Перейдя на другую сторону, тень повернула налево вдоль реки. Я шел быстро, не забывая пригибаться. Дальше там идет ряд старых деревьев. Поэтому следить должно быть легче. Я, пригнувшись, сбежал вниз по холму. Если бы я не поторопился, то тень потерялась бы в ночном тумане, и все, что произошло сегодня вечером, осталось бы только видением.

Поднявшись на земляной мост, я присел на корточки, ошеломленный. Передо мной открылся неожиданный вид. В тумане цветущие деревья сакуры, выстроившиеся по берегу реки Асикавы, роняли бесчисленные лепестки, словно снег. Трепещущие лепестки на мгновение вспыхивали белым в лунном свете и некоторое время плыли по воздуху, а потом исчезали в направлении рисовых полей деревни Каисигэ.

Посреди всего этого осторожно шла тень. Я тоже встал и пошел за ней по тропинке налево, от ствола к стволу цветущей сакуры. Белые лепестки постоянно пролетали прямо мимо моего носа. Куда направлялась тень? Может быть, она возвращалась куда-то, откуда пришла? Я понимал, что это жестокий преступник, но в этот момент выглядел он страшно одиноким.

Тень остановилась. Я держался за стволом очередной сакуры и только высунул голову, чтобы не упустить ее из виду. Если бы в этот момент кто-то бросил взгляд в мою сторону, моя голова показалась бы ему не более чем наростом на старом дереве.

Тень внезапно исчезла. Видимость была далека от идеальной, поэтому я не мог быть уверен, но казалось, что тень тоже спряталась за цветущей сакурой неподалеку. Собравшись с духом, я перебежал к следующему дереву и осмотрелся. Тень все еще пряталась за деревом впереди меня. Тут я увидел показавшийся из-за дерева ствол ружья, из которого, похоже, собирались выстрелить.

В этот момент я ни о чем не думал. Я просто был поражен и понимал, что он снова собирается кого-то застрелить. Было такое ощущение, будто я смотрю телевизор или кинофильм. Все это меня не касается, и преступник, вероятно, вернется к себе домой, как только выполнит эту работу. Хорошо было бы выяснить, где он живет. Примерно такие мысли были у меня в голове.

В том месте, куда тень направила ружье, я заметил смутный человеческий силуэт. Кто бы это мог быть сейчас в таком месте? Похоже, человек приближался. Мне показалось, что выглядит он необычно. Большая тень шла в сопровождении маленькой тени.

Все пропало, подумал я. Поняв, что это Митико ведет за руку ребенка, я выскочил из-за сакуры, сам не понимая, как я мог это сделать.

Это я-то, известный трус! Когда я сейчас вспоминаю этот момент, мои ноги до сих пор начинают дрожать. Я готов был отдать жизнь, только чтобы не позволить застрелить ребенка. Прежде чем я успел об этом подумать, мое тело вырвалось из-за дерева. И изо всех сил побежало к женщине, которая вела за руку ребенка. На бегу я, задыхаясь, кричал:

– Берегись, Митико, спасайся, спасай Юки!

Я забыл, что моя левая рука в тяжелой гипсовой повязке, и размахивал обеими что есть мочи.

– Ой!

Я услышал, как откликнулась Юки. По ее голосу было понятно, что она совершенно не понимала, что происходит. У меня в груди все сжалось. Я проклинал безумие тех, кто затащил этого ребенка в такую ужасную взрослую разборку. Из-за них я тоже могу скоро умереть.

Тени, и большая, и маленькая, остановились. После секундного колебания мать взяла ребенка за руку и повела обратно той же дорогой, по которой пришла.

– Уходите, уходите! – закричал я во всю глотку и побежал.

Лепестки цветов липли к моим щекам, порыв ветра поставил мои волосы дыбом.

Из-за ствола сакуры передо мной на дорогу выскочила черная тень. Она держала ружье на изготовку. Оно уже было направлено на меня. Я остановился и попытался увернуться, отпрыгнув вправо. В этот момент я увидел, как туман, заполнивший все вокруг, на мгновение стал красным. Порхающие в воздухе лепестки выглядели как бесчисленные искры.

Помню, что в следующий момент глаза внезапно застлал белый дым. Потом я почувствовал сильный удар и скатился на рисовое поле.

Кажется, после этого я услышал выстрел. Затем глухой звук собственного тела, погружающегося в грязь. В тот же момент я мгновенно вспомнил все 40 лет своей жизни. Значит, подобные вещи действительно случаются. Раз я дожил до этого возраста, подумал я, моя жизнь была не так уж и коротка. И это была довольно хорошая жизнь. Перед глазами прошли лица Митараи и женщины, которую когда-то, двадцать лет назад, я любил. Мне было очень грустно, что в момент смерти это было единственное, что вспомнилось.

Все мое тело болело. Болели спина, сломанная левая рука, плечо и бок. Правой рукой я потер больной бок и заметил, что кончики пальцев стали липкими и окрасились кровью. Я совершенно не мог понять, что произошло. Куда меня ранили?

Я ожидал, что убийца в любой момент может появиться надо мной и нанести последний удар в сердце. Страшно было невероятно, но я все-таки подумал, что если это произойдет, то мать с ребенком обязательно успеют убежать. В тот момент я почувствовал себя этаким скромным героем.

Однако убийца больше так и не появился. Чувствуя боль, я попытался сделать глубокий вдох. Я понял, что дышать могу и боль не особенно сильна. Я подумал, что вполне смогу встать.

Собрал все свои силы и приподнялся. И тут почувствовал, что кровь из моего бока потекла сильнее. Я понял, что меня все-таки ранили. Это вызвало у меня ни с чем не сравнимое отчаяние. Белый гипс теперь был испачкан кровью и грязью. Я, прилагая все силы, выполз на дорогу. Каким-то образом мне удалось встать, и я, пошатываясь, пошел вперед. И вдруг с отчаянием увидел сцену, которая заставила меня мгновенно забыть о боли.

Тень бежала с ружьем в руке и удалялась от меня. Дальше за ней я увидел Митико, которая вела девочку за руку, а теперь лихорадочно подхватила ее на руки и бежала изо всех сил. Забыв о боли, я тоже побежал. Я хотел как-то помочь.

Кто это, Юкихидэ? Тот самый Юкихидэ? Я был полон ярости, не понимая, как можно так безжалостно и беспощадно преследовать беспомощную мать и ее маленького ребенка.

Впереди я услышал мужской крик. Смысла слов я не разобрал. И, естественно, предположил, что кричит тень. Но это было не так. Справа от меня, по тропинке между рисовыми полями ко мне неслась еще одна черная тень. Она находилась справа от Митико, которая бежала с ребенком на руках.

Тут я вскрикнул от неожиданности. Юкихидэ. Это он бежал через поле. В тот момент, когда я понял это, из ружья вылетела вспышка. Один выстрел, второй. Однако Юкихидэ не упал. Он стремительно приближался. Тень остановилась, и третий выстрел, сделанный уже более тщательно, попал в него. Он упал в поле.

Нет, подумал я. Ясно, что стрелял не Юкихидэ. Но тогда кто? Не Икуко. Мать не может застрелить сына.

Не может быть, подумал я. Сакаидэ? Кодзиро Сакаидэ? Если это так, то тень выглядит на удивление маленькой. И потом, со своим военным опытом Сакаидэ наверняка ловчее стреляет.

– Стой, не стреляй в ребенка!

С этим криком с правой стороны дороги появилась еще одна фигура и побежала ко мне. Это был Сакаидэ. Злодей снова притормозил и прицелился в него. Раздался грохот выстрела, Сакаидэ наклонился вперед и медленно упал. Я молился, чтобы он остался жив.

Благодаря самоотверженности этих двоих Митико теперь была довольно далеко. Она изо всех сил бежала сквозь опадающие лепестки сакуры. Однако, разделавшись с двоими, тень с новой силой побежала за ней, приближаясь к Митико и Юки. Она подняла ружье.

– Стой! – крикнул я.

Но в таких окриках никогда не бывает толку. Злодей нажал на спусковой крючок.

Раздался ужасный крик. Не в силах больше бежать, она медленно опустила ребенка и упала на землю.

– Беги, Юки! – крикнула она. И медленно перевернулась на спину. Потом, корчась от сильной боли, она повернулась на бок.

Ребенок, оказавшись на земле, не хотел оставлять мать.

Но та снова закричала: «Спасайся, беги!» – и девочка побежала изо всех сил. Теперь тень преследовала одного ребенка. Когда она пробегала мимо Митико, мать из последних сил попыталась вцепиться в нее. Однако тень легко перепрыгнула через ее руки. Юки бежала изо всех сил, не оглядываясь. Но она была всего лишь четырехлетним ребенком. Как она могла противостоять убийце?

– Беги, Юки, беги! – кричал я, задыхаясь.

Кровь из моего бока потекла обильнее. Боль была настолько сильной, что у меня словно сводило мозг. Я тяжело дышал, глаза затуманились от усталости и боли, ноги не отрывались от земли, и мне едва удавалось, спотыкаясь, двигаться со скоростью пешехода, несмотря на все усилия.

– Черт возьми! Проклятие! – закричал я, кашляя кровью.

Все, кто мог помочь, пали. Не осталось никого, кто мог бы спасти ребенка. Я изо всех сил старался не упасть, придерживая бок правой рукой, но в следующее мгновение все-таки свалился на колени. Силы покидали меня.

Я увидел, что Юки впереди упала. Злодей замедлил ход. Он перешел на шаг. Затем, остановившись рядом с Юки, он не торопясь приставил ствол к ее спине.

– Остановись! – попытался крикнуть я, но из моего рта раздался лишь слабый писк.

Я с отчаянием понимал, что все мои усилия спасти девочку окажутся напрасными. И в этот момент рядом со мной, как порыв ветра, пронеслась другая тень. Она была во всем черном, с гетрами на ногах, в дзика-таби и с повязкой на голове, а по обе стороны головы торчали, подобно рогам, два фонарика.

– Подожди! – крикнула она. – Не трогай девочку! Будешь иметь дело со мной!

Тень подняла ствол ружья от спины Юки. Призрак Муцуо на бегу прицелился, и оба ружья выстрелили одновременно. Тень подпрыгнула и упала по другую сторону Юки, и призрак Муцуо тоже пошатнулся и покатился по земле. Крик боли вырвался изо рта Муцуо.

Я зажал рукой рану и сначала подполз к Митико, чтобы проверить, что с ней. Она страдала от ужасной боли, стиснув зубы.

– Митико, Митико! – позвал я ее по имени.

– Юки, Юки… – пробормотала она вместо ответа.

– Все в порядке, она в безопасности, – сказал я.

– Это правда? Я хочу увидеть, – сказала она, закашлявшись.

– Юки! – позвал я девочку.

Та встала и быстро побежала к нам. Я двинулся ей навстречу и наткнулся на призрак Муцуо. Он лежал лицом вниз. Я положил руку ему на плечо и медленно перевернул на спину. После этого я на всякий случай поднял лежавшее рядом ружье.

Муцуо тоже стиснул зубы от боли. В центре его лица было огромное сине-черное родимое пятно, которое покрывало нос, часть щек, губы и подбородок. У него было вполне обыкновенное тело, из плоти и крови, и он совершенно не выглядел как призрак. Это меня удивило.

– Вы кто? – спросил я его.

– Я Тарумото, Сумио, – медленно произнес он, вероятно, от боли. – С ребенком все в порядке? – спросил он меня.

К его черному лицу прилип единственный лепесток сакуры.

– Да, все в порядке, – ответил я.

Он удовлетворенно кивнул.

– Хорошо. Она его правнучка, – сказал он.

– Держитесь, я сейчас вызову врача.

Когда я сказал это, он коротко покачал головой из стороны в сторону:

– Мне это не нужно. Я прожил достаточно долго. Моя жена уже умерла, и мне незачем жить. Сегодня хорошая ночь, чтобы умереть, – прошептал он.

Я быстро подошел к тени-убийце. Разговаривая с Тарумото, я все время держал ее в поле зрения. Я боялся, что она вдруг встанет и снова начнет стрелять.

Злодей тоже страдал от боли, его тело изогнулось дугой. Ружье было рядом, поэтому я быстро отшвырнул его подальше.

Я опасливо положил руку на плечо негодяя. Меня удивила неожиданная нежность тела, до которого я дотронулся. Я решился перевернуть его на спину. Охотничья шапка упала с головы, и из-под нее рассыпались длинные волосы.

– Сэнсэй, – сказал тихий голос, видимо, обращенный ко мне.

Я посмотрел в лицо убийцы и замер.

– Что за черт! – воскликнул я.

На мгновение я забыл и о боли, пульсировавшей по всему телу, и о всей череде трагедий.

На меня смотрели глаза, полные слез.

– Это ты? Это была ты?!

Глаза Кайо Ниномии наполнила горечь.

– Сэнсэй… – сказала Кайо.

– Почему, зачем?

Мне хотелось плакать и кричать.

– Вот почему я звала вас уехать домой, – сказала Кайо.

– Но почему, почему? – закричал я. – Объясни!

– Я думала, вы меня остановите. Если бы вы сказали мне остановиться, я бы поехала домой.

– Что за глупость!

Она некоторое время превозмогала боль.

– Я глупая, поэтому могу делать только то, что мне говорят. Я не могу остановиться, пока меня не остановит кто-то другой.

– Почему ты должна была это делать? Почему ты ненавидела людей, которых убила?

– Я не ненавидела.

– Тогда кто?

– Мама.

После этого Кайо снова замолчала. От боли она не могла много говорить.

– Пока я росла, моя мать постоянно говорила, что я должна уничтожить семя сумасшедшего Муцуо.

– Кто твоя бабушка?

– Юрико Инубо; Муцуо ее чуть не убил.

– А, Юрико…

Тои тогда стрелял в нее, но ей удалось спастись.

Я услышал приближающиеся шаги. Повернув голову, я увидел отца и сына Футагояма вместе с Сатоми.

– Вызовите врача, поскорее! И полицию! – крикнул я.

Они сразу же развернулись и ушли.

– Значит, ты родом из… – сказал я.

– Отсюда, из Танато, – ответила Кайо.

– Вот оно что… – сказал я.

Все это произошло не по наитию. Она привезла меня сюда специально.

4

Кайо умерла до того, как хирург Масанори Инубо успел приехать на своей микролитражке. Перед смертью я спросил у нее адрес дома ее бабушки в Танато. И мы поговорили с ней, насколько это было возможно.

Судя по всему, дом бабушки Кайо я видел несколько раз, когда ходил к Камияме или в крематорий Танато. Дом Такэды стоял среди других крестьянских домов, выстроившихся в ряд у подножия горы за длинным узким рисовым полем вдоль реки Асикавы. Кайо сказала, что тело Харуми Накамару в сарае за этим домом. Когда я спросил ее, что она собиралась с ним делать, она ответила, что не знает.

У Юрико Такэды, бабушки Кайо, хранились бумаги Муцуо Тои. Однако Кайо определенно не собиралась подбрасывать трупы, следуя тому, что было написано в этих записках. У нее и сил-то не было, чтобы подбрасывать их повсюду. Делать это предложил Акира Фудзивара. У Кайо еще раньше была физическая связь с Фудзиварой. Она встретила его, когда несколько раз приезжала, чтобы навести порядок в доме, и они сблизились. Как-то в разговоре перед сном Кайо рассказала своему возлюбленному о существовании записок Муцуо. Она сказала еще, что, если бы могла, то хотела бы избавить этот мир от крови человека-демона, и что того же желали ее мать и бабушка.

Фудзивара, похоже, с интересом прочитал записки Муцуо, но тогда этим дело и кончилось, он не предлагал совершать убийства и подбрасывать трупы. Он рассказал Кайо о своем плане подбрасывать трупы, обработанные в соответствии с записками Муцуо, после того как сам уже расчленил труп Онодэры, завернул его куски в газету и бросил в коллектор Татибана.

Все это он проделал в доме Такэды в Танато, то есть в доме родителей матери Кайо. Кайо доверила ключ от этого дома Фудзиваре. В начале марта Кайо все еще была в Токио, поэтому не помогала ему в этом. Для нее то, что сделал Фудзивара, было как гром среди ясного неба. Когда в середине марта Кайо вернулась в дом в Танато, она обнаружила в сарае человеческую кисть. В испуге она бросилась к Фудзиваре, и тому ничего не оставалось, как открыть ей правду. В это время Фудзивара признался ей, что подбросил трупы согласно записям Муцуо, но ничего не стал говорить про план убийств, задуманных Кику. Он сказал, что нашел труп Кэйгёку случайно. И это была правда. Затем Фудзивара сказал Кайо, что, если она поможет ему, то сможет осуществить свое желание. Она спросила, каким образом, но Фудзивара ответил, что пока не может этого сказать. Однако он убедил Кайо, и она согласилась. Затем они вдвоем закопали кисть Кэйгёку под сакурой.

В тот момент Фудзивара предвидел возможность того, что один за другим появятся новые трупы, поскольку уже имела место смерть Кэйгёку. То есть, когда к нему попало тело Онодэры, он уже знал, что это результат плана Кику. Однако поскольку он скрывал эту тайну от Кайо, мне кажется, что он еще не был в этом до конца уверен, хотя и предполагал.

С другой стороны, Кайо на тот момент еще не решила окончательно, что она готова наконец реализовать идею своих бабушки и матери относительно искоренения крови Муцуо. Она всего лишь предполагала, что если действовать по плану Фудзивары, то в случае успеха желания ее бабушки и матери сбудутся. И если бы при этом Митико с дочерью были убиты, Кайо на тот момент это устраивало.

Когда Фудзивара увидел, что в «Рюгатэе» один за другим появляются трупы, он радостно заявил Кайо, что впредь будет делать все по бумагам Муцуо. Он явно был убежден в правильности своей идеи. А после смерти Харуми Накамару он рассказал Кайо о существовании плана Кику. Кайо была искренне счастлива. Она надеялась, что Кику сможет успешно убить Митико с ребенком.

В доме Такэды была неисправная микролитражка. Фудзивара перезарядил аккумулятор и заменил масло, чтобы использовать этот автомобиль для реализации своих планов. На этой машине Фудзивара поздно ночью украл труп из дома офицера Мори. Поскольку дом был не заперт, сделать это оказалось на удивление легко. Гроб стоял прямо за незапертой стеклянной дверью. Этот шаг Фудзивары, совпавший со временем, когда Кайо находилась под стражей в полиции, в конечном итоге привел к ее освобождению.

Кайо, которой полиция приказала вернуться в Токио, сделала вид, что покинула Каисигэ, но на самом деле вернулась в дом Такэды в Танато и затаилась там. После этого Фудзивара скрылся из «Рюгатэя». А дальше, помня о наставлениях матери, девушка скрупулезно следовала указаниям любимого Фудзивары.

Рано утром 1 апреля Фудзивара прикрепил голову Сатико Хисикавы к плоту. Голову он заранее обернул газетой, чтобы не напугать Кайо, но потом и у него самого не было желания ее снова разворачивать, поэтому он так и пустил ее в плавание.

Однако похоже, что именно Кайо сделала плот. После того как нашлась кисть, Фудзивара рассказал Кайо о своем плане. Он предвидел, что для его реализации ему может понадобиться плот, и поэтому приказал Кайо его сделать на всякий случай. Однако в это время, в середине марта, Фудзивара не мог ей помогать из-за работы в «Рюгатэе», поэтому Кайо, как могла, изготовила плот в одиночку в доме в Танато. Вот почему, когда вскоре после этого она приехала ко мне в Иокогаму, у нее был поврежден палец.

Фудзивару позабавило невежество поколения Кайо, и он использовал ее заблуждения, возникшие в результате чтения записок Муцуо, чтобы втянуть в реализацию его собственных планов. Фудзивара, вероятно, надеялся, что тем самым ему удастся запутать следствие. Чего я до сих пор не понимаю, так это психологии Кайо. Почему она пришла ко мне? Почему она привела меня в место, где ее могли заподозрить? Ведь она вполне могла просто молча заниматься своим делом, не предпринимая таких ненужных действий.

Безропотно помогая Фудзиваре, Кайо долго не понимала, почему он так хочет реализовать записки Муцуо. Однако она была очень благодарна за это и думала, что его действия были продиктованы его любовью к ней. Тем временем слепая Кику, убив трех невинных людей – Кэйгёку Онодэру, Харуми Накамару и Эрико Курату, – не смогла вынести угрызений совести и в конце концов покончила жизнь самоубийством.

Когда Фудзивара узнал об этом и услышал, что ружья в комнате не обнаружили, он подумал, что оно вылетело из окна, поэтому поздно ночью подошел к окну «Сибуита-но-ма» и нашел ружье. Но одного оружия было мало, нужны были еще и пули. Поэтому он тайно пробрался в «Сибуита-но-ма» и разыскал там патроны. Фонарик, свет которого я увидел в «Сибуита-но-ма», принадлежал ему.

Фудзивара, получивший таким образом орудия убийства, начал убивать одного за другим людей, казалось бы, не имеющих отношения к делу. Это и Кэйдзо Мория, и Кадзуо Инубо. В обоих случаях Фудзивара выследил их, когда они были в одиночестве в «Рюбикане», сказал, что ему нужно с ними поговорить, отвел за «Рюбикан», достал ружье, спрятанное в кустах, и убил.

Кайо была удивлена. Хотя она знала, что такое количество трупов было необходимо для того, чтобы подбросить их в соответствии с записками Муцуо, это ее беспокоило. Ее саму интересовали только Митико с дочерью, и она не хотела превращать все в громкое серийное убийство.

Отмечу причину, по которой жертвы разделились на две группы, до и после удара колокола в 18:00 3 апреля: те, в кого стреляли с большого расстояния и на ком не было следов пороха, и те, кого убили в упор и на ком такие следы обнаружили. Те, в кого стреляла Кику, были убиты издалека, а она сама и остальные, убитые Фудзиварой, получили выстрелы в упор. С ударом колокола в 18:00 3 апреля охотничье ружье перешло из рук Кику в руки Фудзивары.

Когда Фудзивара убил Кадзуо Инубо, Кайо наконец разгадала его истинные намерения. Причина, по которой он продолжал убивать людей и подбрасывать трупы в изувеченном виде, заключалась не в том, что он испытывал демоническое увлечение такими действиями, и не в его любви к Кайо. На самом деле он хотел убить одного Кадзуо Инубо. Другие жертвы играли всего лишь роль, скажем так, «леса», посаженного для того, чтобы скрыть одно-единственное «дерево» – убийство Кадзуо. Фудзивара заинтересовался бумагами Муцуо потому, что увидел возможность, следуя им, создать этот «лес».

Фудзивара давно сильно любил Икуко Инубо и хотел увести ее из «Рюгатэя».

Однако ей всегда мешал муж, который неизменно ей отказывал. Кадзуо сказал жене, что, если она захочет развестись, он не остановится ни перед чем, чтобы помешать ей, и в результате она тоже отказалась от этой идеи. Чтобы сделать Икуко своей, Фудзиваре не оставалось ничего другого, кроме как убить ее мужа.

Кайо воспользовалась способностью Фудзивары к решительным действиям, а Фудзивара, в свою очередь, использовал Кайо только как средство украсть Икуко у ее мужа. Он не любил Кайо. Поняв истинные намерения Фудзивары, девушка испытала глубокое отчаяние и впервые сама задумалась об убийстве. Настолько сильно она любила Фудзивару.

Так, за те 20–30 минут под цветущей сакурой, после которых ее дыхание остановилось, мне удалось выяснить, что произошло. Каждое слово, произнесенное задыхающейся Кайо, глубоко врезалось мне в память.

Здесь, я думаю, также необходимо сообщить о результатах для всех пострадавших. Сумио Тарумото и Кайо Ниномия получили смертельные ранения: пули пробили им легкие. Юкихидэ был ранен в правое бедро, а Сакаидэ – в правое плечо. Митико была ранена в левую часть спины, но кости и внутренние органы оказались не затронуты; у всех троих раны не представляли опасности для жизни. Все пули были обыкновенные, не дум-дум, а возможно, и порох в патронах был немного просроченный; так или иначе, они полностью поправились меньше чем за месяц.

Фудзивара тоже выжил. Ему не повезло, а нам наоборот: благодаря этому смогли узнать правду. Так что тут я использовал и признания Фудзивары, сделанные на допросе в полиции.

Моя рана была самой легкой по сравнению со всеми остальными: просто глубоковатая ссадина. Все это благодаря гипсу. Пуля попала в гипс на левой руке, которой я размахивал перед лицом, отколов его часть и срикошетив, и ткнулась мне в бок. Пуля застряла перед мышцами живота, ее вытащили, нанесли дезинфицирующее средство, и все. Однако если бы у меня не было гипса, мне бы попали в лицо, и я, как Тарумото, умер бы под цветущей сакурой.

За ужином полицейские рассказали о своем плане. Детективы полагали, что когда они устроят засаду, у преступника будет последний шанс совершить убийство, и на всякий случай предпочли удалить всех из «Рюгатэя».

Я же на ужин не пришел, поэтому один не знал об этом. Они к тому же думали, что я останусь на ночь в больнице, поэтому не стали меня искать. Митико с дочкой шли по тропинке, обсаженной цветущими вишневыми деревьями, направляясь, как обычно, в храм Хосэндзи на молитву, несмотря на всеобщие возражения.

Что до конца осталось загадкой, так это в чем была причина смерти Ятодзи Томэганэ. Но этого уже никто не узнает. Однако Сумио Тарумото, умирая, заверил меня, что это было самоубийство. Он какое-то время работал с Томэганэ в «Рюгатэе», хорошо был с ним знаком и поэтому знал, что Томэганэ был в глубокой депрессии после смерти матери. Тарумото сказал, что понимает это чувство, поскольку недавно у него самого умерла жена.

Видимо, Фудзивара по какой-то причине посетил дом Томэганэ и, вероятно, обнаружил, что Томэганэ совершил самоубийство на горе Сэннин. Он решил использовать его в реализации своего плана убийств на основе записок Тои. Я не знаю, что собирался с ним дальше сделать Фудзивара, но если бы в тот раз мы не наткнулись на него под ливнем, его тело, возможно, так и не было бы найдено. Однако рано или поздно местные жители обнаружили бы его.

Тарумото был доставлен в клинику Инубо вместе с Юкихидэ, Митико и Сакаидэ. Там он прожил до рассвета. Он очень мучился, потому что не мог нормально дышать, но благодаря местной анестезии, похоже, не испытывал никакой боли. Он осознавал, что его последняя обязанность – рассказать нам все, что он знал, и поэтому из последних сил говорил. Меня не могло не тронуть его ответственное отношение к концу своей жизни.

То, что рассказал Сумио, удивило нас больше всего. По вызову Сатоми в больничную палату примчались трое детективов. На глазах у всех нас Тарумото лежал на кровати и, харкая кровью, продолжал говорить, не останавливаясь. Он оказался на удивление маленьким. От его тела исходил легкий запах.

– Господин Муцуо Тои совсем не такой человек, как о нем думают люди. Он был добрым, действительно приятным парнем. Когда мы были детьми, он собирал нас всех вместе в своем саду и рассказывал забавные истории. Стараясь нас порадовать, он придумывал их заранее. У него не водилось денег, но он все равно покупал всякие сладости и угощал нас. Сам он их не ел, все отдавал нам.

Тогда все мы были очень бедны. К нему приходили и такие дети, которые в тот день еще ничего не ели. Он это хорошо знал и старался их хоть немного подкормить. Один ребенок сильно простудился, и ему нужно было какое-то лекарство. И он тогда среди ночи пошел через горы, чтобы это лекарство принести. Он хотел помочь нам на время забыть о нашей бедной жизни и рассказывал о великих воинах. Думаю, он искренне старался воспитать из нас сильных солдат и таким доступным ему способом помочь императору и стране.

Люди в деревне не могли не знать, что господин Тои был таким. Но после того случая никто и слова не сказал об этом. Они боялись, что их собственная грязь выйдет на поверхность, и выставили господина Тои демоном. Какие же негодяи! Я ненавидел этих людей. И это после того, как он заботился об их детях и столько для них сделал.

Эти люди никуда не годились. Что бы ни случилось, нельзя издеваться над слабым. Во время войны у всех совсем поехали крыши, но никто не думал убивать детей. А люди, которых он убил, сделали много зла. У Муцуо были больные легкие, и он-то в этом не виноват, – а с ним говорили презрительно, как с брошенной собакой. Как будто они чем-то лучше его. Вели себя просто ужасно. А их дети подражали своим родителям и вели себя с ним так же. Даже те, которых он угощал.

Я его любил. И что бы о нем ни говорили, мое отношение к нему не изменится. В ту ночь, когда он убил сразу тридцать человек в деревне, он приходил в наш дом. Попросил одолжить ему бумагу и карандаш. Он вел себя очень вежливо. Я был тогда еще ребенком, он похлопал меня по голове и сказал, чтобы я учился усердно, и тогда стану большим человеком. После я научился делать кото и стал довольно известным в наших местах, но слов господина Тои я никогда не забывал. Они всегда помогали мне усердно работать.

Мы внимательно слушали его в тишине ночной больницы. Я изо всех сил старался не пропустить ни слова из рассказа Тарумото. Надеялся, что у кого-нибудь будет диктофон, но его не оказалось. Никто не задавал ему вопросов, и рассказ естественным образом повернул в сторону истории жизни самого Сумио Тарумото.

– Я не сразу научился делать кото. В молодости поехал в Фукуяму учиться этому ремеслу, но мне это показалось скучно, и я вернулся домой. Там я довольно долго работал в поле, ухаживал за грушами и, в общем-то, болтался без дела. В то время я вообще не был никаким мастером. Я хотел делать кото так, как мне нравилось, но мне не разрешали, говорили, что я молод. Тогда надо было быть в возрасте, чтобы тебя признали в профессии.

Вернувшись в родительский дом, я взял замуж местную девушку. Вскоре после этого на перевале Арасака были обнаружены залежи урана, поднялся большой шум. Это было, кажется, в 1955 году. Пошли разговоры, что там нужны шахтеры, поэтому мы с женой нанялись на эту работу. Я работал там по десять часов в день. Забавно, что, когда люди из компании приходили осматривать шахты, они были в пылезащитных масках, водонепроницаемой одежде, перчатках. Нам же говорили, что все в порядке, что тут только естественная радиоактивность, поэтому нам не надо носить маски. А в воздухе вокруг нас всегда висела урановая пыль. Я весь день работал полуголым. Жена до изнеможения таскала породу из шахты наружу.

Шахта была, по сути, разведочная, и оказалось, что содержание урана в породе слишком мало, и добывать его невыгодно. Решили засыпать шахту. До приехавших на работу из других районов шахтеров к тому времени дошли слухи, что работать тут опасно, и они разбежались. В итоге остались только местные, которым и пришлось засыпа́ть шахту.

Примерно через два года со мной стало происходить что-то странное. Стали выпадать волосы. Спина согнулась. Ослабли ноги. Те, кто работал со мной, стали все чаще умирать. По большей части от рака. Я думаю, это как-то связано с добычей урана, но правительство ничего для нас не сделало. Мои друзья повсюду об этом говорят, но доказательств связи этих смертей с ураном нет, и их называют просто болтунами. Со временем бывшие шахтеры раскололись на два лагеря, и те, кто не заболел, стали оскорблять заболевших. Но они просто работали не так долго, как мы.

У меня еще остались силы, поэтому я довольно быстро почувствовал себя лучше, и у меня получилось наняться мастером по кото сюда, к господину Хидэити Инубо. Если подумать, это было самое прекрасное время в моей жизни. Я создал много инструментов, и они останутся памятью обо мне. Я очень много работал. Здоровье еще было в порядке.

Но вот жена, которая осталась жить в доме родителей, разболелась. Ей было только за пятьдесят, но она не могла вставать с постели и вообще ходить. С костями у нее была беда: конечно, из-за урана. Потом по всему телу начали появляться сине-черные отметины, на левой ноге началась гангрена, и врач сказал, что ее нужно ампутировать. Синяки у нее появились и на лице. А потом, как видите, и у меня.

Я думаю, это зависит от организма, но у некоторых из бывших шахтеров той шахты появлялась такая чернота на теле. Некоторые почернели целиком и умерли.

При этой болезни противопоказано солнце. Под солнцем все сильно болит. Лучше всего сидеть в темноте весь день. Что мне оставалось? Чтобы содержать жену, я должен был проводить все время в «Рюгатэе», а жена лежала целый день дома, но из-за этого, как и во время господина Тои, по деревне о ней стали ходить всякие дурацкие слухи; болтали, что у тех, кто будет с ней общаться, лицо почернеет. Какие-то дети бросали камни в наш дом. Жена не могла от них убежать, она двигаться толком была не в состоянии.

Ну, поразмыслив, я решил спрятать жену в подвале «Рюбикана». Этот дом наполовину я сам отделывал и хорошо знаю его изнутри. А сейчас, когда закрыли парадную лестницу, я смог устроить под ней тайную комнату. Там можно был прятаться сколько угодно. В подвале, где я раньше работал, был туалет, а чуть дальше, в бане, и воды было вдоволь. А под кухней всегда находились какие-нибудь остатки еды.

Я, конечно, хотел попросить согласия у семьи Инубо, но когда умер господин Хидэити, это было не с руки. Может, они нас и оставили бы, но я прямо ясно видел, что они разрешат мне жить у них не больше года. И все откладывал и откладывал этот разговор, пока заводить его не стало совсем поздно. Вот почему я много лет и жил тайно в подвале «Рюгатэя», хотя, конечно, без спроса делать это было неправильно.

Чтобы выходить наружу, мне надо было сдвигать камень в бане и идти по трубе для горячей воды. Иногда мне приходилось выходить по делам. Чтобы ползти в полной темноте по этой трубе, я прикреплял к голове фонарик. Удобнее всего мне было в дзика-таби и в гетрах.

Немногие знают, что под полом «Рютэйкана» проходит просторный, выложенный плиткой ход для подачи горячей воды. Так задумано изначально. По нему вода из горячих источников «Рюдзукана» текла в купальню в «Рюбикане». В былые времена, когда ванна в «Рюдзукане» переполнялась, горячая вода естественным образом текла под пол, а оттуда в баню в «Рюбикане». Там ее снова подогревали. Для этого «Рютэйкан» и построили с уклоном.

Этот ход для горячей воды служил и для отопления «Рютэйкана». В этих местах зимой идет снег, поэтому в домах холодно. А в комнатах «Рютэйкана» тепло, потому что под полом течет горячая вода. Можно добавить электрический котацу, и этого достаточно. Но в нижней части вода остывает, и помещения над ней уже не согреваются. Поэтому в пяти комнатах – «Ункаку-но-ма», «Симоинкэцу-но-ма», «Касиваба-но-ма», «Огирэ-но-ма» и «Мукадэаси-но-ма» – установлены газовые печки, чтобы их отапливать.

Система подогрева пола с использованием горячих источников была популярна в этом районе. Постоянно слышался шум льющейся под полом воды, это всем нравилось. Но вода-то течет круглый год, летом от нее слишком жарко, в комнатах заводилась плесень, и когда баня в «Рюбикане» перестала пользоваться успехом, решили от такого подогрева отказаться. Ход со стороны источника замуровали камнями и цементом, чтобы горячая вода туда не попадала. Сейчас это просто туннель. Так что ночью я добирался через этот туннель до комнат, в которые из него были выходы, а уж из них выходил на улицу. Такие смотровые выходы для проверки состояния туннеля есть в трех местах: у «Нэкоаси-но-ма», которая ближе всего к «Рюдзукану», у «Мукадэаси-но-ма» возле «Рюбикана» и у «Гэн-но-ма» между ними. Через них можно попасть в шкафы в комнатах в два татами.

Но недавнее землетрясение разрушило перегородку, и горячая вода с силой потекла по тоннелю. Только я вошел туда из «Ункаку-но-ма», меня сразу отнесло до «Мукадэаси-но-ма». Я этого никак не ожидал. Затем я услышал непонятный шум в комнате наверху и сразу понял, что кто-то пришел убить Митико и ее ребенка, поэтому я поспешно выскочил наверх, думая с ним расправиться, но он убежал.

Ползая ночами по подземному туннелю, я стал более или менее понимать, что происходит. Голоса, говорящие наверху, были мне хорошо слышны. Я понял, что кто-то пытается убить всех, в ком есть кровь господина Тои. Мне нравился господин Тои, я был в долгу перед ним, и поэтому решил защитить его потомков. Я думал помочь, не обнаруживая себя. Сегодня вечером полиция, оценив ситуацию, приняла решение временно эвакуировать всех в полицейский микроавтобус, поэтому я вышел и, не скрываясь, патрулировал гостиницу. Преступник все-таки пришел в особняк и тщательно осмотрел «Рюбикан». Искал Митико с дочкой.

Вскоре после того, как начались эти события, моя жена умерла. Я плакал по ночам, ползая в туннеле. В ее жизни не было ничего хорошего с тех самых пор, как она за меня вышла. Потом у меня на лице появилось вот это. Тогда я понял, что времени у меня тоже осталось не так уж и много. Поэтому я тайно сжег свою жену посреди ночи на том же месте, где в прошлом сжигал обрезки от кото, и поклялся ее духу, что буду защищать правнучку Тои до конца своей жизни.

Ночь была туманная, поэтому я думал, что дым от сожжения моей жены растает в тумане. Пепел я аккуратно собрал и бросил в реку Асикава вместе с костями. Если возможно, я бы хотел, чтобы с мои прахом сделали то же самое.

После этого я все время провожал Митико, толком не ложась спать. Ночью, когда мне чудилось что-то подозрительное, я сидел без сна в комнате в два татами в «Мукадэаси-но-ма» и наблюдал. Узнав, что она каждую ночь ходила молиться в Хосэндзи, я всегда следовал за ней с ружьем и незаметно ее защищал. Ведь в этой ситуации вооружен был только преступник, поэтому мне ничего не оставалось, как неустанно присматривать за ней, поскольку у меня было ружье. Из-за этого мне стало еще труднее объявиться перед господином Инубо. Ведь тогда полиция наверняка забрала бы мое ружье, и некому стало бы защитить Митико и ее ребенка.

В храме Хосэндзи я часто видел человека, которого принимал за преступника. Каждый раз я стрелял и отпугивал его. В конце концов преступник, похоже, решил, что в храме Хосэндзи ничего не выйдет, и перестал приходить. Но я не должен был терять бдительность. Каждую ночь я сопровождал мать и дочь из тени, присматривая за ними всю дорогу. Я не хвастаюсь, но если бы я этого не сделал, ее давно бы убили. Ее заманили в ловушку. Знакомый госпожи Кику Инубо посоветовал ей поехать в «Рюгатэй» и сто раз помолиться за души убитых, что бы ни случилось. Это и была ловушка, поставленная госпожой Кику. Она использовала кого-то, чтобы вызвать Митико в гостиницу и отправить вместе с ребенком в подземный мир.

Его подробный рассказ продолжался почти всю ночь.

– Я вовсе не сразу все понял. Однажды госпожа Кику велела мне поставить дракона во дворе. Она попросила меня поставить его на несколько рядов кирпичей, чтобы посмотреть, как это будет выглядеть по высоте. Несколько раз по утрам она просила поставить его немного выше или немного ниже. На днях я наконец понял, почему госпожа Кику это делала. И не только это. Резьбу на деревянной двери я тоже делал по указаниям госпожи Кику.

Те, кто не знал, о чем шла речь, могли подумать, что Тарумото говорил загадками. Я уверен, что никто в комнате не понял, что именно означают эти слова.

Затем он внезапно назвал мое имя.

– Господин Исиока… Ведь так вас зовут?

– Да, – ответил я.

– Я скоро умру, и перед концом хочу вас попросить, – твердо сказал он.

Я кивнул и спросил, чего он хочет.

– Люди неправильно думают о господине Тои. Вы ведь известный писатель. И я вас очень прошу, расскажите всем правду о том инциденте.

– Как же я… – сказал я.

– Обещайте мне, – строго сказал он.

– Я понял. Обещаю, – ответил я.

– Дай-то бог, – сказал Тарумото. Затем он закрыл глаза и произнес: – Хорошо. Тогда я умираю.

И правда умер очень скоро после этого. Я был потрясен. Это была впечатляющая смерть.

5

В клинике Инубо работали только два врача, отец и сын, соответственно, и коек здесь было мало, поэтому мы не смогли остаться в ней на ночь. После того как Сумио Тарумото испустил последний вздох, я вернулся в «Рюгатэй» вместе с Сатоми, Икуко и семьей Футагояма. Вообще-то с моей раной мне следовало бы остаться там хотя бы на одну ночь, но серьезно раненных было много, поэтому меня отправили обратно в гостиницу.

Ранним утром я приехал в «Рюгатэй» на такси. Туман еще не рассеялся, он даже стал гуще, но с рассветом видно вокруг стало лучше.

Я был измотан. Поэтому я вернулся в свою комнату, лег и через несколько минут заснул. Пока я не спал, я все время слышал звук воды, которая текла под полом. Тарумото перед смертью объяснил, что это был звук горячей воды, текущей по туннелю. Вот и все, больше я ничего не помню.

Когда я проснулся, солнце, как мне показалось, стояло довольно высоко, я посмотрел на часы и увидел, что было одиннадцать часов утра. Я пробыл в «Рюгатэе» две недели, но впервые мне удалось проспать так долго. Я спросонья пытался понять, почему это так, а окончательно проснувшись, понял. Дело в том, что не звонил колокол храма Хосэндзи. Ведь Юкихидэ был ранен и сейчас находился в больнице. Лежа в постели, я не мог не улыбнуться. Мне было его жаль, но благодаря его ране я смог поспать.

Потом я подумал, что был к нему несправедлив. В середине разбирательства я заподозрил его как возможного преступника. Более того, я почти не сомневался в этом. Наверное, мне следовало бы заехать в больницу и извиниться перед ним перед отъездом. С другой стороны, это было бы странно. Да, я действительно что-то подозревал, но никому не рассказал об этом и не предпринимал никаких действий, продиктованных этими подозрениями. Если я начну извиняться, то сделаю еще хуже.

Я попытался сесть, но понял, что не полностью владею своим телом. Левая рука, находившаяся в гипсе, совершенно онемела и вообще не двигалась. Правой рукой мне пришлось медленно массировать плечо и кисть левой, чтобы восстановить чувствительность. Что, теперь мне придется делать это каждый раз, когда я просыпаюсь?

Я переждал зуд, который всегда появляется, когда проходит онемение. Чувствительность наконец восстановилась, но когда я собрался встать, то почувствовал острую боль в левом боку. Я вспомнил, что хоть пуля и отрикошетила от гипса, она попала мне в левый бок. Я открыл окно, достал из шкафа зубную щетку и почистил зубы. Туман исчез, день был ясный. Теплый весенний ветерок ворвался в мою комнату, принеся аромат растений. На улице было теплее, чем внутри. В высокогорную деревню наконец-то пришла поздняя весна. Все тело болело, но я не чувствовал себя больным. Мое сердце болело из-за множества смертей, но главное, что благодаря оставшемуся никому не известным благородному защитнику жизни Митико и ее ребенка были спасены.

– Господин Исиока, – раздался из-за двери женский голос.

Я вышел в коридор; это была Сатоми.

– А, это ты? Сегодня что, занятий в школе нет?

Однако Сатоми не ответила на мой вопрос.

– Я приготовила поесть, если не возражаете, – сказала она.

Судя по всему, оно впервые за долгое время проспала этим утром.

Завтракая вместе со всеми выжившими, я наконец осознал, что ужасный инцидент окончен. Впервые за долгое время я начал беспокоиться о работе, оставшейся в Иокогаме. Мой редактор, наверное, уже меня ищет.

Не знаю уж почему, но за столом никто не разговаривал. Видимо, все были до предела измотаны. Инцидент завершился, но, судя по выражению лиц, люди этого еще не осознали. Я очень хорошо понимал их чувства. У всех здесь, должно быть, сложилось впечатление, что инцидент начался и закончился сам по себе. Да, казалось, что все закончилось, но многие загадки так и остались без ответа. Что касается меня, то я просто ел молча, думая, что одной правой рукой есть крайне сложно.

После еды, когда все в меланхолическом настроении пили чай, из коридора появилась троица детективов – Фукуи, Судзуки и Танака – и с шумом вошла в большой зал. Дружелюбно, если так можно сказать о кривых улыбках на их лицах, поприветствовав Икуко и бабушку Мацу, они зачем-то все вместе подошли ко мне и опустились на колени.

– Господин Исиока, – заговорил Фукуи, садясь на пятки поближе ко мне, – мы обыскали сарай дома Такэды в Танато и нашли записки Муцуо, тело Харуми Накамару и следы расчленения трупов. Теперь, похоже, дело раскрыто.

Сидевшие позади Фукуи, Судзуки и Танака спокойно ждали.

– А, ну вот! Слава богу! – сказал я.

Они никак не отреагировали и продолжали молчать.

– Очень хорошо, – снова сказал я.

– Большое спасибо за сотрудничество, – сказал Фукуи и склонил голову.

Два детектива сзади него тоже поклонились.

Я удивился:

– Ну о чем вы говорите! Я ведь ничем не смог вам помочь, прошу простить.

Все трое улыбнулись, показав свои пожелтевшие от табака зубы. Я не понял, чему они засмеялись. Потом опять повисла непонятная тишина. Я поставил пиалу с чаем обратно на поднос.

– Что-то еще? – осторожно спросил я.

Все трое в ответ только рассмеялись и ничего не сказали.

Я действительно не понимал, о чем они думают.

– Мы сейчас решили отбросить гордость, – заговорил сидевший сзади Судзуки.

Говорил он тихо, и я не разобрал слов.

– Простите, что отбросить? – переспросил я.

Я ничего не имел против него, но теперь, вспоминая об этом, я думаю, что мои слова могли показаться им проявлением высокомерия и сарказма. Но я действительно просто не расслышал.

– Гордость, гордость, – горько сказал Судзуки, – и просим вас объяснить.

– Объяснить? Объяснить что? – сказал я с удивлением.

Я продолжал спрашивать, не понимая, о чем идет речь. Я никогда до этого не бывал в подобных ситуациях.

– Ох, господин Исиока, трудно с вами… – наконец сказал Фукуи с кривой улыбкой.

– Господин Исиока, сколько вы еще здесь пробудете? – сказал Танака.

– Если вы не возражаете, думаю, было бы неплохо вернуться сегодня в Иокогаму, у меня там есть кое-какие дела…

– Вы собираетесь вернуться в Иокогаму, ничего не объяснив? – сказал Фукуи.

– Вы о чем?

– Как были убиты Накамару, Курата, Хисикава.

– Вот оно что! – громко вскрикнул я, поняв наконец, о чем речь. – А я все никак не мог сообразить, что вы имели в виду…

Я думал, что раз уж даже я все понял, то другие уж точно должны были разобраться. А оказалось, что детективы до сих пор об этом не знают.

– Ну раз речь о том, что я обнаружил, то готов объяснять сколько вам угодно… – сказал я.

Взглянув на их лица, я увидел, что они вспыхнули радостью, как у школьников, которым учитель сказал, что завтра они поедут на экскурсию. В тот момент у меня возникло приятное ощущение, что эти тертые калачи неожиданно оказались хорошими людьми.

– Сегодня мы привезли с собой конфискованное охотничье ружье, а еще захватили сотовые телефоны. Если вы не возражаете, давайте проведем следственный эксперимент… – сказал Танака, глядя мне в лицо.

Наш разговор слышали все собравшиеся в зале постояльцы гостиницы и члены семьи Инубо. Это было очень необычно для офицеров полиции, обожающих из всего делать тайну. Может быть, и они стали немного демократичнее?

6

Танака достал из полицейской машины охотничье ружье. Это была старинная вещь с матовым блеском. Я впервые увидел его так близко.

– Это ружье мы конфисковали у Ниномии. Подойдет? – спросил Танака.

Разговор происходил на бамбуковом настиле в коридоре. Помимо детективов, тут собрались все, включая Икуко, Сатоми и Футагояму.

– Да, все в порядке. Если это ружье, которое было у Ниномии, то, значит, именно его прятала в своей комнате Кику Инубо, – сказал я.

– Госпожа Кику? – спросил Танака.

– Правильно. А потом оно попало в руки Ниномии.

– Откуда вы узнали? – сказал Фукуи.

– Хорошо, я объясню. Я не очень умею обращаться с такими вещами, но постараюсь сделать все, что в моих силах. Если я думаю правильно…

Сказав это, я пошел по переходу и поднялся по каменной лестнице, ведущей к «Рютэйкану». Немного пройдя по коридору, я оказался перед «Мукадэаси-но-ма». Обитатели «Рюгатэя» следовали за мной. Я не мог поверить в роль, которую сейчас играл, и чувствовал себя очень неловко.

– Здесь убили Накамару и Курату, – сказал я, открывая деревянную дверь в «Мукадэаси-но-ма».

Перед нами предстала комната в два татами с буддийским алтарем. Я вошел внутрь. Остальные стояли в коридоре, наблюдая за каждым моим шагом. Я нервничал, беспокоясь о том, что буду делать, если потерплю неудачу. Тогда полиция префектуры Окаяма, вероятно, еще долго будет надо мной смеяться.

Открыв раздвижную дверь в следующую комнату, мы увидели подушки для сидения в белых чехлах. Мне пришла в голову одна идея, я взял две штуки и вернулся.

– Накамару и Курата сидели вот так, – сказал я, пытаясь поставить подушки в вертикальное положение.

Но я не мог ничего делать левой рукой, и подушки все время падали, ничего не получалось. Холодный пот выступил у меня на лбу.

– В задней комнате должна быть веревка… – сказала Икуко.

– Где? – спросил я с облегчением.

– Давайте я принесу, – сказала Икуко, проходя мимо меня и направляясь в заднюю комнату.

Вскоре она вернулась с белой виниловой веревкой, вероятно, для упаковки багажа, и ножницами. В итоге с ее помощью я скатал подушку и связал ее веревкой. Я сделал два таких свертка и поставил их вертикально друг на друга. Так перед буддийским алтарем образовалось нечто размером с сидящего на полу человека.

– Накамару и Курата сидели так. Митико была с правой стороны, лицом к алтарю, поэтому я думаю, что Накамару и Курата были с левой стороны, где-то здесь. Я перейду в комнату «Сибуита-но-ма», но мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь взял сотовый телефон, остался здесь и последил за подушками, – сказал я.

– Хорошо. Танака, оставайся, – сказал Судзуки.

Танака кивнул.

– Господин Танака, это очень опасно, поэтому, пожалуйста, не заходите в эту комнату в два татами, пока я не свяжусь с вами по телефону. Оставьте раздвижную дверь открытой и смотрите на эти подушки из задней части дальней комнаты в четыре татами.

– Я вас понял, – ответил Танака.

Тогда я взял в правую руку ружье, которое было у него с собой, и вышел в коридор. Затем, с трудом удерживая ружье, я плотно закрыл дверь.

Как только мы двинулись, Фукуи, видя, что мне тяжело, взял у меня ружье и понес его сам. Действительно, старые охотничьи ружья довольно тяжелые.

Погода была хорошая. По мере того как мы поднимались по коридору, каменная стена справа опускалась все ниже и ниже, пока не показалась цветочная клумба наверху. Теперь здесь было по-настоящему красиво. Тюльпаны, рапс, анютины глазки и гиацинты были в полном цвету. Насколько хватало глаз, на голубом небе не было ни одного облачка.

Пройдя «Макиэ-но-ма», где я жил две недели, мы добрались до «Сибуита-но-ма». Открыв тростниковую дверь, я вошел первым. Зрители собирались, как и прежде, подождать в коридоре, поэтому я попросил их войти. Ведь я должен был направить ствол ружья в сторону двора.

– Госпожа Кику Инубо толком не могла ни двигаться, ни видеть. Если бы она стреляла из этой комнаты, она не смогла бы даже прицелиться. Не смогла бы она и удерживать такое тяжелое ружье, – сказал я и забрал ружье у Фукуи.

– Значит, здесь должен был быть какой-то хитрый трюк. Должно быть что-то такое, чтобы ей было бы достаточно просто нажать на курок. Единственная подозрительная вещь, которая находится в этой комнате на месте, откуда виден двор, это корейское кото. Так что… – сказал я, кладя ружье на это кото, выглядевшее, как лук без тетивы.

До сих пор я только представлял себе это, но на деле попробовал впервые. Мои нервы были на пределе. Что, если я ошибаюсь? В этот момент я с глубоким уважением подумал о Митараи, который всегда спокойно демонстрировал свои открытия в подобных ситуациях. Я никогда не смог бы держаться так же. Я молился, чтобы все было так, как я себе представлял, чувствуя, как холодный пот стекает по моему телу.

– Взгляните-ка на это отверстие от сучка. Если вот так вставить в него ствол ружья… Видите, тогда приклад точно ложится в это углубление на основании кото, – воскликнул я, чувствуя громадное облегчение в душе.

Я был чрезвычайно счастлив и чувствовал себя так, будто вознесся на небеса. Митараи, должно быть, не остановился на этом и продолжил бы действовать.

– Это корейское кото сделано так, что в него можно надежно вставить ружье. Видите, оно совершенно не двигается. Вероятно, это работа Сумио Тарумото. Или, может быть, Кику сделала его сама. Оставим ружье здесь и закроем тростниковую дверь. Пуля легко пройдет через тростник. Во дворе никого нет? Хорошо.

Закрывая тростниковую дверь, я оглянулся на детектива и попросил узнать у Танаки, готов ли он.

Судзуки достал телефон и набрал номер.

– Это Судзуки. Ты готов? Да, хорошо, понял. Отойди в сторону.

Судзуки посмотрел на меня.

– Он говорит, что вы можете стрелять в любое время.

– Хорошо, тогда приступим. Это ружье не надо взводить? Достаточно просто нажать на спуск?

– Да, оно автоматическое, – ответил Фукуи.

Я заглянул за камышовую дверь, чтобы убедиться, что во дворе больше никого нет, положил палец на спусковой крючок и решительно нажал на него.

Я был готов к оглушительному грохоту, но раздался неожиданно мягкий, сухой звук. Никто из тех, кто ожидал во внутренних комнатах, никак не прореагировал. Фукуи и Судзуки посмотрели на меня, словно недоумевая, в чем дело. Наверное, это была естественная реакция. Ведь если стрелять таким образом, нет шансов, что пуля попадет в «Мукадэаси-но-ма».

– Ну и что? Вы стреляли по третьему этажу «Рюбикана»? – спросил Фукуи.

Честно говоря, я чувствовал то же самое. Тревога от мысли, действительно ли все в порядке, поднялась как порыв ветра, и внутри меня все сжалось.

Действительно, это было слишком просто. Мне хотелось плакать. Я подумал, что мне все-таки не надо было браться за это, и я глубоко раскаивался. Что бы они мне ни говорили, мне следовало просто пропустить это мимо ушей, сказав, что ничего не знаю.

Пока я придумывал оправдание, зазвонил мобильный телефон Судзуки. Наверное, звонил Танака.

– Да, – ответил Судзуки.

Я с замиранием сердца прислушался, что он скажет дальше. Я чувствовал, себя так, будто сейчас мои действия будет оценивать эксперт.

– Да что ты говоришь! Правда?

Затем он посмотрел на меня с удивленным выражением лица. Потом посмотрел на лицо Фукуи.

– Он говорит, что пуля попала в подушки, и они упали.

Комната наполнилась восклицаниями. Я испытал такое облегчение, что чуть не рухнул на дощатый пол. Радость пока не пришла. Я просто успокоился.

– Почему? Каким образом…

Я продолжал сидеть молча, слыша доносящийся как бы издалека голос Фукуи. Я просто благодарил бога, что все так произошло.

– Господин Исиока, как же это? – снова спросил меня Фукуи, и тут я наконец почувствовал радость.

Я осознал, что переживаю сейчас момент самой большой гордости с тех пор, как приехал в «Рюгатэй».

– Вы хотите знать, как это получилось? – сказал я, медленно вставая и открывая тростниковую дверь.

Я протянул правую руку в сторону двора. Рука дрожала. Напряжение последних минут все еще не прошло.

– Все дело в нем, – сказал я, указывая на статую дракона в глубине двора. – Пуля отрикошетила от нижней части живота статуи и отлетела прямо в «Мукадэаси-но-ма». Вот как построен этот особняк. Ружье я сейчас уберу. Так спокойнее. Попросите господина Танаку проверить, нет ли повреждений на деревянной двери.

Я снял ружье с кото и вернул его Фукуи. Судзуки снова позвонил Танаке.

– Танака, проверь деревянную дверь на предмет повреждений. Да, стрелять больше не будем, ружье убрали… Да, да… Ага, ладно.

Он снова повернулся ко мне:

– Говорит, на деревянной двери рядом с изображением дракона появилась небольшая трещина.

– Ясно.

Я этого не ждал. Похоже, пуля задела дверь. Видимо, пуля проходит ровно через отверстие в резьбе не со стопроцентной вероятностью.

– Такие вещи иногда случаются, – сказал я, – ружье установили так, чтобы пуля прошла через отверстие в деревянной двери, но траектория немного изменилась, и дверь дала трещину.

– Вот это да…

Детективы, похоже, были очень впечатлены и ничего не стали говорить.

– Вот что я думаю: это еще надо потом проверить, но пули, которыми стреляли в Накамару и Курату, вероятно, были обыкновенными, не дум-дум. Когда они рикошетили от живота этого дракона, их наконечники сминались, и именно поэтому они выглядели как дум-дум.

На какое-то время воцарилось молчание.

– Я понял… В инциденте с Тои фигурировали пули дум-дум, вот мы и подумали, что и тут такие же, – пробормотал Фукуи.

– Кику Инубо никак не удавалось задуманное. Она плохо видела, поэтому не могла проверить, есть ли кто во дворе. Она просто рассчитывала момент, когда прозвенит колокол, и нажимала на курок. Стреляла вслепую. Даже при слабом слухе звук колокола она слышала отчетливо. Этот звук отдается во всем теле. Так она сначала по ошибке убила госпожу Онодэру. Наверное, не ожидала, что во дворе в такой сильный снегопад кто-то будет. Госпожа Онодэра случайно присела по другую сторону дракона, и пуля отрикошетила в нее. То, что пуля оказалась похожей на дум-дум, могло быть результатом рикошета. Или Кику сама обработала пулю, чтобы было похоже. Произошло то ли одно, то ли другое. Госпожа Онодэра упала, ее засыпало сильным снегом, и никто не обратил на нее внимания. Когда Фудзивара заметил это, он ночью тайно отнес ее в дом Такэды и спрятал там.

– Убедительно… – сказал Фукуи.

– Потом Кику Инубо убила Харуми Накамару и Эрико Курату, не имевших никакого отношения к делу. Но так и не убила Митико, за которой охотилась. В итоге она не смогла справиться с угрызениями совести и покинула этот мир… Пожалуйста, дайте на минуту ружье, – сказал я, проходя между собравшимися в дальнюю комнату в шесть татами. – Она вот так открыла окно, прижала дуло к груди, положила приклад на подоконник окна и нажала на спусковой крючок носком ноги. Отдача отбросила ружье за окно. Поэтому на груди Кику были обнаружены следы пороха, что заставило предположить убийство.

– Так это было самоубийство? – спросил Судзуки.

– Правильно. Ружье упало и скрылось в траве под окном, а Фудзивара, догадавшись об этом, нашел его ночью. Вот из него они и убили Морию и Кадзуо Инубо.

– Понятно. Значит, так ружье оказалось в руках Ниномии и Фудзивары, – сказал Фукуи.

Тут вернулся Танака.

– Правильно. Поначалу Ниномия не собиралась убивать Митико и ее дочь собственными руками. Она терпеливо ждала, пока их убьет Кику Инубо. Однако той этого сделать не удалось. Постепенно до Кайо дошло, что у Фудзивары на самом деле был собственный план серии убийств с целью отобрать у мужа Икуко, к которой он испытывал чувства. Она страшно разозлилась и решила собственными руками убить Фудзивару и Митико с дочерью, тем более что ружье у них теперь было. Она, должно быть, много тренировалась стрелять из ружья.

– Но где Инубо Кику прятала это ружье? – спросил Судзуки.

Этот вопрос поставил меня в затруднительное положение.

– Я тоже об этом думаю и пока не нашел ответа. Ясно одно: пули, вероятно, хранились вместе с ружьем. Поэтому Фудзивара или Кайо Ниномия, заполучив ружье, тайно пробирались в эту комнату. Тут они искали патроны. Ружьем они завладели, а патронов к нему не было. В наши дни патроны не так-то легко купить.

– Да, это правда. Интересно, где она их хранила.

– Это должно быть такое место, откуда их могла бы достать слабосильная старуха. Во всяком случае, не на высокой полке.

– Я знаю, – раздался голос Сатоми, – вот здесь.

Она присела на корточки перед кото. Кото было сделано из одного куска дерева с половой панелью, и когда она что-то повернула на торце инструмента, панель шириной около 20 сантиметров плавно сдвинулась вправо. Под ней оказалось большое пустое пространство.

– Смотрите!

– Правда! Значит, оно все время здесь лежало, – сказал я.

– Для красивого звучания кото нужен резонатор, – сказала Сатоми.

– Верно. Сплошной массив дерева не может дать хорошего звука, – сказал я.

Не успев договорить, я понял, что в этих словах заключался важный намек.

– О, теперь я понимаю. Я сначала вообще не обратил на это внимания. А сейчас как будто пелена с глаз спала. Но есть еще одна вещь, которую я до сих пор понять не могу. Убийство Сатико Хисикавы. Как оно произошло? Из этого ружья ее никак застрелить не могли, верно? – спросил Фукуи.

– Там совершенно другое, – сказал я, – это была полная случайность.

– Случайность?

– Верно. В тот вечер госпожа Хисикава играла Баха на таком же корейском кото. Оно была старое и звучало, наверное, глухо, особенно в низком диапазоне. Поэтому госпожа Хисикава в раздражении сожгла инструмент в камине.

– В камине?

– Сожгла?

Фукуи и Судзуки удивленно воскликнули один за другим.

– Да, сунула его конец в камин. Наверное, решила сжечь ни на что не годный инструмент.

– А, я понимаю, – сказала Сатоми, – это очень на нее похоже.

– Но как только что было сказано, для того, чтобы кото хорошо звучало, внутри него должна быть пустота.

– Но то кото – всего лишь простое бревно, господин Исиока, – сказала Сатоми, – и никаких секретов в нем не было.

– Но оно, кажется, все же неплохо звучало, – возразил я.

– Да, звук у него был довольно хороший.

– Значит, внутри бревна была пустота.

– Да, может быть.

– Ты ведь сама только что сказала. Для того чтобы кото издавало хороший звук, нужна полость для резонанса.

– Да.

– Значит, в этом бревне действительно была полость.

– Понятно.

– Господин Тарумото был мастером искать такие деревья.

– Так что же с этой полостью? – спросил Фукуи.

– Если в старом дереве образуется полость, она обычно заполнена не воздухом.

– А чем же?

– Вероятнее всего, метаном.

– Метаном… вот это да! – одновременно воскликнули полицейские. – Тогда…

– Правильно. Попав в камин, он взорвался.

– Вот оно что! Теперь понятно! – закричали детективы.

Футагояма с сыном молча кивнули.

– Нет, подождите, я понимаю, что кото взорвалось, но… – сказал Фукуи.

– Так ведь дерево он взял с горы Сэннин, верно?

– Совершенно верно, – сказала Икуко.

– А Муцуо Тои, как известно, практиковался в стрельбе на горе Сэннин.

Когда я сказал это, все ошеломленно замолчали.

– То есть вы хотите сказать… – произнес Фукуи с озадаченным выражением на лице.

– Да. Это невероятное совпадение, но дерево, из которого сделали кото, более пятидесяти лет назад служило мишенью Муцуо Тои, и он выпустил по ней множество пуль дум-дум, – сказал я.

И снова все замолчали. Было заметно, как их лица побледнели.

– Так это… – наконец заговорил Фукуи, переводя дыхание, – значит, что пуля, которую давным-давно выпустил Тои, вылетела из-за взрыва метана и попала госпоже Хисикаве в лоб…

Я энергично кивнул:

– Никак по-другому этого не объяснить[34].

Затем снова наступила тишина. Я не ожидал, что мои слова произведут на всех такое глубокое впечатление.

Все молчали как убитые. Я удивленно огляделся. Масуо Футагояма закрыл глаза и бормотал что-то, кажется, благодарственную молитву. Его сын и Икуко тоже слегка прикрыли глаза и стояли, молитвенно сложив руки.

В этот момент я наконец-то смог отвлечься от напряженных мыслей и тоже помолиться за души множества погибших.

Перед моим взглядом прошли лица девушек, приходивших ко мне позвать к столу, и Мории, провожавшего меня на скромную деревенскую почту. Я мысленно сложил руки на груди, молясь об их счастливой загробной жизни.

Эпилог

После всего я на некоторое время закрылся в своей комнате и приготовился к отъезду домой. Но не просто запихал нижнее белье в дорожную сумку. Первым делом я отправил международную телеграмму Митараи. Текст был следующим: «Дело закрыто. Спасибо за помощь».

Я хотел вместить в короткие фразы все свое уважение и благодарность. Это было трудно, и я чувствовал некоторую неловкость. И еще я думал, что ему не особенно нужна такая телеграмма; поэтому в итоге получилось довольно сухо.

Когда я с дорожной сумкой появился в большом зале «Рюбикана», полицейские были там, и я вернул им сборник гимнов и книжку стихов Хакусю. Икуко и бабушка Мацу тоже были в большом зале, я поблагодарил их за гостеприимство, а бабушка сказала, что господин Футагояма хочет в знак благодарности станцевать для меня на мелодию «Курода-буси»[35].

Я не очень понял, что бы это могло значить, но в этот момент малиновый занавес на подиуме в дальнем конце зала внезапно открылся. За ним стоял Масуо Футагояма в фиолетовых хакама с веером в руке. Нам пришлось сесть.

Его сын Кадзусигэ опустил иглу на диск старинного граммофона, стоявшего на краю сцены. Заиграла музыка, и священник начал медленно танцевать. Я смотрел в удивлении. Танец был довольно длинный. Закончив, Футагояма поклонился, показав лысину на макушке, и все мы принялись усердно аплодировать.

Икуко принесла железнодорожное расписание и сообщила мне время отправления поездов от станции Каисигэ. Получалось, что у меня было еще достаточно времени, чтобы заехать в больницу. Мне хотелось как следует попрощаться с Кодзиро Сакаидэ, Юкихидэ Инубо и Митико, которых госпитализировали на неопределенное время. И, приняв такое решение, я уже не мог здесь задерживаться.

– А где Сатоми? – спросил я.

Ее почему-то не было видно.

– Только что здесь была. Куда она могла подеваться? – сказала Икуко.

К сожалению, у меня было мало времени, поэтому я решил сразу отправиться в больницу. Видимо, увидеть Сатоми у меня больше не получится.

Полицейские предложили отвезти меня в больницу, так что я сел в их машину у ворот «Рюгатэя», где и попрощался со всеми. Вся малочисленная компания в составе отца и сына Футагояма, Икуко и бабушки Мацу помахала мне руками. Машина спустилась с холма и быстро скрылась в пыли.

Когда мы прибыли в больницу, трое детективов последовали за мной внутрь, вероятно, у них было там какое-то дело. После этого они обещали отвезти меня на станцию.

Поздоровавшись с Сакаидэ, лежавшим на кровати, я сказал, что пришел попрощаться и что хотел бы когда-нибудь снова встретиться с ним и не торопясь послушать его рассказы о военном времени. Он ответил, что нет ничего проще.

Я поприветствовал и Юкихидэ, лежавшего на соседней кровати. Кода я сказал ему, что все мы с трудом привыкаем к тому, что колокол теперь не звонит по утрам, он скромно улыбнулся и слегка кивнул. Он выглядел очень застенчивым, в его манерах не было ничего общего с тем жутким образом, который сложился у меня в голове. Я еще раз убедился, что о людях нельзя судить по их внешности.

Митико лежала в соседней палате. Полицейский, похоже, увлекся разговором с Сакаидэ, и я пошел к ней один. На мой стук одновременно ответили и мать, и дочка. Когда я вошел в комнату, Юки, пристроившись на краю кровати, где лежала ее мать, играла со своим динозавром. Увидев меня, она вдруг сказала: «Смотри, а это детеныш динозавра», и показала на угол больничной палаты. Там на полу одиноко стояла маленькая пластмассовая фигурка динозаврика, которую ей, наверное, кто-то подарил. Рядом с игрушкой валялось несколько книжек с картинками.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я маму.

Из всех, кто оказался в больнице, у нее было самое серьезное ранение.

– Немного болит, но все в порядке, – сказала она.

– Скоро вам станет лучше, – сказал я.

– Да, мне нужно поскорее выписаться. Ведь надо исполнить обет и довести до конца сто молитв на кладбище, – сказала она.

Она мало пользовалась макияжем, но на ее веках были тени, так же, как у Сатоми. Я узнал об этом благодаря этому инциденту. Мы немного поговорили, и я сказал ей, что, несмотря на все ужасные события, мне в каком-то смысле здесь понравилось. Потом я сказал, что возвращаюсь в Иокогаму.

– Ну счастливо, выздоравливайте, – сказал я и направился к выходу.

Полицейские ждали. Пора было на поезд. Она попробовала приподняться на постели.

– Нет, лежите, лежите, – сказал я.

Но она все-таки пыталась привстать, и мне пришлось подойти и поддержать ее за спину.

– Господин Исиока, большое спасибо вам за помощь. Если бы не вы, нас бы сегодня не было в живых. Большое вам спасибо.

С этими словами она склонила голову.

– Ну что вы, – быстро сказал я, – это господин Тарумото, не я. И еще: все ведь благодаря тому, что вы помогли нам в ту ночь, когда мы прибыли в «Рюгатэй».

– Тогда у меня появилось ясное предчувствие, что пришел спаситель. Это правда. Поэтому я подумала, что нужно уговорить хозяев оставить вас на ночлег, – сказала она со смехом.

Если это правда, получается, что ее предчувствие сбылось, но неужели я действительно спаситель? Если да, то я очень рад.

– А теперь позвольте попрощаться, – сказал я, отступая к двери.

– Интересно, мы с вами снова увидимся? – сказала Митико.

– Я почему-то думаю, что да, – сказал я.

– Пока, – сказала Юки и помахала рукой.

– Пока, – ответил я, помахав в ответ.

Поклонившись, я вышел в коридор. Затем, собираясь закрыть дверь, я внезапно остановился. Вспомнил кое о чем.

– Я хотел спросить, но все время забывал. Митико, как ваша фамилия? – спросил я.

И правда, я слышал как ее называли только Митико.

– Митико Кано, – ответила она.

– Митико Кано? Хорошо, я запомню. Увидимся как-нибудь, госпожа Кано.

Дверь больницы закрылась за моей спиной.

* * *

Полицейские, как и обещали, проводили меня до станции. Приближалось время отправления поезда, которое мне сообщили в «Рюгатэе».

В ту ночь, когда я приехал сюда, площадь перед станцией выглядела жутковато, но днем это была обычная провинциальная станция. Тут мы распрощались с полицейскими, пожав друг другу руки. Разное происходило между нами, но эти полицейские были хорошие ребята.

– Спасибо за вашу помощь, – сказал Судзуки.

– Всего хорошего! – сказал Фукуи, и они оба поклонились.

С этими словами они быстро развернулись и пошли к своей маленькой машине, припаркованной на стоянке. Танака протянул мне дорожную сумку, которую он нес все это время. Потом он наклонился к моему лицу. Я не сразу понял, в чем дело.

– Господин Исиока, пожалуйста, признайтесь, что вы сами и есть господин Митараи, – сказал он.

Я взял у него сумку правой рукой и попытался объясниться, но он засмеялся и похлопал меня по правому плечу, как бы сообщая, что все в порядке. Затем он быстро пошел к машине.

– Если снова будет какой-нибудь непонятный случай, мы к вам обратимся, – громко сказал он, подняв правую руку.

Мне ничего не оставалось, как поставить сумку и тоже поднять руку. Двое полицейских, стоявших вдалеке у своей микролитражки, тоже подняли руки. Затем они все трое втиснулись в машину, двигатель завелся, и маленькое белое авто, сделав круг по площади, направилось в сторону полицейского участка. Я немного постоял на месте, провожая его взглядом.

Как только машина исчезла из виду, я подхватил сумку и медленно вошел в здание станции. Был ясный день, и на платформу в отдалении падали желтоватые солнечные лучи.

Подходя к кассе и размышляя, можно ли уже купить билет сразу до Иокагамы или придется брать до Окаямы, я услышал позади себя знакомый голос.

– Сэнсэй! – Сатоми стояла за моей спиной и смеялась. Видимо, она только что встала с лавочки.

– А, это ты! – сказал я.

Я не ожидал, что она там окажется, и был удивлен ее появлению. На ней было светло-коричневое полупальто, серая юбка супермини и черные кожаные ботинки. Человек в такой одежде в сельской местности должен бросаться в глаза.

– Вот билет до Иокогамы. Сказали, вся линия синкансэн открылась, – сказала она, протягивая билет.

– Нет, так не годится, я заплачу.

– Все в порядке, это мама сказала мне купить.

Тут я сообразил, что не заплатил ни одной иены за свое пребывание в отеле.

– Да, и сколько я должен за гостиницу?

Я порылся во внутреннем кармане.

– Я же сказала, ничего не надо, – почти крикнула Сатоми, – мама ничего с вас не возьмет.

– Да что ты… вы меня столько времени кормили!

– Ведь вы раскрыли дело. Так, я возьму сумку. Пошли быстрее, у нас нет времени.

И Сатоми пошла вперед к платформе.

Мы перешли ближайшие пути по переходу, напоминавшему железнодорожный переезд, и поднялись на пустую платформу. Я встал на ту сторону, где на табло было написано «На Ниими». Не было видно, чтобы кто-то ждал поезда.

– А что будет с твоим домом? Может быть, теперь вам и не надо переезжать? – спросил я.

– Я не знаю, но думаю, что обойдется без переезда. Послушайте…

Я обернулся на веселый голос Сатоми. Она пристально смотрела на меня.

– Большое вам спасибо, сэнсэй!

Она пододвинулась ко мне и слегка поцеловала меня.

– Вы мне очень понравились, – сказала она.

– Правда? Я счастлив. Очень рад, если я действительно смог помочь вашей семье…

– Вы правда помогли. Мы все вам благодарны. Будьте увереннее, – сказала она.

– Ну что ж… но плата за проживание… я теперь ваш должник.

– Не волнуйтесь об этом; просто позаботитесь обо мне, когда я поеду в Токио.

– Все будет в порядке, не волнуйся. Мне это не составит труда, – сказал я.

– Правда? Хорошо, если так, – сказала Сатоми.

– Обещаю, – ответил я.

Рельсы загудели, и издалека показался двухвагонный дизельный поезд. Когда он остановился, я заметил, что пассажиров в вагонах почти не было. Я взял сумку, поднялся по лестнице, остановился в тамбуре и обернулся. Сумку поставил на пол.

– Я обязательно поеду в Токио, – сказала Сатоми.

– Да, хорошо, буду ждать, – сказал я.

Сатоми улыбнулась и помахала рукой. Я тоже улыбнулся. Потому что это было весело. Сатоми медленно отошла от поезда.

Дверь закрылась, раздался свисток, и дизель медленно тронулся. Маленькая платформа с махавшей мне руками Сатоми стала быстро отдаляться. Я тоже не переставал махать в ответ. Так постепенно скрылась из виду деревня Каисигэ, с которой было связано столько воспоминаний.

Дизель выехал на равнину. Сначала за окном еще виднелись крестьянские дома, но потом они исчезли, остались только лес и поля. Не успевшие кое-где облететь цветущие деревья сакуры казались бледно-розовой дымкой.

Я почему-то продолжал стоять в тамбуре, хотя давно надо было пойти в салон и сесть на свое место. Не хотелось отрывать взгляда от пейзажа, открывавшегося за стеклом двери. Тем временем вагон наполнился весенними запахами, от которых щемило сердце.

Я все стоял и стоял в полном одиночестве. Только тихий гул рельсов и подрагивание пола под ногами. Оставшись один, я снова почувствовал рану на боку. Когда тебе хорошо, боль от раны уходит. И возвращается, стоит только взгрустнуть. Точно так же, как боль разбитого сердца.

Внезапно я заметил свое отражение в углу оконного стекла. Я выглядел несчастным с висящей на шейной повязке загипсованной левой рукой. Да и к тому же невидимая в отражении, забинтованная, но все еще кровоточащая рана под одеждой.

Весь израненный, я чувствовал себя каким-то персонажем комедии, но почему-то не мог заставить себя засмеяться и просто продолжал смотреть на себя.

И вдруг почувствовал, что я молодец. Со своими рядовыми способностями я отлично справился с расследованием такого крупного дела. Сделал все возможное, хотя и заплатил за это несколькими шрамами.

«Мы все вам благодарны. Будьте увереннее». Я вспомнил эти слова, сказанные Сатоми только что. Я не слышал в свой адрес чего-то подобного уже лет десять.

«Господин Исиока, пожалуйста, признайтесь, что вы сами и есть господин Митараи». Это сказал Танака.

– Спасибо, боже, – неожиданно пробормотал я.

Я был глубоко благодарен своему другу. Ведь только Бог и друг вместе спасли меня, когда я был на грани провала. Благодаря этому я смог вернуть себе некоторую уверенность. Не случись этого, я вел бы сейчас совершенно никчемную жизнь.

Внезапно я вспомнил, что сказала Кайо Ниномия. «Я звала вас уехать домой». Почему она втянула меня в эту историю? Предвидела ее развитие и хотела, чтобы я ее остановил.

Если бы Митараи был с нами, он определенно смог бы это сделать. Но у меня не получилось. От этой мысли на моих глазах неожиданно выступили слезы. Я плакал, стоя один в тамбуре и вытирая слезы правой рукой. Не знаю, почему я вдруг зарыдал. Потому ли, что мне было жаль Кайо? Или потому, что я оказался совершенно бесполезен и не смог ее спасти, хотя она на меня так надеялась? А может, это были слезы гордости от того, что я в одиночку раскрыл такое трудное дело? Или я просто устал? Я так и не понял. В смятении я не мог ни о чем думать. А слезы не останавливались.

Я плакал и плакал, отдавшись тряске вагона. И чувствовал, что очередной этап моей жизни подходит к концу.

Примечания

1

Моногатари – разножанровый пласт средневековой японской литературы, повествования, в той или иной мере связанные со сказительской традицией и часто имеющие стихотворения и иллюстрации в качестве структурных элементов; пожалуй, упоминаемое далее произведение можно назвать самым знаменитым моногатари.

2

KDD – компания международной телеграфной и телефонной связи.

3

Бумага хаторон – устаревшее японское название плотной непромокаемой бумаги.

4

Голубь по-японски – «хато».

5

См. одноименный роман Симады.

6

Сёва – период правления императора Хирохито (1926–1989).

7

Сюйчжоу – округ Китая, оккупированный Японией в 1937 году и отвоеванный коммунистической армией в 1945 году.

8

Хэйсэй – эпоха, следующая за Сёва, правление императора Акихито (1989–2019).

9

Имеется в виду война 1937–1945 гг. (в отечественной традиции называется Японо-китайской).

10

Номера годов внутри самой эпохи.

11

Маньчжоу Го – подконтрольное Японии китайское государство на территории исторической области Маньчжурия (1932–1945).

12

Переименованный в Синцзинь.

13

Охагуро – черные зубы (яп.).

14

Дзёмон и Яёй – мезолит-неолит и бронзово-железный век в Японии.

15

1995 год.

16

Сэн – 1/100 иены.

17

См. роман Симады «Дерево-людоед с Темного холма».

18

Укиё-э – японские гравюры на дереве, создававшиеся изначально не как произведения искусства, а в утилитарных целях.

19

Газетчик, написавший первую статью про это самоубийство, либо не знал настоящего названия горы, либо счел его слишком неблагозвучным для своего материала, поэтому дал ей новое наименование (которое можно перевести как «Гора меж холмистых полей»), позаимствовав его у близлежащей деревни.

20

После поражения во Второй мировой войне Императорская армия Японии была ликвидирована; вооруженные силы восстановлены в 1950-х гг. сначала как Национальные силы безопасности, затем – как Силы самообороны.

21

Ёсивара – район публичных домов в Токио.

22

Намек на лидера упоминавшейся в первой книге секты «Аум Синрикё» Сёко Асахару, казненного почти через четверть века после заринового теракта.

23

Члены «Аум Синрикё» в 1989 году инъекциями хлорида калия убили семью адвоката Цуцуми Сакамото, работавшего над составлением массового иска против нее (на самого главу семьи яд не подействовал, и его задушили).

24

«Кодзики» (яп. «Записки о деяниях древности») – один из древнейших памятников японской литературы, созданный в VIII в.

25

1904–1905 гг.

26

Тё – 9917,36 кв. м, тан – 991,736 кв. м.

27

Рин – 1/10 сэна.

28

Начальная школа в Японии – первые шесть классов, средняя – следующие три, старшая – еще три года. Шестилетнее начальное образование было единственным обязательным с 1908 по 1947 г., когда к нему присоединилось среднее.

29

Речь о Мукденском инциденте, взрыве, организованном офицерами Квантунской армии Японии на своем участке железной дороги, что позволило обвинить Китай в противояпонских действиях и начать интервенцию.

30

Вакамото – популярное в Японии традиционное средство для улучшения пищеварения, БАД.

31

Дзика-таби – обувь, скроенная по форме носков таби.

32

Тэнугуи – полотенце для рук.

33

Цубо – 3,3058 кв. м.

34

Для внесения окончательной ясности следует сказать, что хотя реконструкция инцидента с Муцуо Тои и его контекста является плодом художественного вымысла (как и, разумеется, все его связи с сюжетом романа), это массовое убийство на самом деле имело место 21 мая 1938 года в деревне близ города Цуяма префектуры Окаяма. Также являются реальными дела, послужившие моделью для описанного здесь «первоначального плана Тои».

35

«Курода-буси» – популярная в Японии народная песня, появившаяся в конце XVI в.

Content

Содзи Симада
Кисть ее руки. Книга 2

Глава 6

1

2

3

4

Глава 7

1

2

3

Глава 8

1

2

3

4

5

6

Глава 9

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 10

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 11

1

2

3

Глава 12

1

2

3

4

5

6

Эпилог

Примечания