Кассандра Клэр

Ловец Мечей

Посвящается Джошу

Тот, кто правит Кастелланом, правит всем миром.

Пословица

Миры Кассандры Клэр

Cassandra Clare

Sword Catcher

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc., Armonk, New York, USA и Nova Littera SIA.

Перевод с английского Ольги Ратниковой

SWORD CATCHER

© 2023 by Cassandra Clare LLC

© О. Ратникова, перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Все началось с преступления. С похищения мальчика.

Но никто из людей, замешанных в нем, не считал произошедшее преступлением. И вообще, человек, ответственный за все предприятие, был военным, командиром Эскадрона стрел; в его задачи входило охранять короля Кастеллана и следить за тем, чтобы подданные соблюдали законы, которые издавал монарх.

Он очень не любил преступников.

Его звали Аристид Джоливет, и, когда он поднял левую руку и громко, нетерпеливо постучал в дверь сиротского приюта, в золотых лучах вечернего солнца блеснул крупный квадратный аметист. На камне был вырезан символ города – ревущий лев.

Тишина.

Джоливет нахмурился. Он не относился к тем людям, которым нравится ждать, и ему нечасто приходилось это делать. Командир Эскадрона стрел оглянулся на узкую тропинку, вырубленную в отвесной скале, которая уходила вниз, к морю. Он всегда считал, что это странное место для приюта. Утесы, вздымавшиеся над северной гаванью Кастеллана, были усеяны выбоинами, подобно лицу человека, переболевшего оспой, а тропы были покрыты тонким слоем щебня, который предательски осыпался под ногами. Здесь ничего не стоило споткнуться, поскользнуться, потерять равновесие, и каждый год около дюжины человек падали с обрыва в зеленое море. До берега не добирался никто – даже если какой-нибудь несчастный и выживал после падения, крокодилы, обитавшие в гавани, прекрасно знали, что означает вопль и громкий всплеск.

И все же монахиням Дома Сирот Айгона каким-то образом удавалось уберечь от этой печальной участи почти всех своих подопечных – лишь единицы оказывались в зубах прожорливых тварей. Воспитанники Дома могли считать себя счастливчиками, ведь всем было известно, какую жизнь вели на городских улицах дети, оставшиеся без родителей. Получить место в этом приюте считалось большой удачей.

Джоливет выругался про себя и постучал снова. Ему ответило лишь эхо. Казалось, за серой гранитной стеной нет ни души. Дом Сирот не был построен на скалах – он был частью скал. Когда-то, во времена исчезнувшей Империи, здесь стояла крепость. На двери, перед которой переминался офицер, еще виднелись полустертые надписи на древнем языке Магна Каллатис. Эти слова ничего не говорили Джоливету. Он не видел смысла в изучении мертвого языка.

Наконец дверь распахнулась. На пороге показалась женщина в синей с белым одежде сестры Айгона. Монахиня узнала Джоливета. Ее взгляд был настороженным, недоверчивым.

– Прошу прощения за то, что заставила вас ждать, легат[1], – заговорила она. – Я не знала, что вы вернетесь сегодня.

Джоливет произнес, приветствуя женщину кивком:

– Добрый вечер, сестра Бонафилия. Могу я войти?

Она ответила не сразу, что несколько удивило Джоливета. Вопрос был простой формальностью. Если он желал войти в приют, ни она, ни другие сестры не могли ему помешать.

– В прошлый раз вы ушли с пустыми руками, – наконец сказала сестра, – и я подумала, вы не нашли того, что вам было нужно.

Джоливет взглянул на нее внимательнее. Сестра Бонафилия была маленькой опрятной женщиной с острым подбородком и красными, грубыми от работы руками. Простая одежда выцвела после бесконечных стирок.

– В прошлый раз я приходил, чтобы осмотреть то, что здесь имеется, – ответил он. – Я доложил о своем визите во Дворец. И получил приказ вернуться. Приказ короля.

Она еще несколько мгновений молча стояла в дверях, вцепившись в косяк. Солнце садилось: в конце концов, была зима, сухой сезон. Облака на горизонте окрасились в розовый и золотой цвета. Джоливет снова нахмурился; он надеялся покончить со своим заданием до наступления темноты.

Сестра Бонафилия наклонила голову.

– Ну что ж…

И отошла, пропуская Джоливета.

Потолок коридора, вырубленного в скале, был выложен выцветшими зелеными и золотыми плитками – это были цвета древней Империи, которая перестала существовать тысячу лет назад. Святые сестры в старых льняных платьях украдкой разглядывали посетителя. Некогда гладкий каменный пол, вытертый множеством ног, теперь стал волнистым и походил на поверхность океана. Каменные ступени вели наверх, скорее всего, в спальни детей.

Несколько девочек лет одиннадцати-двенадцати как раз спускались по лестнице. Заметив Джоливета в его ослепительной красной с золотом униформе, с церемониальным мечом, они застыли, широко раскрыв глаза. И тут же развернулись и убежали наверх, тихо, как мышки под пристальным взглядом кота.

Сестра Бонафилия впервые проявила признаки беспокойства.

– Прошу вас, пойдемте, – произнесла она. – Ваше неожиданное появление пугает детей.

Джоливет холодно улыбнулся.

– Я пробуду здесь недолго, если, конечно, вы не будете препятствовать выполнению королевского приказа.

– И что же это за приказ?

Кел и Кас, сидя на земле, играли в пиратский бой. Они сами изобрели эту игру, и для нее требовались лишь несколько палочек и пара стеклянных шариков, которые Кел выиграл у старших мальчиков в карты и которые считались в приюте большой ценностью. Кел, как обычно, жульничал, но Кас не замечал этого, а может быть, ничего не имел против. Во всяком случае, он полностью сосредоточился на игре: наморщил лоб и планировал очередной маневр своего корабля. Пряди темно-русых волос падали на его веснушчатое лицо.

Минут пять назад сестра Дженова велела мальчикам из их спальной комнаты идти в сад. Она не объяснила зачем, только сказала, чтобы они шли играть. Кела это вполне устраивало. Обычно в это время он стоял над раковиной и мыл лицо и руки грубым мылом, как полагалось перед ужином. «Чистая душа обитает в чистом теле, – любила говорить сестра Бонафилия. – Здоровье – это богатство, и я хочу, чтобы вы все были богатыми».

Кел убрал прядь со лба. Волосы сильно отросли, и он знал, что скоро сестра Бонафилия это заметит, схватит его и обрежет их кухонными ножницами, недовольно бормоча себе под нос. Но Кел не возражал. Он был ее любимчиком и знал это: сестра пускалась на всякие хитрости, чтобы незаметно принести ему пирожки из кухни, кричала на него очень редко – только если он лазал по самым опасным скалам, по тем, что выдавались в море.

– Темнеет, – сказал Кас и прищурился, глядя на лиловое небо.

Келу не очень нравилось в саду, потому что отсюда не видно было моря. Ему никогда не надоедало смотреть на море. Он пытался объяснить это Касу – говорил, что оно постоянно меняется, что вода каждый день разного цвета и небо тоже никогда не бывает одинаковым, – но Кас лишь добродушно пожимал плечами. Ему не хотелось разбираться в причинах поступков Кела. Кел был его другом, и этого было достаточно.

– Кстати, а как ты думаешь, почему они велели нам выйти на улицу?

Прежде чем Кел успел ответить, под аркой, ведущей из крепости в обнесенный стеной сад, возникли две фигуры. (Кел всегда называл это сооружение крепостью, а не сиротским приютом. Намного престижнее жить в крепости, чем в благотворительном заведении, куда ты попал потому, что не нужен ни единой душе на всем белом свете.)

Одной из фигур оказалась сестра Бонафилия. А ее спутника знали почти все граждане Кастеллана. Это был высокий мужчина в мундире с медными пуговицами и эмблемой на груди – двумя скрещенными стрелами. Его сапоги и наручи были утыканы гвоздями. Он обычно ехал во главе Эскадрона стрел – отряда лучших воинов короля, – когда тот шествовал по улицам города во время праздников и всяких торжеств. В городе его называли Атакующим Орлом; действительно, видом своим он напоминал какую-то хищную птицу. Он был поджарым; на оливковой коже его костлявого лица выделялись многочисленные белые шрамы.

Это был легат Аристид Джоливет, и Кел уже во второй раз видел его в приюте. Что казалось очень странным. Он знал, что военачальники обычно не посещают сиротские дома. Но меньше месяца назад, когда мальчики играли в саду, Кел случайно взглянул в сторону крепости и увидел в окне алый мундир.

Его всегда интересовал, даже завораживал Джоливет, и в детских играх у них этот офицер часто выступал в роли негодяя, пирата или охотника за головами, который хватал ни в чем не повинного преступника, бросал его в тюрьму Талли и пытал, чтобы узнать нужные сведения. Конечно, ни Кел, ни Кас не ломались под пытками; доносчик считался презренной тварью, низшим существом.

В общем, Кел в тот раз мгновенно узнал Джоливета и вскочил на ноги. Когда он, запыхавшись, добежал до крепости, офицер уже уехал; и, когда Кел спросил сестру Бонафилию, зачем приезжал легат, она велела ему помалкивать и не выдумывать глупостей.

Сейчас же в саду воцарилась тишина. Джоливет, прямой, словно всегда стоявший по стойке смирно, обводил детей взглядом светлых глаз; этот взгляд останавливался то на одном мальчике (Джакме, который отрывал полосы коры от ствола порохового дерева), то на другом (Бертране, самом старшем, которому было уже десять лет). Взгляд офицера скользнул по лицу Каса и остановился на Келе.

После напряженного молчания, которое, как показалось Келу, тянулось бесконечно, он улыбнулся.

– Вон он, – произнес Джоливет. – Вот этот.

Кел и Кас в недоумении переглянулись. «Который?» – одними губами произнес Кас, но отвечать было некогда. Костлявая рука вцепилась в плечо Кела, и его рывком поставили на ноги.

– Ты должен идти. – Это была сестра Бонафилия. Она крепко держала Кела. – Только веди себя хорошо, Кел, прошу тебя.

Кел оскорбился. Он всегда вел себя хорошо и не создавал проблем сестрам. Ну, конечно, было как-то дельце с порохом и северной башней, и еще тот раз, когда он уговорил Бертрана пройти по доске со стены сада и этот дурак сломал какую-то кость в ступне. Но Кел не сделал ничего такого особенного, это могло случиться с кем угодно.

Однако сестра Бонафилия смотрела на него с каким-то странным, суровым и печальным выражением, и Кел, вздохнув, протянул свой стеклянный шарик Касу.

– Побереги его, пока я не вернусь.

Кас кивнул и нарочито медленно и тщательно спрятал игрушку в карман жилета. Видимо, он думал, что Кел будет отсутствовать всего несколько минут. Кел тоже так считал – хотя уже начинал в этом сомневаться. Ему не понравился тон сестры Бонафилии. И не понравилось, как его рассматривал легат: тот приблизился, наклонился и впился в него взглядом, словно искал разгадку какой-то тайны. Потом приподнял подбородок Кела и пристально оглядел его лицо, от черных курчавых волос и синих глаз до упрямого подбородка.

Воин нахмурился.

– Мальчишка грязный.

– Он играл в саду, на земле, – объяснила сестра Бонафилия. (Кел подумал: интересно, почему взрослым так нравится обсуждать очевидные вещи?) – Что делает довольно часто. Ему нравится возиться в грязи.

Услышав это, Кел испугался по-настоящему. Он вовсе не был неряхой и грязнулей, по крайней мере, не больше других; почему сестра Бонафилия выглядит и говорит так странно? Однако он ничего не сказал.

Сад остался позади. Легат шагал по каменному коридору, сестра Бонафилия спешила за ним, толкая перед собой Кела. Она что-то бормотала. Мальчик разобрал: «Айгон, ты, кто окружает сушу водами, кто повелевает быстроходными кораблями, даруй своей дочери силу уберечь подопечного».

Кел понял, что она молится, и снова ощутил приступ страха – еще более остро, чем прежде.

Когда они вошли в вестибюль, он с удивлением заметил, что парадные двери открыты. Вид на океан напоминал картину в раме. Заходящее солнце оставило на синей воде золотисто-красную дорожку, а на горизонте виднелись очертания башен затонувшего города Тиндариса, окрашенных в багровый цвет.

Пейзаж отвлек Кела, и он забыл о времени – так иногда бывало, если он смотрел на прекрасные вещи. Придя в себя, он обнаружил, что стоит за воротами приюта, среди голых скал. Сестра Бонафилия и Джоливет смотрели на него сверху вниз. Красно-золотая форма воина слепила глаза, как свет от заката.

И еще там обнаружился конь. Кел в панике уставился на страшное существо. Конечно, он уже видел лошадей, но только издали. Конь казался гигантским, ростом до неба; он шевелил губами, открывая твердые белые зубы. У него были большие круглые глаза, черная грива и такого же цвета хвост.

– Красавец, согласись, – произнес легат, приняв молчание Кела за знак восхищения. – Никогда не ездил на лошади, да? Тебе понравится.

Кел вовсе не думал, что ему понравится ездить на лошади. И вдруг понял, что ему не хочется вырваться, когда сестра Бонафилия обняла его, словно какого-то ребенка. (Кел не считал себя ребенком. Дети были иными существами, беззаботными, глупыми, совсем не такими, как сироты.)

– Вы должны пообещать, что с ним будут хорошо обращаться, – заговорила сестра Бонафилия. Она редко говорила таким голосом, и, услышав его, сироты обычно разражались слезами. – Он еще слишком юн для службы во Дворце… – Она выпрямилась. – Он дитя Айгона и находится под покровительством Бога, легат. Не забывайте об этом.

Джоливет ухмыльнулся, оскалив зубы.

– С ним будут обходиться как с членом семьи, сестра, – ответил он и протянул руку к Келу.

Кел сделал глубокий вдох. Он умел драться, царапаться и пинаться. Он уже занес ногу, чтобы как следует пнуть легата в щиколотку, но случайно перехватил взгляд сестры Бонафилии. Он не поверил своим глазам, увидев выражение ее лица, но послание было четким и ясным, как очертания парусника на горизонте.

«Не сопротивляйся, не кричи. Позволь ему забрать тебя».

Когда Джоливет поднял его, Кел обмяк. Мертвый груз. Однако это ничуть не помешало легату закинуть мальчика на спину чудовищного коня. Кела замутило, когда мир перевернулся с ног на голову; когда мир принял нормальное положение, он уже находился в седле, и жилистые руки удерживали его на месте. Джоливет взял поводья и вскочил в седло позади Кела.

– Держись крепче, – велел он. – Мы едем во Дворец, ты увидишь короля.

Возможно, он хотел представить это как веселое приключение – Кел не знал, и ему было безразлично. Он повернул голову, наклонился, и его стошнило.

Дорога из приюта была крутой и опасной. Джоливет сердито ворчал – Кел испачкал ему сапоги, – но Кел чувствовал себя слишком больным и несчастным, чтобы бояться офицера. Его сильно трясло, и каждый раз, когда конь поворачивал голову, мальчик ждал, что чудовище укусит его. Казалось, в этом напряжении он провел целую вечность, прежде чем они спустились со скал к Ключу – дороге, проходившей мимо пристаней, у которых плескалась темная вода.

Кел был убежден в том, что никогда, ни за что не изменит своего отношения к коню. И все же вид из седла произвел на него впечатление. Всю жизнь он смотрел снизу вверх на толпы людей, спешивших по улицам города, но сегодня впервые взглянул на них сверху вниз. И все они – сыновья богатых купцов в модных цветастых костюмах, содержатели гостиниц, портовые рабочие, устало тащившиеся домой, матросы из Ганзы и Зипангу, купцы из Мараканда и Гымчосона – расступались перед Джоливетом.

Да, это действительно было интересно. Кел даже выпрямился в седле, когда они свернули на широкий бульвар Рута Магна, который вел из гавани к Узкому Перевалу.

Узкий Перевал представлял собой единственные «ворота» в стене гор, окружавших Кастеллан и отделявших его от соседнего королевства Сарт. Когда они приблизились к Великой Горе, в тени которой стоял город, Кел даже забыл о том, что его мутит.

Кастеллан приютился в долине между горами и океаном, словно еж, который не смеет высунуть нос из безопасной норы. Но Кастеллан не был убежищем, его жители ни от кого не прятались. Огромный город-государство, многолюдный, шумный, грязный, беспокойный, полный жизни, раскинулся от берега западного моря до самого Узкого Перевала.

Подобно большинству граждан Кастеллана, Кел всю жизнь провел в тени Великой Горы, но не думал, что когда-нибудь ему придется приблизиться к ее подножию и тем более подняться на вершину, туда, где стоял дворец Маривент. Гора, которая на самом деле представляла собой группу известняковых пиков, поросших невысокими соснами и лавандой, являлась обиталищем аристократов; их обширные поместья располагались на склонах. «Богатые смотрят на бедняков сверху вниз», – однажды услышал Кел от сестры Бонафилии. Это была не метафора. Чем богаче был человек, тем выше располагался его дом, тем ближе он был ко дворцу, который господствовал над городом.

Благородные люди любили развлекаться, и иногда по ночам шум пирушек доносился с Горы до простых горожан. Люди на улицах подмигивали друг другу и говорили фразы вроде: «Похоже, лорд Монфокон снова запил» или «Значит, леди Аллейн наконец избавилась от третьего мужа, а?» Если ты богат, все знают о твоих делах и с восторгом их обсуждают, хотя совершенно не знают тебя и видели раз в жизни, и то издалека.

Они свернули с улицы Рута Магна и поскакали по темному городу к подножию Горы. Там дежурили воины Дворцовой гвардии в красных мундирах, охранявшие королевскую семью и аристократов от нежелательных гостей. Когда Джоливет проезжал мимо поста, гвардейцы с любопытством уставились на Кела. Должно быть, они подумали, что солдаты из Эскадрона стрел схватили малолетнего преступника, и удивлялись, зачем командир взял на себя труд везти его в Маривент. Большинство нарушителей закона, независимо от возраста, почти сразу отправлялись на виселицу в Талли.

Один из стражей отвесил издевательский поклон.

– Король ожидает вас.

Джоливет буркнул что-то себе под нос. Кел уже понял, что он не особенно разговорчив.

Дорога вела вверх по склону, поросшему лавандой, шалфеем и душистой зубровкой. Летом гора была темно-зеленой. Когда могучий конь, тяжело дыша, добрался до вершины горы, Кел взглянул вниз, на раскинувшийся перед ним Кастеллан: полумесяц порта, огни кораблей на темной воде, похожие на разбросанные горящие спички. Каналы Храмового квартала. Аккуратные линии Серебряных улиц. Белый купол Талли, светящиеся часы на верхушке Ветряной башни, над самой большой площадью города. Обнесенный стеной Солт, где жили люди народа ашкаров. Дорогу Рута Магна, которая разрезала город, подобно шраму, полученному на дуэли.

Джоливет стиснул его локоть, и Кел вспомнил, что сидит в седле. Они проезжали через Северные Ворота – через них во дворец прибывали иностранные гости. На столбах ворот обычно вывешивали вымпелы, которые указывали, какие высокопоставленные лица находятся с визитом во дворце. Сейчас на соленом морском ветру развевался флаг Сарта – синий с белым орлом.

Вблизи оказалось, что белые стены ворот вовсе не гладкие, а шероховатые и в них блестят вкрапления кристаллов. Мальчик, достаточно ловкий и решительный, мог бы забраться по такой стене. За выступы можно было уцепиться, в углубления можно было поставить ногу. Кел лучше всех лазал по скалам над гаванью. Он мечтал о том, что когда-нибудь вступит в банду «пауков», карманных воров из Садка, которые, по слухам, могли забраться по любой стене, даже самой гладкой.

Джоливет снова встряхнул его.

– Сядь прямо, Келлиан Сарен, – велел он. – Сейчас ты познакомишься с королевской семьей.

– Познакомлюсь с кем?

Джоливет хмыкнул.

– Ты все правильно расслышал. Король и королева Кастеллана с нетерпением ждут встречи с тобой.

Кел не знал, какой реакции ожидал Джоливет. Может, восторга? Но вместо этого Кел скорчился, как мокрица. Джоливет схватил его за шиворот и дернул. Конь, стуча копытами, въехал в огромный квадратный двор.

Кел разглядел в полумраке высокие стены, за которыми вздымалась громада Маривента. По двору расхаживали гвардейцы в красных мундирах с золотыми галунами; они освещали себе дорогу факелами из ароматического дерева, которые сочились сладко пахнущим дымом и разбрасывали яркие искры. Слуги в ливреях со львом, эмблемой королевской семьи, сновали туда-сюда с графинами вина, подносами фруктов и шоколадных конфет; другие несли цветы и украшения из павлиньих перьев, перевязанных золотыми шнурками.

Кел услышал смех и разговоры, доносившиеся из дворца. Большие бронзовые двери были распахнуты, чтобы впустить в залы прохладный вечерний воздух. В дверях стоял какой-то высокий человек и, прищурившись, рассматривал Кела и его надзирателя. Судя по одежде, он не был ни слугой, ни гвардейцем.

Джоливет стащил Кела с лошади, как уличный торговец, сбрасывающий мешок лука с телеги. Поставил мальчика на землю и положил ему на плечи свои огромные руки. Потом в недоумении взглянул Келу в лицо.

– Так ты не понимаешь, что происходит, крысеныш? Ты здесь для того, чтобы служить королю Кастеллана.

Кел закашлялся. У него еще саднило горло после того, как его стошнило.

– Нет, – выдавил он.

– Что значит «нет»?

Король Кастеллана был фигурой почти мифической. В отличие от королевы, он редко покидал дворец, и его видели только на церемонии Обручения с морем[2] и во время ежегодной Речи Независимости, на площади Валериана. Он напоминал Келу льва на флаге Кастеллана: такой же суровый и величественный. Зачем ему встречаться с бездомным уличным мальчишкой?

– Нет, спасибо, – ответил Кел, вспомнив, как сестра Бонафилия пыталась учить его хорошим манерам. – Мне не хочется говорить с королем. Я бы лучше вернулся домой.

Джоливет поднял глаза к небу.

– О Боги. Мальчишка просто дурачок.

– Аристид?

Послышался чей-то нежный голос. Нежные голоса походили на нежные руки: они принадлежали благородным, которым не было нужды надрываться, чтобы их услышали. Кел поднял голову и увидел перед собой того человека, который только что стоял в дверях. Он был высоким, худым, с седыми волосами и бородой. У него были острые скулы и впалые щеки; как и Джоливет, он напоминал какую-то хищную птицу.

Кел вдруг понял, почему этот человек не в ливрее. Он был одет в простой серый плащ и тунику – обычную одежду ашкаров. На шее у старика висел серебряный медальон на цепочке; на медальоне были выгравированы какие-то мелкие цифры и буквы.

Кел не очень хорошо знал, кто такие ашкары, но слышал, что они не похожи на других людей. Они немного владели магией, несмотря на то что почти вся магия исчезла из мира после Раскола, и их врачеватели были известны своим искусством.

Поскольку они не признавали ни Айгона, ни других Богов, по закону они должны были жить за стенами Солта. Им не позволялось выходить в Кастеллан после заката, а это означало, что старик был единственным исключением из правила – советником короля.

Это была таинственная фигура. Кел слышал о нем только какие-то неопределенные слухи. Советники, помогавшие монарху управлять государством, всегда происходили из народа ашкаров, но Кел понятия не имел почему. Сестра Дженова говорила, мол, это потому, что все ашкары по природе хитры и коварны. Но она говорила и другие, совсем нехорошие вещи: что они опасны, лживы, что они не такие, как все люди. И тем не менее, когда Кас заболел лихорадкой, сестра Дженова побежала прямо в Солт и разбудила не кого-нибудь, а врача-ашкара. Очевидно, она забыла о том, что им нельзя доверять.

Человек отрывисто произнес:

– Я заберу мальчика. Оставьте нас, Аристид.

Джоливет приподнял бровь.

– Удачи, Бенсимон.

Джоливет развернулся и не спеша пошел прочь, а старик-ашкар – Бенсимон – поманил Кела пальцем.

– Идем со мной.

И повел мальчика во дворец.

Прежде всего в Маривенте Кела поразили его размеры. Коридоры дворца были широки, как залы, а лестницы казались больше, чем корабли. Коридоры расходились во всех направлениях, как ветви коралла.

Кел думал, что все внутри будет белым, как и снаружи, но оказалось, стены выкрашены в чудесные цвета – голубой и бледно-желтый, изумрудный и лавандовый. Предметы мебели были изящными, как драгоценные безделушки, и Келу пришло в голову сравнение со сверкающими жуками. Даже ставни, на которых были вырезаны или нарисованы цветущие сады, выглядели настоящими произведениями искусства. Кел даже не представлял, что комнаты и залы здания, пусть и самого величественного, могут быть прекрасны, как закат. Почему-то это успокоило его. Наверняка в таком прекрасном месте с ним не может произойти ничего дурного.

К несчастью, рассматривать интерьер было некогда. Бенсимон, видимо, забыл о том, что сопровождает ребенка, и шагал очень быстро. Кел вынужден был бежать за ним. Это показалось ему нелепым, ведь из них двоих именно он не хотел идти туда, куда они направлялись.

В держателях на стенах, высоко над головой Кела, горели факелы. В конце концов старик подошел к массивным двойным дверям, покрытым сусальным золотом. На створках были вырезаны сцены из истории Кастеллана: разгром флота Империи, потопление Тиндариса, король, дарующий членам Совета первые хартии, сооружение часов на Ветряной башне, пожары во время эпидемии Алой Чумы.

Перед дверями Бенсимон задержался.

– Сейчас мы войдем в Сияющую галерею, – объявил он. – Это еще не тронный зал, но все же церемониальное помещение. Веди себя подобающе.

Войдя в Сияющую галерею, Кел едва не ослеп. Все было белым. Он никогда не видел снега, но слышал рассказы о торговых караванах, застрявших в горах к северу от Хинда, на заметенных снегом перевалах. Говорили, что там тоже все белое и стоит такой мороз, что у человека трескаются кости.

В галерее были белые стены, белый пол и белый потолок из того же камня, что и наружные стены дворца. В дальнем конце комнаты, которая показалась Келу огромной, как пещера, находилось возвышение, а на нем стоял длинный стол из резного дерева с позолотой, который едва не прогибался под тяжестью хрустальных кубков, алебастровых тарелок, чашек из тончайшего фарфора.

Кел вдруг понял, что голоден. «Проклятье».

Бенсимон закрыл двери и повернулся к нему.

– Через час, – сказал старик, – за этим столом будут сидеть члены благородных семей Кастеллана. – Он помолчал. – Надеюсь, ты слышал о Совете Двенадцати? О Семьях Хартий?

Кел не издал ни звука, хотя его и разозлило отношение Бенсимона, явно считавшего его невеждой. Но ничего, так даже лучше, сказал он себе. Пусть думает, что он, Кел, никчемный безмозглый мальчишка. Может, тогда его отошлют домой.

Но нет, Бенсимон наверняка догадается, что это притворство. Все в Кастеллане слышали об аристократах с Горы и тем более о Семьях Хартий. Их имена и их занятия были общеизвестны, как названия городских улиц и площадей.

– Казалет, – произнес Кел. – Роверж. Аллейн. Я не могу назвать все имена, но о них знает каждый. Они живут на Горе. Они владеют хартиями… – Он зажмурился и попытался вспомнить уроки сестры Бонафилии. – Хартии – это… гм-м… специальные разрешения короля, позволяющие им контролировать торговлю на Золотых Дорогах.

(Кел не стал добавлять, что Бонафилия описывала систему хартий как «гнусный план, нацеленный на то, чтобы сделать богатых еще богаче, и не приносящий ничего хорошего обычным купцам Кастеллана».)

– Верно. А также морскую торговлю, – кивнул Бенсимон. – Запомни, что у каждого Дома имеется своя хартия: например, Дом Распаев контролирует торговлю лесом, Аллейнов – шелком. Хартия представляет собой большую ценность, ее дарует король, но он может и отобрать ее, если пожелает. – Старик вздохнул и провел руками по коротко стриженным седым волосам. – Однако сейчас у нас нет времени на уроки истории. Насколько я понимаю, тебе не хочется здесь находиться. Очень жаль. Ты ведь гражданин Кастеллана, верно? Но твои родители родом из Мараканда или, может быть, из Хинда?

Кел пожал плечами. Он часто думал о том, к какому народу принадлежали его родители. У него была смуглая кожа, более темная, чем оливковая кожа жителей Кастеллана, но, в отличие от других детей в приюте, он ничего не знал о своем происхождении.

– Я родился здесь. Насчет отца и матери не знаю. Никогда их не видел.

– Если ты родился здесь, значит, являешься подданным короля и гражданином нашего государства, – ответил Бенсимон. – Тебе… – он наморщил лоб, – лет десять, верно? Тебе должно быть известно о существовании наследного принца.

Кел сосредоточился и сумел вспомнить имя.

– Конор, – произнес он.

Брови Бенсимона взлетели.

– Принц Конор, – поправил он. – Сегодня в Маривент прибыла делегация из Сарта. Возможно, ты знаешь о том, что отношения между нашими государствами в последнее время являются довольно напряженными.

Сарт и Кастеллан граничили друг с другом и постоянно ссорились по поводу налогов, товаров и доступа к Золотым Дорогам. Матросы из доков называли жителей Сарта «этими ублюдками на границе».

Кел решил, что именно это подразумевается под выражением «напряженные отношения».

– Тем не менее король – который, естественно, прежде всего заботится об интересах граждан Кастеллана – стремится поддерживать мир с нашими соседями. Политический… э-э… капитал нашего города включает, среди прочего, нашего наследного принца Конора. Следует учитывать вероятность того, что в будущем король пожелает заключить брак между своим сыном и одним из отпрысков королевской семьи Сарта. По этой причине очень важно, чтобы принц Конор, несмотря на свой юный возраст, присутствовал на сегодняшнем банкете. К несчастью, он занемог. – Старик внимательно смотрел на Кела. – Ты понимаешь, о чем я?

– Принц заболел и не может прийти на пир, – сказал Кел. – Но при чем здесь я?

– Если принц будет отсутствовать на ужине, это произведет плохое впечатление. Поэтому ты займешь его место.

Комната завертелась перед глазами у Кела.

– Я… что сделаю?

– Займешь его место. От него не ждут длинных речей. Вы с ним примерно одинакового роста, возраста, у вас похожий цвет кожи и волос – его мать, королева, родом из Мараканда, как тебе, без сомнения, известно. Мы приведем тебя в порядок, отмоем, облачим в одежду принца. Во время ужина ты будешь сидеть тихо. Не разговаривай, старайся не привлекать внимания. Можешь есть сколько угодно, только смотри не объедайся, чтобы тебя не стошнило. – Бенсимон скрестил руки на груди. – Если твое поведение нас устроит, тебе дадут кошель с золотыми кронами и ты вернешься к Сестрам Айгона. Если нет, ты ничего не получишь, кроме выговора. Тебе ясны условия сделки?

Келу не раз приходилось заключать сделки. Он получал пару мелких монет, выполняя поручения сестер, яблоко или конфету за то, что забирал пакет с корабля и доставлял в дом купца. Но он никогда не видел золотой кроны, а тем более целого кошеля крон.

– Люди знают, как выглядит Ко… принц Конор, – пробормотал он. – Я не смогу их обмануть.

Бенсимон извлек из кармана какой-то предмет. Это был прямоугольный медальон из кованого серебра на цепочке, похожий на тот, что висел на шее у самого советника. Медальон блестел в свете факелов. На нем были выгравированы какие-то цифры и неизвестные Келу буквы. Значит, предмет заключал в себе магию народа ашкаров. Только они знали, как манипулировать буквами и цифрами, как совмещать их, чтобы они приобретали магические свойства; вообще-то, и колдовать умели только ашкары. Так было со времен Раскола.

Бенсимон, не спрашивая разрешения, надел цепь на шею Кела, и серебряная подвеска скользнула под грязную рубаху.

– Эта штука сделает меня похожим на принца? – спросил Кел, подавляя желание оттянуть ворот и взглянуть на амулет.

– Не совсем верно. Она действует иначе. Люди, которые будут на тебя смотреть, увидят мальчика, напоминающего нашего наследного принца телосложением, цветом лица и волос; а подвеска сделает их более склонными видеть вместо тебя принца Конора. Слышать его голос, когда ты заговоришь. Цвет глаз другой, – произнес старик вполголоса, обращаясь к самому себе, – но ничего, это неважно; люди видят то, что ожидают увидеть, а они ожидают увидеть принца. Эта вещь не изменит твою внешность в буквальном смысле слова, понимаешь меня? Она просто изменит восприятие тех, кто будет на тебя смотреть. Людей, которые близко тебя знают, не обмануть, но остальные обманутся.

Кел кое-что понял из сказанного. Он слышал рассказы о магии, существовавшей до Раскола, – тогда маги могли уничтожить гору или превратить человека в дракона. Сейчас магия – магия народа ашкаров, талисманы, амулеты, зелья, продающиеся на Мясном рынке, – была лишь бледной тенью той, прежней. Она могла убеждать людей, направлять их, но не обладала способностью изменять реальность.

– А теперь, – произнес Бенсимон, – предлагаю тебе высказаться.

Кел прикоснулся к цепочке, слегка потянул ее.

– Нет у меня большой охоты это делать, – ответил он. – Но и выбора нет, так?

Бенсимон холодно улыбнулся.

– Верно, выбора у тебя нет. И не говори «есть охота» или «нет охоты». Так говорят только уличные мальчишки из Садка.

– А я и есть уличный мальчишка из Садка, – напомнил ему Кел.

– Не сегодня, – возразил Бенсимон.

Кела привели в тепидарий: огромное помещение, часть общественной бани, с мраморным полом и двумя каменными бассейнами. Из большого круглого окна открывался вид на огни ночного Кастеллана. Кел старался не смотреть по сторонам и стоял, уставившись в одну точку, пока его раздевали, мылили и ожесточенно терли мочалкой. Вода в бассейне стала коричневой.

Кел поразмыслил над тем, стоит ли доверять этому Бенсимону, и решил, что не стоит. Бенсимон сказал, что принц заболел – занемог, – но ведь Джоливет приезжал в приют месяц назад. Он не мог тогда знать о том, что наследный принц заболеет именно сегодня, в день пира, и что ему понадобится двойник.

Кроме того, Кел не верил, что после приема его отправят домой с кошельком монет. Это звучало слишком хорошо. В Лабиринте часто рассказывали историю о Короле Старьевщиков, самом знаменитом преступнике Кастеллана. Говорили, что однажды он пригласил трех своих соперников-преступников к себе домой и угостил их роскошным обедом, предложив стать партнерами и совместно управлять криминальной «империей». Но они, увы, так и не пришли к соглашению, и Королю Старьевщиков пришлось отравить гостей, поскольку теперь они слишком много знали о его делах. (Тем не менее он оплатил пышные похороны всех троих.)

Кел, естественно, понимал, что, сам того не желая, узнал много такого, о чем не следовало знать, и что ему предстоит узнать еще немало. Он попытался продумать свое дальнейшее поведение, воображая, будто играет с Касом, но ему не пришло в голову ничего нового. Надо просто держаться как можно незаметнее, подумал он.

После купания его вытерли, набрызгали духами, обули и одели в серо-голубой атласный фрак с серебряными застежками на рукавах и вороте. Дали бархатные штаны, мягкие, как шерстка мыши. Подстригли волосы и завили ресницы.

Когда он наконец смог взглянуть на себя в зеркало, занимавшее всю западную стену, то в унынии подумал, что, если покажется в Лабиринте в таком виде, его сначала изобьют и разденут догола «пауки», а потом схватят солдаты и повесят на столбе у ворот Талли.

– Прекрати шаркать ногами, – приказал Бенсимон, который все это время наблюдал за происходящим из угла, словно ястреб, собирающийся спикировать на кролика. – Подойди сюда.

Кел приблизился к советнику, а слуги бесшумно исчезли. Через несколько мгновений мальчик остался в зале наедине с Бенсимоном, а тот протянул руку, приподнял его голову и принялся бесцеремонно его разглядывать.

– Повтори мне, что ты будешь делать сегодня вечером.

– Изображать Кон… принца Конора. Сидеть за столом во время банкета. Говорить как можно меньше.

Бенсимон, видимо, удовлетворенный ответом, отпустил подбородок Кела.

– Король и королева, разумеется, знают, кто ты такой; об этом не волнуйся. Они привыкли играть роль.

Почему-то до сих пор мысль о необходимости общения с королем не приходила Келу в голову.

– Король будет разговаривать со мной как со своим сыном?

Бенсимон фыркнул.

– Я бы на твоем месте не слишком радовался, – сказал он. – Ты здесь никто.

Услышав это, Кел испытал облегчение. Если важные лица не будут обращать на него внимания, у него еще есть шанс дожить до утра.

Бенсимон повел Кела по лабиринту коридоров дворца. Они спустились по лестнице для слуг в какую-то небольшую, но со вкусом обставленную комнату со множеством книжных шкафов; в дальнем конце комнаты находилась высокая позолоченная дверь, а из-за двери доносилась музыка и смех.

У Кела дрогнуло сердце, и впервые ему захотелось задержаться во дворце. Книги. Единственными доступными ему книгами были потрепанные романы, которые приют получал в дар от благотворителей. Но, конечно, эти увлекательные истории о пиратах и фениксах, колдунах и моряках не принадлежали ему. Учебники, в которых говорилось о павших империях, о строительстве Золотых Дорог, сестры держали взаперти и раздавали только во время уроков. Однажды боцман в награду за выполненное поручение подарил Келу старую книжку с рассказами, но сестра Дженова конфисковала ее. По ее словам, моряки читали только два вида книг: истории об убийствах и порнографию.

А эти книги выглядели прекрасными, как закат над Тиндарисом. Кел чувствовал благоухание кожаных переплетов, аромат чернил и еще какой-то горький запах, напомнивший ему о бумажной фабрике.

Бенсимон наблюдал за ним прищурившись – так профессиональный игрок наблюдает за жертвой.

– Значит, ты умеешь читать. И тебе это нравится?

Келу не пришлось отвечать. На пороге комнаты появились два человека в окружении гвардейцев, и он был настолько ошеломлен, что забыл обо всем.

Первой мыслью Кела было то, что он еще никогда в жизни не видел таких красивых людей. Потом он подумал: может быть, это оттого, что они так тщательно причесаны и одеты, оттого, что их одежда дорогая и модная? Он никогда не видел вблизи шелка, атласа и золотой парчи и не знал, как они называются; это были просто богатые мягкие ткани, мерцавшие в свете факелов.

Короля он узнал сразу – неудивительно, ведь его портрет украшал монеты Кастеллана. На монетах он был изображен в профиль и смотрел направо – в сторону Сарта, государства-соперника, как говорили люди. Но только сейчас Кел увидел его массивную фигуру, грудь, похожую на бочку, руки борца. Келу захотелось попятиться при виде этого гиганта. У него были широко расставленные светлые глаза, в русых волосах и бороде виднелась ранняя седина.

У королевы были темные густые волосы, похожие на реку Страха ночью, и гладкая смуглая кожа. Она была высокой и стройной, и ее руки были унизаны кольцами. Среди драгоценных камней в ее перстнях не нашлось двух одинаковых. Ее шею и запястья украшали толстые золотые цепи, а волосы были убраны булавками с головками в виде золотых лилий. Кел вспомнил, что она была маракандской принцессой, а в этой стране считалось, что золото приносит удачу.

Королева устремила на Кела взгляд темных глаз, которые воспевали в тысячах поэм и баллад. Граждане Кастеллана гордились своей королевой; все знали, что она прекраснее королев Сарта или Хинда. Келу говорили, что королева Ганзы рядом с Лилибет из Кастеллана выглядит, словно утка, страдающая запором.

– Это и есть мальчик? – спросила она. У нее был глубокий голос, нежный, как шелк, и сладкий, как розовая вода.

– Верно, – произнес Бенсимон. Похоже, это было его любимое слово. – Вы готовы, ваши величества?

Королева кивнула. Король пожал плечами. А потом гвардейцы распахнули позолоченные двери, и Кела оглушила музыка.

Король медленно вышел из комнаты, королева последовала за ним. Никто из них и не подумал оглянуться.

Кел стоял как вкопанный.

Он почувствовал, как что-то коснулось его волос, – это Бенсимон надел ему на голову маленькую золотую корону. Руки Бенсимона на мгновение застыли над короной, и Кел подумал, что это похоже на благословение.

Старик неразборчиво проворчал что-то, потом подтолкнул Кела.

– Иди за ними, – приказал он, и Кел, спотыкаясь, сделал несколько шагов к золотым дверям, навстречу ослепительному свету.

Войдя, Кел прежде всего заметил две вещи. Во-первых, Бенсимон был прав: галерея оказалась заполнена аристократами. Кел в жизни не видел столько благородных в одном месте. Время от времени на улицах ему попадалась красивая карета, с грохотом катившая по булыжной мостовой, из открытого окна иногда мелькала небрежно выставленная рука в перчатке. Порой аристократ в бархатном костюме, увешанный драгоценностями, появлялся на борту парусника, где спорил с капитаном о продаже акций и о следующем плавании. Но такое зрелище было редкостью – все равно что увидеть саламандру. Келу и в голову не могло прийти, что в один прекрасный день он окажется среди целой толпы этих существ.

Во-вторых, он обратил внимание на стены комнаты и понял, почему они были белыми. Они представляли собой нечто вроде чистого холста, ожидавшего кисти художника. Сейчас стены были украшены яркими фресками с изображением самых славных моментов из истории Кастеллана. Кел не понимал, как такое возможно. (Позднее он узнал, что это были вовсе не фрески, а полупрозрачные экраны.) «Смотрите, – казалось, говорили они, – как прекрасен наш город, как он велик».

Полы устилали толстые маракандские ковры, а занавеси у восточной стены были раздвинуты, и из-за них виднелась галерея с колоннами. Между колоннами были расставлены деревья в кадках, выкрашенные золотой краской, и среди золотых листьев поблескивали плоды и ягоды из цветного стекла. Над галереей располагались хоры, где играли музыканты, облаченные в цвета королевской семьи. В огромном камине пылал огонь, на котором можно было бы поджарить дюжину быков.

Обитатели Горы расступались перед королевской четой, улыбались и кланялись, пока супруги шествовали к столу. В тепидарии Бенсимон сказал Келу, чтобы тот держал голову высоко и не смотрел по сторонам, но Кел не смог удержаться.

Мужчины были одеты в придворные костюмы и высокие сапоги из тисненой кожи; женщины, казалось, парили над полом в облаках шелка и атласа, бантов и кружев. Их волосы были убраны в высокие прически и украшены всевозможными булавками и гребнями в виде золотых роз, серебряных лилий, позолоченных звездочек и медных мечей. Такую роскошь простые люди могли увидеть только на картинках из жизни высшего общества, которыми торговали на Мясном рынке; дочери и сыновья купцов покупали журналы, чтобы почерпнуть из них скандальные сведения о жизни представителей благородных Домов и воображать себя супругом или супругой одного из них.

Бенсимон шагал следом за Келом. Когда они приблизились к столу, толпа поредела. Стол выглядел почти так же, как и час назад, если не считать новых украшений. В позолоченных вазах стояли «букеты» из павлиньих перьев, раскрашенных золотом, а в центре стола, между блюдами, змеилась гирлянда из лилий, перевитая золотыми цепями. Приторный восковой аромат заполнял комнату.

Кел, словно во сне, позволил Бенсимону провести себя к одному из трех кресел с высокими спинками, которые стояли в центре. Королева села слева от Кела; справа сидела симпатичная девочка примерно его возраста в бледно-желтом платье, с тщательно завитыми светлыми волосами.

Кел в панике взглянул на Бенсимона: как они могли посадить его рядом с ровесницей? Взрослый не обратил бы на него внимания, но девочка со светлыми кудряшками уже уставилась на Кела, блестя глазами. Очевидно, она хорошо знала принца Конора.

Бенсимон посмотрел на Кела, приподняв бровь, потом отошел и занял свое место за креслом короля.

Девочка наклонилась к Келу и прошептала:

– Я слышала, что ты заболел. Думала, ты не придешь.

Кел уцепился за этот «спасательный трос».

– Король настоял, – тихо произнес он, надеясь на то, что принц называет отца именно так.

Кел помнил слова Бенсимона насчет талисмана. Магия могла в некотором роде «изменить» его внешность и голос, но не могла изменить его слов. Он старался тщательно подбирать выражения, вспоминая, как они с Касом во время игр изображали благородных авантюристов, как повторяли фразы, вычитанные в приключенческих романах.

– Мне не оставили выбора.

Девочка тряхнула кудрями.

– Ты действительно болен, – сказала она. – Раньше ты бы устроил скандал или хотя бы пошутил по этому поводу.

Кел постарался запомнить эту информацию. Итак, принц не стеснялся поднять шум, если его что-то не устраивало, и любил пошутить. Значит, у них было кое-что общее. Эти сведения могли пригодиться.

– Антонетта. – Женщина, сидевшая напротив, говорила вполголоса, не спуская глаз со светловолосой девочки. – Сядь же прямо.

Антонетта. Значит, так звали его соседку, а женщина, сидевшая напротив них, наверняка была ее матерью – очень красивой. У нее были вьющиеся светлые волосы и белая кожа; платье из шелка-сырца того же цвета, что и у дочери, едва прикрывало пышную грудь. В следующее мгновение она забыла об Антонетте и отвернулась к своему собеседнику, чернобородому мужчине с колючим взглядом.

– Кто этот человек? – прошептал Кел, обращаясь к Антонетте, сидевшей теперь очень прямо. – Тот, который заигрывает с твоей матерью?

Это были весьма дерзкие слова, но Антонетта улыбнулась – казалось, она нисколько не удивилась, услышав подобное замечание от Конора Аврелиана.

– Ты его не узнаешь? – недоверчиво спросила она. Одновременно она складывала салфетку на коленях, и Кел постарался имитировать ее движения. – Это же сенекс Петро д’Устини, один из послов Сарта. Рядом с ним сидит сена Анесса Тодерино.

Ну конечно. Кел мысленно упрекнул себя. Он должен был сразу догадаться: мужчина и женщина с оливковой кожей были облачены в темно-синее – цвет Сарта. В ухе у сенекса Петро поблескивал сапфир, а волосы сены, дамы с длинным носом патрицианки, были заплетены в многочисленные косы и уложены вокруг головы.

Чуть дальше сидел другой мальчик, похоже, одного возраста с Келом. У него была внешность уроженца Шэньчжоу, прямые черные волосы и лукавое выражение лица. Он подмигнул Келу, чем сразу расположил к себе «двойника», хотя тот знал, что взгляд предназначен не ему, а принцу Конору.

– Вижу, Джосс пытается привлечь твое внимание, – заметила Антонетта и скорчила рожу черноволосому мальчишке. Гримаса не была злой, скорее шутливой. – Наверное, ему ужасно скучно сидеть с Арталом Гремонтом.

Кел решил, что Антонетта имеет в виду могучего мужчину с толстой шеей, который восседал слева от Джосса. Его волосы были коротко острижены, как у солдата, а наруч гладиатора смотрелся неуместно на рукаве из дамасского шелка. Кел уже слышал это имя. Несмотря на то что Гремонт был аристократом, он развлекался, сражаясь на Арене с самыми известными гладиаторами Кастеллана. Все в городе – возможно, за исключением самого Гремонта, семья которого монополизировала торговлю чаем и кофе, – знали, что его «победы» подстроены.

– Леди Аллейн, – произнес сенекс д’Устини, обращаясь к матери Антонетты, – ваш наряд поистине чудесен. Если я не ошибаюсь, это сартская вышивка сонтозо у вас на манжетах? Вы просто ходячее подтверждение важности торговли шелками.

Леди Аллейн? Дом Аллейнов владел самой выгодной хартией – на импорт шелка. А это означало, что Антонетте, играющей в данный момент со своей вилкой, предстоит унаследовать огромные богатства. Келу стало немного не по себе.

– Шелк используется не только для нарядов, – вмешалась Антонетта. – Врачеватели-ашкары применяют его для изготовления повязок и хирургических нитей. Из них можно шить паруса, а в Шэнчьжоу на нем пишут, как мы на бумаге.

Сена Анесса хмыкнула.

– Очень мудрые слова, демуазель Антонетта…

– Слишком мудрые! – рявкнул Артал Гремонт. – Мужчины не любят умных девиц. Верно, Монфокон?

Монфоконом, очевидно, звали смуглого молодого придворного, сидевшего напротив «гладиатора». Он был разряжен в розовый бархатный костюм с серебряными галунами.

– Гремонт… – раздраженно отозвался он, но закончить предложение не успел – подали ужин.

И что это был за ужин! Его было не сравнить с водянистым вареным картофелем и обрезками мяса, которые Кел получал в приюте. Слуги расставляли на столе блюда с жареными каплунами и капустой, утками, начиненными черносливом с карри, пирожками с сыром и ароматными травами, зажаренной целиком рыбой с оливковым маслом и лимонами; появились и кушанья из кухни Сарта вроде политых розовой водой жареных поросят с лапшой.

«Можешь есть сколько угодно, только смотри не объедайся, чтобы тебя не стошнило» – так сказал Бенсимон.

И Кел принялся за дело. Ему и так почти все время хотелось есть, а сейчас он просто умирал с голоду – ведь содержимое его желудка очутилось на сапогах Джоливета. Он взялся за вилку и нож и попытался повторять за другими, но получалось слишком медленно. Тогда он взял руками кусок пирога с сыром и шалфеем и поймал на себе сердитый взгляд Бенсимона.

Кел заметил, что Антонетта ничего не ест и сердито смотрит в тарелку. Сверкающий украшениями Монфокон нагло подмигнул ей.

– Сочетание красоты и ума дает идеал, но, увы, Боги обычно наделяют человека чем-то одним. Однако мне кажется, что наша Антонетта является счастливым исключением из правил.

– Человек не может получить все, иначе Боги позавидуют смертным, – произнес какой-то мужчина с холодными глазами.

У него было узкое лицо и довольно светлая кожа, и он напомнил Келу кого-то с портретов государственных деятелей из школьных учебников истории.

– Разве не так произошло с империей Магна Каллатис? Они построили такие высокие башни, что приблизились к небу, они бросили вызов Богам своими достижениями и изобретениями, и за это их Империя была уничтожена.

– Это слишком мрачно, Роверж, – возразил некий пожилой человек с добрым лицом. Он был бледен, как все, кто проводит дни в помещении. – Вы же знаете, что империи имеют свойство рано или поздно распадаться. Огромную власть трудно удержать в руках. По крайней мере, так меня учили в школе много лет назад. – Он улыбнулся, глядя на Кела. – А вас не учили этому, принц?

Все повернулись к Келу и, благожелательно улыбаясь, уставились на него. Он едва не подавился пирогом. В ужасе он представил себе, что произойдет, когда они поймут, что перед ними самозванец. Набегут гвардейцы. Его выволокут из дворца и сбросят со стены, и он будет катиться вниз с горы до тех пор, пока не свалится в море, где его сожрут крокодилы.

– Но сьер Казалет, – заговорила Антонетта, – разве вы не самый богатый человек во всем Кастеллане? И разве богатство не равно власти?

Казалет. Кел знал прозвучавшее имя: эта семья получила в свое время хартию на занятия банковским делом, и золотые монеты в народе иногда называли «казалетами».

– Вот видите? – усмехнулся Артал Гремонт. – Слишком умна.

Кел изобразил ухмылку, но у него это не очень хорошо получилось, хотя, может быть, это было и к лучшему. Вместо энтузиазма его лицо выражало вежливое равнодушие. Потом он узнал, что принцу не подобает проявлять энтузиазм.

– Я, разумеется, еще учусь, сьер Казалет, – заговорил он. – Но мудрые люди говорят, что тот, кто желает получить все, обычно все теряет.

Уголок рта Бенсимона приподнялся, а на лице королевы промелькнуло выражение изумления, но она тут же овладела собой. Антонетта улыбнулась, и Кел обнаружил, что ему нравится эта улыбка.

Король никак не отреагировал на замечание своего так называемого сына, но посол Сарта, дама с багрово-красными волосами, усмехнулась.

– Как приятно видеть, что ваш сын много читает, Маркус.

– Благодарю вас, сена Анесса, – сказала королева.

Король ничего не ответил. Он смотрел на Кела поверх высокого серебряного кубка, и мальчику показалось, что монарший взгляд пронзает его насквозь.

– Это ты хорошо сказал, – прошептала Антонетта, повернувшись к Келу.

Ее глаза сверкали, отчего она стала еще привлекательнее. У Кела снова что-то сжалось внутри, но на этот раз незнакомое ощущение было вызвано не страхом.

– Возможно, ты не так уж болен, как хочешь показать.

– О нет! – воскликнул Кел. – Я очень, очень плохо себя чувствую. И в любой момент могу забыть все, что знаю.

Взрослые вернулись к своим разговорам. Кел не мог следить за ними – слишком много незнакомых имен, названий и понятий вроде «торговых соглашений» и «договоров». Но через некоторое время сенекс Петро с ничего не выражающей улыбкой повернулся к королю и произнес:

– Кстати, раз уж речь зашла о возмутительных требованиях, ваше величество, позвольте спросить, нет ли новостей о Короле Старьевщиков?

Кел едва сдержался, чтобы не разинуть рот от удивления. Он знал эту кличку, как и все в городе, но не ожидал услышать ее в кругу благородных людей. Вотчиной Короля Старьевщиков были темные переулки, куда не отваживались заглядывать Бдительные, игорные притоны и ночлежки Лабиринта.

Однажды Кел спросил у сестры Бонафилии, сколько лет Королю Старьевщиков. Она ответила, что он существовал всегда и что она сама впервые услышала о нем еще в детстве. И действительно, было что-то потустороннее, магическое в этом человеке, который расхаживал по улицам города во всем черном, в окружении армии карманников, готовых выполнять любые его приказы. Он не боялся ни Эскадрона стрел, ни городской стражи. Он вообще ничего не боялся.

– Это преступник, – бесстрастно произнес король. – Преступники всегда были и всегда будут.

– Но он называет себя королем, – настаивал Петро с той же улыбкой. – Вы не воспринимаете это как вызов?

Сена Анесса смотрела на него в тревоге. Кел подумал, что так бывает в классе во время урока, когда один из мальчишек стукнет другого и ждет, что сделает обиженный – даст сдачи или сделает вид, будто не обращает внимания. Сена Анесса волновалась точно так же, как волнуются приятели хулигана в подобных случаях. Нападение всегда рискованно.

Но король Маркус лишь улыбнулся.

– Он не представляет для нас опасности, – сказал он. – Дети тоже играют в «замки», но чем эта игра угрожает Маривенту? А теперь, может быть, мы вернемся к дискуссии по поводу Узкого Перевала?

На лице сены Анессы отразилось облегчение.

– Превосходная мысль, – произнесла она, и посыпались замечания насчет торговли и Великого Юго-Западного Пути.

С таким же успехом аристократы могли говорить на языке Сарта – Кел не понимал ни слова.

Антонетта постучала его по запястью тупой стороной ножа.

– Сейчас принесут десерт, – сказала она, давая знак Келу, чтобы он сложил ножи и вилки на тарелку. – Ты был прав. Ты все забыл.

Кел отнесся к новости о десерте равнодушно. Он уже объелся – точнее, ему так казалось, пока на столе не появились сливы и персики в розовой воде и меду, засахаренные лепестки цветов, бокалы ледяного кисло-сладкого шербета, чашки шоколада и сливок, заварной крем с гранатовыми зернышками, марципан, покрытый разноцветной глазурью.

Музыканты заиграли негромкую мелодию, а слуги внесли последнее блюдо – великолепный торт в виде феникса, обильно украшенный золотой и бронзовой краской. Каждое перышко было искусно прорисовано тонкой кистью. Когда слуги поставили торт на стол, он вспыхнул, и присутствующие ахнули от восторга.

Кел не понял, что такого замечательного в сжигании отличного торта, но знал, что от него ждут восхищения. Перед ним поставили золотую тарелку с куском «феникса». Это был бисквит в твердой блестящей глазури, похожей на панцирь насекомого.

Келу не хотелось есть этот торт. Он всегда считал Раскол трагедией не только потому, что мир лишился магии, но и потому, что в результате катастрофы за одну ночь исчезли все сказочные существа: фениксы и драконы, мантикоры и василиски. Но он все-таки отломил кусочек глазури и положил в рот.

Келу показалось, что глазурь взорвалась у него на языке. Он никогда не пробовал ничего подобного. Он почувствовал сладкий вкус тысячи яблок и незнакомых пряностей, смешанный с густым ароматом цветов. Ошеломленный сильными ощущениями, Кел прижал язык к нёбу. Ему хотелось закрыть глаза. Все вокруг казалось в одно и то же время расплывчатым и слишком четким. Он слышал биение своего сердца, голоса аристократов, которые болтали и смеялись, – этот звук походил на треск шелка, разрезаемого ножом. Он знал, что, несмотря на смех, они сражаются друг с другом, пытаются уколоть друг друга словами, бросают вызов или льстят друг другу на своем загадочном языке.

Из-под полуопущенных ресниц он наблюдал за королем, который смотрел на чудесный торт. Во взгляде его величества сквозили усталость и отвращение, и это поразило Кела. Нет, конечно же, монарх не может испытывать такие чувства по отношению к торту; наверняка он думает о чем-то своем.

Пир продолжался, а у Кела стали слипаться глаза; страх наконец отступил перед усталостью. Тогда мальчик незаметно взял со стола нож и положил его на колени. Чувствуя, что начинает засыпать, он сжимал лезвие в руке, и острая боль заставляла его очнуться.

Банкет закончился не сразу. Сначала удалилась группа гостей, потом еще несколько человек. Джосс Фальконет помахал Келу и ушел в одиночестве. Антонетта поцеловала «принца» в щеку, отчего его сердце затрепетало. Он почувствовал, что покраснел до корней волос, и взмолился о том, чтобы этого никто не заметил.

Музыка постепенно становилась тише и наконец смолкла. Павлиньи перья, тяжелые от покрывавшего их золота, клонились вниз, как головки увядших цветов. В камине мерцали вишнево-красные уголья. В комнате остались только король, королева и главный советник.

И Кел.

– Что ж, дорогой, мне кажется, все прошло не так уж плохо, – заметила королева. Она по-прежнему сидела за столом и тонкими длинными пальцами очищала от зеленой кожицы сладкий плод даландан. – Особенно если учесть, что люди из Сарта склонны уделять внимание мелким деталям.

Король не ответил. Он поднялся и посмотрел на Кела сверху вниз. Это было все равно что оказаться рядом с великаном.

– Мальчишка на удивление грамотно выражается, – сказал он. У него был очень низкий, хриплый голос. – Я думал, он ничего не знает, если не считать сведений, почерпнутых на улицах.

– Мальчик живет в одном из приютов вашего величества, – объяснил Бенсимон. – У монахинь есть книги, они дают детям образование. Все благодаря щедрости вашего величества.

– Он ел так, словно голодал неделю, – процедила королева, отделяя коралловую мякоть даландана от белой сердцевины. Ее голос был одновременно жестким, как наждачная бумага, и сладким, как мед. – Это выглядело неприлично.

– Но он осознал свою ошибку, – напомнил Бенсимон. – Это самое главное. И выдержал беседу с Антонеттой Аллейн. Они с Конором близкие друзья. Если она не заметила ничего подозрительного, то кто заметит?

Кел откашлялся. Было странно слышать, как его обсуждают, словно он не с ними в комнате.

– Я бы хотел уже уйти.

Королева подняла голову. Король и Бенсимон молча разглядывали Кела. Он представил себе, как поднимается на ноги, протягивает руку и говорит: «Спасибо, но я ухожу». Может, любезно поклониться? Когда-нибудь это превратится в историю, которую он будет рассказывать друзьям, – о вечере, проведенном в обществе власть имущих. О том, что их взгляды могут быть ласковыми и мягкими, как бархат, а в следующую секунду – жесткими и острыми, как стальной клинок.

Но Кел прекрасно знал, что этого не будет. Эту историю он никогда не сможет рассказать другим.

– Уйти? – повторила королева. – Уйти обратно в свой грязный приют, ты это имеешь в виду? Вот какова твоя благодарность? – Она облизала палец, окрашенный алым соком. – Бенсимон. Вы сказали, что он будет благодарен нам.

– Он пока не знает об истинной цели его пребывания здесь, – объяснил Бенсимон. – Если вы найдете его подходящим кандидатом, я все ему объясню. После этого он будет безгранично благодарен вам.

Королева нахмурилась.

– Я не думаю…

– Я считаю, что он подходит, – произнес король. – Если Конор согласен. – Он щелкнул пальцами. – Объясните ему, Майеш. Я буду в Звездной башне. Сегодня ясная ночь.

С этими словами он развернулся на каблуках и вышел. Королева, гневно сверкнув темными глазами, поднялась и направилась к двери. Отряд гвардейцев следовал за ней по пятам. На Кела она даже не взглянула.

И снова Кел остался в огромном зале вдвоем с королевским советником. Только теперь длинный стол был заставлен посудой и остатками блюд. Музыканты ушли, огонь в камине погас.

Кел под столом сжимал и разжимал кулак. Ладонь была липкой от крови. Он посмотрел на Бенсимона.

– Вы сказали… что после этого я вернусь в приют.

– Я не знал, останется король доволен тобой или нет, – ответил Бенсимон. – По-видимому, он остался доволен. Поднимайся. Мы еще не закончили.

Кел ненавидел, когда взрослые говорили «мы», на самом деле подразумевая «я». Он снова хмурился, спеша за Бенсимоном по извилистым коридорам дворца. Большую часть факелов погасили, в полумраке он не мог разглядеть мебель и споткнулся, когда они поднимались по гигантской винтовой лестнице, похожей на внутренность морской раковины.

После того как они описали несколько кругов по лестнице, Бенсимон повел его по какому-то коридору со стенами, облицованными мрамором, и они вошли в великолепно обставленную, хорошо освещенную комнату, отделанную в бежевых и голубых тонах.

В углу стояла кровать с бархатным пологом, а рядом Кел, к своему изумлению, увидел кровать поменьше. Может быть, здесь спят родители и ребенок? Но он не заметил никаких признаков того, что в комнате живут дети. Спальня была обставлена мебелью из полированного красного дерева с инкрустацией из слоновой кости. Картины на стенах изображали Лотана, Отца Богов, и троих его сыновей – Аскалона, Анибала и Айгона. Богов войны, смерти и моря. Железная винтовая лестница вела к круглому отверстию в потолке.

На столе неподалеку от входа в комнату было разложено всевозможное оружие. Кел ничего не знал об оружии и не мог бы назвать большинство этих предметов, однако предположил, что среди них есть кинжалы и короткие мечи. Рукояти мечей были сделаны из слоновой кости и нефрита, покрыты тонкой резьбой и инкрустированы разноцветными драгоценными камнями.

В коридоре раздался какой-то шум. Кел обернулся и увидел группу гвардейцев в алых, как пламя, мундирах. Какой-то мальчик вышел из-за их спин, переступил порог и плотно закрыл за собой дверь.

Бенсимон выпрямился; Кел заметил, что советник ничуть не удивился.

– Принц Конор.

У Кела упало сердце. Это был тот самый мальчик, которого он изображал на пиру. И который, как ему стало совершенно ясно, вовсе не был болен. До Кела наконец дошло: все это было испытанием и сейчас наступает последняя часть этого испытания.

Наследный принц был одет в серо-голубой костюм, как и сам Кел. На нем не было короны, но при взгляде на него сразу становилось понятно, что перед тобой особа королевской крови. Он был высоким для своего возраста и тонкими, аристократическими чертами лица напоминал мать. В глазах у него плясали насмешливые искорки, и в выражении лица проглядывало нечто такое, отчего Келу захотелось улыбнуться ему. И это встревожило. Кел понимал, что должен испугаться мальчика – ведь он был сыном короля, – и он действительно испугался. Но, несмотря на страх, его тянуло к принцу.

Конор был ровесником Кела, но вел себя как взрослый. Он пружинистой походкой пересек комнату и заговорил:

– И как тебе это? Быть на моем месте?

Кел почувствовал неожиданную боль где-то в области сердца. «Я хочу быть похожим на него, – подумал Кел. – Я хочу идти по жизни с таким видом, словно мир обязан измениться, чтобы исполнить мои мечты и желания. Я хочу смотреть на звезды так, как будто могу дотянуться до них и достать их с неба, чтобы они стали моими игрушками».

Это было незнакомое ощущение. Он никогда прежде не задумывался о подобных вещах – как он мог желать их?

Кел только кивнул вместо ответа на вопрос принца, давая понять, что все прошло хорошо. Конор наклонил голову набок, словно любопытная малиновка. Потом шагнул к Келу, без всякого смущения взял его руку и перевернул ладонью вверх.

У Конора вырвался удивленный возглас. Ладонь Кела была покрыта множеством порезов.

– Я сделал это для того, чтобы не заснуть, – объяснил Кел.

Он смотрел на руку принца. Кожа на тыльной стороне кисти была светлее, чем у Кела, который постоянно находился на солнце, а ладонь была гладкой – ни шрамов, ни мозолей.

– Да, я видел, – ответил Конор. – Я наблюдал за тобой. Из-за ширмы.

Он выпустил руку Кела.

– Я считаю это доказательством впечатляющей силы воли, – заметил Бенсимон. – И способности выдерживать боль.

Взгляд серых глаз Конора был твердым и ясным. «Цвет глаз другой», – сказал Бенсимон.

– Оставьте нас, Майеш, – произнес принц. – Я хочу поговорить с Келом наедине.

Кел думал, что советник начнет возражать, но Майеш Бенсимон, как ему показалось, прятал улыбку.

– Как вам будет угодно, – ответил старик, развернулся, шурша серым плащом, и вышел из комнаты.

Келу не хотелось, чтобы он уходил. Для него Бенсимон был, можно сказать, единственным знакомым человеком во дворце. Кел провел вечер, изображая принца Конора, но принц оставался незнакомцем.

Он смотрел на Конора, который подошел к столу, взял один кинжал, потом другой. Неужели это все, в страхе думал сирота. Путешествие, странный пир – и вот теперь наследный принц просто заколет его кинжалом.

– Ты любишь оружие? – спросил Конор. – Я подарю тебе кинжал, если хочешь.

Несмотря на охвативший его страх, Кел почему-то обрадовался, когда понял, что угадал название оружия. Тем не менее тревога не оставляла его.

– А что мне с ним делать? – подозрительно спросил он.

Конор слегка улыбнулся.

– Я не знаю, что тебе нравится, понимаешь ли, – ответил он. – Пытаюсь придумать, как уговорить тебя остаться.

– Остаться? Здесь? Во дворце?

Конор присел на край маленькой кровати.

– Мой отец был воспитан при дворе короля Малгаси, – сказал он. – У них есть традиция. Когда принцу исполняется десять лет, он получает… гм, телохранителя. Киралар – так его называют. Ловец Мечей. Его задача – в нужных случаях изображать принца, чтобы… чтобы защитить его от опасности. Он учится ходить и говорить как принц, одевается, как он. Благодаря кое-каким средствам он становится похожим на принца.

– Кое-каким средствам? – повторил Кел.

– Талисманы, амулеты. Капли, изменяющие цвет глаз. – Он вздохнул. – Звучит не очень заманчиво, но я решил быть с тобой честным. Обманывать нет смысла. Рано или поздно ты все узнаешь.

– И вы хотите, – медленно произнес Кел, – чтобы я стал вашим Ловцом Мечей?

Конор кивнул.

– Мой отец мог бы приказать тебе, но я не хочу никого принуждать. Мне нужно, чтобы мой будущий двойник хотел им стать. И я не желаю отрывать человека от семьи, родителей. Поэтому… ты ведь из приюта для сирот?

Кел кивнул. Он был слишком ошарашен, чтобы говорить.

Конор, казалось, немного успокоился.

– Это хорошо. По крайней мере, Джоливет мне не солгал. – Он взглянул Келу в лицо. – Ну, что ты об этом думаешь?

– Я думаю, – начал Кел, – что это опасно и, скорее всего, очень трудно. И еще я думаю, что найти мальчика, который хотел бы занять эту должность, тоже будет очень трудно.

Конор поморщился, словно от боли, и тяжело вздохнул.

– Как скажешь.

Он выглядел унылым, подавленным, и Кел почувствовал себя как в причудливом сне. Он не знал, чего ожидать от встречи с наследным принцем Кастеллана, но определенно не предполагал, что увидит его подавленным.

– Все же вы можете попытаться уговорить меня, – произнес он. – Скажите, что в этом хорошего?

Конор поднял голову, и его глаза блеснули.

– Правда? – Он расправил плечи. – Что же, во‑первых, ты будешь жить во дворце. У тебя будет все, что ты пожелаешь… почти. В пределах разумного. Но что касается одежды, книг – все что угодно. Если увидишь что-то в витрине, я куплю тебе это. Если, конечно, ты не закажешь нефритового слона в натуральную величину.

– Да, это действительно было бы непрактично, – мрачно сказал Кел, стараясь не улыбаться.

– Мы будем вместе учиться, – продолжал Конор. – Джоливет – довольно неприятный тип, но он лучший учитель фехтования во всем королевстве. Ты научишься искусно владеть мечом. Мои преподаватели учат меня всему, что следует знать; они научат и тебя тоже. Ты будешь говорить на дюжине языков, узнаешь историю всего Данмора, узнаешь, как звезды двигаются по небу, узнаешь все Великие Уравнения.

Кел неожиданно для самого себя заинтересовался. У него в груди как будто вспыхнул крошечный огонек – маленький, но яркий, как далекий сигнальный костер. И это испугало его. Он не ожидал, что предложение принца покажется ему соблазнительным.

– Ты никогда больше не будешь голодать, – негромко произнес Конор. – И никогда не останешься в одиночестве. Ты будешь спать здесь, рядом со мной, мы всегда будем вместе. У тебя будет необычайная, исключительная судьба.

Кел прислонился к столу. Исключительная. Он слышал это слово – в основном на уроках.

Конор подался вперед и возбужденно продолжал:

– Ты познакомишься с королями множества стран, с потомками знаменитых героев. Ты увидишь, как танцуют самые искусные танцоры, услышишь лучших музыкантов. Ты увидишь вещи, недоступные большинству людей. Будешь путешествовать и объездишь весь мир.

Кел подумал о «Белой скале», стоявшей на причале у подножия приюта; на этом корабле они с Касом совершали свои воображаемые путешествия по далеким океанам. Он вспомнил стеклянные шарики, которыми они придавливали карту в бесконечной игре «куда ты хочешь попасть». Они оба знали, что никогда не увидят эти далекие страны.

– Объезжу весь мир, – повторил он. – С… вами?

Конор энергично кивнул.

– Большую часть времени тебе не нужно будет изображать меня. Ты получишь новую личность, новое имя. Тебя будут считать одним из аристократов. А когда я стану королем, твоя работа в качестве Ловца Мечей закончится. Ты сможешь, например, занять пост Джоливета и командовать лучшими солдатами Кастеллана. Эскадроном стрел. Разбогатеешь и в один прекрасный день уйдешь на покой с почестями.

Почести Кела не слишком интересовали – в отличие от богатства.

– Но, может быть, ты хотел заняться в жизни чем-то другим? Стать купцом или цеховым мастером? – неуверенно спросил Конор.

Он выглядел усталым. Кел не думал, что дети богатых родителей могут так выглядеть.

– Я не буду удерживать тебя здесь против воли. Я сказал об этом отцу.

«Я сказал об этом отцу». Он имел в виду короля, и это было странно слышать, но еще сильнее удивился Кел, когда случайно взглянул на сцепленные руки Конора и заметил, что они дрожат. И Кел потрясенно подумал, что действительно нужен принцу. До этого дня он никогда никому не был нужен. Кас был его другом, но Кас в нем не нуждался, точно так же, как и сестра Бонафилия, и остальные. Дети нужны родителям, но у него родителей не было. Он не знал, что это значит, когда ты кому-то нужен. Оказывается, ты испытываешь потребность защитить этого человека. К собственному удивлению, он почувствовал, что хочет защитить этого мальчика, принца Кастеллана. Хочет стать между ним и лесом копий. Хочет уничтожить любого, кто желает зла Конору Аврелиану.

Впервые с того момента, как Кел переступил порог Дворца, ему захотелось что-то сделать. Ну, если не считать желания сбежать и поесть.

«Но, может быть, ты хотел заняться в жизни чем-то другим? Стать купцом или цеховым мастером?» Кел знал, что, когда ему исполнится шестнадцать лет, его вышвырнут из приюта в огромный чужой мир. Приют существовал для того, чтобы помогать детям, и только детям. Он, Кел, окажется на улицах Кастеллана без гроша в кармане, не имея практически никакого образования, не имея профессии, никому не нужный. Даже матросы учились своему делу с раннего детства. Если ему повезет, он сможет найти работу фонарщика или юнги, но будет всю жизнь прозябать в нищете. Или станет преступником, будет обчищать карманы, или сделается «пауком» – лучшее, на что он смел надеяться, – и кончит жизнь на виселице в Талли.

Кел сделал глубокий вдох.

– Исключительная судьба, вы сказали?

И губы Конора медленно расплылись в улыбке.

Глава 1

Никак не могу понять, почему мне необходимо жениться именно сейчас, – недовольным тоном произнес Конор Дараш Аврелиан, наследный принц Кастеллана, герцог Мараканда (это был почетный титул, унаследованный от матери) и владыка Саремы (небольшого необитаемого острова около Тапробаны, который Кастеллан объявил своим несколько десятков лет назад, когда торговый корабль установил флаг со львом на крошечном пляже; флаг до сих пор находился там, и никто не оспаривал прав Кастеллана на кусок скалы, торчавший из моря).

Кел только улыбнулся в ответ. Конор выглядел удрученным, но это не обязательно означало, что он действительно удручен. Мимику Конора Кел знал лучше своей собственной. Возможно, принца раздражало давление по поводу женитьбы, а возможно – приказ королевы произнести сегодня речь на площади Валериана (именно из-за последнего они с Конором сейчас тряслись в тесной и душной карете с затемненными окнами в обществе Джоливета и Майеша). А возможно, его вообще ничто не волновало и не раздражало, и он просто поддался своей обычной склонности все драматизировать.

В любом случае Кела это не касалось. Не он пытался уговорить Конора заключить выгодный с точки зрения политики брак. Вообще-то он даже был против этой идеи. Нынешнее положение вещей его вполне устраивало, а женитьба Конора должна была все разрушить.

– Тогда не женитесь, – буркнул Джоливет.

На лице у него застыло кислое выражение, как обычно, зато он был облачен в парадный мундир – несколько миль золотого галуна, алый китель и штаны. На коленях воин держал церемониальный шлем с таким огромным плюмажем, что перья задевали его подбородок. Рядом с ним Майеш Бенсимон выглядел ободранной старой вороной: он был одет в простые одежды советника, его давно не стриженные седые волосы касались воротника. С другой стороны, ашкарам на публике разрешалось носить только синий и серый цвета, и это не давало возможности разодеться в пух и прах.

– Этот ваш кузен из Детмарка станет королем Кастеллана, а вы сможете покинуть столицу и возглавить армию. Замените генерала Аршамбо на границе, пусть он передохнёт.

Кел не без труда удержался от смеха. По обычаю, если в королевской семье Кастеллана рождалось несколько детей, второй сын становился военным. Если бы у Конора был брат, они могли бы поменяться местами, хотя Кел даже теоретически не мог представить себе Конора во главе войска. Принц ненавидел насекомых и грязь, а в армии, насколько понимал Кел, и того и другого было в избытке. Кроме того, он был молод – ему исполнилось всего двадцать три, – и на то, чтобы жениться и обзавестись наследником, у него оставалось много лет в запасе. Майеш и Джоливет просто суетились, как две встревоженные старые курицы.

Конор приподнял одну бровь.

– Какая чушь, – сказал он. – Я слишком сильно дорожу своей внешностью для того, чтобы рискнуть испортить ее в бою.

– Шрамы украшают мужчину, – заметил Кел. – Только взгляни на Монфокона. Всегда окружен толпой обожательниц.

– Отправляясь на войну, никто не может быть полностью уверен в том, что вернется с привлекательным шрамом на щеке, – возразил Конор. – Наиболее вероятный исход – удар пикой в лицо – меня не прельщает. Так или иначе, никакой войны сейчас нет.

Разговаривая, Конор всегда оживленно жестикулировал, и Кел провел много лет, изучая и копируя его движения. Камни на перстнях Конора поблескивали в полумраке кареты. Он был роскошно одет, как и подобает принцу, который собирается выступить с обращением к подданным. На голове красовалась третья по ценности корона – золотой обруч с крыльями. На принце были штаны из тонкой шерсти и колет из тисненой кожи, через множество прорезанных в форме ромбов отверстий в котором виднелась надетая под ним шелковая рубашка с вотканной металлической нитью. В этой одежде было ужасно жарко – Кел это знал, потому что сам был одет точно так же.

– Сейчас, может быть, войны и нет, – произнес Майеш. – Одним из способов сохранить такое положение вещей является заключение союза с другим государством посредством династического брака.

Он открыл кожаную папку, которую держал на коленях. В папке лежало множество листов бумаги разной толщины с портретами и набросками, полученными от царствующих домов со всего Данмора и даже с других континентов.

– Принцесса Аймада д’Эон из Сарта. Двадцать лет, говорит на шести языках, послушная дочь, мать была признанной красавицей…

– Послушная – то есть неинтересная, – перебил его Конор. Он снял кольцо и перебрасывал его из одной руки в другую. На лету оно вспыхивало, как разноцветный светлячок. – И какая мне разница, как выглядит ее мать?

– Может быть, они предлагают две по цене одной, – предположил Кел и заметил, что Конор улыбается.

В обязанности Ловца Мечей входило не только загораживать наследного принца своим телом от клинков наемных убийц. Конора окружали люди, которые с самым серьезным видом постоянно указывали ему, что следует и чего не следует делать, и Кел чувствовал, что должен обеспечить некий баланс.

Но Майеш не улыбнулся.

– Насколько я понимаю, – произнес он, – предполагается, что дочь, как и ее матушка, королева, однажды станет настоящей красавицей.

– Выходит, сейчас она некрасива? – Конор взял бумагу из рук Майеша. – Рыжая, – фыркнул он. – Ненавижу рыжие волосы. А кроме того – Сарт…

Джоливет засопел. До обретения независимости Кастеллан был портовым городом Магна Каллатис, огромной Империи, сейчас разделенной на три королевства – Сарт, Вальдеран и Кастеллан. Вальдеран располагался на плодородных южных землях Империи, и именно оттуда Кастеллан получал большую часть продуктов. Он служил верфью и гаванью Империи. А Сарт когда-то был ее столицей, и там располагался имперский город Аквила. Всем было известно, что Сарт хочет восстановить прежнюю Империю. Особенно их интересовала гавань Кастеллана, потому что у Сарта не было выхода к морю и они были вынуждены платить огромные деньги за право пользоваться гаванями.

– Принц прав, – заметил Джоливет. – Зачем нам Сарт?

– Действительно, зачем? – И Майеш извлек из папки следующий портрет. – Здесь у нас принцесса Эльсабет Белмани из Малгаси.

– Малгаси, – задумчиво произнес Джоливет. – Полезный союзник. Особенно потому, что ваш отец воспитывался у них при дворе.

– Процветающая торговля пряностями, мехами и шелком; обширные пахотные земли. Следовательно, мы не будем больше зависеть от Вальдерана в вопросе продовольствия, – заметил Майеш, но Келу показалось странным полное отсутствие энтузиазма в его голосе.

– Пахотные земли, – повторил Конор. – Никогда не слышал ничего более романтичного. Столько баллад посвящено прекрасным дамам с выдающимися пахотными землями.

– Значит, теперь это так называется, – ухмыльнулся Кел, и Конор улыбнулся ему в ответ, забирая у Майеша пергамент.

– Не надо шутить насчет земли, – проворчал Джоливет. – Допустим, в торговле нам нет равных. Но что касается земли, наша страна представляет собой всего лишь несколько квадратных миль, занятых городом и болотами.

– Но зато это лучшие в мире квадратные мили, – примирительно произнес Кел, и Майеш улыбнулся.

Конор продемонстрировал Келу портрет молодой женщины с бледным лицом, черными волосами и напряженным, пристальным взглядом; на голове у нее красовалась золотая диадема с рубиновым фениксом. Эльсабет Белмани.

Кел нахмурился.

– По-моему, я недавно где-то слышал это имя…

Конор щелкнул пальцами.

– Точно. Какой-то скандал. Дом Белмани не пользуется популярностью у народа Малгаси; мне кажется, нам не стоит связывать свое имя с правителями, которых ненавидят подданные.

Кел ногтем содрал немного черной краски со стекла, пока Конор и Майеш спорили насчет того, любит ли народ представителей Дома Аврелианов. Выглянув в окно, Кел увидел, что они проезжают по Рута Магна. Рута Магна представляла собой последний участок Великого Юго-Западного Пути, который вел из Шэньчжоу в Кастеллан. Эта улица, или, скорее, дорога, пересекала горы в районе Узкого Перевала, делила город на две части и заканчивалась у гавани. Кел часто задумывался над тем, как выглядит начало Великого Пути. Он знал, что дорога начинается в столице Шэньчжоу, но превращалась ли она в главный проспект города, как в Кастеллане, или просто разветвлялась на более мелкие дороги, подобные рукавам в дельте реки?

Конора всегда удивлял его интерес к подобным вещам. Но Кел мечтал посетить самые далекие уголки мира. Из окна их комнаты в Маривенте ему была видна гавань и большие корабли, возвращавшиеся из Сайана и Тапробаны, из Кутани и Ниеншанца. Однажды, говорил он себе. Однажды он взойдет на борт одного из этих парусников и поплывет по темно-синим волнам. Он надеялся на то, что Конор будет с ним, хотя пока обещание принца насчет путешествий по миру так и оставалось обещанием. Кел понимал, что Конор в этом не виноват; Дом Аврелианов, в отличие от других королевских семейств, предпочитал удерживать наследника в столице.

– Ах так, очень хорошо, – резко произнес Майеш.

Он редко демонстрировал раздражение, и Кел посмотрел на него не без удивления.

Советник вытащил из своей папки новый листок.

– Если Малгаси вам не по вкусу, предлагаю вашему вниманию принца Флориса из Гелштадта. Молодой, красивый, в один прекрасный день возглавит крупнейшую финансовую империю мира.

В целом Конор предпочитал женщин, но это отнюдь не было правилом. Если бы Конор заключил брак с мужчиной, советники короля выбрали бы какую-нибудь женщину хорошего происхождения в качестве Госпожи Матери; она выносила бы ребенка Конора, ухаживала бы за младенцем, а потом отдала бы его двум королям на воспитание. Такая семья была у дедов Конора, принца Кастеллана и лорда Ганзы. Это считалось обычным явлением в Данморе. Браки между двумя королевами заключались реже, но такое тоже случалось.

– Финансовая империя? – Конор протянул руку. – Дайте взглянуть.

Кел заглянул через плечо принца. На картинке, прислонившись к стволу ольхи, стоял юноша. Миловидный, со светлыми как лен волосами и голубыми глазами уроженца Гелштадта – крошечной страны с весьма гибким финансовым законодательством, которое сделало ее одной из богатейших в Данморе.

Конор поднял голову.

– Что думаешь, Кел?

Атмосфера в карете едва заметно изменилась. Кел, который последние десять лет учился улавливать тонкости общения между высокопоставленными лицами, почувствовал это. Он был Ловцом Мечей, телохранителем принца. А советы принцу давали его советники. Ему следовало знать свое место. Он был никем, по крайней мере, в глазах Джоливета и Майеша. (Возможно, это был единственный пункт, по которому старики сходились во мнении.)

Кел поразмыслил и решил: его не интересует, что они подумают. Все, кто служил во Дворце, были преданы королевской семье, но он был предан прежде всего Конору. Этот выбор он сделал много лет назад, в спальне наследного принца Кастеллана, когда был худым голодным мальчишкой в чужой одежде. Принц предложил ему исключительную жизнь, дал ему эту жизнь и даже больше – подарил свою исключительную, необыкновенную дружбу.

– Я думаю, – сказал Кел, – здесь одно из двух. Либо кто-то изобразил на картине очень маленькое дерево, либо Флорис из Гелштадта – великан.

– Согласен, – кивнул Конор. – Не очень хочется смотреть на своего супруга снизу вверх. Какой у него рост, Майеш?

Майеш вздохнул.

– Семь футов[3].

Конор содрогнулся.

– Майеш, вы надо мной издеваетесь? Непопулярная принцесса, гигант и рыжая? По-вашему, это смешно? Вы отняли у меня несколько лет жизни. Это похоже на государственную измену.

Майеш вытащил новый листок.

– Принцесса Анжелика из Кутани.

Конор вытянул шею. Наконец-то он заинтересовался невестой, и Кел его понимал. С портрета на них смотрела темнокожая девушка с пышными черными волосами и сияющими янтарными глазами. Вместо короны ее голову украшала шапочка из золотой сетки, усыпанная алмазами в виде звездочек, на запястьях блестели золотые браслеты. Она была ослепительна.

– Кутани? – с сомнением переспросил Джоливет. – Вы не забыли насчет приданого? Вы считаете, что Кастеллан сможет себе это позволить?

Островное королевство Кутани было центром торговли пряностями. Кардамон, перец, шафран, гвоздика – все это выращивалось или продавалось именно там, и королевская семья купалась в золоте. По словам Джосса Фальконета, семья которого владела хартией на торговлю пряностями, в воздухе над островом висел аромат кардамона, а над пляжами с чистейшим белым песком покачивались экзотические пальмы.

– Вы совершенно правы, – заметил Майеш, убирая портрет. – Скорее всего, не сможет.

Глаза Конора вспыхнули.

– Мы достаточно богаты, – отрезал он. – Отдайте мне это.

Они свернули с проспекта Рута Магна на узкую улицу, которая вела к центральной площади города, окруженной четырьмя старейшими зданиями в Кастеллане. Все сооружения были облицованы белым мрамором с прожилками из кварца, который блестел на солнце; у всех были широкие ступени, могучие колонны и портики в стиле давно исчезнувшей Империи Каллата.

Площадь Валериана прежде называлась Квадра Магна и являлась центральным узлом портового города Империи. С каждой из четырех сторон света было возведено массивное здание. С северной стороны находилась тюрьма Талли. Охранявшие ее мраморные львы разинули зубастые пасти, словно собираясь сцапать преступников. С западной стороны площади находился Дворец Собраний, или Конвокат, с южной – Юстиция, Дворец Правосудия. Восточную сторону площади занимала Порта Ауреа, триумфальная арка, воздвигнутая Валерианом, первым королем независимого Кастеллана; горожане с любовью называли ее «Вратами в Никуда».

У Кастеллана было несколько необычное отношение к своей истории. Сегодня город-государство отмечал очередную годовщину независимости от Магна Каллатиса. Граждане Кастеллана гордились своим прекрасным городом и были абсолютно уверены в том, что живут в самом великом государстве Данмора. Но одновременно они гордились тем, что являются потомками граждан Магна Каллатиса, гордились остатками Империи: гипокаустами – подземными печами, которые обогревали общественные бани; королевским двором и Советом Двенадцати. Они ревностно оберегали свою независимость, но пытались заявить права на достижения Империи, исчезнувшей тысячу лет назад; иногда Келу казалось, что это противоречие заметно только ему.

Карета подъехала к служебному входу Дворца Собраний, через который можно было незаметно проникнуть внутрь. Улица была закрыта для движения. Спрыгнув на мостовую, Кел заметил в тени кучку детей, глазевших на экипаж, – босых, грязных и оборванных, с черной от солнца кожей. Он вспомнил двух мальчишек под пороховым деревом, которые играли в пиратский бой, и бросил детям несколько медных монет.

– Передавайте от меня привет Королю Старьевщиков! – крикнул он.

Самый младший испуганно ахнул.

– Говорят, он сегодня на площади, – пискнул мальчишка. – Где-то в толпе.

– И ты его узнал, так мы и поверили, – засмеялась девочка в потрепанном платьице. – Ты ж его в жизни не видел.

Мальчик сердито возразил:

– А вот и узнал. Он одевается во все черное, как Господин Смерть, который приходит за твоей душой, и колеса его кареты все в крови.

Девочка закатила глаза и с силой дернула мальчишку за ухо. Тот взвизгнул, и дети с хихиканьем скрылись в переулке.

Кел усмехнулся. В детстве он считал Короля Старьевщиков кем-то вроде Бога карманников. Позднее он начал понимать, что Король Старьевщиков – это вовсе не миф, а реальный человек, хотя его личность оставалась загадкой. Он руководил крупной контрабандной сетью, владел игорными притонами, находившимися в недрах Садка, и контролировал торговлю от гавани до Великого Пути. Дворец никак не мог от него избавиться. Этот «Король» обладал огромным влиянием, а кроме того, говорил Майеш, создавать вакуум власти в могущественной преступной организации слишком опасно. В конце концов, незаконный порядок лучше законного хаоса.

Джоливет щелкнул пальцами.

– Идем, Келлиан, – позвал он, и четверо пассажиров кареты пересекли пустую улицу и вошли в Конвокат.

Внутри было темно и прохладно, толстые мраморные стены хорошо защищали от жары. Кел очутился рядом с Майешем, а Джоливет догнал Конора и завел с ним какой-то серьезный разговор.

– Это был умный ход, в карете, – признал Кел. – Продемонстрировать ему трех кандидатов, на которых он ни за что на свете не женится, а потом показать ту, которая ему наверняка понравится, и сказать, что брак невозможен.

– Это входит в наши с тобой обязанности, – сказал Майеш. – Знать принца лучше, чем он знает самого себя.

– Только у вас есть другие обязанности, тогда как у меня только одна. Вы также должны хорошо знать короля и королеву.

Майеш сделал некий жест, означавший, по-видимому, нечто вроде неохотного согласия.

– Я всего лишь даю им советы. Так было всегда.

Это было очевидной ложью, но Келу не хотелось спорить. Он предпочитал не вдаваться в обсуждение дел королевской четы, особенно когда речь шла о самом монархе. Конор выступал сегодня с ежегодной Речью Независимости потому, что королева отказалась – она терпеть не могла произносить речи, – а король просто не мог этого сделать.

Маркус Аврелиан, великий ученый, король-философ. Его мудрость была предметом гордости в Кастеллане. Говорили, будто он редко появляется на людях потому, что поглощен своими учеными занятиями, великими открытиями в области астрономии и философии. Кел знал, что это не так, но это была лишь одна из множества тайн Дома Аврелианов, которые он хранил.

Они вошли в центральный зал Конвоката – помещение с куполом, который поддерживали гигантские мраморные колонны. Мозаичный пол, изображавший карту Данмора до распада Империи, когда-то был цветным. Время и множество ног, ступавших по нему, почти уничтожили мозаику.

Когда-то здесь были сиденья, и король участвовал в заседаниях с семьями, владевшими хартиями, обсуждая закон, торговлю и политику государства. Кел смутно помнил эти заседания. А потом король заперся в Северной башне со своими телескопами и астролябиями, картами звездного неба, секстантами и сферами. Он обратил свои мысли и внимание к небу над головой и забыл о мире, лежавшем под звездами.

Но сейчас не имело смысла думать об этом. Приближались солдаты из Эскадрона стрел. Они были в красных с золотом мундирах, как и Джоливет, но кистей и бахромы на них покачивалось существенно меньше.

Командир, седовласый мужчина по имени Бенасет, мрачно произнес:

– Легат, господин Советник. Произошел инцидент.

Он объяснил: в толпе обнаружили рабочего из доков с арбалетом за спиной. Разумеется, существовала вероятность, что это ничего не значит. Возможно, рабочий не знал, что закон запрещает появляться с оружием на выступлениях членов королевской семьи. В Талли это выяснят. А тем временем…

– Нам понадобится Ловец Мечей, – сказал Бенасет. – Он готов?

Кел кивнул. Он почувствовал, как напряглись мышцы плеч. Ему нередко приходилось замещать Конора. Пусть это чаще всего и происходило довольно неожиданно, поскольку телохранители проявляли исключительную осторожность. Но сейчас его напрягала даже не опасность, размышлял Кел, вытаскивая из кармана талисман и надевая на шею цепочку. (Талисман был холодным; Кел не знал почему, но он никогда не нагревался от соприкосновения с его телом.) Сегодня он позволил себе расслабиться. Они были почти на площади; он слышал шум толпы. Кел позволил себе поверить в то, что сегодня ему не потребуется изображать принца.

И ошибся.

Он начал мысленно повторять заученные слова речи: «Приветствую вас, мои подданные, народ Кастеллана, во имя Богов. Сегодня…»

Кел нахмурился. «Сегодня», а дальше? «Сегодня был рожден Кастеллан». Нет, не то.

– Мне кажется, в этом нет необходимости, – произнес Конор, прерывая размышления Кела. – Вам попался какой-то пьяный дурак, разгуливающий с арбалетом, и что с того? Это вовсе не означает, будто планируется покушение…

– Это необходимо, монсеньер.

Кел уже слышал, как Джоливет говорит таким голосом, и знал, что это означает. Легат обладал полномочиями физически удерживать принца в случае необходимости – и такое право ему дал сам король.

– Именно на такой случай у вас имеется Ловец Мечей.

Кел шагнул к принцу, и тот сделал недовольный жест. Их взгляды встретились; Кел едва заметно пожал плечами, словно говоря: «Ничего страшного». Конор со вздохом снял корону и подал ее Келу.

– Улыбайся и постарайся выглядеть как можно привлекательнее, – посоветовал он. – Нельзя разочаровывать народ.

– Сделаю все, что смогу.

И Кел надел корону. В его кольца вместо изумрудов и рубинов были вставлены сверкающие ограненные кусочки свинцового стекла, но корона – корона была настоящей. Она принадлежала Дому Аврелианов. Этот небольшой кусок золота показался Келу необычно тяжелым, как будто заключал в себе груз истории. Моргая, он поднял взгляд: солдаты из Эскадрона стрел распахнули двери, и в зал ворвался ослепительный солнечный свет.

Рев толпы напомнил Келу шум морского прибоя.

Конор вытянул руку. Кел взял ее, и принц притянул его к себе. Это была ритуальная часть, Кел выполнял ее автоматически. Он делал это бесчисленное множество раз, но до сих пор при этом последнем взгляде на Конора – как и в тот момент, когда он надевал корону Кастеллана, – по спине у него бежал холодок.

– Я щит принца, – произнес он. – Я его броня. Я истекаю кровью для того, чтобы он не получил ран. Я испытываю мучения для того, чтобы он никогда не страдал. Я умру ради того, чтобы он жил вечно.

– Но ты не умрешь, – сказал Конор и выпустил его руку.

Он всегда так говорил – эти слова не являлись частью ритуала, он делал это по привычке.

– Возможно, я и останусь в живых… если буду пореже попадаться на глаза леди Аллейн, – усмехнулся Кел.

У леди Аллейн имелось множество амбиций, в основном связанных с ее дочерью.

– Она все еще не отказалась от мысли выдать за тебя Антонетту.

Джоливет помрачнел.

– Довольно, – вмешался он. – Майеш, вы остаетесь с принцем.

Это был не приказ, а вопрос; Майеш дал понять, что согласен, и Кел пошел следом за Джоливетом к дверям.

Идти было довольно далеко. Шум толпы становился все громче, и вот наконец Кел вышел из зала на крытую галерею. Смотреть на белые мраморные стены и колонны было почти невозможно, так ярко светило солнце. Он услышал, как толпа ахнула, когда он вышел из тени и остановился наверху белой лестницы, ведущей вниз, на площадь. Казалось, что у всех одновременно перехватило дыхание.

Кел стоял на верхней ступени Лестницы Скорби и смотрел на людей, которые скандировали имя Конора. На площади собрались горожане из самых различных слоев общества: рабочие из доков в грубых хлопчатобумажных рубахах с детьми на плечах; лавочники и трактирщики; богатые купцы в модных ярких костюмах. Близлежащие улицы были забиты сверкающими каретами.

На ступенях Главного храма стоял иерофант – верховный священнослужитель Кастеллана. Он опирался на посох, украшенный молочно-белым шаром из Огненного стекла. Кел в недоумении покосился на старика – иерофанта редко можно было увидеть за пределами храма. Он присутствовал только на крупных мероприятиях вроде государственных похорон или церемонии Обручения с морем, во время которой король или королева Кастеллана восходили на борт украшенной цветами лодки и бросали в море золотое кольцо, чтобы скрепить связь между богом Айгоном и Домом Аврелианов.

Ближе всех к ступеням, на помосте, возведенном перед мраморными львами Талли, сидели члены Семей Хартий; над собравшимися развевались флаги с эмблемами их домов: корабль Дома Ровержей, венок Дома Эстевов, шелкопряд Дома Аллейнов.

Кел в последний раз обвел взглядом толпу и заметил лакированную черную карету с алыми колесами. Высокий худощавый мужчина в черном стоял, прислонившись к стенке кареты. «Он одевается во все черное, как Господин Смерть, который приходит за твоей душой, и колеса его кареты все в крови». Неужели это Король Старьевщиков приехал послушать речь принца? Кел решил, что бандит вполне мог появиться на церемонии, если ему этого хотелось. Как-то раз, лет десять назад, он спросил у Конора, почему власти просто не арестуют Короля Старьевщиков. «Потому что у него слишком много денег», – с задумчивым видом ответил Конор.

«Ну хватит». Кел понимал, что нервничает, поэтому у него разыгралось воображение. «Сконцентрируйся, – приказал он себе. – Ты наследный принц Кастеллана».

Он закрыл глаза и увидел синее море, корабль с белыми парусами. Услышал шелест волн, крики чаек. Здесь, под звездами, неспешно плывущими по небу, он был один в тишине, и горизонт манил его к себе. Палуба раскачивалась под ним, наверху поскрипывали снасти. Никто не знал об этом месте, кроме него. Даже Конор.

Он открыл глаза и протянул руки к толпе. Зашелестели шелковые рукава, сверкнули камни в кольцах. Тяжелая корона сдавливала голову. Он заговорил:

– Приветствую вас, мои подданные, народ Кастеллана, во имя Богов.

Талисман усиливал его голос, и его слышали даже в дальней части площади.

«Мои подданные…» Многие люди размахивали красно-золотым флагом Кастеллана – с кораблем и львом. Море и Золотые Дороги. В библиотеке дворца был ковер в форме континента Данмор. Иногда Конор ступал по нему босыми ногами: заходил в Хинд, шел по Золотым Дорогам, возвращался в Кастеллан. Принцу принадлежал весь мир.

Слова речи вспоминались сами собой.

– Сегодня, – продолжал Кел, – день, когда мы празднуем нашу свободу, годовщину рождения нашего города-государства. Здесь, на этих улицах, жители Кастеллана отдали свои жизни за то, чтобы их потомкам не пришлось склоняться ни перед императором, ни перед иностранными державами. Здесь мы стали теми, кто мы есть, – маяком свободы для всего мира, величайшим городом Данмора и всего мира…

Толпа взревела. Кел подумал, что этот рев похож на далекие раскаты грома. Воздух был наэлектризован, словно перед грозой. В этот момент Кел почти забыл о том, что на самом деле он не принц, не будущий повелитель. От людских приветственных криков у него закружилась голова, и ему показалось, что он шагает по облакам, подобно божеству.

Воодушевление толпы было заразительным. Келу почудилось, что у него в груди что-то вспыхнуло, как порох, и по жилам побежал огонь. Ловец Мечей чувствовал себя потрясающе, несмотря на то, что народная любовь была направлена не на него. Несмотря на то, что это была всего лишь иллюзия.

– Очень хорошо, – похвалил Конор, когда Кел вернулся во Дворец Собраний.

За стенами гудела толпа, доведенная до исступления, – в какой-то степени речью наследного принца, но в основном, надо было признать, бесплатной выпивкой за счет дворца. В будках, увешанных красными штандартами, раздавали кружки с вином и пивом, а аристократы поспешно покидали площадь. Все понимали, что через час-другой патриотически настроенные горожане превратятся в неуправляемый пьяный сброд.

– Мне понравилось высказывание насчет того, что душой Кастеллана являются… как же это было? Ах да. Его граждане. Импровизация?

– Мне казалось, мы это репетировали.

Кел прислонился спиной к мраморной колонне, чувствуя, как холод просачивается сквозь жилет и рубашку. Внезапно ему стало очень жарко; стоя на площадке наверху Лестницы Скорби, он забыл о палящем солнце.

– Народу нравятся комплименты.

– С тобой все в порядке?

Конор, который сидел у подножия колонны, поднялся на ноги. Джоливет и Майеш были поглощены беседой; телохранители из Эскадрона стрел обходили зал, безмолвные, как всегда. Обычно Конор даже забывал об их присутствии.

– У тебя такой вид, как будто…

Кел поднял голову. Они с Конором были одного роста; Кел не сомневался в том, что Майеш каким-то образом этому поспособствовал. Помимо этого, старый колдун сделал так, что за десять с лишним лет синие глаза Кела приобрели цвет старого серебра.

– Как будто… что?

– Ничего. Может, ты на солнце перегрелся. Сейчас тебе лучше побыть в темноте. – Конор положил руку на плечо Келу. – Сегодня праздничный день. Значит, будем праздновать. Пойди в карету, переоденься, и поедем в «Каравеллу».

– Ах да, верно. – Кел вздохнул.

Как это часто бывало после появления на публике в качестве Конора, он чувствовал себя усталым и разбитым, словно несколько часов провел в неудобной позе. Больше всего ему сейчас хотелось вернуться во дворец и рухнуть на постель.

– Пирушка Джосса Фальконета.

– А почему такой недовольный тон? – Уголок рта Конора слегка приподнялся. – Мы уже очень давно не навещали Храмовый квартал.

Храмовым кварталом назывался район борделей; он получил такое название потому, что в большинстве заведений имелся домашний алтарь Турана, Бога желания. Келу хотелось предложить отправиться в веселый дом в следующий раз, но было ясно, что Конору не терпится поразвлечься. А кроме того, у самого Кела имелось одно дельце в «Каравелле» – если не считать того, за чем молодые люди обычно приходили туда. Он решил, что для этого дела сегодняшний день подходит не хуже любого другого.

– Так, ничего, – ответил Кел. – Просто пирушки, которые организует Фальконет, иногда бывают… это бывает несколько чересчур.

Конор шутя поддел его подбородок.

– Чересчур весело. Я уже приказал Бенасету привести лошадей. Можешь поехать на Асти.

Несмотря на легкомысленный тон Конора, Кел догадался о том, что он забеспокоился. Принц понял, что Келу не хочется ехать в публичный дом, и предложение взять любимую лошадь было не чем иным, как взяткой. Кел спросил себя, что произойдет, если он сейчас откажется и объявит, мол, возвращается во дворец с Бенсимоном и Джоливетом. Мол, хочет провести вечер в полутемной комнате с бокалом холодного синего вина и картой западных морей.

Ответ был прост: ничего особенного. Но Конор останется разочарован, а кроме того, кто-то все равно должен сопровождать его в «Каравеллу». Конор не мог разъезжать по городу один, без телохранителя. Если Кел вернется во дворец, принц получит в качестве сопровождающего солдата из Эскадрона стрел и будет недоволен. А если Конор будет недоволен, то и Келу придется несладко. Не потому, что принц разозлится на него и выместит на нем гнев; этого не произойдет. Но сознание того, что он расстроил, разочаровал Конора, станет разъедать ему душу, как щелок.

Кел снял корону и протянул ее принцу. Золотой обруч покачивался на кончиках его пальцев.

– Ну ладно, – произнес он, – однако покорнейше прошу вас не забывать корону, монсеньер, иначе в «Каравелле» к вам отнесутся без должного почтения. С другой стороны, – добавил Кел, – возможно, сегодня ночью вы собираетесь заплатить именно за то, чтобы к вам отнеслись без должного почтения?

Конор рассмеялся, и морщинки у него на лбу разгладились.

– Превосходно. Это будет незабываемый вечер.

Обернувшись, он помахал короной Бенсимону и Джоливету, которые с неодобрением смотрели на молодых людей.

– Мы с вами прощаемся, господа, – сказал Конор. – Если мы вам понадобимся, найдете нас в Храмовом квартале. Мы собираемся вознести подобающие случаю молитвы.

Магия была всегда.

Магия – одна из природных стихий, подобно огню, воде и воздуху. Люди не рождаются с умением пользоваться магией – точно так же человек не появляется на свет, зная, как добывать огонь. Говорят, что тайны магии нашептывает ветер и те, у кого есть способность к ней, узнают формулы, которые в устах чародея становятся заклинаниями.

Мы не знаем, кто записал первые заклинания. Это знание утрачено. Но мы знаем, что каждое заклинание и каждый заговор обязательно включал Слово, неизреченное имя Силы, без которого заклинание является пустым звуком. Без Слова нет магии.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 2

– Весьма сожалею. – Дон Лафонт, нервный маленький человечек с бородавками на носу, поправил очки в черной оправе и покачал головой. (Судя по его лицу, никакого сожаления он на самом деле не испытывал.) – Это невозможно.

Лин Кастер положила ладонь на разделявший их деревянный прилавок. Книжный магазин Лафонта в Студенческом квартале представлял собой тесную пыльную лавочку; ее стены были увешаны старыми гравюрами и набросками, изображавшими Кастеллан и знаменитых исторических деятелей прошлого. За прилавком тянулись полки. Рядом с новыми книгами в переплетах из разноцветной кожи стояли дешевые учебники, отпечатанные на тонкой бумаге. Издательство Академии выпускало их специально для своих студентов.

Лин нужен был один из таких учебников – трактат о наследственных болезнях ибн Сены, преподавателя медицины. Она вытянула шею, пытаясь разглядеть манускрипт на полке, но в лавке было слишком темно.

– Дон Лафонт, – ответила Лин, – я же хорошая покупательница. Я часто покупаю у вас книги. Разве не так? – Она обернулась к своей подруге, Мариам Дюари, которая с озабоченным видом следила за разговором. – Мариам, скажи ему. Что может помешать господину продать мне книгу?

– Я все прекрасно понимаю, донна Кастер, – произнес Лафонт. – Но существуют правила. – Он наморщил нос, став похожим на кролика. – Книга, которую вы желаете приобрести, является учебным пособием для студентов, изучающих медицину в Академии. А вы не студентка Академии. Возможно, если вы предоставите письмо из Юстиции…

Лин захотелось хлопнуть ладонью по прилавку. Этот человек говорил возмутительную чушь. Он отлично знал, что ашкарам запрещено учиться в Академии и обращаться в Юстицию за соответствующим разрешением. Таков был закон – дурной, отвратительный закон, при мысли о котором у нее все переворачивалось внутри и темнело в глазах. Но он существовал со дня основания Кастеллана.

– Студентам, – заговорила она, заставляя себя успокоиться, – эти книги предоставляются бесплатно. Я же предлагаю заплатить. Назовите свою цену, дон Лафонт.

Тот развел руками.

– Дело не в деньгах. Дело в правилах.

– Лин – врач, – вмешалась в разговор Мариам. Худенькая и маленькая, как птичка, тем не менее она смотрела перед собой твердо и испытующе. – И вам это известно. Она ведь излечила вас от подагры прошлой осенью, разве не так?

– У меня до сих пор бывают приступы, – кисло ответил он. – Каждый раз после того, как я поем фазана.

«Которого я запретила тебе есть», – мысленно добавила Лин.

– Лин всего лишь стремится обрести мудрость, которая поможет ей исцелять больных и облегчать их страдания, – продолжала Мариам. – Я уверена, вы ничего не имеете против этого.

Лафонт закряхтел.

– Я знаю вот что. Даже ваши соплеменники считают, что медицина не женское занятие, – обратился он к Лин. – Я знаю, что нельзя позволять вам копаться в книгах и незаконно приобретать знания, не предназначенные для таких, как вы. – Он перегнулся через прилавок. – Возитесь лучше со своими амулетами и волшебными побрякушками. Вам что, мало мудрости, ашкары?

В эту минуту Лин увидела себя глазами книготорговца. Бесправное существо, не такое, как все нормальные люди, а может, даже вообще не человек. Она была одета в традиционные цвета ашкаров, как требовали законы Кастеллана, – серое платье, синий жакет. А на шее у нее, на цепочке, висел обязательный опознавательный знак ее народа – небольшое золотое кольцо. Эта подвеска раньше принадлежала матери Лин.

Но не только одежда и символ выделяли ее из толпы. Это было у нее в крови, в ее манере разговаривать и двигаться; это было нечто неуловимое, невидимое, и иногда ей казалось, что оно окутывает ее, липнет к ней, как туман. При виде Лин любому сразу становилось ясно, что она – женщина из народа ашкаров, чужая. Даже иностранные моряки, толпившиеся в порту, не считались в Кастеллане чужими. У приезжих были четкие роли и место в мире. У ашкаров – не было.

«Вам что, мало мудрости, ашкары?» Все граждане Кастеллана в той или иной степени испытывали враждебность к ним. Раскол уничтожил всю магию в этом мире, «стер» ее. Всю, кроме слабых заклинаний и талисманов, несущих в себе гематри[4], древнюю магию народа ашкаров. Поэтому народ Лин так ненавидели – и одновременно завидовали ему. Поэтому для них существовали особые законы. Поэтому им запрещалось после захода солнца покидать Солт – квартал, окруженный высокими стенами, где они обязаны были селиться. Как будто по ночам они совершали какие-то злодеяния.

Лафонт снова покачал головой и отвернулся.

– Эти книги не предназначены для того, чтобы их читали такие, как вы, и на то есть причины. Если захотите приобрести что-то другое, приходите. Мои двери открыты.

Перед глазами у Лин возникла пелена. Она сделала глубокий вдох, стиснула маленькие руки в кулаки…

И очнулась на тротуаре перед витриной книжного магазина. Мариам держала ее под руку.

– Мариам, что?..

– Ты его чуть не ударила, – задыхаясь, произнесла Мариам.

Они остановились между лавкой с писчебумажными принадлежностями и домом, где сдавали внаем комнаты для студентов.

– А тогда он вызвал бы Бдительных, и тебя бы оштрафовали. В лучшем случае. Ты же знаешь, как они к нам относятся.

Лин понимала, что Мариам права. И все-таки…

– Поверить не могу! – возмущалась она. – Этот фанатик, выродок! Он не возражал против моих знаний, когда просил лечить его бесплатно, а? А теперь, пожалуйста: «Убери свои грязные лапы от наших книг». Как будто знания принадлежит только его народу…

– Лин! – шепотом перебила ее Мариам. – На нас люди смотрят.

Лин огляделась. На противоположной стороне улицы находилась чайная, уже полная молодежи, наслаждавшейся выходным днем. Группа студентов собралась на тротуаре вокруг потемневшего деревянного стола; они пили карак – чай со сливками, щедро сдобренный пряностями, – и играли в карты. Некоторые действительно смотрели на нее, явно забавляясь. Симпатичный рыжеволосый юноша с бумажной короной на голове подмигнул Лин.

«А что, если попросить кого-нибудь из них купить мне эту книгу?» – подумала Лин. Но нет, ничего не выйдет. Мальбушим[5] с подозрением относились к ашкарам, и даже дон Лафонт сразу поймет, в чем дело. Она взглянула на студента в упор, не улыбаясь. Он приложил руку к груди, как будто говоря, что она разбила ему сердце, и вернулся к своим товарищам.

– Надо возвращаться домой, – с некоторым беспокойством произнесла Мариам. – Через час-другой город превратится в сумасшедший дом.

Мариам была права. Сегодня праздновали независимость Кастеллана, в центре произносили речи, играла музыка, парады продолжались до поздней ночи. Утром в этот день люди посещали храмы, чтобы вознести молитвы, а к вечеру слуги из дворца начинали раздавать горожанам бесплатный эль, и начиналось разнузданное веселье. По закону ашкары должны были попасть за стены своего квартала до наступления темноты; Лин понимала, что, если они не успеют вовремя добраться до Солта, у них возникнут большие проблемы.

– Ты права. – Лин вздохнула. – Лучше не пойдем по Великому Пути. Через толпу нам не пробраться. Пойдем в обход, через площадь Валериана.

Мариам улыбнулась. У нее еще оставались ямочки на щеках, хотя она так ужасно похудела, что даже перешитое платье висело на ней мешком.

– Веди.

Лин взяла Мариам за руку. Ей показалось, что она держит пучок веточек. Мысленно проклиная Лафонта, она повела подругу по крутым, вымощенным булыжником улочкам Студенческого квартала, старейшей части города. В центре лабиринта улиц, названных в честь философов и ученых Империи, возвышался величественный купол университета, окруженный колоннадой. Здание Академии, выстроенное из пепельно-серого гранита, словно парило, будто грозовая туча, над двускатными крышами домов с меблированными комнатами и магазинов, в которых толклись студенты и преподаватели.

По будням студенты в выцветшей черной форме сновали по улицам, закинув за спину кожаные сумки с книгами. Были времена, когда Лин размышляла о том, каково это – учиться в Академии, но двери университета были закрыты для ашкаров, и она заставила себя забыть об этих мечтах.

Но Студенческий квартал по-прежнему манил ее. В витринах лавок были разложены товары для студентов: бумага и перья, чернила, измерительные инструменты, дешевые продукты, вино. Лин представлялось, что старинные дома здесь наклоняются друг к другу, шепотом обмениваются секретами. Она воображала себе жизнь в меблированных комнатах, среди других студентов: вот она читает до поздней ночи при свете сальной свечи, за шатающимся столом, покрытым чернильными пятнами. Из узкого окна с частым переплетом открывается вид на Холм Поэтов и Большую библиотеку. Вот она спешит на утреннюю лекцию с фонарем в руке, а рядом с ней идут товарищи, которые, как и она, жаждут знаний…

Она понимала, что в реальной жизни все отнюдь не так романтично, и тем не менее ей нравилось представлять себе атмосферу пыльной библиотеки, занятия в окружении друзей. Она многое узнала в Доме Врачевателей в Солте от суровых и неулыбчивых мужчин-преподавателей, но никто не смог бы назвать тамошнюю обстановку дружеской.

В квартале царила праздничная атмосфера. Окна были распахнуты, студенты сгрудились на балконах, некоторые даже сидели на крышах, оживленно болтая за бутылкой дешевого вина. Между балконами над головами прохожих были натянуты ленты, с которых свисали фонарики цветов Кастеллана – красного и золотого. Яркие вывески лавок раскачивались на легком ветру, и в воздухе плыли запахи бумаги и чернил, пыли и свечного воска.

– Ты до сих пор злишься, – заметила Мариам, когда они переходили улицу Историков. Они с Лин отступили в сторону, чтобы пропустить группу подвыпивших студентов. – У тебя все лицо красное. Такой цвет у тебя бывает только тогда, когда ты приходишь в ярость. – Она слегка толкнула Лин плечом. – Это была какая-то особенно важная книга? Знаю, Лафонт сказал, что это учебник, но чему такому они могут научить тебя в Академии? Ты же все знаешь.

Верная Мариам. Лин захотелось крепче сжать ее руку. Захотелось сказать: «Эта книга нужна мне ради тебя. Потому что за последний год ты стала совсем худой и бледной; потому что ни одно из моих лекарств не помогло тебе. Потому что ты не можешь подняться по лестнице и пройти полквартала, не задыхаясь. Потому что ни в одной из моих книг я не могу найти ответа на вопрос, чем же ты больна, и тем более как тебя вылечить. Потому что знания, которые были у нас до Раскола, практически утеряны, но я не могу оставить надежду, пока не перепробовала все, Мариам. Ты научила меня этому».

Вместо этого Лин покачала головой.

– Дело в том, что он сказал. Что даже мой народ не хочет, чтобы я была врачом.

Мариам смотрела на нее с сочувствием. Она знала лучше, чем кто-либо другой, как отчаянно Лин боролась за право получить образование, с каким трудом ей удалось уговорить старейшин Солта позволить ей, женщине, изучать медицину. В конце концов ей дали разрешение – просто они не верили в то, что она сдаст экзамен на врача. И до сих пор Мариам доставляло удовольствие вспоминать о том, что оценки у Лин оказались выше, чем у остальных студентов, мужчин.

– Не все в Солте так думают, Лин. Многие хотели, чтобы у тебя получилось. И подумай: насколько легче теперь будет другим девушкам, которые захотят изучать медицину. Ты проложила дорогу остальным. Не обращай внимания на недоброжелателей.

Эта идея понравилась Лин. Было бы неплохо, если бы в Солте появились другие женщины-врачи. Врачи, с которыми она могла бы обмениваться знаниями, обсуждать пациентов, методы лечения. Муж-чины-асияр игнорировали ее. Она надеялась, что они примут ее в свою среду после того, как она сдаст экзамены, но даже после первого года практики их отношение не изменилось. Женщине, по их мнению, нечего делать в медицине, независимо от того, хороший она врач или нет.

– Я изо всех сил постараюсь не обращать на них внимания, – сказала Лин. – Я ужасно упрямая.

– О да. Ты такая же упрямая, как твой дед.

Лин обычно возражала, когда ее сравнивали с Майешем, но они как раз подошли к зданию Библиотеки Корвиниана, Большой библиотеки, и шум голосов помешал ей ответить.

Библиотека, построенная двести лет назад королем Эстиеном IV, была сравнительно новым зданием в квартале. Сегодня ее каменные двери были закрыты, но широкий двор, вымощенный мраморными плитами, полнился людьми. Эстиен, покровитель философов, когда-то повелел воздвигнуть во дворе библиотеки несколько мраморных пьедесталов для тех, кто желает выступить. Любой гражданин Кастеллана имел право, забравшись на мраморный куб, произнести речь на избранную тему, и его запрещено было арестовывать за нарушение общественного порядка – пока он не слезал с постамента.

Но, разумеется, не существовало закона, обязывающего граждан слушать эти речи, так что выступающие вынуждены были орать во все горло.

Высокая молодая женщина в плаще с зеленой подкладкой, какие носили студенты, изучающие естественные науки, кричала что-то насчет несправедливости руководства Академии: иностранные студенты платили за жилье, в то время как граждане Кастеллана жили в пансионах бесплатно. Девушку освистали – впрочем, не слишком громко – какие-то пьяные студенты, распевавшие непристойную версию государственного гимна Кастеллана.

Поблизости светловолосый молодой человек в куртке, застегнутой на все пуговицы, во весь голос обличал монархию. Это вызвало интерес у слушателей, поскольку критика королевской семьи была делом опасным. В основном в Академии учились дети купцов и цеховых мастеров, лавочников и владельцев торговых судов. Аристократы нанимали своим детям частных учителей, предпочитая не отдавать их в бесплатный университет. И все же преданность короне и благородным семьям была у них в крови.

– Эй! Эй ты! – крикнул кто-то, и блондин вопросительно приподнял бровь. – Я только что видел Бдительных за углом. Тебе лучше исчезнуть, если не хочешь оказаться в брюхе у крокодила.

Молодой человек поклонился в знак благодарности и, спрыгнув с мраморного пьедестала, растворился в толпе.

Мариам нахмурилась.

– Мне кажется, на самом деле никто за ним не придет.

Лин сердито огляделась, но нельзя было понять, кто прогнал противника монархии. Однако тени становились длиннее, и солнце скрылось за зданием Большой библиотеки – нельзя было здесь задерживаться.

Лин с Мариам свернули на улицу Веспасиана, на которой находились меблированные комнаты. Через открытые двери Лин видела студентов в черных плащах – они бегали по лестницам, смеялись, окликали друг друга. Наверху, на балконе, кто-то играл на виеле. Жалобная мелодия плыла над крышами, словно чайка над волнами в гавани.

Пусть она найдет в себе смелость

позволить мне однажды ночью прийти туда,

где она раздевается,

и обвить руками мою шею.

Иначе я умру.

– Знаешь, если послушать музыкантов, то влюбленность – это просто ужасно, – заметила Лин. – Бесконечные стоны и плач, и все потому, что некая девица не желает мириться с твоими недостатками.

Мариам негромко рассмеялась.

– Как ты можешь быть такой циничной?

– Не говоря уже о том, что из-за любви человек, по-видимому, лишается денег и здоровья, – продолжала Лин, считая на пальцах, – и в большинстве случаев умирает молодым в крохотной комнатке, освещенной единственной свечой.

– Если бы это было так ужасно, никто не влюблялся бы.

– Говорят, у человека нет выбора, – ответила Лин.

Они свернули на Юйланьскую дорогу, и Студенческий квартал остался позади.

Юйланьская дорога представляла собой широкую улицу, застроенную небольшими шэньчжоускими домиками; от тротуара их отгораживала невысокая стена с железными калитками. Торговцы и моряки из Шэньчжоу, обосновавшиеся здесь во времена Империи, за сотни лет почти ассимилировались с народом Кастеллана.

– Любовь просто обрушивается на тебя, хочешь ты этого или нет; иначе ей не посвящали бы такое огромное количество песен. Кроме того… чего только люди ни делают, чтобы себя погубить! Уж кому знать, как не мне.

Ряды жилых домов уступили место лавкам со всевозможными товарами – от нефритовых статуэток и дешевых украшений до фейерверков и бумажных фонариков, разрисованных символами независимости и удачи, с повторяющимся словом «Дацинь» – так на шэньчжоуском языке называлось государство Кастеллан. Из дверей закусочных доносились аппетитные ароматы; матросы из Шэньчжоу и студенты, привлеченные низкими ценами, ужинали лапшой за длинными столами из розового дерева.

У Лин заурчало в желудке. Пора домой, решила она; девушка твердо помнила, что в кладовой остался целый медовый пирог. Ну, или почти целый.

Они с Мариам прошли под каменной аркой и очутились в переулке, настолько узком, что им пришлось идти друг за другом. В садах за невысокими заборчиками цвели хризантемы и маки. Сверху доносился смех: обитатели домов уже поднялись на крыши, чтобы наблюдать фейерверк, который должен был начаться позже. Лин помнила фейерверк: красные и золотые огни над гаванью, похожие на падающие звезды.

Когда они вышли из переулка, Лин вполголоса выругалась. Должно быть, она свернула не туда. Она хотела обойти площадь Валериана, пробраться по улицам позади Дворца Правосудия. А вместо этого они с Мариам угодили на площадь перед Дворцом Собраний. Их окружали возбужденные, вопящие люди.

«Богиня, помоги мне, – с ужасом подумала Лин. – Только не это».

Мариам в панике оглядывалась по сторонам. На площади яблоку было негде упасть.

– Но я думала…

– Что мы обойдем площадь. Я знаю, – мрачно произнесла Лин.

Неподалеку несколько карет стояли вплотную друг к другу. Дверцы были открыты, и модно одетые девицы – купеческие дочки – в ботинках из разноцветной кожи и пышных юбках, обшитых кружевом, высовывались из карет, хихикали и болтали друг с другом. Лин уловила что-то насчет принцессы, королевства, и еще знакомые имена – «Конор Аврелиан» и «советник Бенсимон».

Ни один человек из народа ашкаров не пользовался таким влиянием за пределами Солта, как ее дед, Майеш Бенсимон. Внутри их квартала верховной властью обладал махарам, но здесь, среди мальбушим, было известно только одно ашкарское имя – Бенсимон. Потому что Майеш Бенсимон постоянно был рядом с королем или принцем. Он давал советы, он консультировал, он выслушивал рассказы об их страхах, желаниях и мечтах. Он составлял карту дорог, по которым они шли. Никто из подданных короля Кастеллана не стоял к трону ближе Бенсимона, за исключением, возможно, легата Джоливета, командующего королевской армией.

Всю весну по городу ходили слухи о скорой женитьбе принца Конора. Лин знала, что основную роль в выборе будущей супруги сыграет ее дед. Именно он должен был решить, какой союз принесет Кастеллану наибольшую выгоду. Видимо, девицы тоже знали это. Все в городе знали.

Лин взяла подругу за руку и начала прокладывать себе дорогу, расталкивая захмелевших лавочников и распевающих во весь голос ремесленников.

Что-то слегка стукнуло ее по плечу; это оказался брошенный цветок. Желтая астра, символ Дома Аврелианов. По мостовой было раскидано множество цветов, растоптанные золотые лепестки покрылись пылью.

Лин обошла массивный помост, на котором под штандартами восседали члены аристократических семей, и заработала не один неприязненный взгляд. Зеваки, видимо, решили, что она старается пробиться поближе к ступеням Дворца Собраний. Мариам уговаривала ее остановиться, посмотреть, но Лин не слушала ее. У нее участилось сердцебиение. Ей не терпелось выбраться из толпы, прежде чем…

Люди ахнули, потом воцарилась тишина. Мариам остановилась и потянула Лин за руку. Лин поняла, что придется смириться с неизбежным. Она подняла голову и увидела на ступенях фигуру. Принц Конор смотрел на толпу сверху вниз.

Когда Лин была маленькой, дед взял ее с собой на площадь, чтобы послушать королевскую речь. Он организовал ей место на возвышении, среди аристократов, откуда было хорошо видно короля Маркуса. Лин ни слова не поняла из его речи, посвященной налогам и торговле, но ей очень понравилось живописное зрелище: ликующие горожане, богатые одежды придворных, королева Лилибет в зеленом платье, с ожерельем из изумрудов, огромных, как крокодильи глаза. Маленький принц стоял рядом с ней. У него были черные вьющиеся волосы, как у самой Лин, и недовольное, капризное выражение лица.

Майеш посадил Лин рядом со светловолосой девочкой с крупными кудряшками и презрительно поджатыми губами. Она ни слова не сказала Лин, но той было все равно. Она наслаждалась происходящим.

До той минуты, пока не заметила, что люди разглядывают ее. Аристократы бросали на нее взгляды украдкой, а простые граждане – торговцы, кабатчики, мастеровые – открыто глазели. Они с ненавистью и завистью смотрели на девочку из народа ашкаров, которая сидела на помосте среди благородных, как будто принадлежала к их сословию. Как будто она была лучше их, простолюдинов.

В тот день, насколько она помнила, Лин впервые уловила на себе такие взгляды – взгляды, говорившие ей, что она не такая, что ей не место в этом городе. Как будто она была уродцем. Не такой, как все. Она была еще ребенком, но люди рассматривали ее с нескрываемым подозрением. Глядя на нее, они видели не маленькую девочку, а чужое, опасное существо.

И эта сцена возникла у нее в памяти, когда принц Конор, выйдя из тени, остановился на верхней ступени мраморной лестницы, на виду у толпы. На его черных кудрях красовался золотой обруч с крыльями. Лин не видела принца с того далекого дня, когда они оба были еще детьми. Он повзрослел, но презрительное выражение лица, высокомерно выпяченный подбородок, жесткий рот остались. Лоб прорезала узкая морщина.

Мариам вздохнула.

– Какой же он все-таки красавчик.

Лин понимала, что, объективно говоря, Мариам права. Девушки вздыхали над портретами сыновей аристократов, которые продавались в базарный день на Площади Ветряной башни. Лин знала, что принц Конор популярнее других. Гравюры, изображавшие юношу с черными как смоль волосами и высокими скулами, стоили дороже портретов изящного Джосса Фальконета или хмурого Шарлона Ровержа. Однако дело было не только во внешности, цинично подумала Лин; Фальконет тоже был красив, но Конор был принцем и в один прекрасный день станет королем.

Но она не могла заставить себя согласиться с Мариам. В лице принца было что-то неприятное, жестокое, он ей не нравился. Он молчал, внимательно разглядывая собравшихся людей. Лин показалось, будто его взгляд скользнул по ее лицу, хотя она понимала, что это игра воображения. Она знала, что ненавидеть Конора Аврелиана бессмысленно. Для него она была муравьем. Он мог раздавить ее и даже не заметить этого.

Но тут она вспомнила деда и возненавидела принца с новой силой.

– Я не могу восхищаться его лицом, Мариам, – сказала она. – Мой… Майеш предпочел его, предпочел семью Аврелианов своей семье. Он выбрал их и забыл нас с Джозитом.

– О, мне кажется, ты не права.

Мариам озабоченно хмурилась. Здесь, на солнце, она выглядела еще более бледной и больной, чем обычно, и Лин испугалась.

– Ты же знаешь, что все было не так просто.

Нет, все было очень просто. Лин помнила: она сидела с братом в их маленькой спальне и слушала, как Майеш на кухне спорит с Ханой Дорин: «Хана, ты должна меня понять. Я не могу взять их к себе. Мой долг перед королевской семьей важнее всего».

– И одет он как шут, – буркнула Лин. – Я имею в виду принца.

Она надеялась, что это отвлечет Мариам, которая интересовалась модой. Лин и Мариам учились вместе, но Мариам была слишком хрупкой и болезненной, и Хана решила, что ей не следует напрягать себя учеными занятиями. Мариам не особенно расстроилась и, получив основное образование, превратила свое увлечение в профессию. Она была искусной портнихой.

За короткое время она узнала все, что нужно было знать, о шитье и тканях, о разнице между альтабассо и сопрариччо, между шелком-сырцом и мокетом. Мариам арендовала торговое место на рыночной площади, и теперь богатые женщины (и мужчины) со всего города восторгались ее сорочками с чудесной черной вышивкой на вороте и манжетах, корсажами из бархата и дамасского шелка, шелковыми юбками, тонкими и прозрачными, как рыболовные сети. Она приходила на Гору, чтобы одевать демуазель Антонетту Аллейн, и по несколько недель трудилась над ее роскошными туалетами. Она редко сидела без дела и расстраивалась из-за того, что Лин носит простую одежду врача и не интересуется красивыми платьями.

Мариам задумчиво смотрела на принца.

– Шут? Я бы так не сказала, – произнесла она. – Это такой стиль. На сартском называется «сонтозо». Это означает «несметные богатства».

Богатства, вот уж действительно. Пальцы принца были почти целиком закрыты огромными перстнями, которые сверкали, когда он двигался. Сапоги и колет были сшиты из дорогой тисненой кожи, а рубашка была красной, как кровь. Королевский меч, Светлячок, висел на перевязи из парчи цвета слоновой кости с золотой нитью.

– Это означает… – Мариам сделала глубокий вдох и тряхнула головой, словно пытаясь справиться с дурнотой. – Это означает, что каждый предмет одежды должен быть исключительным. Посмотри на его рубашку. Это гранатовый шелк из Сарта, прошитый нитями из настоящего золота, такими тонкими, что ткань поблескивает, словно металл. Это очень тяжелая работа, и швеи, занимающиеся таким шитьем, часто сходят с ума или слепнут. Поэтому принят закон, запрещающий изготавливать такие ткани.

– Но если это незаконно, откуда у него целая рубаха из этой ткани? – возмутилась Лин.

Мариам слегка улыбнулась.

– Он же принц, – ответила она, и в этот момент Конор Аврелиан протянул руки к толпе и заговорил.

– Приветствую вас, мои подданные, народ Кастеллана, во имя Богов, – произнес он, и хотя Лин ненавидела его и знала, что ему нет никакого дела до народа, ей почудилось, что солнце стало светить немного ярче.

У него был приятный голос, глубокий и мягкий, как гранатовый шелк, в который принц был одет.

Люди подались вперед, к ступеням Дворца Собраний, стиснули Лин и Мариам со всех сторон. Они смотрели на наследника престола с восторгом и обожанием.

«Вот она, власть, – подумала Лин. – Народная любовь. Он держит их в руках, и они любят его за это». Ее удивлял этот парадокс, хотя она выросла в тени Маривента и Дома Аврелианов. Но в Солте не было ни короля, ни королевы. Власть делили между собой Майеш – который действовал в качестве посредника между ашкарами и внешним миром, защищал жителей Солта от тех, кто обитал снаружи, – и Давит Бенезар, махарам. Махарам, жрец и законодатель, правил общиной Солта, присутствовал при рождении и смерти, на свадьбах и на суде.

Ни тот ни другой пост не передавались по наследству; махарама назначал эксиларх[6] – человек, который в некотором смысле являлся особой королевской крови среди ашкаров. Эксиларх, путешествовавший по Золотым Дорогам от одного Солта к другому, был прямым потомком Иуды Макаби[7]. В древности Богиня избрала Макаби предводителем своего народа, и основной священный текст ашкаров назывался «Книга Макаби».

Власть Майеша была светской. Еще со времен Империи при дворе существовала традиция назначать советником ашкара, которого выбирал дворец.

Принц Конор говорил дальше, то повышая, то понижая голос, повторял знакомые слова о независимости, свободе, величии Кастеллана… Толпа бурлила, как морской прибой, готовый обрушиться на ступени Конвоката; некоторые смотрели на принца со слезами на глазах. «Для того чтобы изменить закон, ему стоит только шевельнуть пальцем, – думала Лин. – Он обладает властью решать, что разрешено и запрещено его гражданам. И где-то там, у него за спиной, в темноте, стоит мой дед. Если бы он был другим человеком, он мог бы ходатайствовать за меня перед принцем».

Сзади снова налегли, и Мариам негромко вскрикнула.

– Лин! Мне кажется, у меня что-то…

Лин резко обернулась. Мариам прижала руку к горлу, в ее широко раскрытых глазах был страх. На щеках выступили красные пятна, и из уголка рта потекла кровь, красная, как шелковая рубашка принца.

– Мариам, – прошептала Лин и бросилась вперед; она едва успела подхватить подругу, чтобы та не упала. – Держись за меня! – воскликнула она, поддерживая обмякшее тело Мариам. – Держись за меня, Мари…

Но тело Мариам вдруг стало странно тяжелым; она увлекла Лин за собой, и та в панике склонилась над ней. Люди с недовольным ворчанием отходили в сторону.

Лин сорвала с головы шарф, свернула его и подложила под голову Мариам. Подруга дышала с трудом, ее губы посинели. Лин не знала, что делать; у нее с собой не было ни сумки врача, ни лекарств, ни инструментов. Ее окружали мальбушим – некоторые глазели, но большинство не обращали внимания ни на нее, ни на Мари. Они не считали, что обязаны помогать ашкарам. Ашкары должны были помогать себе сами. Но Лин понятия не имела, как доставить беспомощную Мари в Солт…

Толпа расступилась. Лин услышала какие-то крики и скрип колес. Подняв голову и щурясь от света, она увидела карету цвета пламени. На двери был изображен золотой лев с раскрытой пастью – эмблема Кастеллана.

Карета из дворца.

Лин моргала, ничего не понимая. Почувствовала, как Мари сжала ее руку, шепотом спросила что-то, а потом седой кучер, одетый в мундир Эскадрона стрел, слез со своего места. Он наклонился и поднял Мари. Та слабо вскрикнула.

Лин вскочила на ноги.

– Осторожно, ей больно…

– Приказ Майеша Бенсимона, – отрывисто произнес кучер. – Приказано отвезти вас обеих в Солт. Или вы хотите идти пешком?

Майеш. Лин знала, что удивляться не следует, – кто еще мог прислать за ней дворцовую карету? Она ничего не сказала, и солдат отнес Мари в карету, положил ее на обитое бархатом сиденье.

Лин обернулась и посмотрела на Лестницу Скорби. Она почти ожидала увидеть за спиной принца, в тени колонн, фигуру Майеша, но там никого не было.

Конор Аврелиан простирал руки к народу. Когда Лин садилась в карету, ей почудилось, что он смотрит на нее, но нет, расстояние между ними было слишком велико. Это все ее воображение.

Кучер захлопнул дверь кареты, а Лин села на скамейку и положила голову Мари себе на колени. Глаза у больной были закрыты, в уголках рта запеклась кровь. Карета тронулась. Лин погладила подругу по волосам и только в этот момент поняла, что забыла на площади одну вещь.

Выглянув в окно, она увидела на мостовой окровавленный шарф; он слегка трепетал на ветру, словно перья мертвой птицы. Почему-то это показалось Лин дурным предзнаменованием. Она вздрогнула и отвернулась.

Сейчас многие спрашивают, было ли такое время, когда все могли творить магию, но ответ на этот вопрос однозначен: такого времени не было. Верно, что в прежние времена не существовало того, кто мог бы контролировать магию, никто не мог приказывать людям, как пользоваться ею. Но это не означает, что все рождались с равными способностями к ней.

Великий ученый Джибар сказал, что магию можно сравнить с музыкой. Некоторые люди начинают играть на музыкальном инструменте почти сразу, кому-то необходимо долго учиться. Только тот, кто обладает талантом, в конце концов становится чародеем.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 3

Горожане заполняли улицы, толпились на проезжей части. Респектабельные дочери купцов танцевали на тротуарах, размахивая распущенными волосами. Из распахнутых дверей таверн вываливались гуляки. На балкончиках с коваными железными перилами играли музыканты, девушки бросали из окон пригоршни фениксов, мечей и корабликов, вырезанных из разноцветного картона. В гриве Асти застряла корона из желтой бумаги. Конор поймал алое сердечко и спрятал его в карман. Принц был закутан в простой черный плащ – такие плащи шили в Вальдеране. Капюшон закрывал лицо. Это была его излюбленная маскировка, он всегда надевал его, отправляясь бродить по городу. Кел подумал: интересно, как почувствовала бы себя девушка в белом платье, узнав, что подарила свое бумажное сердце самому принцу?

Молодые люди ехали по городу инкогнито, без охраны. Точнее, так считал Конор; Кел подозревал, что Джоливет отдал соответствующий приказ и за ними на почтительном расстоянии следуют солдаты Эскадрона стрел, готовые вмешаться при малейшем намеке на опасность. Но это оставалось лишь подозрением, и Кел не озвучивал его. Конору необходимо было почувствовать себя свободным хотя бы на несколько часов.

В ночи, подобные этой, Кел испытывал прилив энергии, сердце у него билось чаще от мыслей об открывающихся перед ним возможностях. Наверное, думал он, такое же ощущение охватывает капитана корабля, который смотрит на море в подзорную трубу и размышляет о том, что ждет его за горизонтом – неизведанные земли, золотые клады, руины древних городов, процветавших до Раскола.

Оказавшись в Храмовом квартале, они свернули на улицу Песочных Часов, где некоторые находили сокровища, а некоторые теряли все. Этот район располагался в пойме реки Страха, но еще во времена Империи его осушили и покрыли болотистую почву слоями кирпича, скрепленного гипсом и негашеной известью. Подземные источники питали множество каналов; под изогнутыми металлическими мостами медленно текла темно-зеленая вода.

Над входами в здания с треугольными фронтонами и остроконечными крышами виднелись вывески, которые рекламировали разнообразные развлечения. Большинство вывесок представляли собой просто изображения двух обнаженных тел в любовных позах. Некоторые требовали расшифровки: женщина, подглядывающая в замочную скважину, мужчина с веревкой на шее, молодая женщина с цветущей лозой в руке и девушка, стоящая перед ней на коленях.

Кел помнил первый раз, когда они пришли сюда с Конором. Наверное, им было лет по пятнадцать. Оба нервничали, но Конор пытался это скрывать. Он сказал: «Выбирай, какое тебе нравится».

Кел тогда понял, что Конор тоже не знает, какой бордель выбрать и что говорить, когда они туда войдут. Он предоставил Келу решать эту проблему, поскольку принцу не подобало выглядеть растерянным новичком перед подданными. И Кел выбрал «Каравеллу». Ему просто понравилась вывеска – большой корабль с белыми парусами, а под ним открытая книга; ее страницы образовывали поверхность моря, по которому плыла каравелла.

Кел представился сам и отрекомендовал Конора содержательнице борделя, донне Алис Аспер, и женщина пришла в восторг. Новость о том, что до ее заведения снизошел сам наследный принц, должна была привлечь новых богатых клиентов. Она выдала обоим юношам песочные часы на золотой подставке с выгравированным кораблем и объяснила, что они могут оставить их себе и пользоваться ими во время следующих посещений.

В Храмовом квартале удовольствия оплачивали по часам. Посетитель мог провести с куртизанкой (а среди них были как женщины, так и мужчины) сколько угодно часов, наслаждаясь ее обществом и искусством, но только если мог оплатить ее время. Так улица Песочных Часов получила свое название; и в ту ночь Кел, заплатив за два часа, утратил девственность в обществе рыжеволосой девушки по имени Силла.

Донна Алис оказалась права насчет Конора. В последующие годы «Каравелла» стала излюбленным местом членов благородных семей с Горы. Конор задавал тон во всем – от одежды до развлечений. И не имело значения, что «Каравеллу» выбрал Кел; остальным не обязательно было об этом знать. Кроме того, со временем Кел в некотором роде привязался к донне Алис. Почему бы ей не заработать несколько лишних монет?

И сегодня она спешила приветствовать своих гостей, пока надежные слуги, умеющие держать язык за зубами, уводили в конюшню Асти и ее брата Матикса. Над входом на тонкой металлической проволоке покачивались красные и золотые лампы; проститутки были не чужды патриотизма.

Алис с улыбкой пригласила принца и его «кузена» в вестибюль.

– Монсеньер! – При виде Конора она буквально засияла от счастья. – Мой господин. – Она поклонилась Келу. – Какая приятная неожиданность! Если я не ошибаюсь, ваши друзья уже здесь.

Фальконет и «избранные», которых он с собой притащил, подумал Кел и тихонько вздохнул.

– Мы долго ждали этого момента, донна, – ответил Конор. – Где же отдохнешь после трудного дня, как не под вашей крышей? – Он вытащил из кармана красное картонное сердце и протянул его Алис.

Хозяйка борделя улыбнулась и сунула его за лиф платья.

Донна Алис была из тех женщин, чей возраст не поддается определению. Ее кожа выглядела гладкой, на щеках играл слабый румянец, большие голубые глаза были искусно накрашены. Черные волосы были тщательно завиты и уложены в высокую прическу; юбка, спадавшая изящными складками, открывала парчовые туфельки. Кел подумал, что она чуточку слишком модно одета для того, чтобы ее можно было принять за жену купца, но для знатной дамы ее платье и украшения недостаточно роскошны. Ей было известно практически обо всем, что происходило в городе, на Горе и в Лабиринте, но она держала эти знания при себе. Владелица борделя, которая сплетничает о своих клиентах, недолго задерживается в этом бизнесе.

Алис провела их в главный салон, где уже зажгли масляные лампы с часовым механизмом и расставили свежие цветы в высоких стеклянных вазах. Черная лаковая мебель была украшена вставками из шэньчжоуского нефрита, а на резных ширмах из Гымчосона были изображены драконы, мантикоры и другие вымершие существа. В комнате стоял сильный аромат жасмина и благовоний – Кел знал, что скоро его одежда и волосы пропитаются этим запахом.

Джосс Фальконет, развалившийся на зеленом бархатном диване, вяло помахал им. Джосс был самым младшим членом Совета – он получил хартию на торговлю пряностями два года назад, после смерти отца. Это был привлекательный молодой человек с острыми скулами и прямыми черными волосами, доставшимися ему от матери, уроженки Шэньчжоу. Судя по всему, он не скучал: темнокожий юноша играл кружевными манжетами, которые высовывались из рукавов его алого бархатного фрака, а молодая блондинка, сидевшая с другой стороны, прижималась к его плечу. На шее у него поблескивало ожерелье из необработанных рубинов, оправленных в серебро. Если он был доволен услугами куртизанки, то выдергивал камень из оправы и дарил ей (или ему). Эта привычка сделала его очень популярным в Храмовом квартале.

– Превосходно, – протянул Фальконет. – Наконец-то появился хоть кто-то, с кем можно поиграть.

Кел опустился на резной нефритовый стул. Это был не самый удобный предмет мебели в салоне, но Ловец Мечей пока и не собирался расслабляться.

– Мне кажется, у тебя и без того предостаточно развлечений, Джосс.

Фальконет улыбнулся и жестом указал на столик из розового дерева. На нем уже была приготовлена доска с фигурами для игры в «замки», рядом лежала колода карт. Фальконет был заядлым игроком, и ему почти всегда удавалось уговорить Конора на партию-другую. Если игры поблизости не оказывалось, они заключали пари насчет того, кто из придворных первым уснет на банкете, или на то, когда в следующий раз пойдет дождь.

– Я не эти игры имел в виду, Кел Анджуман. Мне нужен вызов, нужен серьезный соперник, а куртизанки вряд ли могут быть серьезными соперниками – при всем уважении, дорогие мои, – поскольку они склонны поддаваться. Партию в «замки», принц?

Конор упал в черное кресло.

– Разумеется.

Его глаза были полузакрыты, как будто он устал или был недоволен чем-то. Фреска на стене у него за спиной изображала сцены оргии: толпа молодых идолопоклонников предавалась разврату на мраморных ступенях какого-то храма. Женщина с распущенными золотыми волосами, приоткрыв рот в экстазе, стиснула коленями бедра партнера; мужчина прижал юношу к колонне и ласкал его; женщина с волосами, перевитыми лентами, опустилась на колени, чтобы доставить удовольствие спутнице.

Алис перевела взгляд с росписи на Конора и улыбнулась своей кошачьей улыбкой.

– Закуски, монсеньер?

Конор кивнул; его внимание уже поглотила доска для игры в «замки».

Хозяйка позвонила в серебряный колокольчик; через несколько минут двери салона распахнулись, и в комнате появилась группа куртизанок. Они расставили на низких столиках из розового дерева серебряные блюда. Блестящие устрицы, похожие на перламутровые серьги, покоились среди колотого льда; половинки гранатов с полупрозрачными рубиновыми зернышками были обложены крупными вишнями. Густой шоколад в чашечках был посыпан шафраном и золотой пылью.

Кел перехватил многозначительный взгляд Конора: разумеется, все блюда и напитки были афродизиаками – предназначались для того, чтобы разжигать желание. Это казалось вполне естественным; Алис зарабатывала деньги не на карточных играх, в которые играли ее посетители.

Прежде чем покинуть салон, хозяйка положила руку на плечо Келу, и он почувствовал аромат мирры. Женщина негромко спросила:

– Насчет той встречи, которую вы попросили меня устроить, – сейчас подходящее время?

Кел кивнул.

Алис прикоснулась к его щеке.

– Когда я дам знак, идите в библиотеку, – произнесла она и вышла, шурша юбками.

Кел оглянулся и обвел взглядом комнату, но никто как будто бы не обратил внимания на его разговор с Алис; все смотрели только на Конора. Куртизанки окружили принца и уже присаживались на подлокотники его кресла, как птицы на ветви дерева во время бури. Другие расхаживали по комнате, болтали между собой. С тех пор как «Каравелла» попала под покровительство Дома Аврелианов, она превратилась в один из самых дорогих домов терпимости в Храмовом квартале, и куртизанки здесь были все как на подбор – прекрасны, искусны в своем ремесле. И еще они обладали неистощимым терпением. Мужчины и женщины были одеты просто, в белые одежды; в древние времена так одевали несчастных, предназначавшихся в жертву жестоким богам. Белые платья и костюмы составляли контраст с черной мебелью, и Келу это напомнило часы на Ветряной башне – белый циферблат, черные цифры и стрелки.

Девушка с рыжими волосами принесла Келу чашку шоколада; он поднял голову и взглянул ей в лицо, думая увидеть Силлу, но это была незнакомка. Силла до сих пор ему нравилась. Во время их последней встречи в «Каравелле» она сказала, что накопила достаточно денег и собирается открыть собственное заведение дальше по улице. Может быть, она уже ушла от Алис?

Конор «съел» фигуру Фальконета и самодовольно хмыкнул. Кел машинально наблюдал за ним; это стало его второй натурой. Наверное, это похоже на связь матери и ребенка, подумал он; мать всегда знает, где ее дети, как они себя чувствуют, довольны они или расстроены. Наверное. На самом деле он этого не знал. Он не помнил матери.

Фальконет, ничуть не огорченный потерей, откинулся назад и поцеловал блондинку, уцепившуюся за его левое плечо. Она наклонилась к нему, и волосы, как золотая вуаль, упали на его бархатный фрак.

Появились другие богатые посетители. Кел узнал только одного – сьера Люпена Монфокона, владельца монополии на торговлю тканями. Всем на Горе было известно о любви этого бонвивана и эстета к еде, вину, деньгам и сексу. Это был элегантный мужчина со смуглой кожей; один дуэльный шрам пересекал его скулу, второй находился на горле. В молодости он считался законодателем мод при дворе, и сыновья аристократов подхватывали любые его выдумки, от штанов из меха рыси до бумажных шляп. Сейчас ему было немного за тридцать, и Кел подозревал, что его сильно раздосадовала необходимость уступить Конору звание главного светского щеголя.

Монфокон сверкнул зубами, увидев доску с незаконченной партией в «замки».

– Каковы ставки? Мне кажется, золото для тебя – это слишком скучно, Фальконет.

– Деньги никогда не бывают скучными, – возразил Конор, не отрывая взгляда от доски. – И потом, деньги – это не обязательно золото. Сейчас мы играем на акции предприятия, которое импортирует красители.

– Если Роверж узнает, будет не очень доволен, – злорадным тоном ответил Монфокон.

Семья Ровержей владела хартией на торговлю красками для различных нужд. Большинство членов Семей Хартий, хотя и вынуждены были работать вместе в Совете, терпеть не могли друг друга; они походили на диких котов, ревностно охранявших свою территорию.

– Я буду играть с победителем, – добавил Монфокон и бросил на спинку стула свой фрак из золотой парчи. – Хотя я предпочел бы карты.

– Можешь сыграть с Келлианом, – произнес Конор, не оборачиваясь.

Монфокон равнодушно взглянул на Кела. Джосс относился к «кузену» принца неплохо, но вот Монфокон с самого начала дал понять, что Кел ему не нравится. Возможно, так проявлялась зависть к Конору – в неприязни к его «тени». В конце концов, неприязнь к члену королевской семьи была равносильна государственной измене. А вот Кел, хотя и изображал дальнего родственника принца по матери, не принадлежал к царствующему дому Кастеллана.

Кел вежливо улыбнулся.

– Не думаю, что меня можно считать достойным противником для сьера Монфокона.

Еще в самом начале своей жизни при дворе Кел постарался запомнить формы обращения к аристократам. Принца называли «монсеньер», короля и королеву – «ваше величество», мужчину – «сьер», замужнюю женщину из благородной семьи – «мадам», а незамужнюю – «демуазель». Большинство аристократов, считавших, что «кузен» недавно приехал из Мараканда, прощали ему ошибки. Только Монфокон однажды ударил его по лицу за то, что он забыл обращение «сьер», и Кел даже после того, как стал взрослым, продолжал обращаться к Монфокону подчеркнуто любезно. Он знал, что это раздражает аристократа, но тот ничего не мог поделать.

– Тем более что у вас едва ли имеются акции заморских компаний, амирза Анджуман, – ответил Монфокон, называя Кела титулом, принятым у аристократов Мараканда; вероятно, он хотел задеть друга принца, но это не подействовало.

Кел лишь улыбнулся про себя, размышляя о том, хватит ли Монфокона удар, если он узнает, что назвал аристократическим титулом безродного мальчишку, выросшего в канаве. Который к тому же никогда не бывал в Мараканде. За прошедшие годы Кел привык, что к нему обращаются как к родственнику Конора, человеку из высших слоев общества. Но это не имело значения. Он не знал своей настоящей истории, своего происхождения, ему нечего было переписывать и забывать.

– Вы правы. Какая жалость, – усмехнулся Кел. – Но я вижу, к нам сейчас присоединятся новые гости; возможно, кого-нибудь заинтересует партия в «красное и черное».

И действительно, в дверях салона появилась очередная группа приглашенных – молодые аристократы с Горы и сыновья богатых купцов. Фальконет поднялся с дивана, чтобы поприветствовать их, и Монфокон занял его место напротив Конора. Кел незаметно наблюдал за принцем, а новоприбывшие окружили молодого мужчину-проститутку из Хинда, который гадал на картах всем желающим.

Несколько лет назад во дворце появилась гадалка – Лилибет наняла ее для развлечения гостей во время какого-то празднества. Конор настоял на том, чтобы она предсказала судьбу Келу. Женщина взяла его руки и взглянула ему в глаза, и в этот момент он почувствовал, что она видит его насквозь, как будто он был статуей из огненного стекла. «Тебе предстоит блестящая, но странная жизнь», – сказала она. По ее щекам текли слезы. Кел поспешил уйти, но до сих пор помнил ее слезы и эти слова.

«Блестящая, но странная жизнь».

Ему всегда было интересно, что же гадалка предсказала принцу; Конор отказывался говорить об этом.

Дверь снова открылась, и Кел машинально обернулся. Это пришел Шарлон Роверж, широкоплечий, крупный мужчина, одетый по последней моде; за ним появилась Антонетта Аллейн и две другие молодые дамы, Мирела Гаскет и Санчия Вэйзи. Семья Вэйзи не имела хартии, зато владела крупными поместьями в Вальдеране.

Кел вздрогнул от неожиданности и уставился на Антонетту. Обычно он избегал смотреть на нее в упор, но, к счастью, она ничего не заметила. Девушка оглядывалась по сторонам, покраснев от смущения. На ней было розовое платье, обильно украшенное кружевами, с модными пышными рукавами, на шее висел золотой медальон в виде сердца.

Дамы с Горы изредка посещали Храмовый квартал, в этом не видели ничего необычного. Во время этих визитов они держались в тени и не принимали участия в развлечениях, лишь наблюдали за скандальными сценами. Но Антонетта до сегодняшнего дня не бывала в борделе – несомненно, строгая мать запрещала ей это.

Фальконет усмехнулся, заметив удивленное выражение лица Кела.

– Это я пригласил Антонетту, – тихо произнес он, – но я не думал, что она придет.

– Мне кажется, Шарлон ее уговорил, – ответил Кел. – Ты же помнишь – она всегда принимала вызов.

Да, так оно и было. В детстве эти пятеро – Джосс, Шарлон, Конор, Кел и Антонетта – были неразлучны. Вместе они совершали набеги на дворцовые кухни и возились в грязи. Тогда Антонетта была дерзкой и независимой, она приходила в ярость, если кто-то хотя бы намекал на то, что она слабее мальчишек. Она всегда стремилась доказать, что равна им и даже ловчее их; она залезала на самое высокое дерево, выбирала самую строптивую лошадь, прокрадывалась в кухню за лакомствами, рискуя вызвать праведный гнев повара, дона Валона.

В тот год, когда им исполнилось пятнадцать, она покинула их тесный кружок. Конор бросил загадочную фразу: «Время пришло». Кел страдал, Шарлон злился, Джосс остался равнодушен к этой перемене. И вот спустя некоторое время Антонетта появилась на балу в качестве дебютантки среди других незамужних девиц. Ее волосы были завиты и уложены, талию стягивал корсет, а на ногах, прежде босых и грязных, красовались шелковые туфли.

Глядя на то, как Антонетта улыбается Шарлону, Кел вспоминал тот бал. В ту ночь она больно ранила его.

Вскоре к их группе присоединился Монфокон, он начал знакомить юношей с ночной жизнью города. Экспедиции в кладовую и лазанье по деревьям остались в прошлом.

Кел не бы мог сказать, догадывается ли Антонетта о том, что друзья обсуждают ее. Она села на стул, обитый бархатом, и смотрела на гостей и куртизанок. Рука прижата к груди, рот слегка приоткрыт – сама невинность. Роверж облокотился о спинку ее стула и, прикрыв глаза, наблюдал за куртизанками, которые исполняли медленный, чувственный танец перед эротической фреской. Несколько раз он пытался привлечь внимание Антонетты к этой сцене, но она смотрела на Конора.

Конор не замечал ее взглядов; он был занят разговором с Аудетой, веснушчатой девицей из Вальдерана, которая сидела на подлокотнике его кресла. Ее веки были раскрашены золотыми и алыми полосками, которые вспыхивали, когда она моргала.

– Если леди Аллейн услышит, что Шарлон водил ее драгоценную дочку в Храмовый квартал, она вырвет ему ребра и сделает из них какой-нибудь музыкальный инструмент, – сказал Фальконет таким тоном, словно эта перспектива казалась ему забавной.

– Я поговорю с Шарлоном, – сказал Кел и отошел прежде, чем Фальконет успел его остановить.

Приблизившись, он заметил, что Роверж играет прядью золотых волос Антонетты. Десять лет назад она обернулась бы и ущипнула его как следует; сейчас же сидела неподвижно, не обращая на него внимания. И смотрела на Конора.

– Шарлон.

Кел хлопнул друга по спине. Конечно, сам он не выбрал бы Шарлона в друзья, но Конор знал его с колыбели, и поэтому он являлся постоянной величиной и в жизни Кела.

– Рад тебя видеть. – Кел наклонил голову. – И демуазель Аллейн. Какой сюрприз. Я считал, что ваша тонкая натура и безупречная репутация не позволят вам даже задумываться о посещении подобных заведений.

Во взгляде Антонетты промелькнуло раздражение. Кел обрадовался. Это было все равно что заглянуть под маску актера, увидеть истину, скрытую искусной ложью. Но в следующее мгновение раздраженное выражение исчезло, и Антонетта улыбнулась той улыбкой, при виде которой Келу хотелось скрежетать зубами.

– Это так мило с твоей стороны, волноваться насчет моей репутации, – весело произнесла она. – Но ей ничто не угрожает. Шарлон обо мне позаботится, не правда ли, Шарлон?

– Совершенно верно, – ответил Шарлон. – Со мной ее добродетель в полной безопасности.

Келу стало неприятно, как будто ему за шиворот забралась парочка пауков.

Антонетта. Ему хотелось что-то сказать, предупредить ее, но она уже поднялась и приглаживала юбку.

– О, предсказатель! – воскликнула она с таким выражением, словно только что заметила юношу с картами. – Я просто обожаю, когда мне гадают.

И она чуть ли не бегом бросилась к группе людей, окруживших предсказателя.

– Ты ее в постель не затащишь, Шарлон, – сказал Кел. – Ты же знаешь, что мать хочет выдать ее за Конора. А Антонетта – послушная дочь.

– Конора ей не видать, – криво усмехнулся Шарлон. У него были каштановые волосы и бледное лицо, как у матери, уроженки Детмарка. – Ему нужно заключить брак с иностранной принцессой или принцем. И, когда ее мечты рухнут, я буду рядом, чтобы осушить ее слезы.

Кел покосился на Конора, который усадил Аудету себе на колени. Она потянулась к нему, чтобы откусить кусочек вишни, которую он держал во рту. Вероятно, дело зашло бы еще дальше, но в этот момент появилась Алис и, рассыпаясь в извинениях, прикоснулась к плечу принца. Они обменялись несколькими словами, после чего он поднялся и вышел из салона следом за ней, оставив Аудету в компании Фальконета.

В дверях Алис обернулась, взглянула на Кела и едва заметно кивнула. «Когда я дам знак», – сказала она, и он подумал: неужели она отвлекла Конора ради него? Нет, разумеется; она не стала бы выманивать принца из зала под фальшивым предлогом, наверняка у них было какое-то дело.

Бросив последний взгляд на Антонетту, которая, обнимая визжащую Санчию, наблюдала за гаданием, Кел поднялся и незаметно вышел из салона через заднюю дверь. На лестничной площадке целовалась молодая парочка; никто из них не заметил Кела. Он поднялся на верхний этаж и остановился у ничем не примечательной, но хорошо знакомой двери.

Когда Кел в первый раз увидел библиотеку «Каравеллы», он был изумлен. Он думал, что найдет здесь кнуты и наручники, но оказался в комнате, полной книг. Здесь пахло чернилами, старыми кожаными переплетами и сальными свечами. Стены были отделаны деревянными панелями, оконца ромбовидной формы находились высоко под потолком; масляные лампы, висевшие на металлических крюках, давали теплый желтый свет.

В соседнем зале, куда вела деревянная арка, хранились самые редкие книги. «Мы владеем крупнейшей на всем Данморе коллекцией книг, посвященных искусству доставлять наслаждение, – не без гордости сообщила ему Алис. – Наши клиенты могут просмотреть книги и выбрать любой понравившийся сценарий. Никто, кроме нас, не предлагает такую услугу».

Кел подошел к столу, на котором лежали книги, провел кончиком пальца по корешкам. «Краткая история наслаждений». (Он подумал: а почему бы не издать подробную историю этого предмета, ведь это было бы гораздо уместнее.) Многие книги были на иностранных языках, и Кел переводил про себя: «Зерцало любви», «Сад ароматов», «Тайные уроки нефритовой спальни».

– Вы пришли, – раздался голос у него за спиной. – Алис сказала, что вы придете, но я не был уверен.

Кел поднялся, обернулся и увидел молодого человека лет двадцати – он стоял под аркой, прислонившись к стене. Он оказался моложе, чем ожидал Кел, у него было красивое, как у девушки, лицо, открытое и любопытное, золотые волосы и синие глаза. Кел решил, что среди его предков имелись северяне, – а это означало, что в жилах Алис тоже текла северная кровь, хотя по ее внешности об этом нельзя было догадаться.

– Вы Меррен Аспер? – спросил Кел. – Брат Алис?

Меррен любезно кивнул.

– А вы Кел Анджуман, кузен принца. А теперь, когда мы назвали друг другу своих родственников, можно поговорить о деле, – сказал он и, войдя в комнату, взял стул и уселся у длинного стола. Потом сделал знак Келу сесть напротив.

Кел рассматривал нового знакомого. На нем была неофициальная «форма» студентов Академии, университета Кастеллана: выцветшая черная куртка, небрежно повязанный белый галстук, потрепанные старые ботинки. Слишком длинные волосы. Теперь Кел заметил сходство с Алис: у Меррена были такие же синие глаза и тонкие черты лица. От его одежды исходил слабый запах, который, однако, нельзя было назвать неприятным. Он напомнил Келу аромат свежескошенной травы.

– Ваша сестра сказала, что вы лучший химик в Кастеллане, – начал Кел.

Меррен довольно улыбнулся.

– Правда?

Он нырнул под стол и выпрямился, держа в руке бутылку вина. Сорвал сургучную печать и бросил ее на стол. На сургуче было выдавлено изображение виноградной лозы, символа Дома Узек. От Семей Хартий никуда не денешься, подумал Кел.

– Не желаете выпить? – предложил Меррен, вытаскивая пробку.

– Даже не знаю, – ответил Кел. – Ваша сестра также сказала, что вы лучший отравитель во всем Кастеллане.

Меррен обиженно надулся. Сделал глоток из бутылки, закашлялся и сказал:

– Я изучаю яды. В конце концов, это же химические соединения. Это не означает, что я бегаю по городу и травлю всех подряд – тем более клиентов своей сестры. Она меня убьет.

Это походило на правду. Алис защищала свое предприятие, как мать защищает дитя. Кроме того, Меррен сам пил из бутылки. Кел протянул руку.

– Давайте.

Вино было терпким, кисло-сладким, как яблоко, и по телу разлилось приятное тепло. «Хороший товар, Узек».

– Я не знал, что в Академии преподают курс изготовления ядов.

– Ничего подобного там не преподают. Строго говоря, я изучаю химию и ботанику. Когда дело доходит до ядов, приходится заниматься самообразованием. – Меррен улыбался с таким счастливым видом, как будто речь шла об изучении поэзии или танца. – Как сказал один ученый, единственная разница между ядом и лекарством заключается в дозировке. Самый сильный яд не убьет, если принять микроскопическое количество, а вода или молоко могут быть смертельны, если выпить их слишком много.

Кел улыбнулся уголком рта.

– Но я уверен, что людям, которые готовы заплатить за ваши услуги, не нужны ни вода, ни молоко.

– Да, у меня покупают другие вещи. Химикалии для получения красителей, мыла, даже для постройки кораблей. Вообще-то говоря, для чего угодно. – Меррем задумчиво смотрел прямо перед собой. – Я делаю яды потому, что нахожу интересным сам процесс; смерть меня не интересует.

– Что же такого интересного в ядах?

Меррем заглянул в бутылку и ответил:

– До Раскола маги могли убивать прикосновением, взглядом. Яд – это самое близкое к магии, что сейчас у нас есть. Искусный отравитель может создать яд, который будет убивать много лет, может отравить книгу, так что человек умрет, перелистывая страницы. Я могу отравить зеркало, перчатки, рукоять меча. Кроме того, яд делает нас равными. Матрос, аристократ, король – одна и та же доза убивает всех. – Он наклонил голову набок. – А кого вы хотите отравить?

В шафрановом свете ламп волосы Меррена казались золотыми, как парчовый фрак Монфокона. В другой жизни Кел мог бы учиться в университете вместе с Мерреном. Мог бы даже стать его другом. Но стеклянная стена отделяла Кела от остальных людей, которые не знали, кто он такой на самом деле. И он не мог разрушить эту стену. Он пришел сюда по делу, касающемуся дворца, пусть во дворце об этом никто и не знал.

– Никого, – ответил Кел. – Химики создают не только яды, разве не так? Они могут получить лекарства – и противоядия. – Он откинулся на спинку стула. – На прошлой неделе один из королевских телохранителей, дон Гийон, погиб от яда. Говорят, его отравила любовница, аристократка из Сарта. Не то чтобы меня сильно заботили беспорядочные любовные связи солдат Дворцовой гвардии; но появление нового яда, который находится в распоряжении аристократов Сарта, практически враждебной нам страны, и который может быть использован против принцев – вот это меня заботит.

– Вы опасаетесь за жизнь своего кузена?

Кел наклонил голову. Опасаться за жизнь Конора было его работой. Нет, сохранить жизнь Конору было его работой, а это означало не только выступать перед народом в качестве принца, думая, когда же тебе в грудь вонзится стрела. Это означало предугадывать, кто может причинить вред Конору и каким образом.

В этом смысле они с Джоливетом были коллегами. Но Джоливет, узнав о смерти гвардейца, лишь сказал, мол, с бабами из Сарта связываться нельзя. А Кел не находил себе места от волнения. Мысль о новой опасности не давала ему покоя.

– Ну что же, – ответил Меррен, – это был не новый яд. Напротив, он известен очень давно, им часто пользовались в эпоху Империи. «Кантарелла» – так он называется. Многие считают, что рецепт его приготовления утерян, но… – Химик сделал театральный жест. – Я, разумеется, не отношусь к этим людям.

– Итак, вы знакомы с ядом. А противоядие существует? Если да, я хотел бы его приобрести.

Меррен готов был замурлыкать от удовольствия, как кот.

– Существует. Но я должен спросить – ведь вы живете во дворце, верно? Я считал, что дворцовые хирурги могут получить все, что им понадобится. Яды, противоядия, целебные снадобья…

– Да, у нас есть один доктор, королевский врач, – ответил Кел. – Один из младших отпрысков семьи Гаскетов, владельцев хартии. А еще он идиот.

Келу так и не удалось узнать, где именно Гаскет приобрел свои убогие познания в медицине. Обитатели дворца старались не попадаться в его лапы и обращались к нему только в самых крайних случаях; Гаскет был фанатичным приверженцем кровопусканий и держал в своих личных покоях колонию хищных пиявок.

– Он не только никудышный врач; он ничего не знает о том, что вы называете «противоядиями». Говорит, что лучшее спасение от яда состоит в предотвращении отравления и что Конору следует просто приказать кому-то из слуг пробовать его пищу.

– А принц так поступать не желает?

Кел вспомнил Конора, который сидел с девицей на коленях, увидел алые пятна вина и вишневого сока у него на губах.

– Это непрактично.

– Наверное, вы правы, – кивнул Меррен. – Помимо этого, существует большое количество медленнодействующих ядов. Дегустатор полезен только в том случае, если яд убивает мгновенно.

– Может быть, после завершения учебы вы смените Гаскета? Уверен, вас примут с распростертыми объятиями.

Меррен покачал головой.

– Я против монархии, – бодро произнес он. – Нет, против монархии в целом, – быстро поправился он, – а не конкретно Дома Аврелианов. И вообще, это только философия. Единственный король, который меня устраивает, – это Король Старьевщиков.

Кел невольно улыбнулся.

– Значит, вы против королей, но за преступников?

– Он хороший преступник, – сказал Меррен серьезно, как ребенок, который спрашивает, действительно ли Боги живут на облаках. – Не такой, как Проспер Бек.

Кел слышал о Проспере Беке.

Район, прилегавший к докам, назывался Лабиринтом: это действительно был настоящий лабиринт из ночлежек, ломбардов, дешевых забегаловок и старых складов. По ночам там проходили нелегальные боксерские поединки, дуэли (тоже нелегальные), а также осуществлялась торговля контрабандными товарами. Даже Бдительные не совались туда после наступления темноты. Кел всегда считал, что обитатели Лабиринта подчиняются Королю Старьевщиков, но в последние несколько месяцев все чаще звучало произносимое шепотом имя Проспера Бека; говорили, что новичок оспаривает у бандитского короля контроль над Лабиринтом.

Часы на Ветряной башне пробили одиннадцать, и Меррен нахмурился. Когда он отвернулся, чтобы посмотреть в окно, Кел заметил, что его куртка заштопана в нескольких местах. А вот Монфокон, как говорили, никогда не надевает дважды один и тот же предмет одежды.

– Уже поздно, – заметил Меррен. – Насчет противоядия для кантареллы – я смогу приготовить его ко Дню Моря. Десять крон за четыре дозы – две дозы яда, две противоядия.

Он произнес слова «десять крон» таким тоном, как будто речь шла об огромной сумме, и Кел вынужден был напомнить себе о том, что для большинства людей это действительно большие деньги.

– Согласен, – сказал Кел. – Нужно договориться насчет места встречи. Насколько я понимаю, вы снимаете жилье в Студенческом квартале? Где именно?

– Улица Канцлера, напротив книжной лавки Лафонта, – сказал Меррен и плотно сжал губы, как будто жалел о том, что сообщил эту информацию. – Но нам нельзя там встречаться. Я знаю одну чайную…

В дверь постучали, и в библиотеку заглянула Хадия, подруга донны Алис. Ее курчавые черные волосы были повязаны цветастым шелковым шарфом.

– Сьер Анджуман, – почтительно обратилась она к Келу, – принц ожидает вас на улице.

Кел вскочил со стула. Это не входило в его планы; по его расчетам, Конор должен был провести в обществе девиц еще два-три часа.

– Что-то случилось? Почему он решил уходить?

Хадия покачала головой, и ее золотые серьги зазвенели. У нее была очень смуглая, темно-коричневая кожа.

– К сожалению, не знаю. Я не говорила с ним. Одна из хиндских девушек попросила меня передать сообщение.

Кел нашарил в кармане кошелек и бросил Меррену пять крон.

– Половина сейчас, половина после получения товара. Увидимся через несколько дней.

– Подождите… – начал Меррен, но Кел уже выбежал из библиотеки.

Перепрыгивая через несколько ступеней, он спустился на первый этаж и бросился в салон «Каравеллы». Гобелены, закрывавшие сцену, убрали, и служители расставляли декорации. Видимо, скоро должно было начаться представление. Странно, что Конор решил его пропустить.

Кел ничего не понимал. Стемнело, на улице стало прохладнее. Он перешел улицу, посмотрел направо, налево. На булыжной мостовой плясали квадраты света, группы хохочущих людей прогуливались вдоль канала. К «Каравелле» приближалась какая-то черная карета; стучали колеса, пьяный пассажир горланил песню. Легкий ветер гонял по тротуару разноцветные бумажки.

Ни Конора, ни лошадей видно не было. Кел нахмурился. Может быть, принцу надоело его ждать? Это было похоже на него. Кел уже собрался вернуться в «Каравеллу», когда резкий скрип колес заставил его обернуться.

Пение прекратилось. Карета остановилась напротив входа в бордель.

Ее колеса были выкрашены в алый цвет.

Карета преградила Келу путь, и теперь он не мог скрыться в здании. Окна кареты были занавешены черной тканью, и он не видел, кто находится внутри. Кел решил рискнуть: перебраться через парапет и прыгнуть в канал – но его реакция замедлилась после выпитого вина. Чья-то рука схватила его за шиворот, его дернули назад, затащили в карету и швырнули на сиденье.

Когда дверь захлопнулась, Кел кое-как принял сидячее положение. Он был не один. В карете находился кто-то еще – нет, их было даже двое, – а еще он заметил металлический блеск. Когда глаза Кела привыкли к темноте, он увидел совсем рядом серебристый клинок и почувствовал, как острие коснулось его горла. Он закрыл глаза.

На мгновение воцарилась полная тишина; Кел слышал только свое дыхание и не видел ничего, кроме кинжала, приставленного к горлу. Потом кучер хрипло крикнул, карета тронулась, и «Каравелла» осталась позади.

– «В стародавние времена гнев королей-чародеев испепелил землю, – читала вслух Лин, – ибо они получили такую власть, которой могут обладать только Боги, но не люди. Их ярость уничтожала горы и заставляла моря вскипеть. Там, где на землю обрушивалась магия, почва и камни превращались в Огненное стекло. Все в ужасе бежали – все, кроме Адассы, королевы Арама[8]. Только она осмелилась выступить против них. Зная, что она не может одолеть их, Адасса уничтожила саму магию и тем самым обезоружила чародеев. Вся магия исчезла из этого мира, кроме той, что Адасса сохранила для своего народа, магии гематри. А Адасса ушла в царство теней, где стала Богиней, светом ашкаров, ее Избранного народа».

Лин закрыла книгу. Мариам, утонувшая в подушках, слабо улыбнулась.

– Мне всегда нравится слушать те главы, где говорится об Адассе как о смертной женщине, героине, – сказала она. – До того, как она стала Богиней. У нее были моменты слабости, она испытывала страх, как все мы.

Лин приложила тыльную сторону ладони ко лбу Мариам и с облегчением поняла, что жар отступил.

Когда они вернулись с площади Валериана, Мари кричала и металась в горячке. Стражники у ворот Солта перепугались, увидев дворцовую карету, но помогли Лин перенести Мариам внутрь. Они доставили ее подругу домой к Лин, и она устроила ее в комнате Джозита; брат был на Золотых Дорогах, и Лин знала, что он не стал бы возражать.

Ей пришлось поспорить с Ханой Дорин, которая считала, что за Мариам будут лучше ухаживать в Этце Кебет, Доме Женщин. Но Лин привыкла спорить с Ханой. Лин напомнила ей, что она врач, что никто лучше Ханы не знает, насколько она искусна в своем деле, и что здесь, в маленьком доме Лин, Мариам может рассчитывать на полный покой и постоянное внимание.

Спор закончился после вмешательства Мариам; она повернула к ним голову и между приступами кашля выдавила:

– Да что же это такое, в самом деле! Вы будете ссориться из-за меня даже после того, как я умру и мое тело остынет! Хана, разреши мне остаться с Лин. Я хочу этого.

И Хана сдалась. Она помогла Лин переодеть Мариам в чистую ночную рубашку, наложила компрессы с холодной водой на лоб и руки. Лин сделала примочки из отвара энотеры и приложила к груди Мариам, чтобы снять воспаление; потом приготовила несколько снадобий для приема внутрь. Настои корицы и куркумы облегчали кашель, смесь женьшеня, подсоленной воды, лимона и меда помогала расширить бронхи, эфирное масло нарда успокаивало нервы.

Несмотря на компрессы, жар усиливался, и Хана отправилась за корой ивы в садик, где они выращивали лекарственные травы.

Как это часто бывает, Мариам стало легче после полуночи. Не только конец, но и выздоровление по обыкновению приходило поздней ночью: вопрос жизни и смерти решался под покровом тьмы. Когда Мариам проснулась в полном изнеможении, с болью во всем теле и сказала, что не сможет уснуть, Лин решила почитать ей книгу старинных сказаний, которую нашла на подоконнике. В детстве они с Мариам обожали рассказы об умной и смелой Адассе, которая одержала верх над королями-чародеями, но при этом сумела сохранить частицу магии, исчезнувшей после Раскола, и подарила ее своему народу. Благодаря ей ашкары до сих пор могли пользоваться чарами; без Богини они были бы беспомощны, как все прочие.

– А ты помнишь, что мы выдумывали, когда были маленькими? – улыбнулась Мариам. – Мы с тобой были уверены в том, что ты или я станем воплощением Богини, вернувшейся на землю. Мы одевались в синие плащи и пытались колдовать. Я по полдня тратила, стараясь силой мысли сдвинуть с места веточки и бумажки.

«Это было так давно», – подумала Лин. Хотя это и не было первым ее воспоминанием.

Она помнила отца и мать, которые, будучи торговцами, путешествовали по Золотым Дорогам; от них пахло корицей, лавандой и далекими странами. Она помнила, как они качали ее на руках, подбрасывали, а она смеялась; помнила, как мать готовила еду, а отец высоко поднимал маленького Джозита и мальчонка тянул к небу пухлые ручки.

Но Лин не помнила того дня, когда узнала об их смерти. Она полагала, что это должно было случиться, кто-то должен был им сообщить. Наверное, она плакала – потому что поняла; а Джозит плакал, потому что ничего не понимал.

Бандиты напали на караван ее родителей неподалеку от границы пустыни Джикал, там, где когда-то лежала страна Арам. Товары забрали, родителям Лин перерезали горло и бросили их тела на Дороге, на съедение стервятникам. Хотя, конечно, никто не рассказывал ей об этом. Но она слышала, как перешептывались люди: какой ужас; какая жуткая смерть; и что теперь будет с детьми?

Ашкары дорожили своими детьми. Дети символизировали надежду на выживание для народа, у которого не было родины и которому после Раскола постоянно грозило исчезновение. Все решили, что их возьмет к себе единственный оставшийся в живых родич, дед по матери. Лин даже поняла, что им завидуют. Майеш Бенсимон, советник короля. Он был самым влиятельным человеком в Солте после махарама. Ему принадлежал большой дом около шуламата. Разумеется, им повезло, их ждала обеспеченная жизнь.

Только они были ему не нужны.

Лин вспомнила, как сидела у себя в комнате с Джозитом на руках, а Давит Бенезар, махарам, разговаривал с Майешем в коридоре. «Я не могу этого сделать», – сказал Майеш. Несмотря на слова, звук его голоса ненадолго принес Лин утешение. Он был связан в ее представлении с родителями, с праздничными вечерами, когда семья собиралась за столом и Майеш при свечах читал вслух отрывки из «Книги Макаби». Он задавал внучке вопросы об Иуде Макаби, о скитаниях народа ашкаров, о Богине; если она отвечала верно, дед угощал ее лукумом – конфетами из миндаля и розовой воды.

Но… он сказал Бенезару нет. «Мои обязанности поглощают всего меня, я не в состоянии воспитывать детей. Как я уже сказал, у меня не хватит на это ни времени, ни сил. Я должен ежедневно посещать дворец и являться туда по первому требованию в любое время дня и ночи». – «Тогда откажись от этого поста, – сердито ответил махарам. – Пусть кто-нибудь другой дает советы королю Кастеллана. Эти дети – твоя плоть и кровь».

Но Майеш был непреклонен. Детям будет лучше в общине. Лин отправится в Этце Кебет, а Джозит – в Даасу Кебет, Дом Мужчин. Майеш в качестве деда будет навещать их время от времени. И обсуждать больше нечего.

Лин до сих пор не могла забыть боль, которую испытала при расставании с Джозитом. Рыдающего мальчика с трудом оторвали от нее, и хотя Даасу Кебет находился на соседней улице, ей казалось, что она осталась совсем одна. Как и Богиня, Лин была ранена трижды, получила три удара в сердце: от смерти матери, от смерти отца и от расставания с братом.

Хана, которая вместе со своей супругой Ирит руководила Домом Женщин, пыталась утешить Лин, делала все, чтобы девочка чувствовала себя уютно на новом месте, но злоба и обида на деда были слишком сильны. Лин стала неуправляемой: забиралась на деревья и отказывалась спускаться, визжала, била посуду, царапала себе лицо.

«Сделай так, чтобы он пришел», – всхлипывала Лин, когда Хана, исчерпав все методы, спрятала единственную пару туфель девочки, чтобы помешать ей бежать. Но на следующий день, когда Майеш нашел ее в саду с целебными травами и протянул подарок, тяжелое золотое ожерелье, она швырнула украшение ему в лицо и убежала в дом.

В ту ночь Лин плакала, накрывшись одеялом с головой, и не сразу услышала, что в ее комнату кто-то вошел. Это была девочка с темными косами, уложенными вокруг головы, с белой кожей и короткими ресницами. Лин знала ее. Мариам Дюари – сирота, беженка из Фавара, столицы Малгаси. Подобно Лин и нескольким другим детям, она воспитывалась в Доме Женщин. В отличие от Лин, ей здесь, видимо, нравилось.

Она забралась на кровать и молча сидела рядом, пока Лин била кулаками подушку и пинала стену. В конце концов, не получив никакой реакции, Лин затихла и сердито посмотрела на Мариам сквозь спутанные волосы.

«Я знаю, что ты чувствуешь», – заговорила Мариам. Лин уже хотела ответить резкостью: никто не знал, что она чувствует, хотя они уверяли ее в обратном. «Мои родители тоже умерли, – продолжила Мариам. – Когда Малгаси решили избавиться от ашкаров, они послали за нами вамберджей – воинов в масках волков. Они шли по улицам и кричали: „Ettyaszti, moszegyellem nas“. То есть „Выходите, где бы вы ни были“. Они схватили мою мать, когда она шла на рынок, и повесили на главной площади Фавара только за то, что она была из народа ашкаров. Мы с отцом бежали, иначе малгасийцы убили бы и нас тоже. Мы долго ехали по Золотым Дорогам, а потом он заболел. Мы ехали целую ночь и приехали сюда. Мой отец сказал, что в Кастеллане нам будет лучше. Но утром он умер в фургоне».

Мариам рассказывала обо всех этих ужасах будничным тоном, и Лин не знала, что ответить.

«Люди пытаются утешить тебя, говорят, что все не так уж плохо, но все плохо. Тебе будет так плохо, что захочется умереть. Но ты не умрешь. И с каждым днем жизнь будет понемногу возвращаться».

Лин поморгала. После смерти родителей никто не говорил ей таких вещей. Она не знала, как на это реагировать.

«А кроме того, – добавила Мариам, – тебе повезло». Лин сердито сбросила одеяло и села. «Что значит повезло?» – «У тебя ведь есть брат, правда?» – сказала Мариам. В темноте Лин разглядела ее подвеску в виде золотой окружности. Слова Молитвы Госпоже были похожи на царапины. «А у меня никого больше нет. Я единственная Дюари в Кастеллане. А может быть, и во всем мире».

Лин заметила, что Мариам не упомянула имени Майеша, и обрадовалась. В эту минуту она поняла, как глупо вела себя, требуя, чтобы Майеш ее навестил. Желания обитателей дворца для него были важнее «капризов» его внуков. Он не принадлежал Лин. Он принадлежал Маривенту.

Мариам сняла шаль, в которую была закутана ее хрупкая фигурка, и протянула Лин. Это была красивая вещь из дорогой ткани, обшитая кружевом. «Возьми, – предложила Мариам. – Когда ее рвешь, раздается приятный звук. Когда тебе будет плохо и ты почувствуешь, что к тебе относятся несправедливо, оторви кусочек». И она разорвала шаль пополам. Лин улыбнулась впервые за несколько недель.

С того дня девочки стали неразлучны. Мариам стала для Лин одновременно сестрой и лучшей подругой. Они вместе учились, вместе играли, помогали друг другу выполнять работу – мыть кухню, ухаживать за огородом, в котором выращивали медицинские растения для всего Солта. Лин немного завидовала Мариам, которая была такой тихой, милой, женственной и скромной; у нее, казалось, никогда не возникало желания копаться в грязи, драться с другими детьми, залезать на каштановые деревья вместе с Лин и Джозитом. Лин завидовала ее умению себя вести, но прекрасно знала, что сама измениться не сможет. У нее всегда было грязное платье и ободранные колени; она обожала забираться на стены ограды Солта, стоять на самом краю, как стражи-шомрим[9], и смотреть на гавань и людные улицы.

Когда Лин исполнилось тринадцать, она заметила, что Мариам не просто равнодушна к активным играм, как ей казалось раньше. Повзрослев, она поняла, что Мариам не робкая и тихая – она просто слаба физически. Слаба и больна. На ее бледной коже мгновенно проступали синяки; пройдя совсем короткое расстояние, она задыхалась. Она часто болела и кашляла по ночам, и тогда Хана Дорин сидела с ней и поила ее имбирным чаем.

«С ней что-то не так, – сказала однажды Лин, когда Хана собирала в медицинском саду листья пиретрума. – Мариам. Она больна». – «Значит, ты это заметила». Это было все, что ответила Хана. «Разве ты не можешь дать ей что-нибудь? – возмутилась Лин. – Какое-нибудь лекарство?» Хана распрямила спину, стряхнула с пестрой юбки землю и травинки. «Неужели ты думаешь, что я не испробовала все? – резко произнесла она. – Если бы врачи могли ей помочь, Лин, они бы вылечили ее». По голосу Ханы девочка поняла, что она сердится не на нее, Лин; она расстроена потому, что чувствует себя бессильной помочь сироте, порученной ее заботам. Видимо, болезнь, которая свела в могилу ее отца, теперь убивала и Мариам. Мариам умрет, думала Лин, если никто не поможет ей.

Лин решила, что этим «кем-то» будет она сама. Она пошла к Хане и сказала, что хочет изучать медицину. Мальчики ее возраста, которые собирались стать врачами, уже начали обучение. Ей нужно было догнать их, чтобы узнать все, что известно о болезнях, и исцелить Мариам.

– Пожалуйста, пойди поспи. – Голос Мариам отвлек ее от воспоминаний. – Ты сейчас потеряешь сознание от усталости. Со мной ничего не случится, Линнет.

Никто не называл Лин полным именем. Но когда Мариам произносила его, Лин казалось, что говорит строгая мать или сестра, которой надоели ее капризы. Она нежно погладила Мариам по впалой щеке.

– Я не устала.

– Ну а я устала, – сказала Мариам. – Но чувствую, что не усну. Может быть, горячее молоко с медом…

– Конечно. Я принесу.

Лин положила старую книгу на ночной столик и вышла в кухню, размышляя о том, что бы еще положить в молоко. Мед замаскирует неприятный вкус. Мысленно она перебирала список средств от воспаления. Сосновая кора, ладан, кошачий коготь…

– Как она?

Лин вздрогнула от неожиданности. Хана сидела за старым сосновым столом Лин с кружкой карака. Длинные седые волосы женщины были распущены; взгляд темных глаз, окруженных сеткой тонких морщин, был живым и проницательным.

За спиной у нее на плите кипели горшки. Как и в большинстве домов в Солте, в жилище Лин имелось одно большое помещение, выполнявшее функции гостиной, столовой и кухни. Дома в Солте строили маленькими, довольно тесными, потому что пространство за стенами было ограничено.

Снаружи он ничем не отличался от остальных скромных домиков с белыми стенами, но Лин постаралась оживить интерьер с помощью вещиц, которые привозил ей Джозит из своих длительных поездок. Разрисованное зеркало из Ганзы, деревянные игрушки из Детмарка, кусок полосатого мрамора из Сарта, керамическая лошадка, покрытая бледно-зеленой глазурью, из Гымчосона. Занавески были сшиты из хиндской ткани – тонкого льна с разноцветными узорами по краям. Лин не нравилось думать о том, что ее брат пропадает где-то там, на Дорогах, но страсть к путешествиям была у него в крови. Со временем она заставила себя смириться с его отсутствием, с его скитаниями – так человек принимает то, чего не может изменить.

Лин на цыпочках вернулась к двери спальни и заглянула внутрь. Она не удивилась, увидев, что Мариам уже спит, подложив руку под голову. Лин беззвучно закрыла дверь, подошла к столу и села напротив Ханы.

– Она умирает, – сказала Лин. Слова были горькими, как пепел. – Умрет не сегодня, но это произойдет скоро.

Хана поднялась и пошла к плите. Лин невидящим взглядом смотрела перед собой, пока та гремела чайником.

– Я сделала все, что могла, – добавила Лин. – Попробовала талисманы, настои, снадобья из всех доступных мне медицинских книг. Ей стало лучше на время… и это продолжалось довольно долго. Но сейчас уже ничего не действует.

Хана вернулась к столу, держа в руке щербатую кружку с дымящимся чаем. Она поставила ее перед Лин на побелевшую от времени столешницу и скрестила на груди руки – большие руки, сильные, умелые, с выступающими костяшками. Лин знала, что эти руки могут выполнять самую тонкую работу, требующую большого искусства; Хана Дорин делала лучшие талисманы в Солте.

– Ты помнишь?.. – спросила Хана, глядя, как Лин пьет чай.

Первый глоток обжег ей горло, и Лин вдруг вспомнила, что не ела с самого утра.

– Помнишь, я привела тебя к махараму и сказала ему, что он должен разрешить тебе изучать медицину?

Лин кивнула. Тогда она впервые очутилась в шуламате. У каждого Солта было сердце – Катот, главная площадь, а на этой площади находился шуламат. Он одновременно служил храмом, библиотекой и судом; там махарам проводил религиозные церемонии и разрешал проблемы жителей: ссоры между соседями, споры ученых относительно интерпретации фрагмента «Книги Макаби»…

Лин считала шуламат самым красивым зданием в Солте; это было большое сооружение со стенами из кремового цвета мрамора и куполом, отделанным мерцающей голубой мозаикой. Купол было видно даже из города – он походил на кусочек неба, упавший на землю.

Лин помнила, какой маленькой она казалась себе, когда они поднимались по ступеням шуламата. Как крепко она держалась за руку Ханы Дорин, когда они шли по коридору, и какой восторг она испытала, когда они оказались в главном зале, под куполом, который изнутри оказался золотым. Мозаика поражала своей красотой. На полу были изображены зеленые вьющиеся растения и большие красные гранаты; на фоне темно-синих стен крошечными золотыми кубиками были выложены созвездия – позднее Лин узнала, что так выглядит звездное небо Арама.

В высоком серебряном шкафу здесь хранились переписанные от руки свитки с текстом «Книги Макаби», а главный алтарь, алменор, был задрапирован тяжелой золотой тканью. На ней были вытканы слова первого Великого Вопроса, те же самые, что были выгравированы на золотом талисмане, который Лин носила на шее: «Как нам петь песнь Госпожи на земле чужой?»[10].

Прямо под куполом, на возвышении, сидел махарам. Тогда он был моложе, но Лин показался столетним старцем. У него были снежно-белые волосы и борода, бледные руки с опухшими суставами. Его сгорбленная фигура была закутана в темно-синий силлон, церемониальное облачение ашкаров. На шее сияла крупная подвеска с Молитвой Госпоже. В «Книге Макаби» говорилось, что все ашкары обязаны носить с собой ту или иную версию Молитвы; некоторые вышивали ее слова на одежде, другие предпочитали носить браслет или подвеску. Во всяком случае, слова молитвы должны были соприкасаться с телом.

Махарам приветствовал Хану Дорин и выразил соболезнования по поводу недавней кончины ее жены Ирит; но Хана отмахнулась от соболезнований, она не желала слышать даже намеков на жалость и сочувствие. Было ясно: махарам знал, что Хана придет, и знал даже о том, какое у нее дело, но тем не менее терпеливо выслушал ее. У Лин пылали уши, когда Хана рассказывала первосвященнику о том, как она умна, как сообразительна, какой превосходной ученицей она станет. Лин не слышала такого количества похвал за несколько лет.

Когда женщина закончила, махарам вздохнул. «Мне не кажется, что это хорошая идея, Хана». Та упрямо выпятила подбородок. «Не вижу причин, почему ты должен ей отказать. Богиня была женщиной до того, как вознеслась на небо. И притом целительницей». – «Это было до Раскола, – возразил махарам. – Тогда у нас была магия, Арам, свобода. А сейчас мы бездомные изгнанники, гости в городе Кастеллан. И не все считают нас желанными гостями». Его пристальный взгляд остановился на Лин. «Если ты станешь врачом, девочка моя, тебе придется ходить по этому городу одной, часто по ночам. А мужчины мальбушим совсем не таковы, как мужчины Солта. Они не станут относиться к тебе с уважением». – «Я могу за себя постоять, – сказала Лин. – Все мальчишки в Даасу Кебет боятся меня». Хана фыркнула, но махарам не улыбнулся. «Насколько я понимаю, это дед вложил тебе в голову такую мысль». – «Нет, Давит! – воскликнула Хана. – Наоборот, Майеш не одобряет ее намерений».

Давит. Значит, у махарама было имя.

Он только пожал плечами. «Я подумаю об этом, Хана».

Лин чуть не плакала – она была уверена, что махарам ей откажет. Но Хана, которая никогда не падала духом, велела ей не реветь.

На следующий день гонец из шуламата принес им весть – махарам дал свое разрешение. Лин могла учиться на врача при условии, что будет с первого раза сдавать все экзамены. Никаких ошибок и никаких вторых шансов.

И теперь, вспоминая свое ликование, вспоминая, как они с Мариам плясали среди грядок с лекарственными травами, Лин улыбнулась.

– Да, помню.

– Я всегда считала это большой победой, – сказала Хана.

– А я до сих пор не понимаю, почему махарам согласился, – заметила Лин. – Должно быть, он к тебе неравнодушен, хотя и не показывает этого.

Хана тряхнула головой, и ее украшения зазвенели.

– Вовсе нет. Он сделал это для того, чтобы позлить твоего деда, только и всего. Они друг друга терпеть не могут.

– Тогда, наверное, мне следует радоваться тому, что Майеш был против идеи учиться на врача, – усмехнулась Лин. – Это в его духе. Ему, значит, было позволено стать советником, а мне Богиня запретила распоряжаться собственной жизнью.

– Не так уж он и плох. – Хана отставила в сторону кружку. – Я надеялась, Лин, что, когда станешь взрослой женщиной, ты сможешь примириться с дедом. Он же прислал за тобой и Мариам карету, ты помнишь?

Лин пожала плечами. Она почувствовала себя неуютно.

– Это было не проявление доброты. Он просто хотел продемонстрировать свое могущество.

«И дать понять, что сделал правильный выбор, – мысленно добавила она, – когда предпочел Маривент и его возможности возне со мной и Джозитом».

Хана не ответила. Она рассматривала книги, лежавшие на столе: «Книгу целебных снадобий», «Семнадцать правил», «Сефер Рефуот», также называемую «Книгой исцелений»[11], «Materia medica»[12]. Хотя нет, не рассматривала, поняла Лин. Хана смотрела на книги так, словно хотела прожечь их взглядом.

– Линнет, – наконец заговорила она. – Я должна тебе кое о чем рассказать.

Лин подалась вперед.

– В чем дело, Хана? Ты меня пугаешь.

– Твой дед никогда не возражал против твоего желания стать врачом. Когда я обратилась к нему за согласием, он лишь сказал, что это решение ты должна принимать сама и он не будет ни помогать, ни препятствовать тебе. Я солгала махараму, потому что знала: это единственный способ добиться его разрешения.

– Майеш сказал, что я сама могу принимать решение?

– Да, – кивнула Хана. – Я должна была сказать тебе раньше. Я не знала, что ты до сих пор помнишь наш разговор в тот день и обижена на Майеша за его запрет. Он заслужил твою неприязнь, Лин, но за это ты не должна сердиться на него.

– Почему… – медленно начала Лин, – почему махарам так сильно его ненавидит?

Хана отпила глоток остывшего карака и поморщилась.

– Ты слышала о сыне махарама?

– Да. Его звали Ашер. – Лин на мгновение задумалась. Она не помнила мальчика, но о нем до сих пор говорили. – Его изгнали, так?

Изгнание. Это было самое суровое наказание из всех, которые назначали старейшины Солта. Быть изгнанным означало утратить идентичность. Изгнанник больше не считался ашкаром, ему запрещали общаться с семьей, даже видеть родных, друзей, супруга. Он был отрезан от всех, кого знал; его вышвыривали за ворота Солта, и ему предстояло существовать в мире мальбушим, где он был никем, чужим, без семьи и без денег.

– Так, – мрачно произнесла Хана. – Тебе было, наверное, лет пять, когда это произошло. Ашер нарушил запрет. – Она смотрела на оранжевые уголья в очаге. – Он считал, что магия, существовавшая до Раскола, исчезла не навсегда. Что он сможет разбудить ее, получить к ней доступ, научиться пользоваться ею.

Лин почувствовала, как сердце гулко забилось в груди.

– Его изгнали только за то, что он хотел изучать магию? Он же был просто мальчишкой, сколько ему было – пятнадцать, шестнадцать? Это же ошибка, а не преступление.

– Он не только изучал магию, – объяснила Хана. – Он попытался воспользоваться ею. Ты знаешь, что такое заклинание на костях?

Лин покачала головой.

– Его мать умерла за год до этого, – сказала Хана. – Он хотел вернуть ее. Даже до Раскола такие вещи были запрещены. – Она скрестила руки на внушительной груди. – Твой дед был единственным из старейшин, кто возражал против приговора. Он сказал махараму, что тот будет до конца жизни жалеть о своем решении, о том, что изгнал из Солта единственного сына. Кроме сына, у него никого не было. Махарам так и не простил Майешу эти слова.

– Как ты думаешь, он жалеет об этом? Махарам?

Хана вздохнула.

– Я думаю, что у него не оставалось выбора. Он обожал Ашера, но поступок мальчика был непростителен. Он так считал, все мы так считали. Один раз магия едва не уничтожила мир. Майешу не следовало говорить таких вещей.

Лин молчала. Что же конкретно сделал Ашер Бенезар? Читал книги? Попытался творить заклинания? Как и все обитатели Данмора, Лин знала о королях-чародеях, которые сражались между собой не на жизнь, а на смерть; их ярость оставила на земле материальные следы, Огненное стекло, постоянное напоминание об опасностях магии. Но Лин не знала, как они это делали. Как вообще пользовались магией? Это знание было утеряно.

– Лин, – сказала Хана, – о чем ты думаешь?

Девушка поднялась и подошла к окну. Она смотрела на кривую улочку, вымощенную булыжником, на крыши соседних домов, на купол шуламата, мерцавший в лунном свете. Высокие стены загораживали вид на Кастеллан. Видна была только далекая Гора; Маривент – дворец – сиял белыми огнями, как вторая луна.

– Я думаю, – ответила Лин, – что, если бы существовал шанс исцелить Мариам с помощью магии, я не устояла бы перед искушением, как Ашер.

– У нас есть магия. Только у нас, ашкаров. У нас есть гематри. Есть талисманы. Ими разрешено пользоваться, и они помогают. Лин, ты знаешь об этом.

– Да, знаю. Но еще я знаю о том, что до Раскола врачи объединяли медицину и магию и добивались потрясающих успехов. Они могли мгновенно срастить сломанную кость, даже пробитый череп, остановить рост опухолей…

– Довольно, – сурово оборвала ее Хана. – Выбрось эти мысли из головы, Лин. Махарам изгнал родного сына за то, что он искал знаний о магии. Не думай, что к тебе старик проявит снисхождение.

Но могущество не может оставаться нетронутым вечно. Когда знание о Слове распространилось по Данмору, магия из силы, которой может воспользоваться любой человек, обладающий талантом и волей, превратилась в секрет, который тщательно охраняли могущественные колдуны. Эти колдуны быстро добились политического влияния. Они называли себя королями и королевами, они обозначили границы своих владений. Племена кочевников осели в деревнях, деревни превратились в города, а земли стали королевствами. Так началась эпоха королей-чародеев.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 4

Кел знал, что большинство людей впадают в панику, когда им к горлу приставляют нож. Ему и самому такое не очень понравилось, но в эту минуту он почувствовал, что годы тренировок с Джоливетом прошли не зря. Старый солдат снова и снова заставлял его повторять одно и то же – без малейших колебаний заслонять собой Конора от стрелы, меча, кинжала. Кел научился не вздрагивать от прикосновения металлического острия или лезвия, даже когда оно разрезало кожу.

Он не дрогнул и сейчас, только закрыл глаза. Талисман он снял и спрятал, так что вряд ли они приняли его за Конора, рассуждал Кел. Аристократов иногда похищали ради выкупа, но это происходило во время заграничных путешествий, а не на улицах Кастеллана. Не потому, что благородные пользовались в городе любовью, – просто преступники боялись сурового наказания. Пойманного похитителя бросали в Ловушку – тюремную башню, где ждали казни люди, приговоренные к смерти за государственную измену. После пыток, продолжавшихся несколько недель, полуживых осужденных скармливали крокодилам в гавани.

– Я думала, он все-таки дернется, – с издевкой произнес женский голос. – Его хорошо обучили.

– Видна рука легата Джоливета, – ответил другой голос, мужской, низкий и довольно приятный. – Ай-яй-яй.

И Кела хлопнули по руке, которой он пытался нащупать дверную ручку.

– Дверь закрыта на замок. В любом случае я бы не рекомендовал выпрыгивать из кареты на ходу. На такой скорости прыжок может оказаться смертельным.

Кел откинулся на спинку сиденья. По крайней мере сидеть было удобно. Он нащупал кожу, бархат. И произнес:

– Если вы намерены меня ограбить, давайте. Я не видел ваших лиц. Берите что хотите и отпустите меня. Но если вы собираетесь причинить мне вред, знайте, что у меня имеются могущественные друзья. Вы об этом пожалеете.

Мужчина усмехнулся. Услышав такую усмешку, другой человек на месте Кела содрогнулся бы от страха.

– Вы здесь именно потому, что у вас есть могущественные друзья. А теперь можете открыть глаза. Хватит тратить мое время. Если будете упрямиться, я могу и рассердиться.

Человек, державший кинжал, надавил сильнее. Это было похоже на болезненный поцелуй. Кел открыл глаза и сначала не увидел ничего. Потом различил какое-то слабое свечение и понял, что свет исходит от кусочка Огненного стекла, свисавшего с потолка на цепочке. Кел уставился на него в изумлении: этот материал был большой редкостью, немногие могли позволить себе подобные вещи.

Подвеска испускала слабый, но ровный свет, и Кел наконец смог разглядеть своих похитителей.

Напротив него сидела молодая чосонская женщина с длинными черными волосами, заплетенными в две косы. Она была одета в шелковую блузу и брюки пурпурного цвета; ее запястья украшали браслеты из полупрозрачного лилового халцедона. В правой руке девушка держала длинный кинжал с рукояткой из белого нефрита, и острие кинжала упиралось в горло Кела.

Рядом с ней сидел очень высокий и очень худой мужчина в черном одеянии. Но это была отнюдь не застиранная, выцветшая одежда студента; этот человек был одет дорого и элегантно – в бархатный фрак и штаны, а в левой руке он держал трость из древесины терна. На пальце у неизвестного Кел заметил золотой перстень с эмблемой в виде какой-то птицы – ему показалось, что это сорока. В полумраке Кел решил, что глаза у человека тоже черные, но потом понял, что они скорее темно-зеленого цвета; кроме того, они светились, как у кота.

Мужчина в бархатном костюме произнес:

– Вы знаете, кто я такой?

«Он одевается во все черное, как Господин Смерть, который приходит за твоей душой, и колеса его кареты все в крови».

– Да, – ответил Кел. – Вы Король Старьевщиков.

У него чуть не вырвалось: «Я думал, вы старше». Мужчине, сидевшему напротив него, было около тридцати.

– И сейчас вы задаете себе вопрос, что же мне от вас понадобилось, – сказал Король Старьевщиков, – Ловец Мечей.

Кел напрягся, но заставил себя сидеть неподвижно – острие ножа по-прежнему царапало его кожу.

Король Старьевщиков только улыбнулся.

– Давайте с самого начала будем откровенны друг с другом, Келлиан Сарен. В возрасте десяти лет вы поступили на службу к Конору Аврелиану, поскольку его родители хотели соблюсти малгасийский обычай Киралар, что в переводе означает «королевский клинок». Ваша задача – защищать принца от убийц и, если понадобится, отдать за него жизнь. В опасных ситуациях вы занимаете его место, в чем вам помогает некий талисман, который… – бандит прищурился, – …сейчас, вероятно, лежит у вас в кармане. Хотя вы все равно не сумели бы меня обмануть. Я знаю, кто вы такой на самом деле. – Он сложил белые руки с длинными пальцами на набалдашнике трости. – Вы ничего не хотите добавить?

– Нет, – ответил Кел.

Он испытывал какое-то странное ощущение, как будто что-то застряло у него в горле. Ему хотелось сглотнуть, но он решил, что похитители примут это за признак волнения.

– Ничего.

Девушка с кинжалом слегка повернулась к Королю Старьевщиков.

– Как-то скучно, – заметила она. – Может, мне следует…

– Пока нет, Джиан.

Король Старьевщиков пристально смотрел на Кела.

Тот старался сделать бесстрастное лицо. В щелях между черными занавесками, закрывавшими окна кареты, мелькал свет. Кел решил, что они проезжают по Серебряным улицам – торговому кварталу, который примыкал к району борделей.

– Вы пытаетесь сообразить, Ловец Мечей, почему я заинтересовался вами. Ваша деятельность связана с дворцом, моя – с улицами Кастеллана. И все же иногда – чаще, чем вы думаете, – эти две сферы соприкасаются. Есть вещи, которые я желаю знать. Которые мне необходимо знать. И мне нужна ваша помощь.

– Всем нам что-то нужно, – произнес Кел. – Это не означает, что мы получим желаемое.

– Ты ведешь себя ужасно грубо, – сказала Джиан. Ее рука за все это время ни разу не дрогнула. – Вообще-то он предлагает тебе работу.

– У меня уже есть работа. Он только что описал ее.

– И я хочу, чтобы вы ее сохранили, – продолжал Король Старьевщиков, скрестив длинные ноги. – Можете думать об этом как о деловом соглашении. Вы помогаете мне, а я, в свою очередь, помогаю вам.

– Не вижу, чем вы можете мне помочь, – возразил Кел, которого настораживало это странное некомфортное чувство в горле.

Там по-прежнему что-то щекотало и царапало. Ему было не больно, но почему-то ощущение казалось знакомым. «Когда же я испытывал такое?»

– Ваш долг состоит в том, чтобы защищать принца, – сказал Король Старьевщиков, – но угроза не обязательно исходит от иностранных держав или стремящихся к власти аристократов. В городе тоже есть лица, желающие убрать с дороги наследника престола. Идейные противники монархии, купцы, недовольные политикой в области торговли, преступники – увы, не все мои коллеги являются джентльменами. Сведения, имеющиеся в моем распоряжении, могут вам пригодиться.

Кел поморгал. Эти речи оказались для него полной неожиданностью, не меньше, чем само похищение.

– Я не намерен шпионить за принцем и членами его семьи, – процедил он. – И не могу понять, почему вас так интересуют мелкие сплетни с Горы.

Король Старьевщиков наклонился вперед, опираясь на трость.

– Вы когда-нибудь слышали о Проспере Беке?

Кел подумал: как странно, вот уже во второй раз за вечер при нем упоминают это имя.

– Допустим. Ваш соперник, если я правильно понимаю?

Джиан пренебрежительно фыркнула, но Король Старьевщиков как будто бы нисколько не оскорбился.

– Мне нужно знать, кто за ним стоит, – ответил он. – Кто снабжает его деньгами. Этот человек, по-видимому, не стеснен в средствах и обладает большими связями. Никто не знает, откуда он взялся. Могу вас заверить в том, что это не просто необычная ситуация – это невозможно. На то, чтобы сделать себе имя и приобрести влияние в нашем мире, уходят годы. А Проспер Бек появился в Кастеллане буквально вчера и уже контролирует Лабиринт.

– Но ведь вы наверняка более влиятельны, чем Бек. Если вы хотите получить Лабиринт обратно, заберите его.

– Это не так просто. Бека невозможно найти. Он действует через посредников и постоянно переезжает с места на место. Он дает Бдительным огромные взятки. Большая часть моих «пауков» покинула меня, чтобы работать на него.

Интересно, подумал Кел. «Пауки» пользовались большой известностью в Кастеллане: это были искусные воры, которые могли без труда забираться по отвесным стенам. Они залезали по ночам в дома богачей и выносили все подчистую.

– Кто-то поддерживает его, я в этом уверен. Какой-то богатый человек. Вы вращаетесь в среде благородных людей, вас принимают за своего. Вам не составит труда выяснить, кто из них финансирует деятельность Бека.

– Кто-то из благородных? Но зачем им снабжать деньгами какого-то бандита?

Карету тряхнуло на выбоине, и у Кела закружилась голова. Король Старьевщиков наблюдал за ним со смесью скуки и интереса, как будто Кел был насекомым, которое он видел много раз, но при этом неожиданно продемонстрировало необычное поведение.

– Позвольте кое о чем спросить вас, Келлиан, – произнес он. – Они вам нравятся? Дом Аврелианов и их окружение. Король, королева. Принц, советник короля. Легат.

На некоторое время в карете наступила тишина; слышно было, как колеса стучат по мостовой. А потом слова сами собой сорвались у Кела с языка, хотя он не собирался ничего говорить.

– У человека не спрашивают, нравятся ли ему члены королевской семьи. Они просто есть, и все, – сказал он. Как гавань или Узкий Перевал, как вода цвета яшмы в каналах Храмового квартала, как сам Маривент. – Это все равно что спрашивать, нравятся ли мне Боги.

Король Старьевщиков медленно кивал.

– Честный ответ, – произнес он. – Я ценю это.

Может, Келу показалось или бандит действительно сделал особое ударение на слове «честный»? Странное ощущение в горле не исчезало – оно распространилось дальше, и у Кела теперь щекотало в груди, во рту, в буквальном смысле чесался язык… Наконец он вспомнил, когда в последний раз с ним случилось подобное, и его охватила ярость – словно какие-то ползучие растения с ядовитыми шипами стали обвивать его вены и нервные окончания, воспламеняя их.

– Раз уж мы с вами честны, будем честны до конца, – продолжал Господин Смерть. – Король Маркус. Верно ли, что он не показывается на публике вовсе не из-за большой занятости, а по причине болезни? Король умирает?

– Дело не в болезни, – ответил Кел и подумал о Пожаре на море – горящей лодке, увитой цветами, – и в этот момент все стало на свои места.

Не говоря ни слова, он молниеносно поднял левую руку и сжал клинок Джиан.

Она поступила так, как он предполагал, – дернула нож на себя. Лезвие разрезало кожу, руку обожгла острая боль. Кел принял эту боль, приветствовал ее, крепче стиснул пальцы. Он почувствовал, как по запястью течет горячая кровь, и в голове прояснилось.

– Ssibal![13]– прошипела Джиан.

Кел немного знал язык Гымчосона и слышал это непристойное ругательство. Он улыбнулся, когда кровь закапала из его кулака на парчовую обивку сиденья.

Джиан обернулась к Королю Старьевщиков.

– Чокнутый ублюдок…

Кел начал насвистывать песенку под названием «Взбалмошная девственница», популярную у простого народа Кастеллана. Слова были очень, очень похабными.

– Он не чокнутый, – возразил Король Старьевщиков. Казалось, он не мог решить, как отнестись к поступку Кела: разозлиться или рассмеяться. – Вот, Ловец Мечей, возьмите.

И он протянул пленнику носовой платок из тонкого черного шелка.

Кел взял платок, перевязал кровоточившую руку. Порез был неглубоким, но длинным, на всю ладонь.

– Как вы догадались? – спросил Король Старьевщиков.

– О том, что вы меня отравили? – переспросил Кел. – Я уже испытывал на себе действие скополии. Джоливет называл ее «дыханием дьявола». Она заставляет людей говорить правду. – Он затянул узел. – Боль устраняет ее действие. И некоторые мысленные упражнения. Джоливет научил меня, что надо делать.

Джиан заинтересовалась.

– Я тоже хочу научиться этому.

– Скорее всего, наркотик был в вине, которым угостил меня Аспер, – продолжал Кел. – Значит, он работает на вас?

– Меррен не виноват, – сказал Король Старьевщиков. – Это я его уговорил. Точнее, подкупил. Он продаст вам то противоядие, о котором вы просили, если вам оно действительно нужно. Он не любит обманывать людей.

«А травить их – это, по его понятиям, вполне нормально», – подумал Кел, но решил, что нет смысла обсуждать вопросы морали с главой преступного мира Кастеллана.

– Итак, наш разговор окончен? Я не собираюсь вам ничего рассказывать о жизни во дворце.

– О, я на это и не рассчитывал. – Глаза Короля Старьевщиков мерцали. – Признаюсь, это было испытание. И вы его прошли. С блеском. Я знал, что Ловец Мечей станет превосходным дополнением к моей команде. И не только потому, что имеет доступ на Гору.

– Я не стану вашим пособником, – резко произнес Кел.

Джиан снова направила на него острие кинжала.

– Он не будет сотрудничать, – обратилась она к Королю Старьевщиков. – Позволь мне убить его сейчас. У него такое лицо – так и хочется его прирезать.

Кел старался не смотреть на дверь. Король Старьевщиков сказал, что она заперта, но если он наляжет на нее всем телом, может быть, замок не выдержит? Возможно, его и ждала смерть от удара о камни, но лучше рискнуть, чем погибнуть в душной карете от кинжала убийцы.

– Мы не будем его резать, – объявил Король Старьевщиков. – Я считаю, что рано или поздно он одумается. Я оптимист. – Взгляд его зеленых глаз, глаз цвета крокодильей чешуи или воды в канале, был прикован к лицу Кела. – Я скажу еще вот что напоследок. В качестве Ловца Мечей вы обязаны повсюду следовать за принцем и делать то, что делает он. Даже если вам хоть на час в день удается остаться в одиночестве, вы не свободны. Вы не можете выбирать, что вам делать, куда идти. Вы не можете строить собственные планы. Уверен, не о такой жизни вы мечтали. Все мы когда-то были детьми, и у каждого ребенка есть мечты.

– Мечты, – с горечью повторил Кел. – Мечты – это роскошь. Когда я жил в приюте, я мечтал о таких, например, вещах, как ужин. Лишний кусочек хлеба. Теплое одеяло. Мечтал о том, что, когда вырасту, стану вором-домушником, карманником, «пауком». А если мне повезет, буду работать на крупного вора вроде вас, – издевательским тоном добавил он. – Таких, как я, в семнадцать лет клеймят, а в двадцать уже вешают. Я не знал о том, что для меня возможна какая-то другая жизнь. И вот вы сидите передо мной и предлагаете мне предать людей, которые предложили мне лучшую жизнь, новые мечты. Простите, но это меня не интересует.

– Ах вот как. – Король Старьевщиков постучал кончиками пальцев по набалдашнику трости. Пальцы у него были очень длинные, белые, покрытые какими-то маленькими отметинами наподобие ожогов. – Выходит, вы доверяете им? Королю и его советникам, аристократам?

– Я доверяю Конору. – Кел тщательно подбирал слова. – Я хорошо знаю жизнь дворца. Много лет я изучал ее правила, ее обычаи, учился отличать тамошнюю ложь от правды. Я знаю, как найти выход из его лабиринтов. А вас я совсем не знаю.

Сардоническая усмешка сползла с губ Короля Старьевщиков, и его угловатое лицо стало суровым. Он отодвинул занавеску и постучал по стеклу костяшками пальцев.

– Вы меня еще узнаете. Я в этом уверен.

Карета замедлила движение, и Кел напрягся. Он уже понял, что Король Старьевщиков не принадлежит к людям, которые легко воспринимают отказ. Кел стал представлять себе, как его швыряют в какой-нибудь овраг или сбрасывают со скалы в море. Но когда дверь кареты открылась, он увидел фасад «Каравеллы» и фонари, качающиеся над крыльцом. В канале плескалась вода, ночной ветер приносил запахи дыма и морской воды.

Джиан не опускала оружие.

– Я все-таки думаю, что его надо убить, – сказала она. – Еще не поздно.

– Джиан, дорогая моя, – ответил Король Старьевщиков, – ты специалист по убийствам, именно поэтому я нанял тебя и плачу тебе деньги. Но я специалист по людям и людским характерам. И я знаю: он вернется.

Джиан спрятала кинжал.

– Тогда по крайней мере пусть поклянется молчать.

– Я не против того, чтобы Кел поведал легату Джоливету об оскорбительном предложении, полученном от преступника. Мне это безразлично, а для него может иметь кое-какие неприятные последствия. – Король Старьевщиков небрежно махнул обожженной рукой. – Давайте. Выходите из кареты. Не то я начну думать, что вам нравится мое общество.

Кел поднялся. Ноги едва слушались, рука сильно болела. Он только сейчас окончательно поверил в то, что ему не придется сражаться за свою жизнь.

– И еще одно, – добавил Король Старьевщиков, когда Кел спрыгнул на мостовую. – Когда вы передумаете – а это обязательно произойдет, – приходите сразу в Черный особняк. Назовите пароль – «Мореттус», – и вас пропустят. Запомните пароль и никому не говорите.

И Король Старьевщиков протянул руку, чтобы закрыть дверь.

Кел успел увидеть, как Джиан, глядя на него, приложила палец к губам, словно говоря: «Тсс». Кел не знал, относился ли запрет к паролю или вообще ко встрече с Королем Старьевщиков; в любом случае это не имело значения. Он не собирался никому рассказывать ни о первом, ни о втором.

Вернувшись в «Каравеллу», Кел обнаружил, что салон почти опустел. Большинство гостей, вероятно, выбрали себе партнеров на ночь и удалились наверх. Кто-то перевернул доску для игры в «замки», повсюду стояли бокалы с недопитым вином, на ковре виднелись следы туфелек и сапог – гости наступали в разлитый шоколад, давили ногами вишни. Предсказатель куда-то подевался, Санчия и Мирела тоже исчезли, но Антонетта Аллейн осталась. Она сидела на обитом шелком диване и болтала с какой-то куртизанкой с сиреневыми волосами. Кел удивился. О чем эти женщины могли разговаривать? Что между ними общего?

Монфокон и Роверж тоже присутствовали, но Фальконета и Конора не было видно. Никто не заметил появления Кела: все смотрели на сцену, которая недавно была занавешена гобеленами. Сейчас на ней разворачивалось безмолвное представление.

Кел, оставаясь в тени, прислонился к стене и попытался собраться с мыслями. Он уже не в первый раз видел эту сцену и знал, какие «пьесы» ставят в «Каравелле». Большинство из них представляли собой эротические интерпретации разных исторических событий. Гости, оставшиеся в салоне, наблюдали за тем, как обнаженный мужчина в белой маске черепа укладывал в кровать под черным балдахином женщину, одетую по моде позапрошлого века – в платье из жесткой плотной ткани, со множеством оборочек.

«Алис», – подумал Кел. Неужели Алис, устраивая ему встречу со своим братом, знала, что Меррен работает на Короля Старьевщиков? Неужели она знала, что юноша собирается отравить Кела, заставить его выдать бандиту государственные тайны? Эта мысль ему очень не понравилась. Кел знал Алис очень давно и доверял ей. Но потом он решил, что это маловероятно. Конор был для нее ценным клиентом; узнав о предательстве, он покинул бы ее заведение, а с ним и его «свита» – аристократы и богачи.

Актер на сцене, изображавший Смерть, снял со своей партнерши платье, и она осталась в тонкой сорочке. Он начал привязывать ее руки к спинке черной кровати длинными алыми лентами.

Кел почувствовал на себе чей-то взгляд. Его учили замечать, когда за ним наблюдают. Антонетта Аллейн смотрела на него с непроницаемым выражением лица, играя медальоном.

– Мне кажется, сейчас они изображают Алую Чуму, – произнес кто-то за спиной у Кела. – На улицах лежат мертвые тела, а Смерть берет себе любовницу. Красные ленты – это болезнь. Она займется любовью со Смертью и умрет от этого.

Кел обернулся и с удивлением обнаружил рядом Силлу. Это была высокая девушка, почти такая же высокая, как он, с тонкой талией и узкими плечами; корсет зеленого бархатного платья, отделанного кружевами, приподнимал ее маленькую грудь. Разрезы на юбке позволяли видеть длинные стройные ноги. У нее были веснушки, синие глаза и веселая, искренняя улыбка, которая и привлекла его к ней тогда, в пятнадцать лет. Он подумал, что женщина, которая так улыбается, должна быть доброй, что она будет терпеть его неопытность, будет смеяться вместе с ним, пока он будет учиться тому, что надо делать и как.

И Кел оказался прав, поэтому до сих пор был к ней неравнодушен. Он постарался временно забыть о своих подозрениях и улыбнулся куртизанке.

– Можно было заразиться Алой Чумой, занимаясь любовью со Смертью? – переспросил он. – Не помню, чтобы на уроках истории, посвященных этому периоду, нам что-то такое говорили. Вот они, недостатки образования во дворце. Учителя уделяют слишком много внимания совершенно ненужным вещам.

– Полностью согласна. – Силла обняла его.

Мужчина на сцене снял с «актрисы» нижнюю юбку, и она теперь была полностью обнажена, если не считать алых лент на запястьях и щиколотках и гривы темных волос. «Смерть» сбросил маску, забрался на черные бархатные простыни и навис над женщиной; ее белое тело выгнулось ему навстречу. Зрители принялись поощрять его громкими возгласами, как будто наблюдали спортивное состязание на Большой Арене.

– Мне надо найти Конора, – пробормотал Кел, хотя ему хотелось вовсе не этого.

Тело Силлы, прижимавшееся к его боку, было таким мягким и теплым, и он не мог отделаться от мысли о том, что с ней забудет все. Забудет слова Короля Старьевщиков, забудет о том, как совершил глупость и позволил Меррену Асперу себя обмануть, забудет о своих подозрениях относительно Алис… О Хадии, которая передала ему ложное сообщение, чтобы выманить его на улицу. Знала ли она, что это ловушка?

– Принц отправился наверх с Аудетой, – сказала Силла. – Он развлекается, с ним все в порядке. Тебе не о чем беспокоиться. – Она сплела пальцы с пальцами Кела, и ее глаза потемнели. – Идем со мной.

Силла знала, что он не станет предаваться наслаждениям на глазах у аристократов с Горы или членов Семей Хартий, по той же самой причине, по которой он не напивался до бесчувствия и не принимал маковые капли в их компании. Предаваться наслаждениям означало потерять бдительность. Даже наедине с Силлой или другой куртизанкой Кел не мог себе этого позволить. Не мог до конца расслабиться. Инстинкт не позволял ему этого.

И все же… Он знал, что Антонетта по-прежнему смотрит на него, и не смог сдержаться. Кел привлек к себе Силлу, провел кончиками пальцев по ее шее, приподнял подбородок. Целуя ее алый рот, он чувствовал соленый вкус ее губной помады, наслаждался прикосновениями ее языка. Держа в руках ее голову, он чувствовал на себе взгляд Антонетты, знал, что она смотрит на них. Он думал, что это смутит его, но нет – напротив, он почувствовал прилив желания. «Ты пришла сюда, чтобы узнать, как люди ведут себя в борделе, – думал он. – Пожалуйста, любуйся сколько угодно».

Силла отстранилась первой. Она негромко мурлыкала и смеялась. Кел рассеянно отметил, что Антонетта больше не смотрит на них. Она сидела неподвижно, повернувшись к сцене.

– Ты сегодня нетерпелив, как мальчишка, – прошептала Силла. – Идем.

Она взяла его за руку и повела прочь из комнаты, к небольшой арке. На пороге Кел обернулся и быстрым взглядом окинул салон. Он заметил Монфокона, который внимательно смотрел на сцену, положив руку на голову молодого человека, стоявшего перед ним на коленях. «Это тот, который гадал на картах», – вспомнил Кел. Монфокон был не единственным: по углам шевелились какие-то тени, мелькали обнаженные руки, ноги, слышалось прерывистое дыхание. Во всем этом было что-то фальшивое и жалкое, и он почувствовал себя глупо из-за того, что пытался скандализовать Антонетту поцелуями. Следуя за Силлой, он замечал намного более скандальные вещи.

В помещении за аркой находилось несколько занавешенных альковов. Силла привела его к одному из них и задернула занавеску. Внутри стенки алькова были обиты розовым бархатом, в бронзовых светильниках горели красные свечи. Силла поманила его к себе, подняла голову, ожидая поцелуя.

Они встречались достаточно часто и знали, чего хотят друг от друга. Она прижалась к Келу, пока он целовал ее, но ему было нужно большее. Он не мог получить забвение, но мог отвлечься, хотя бы ненадолго. Его руки скользнули за ее корсаж, ласкали ее округлые груди. Она наверняка заметила повязку на его правой руке, но не подала виду. Силла негромко застонала, провела ладонью по его груди, нащупала пояс.

– Ты такой красивый, – прошептала она, делая движение ему навстречу.

Он уже желал ее, и ее движения доставляли ему удовольствие – каждое движение было подобно глотку бренди, оно обжигало, но успокаивало, и голос Короля Старьевщиков наконец смолк.

– Некоторые благородные распускаются, их тела становятся дряблыми, как тесто. – Она просунула руки под его рубашку. – Но не ты.

Кел подумал, что за это он должен благодарить Джоливета. Благородные могли себе позволить растолстеть, отрастить брюхо; им не нужно было ни сражаться, ни защищать себя или других. «Но я щит принца. А щит должен быть железным».

Силла уже расстегивала пуговицы на его штанах. Кел позволил себе прикрыть глаза. Он знал, что его телу приятно. Удовольствие было таким же знакомым, как боль. Он постарался сфокусироваться на этом ощущении, на настоящем. На Силле, на ее бледной коже, которая в атмосфере алькова казалась розовой, на ее мягких, густых волосах, источавших аромат лаванды. Она провела пальцем по внутренней стороне пояса его брюк, засмеялась.

– Штаны, подбитые бархатом?

Он лизнул ее нижнюю губу.

– Это штаны Конора.

Она наклонила голову набок.

– Тогда я, пожалуй, не буду их рвать. – Она сунула руку дальше, принялась гладить его. Ее ладонь была горячей. – А он позволяет тебе брать другие свои вещи? – прошептала она, и он не сразу понял, что она говорит о принце. – Например, корону? Мне кажется, в короне ты выглядел бы просто сногсшибательно.

«Сегодня я надевал корону Аврелианов». Но он не мог сказать ей этого. Келу вдруг пришло в голову: если Король Старьевщиков и Джиан знали о том, что он Ловец Мечей, может быть, Меррен тоже об этом знал? А как насчет Алис? И Хадии? Кто еще знает?

«Клянусь серым адом, прекрати это, – велел он себе. – Думай о настоящем».

Силла не будет возражать, если он задерет ей юбки и прижмет ее к стене прямо здесь. Он без труда сможет удержать ее. Они делали так прежде. Ему нужно было забыться, утонуть в ней, в наслаждении, которое она давала ему. Он сжал ее бедра, и в этот момент бархатную занавеску отдернули.

На них смотрела Антонетта Аллейн.

– Ой, – прошептала она, прижав руку ко рту. – О Боги.

– Какого дьявола, Антонетта? – Кел рывком натянул штаны и принялся торопливо их застегивать. – Что стряслось? Тебе нужно, чтобы кто-то отвез тебя домой?

Антонетта покраснела до корней волос.

– Я не знала…

– А как ты думала, дорогуша, чем мы здесь занимаемся – стихи друг другу читаем? – протянула Силла. Шнурки ее корсета развязались, но она не сделала попытки поправить одежду. – А может, ты надеялась, что мы тебя третьей возьмем? – Она ухмыльнулась. – Это уж как Келлиан скажет.

– Не смей так говорить с ней, – машинально произнес Кел.

Силла перестала улыбаться и прищурилась.

Он еще сильнее разозлился на Антонетту и, обернувшись к ней, рявкнул:

– Если тебе так срочно нужно домой, госпожа Алис найдет тебе карету!..

– Нет, не в этом дело, – перебила его Антонетта. – Я поднималась в библиотеку и наткнулась на Фальконета. Он был в панике. Велел мне бежать и привести тебя. – Она нахмурилась. – Это Конор. Ты ему нужен. С ним что-то не так.

Кел похолодел и услышал, как Силла сдавленно охнула.

– Что ты имеешь в виду?

Но Силла уже совала ему в руки рубашку; он даже не помнил, когда успел ее снять. Он поцеловал девушку в лоб, быстро оделся и побежал за Антонеттой через главный салон, к лестнице.

– Что случилось? – тихо, но настойчиво спросил он. – Силла сказала, что Конор ушел с Аудетой…

– Не знаю, – ответила Антонетта, не глядя на него. – Джосс мне не сказал. Просто велел сходить за тобой.

Эти слова еще сильнее встревожили Кела. Если Фальконет настолько потерял голову, что послал за ним Антонетту, это не предвещало ничего хорошего.

– Я не думала, что ты нуждаешься в услугах куртизанок, – снова заговорила Антонетта, когда они оказались на лестничной площадке. – Не знаю почему. Глупо с моей стороны, конечно.

– Ты права, очень глупо, – язвительно ответил Кел. – Мне нечего и мечтать о сыновьях и дочерях семей с Горы – твоя матушка достаточно ясно дала мне это понять.

Ему показалось, что Антонетта вздрогнула. Но нет, наверное, это его воображение. Она осматривала коридор.

Они поднялись на третий этаж, где находились комнаты проституток, и одна из дверей посередине коридора была открыта – вероятно, это и была дверь Аудеты. На полу рядом с дверью сидел Конор. Пол вокруг него был забрызган красным. Он откинул голову назад, а его левая рука выглядела как-то странно – как будто на ней была надета алая перчатка до локтя. Фальконет, опустившись на колени рядом с принцем, смотрел на него. Джосс был в растерянности, что случалось с ним очень редко.

– Конор… – Антонетта шагнула вперед, но Кел заметил, что Фальконет покачал головой, и поймал девушку за локоть.

– Лучше не надо, – сказал он. – Подожди нас внизу. – Он помолчал и добавил: —И не забудь, если тебе что-то понадобится, донна Алис обо всем позаботится.

«Или позаботится о тебе, если ты чувствуешь себя не в своей тарелке». Но он не стал говорить этого вслух. Антонетта была взрослой женщиной и сама решала, что ей делать, а чего не делать, – по крайней мере, в определенных пределах. Когда-то Кел был ее защитником, но на своем первом балу она ясно дала ему понять, что больше не нуждается в его опеке.

Антонетта прикусила нижнюю губу – у нее была такая привычка – и обеспокоенно посмотрела на Конора.

– Позаботься о нем, – произнесла она и ушла.

«Разумеется, я о нем позабочусь. Это моя работа».

Но, конечно же, это было нечто большее, чем работа. Кел, забыв об Антонетте, бросился к Конору и опустился на пол рядом с Фальконетом. Конор, как это ни странно, был до сих пор в короне, и золотые крылья запутались в черных кудрях. Принц вздрогнул, когда Кел положил руку ему на плечо, и прищурил серые глаза.

– Ты, – неразборчиво пробормотал он. Он был очень пьян, намного сильнее, чем ожидал Кел. – Где ты был?

– Я был с Силлой.

Конор слегка улыбнулся.

– Она тебе нравится.

У него был странный, какой-то равнодушный голос, и Кел напрягся. Что еще может он сказать в таком состоянии? А ведь Фальконет был совсем рядом.

– Да, более или менее. – Кел застыл, а Конор протянул руку и схватил его за ворот рубахи. – Но я уже повеселился. Тебе нехорошо. Идем, я отвезу тебя домой.

Конор опустил взгляд. У него были очень длинные черные ресницы. Королева Лилибет часто говорила, что с возрастом они станут короче, но ресницы остались – трогательная невинная черта на его взрослом и уже далеко не невинном лице.

– Не во дворец. Нет.

– Конор.

Кел буквально спиной чувствовал взгляд Фальконета. Он обернулся и свирепо взглянул на Джосса, после чего тот поднялся и просунул голову в полуоткрытую дверь спальни Аудеты. Через несколько секунд на пороге появилась сама Аудета, завернутая в одеяло. Вокруг глаз были размазаны остатки красной и золотой краски. Она готова была расплакаться и выглядела совсем юной.

Конор сжал в пальцах рубашку Кела. Кел чувствовал исходящий от него металлический запах крови.

Аудета тихо пробормотала:

– Это окно. Он стукнул по стеклу… – Она содрогнулась. – Разбил его кулаком.

Кел взял руку Конора. Она была покрыта небольшими порезами, но его насторожила длинная рана на ребре ладони. «Мы оба сегодня повредили себе руки», – подумал он, и почему-то это совпадение не удивило его.

Он развязал черный платок, которым забинтовал свою рану, и обмотал его вокруг руки Конора. Все равно порез у него на ладони уже не кровоточил.

– Джосс, – сказал он, – спускайся к остальным. Возьми с собой Аудету. Ведите себя так, словно ничего не случилось.

Фальконет что-то негромко сказал женщине, и та ушла в комнату.

– Ты уверен? – спросил он, с тревогой глядя на Кела.

– Да, – кивнул Кел. – И проследи за тем, чтобы Антонетту отвезли домой. Ей нечего здесь делать.

Монфокон или Роверж сказали бы: «А тебе какое дело до Антонетты?» или «Почему я должен выполнять твои приказы?» Ни тот ни другой не согласился бы уйти; они попытались бы подслушать разговоры принца. «По крайней мере, повезло в том, что с Конором был Фальконет», – подумал Кел. Этот человек тоже любил быть в курсе дела, как и все на Горе, но он не был таким злостным сплетником. И хотя Кел, разумеется, не мог приказывать Фальконету, тот знал, что Конор прислушивается к своему другу, а это тоже кое-что значило.

Фальконет кивнул, давая понять, что выполнит просьбу Кела. Аудета вышла из своей комнаты; она заново накрасила глаза и завернулась в желтую шелковую шаль. Она пошла за Фальконетом к лестнице, но по дороге несколько раз нервно оглянулась на Конора. Кел надеялся на то, что Фальконету удастся убедить ее помалкивать о происшедшем. Если кто-то и мог это сделать, то только он.

– Все хорошо, Кон, – мягко произнес Кел. Таким тоном он говорил с Конором много лет назад, когда принц просыпался глухой ночью от кошмарного сна. – Но скажи, зачем ты разбил стекло? Ты рассердился на Аудету? Или на Фальконета?

– Нет. – Конор все еще цеплялся здоровой рукой за рубашку Кела. – Я подумал, что смогу забыть… с ними. Но не смог.

«Забыть о чем?» Кел вспомнил, как несколько минут назад он был с Силлой и приказывал себе забыть, «думать о настоящем». Но Конор…

– Это из-за женитьбы? – предположил он. – Знаешь, ведь тебе не обязательно жениться, если ты не хочешь.

На лице Конора промелькнуло хитрое выражение, какое бывает у очень пьяных людей.

– А мне кажется, обязательно, – пробормотал он. – Придется, ничего не поделаешь.

Этого Кел не ожидал услышать.

– Что? Они же не могут заставить тебя, Кон.

Конор перебирал ткань в пальцах.

– Не в родителях дело, – сказал он. – Я совершил несколько ошибок, Кел. Крупных ошибок.

– Тогда мы их исправим. Все можно исправить. Я тебе помогу.

Конор покачал головой.

– Знаешь, меня учили искусству войны. Тактика, стратегия, карты сражений и все такое. – Он умоляюще смотрел на Кела. – Я не могу победить то, что невозможно найти, что невозможно увидеть.

– Конор…

– Это мой город, – всхлипывал Конор. – Это мой город, правда, Кел? Кастеллан принадлежит мне.

Кел размышлял о том, смогут ли они выбраться из здания через черный ход. Нельзя было появляться в салоне, нельзя было, чтобы принца видели в таком состоянии. Особенно если он продолжит это бессвязное бормотание.

– Конор, – ласково сказал Кел, – ты пьян, вот и все. Ты – принц; Кастеллан принадлежит тебе. Его корабли и караваны принадлежат тебе. И его народ любит тебя. Ты видел это сегодня.

– Не… – медленно произнес Конор. – Не… весь народ.

Но Кел не успел спросить, что он имел в виду, – на лестнице послышались шаги. Это была Алис. Увидев Конора, она озабоченно нахмурилась, но, казалось, не была удивлена. Возможно, Фальконет ей все рассказал. Возможно, Конор уже был пьян, когда она уводила его наверх. Еще вчера Кел заговорил бы с ней о принце, но сейчас он не был уверен в том, что может доверять Алис.

Но он последовал за ней к черному ходу, где уже оказались приготовлены лошади. Хозяйка борделя извиняющимся тоном спросила, хорошо ли принц провел время в ее заведении. Кел подумал о встрече с Мерреном, и ему захотелось потребовать у нее ответов, но он лишь заверил Алис в том, что с принцем все в порядке. В конце концов, Конор был рядом. Он был сильно пьян, но все же кое-что соображал. Кел решил оставить вопросы при себе и холодно попрощался с женщиной, пока Конор забирался в седло, стараясь не потревожить раненую руку.

Келу уже много раз приходилось доставлять пьяного Конора домой, и он не сомневался в том, что сегодня все пройдет благополучно. Конор был искусным наездником, а Асти и Матикс знали дорогу во дворец. Они с Конором вернутся в свои апартаменты, лягут спать, а утром выпьют специального снадобья от похмелья, которое приготовит дон Валон; потом они отправятся на тренировку под неодобрительным взглядом Джоливета, затем к принцу придут с визитами аристократы… Словом, это будет обычный день.

Вспомнит ли Конор, как он поранил руку и что сказал Келу? Слова, которых Кел никогда не слышал от него: «Я совершил несколько ошибок, Кел. Крупных ошибок».

Другой голос заглушил слова Конора. «Вы не можете выбирать, что вам делать, куда идти. Вы не можете строить собственные планы. Уверен, не о такой жизни вы мечтали. Все мы когда-то были детьми, и у каждого ребенка есть мечты».

Нет, Король Старьевщиков – лжец. Преступник и лжец. Глупо вспоминать его болтовню. А Конор чего только не наговорит, когда напьется. Не надо придавать его словам большого значения.

Конор, который уехал вперед, крикнул Келу, чтобы тот пришпорил лошадь; они скакали по Дворцовой улице, дорога шла в гору. Кел заметил бумажную корону, запутавшуюся в поводьях Асти. Корона уже порвалась; разумеется, а как же иначе. Она же была ненастоящей.

Эпоха королей-чародеев была эпохой невиданного расцвета. Возникали крупные города, сверкавшие мрамором и позолотой. Короли и королевы строили для себя дворцы, павильоны и висячие сады, но возводили также и общественные здания – библиотеки, больницы, детские приюты и академии, где обучали магии.

Но только тем людям, которые посещали академии – а их число строго контролировалось, – было позволено заниматься Высокой Магией, требовавшей использования Слова. Низшая магия, которая обходилась без Слова, процветала среди простого народа, особенно в ней преуспели торговцы, которые совершали путешествия в далекие страны. Низшая магия использовала комбинации слов и цифр, выгравированных на амулетах, и короли-чародеи терпели ее только потому, что ее возможности были ограничены.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 5

Как и предполагал Кел, день после посещения «Каравеллы» прошел без особенностей. Конор проснулся с жутким похмельем. Кел сходил на кухню за знаменитым средством дона Валона – отвратительной на вид смесью, содержавшей сырые яйца, красный перец, горячий уксус и некий тайный ингредиент, который повар отказывался называть. Проглотив снадобье, Конор прекратил жаловаться на головную боль и начал жаловаться на вкус напитка.

– Ты помнишь что-нибудь о прошлой ночи? – спросил Кел, когда Конор выполз из постели. – Помнишь, ты сказал мне, что совершил какую-то ужасную ошибку?

– Эта ужасная ошибка заключалась в том, что я ударил Шарлона Ровержа кулаком в лицо? – Конор развязал черный носовой платок и, морщась, разглядывал рану. – Если так, я порезал руку о его скулу.

Кел покачал головой.

– Значит, задел стакан, – сказал Конор. – Не надо звать Гаскета; будет только хуже. Буду вариться в тепидарии до тех пор, пока не получится суп из принца.

Он скинул одежду и направился к двери, которая вела в бани. Кел подумал, не стоит ли напомнить Конору о том, что он не снял корону, но решил, что не стоит. От горячей воды и пара с ней ничего не случится.

Когда Кел был моложе, он думал, что однажды ему предоставят собственную комнату – соседнюю со спальней Конора, конечно, но все-таки отдельную. Этого не произошло. Джоливет настоял на том, чтобы Кел и дальше спал рядом с Конором, на случай если что-то произойдет ночью. А когда Кел спросил об этом у Конора и сказал, мол, тот наверняка пожелал бы спать в отдельной комнате, принц ответил, что ему не очень хочется оставаться наедине со своими мыслями. Но если Кел действительно хочет получить собственную комнату, то он, Конор, позаботится об этом. Однако видно было, что принцу неприятна мысль об одиночестве, и Кел больше не затрагивал эту тему.

Даже королева Лилибет делила спальню со своими фрейлинами и в случае необходимости звала их с помощью золотого колокольчика. После Пожара на море мастер Фаустен спал на походной кровати за дверью короля Маркуса в Звездной башне. В конце концов, апартаменты Конора состояли не только из спальни; ему принадлежала и библиотека, находившаяся этажом выше, и крыша Западной башни, и тепидарий. При желании здесь можно было уединиться, и Кел решил, что с его стороны было неразумно заводить этот разговор.

Кел, который уже принял ванну, начал одеваться, стараясь не обращать внимания на боль в правой руке.

В апартаментах было три гардероба. Один, самый большой, предназначался для одежды Конора. Во втором хранились костюмы, в которых принц обычно появлялся на публике и на торжественных приемах, в случаях, когда Келу нужно было занимать его место; поэтому комплектов одежды было два: по два фрака, по две пары брюк и сапог. А третий шкаф принадлежал Келу и был забит одеждой в маракандском стиле. Ведь, в конце концов, разве он не амирза Кел Анджуман, кузен принца? Лилибет не без удовольствия занималась подбором его гардероба, который должен был это подчеркивать. Здесь висели шелковые туники ярких цветов с широкими рукавами, цветастые шарфы, длинные узкие камзолы из золотой или бронзовой парчи с разрезами на рукавах, сквозь которые виднелась зеленая шелковая подкладка. (Зеленый был цветом маракандского флага, и Лилибет очень редко носила другие цвета.)

Кел оделся во все черное, сверху надел зеленый камзол и застегнул его на все пуговицы. Широкие рукава оказались очень кстати, потому что скрывали кинжалы, укрепленные на запястьях с помощью кожаных ремней. Насколько ему было известно, у Конора не было особенных планов на сегодня, но подготовиться не мешало.

Они позавтракали во дворе кастеля Митата.

Маривент представлял собой не один огромный замок, а группу дворцов (такой дворец назывался «кастель»), разбросанных среди пышной зелени. Утверждали, что это облегчало оборону, – даже если бы вражеская армия проникла за крепостную стену, врагам пришлось бы осаждать множество крепостей. Но Кел не был уверен в том, что это правда. Возможно, короли и королевы, правившие Кастелланом в течение веков, просто предпочитали строить новые здания вместо того, чтобы расширять кастель Антен – самый старый дворец, в котором располагались тронный зал и Сияющая галерея.

Кастель Митат находился в самом центре Маривента; это было квадратное в плане здание, которое венчала приземистая Западная башня; с башни открывался вид на Кастеллан и гавань. Внутренний двор, наполовину погруженный в тень от перголы, увитой цветущими растениями, был ярким, как шкатулка с драгоценностями. Крупные оранжевые и красные цветки висели среди листвы, словно серьги из полированного коралла. В центре двора находились солнечные часы с мозаикой из алых и зеленых квадратиков, изображавшей бракосочетание Лилибет и Маркуса. Зеленый символизировал Мараканд, красный – Кастеллан.

Судя по часам, время близилось к полудню, но Конор приказал подать завтрак: хлеб, мед, инжир, мягкий белый козий сыр, холодный пирог с дичью. И вино, разумеется. Конор налил себе бокал и поднял его на свет; на каменные плиты упали разноцветные блики.

– Возможно, нам стоит вернуться в «Каравеллу», – предложил Кел. Он лениво чистил плод инжира; у него не появилось аппетита. – Поскольку ты забыл, что было вчера.

– Я не все забыл, – возразил Конор.

Он снял корону, а может, потерял ее в тепидарии. Под его серыми глазами залегли тени. Когда-то у них с Конором были глаза разного цвета, но это различие давно исчезло.

– Я помню, как Фальконет проделывал по-настоящему скандальные вещи с Аудетой. А ей, по-моему, нравилось. Надо бы мне спросить его, как…

– Ну вот, если ты отлично провел там время, еще одна причина, чтобы вернуться. Прихватим Фальконета, если хочешь.

«А пока вы втроем развлекаетесь, я найду Меррена и потребую ответов на кое-какие вопросы».

– Я предпочитаю не надевать один и тот же предмет одежды два раза подряд и не проводить два вечера подряд одинаковым образом. – Конор вертел в руке бокал. – Если ты скучаешь по Силле, мы всегда можем пригласить ее сюда.

«Где у меня нет собственной спальни? Спасибо, не надо», – подумал Кел. Но тут же упрекнул себя в несправедливости. Конору нужно было, чтобы он постоянно находился поблизости. Так должно было продолжаться до женитьбы принца. Кстати, насчет женитьбы…

– Значит, ты всерьез задумался о браке? Малгаси, Кутани, Ганза…

Конор со стуком поставил бокал на стол.

– Боги, нет. Что это ты вбил себе в голову?

«Он действительно не помнит», – подумал Кел и испытал одновременно облегчение и раздражение. Ему хотелось знать, что разозлило Конора до такой степени, что он ударил кулаком по оконному стеклу. Возможно, то, что делал Фальконет с Аудетой, оказалось очень, очень необычным.

– Я задумался вот о чем, – говорил Конор, сверкая глазами. – Прежде чем я женюсь, я хочу повидать мир. Я кронпринц Кастеллана, но никогда не бывал дальше Вальдерана. А там и смотреть не на что, кроме лошадей.

– Превосходных лошадей, – заметил Кел. Асти и Матикс были подарены принцу королем Вальдерана. – И пахотных земель.

Конор хмыкнул. Значит, разговор в карете он все-таки помнил.

– Я не забыл о том, что пообещал тебе путешествия, в тот день, давным-давно, – сказал он. – И исключительную судьбу.

«Ты увидишь вещи, недоступные большинству людей. Будешь путешествовать и объездишь весь мир».

С тех пор они часто говорили о местах, которые хотели бы увидеть, – о парящих над землей рынках Шэньчжоу, о башнях Аквилы, о серебряных мостах, которые соединяли шесть холмов Фавара, малгасийской столицы, – но все это были абстрактные, отвлеченные разговоры. Да, Кел немного путешествовал в компании Конора, но эти поездки совсем не походили на его мечты о кораблях и синей воде, о чайках, кружащих над мачтами. Путешествие в обществе члена королевской семьи было настоящим кошмаром – десятки лошадей и фургонов, сундуки и солдаты, повара и ванны. Им редко удавалось двигаться дольше нескольких часов без остановок на обед или ночлег.

– Моя жизнь уже является во многом исключительной, – сказал Кел. – Большинство людей и не подозревают о том, что такое возможно.

Конор наклонился вперед.

– Я вот что подумал, – сказал он. – Как насчет Мараканда?

– Ты хочешь поехать в Мараканд? По Золотым Дорогам?

Конор небрежно пожал левым плечом.

– А что здесь такого? Ведь я наполовину маракандец, разве нет?

Кел откусил кусочек абрикоса и задумался. Лилибет прилагала немало усилий для того, чтобы ее сын не забывал о своих корнях и о ее родной стране. Его – и Кела, разумеется, – обучали языку Мараканда, оба бегло говорили на нем. Они были знакомы с историей королевской семьи Мараканда и Двойного Трона, который сейчас занимали братья Лилибет. Они знали историю государства, всех крупнейших аристократических семей. Но Конор никогда прежде не говорил о поездке в Мараканд. Кел подозревал, что страстная любовь Лилибет к ее родине несколько напрягала Конора, и он чувствовал, что, несмотря на его родство с королевской семьей, там его всегда будут считать чужаком.

– Дорогой мой!

Во дворе появилась королева, облаченная в платье из сверкающего изумрудного атласа; талия была туго затянута, длинные юбки взметали пыль. Две фрейлины, сопровождавшие ее, не поднимали глаз. Их темные волосы были убраны под зеленые, как папоротник, чепцы.

– Как ты себя чувствуешь? Как прошел вчерашний день?

Разумеется, она обращалась к Конору. Она практически всегда вела себя так, словно Кела не существовало, и лишь в случае крайней необходимости заговаривала с ним или упоминала его имя. Точно так же она относилась к своим придворным дамам, которые сейчас остановились на почтительном расстоянии от королевы и ее сына и делали вид, будто любуются солнечными часами.

– Кел произнес превосходную речь, – сказал Конор. – Она произвела большое впечатление на народ.

– Ты, должно быть, так разочарован, дорогой. Джоливет излишне осторожен. – Она подошла к Конору сзади и взъерошила его волосы; изумруды, украшавшие ее пальцы, сверкали в его черных кудрях. – Уверена, никто не желает тебе зла. Это просто невозможно.

У Конора на щеке подергивался мускул. Кел понял, что он с трудом сдерживается; не было смысла возражать Лилибет и убеждать ее в том, что ни один представитель королевской семьи не может быть любим всеми гражданами без исключения. Лилибет предпочитала жить в выдуманном мире, и любые возражения вызывали у нее лишь недовольство и даже гнев.

– О чем ты сейчас говорил, мой драгоценный? Мне показалось, ты очень оживлен.

– О Мараканде, – ответил Конор. – А именно о моем желании посетить эту страну. Как смешно – я связан с Маракандом самыми прочными узами, но ни разу там не был. Вы с отцом являетесь олицетворением альянса Мараканда и Кастеллана, но ведь именно мне предстоит поддерживать мир и согласие между нашими странами. Они должны знать меня в лицо.

– Сатрапы знают тебя в лицо. Они посещают нас ежегодно, – рассеянно произнесла Лилибет.

Сатрапами называли послов Мараканда, и их визиты являлись важными событиями в жизни королевы. Она немало времени проводила с ними, выслушивая сплетни о далеком дворе Джахана, а потом неделями не могла говорить ни о чем, кроме Мараканда: там все было лучше, все было разумнее устроено, и города, и природа были прекраснее. Но, несмотря на эти разговоры, она ни разу не посетила родину после свадьбы. Келу иногда приходила в голову непочтительная мысль: королева отлично знала, что ее воспоминания не имеют никакого отношения к реальности и представляют собой идеализированные фантазии, и не хотела их разрушать.

– Но это чудесная мысль.

– Рад, что вы одобряете ее, – ответил Конор. – Мы можем отправиться в путь на следующей неделе.

Кел подавился своим абрикосом. «На следующей неделе?» Одна только подготовка королевского эскорта – палаток, постелей, лошадей, мулов, даров для двора Джахана, продуктов, которые не портились в пути, – должна была занять несколько недель.

– Конор, не говори глупостей. Ты не можешь уехать на следующей неделе. Во дворце прием в честь малгасийского посла. А потом Весенний Фестиваль, Бал Солнцестояния…

Лицо Конора сделалось каменным.

– Во дворце чуть ли не каждый день проходят празднества и пиры, мехрабаан, – произнес он, намеренно используя маракандское слово, означавшее «мать». – Уверен, вы позволите мне пропустить несколько праздников ради благородной цели.

Но Лилибет поджала губы – верный признак того, что сдаваться без боя она не собиралась. Конор был прав, во Дворце редкая неделя проходила без торжественных мероприятий, и любимым занятием Лилибет была организация приемов. Она неделями и месяцами обдумывала украшения, цветовую гамму, танцы и фейерверки, блюда и музыку. Когда Кел впервые появился в Маривенте ребенком, он решил, что попал на какой-то редкостный волшебный пир. Теперь он знал, что такие пиры устраивались каждый месяц, и магия давно рассеялась.

– Конор, – сказала Лилибет, – твое желание укрепить международные связи Кастеллана весьма похвально, но мы с твоим отцом были бы очень рады, если бы ты превыше всего ставил долг перед собственным государством.

– Отец так сказал? – Голос Конора дрогнул.

Лилибет не ответила на вопрос.

– По правде говоря, мне бы хотелось, чтобы ты председательствовал на завтрашнем совещании в Палате Солнечных Часов. Тебе уже не раз приходилось присутствовать на них, и ты знаешь, как они проходят.

Интересно. Палата Солнечных Часов представляла собой помещение, где Семьи Хартий уже на протяжении многих поколений встречались для обсуждения торговли, дипломатических вопросов и текущего состояния дел в Кастеллане; король или королева всегда присутствовали, чтобы направлять дискуссию, и последнее слово в любом вопросе было за Домом Аврелианов. В последние годы Лилибет при поддержке Майеша Бенсимона представляла короля на этих собраниях – всегда с бесстрастным, скучающим лицом.

А теперь она хотела, чтобы Конор занял ее место, и, судя по выражению ее лица, возражения были бесполезны.

– Если бы отец смог… – начал Конор.

Лилибет уже качала головой. Ее черные кудри, в которых до сих пор не было ни единого седого волоска, блестели на солнце. Кел чувствовал, что она наблюдает за ним – несмотря на ее попытки игнорировать его, она всегда следила за своими словами в его присутствии.

– Ты же знаешь, что это невозможно.

– Если я буду руководить совещанием в одиночку, поползут разные слухи, – возразил Конор.

– Дорогой, – произнесла Лилибет довольно холодно, – единственный путь предотвратить распространение слухов – это показать аристократам, что власть находится в твоих руках. Именно это ты и должен сделать завтра. Ты должен контролировать ситуацию. Как только ты продемонстрируешь, что на это способен, мы можем обсудить поездку в Мараканд. Может быть, ты проведешь там медовый месяц.

С этими словами она ушла. Подол ее зеленой юбки оставлял в пыли след, подобно хвосту павлина. Фрейлины поспешили за королевой, а Конор откинулся на спинку стула, глядя прямо перед собой.

– Заседание в Палате Солнечных Часов – это ничего страшного, – заговорил Кел. – Ты уже сотню раз их видел. Ты справишься.

Конор рассеянно кивнул. Келу пришло в голову, что завтра днем у него может появиться время для себя, возможно, даже освободится целый вечер. Это зависело от того, как долго будет продолжаться совещание. Ему нужно было лишь найти Меррена Аспера, пригрозить ему, вытрясти из него правду и вернуться. Меррен был не солдатом, а ученым; Кел знал, что он расколется быстро.

– Ты пойдешь со мной, – сказал Конор.

Это была не просьба, и Кел подумал: а замечает ли Конор вообще разницу между просьбой и приказом? С другой стороны, какая разница? Кел в любом случае не мог отказаться. А возмущаться было бессмысленно. И не просто бессмысленно. Опасно.

– Разумеется, – ответил Кел, вздохнув про себя.

Значит, придется выбраться из дворца в другой раз. Может быть, сегодня вечером. Ведь, насколько он знал, у Конора не было никаких планов.

Конор не слышал его. Он невидящим взглядом смотрел вдаль, положив ладони на стол перед собой. Только в этот момент Кел понял: Лилибет наверняка заметила незажившие раны на правой руке сына, но не сказала о них ни слова.

– Зофия, дорогая, – произнесла Лин, – а сейчас нам нужно будет выпить вот эти пилюли. Вот так, хорошая девочка.

«Хорошая девочка» – дама в возрасте девяносто одного года с белыми волосами, хрупкими костями и упрямым характером – сердито уставилась на Лин единственным глазом. Второй был закрыт повязкой; женщина утверждала, что потеряла его во время морского сражения неподалеку от малгасийского побережья. Сражалась она там с королевским флотом. Зофия Ковати в молодости была пираткой, и ее боялись не меньше, чем мужчину. Она до сих пор выглядела довольно свирепо: белые волосы, торчащие во все стороны, полный рот искусственных зубов. И еще у нее была целая коллекция военных кителей с медными пуговицами, которые она носила поверх пышных юбок, вышедших из моды десятки лет назад.

Лин решила изменить тактику.

– Вы же знаете, что случится, если вы их не примете. Поскольку вы мне не доверяете, мне придется прислать к вам доктора из Кастеллана.

Зофия помрачнела.

– Он заставит меня запихивать эти пилюли в задницу.

Лин постаралась скрыть улыбку. Пациентка была права; доктора мальбушим были одержимы суппозиториями по причинам, о которых ей оставалось только догадываться. Она предполагала, что происходит это частично из-за неумения делать инъекции, но все равно объяснить эту манию Лин было нелегко, ведь проглатывание пилюли являлось превосходным способом введения лекарства в организм.

– О да, – сказала Лин, – заставит.

Она усмехнулась, глядя на то, как Зофия выхватывает у нее пилюли и глотает их одним махом, лишь слегка морщась. Экстракт наперстянки должен был улучшить самочувствие Зофии, хотя и не мог излечить ее слабое сердце и избавить от отеков в ногах. Лин оставила ей флакон с лекарством и повторила строгие инструкции относительно времени приема и количества пилюль; она уже не раз все это повторяла, но Зофии нравился сам ритуал, и Лин не возражала. Она осталась бы на чай сегодня, как это часто бывало, но опаздывала к следующему пациенту.

День был теплый и солнечный; в такую погоду приятно прогуляться по городу. Когда Лин начала посещать пациентов в Кастеллане, она боялась бандитов, карманников и «пауков». Ашкары считали город за стенами Солта опасным лабиринтом, где царит беззаконие. Она была уверена в том, что ее подстерегут за углом и ограбят, но на самом деле передвигалась по городу без проблем, если не считать редких любопытных взглядов.

Однажды, приняв роды в Садке, Лин возвращалась домой поздно ночью при зеленоватом свете весенней луны. Из подворотни возник тощий парень и, пригрозив ей ножом, потребовал отдать сумку. Лин инстинктивно прижала сумку к груди – медицинские инструменты и лекарства были очень дорогими и достать новые было не так просто.

В этот момент сверху, с какого-то балкона, спрыгнула темная фигура. «Паук».

К ее величайшему изумлению, «паук» обезоружил молодого человека и резким тоном велел ему убираться восвояси, для верности дав пинка. Несостоявшийся вор скрылся, пока Лин моргала в полном недоумении.

Верхнюю часть лица «паука» скрывал капюшон, но, когда он повернул голову, она заметила улыбку и блеск металла. Маска? «Наилучшие пожелания от Короля Старьевщиков, – произнес он, слегка поклонившись. – Он восхищается врачами».

Лин не успела ответить; «паук» развернулся и со сверхъестественной ловкостью вскарабкался на ближайшую стену. После этого происшествия Лин чувствовала себя спокойнее. Конечно, она знала, что наивно рассчитывать на покровительство преступника, но Короля Старьевщиков знали во всем Кастеллане. Даже ашкарам было известно, что он контролирует преступный мир. И в конце концов обход пациентов превратился в любимое занятие Лин.

После сдачи последнего медицинского экзамена Лин полагала, что у нее сразу же появятся пациенты. Но, если не считать Мариам, никто в Солте не принимал ее всерьез. Люди упорно избегали ее, обращались к мужчинам-врачам.

И поэтому Лин завела практику в городе. Хана Дорин продавала талисманы на городском рынке каждый День Солнца, и благодаря ей в Кастеллане распространился слух о том, что молодая женщина-врач предлагает свои услуги за очень скромную плату. Джозит, который тогда состоял в шомриме, отряде стражи, охранявшей ворота, рассказывал всем мальбеш, приходившим за помощью, о своей сестре, о ее искусстве, уме и низких ценах.

Постепенно Лин приобрела постоянных пациентов за пределами Солта – от богатых дочек торговцев, которые просили убрать жировики с носов, до куртизанок из Храмового квартала, которым необходимо было регулярно показываться врачам. К ней обращались беременные женщины, озабоченные своим самочувствием, и дряхлые старики, лишившиеся здоровья после долгих лет труда на верфях в Арсенале.

Лин поняла, что болезнь – это великий уравнитель. Мальбушим вели себя точно так же, как ашкары, когда речь шла об их здоровье: волновались насчет своих болячек, тревожились за близких, приходили в ужас или стоически молчали перед лицом смерти. Часто Лин, стоя рядом с семьей, молившейся над телом умершего, слышала их слова: «О Боги, позвольте ему беспрепятственно пройти через серую дверь». И молилась про себя не только об умершем, но и о тех, кто остался в этом мире. «Избавь его от одиночества. Пусть он получит утешение среди страдальцев Арама».

«Почему бы и нет?» – всегда думала она. Не обязательно было верить в Богиню для того, чтобы она приносила утешение в час величайшей нужды.

Но довольно, подумала Лин; зачем предаваться мрачным мыслям?

Она нашла нужный дом – светло-коричневое здание с красной крышей, выходившее фасадом на пыльную площадь. В прежние годы Квартал фонтанов населяли богатые купцы, и в каждом доме был внутренний двор с большим фонтаном, отчего квартал и получил свое название. Теперь дома были разделены на дешевые квартиры из нескольких комнат. Фрески запылились и потускнели, знаменитые фонтаны не работали, яркие керамические плитки растрескались.

Лин нравилась эта выцветшая роскошь. Мысленно она сравнивала старые дома с Зофией: когда-то они были прекрасны и, несмотря на разрушительное действие времени, еще сохраняли следы той красоты.

Она быстро пересекла площадь, взметая облачка желтой пыли, и нырнула в подъезд охряного дома. Вестибюль первого этажа был отделан камнем и изразцами, величественная деревянная лестница с сильно вытертыми ступенями вела наверх. Лин подумала, что хозяйке – ворчливой старой женщине, которая жила на верхнем этаже, – следовало бы позаботиться о ступеньках.

Поднявшись на второй этаж, она обнаружила, что дверь квартиры уже открыта.

– Это вы, доктор? – Дверь распахнулась шире, и появилось морщинистое доброжелательное лицо Антона Петрова, любимого пациента Лин. – Заходите же. Я поставил чай.

– Я в этом не сомневалась. – Лин прошла за ним в комнату, положила сумку на низкий столик. – Иногда мне кажется, что вы питаетесь только можжевеловой водкой и чаем, дон Петров.

– А что в этом плохого?

Петров возился со сверкающим бронзовым самоваром, самым ценным предметом в его маленькой квартирке; это была единственная вещь, которую он привез с собой из Ниеншанца, когда сорок лет назад покинул родину и сделался торговцем на Золотых Дорогах. Однажды Антон сказал Лин, что возил с собой самовар повсюду, – ему была невыносима мысль о том, чтобы очутиться без чая в каком-нибудь негостеприимном месте.

В отличие от Джозита, Петров, видимо, не любил выставлять в доме сувениры, привезенные из путешествий. Его квартира была обставлена просто, почти по-монашески – здесь стояла мебель из простой березы, стены занимали полки с книгами (Лин, не зная ниенского языка, не могла прочесть большинства названий). Чашки и тарелки были из простой бронзы, очаг – тщательно выметен, и на кухне у Петрова всегда царила чистота.

Налив им обоим чая, Антон жестом указал на стол у окна. На подоконнике были расставлены горшки с цветами, и колибри негромко гудела среди красных цветов валерианы.

Усевшись напротив Петрова с чашкой в руке, Лин машинально взглянула на ковер, лежавший посередине комнаты. Это был прекрасный ковер, пушистый, дорогой на вид, с темно-зелеными и синими узорами в виде лиан и перьев. Однако Лин интересовал не сам ковер, а то, что скрывалось под ним.

– Хотите взглянуть на него?

Петров смотрел на нее с хитрой мальчишеской улыбкой. Он выглядел старше своих шестидесяти с небольшим лет. Это был иссохший морщинистый старик с трясущимися руками. У него была белая кожа, как у большинства северян, и Лин иногда замечала проступающие вены. Волосы его поседели, но усы и брови оставались густыми и черными, и Лин подозревала, что он их красит.

– Если желаете…

Лин почувствовала, как сердце забилось чаще. Она быстро поднесла чашку к губам и сделала глоток. Чай имел привкус дыма – Петров утверждал, что он впитал в себя запах костров Золотых Дорог. Кроме того, чай был слишком сладким, но Лин не возражала. Она знала, что старик очень одинок и чаепитие дает ему возможность продлить ее визит. Лин считала, что одиночество смертоносно, что оно убивает человека так же верно, как алкоголь или маковый сок. В Солте вряд ли нашлись бы одинокие люди, а вот в хаосе Кастеллана было слишком легко исчезнуть, раствориться без следа.

– Сначала я должна вас осмотреть, – сказала Лин.

Прежде чем сесть за стол, она поставила сумку рядом с собой на пол; наклонившись, вытащила слуховую трубку – длинный отполированный полый деревянный цилиндр – и приставила конец трубки к груди Петрова.

Старик терпеливо ждал, пока Лин прослушивала его сердце и легкие. Петров был одним из ее самых загадочных пациентов. О таких симптомах Лин не слышала от преподавателей, не читала в учебниках. Она часто слышала у него хрипы, свидетельствующие о воспалении легких, но потом хрипы исчезали, а кроме того, жара не было, и Лин ничего не понимала. На коже время от времени появлялась странная сыпь; например, сегодня Лин заметила красные точки на ногах и руках, как будто под кожей полопались мелкие кровеносные сосуды.

Антон Петров считал, что все это – затрудненное дыхание, постоянная усталость, сыпь – следствие какой-то болезни, которую он подцепил во время своих странствий. Он не знал, как называется эта болезнь или от кого он заразился ею. Лин испробовала все известные ей средства: настои, отвары, разные диеты, порошки, добавки к пище. Ничто не помогало, кроме амулетов и талисманов, которые она приносила ему для облегчения болей и снятия других симптомов.

– Прошу вас, все же будьте поосторожнее, – сказала Лин, осмотрев худую руку. – Лучший способ предотвратить появление сыпи – это стараться избегать синяков. Даже когда вы передвигаете кресло…

– Довольно, – проворчал Петров. – Что же мне, по-вашему, звать донну Альбертину? Я боюсь ее гораздо сильнее, чем синяков.

Донна Альбертина, хозяйка квартиры, обладала могучим бюстом и бурным темпераментом. Лин однажды видела, как эта дама гонялась по двору за убежавшей гусыней, потрясая метлой и повторяя, что забьет несчастную птицу до смерти, а потом найдет всех ее гусят и свернет им шеи.

Лин скрестила руки на груди.

– Вы отказываетесь выполнять мои рекомендации? Означает ли это, что вы хотите сменить врача?

Она произнесла это дрожащим от обиды голосом.

Лин давно уже поняла, что лучшим способом заставить Петрова слушаться ее было вызвать у него чувство вины, и беззастенчиво пользовалась этим.

– Нет-нет, что вы, – замотал он головой. – Если бы не вы, я бы так долго не протянул, вы же знаете.

– Я уверена, существует множество других врачей, которые сделали бы для вас то же самое, – возразила Лин, роясь в сумке. – Даже в Ниеншанце.

– В Ниеншанце врачи посоветовали бы мне пойти прогуляться в лес и сразиться врукопашную с медведем, – буркнул Петров. – Разумный совет, вам не кажется? Возможны два исхода: либо медведь задерет пациента, либо ему станет лучше. В любом случае болезнь больше не будет его беспокоить.

Лин хмыкнула. Потом вытащила из сумки несколько талисманов и положила на стол. Петров, который все это время улыбался, тут же стал серьезным.

– Те бумаги, которые вам были нужны, – заговорил он. – Вам удалось их достать?

Лин постаралась скрыть досаду. Не следовало сообщать Петрову о своих попытках приобрести учебник по медицине. Она сделала это в момент слабости; знала ведь, что в Солте никому нельзя рассказывать о подобных вещах.

– Нет, – покачала головой Лин. – Ни в одной книжной лавке мне не позволили даже взглянуть на эту книгу – и не потому, что я не являюсь студенткой, а потому, что я из народа ашкаров. Они слишком сильно нас ненавидят.

– Это не совсем так, – мягко произнес Петров. – Просто они вам завидуют. После Раскола из мира исчезла магия, а с ней и великие опасности, но заодно исчезли многие прекрасные и чудесные вещи. Только ваш народ еще владеет остатками этого чуда. Поэтому неудивительно, что остальные люди так трепетно относятся к своей древней истории. Это напоминает им о тех временах, когда они тоже обладали властью, когда они были равны вам.

– Сейчас они не просто равны нам, – возразила Лин. – Вся власть принадлежит им, все могущество, кроме того, что заключено в этой маленькой вещице. – Она на мгновение прикоснулась к подвеске в виде кольца, на которой были выгравированы древние слова: «Как нам петь песнь Госпожи на земле чужой?».

Это был отчаянный вопль людей, которые не знали, кто они, лишились дома и Бога. Они научились этому – о да, научились за многие годы и столетия, – но у них по-прежнему не было дома. Вместо него была пустота, как внутри золотого кольца.

Она внимательно взглянула Петрову в лицо.

– Вы же не хотите сказать, что согласны с ними, верно?

– Как вы можете такое говорить! – воскликнул старик. – Вы же знаете, я объездил весь мир…

– Да, я знаю, – лукаво усмехнулась Лин. – Вы каждый раз повторяете мне это.

Петров надулся.

– И еще я всегда говорил, что о народе можно судить по тому, как он относится к ашкарам, живущим в его стране. Одна из причин, по которым я уехал из Ниеншанца. Глупость, ограниченность, жестокость. Малгасийцы тоже одни из худших. – Он замолчал и взмахнул рукой, словно отгоняя дьявола. – Ну хорошо, – сказал он после паузы. – Хотите взглянуть на камень? В качестве платы за лечение, а?

«Я немного помогла, но не вылечила». Лин очень хотелось сделать для Петрова больше. Она озабоченно наблюдала за тем, как старик ковыляет к своему новому ковру. Он завернул угол ковра, и Лин увидела квадратную дыру – он вытащил одну половицу. Потом Петров наклонился и дрожащей рукой извлек из тайника светло-серый овальный камешек, похожий цветом на яйцо лебедя.

Он стоял несколько мгновений, глядя на камешек, осторожно поглаживая его кончиком пальца. Лин вспомнила, как в первый раз увидела камень: старик показал ей свое сокровище, когда она сказала, что ее брат путешествует по Золотым Дорогам. «Он увидит удивительные вещи, множество чудес», – ответил Петров и, подняв половицу, вытащил свои ценности. Там был фарфоровый чайник с золотыми разводами, пояс танцовщицы бандари, украшенный дюжинами монет, и этот камешек.

Петров подошел к Лин и положил камень ей на ладонь. Он был совершенно гладким, без малейших неровностей. Она подумала, что это просто очень хорошо отполированный кусочек кварца, а вовсе не драгоценный камень. Ей показалось, что она заметила внутри какое-то мерцание, игру света и теней.

Камешек был теплым на ощупь, и почему-то прикосновение к нему успокаивало. Лин повертела его в пальцах, и ей почудилось, что какие-то образы возникли из его туманных глубин, поднялись совсем близко к поверхности, а затем, к ее разочарованию, исчезли прежде, чем она успела рассмотреть их.

– Милая вещица, не правда ли? – спросил Петров, глядя на нее.

У него был немного грустный голос, и Лин удивилась – ведь камень принадлежал ему и он мог любоваться им каждый день.

– Вы по-прежнему не хотите сказать мне, откуда он у вас? – улыбнулась Лин, подняв голову.

Она уже не раз спрашивала об этом, но старик отвечал лишь, что раздобыл камешек во время своих странствий. Однажды он сказал, будто сражался за камень с пиратским принцем; через несколько дней поведал другую историю, в которой фигурировала маракандская королева и трагически закончившаяся дуэль.

– Мне следует просто отдать его вам, – хрипло произнес он. – Вы хорошая девушка и с его помощью сделаете много добра.

Лин взглянула на него с удивлением. У Петрова был какой-то странный взгляд, одновременно острый и отсутствующий. И что значит «с его помощью сделаете много добра»? Что может человек сделать с помощью простого овального камешка?

– Нет, – произнесла Лин и протянула ему камень, но при этом ощутила укол сожаления. Вещь была прекрасна. – Оставьте его себе, сьер Петров…

Он нахмурился и прошептал:

– Слушайте.

Она прислушалась: кто-то поднимался по лестнице. Что ж, по крайней мере со слухом у ее пациента все было в порядке.

– Вы ждете гостей? – Лин потянулась за сумкой. – Мне пора.

Поднимаясь на ноги, она расслышала негодующий голос хозяйки.

Петров выпрямился, прищурил глаза. В этот момент Лин без труда представила его в роли владельца каравана, вглядывающегося в недостижимую линию горизонта.

– Я совсем забыл, – сказал он. – Ко мне пришли друзья. Мы договаривались сыграть в карты. – Петров изобразил улыбку. – Мы с вами скоро увидимся, донна Кастер.

Старик явно стремился от нее избавиться. Озадаченная Лин направилась к выходу; Петров поспешил за ней, чтобы открыть дверь, и случайно толкнул ее. Она удивилась еще сильнее: Антон никогда не провожал ее.

Спускаясь с лестницы, Лин встретила двух мужчин в потрепанной матросской одежде. Она не смогла определить, откуда они родом, но по их светлым волосам и глазам было ясно, что это северяне. Один покосился на нее и на неизвестном ей языке сказал что-то своему спутнику. Лин догадалась, что это была непристойность; оба рассмеялись. Ей стало не по себе. Лин считала Петрова мирным, безобидным стариком. Какие дела могли у него быть с подобными людьми?

Но потом она решила, что это ее не касается. Ее долгом было позаботиться о физическом здоровье Петрова. Никто не давал ей права оценивать его поступки и знакомства.

После тренировки и ужина Кел с Конором вернулись в кастель Митат. Оказалось, что в их отсутствие в апартаментах принца собралась целая компания: Роверж, Монфокон и Фальконет. Они уже откупорили бутылку ночино, крепкого ликера из зеленых грецких орехов, и приветствовали Конора и Кела радостными воплями.

– А у нас есть для вас сюрприз, – заявил Шарлон. – Наверху вас ждет посетитель.

Конор взглянул на друга с интересом, но потом объявил, что они с Келом должны снять пропотевшие костюмы и переодеться, и попросил гостей подождать его на верхнем этаже Западной башни.

Он принимал ванну и переодевался в молчании.

Келу показалось, что Конор испытал облегчение при виде друзей, – в нем забурлила какая-то лихорадочная энергия, он был решительно настроен развлекаться, как другие мужчины настроены одержать победу в поединке или на гонках.

Но Кел не знал, кого же хочет обогнать принц.

Облачившись в парчовый костюм, даже не высушив волосы, Конор побежал вверх по лестнице. Кел, напротив, не спешил, одевался медленно, обдумывая свои возможности, но потом пришел к выводу о том, что ускользнуть незаметно ему не удастся. Он смирился с неизбежным и поднялся на крышу башни.

За последние годы Конор внес в интерьер своего жилища немало «изменений», продемонстрировав вкус к роскоши, унаследованный от Лилибет. Крыша квадратной башни была огорожена зубчатым парапетом, и через просветы между зубцами можно было увидеть город и гавань. Конор велел принести сюда диваны с балдахинами и подушками, инкрустированные столики. Слуги только что расставили на столах серебряные чаши с фруктами и сладостями, а также охлажденные бутылки вина и пироги с мясом.

Аристократы полулежали на диванах с бокалами вина. Кел сразу увидел «посетителя», о котором говорил Шарлон. Антонетта Аллейн сидела на мягком стуле со светло-зеленой обивкой, выпрямив спину и скрестив вытянутые ноги. Ее желтое платье было обильно украшено мелким жемчугом и кружевами; свежий ветер с моря играл лентами в ее волосах.

Кел почувствовал раздражение – он собирался поговорить с Шарлоном и спросить, какого черта тот притащил Антонетту в бордель. Теперь он, естественно, не мог этого сделать. Он бросил быстрый взгляд на Конора, который сидел, привалившись к плечу Фальконета. Роверж извлек из внутреннего кармана бутылку женевера с ароматом корня ириса и громко жаловался на отца, который в припадке ярости избил его, Шарлона, любимую горничную. Припадок ярости был вызван ссорой с каким-то семейством, отказавшимся уплатить Ровержам положенную по закону долю прибылей от торговли чернилами.

– Шарлон, довольно, – буркнул Монфокон, вытаскивая из кармана усыпанную бриллиантами табакерку. – Это скучно. Давайте во что-нибудь сыграем.

– «Замки»? – предложил Фальконет. – Могу принести доску.

– Мы в это вчера играли.

Монфокон взял понюшку табака, с любопытством разглядывая Антонетту, которая с момента появления Кела не произнесла ни слова. Монфокон не общался с ними, когда они были детьми, и не знал другую Антонетту.

– Будем биться об заклад. – Он постучал по крышке табакерки ногтем, покрытым зеленым лаком, и спросил: – Вас не интересует пари, демуазель Аллейн?

– Я не взяла с собой денег, сьер Монфокон, – ответила она. – Как это неразумно с моей стороны.

– Наоборот, очень разумно, – возразил Конор. – Поскольку у тебя нет золота, Монфокон не сможет его у тебя вытянуть.

Антонетта взглянула на Конора из-под полуопущенных ресниц. Кел вдруг заметил, что она дрожит. Конечно, тонкое шелковое платье не защищало от вечерней прохлады.

– Чепуха, – вмешался Фальконет. – Монфокон принимает долговые расписки, не правда ли, Люпен?

Шарлон поднялся с дивана и с глубокомысленным видом рассматривал расставленные на столе блюда.

– У меня есть идея, – произнес он, и в этот момент Конор вскочил с дивана, сбросил парчовый фрак и предложил его Антонетте.

Прежнюю Антонетту возмутило бы предположение о том, что холод может доставить ей неудобства, но эта Антонетта приняла фрак с ослепительной улыбкой и накинула его на плечи.

Конор подошел к Шарлону, который стоял у парапета в компании Монфокона и Фальконета. Шарлон от души хохотал над какой-то шуточкой.

Кел был как на иголках. Он решил, что никто не заметит, если он не присоединится к ним. В любом случае все знали, что «кузен» принца не увлекается азартными играми, в отличие от Конора и прочих, которые готовы были заключать пари по любому поводу: какая птица первой сядет на дерево, какая завтра будет погода…

У Кела не было настроения для таких вещей. Он отвернулся и отошел к западному парапету. Оттуда можно было любоваться закатом.

Закат оказался прекрасен – как будто над горизонтом развернули флаг Кастеллана, алый с золотом. В городе зажигали фонари, улицы змеились внизу, словно сверкающие ленты. Кел видел стены Солта, шпиль Ветряной башни на Мясном рынке, темные силуэты пришвартованных в гавани кораблей, качавшихся на золотых волнах.

Он снова услышал вкрадчивый голос Короля Старьевщиков, который говорил о Доме Аврелианов и Семьях Хартий: «Они вам нравятся? Вы доверяете им?»

– Кел?

Антонетта приблизилась к нему совершенно бесшумно. А может быть, он просто задумался и не услышал ее шагов. Дурная привычка для Ловца Мечей.

Кел обернулся и взглянул на нее. Странно, подумал он; мать так отчаянно стремится выдать Антонетту замуж и в то же время одевает ее, словно маленькую девочку. Платье было сшито как будто для подростка; ткань слишком сильно натянулась на груди, и казалось, что крошечные пуговицы из цитрина вот-вот оторвутся.

– Не хочешь к ним присоединиться? – спросила она.

Металлические нити в парчовом фраке принца блестели в лучах закатного солнца.

– С другой стороны, я тебя прекрасно понимаю. Они спорят на то, кто дальше бросит мясной пирог.

– А ты полагала, что наши развлечения теперь носят более интеллектуальный характер? – усмехнулся Кел. – Понимаю, прошло почти десять лет с тех пор, как ты в последний раз удостаивала нас своим посещением.

– Восемь.

Антонетта смотрела на город. В свете заходящего солнца ее светлые волосы казались розовыми.

– Почему же ты пришла сегодня? – спросил Кел. Интересно, подумал он, спрашивал ли ее кто-нибудь об этом. – Это Шарлон тебя пригласил?

– Ну, он считает, что да. А это главное.

Раздался крик. Кел обернулся и увидел, что Шарлон торжествующе размахивает руками, вероятно, после удачного броска. Фальконет прямо из бутылки пил алый рабарбаро, ликер из шэньчжоуского ревеня. Кел считал, что этот напиток похож скорее на сироп от кашля. Конор стоял поодаль, наблюдая за друзьями с непроницаемым выражением лица.

– Я беспокоилась насчет состояния Конора, – сказала Антонетта. – После вчерашней ночи.

Кел облокотился о каменный парапет.

– Забудь об этом. Он выпил лишнего, вот и все.

Антонетта подняла голову.

– Я слышала, что он намерен заключить брак. Может быть, его печалит необходимость жениться на иноземной принцессе.

«Значит, вот в чем дело». Кел разозлился, хотя понимал, что сердиться на нее бессмысленно. Он сказал себе, что Антонетта, наверное, очень плохо знает Конора, несмотря на чувства к нему. Принц время от времени испытывал гнев, ярость, раздражение, ревность, разочарование, но никогда не печалился. Это слово было незнакомо Конору.

– Мне так не кажется, – заметил Кел. – Он не хочет жениться, и я сомневаюсь в том, что Дом Аврелианов способен его заставить.

– Потому что он принц? – усмехнулась Антонетта. – Должна тебя разочаровать. Любого человека можно заставить сделать то, чего он не хочет делать. Нужно просто найти его слабое место.

Кел собрался спросить, что она имеет в виду, но в этот момент ее окликнул Шарлон. Антонетта спрыгнула с парапета и, не оглядываясь, направилась прочь.

Фальконет протянул ей пирог. Она взяла его, улыбаясь фальшивой улыбкой, напомнившей Келу раскрашенные маски, которые горожане носили каждый год на день Солнцестояния.

Он слишком хорошо помнил те времена, когда они с Антонеттой были друзьями, вместе лазали по деревьям и охотились на воображаемых драконов. Когда ему было пятнадцать лет, он подарил ей кольцо – не настоящее, конечно, сплетенное из травинок, – и, изображая благородного разбойника, попросил ее стать его королевой. Он тогда удивился, заметив, как сильно она покраснела, а потом Конор долго дразнил его. «Шарлон будет в ярости, – смеялся Конор. – Он сам поглядывает на нее как-то странно, но ей всегда нравился именно ты».

Кел не спал в ту ночь, думая об Антонетте. О том, понравилось ли ей кольцо. Будет ли она теперь смотреть на него иначе, чем на Конора или Джосса. И решил внимательно наблюдать за ней при следующей встрече. Возможно, думал Кел, ему удастся прочесть ее мысли; она никогда не пыталась скрывать свои чувства и настроения.

Но этому не суждено было случиться. Вместо Антонетты ему пришлось говорить с ее матерью. До того дня она практически не замечала Кела, но после парадного обеда леди Аллейн отвела его в сторону и без долгих предисловий велела ему держаться подальше от ее дочери. Она понимает, что они еще очень молоды, говорила леди, но именно с этого и начинаются неприятности – с того, что мальчишки задумываются о той, кто им не пара. Возможно, в Мараканде он считался аристократом, но здесь у него нет ничего – ни земель, ни денег, ни имени, а Антонетта рождена для того, чтобы занимать высокое положение в обществе.

Никогда в жизни Кел не испытывал подобного унижения. Он говорил себе, что унизили не его, Кела, а Анджумана, чью роль он играл. Он говорил себе, что Антонетта рассвирепеет, узнав о вмешательстве матери. Но Антонетта покинула их маленькую группу и на несколько месяцев исчезла за стенами материнского дома, как узница, запертая в башне.

Кел не передавал Конору разговора с леди Аллейн; Джосс, Шарлон и Конор, видимо, посчитали исчезновение Антонетты чем-то вполне естественным. Они знали, что девочки уходили и где-то там, в материнских покоях, с ними совершались загадочные превращения, в результате которых появлялась женщина – интересное, но чуждое существо.

Он услышал смех Антонетты, увидел, что она идет к нему. Солнце село, но звезды еще не зажглись, и Кел не видел выражения ее лица. Ее возвращение удивило его, но он твердо намеревался не показывать этого.

– Мне больше нечего сказать тебе о Коноре, – произнес он.

– А как насчет тебя самого? – Она наклонила голову набок. – Брак, предложения руки и сердца. Все такое. Ты…

«Брак для меня невозможен. И никогда не станет возможен».

Он неестественным голосом ответил:

– Дом Аврелианов много дал мне. Я хотел бы вернуть долг, прежде чем задумываться о свадьбе.

– Ах так. – Антонетта заправила за ухо локон. – Не хочешь мне рассказывать.

– С моей стороны было бы очень странно делиться с тобой подробностями личной жизни, – пожал плечами Кел. – Мы теперь практически чужие.

Антонетта поморгала и отвернулась.

Он продолжал:

– Я помню девочку, с которой дружил в детстве. Смелую, умную, независимую. Я скучаю по ней. Что с ней случилось?

– А ты не знаешь? – Она вздернула подбородок. – У той девочки не было будущего на Горе.

– Она могла бы найти себе место и здесь, – возразил Кел, – если бы у нее хватило смелости.

Антонетта втянула воздух сквозь зубы.

– Может быть, ты прав. Но смелость, как и ум, мало ценятся в женщине. Мне повезло – у меня нет ни того ни другого.

– Антонетта…

Кел сначала подумал, что это у него вырвалось ее имя. Но нет, ее звал Конор, жестом приглашая подойти к ним. Говорил, что им нужен беспристрастный судья для того, чтобы назвать победителя.

Во второй раз Антонетта повернулась к Келу спиной и ушла на другой конец крыши. Шарлон приобнял ее за плечи; этот жест мог бы показаться дружеским, если бы его сделал кто-то другой. Антонетта увернулась, шагнула к Конору и с улыбкой заговорила с ним. С этой очаровательной фальшивой улыбкой, в которой никто, кроме Кела, не замечал фальши.

Он вспомнил, как впервые увидел ее, эту улыбку. На балу, который давала ее мать в честь ее появления в светском обществе Горы. Он пошел на бал с Конором в качестве Кела Анджумана. Войдя в зал, он поискал ее взглядом, но не смог найти.

Потом Конор прикоснулся к его плечу и обратил его внимание на молодую женщину, которая беседовала с Арталом Гремонтом. Она была одета в наряд из дорогого узорчатого шелка; вырез, рукава и подол платья были отделаны кружевами, а волнистые светлые волосы красавицы были убраны лентами. Тонкие золотые цепочки блестели на ее запястьях и щиколотках, крупные бриллианты покачивались в ушах. Она вся сверкала и походила на стеклянную куклу – твердую, холодную, бездушную.

«Это она, – сказал Конор. – Антонетта».

Келу стало очень холодно.

Почему-то он воображал, что, увидев их – Конора, Кела, Джосса, – она бросится к ним и все между ними будет по-прежнему. Что она будет жаловаться на мать, которая так долго не позволяла ей играть с ними. Но несмотря на то что она приветствовала их улыбками, хлопала ресницами и жеманно смеялась, от прежней близости не осталось и следа.

Наконец Келу удалось остаться с ней наедине за статуей, державшей в руке поднос с лимонным мороженым.

«Антонетта»…» – начал он. У него кружилась голова, когда он смотрел на нее, так она была прекрасна. Впервые он заметил, какая у нее нежная кожа, впервые обратил внимание на цвет и форму губ. Она действительно стала иным существом – манящим, но одновременно пугающим, далеким, незнакомым. «Нам тебя не хватало». Она улыбнулась. Той ослепительной улыбкой, которую он вскоре возненавидел. «Я же здесь». – «Ты вернешься? – спросил он. – В Митат? Мать позволит тебе?»

Выражение ее лица не изменилось. «Пожалуй, мне уже поздновато играть в такие игры. Как и всем нам. – Она похлопала его по плечу. – Я знаю, что моя мать сделала тебе выговор. Она была права. Мы принадлежим к разным слоям общества. Да, в детстве мы вместе возились в пыли, но теперь мы повзрослели, наступила реальная жизнь. А кроме того… – Она тряхнула волосами. – Для меня теперь важны другие вещи». Кел почувствовал, что ему не хватает воздуха. «Какие… вещи?» – «Это мое дело, – легкомысленно произнесла Антонетта. – Мы должны мыслить и вести себя как взрослые люди. Особенно ты, Келлиан. Ты должен кем-то стать, сделать карьеру». И она ушла.

Остаток вечера он не сводил с нее глаз. Она смеялась, флиртовала, расточала улыбки мужчинам. Она была совершенно спокойна. Как и сейчас. Положив руку на плечо Фальконета, она смеялась так, словно он только что отпустил какую-то необыкновенно остроумную шутку.

«Возможно, это к лучшему – то, что она так изменилась», – подумал Кел. Прежняя Антонетта могла причинить ему боль. Девушка, в которую она превратилась восемь лет назад, – нет. Она не могла стать трещиной в его доспехах, его слабостью. И это было хорошо. Кел прекрасно знал, на что может рассчитывать в этой жизни; за эти десять лет он получил немало жестоких уроков. Как можно сердиться на Антонетту за то, что она тоже прекрасно знает свои возможности?

Мужчина поднимался по длинной извилистой тропе, вырубленной в скале над Кастелланом. Волны с грохотом обрушивались на берег далеко внизу, дорожка лунного света лежала на черной воде.

Человек был облачен в длинные одежды, цвет которых не удавалось различить в темноте. Порывистый ветер бил ему в лицо. Лин чувствовала на губах резкий вкус соли, похожий на кровь. Чувствовала ненависть в его сердце – холодную, жестокую, безжалостную. Ненависть, от которой перехватывало дыхание, а сердце сжималось, словно в тисках, – беспощадную, разрушительную ненависть.

Путник дошел до конца тропы и взглянул вниз с обрыва на море, которое превратилось в гигантский жуткий водоворот. Человек, попавший в этот водоворот, должен был погибнуть мгновенно.

Из кармана мужчина извлек книгу. Страницы хлопали на ветру. Он поднял ее над головой и швырнул вниз. Она на миг зависла в воздухе, белая, словно чайка, и полетела в море. Попала в водоворот, и вода закружила ее в бешеном танце, а потом увлекла вниз…

Человек смотрел на воронку, дрожа от ярости. «Будь ты навеки проклят, – прошипел он. – Пусть ненавидят и презирают тебя все до конца времен».

Лин села в кровати, тяжело дыша. Перед глазами мелькали какие-то огни. Открыв глаза, она увидела вместо ревущего черного моря стену собственной спальни. Начинало светать.

Она заставила себя успокоиться и дышать нормально. Уже много лет ей не снились такие правдоподобные и неприятные кошмары. После гибели родителей Лин каждую ночь видела во сне их тела, брошенные на дороге, видела, как вороны клюют их, видела высохшие кости.

Она выскользнула из-под одеяла, стараясь не задеть книги и бумаги. Шея болела, волосы взмокли от пота. Она открыла окно, и прохладный ветерок освежил ее, но, закрыв глаза, Лин видела перед собой океан, и ей казалось, что она чувствует запах морской воды.

Медицинская сумка висела на спинке стула, стоявшего у двери. Лин принесла сумку к окну и принялась искать снотворное или успокоительное. Странно, размышляла она; увиденное во сне не было особенно ужасным или устрашающим. Дело было скорее в том, что сон казался таким реальным. И еще: во сне Лин была не собой, а кем-то другим, наблюдала за человеком, которого пожирает ненависть. Этот человек был ашкаром, он говорил на их языке, хотя слова, которые он произносил, были злыми, гадкими. «Что же надо было такого сотворить, – подумала Лин, – чтобы заслужить эту ненависть, отвращение?» И какое отношение имела ко всему этому книга? Может быть, тот человек ненавидел ее владельца?

«Прекрати искать здесь смысл. Это просто сон», – сказала она себе, и в этот момент ее пальцы сомкнулись на каком-то твердом прохладном предмете. У нее бешено забилось сердце. Она вытащила руку из сумки, разжала пальцы. На ладони лежал серый полупрозрачный шарик.

Она сползла по стене, глядя на шарик. Камень Петрова. Это был он, точно. Его гладкая поверхность, вес были хорошо знакомы ей; и еще ей чудилось, что в глубине камешка клубится дым. Время от времени из дыма выступали какие-то фигуры, казавшиеся ей знакомыми…

Но как камень попал к ней в сумку? Она вспомнила, что старик задел ее плечом, открывая перед ней входную дверь. О, он был умен. Наверное, тогда и подложил камешек в ее сумку, но зачем? Потому что услышал шаги на лестнице? Потому что хотел спрятать камень от этих людей?

Лин сидела и размышляла обо всем этом, глядя на камешек, до тех пор, пока не зазвонили часы на Ветряной башне. Аубаде, утренний сигнал, означал конец ночного дежурства и начало нового дня.

Самый главный урок, который мы, граждане Империи, должны извлечь из истории королей-чародеев, – это то, что власть не должна быть неограниченной. Именно по этой причине во время коронации служитель Богов шепотом произносит на ухо императору: «Помни, что ты смертен. Помни, что ты умрешь». После смерти каждый из нас предстанет перед Анибалом, Богом Теней, который судит людей за поступки, совершенные при жизни; и злоупотребление земным могуществом карается вечностью в Аду.

Но у королей-чародеев не было Богов. А Слово дало им огромное могущество. И все же это могущество было ограничено возможностями смертного человека. Магия требовала энергии, и слишком мощное заклинание могло истощить силы мага и даже убить его.

И тогда король-чародей Сулеман изобрел архе – камень-источник. Он позволял магам хранить энергию вне своего тела. Энергию можно было получать разными способами: например, ежедневно капать на камень каплю крови. Существовали и более жестокие методы. Убийство мага давало много энергии, которую можно было запасти в архе.

Над миром сгущались тени. Аппетиты королей-чародеев росли. Они уже не были довольны своими владениями и жаждали отнять земли у соседей. «Почему я не могу стать величайшим правителем? – спрашивал себя каждый из них. – Почему я не могу владеть всем?»

И эти амбиции едва не привели к гибели мира.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 6

Близился полдень. Кел смотрел на Конора. Конор смотрел на себя в зеркало.

– Эта повязка мне не нравится, – объявил принц. – Она нарушает целостность ансамбля.

Кел, сидевший на подлокотнике дивана, вздохнул. Оказалось, что Лилибет все-таки заметила порезы на ладони сына. Утром в покоях принца появился Гаскет, королевский врач, разбудил их обоих и настоял на необходимости наложить повязку на руку принца перед совещанием в Палате Солнечных Часов.

– Сомневаюсь в том, что кто-то обратит на это внимание, – заметил Кел.

Конор неопределенно хмыкнул. Он стоял перед высоким зеркалом, висевшим на восточной стене. Обычно для посещения Палаты Солнечных Часов он одевался в свою самую яркую и безвкусную одежду; видимо, надеялся, что его вид оживит скучное заседание. Однако сегодня он подобрал темные вещи: черную бархатную накидку, черные шелковые штаны, тунику из серебряной парчи. Даже надел простой серебряный обруч вместо короны. Кел не был уверен в том, что принц ответственно отнесется к сегодняшнему мероприятию, но его костюм говорил о серьезных намерениях.

– Видишь ли, – возразил Конор, – я одет во все черное. А повязка белая. Она бросается в глаза. – Он оглянулся. – Поверить не могу, ты впустил сюда Гаскета. По-моему, предполагается, что ты должен меня защищать.

– Но не от твоего личного врача, – напомнил Кел. – В любом случае ты прекрасно знаешь, что произошло бы, если бы я выгнал Гаскета. Он пошел бы к королеве. Королева подняла бы шум. А ты ненавидишь шум. Я защищал тебя от шума.

Конор, даже не стараясь скрыть улыбку, ответил:

– И я жду от тебя того же на сегодняшнем совещании. Я не знаю людей, которые так любили бы поднимать шум из-за пустяков, как Семьи Хартий. – Он провел по волосам рукой, унизанной кольцами. – Ну что ж. Пора отправляться в логово львов, разодетых по последней моде.

Они вышли из апартаментов принца. Конор мурлыкал популярную песенку о неразделенной любви. День был солнечный, но ветреный; кипарисы и сосны, росшие на Горе, раскачивались, и вдалеке, на севере, можно было различить острые пики гор Детмарка. На западе синело море, рев прибоя был слышен даже во дворце. А над западной крепостной стеной Маривента возвышалась Звездная башня.

Когда они приблизились к зданию, в котором находилась Палата, Кел быстро проверил оружие: тонкие клинки на запястьях, под рукавами простой серой рубашки; кинжал за поясом, скрытый полами фрака. Не желая привлекать внимание, он оделся просто, в темно-серый и зеленый цвета.

Двери охраняли солдаты Дворцовой гвардии. Даже с порога Кел услышал возмущенные голоса; а когда они подошли к дверям Палаты, стало ясно, что внутри идет какой-то ожесточенный спор.

Палата Солнечных Часов представляла собой круглый зал с мраморными стенами и полом; свет попадал в помещение сквозь отверстие в куполе. Совещания обычно проводили в полдень, когда солнце светило прямо в «окно». Во время дождя отверстие закрывали стеклом, хотя дожди в Кастеллане шли редко.

На полу был изображен гигантский циферблат. Напротив каждой цифры, выложенной кусочками черного мрамора, стояло монументальное кресло из «железного дерева»: кресло Ровержей находилось на цифре «шесть», Монфоконов – на цифре «четыре», Аврелианов – на цифре «двенадцать». Кресла являлись собственностью семей, и на спинках были вырезаны родовые эмблемы. Деревья украшали спинку кресла дома Распаев, занимавшегося торговлей лесом; символом дома Узек была виноградная гроздь; на кресле Аллейнов был вырезан шелкопряд, а на кресле Аврелианов – солнце.

На куполе золотой мозаикой были выложены слова на древнем языке Империи: «Все хорошее исходит от Богов. Все дурное исходит от людей».

Кел, не раз наблюдавший происходящее в Палате Солнечных Часов, считал, что намек довольно прозрачен. Иногда он задумывался о том, как относятся к этому изречению Семьи Хартий и замечают ли они его вообще. Эти люди редко поднимали глаза к небу.

Когда Конор в сопровождении Кела вошел в зал, все смолкли. Люди следили взглядами за принцем, пока он шел к своему Солнечному креслу, как растения, следующие за светилом. Кел попытался разгадать выражения их лиц. Конор много раз присутствовал на заседаниях, но еще никогда ему не приходилось выступать в роли председателя.

Леди Аллейн, разряженная в розовый шелк, выглядела довольной. Каждому владельцу хартии позволялось привести на собрание Двенадцати одного спутника. На низком табурете рядом с матерью сидела Антонетта. Она явно обрадовалась, увидев Конора.

Джосс Фальконет ободряюще улыбнулся.

Бенедикт Роверж, который взял с собой Шарлона, насупился.

Казалет, главный банкир Кастеллана, сидел с бесстрастным видом.

У Монфокона, который облачился в костюм из малиновой парчи с бледно-зелеными кружевами, было такое лицо, словно он пришел на цирковое представление.

Конор, заняв свое место, кивнул Майешу Бенсимону. Советник сидел на табурете у подножия Солнечного кресла, но их глаза находились на одном уровне – Майеш был очень высокого роста. Кел думал, что годы согнут советника, но ошибся. Ему казалось, что Бенсимон нисколько не изменился за прошедшие десять лет. Тогда, в детстве, Кел считал его стариком, и он, конечно, старел, но, хотя его волосы побелели, на лице не появилось новых морщин. Медальон сиял как звезда. Майеш сидел с прямой спиной, равнодушно глядя на аристократов из-под кустистых бровей.

Для Кела не нашлось ни стула, ни табурета, но он и не ждал этого. Он стал за Солнечным креслом, а Конор развалился с нарочито небрежным видом, словно говоря: «Мне кажется, все это так несерьезно».

– Приветствую вас, монсеньер, – заговорила леди Аллейн, продолжая улыбаться Конору.

В молодости она считалась первой красавицей двора и даже сейчас была очень хороша. Платье плотно облегало ее безукоризненную фигуру. Квадратный вырез открывал пышную грудь, искусно задрапированную прозрачной газовой тканью.

– К сожалению, мы успели лишиться одного из наших коллег. Гремонт уснул.

Так оно и оказалось. Матье Гремонт, девяностопятилетний старик, который контролировал торговлю кофе и чаем, похрапывал в своем резном кресле.

Конор усмехнулся:

– Плохая реклама для его товаров.

Аристократы вежливо засмеялись остроте принца.

Кел перехватил взгляд Фальконета; тот выглядел уставшим и больным. Ничего удивительного – бедняга почти до рассвета пил с Монфоконом и Ровержем на крыше Западной Башни. Фальконет подмигнул Келу.

Амброз Узек, занимавшийся импортом вин, мрачно смотрел на Гремонта.

– Ему давно пора уйти на покой. У него есть сын…

– Артал сейчас находится в Тапробане, где ведет переговоры с владельцами чайных плантаций, – вмешалась леди Аллейн.

У них с дочерью были не только одинаковые платья, но и одинаковые туфли: белые, на каблуках, украшенные шелковыми розочками. Келу стало интересно, как относится Антонетта к тому, что мать явно видит в ней не самостоятельную личность, а лишь молодую версию себя самой. Он знал: даже если Антонетту это раздражает, она ничем не выдаст своих чувств.

– Я уверена в том, что его миссия очень важна для предприятия.

Кел обменялся быстрым взглядом с Конором.

Артала Гремонта выслали из Кастеллана после какого-то крупного скандала, когда им было по шестнадцать лет. Никто так и не узнал, что именно натворил этот человек; даже Монфокон не смог сообщить им ничего существенного.

– Гремонт имеет полное право вести свои дела так, как считает нужным, – раздраженно произнес лорд Гаскет.

Он тоже был уже немолод, но вовсе не собирался передавать управление компанией кому-либо из своих бесчисленных сыновей, дочерей и внуков. Когда-то Майеш сказал, что владельцы хартий считают себя бессмертными и обычно отправляются на тот свет, так и не назначив преемника. В результате между наследниками вспыхивали ссоры по поводу места в Совете Двенадцати, которые приходилось разрешать Дому Аврелианов. Только король и королева обладали властью даровать хартии и отнимать их.

– Вообще-то, – протянул Монфокон, расправляя кружевные манжеты, напомнившие Келу морскую пену, – мы обсуждали новые неприятности Ровержа.

– Незачем говорить таким тоном, будто я иду ко дну, Люпен, – прорычал Роверж.

Шарлон, сидевший рядом с отцом, молча кивал, не открывая глаз. Кел понял, что его мучит жестокое похмелье после выпитой вчера бутылки женевера.

Роверж-старший сверлил взглядом Конора.

– Я хотел представить вашему вниманию проблему денежных выплат, монсеньер.

Дом Ровержей и Дом Распаев поспорили по вопросу о том, кому из них торговцы, продающие цветную бумагу, должны были выплачивать проценты от доходов. Существование города-государства основывалось на импорте. Каждая Семья владела множеством караванов и флотилиями кораблей, доставлявших из дальних стран драгоценные грузы. Контроль над торговлей каким-либо товаром был источником их богатства и власти. Дом Распаев, например, владел хартией на лес, и поэтому они получали долю прибыли всякий раз, когда какая-нибудь резная флейта, кусочек дерева или бумаги меняли владельца.

Однако это не означало, что их проблемы интересовали всех без исключения граждан Кастеллана. Пока Конор выслушивал жалобу аристократа, Кел отвлекся и задумался о своем. Он невольно возвращался мыслями к разговору с Королем Старьевщиков. В его воспоминаниях голос бандита был мягким, как бархат.

Конор кивал, слушая аргументы Ровержа и Распая; взгляд его серых глаз был сонным. Когда спорщики замолчали, он поправил блестящие черные волосы и произнес:

– Доля прибыли от продажи цветной бумаги будет разделена поровну между вашими домами. Это понятно? Отлично. Следующий вопрос.

– Разбойники, – произнес Алонсо Эстев, наклоняясь вперед.

Он отличался от остальных членов Совета. Дом Эстевов занимался торговлей лошадьми, и у Алонсо, которому перевалило за пятьдесят, не было ни жены, ни детей, ни других наследников. Судя по всему, ему больше нравилось иметь дело с лошадьми, нежели с людьми, и он большую часть времени проводил в Вальдеране.

– Мы должны обсудить проблему Узкого Перевала. Это касается нас всех.

Его слова были подобны горящей спичке, брошенной в кучу хвороста. Аристократы заговорили одновременно. Несколько караванов недавно подверглись нападению хорошо организованных бандитских шаек неподалеку от Узкого Перевала, который соединял Кастеллан с Сартом. Это была серьезная проблема, поскольку перевал представлял собой единственные сухопутные «ворота» Кастеллана; однако до сих пор члены Совета не пришли к какому-либо решению.

– Если хотите знать мое мнение, – заявил Полидор Сарду, разбогатевший на торговле стеклом, – нужно отправить на границу с Сартом Эскадрон стрел. После этого они поутихнут. Мы должны продемонстрировать силу, показать этим негодяям, что с нами шутить нельзя.

– Существует риск войны с Сартом, – вяло произнес Фальконет. – Не успеем оглянуться, как они пришлют к перевалу Черную гвардию.

– Никто из нас не хочет войны, – заметила леди Аллейн, краем глаза наблюдавшая за Конором. – Это примитивный и убыточный способ разрешения споров.

– Лиорада, вы глубоко ошибаетесь, – возразил Монфокон. – Войны приносят огромные прибыли.

– Возможно, следует задуматься об улучшении отношений с Сартом, – вмешался Распай. – Это вооруженное перемирие не выгодно никому.

– Я слышал разговоры, – сказал Фальконет, – о возможном браке принца с представительницей королевской семьи Сарта.

Все взгляды обратились к Конору. Он неподвижно сидел в своем кресле, закутавшись в черную бархатную накидку. Его лицо находилось в тени, но глаза поблескивали, как драгоценные камни.

Вместо него ответил Майеш.

– Вопрос брака принца, – произнес он, – находится в начальной стадии обсуждения, и вам еще рано задумываться о положительных и отрицательных сторонах союза с Сартом, лорд Фальконет. Мы все понимаем, что принц должен не спеша обдумать эту проблему и принять взвешенное решение.

Кел знал, что Майеш лукавит. У него имелось свое мнение насчет невесты, и он хотел, чтобы Конор прислушался к этому мнению – причем как можно скорее. Но он был слугой Дома Аврелианов, а не Семей Хартий. Он защищал Конора от алчных аристократов своими речами – точно так же, как Кел загораживал принца от убийц своим телом.

– Припоминаю, – сказал Роверж-старший, – что, когда встал вопрос о браке короля Маркуса, он выдвинул его на обсуждение в Палате. Он учитывал наше мнение. Не существует союза прочнее, чем брак, а союзы между Кастелланом и иностранными державами находятся в компетенции Совета.

– Вот как? – пробормотал Конор. – И что, вы все собираетесь присоединиться ко мне во время брачной ночи? Нужно составить список, чтобы я знал, сколько ящиков вина заказать.

Роверж-старший улыбнулся одними губами.

– Вы еще молоды, дорогой принц. Это часть вашего знаменитого обаяния. Но когда женятся принцы, в спальне соединяются целые нации.

– Прямо оргия какая-то, – буркнул Фальконет.

Казалет произнес:

– Когда Маркус обсуждал с нами предстоящую свадьбу, отношения с Маракандом были иными. Мы находились на грани войны. Сейчас между нами, естественно, царит полная гармония.

– Но не все проблемы с соседями можно решить с помощью брака, – возразил Конор. – Во-первых, я могу вступить в брак только один раз.

Келу хотелось положить руку на плечо Конора. Он видел, что тот нервно сжимает и разжимает кулаки. Принц позволил членам Совета вывести себя из равновесия. Если сейчас Конор вспылит, Лилибет скажет, что он потерпел поражение. Не смог показать Совету, кто здесь главный.

– Принц прав, – произнес Кел легкомысленным тоном. – Мы же не в Ниеншанце.

Присутствующие рассмеялись. В свое время король Ниеншанца пообещал руку своей дочери правителям нескольких государств и был вынужден выплатить огромные суммы в качестве приданого, когда обман раскрылся.

– Я знаю принцессу Сарта, Аймаду, – сказал Фальконет. – Она красива, умна, получила прекрасное образование…

Леди Аллейн выпрямилась.

– Чепуха! – воскликнула она. – Мы не можем так обращаться с нашим принцем! Навязать ему какую-то вульгарную девицу из Сарта? Я категорически возражаю.

– Джосс, ваша сестра замужем за сартским герцогом, – строго произнес Сарду. – Вы не объективны в этом вопросе. Союз с Сартом выгоден вашей семье.

Джосс улыбнулся с невинным видом.

– Поверьте, Полидор, это даже не приходило мне в голову. Я думал о будущем Кастеллана. Наши распри с Сартом опустошают казну, не так ли, Казалет?

– А как насчет Вальдерана? – перебил его Эстев. – Этот союз может быть очень выгодным во всех отношениях.

– Подумайте о лошадях, – сухо произнес Фальконет. – Столько лошадей.

Эстев бросил на него злобный взгляд.

– Возможно, Фальконет не объективен, – сказал Роверж, – но Сарт действительно является нашим ближайшим соседом, и не будем забывать о животрепещущей проблеме бандитов. В прошлом месяце я лишился целого каравана с порошком индиго.

Ролант Казалет извлек из кармана золотую табакерку.

– А что вы думаете насчет Малгаси? – спросил он, засовывая в нос щепотку измельченных листьев и трав.

Такую смесь можно было приобрести у ашкаров на городском рынке. Она была в некотором роде магической, подобно «декоративным каплям», которые молодые аристократы закапывали в глаза, чтобы придать зрачкам форму звездочек, сердечек или листьев.

– Их золото обогатит нашу казну и расширит торговлю…

– Мои источники при малгасийском дворе сообщают, что королева Ирен, возможно, скоро отречется от престола, – заявил Монфокон.

– Как странно, – сказал Майеш. – За последнее десятилетие ей удалось существенно укрепить свое положение. Обычно люди по доброй воле не отказываются от власти.

– А может, она устала быть королевой, – заговорила Антонетта. – Может, ей хочется заняться любимым делом.

Леди Аллейн поморщилась.

– Антонетта, что ты можешь знать о власти и политике? Держи рот на замке и слушай, что говорят старшие, девочка моя.

Кел смотрел на Антонетту, едва сдерживая раздражение. Почему она все время старается выставить себя дурочкой в обществе? Уже в двенадцать лет она превосходно разбиралась в политике и торговле. Его удивляло: неужели другие не понимают, что с тех пор она никак не могла поглупеть?

Их взгляды встретились, и Антонетта изобразила милую, чарующую, слегка сконфуженную улыбку. Эта улыбка согрела его – а может быть, его просто бросило в жар от возмущения.

– Ирен оставляет трон не по своей воле. Говорят, она смертельно больна, – объяснил Монфокон. – А это означает, что страной скоро будет править принцесса Эльсабет. Если мы хотим получить малгасийское золото, надо поторапливаться.

– Как это меркантильно, Люпен, – пробормотала леди Аллейн. – И как будет довольна Лилибет, когда в Маривенте появится еще одна королева. Вы обо всем подумали.

– Говорят, при тамошнем дворе царит хаос и династия Белмани не пользуется большой популярностью в стране, – заметил Распай. – Майеш, что говорят ваши сородичи из Фавара? Есть новости?

– В Фаваре нет ашкаров, – ровным тоном произнес Майеш. – Нам запрещено селиться в Малгаси. Ашкары могут только проезжать через страну по Золотым Дорогам.

Кел нахмурился. Возможно, ему говорили об этом, но он забыл. По выражению лиц членов Совета он понял, что они тоже этого не знали.

Распай равнодушно пожал плечами и сказал:

– А как насчет Кутани? Если дело в деньгах, то золота у них больше, чем у прочих. А их принцесса…

– Анжелика, – подсказал Кел. Он вспомнил портрет: золотые глаза, копна черных волос. – Анжелика Ируваи.

– Верно, Анжелика. – Распай щелкнул пальцами. – Говорят, красавица. И обладает покладистым характером.

– А в Кутани растут деревья? – вслух поинтересовался Фальконет. – По-моему, мангровые рощи… – Он смолк и вытаращил глаза.

Конор выпрямился.

В зале наступила гробовая тишина.

Майеш Бенсимон медленно поднялся на ноги. Аристократы последовали его примеру. Один за другим вставали Эстев, Узек, Ровержи, Монфокон, леди Аллейн и ее дочь… все, кроме спящего Гремонта.

Как велел обычай, они кланялись. В дверях Палаты Солнечных Часов стоял король Маркус и с любопытством оглядывал членов Совета.

Король. Келу казалось, что Майеш почти не изменился за последние двенадцать лет, но король определенно изменился. Он по-прежнему был крупным мужчиной с огромными руками и торсом портового грузчика, но кожа на лице и шее обвисла. Под глазами появились серые мешки, а светлые волосы почти полностью поседели. На руках были черные перчатки – как обычно.

Рядом с королем стоял мастер Фаустен, его постоянный спутник. Он был учителем короля, когда тот воспитывался в Фаваре, при малгасийском дворе. После переезда в Звездную башню король вызвал к себе Фаустена, чтобы старик помогал ему в ученых занятиях.

Фаустен был маленьким человечком с кривыми, как сучья старого дерева, ногами и скрюченными узловатыми пальцами – результат какой-то болезни, перенесенной в детстве. У него были темные волосы и белая кожа, как у всех малгасийцев, но волосы сильно поредели, и лысина блестела от усилий передвижения по лабиринтам Маривента.

Как и король, он был астрономом. Кел не очень понимал, с какой целью люди изучают звезды, эти крошечные серебристые точки, почти невидимые на небосклоне. Старик любил повторять, что само Солнце – это звезда, но Кел списывал это на огромные количества потребляемого им малгасийского «бренди» – отвратительной на вкус смеси арака и виски.

– Конор, мой дорогой сын, – заговорил король. – Приветствую вас, господа, – добавил он, по очереди рассматривая членов Совета. Вид у него был несколько потерянный, как будто он не был уверен в том, что правильно сопоставляет лица и имена. – Я был поглощен своими занятиями, когда подумал… о чем я подумал, Фаустен?

– Вы говорили о неизбежности, мой король, – ответил Фаустен.

Он обливался потом в тяжелой мантии, которую носил не снимая. На темно-синем бархате мелкими серебряными бусинами были вышиты небесные созвездия: Лебедь, Корона, Меч Айгона.

– И о судьбе.

Король кивнул.

– Ваши собрания – это пустая трата времени, – объявил он, обводя широким жестом Палату Солнечных Часов. – Сталкиваясь с серьезными проблемами, мы должны обращаться за советом к звездам, ведь именно через звезды Боги говорят с нами. Ссоры и болтовня ничего нам не дают, потому что мы видим лишь часть общей картины.

– Мы не настолько искусны в толковании воли Богов по звездам, как вы, ваше величество, – сказал Майеш.

Конор сидел не шевелясь, вцепившись в подлокотники кресла. Его лицо было белым как мел. Кел положил руку ему на плечо и почувствовал, как напряглись его мышцы.

– Действительно, – произнес Монфокон. – Мне они тоже кажутся не слишком разговорчивыми.

Король обратил мутный взгляд на Монфокона.

– В таком случае вам повезло, – пробормотал он. – Потому что, когда я смотрю на звезды, я вижу разрушение Кастеллана. Маривент, наш Белый Замок, превращенный в руины. Реки крови на городских улицах.

Аристократы были слегка шокированы, как были бы шокированы, если бы леди Аллейн при всех сбросила платье, но никто по-настоящему не испугался.

Король обернулся к Майешу.

– Нужно сделать все возможное для того, чтобы предотвратить это. Звезды…

Конор прошипел сквозь зубы:

– Фаустен.

Маленький человечек сделал умоляющее лицо.

– Мой повелитель, – пискнул он, – мы не можем надолго задерживаться здесь. Сегодня лунное затмение, вы не забыли? Когда погаснет свет луны, откроется многое. Мы должны подготовить телескопы, чтобы не пропустить важное сообщение.

Король колебался. Фаустен, понизив голос, пробормотал несколько слов на малгасийском языке. Через несколько мгновений Маркус кивнул и вышел из зала. Фаустен, подобрав мантию, побежал за ним, как овчарка за овцой, отбившейся от стада.

– Вы всё слышали, – произнес Конор, нарушая неловкое молчание. – По поводу своего брака я должен проконсультироваться со звездами, поэтому нет необходимости больше обсуждать эту тему.

– Мой господин, – заговорил Кел. Он редко обращался к Конору подобным образом, но сейчас это показалось ему уместным. Он убрал руку с плеча Конора, зная, что Совет с подозрением отнесется к подобной фамильярности, даже со стороны кузена принца. – Король Маркус, естественно, пошутил. Немного юмора, чтобы поднять нам настроение. По-моему, все это понимают.

Аристократы закивали, обрадовавшись предложенному выходу из неприятной ситуации. Никто не желал задумываться о происшедшем.

– Разумеется, – кивнул Конор. – Шутка. Мой отец нарочно наговорил кучу глупостей.

– Осторожно, – тихо предупредил его Майеш.

Конор нервно вертел в руках стакан с чаем и смотрел на него так пристально, как будто в нем содержались ответы, которые король Кастеллана искал среди созвездий.

– Значит, больше вопросов на сегодня нет? – спросил Конор, не поднимая глаз.

Аристократы переглянулись, но никто не ответил.

– Я могу закрыть заседание?

– Вообще-то мы еще не обсудили Бал Солнцестояния… – пробормотала леди Аллейн.

Конор стремительно поднялся на ноги. Зеленый стакан сверкал в его руке. Кел знал, что он собирается сделать, но не мог ему помешать и лишь поморщился, когда Конор с силой швырнул стакан. Тот пролетел мимо Гремонта, ударился о стену за спиной старика и разбился на мелкие осколки.

Антонетта вскрикнула, но быстро прикрыла рот рукой.

Гремонт выпрямился и заморгал.

– Что? Заседание окончено?

Конор молча развернулся и вышел из зала.

Леди Аллейн, нахмурившись, произнесла:

– Этот ребенок должен научиться держать себя в руках.

– Этот ребенок, – процедил Кел, – ваш принц и в один прекрасный день станет вашим королем.

Леди Аллейн подняла глаза к потолку с таким видом, как будто услышала ужасную банальность.

Роверж-старший холодно произнес:

– Собачонка лает вместо своего хозяина. Иди гавкай на кого-нибудь другого, собачонка.

Кел не ответил.

Члены Совета поднимались со своих мест, собираясь уходить. Кел был здесь никем и не мог затевать ссору с Ровержем. Он уже позволил себе слишком многое; он видел это по лицу Майеша.

Он зловеще усмехнулся, глядя Ровержу в лицо, и вышел следом за принцем. Антонетта взволнованно наблюдала за ним; наверняка она боялась за Конора. Келу вдруг вспомнились ее слова, сказанные вчера вечером на крыше: «Любого человека можно заставить сделать то, чего он не хочет делать. Нужно просто найти его слабое место».

Лин сидела около грядки с наперстянкой в лекарственном саду. Ей нравились ароматы цветов и зелени, свежий ветерок, солнечный свет, яркие краски. Хотя сад содержали работники Дома Женщин, все жители Солта могли приходить сюда за травами. Здесь выращивали растения, которые врачи-ашкары использовали на протяжении многих поколений; живокость, асфодель и наперстянка соседствовали с аконитом и ракитником – золотым дождем. В Доме Врачей хранились лекарственные травы, которых не было в Солте: женьшень, корень лотоса, кора ивы и березы.

– Я знала, что найду тебя здесь.

Лин подняла голову, прикрывая глаза от солнца, и увидела рядом Хану Дорин. На женщине было ее обычное старое платье и цветастый передник.

– Наверное, тебе понадобится кухня?

Лин убрала в сумку пучок листьев наперстянки и поднялась с земли. Большинство лекарей Солта просто заказывали в Доме Врачей необходимые им препараты. Лин почти сразу же обнаружила, что ее заказы выполняются последними либо вообще игнорируются, и это сильно мешало работе. Хана предложила ей воспользоваться для изготовления лекарств кухней Этце Кебет, самой большой в Солте.

Сначала Лин была недовольна – почему она, в отличие от других врачей, должна тратить свое время на работу, которую полагалось выполнять аптекарям? – но потом сообразила, что в этом есть и свои положительные стороны. У нее появилась возможность экспериментировать, смешивать различные ингредиенты. Она пыталась создать новые лекарства для Мариам. Лин часто с грустью думала, как замечательно было бы иметь собственную лабораторию, как у студентов Академии, но это было невозможно. Она знала, что пока придется довольствоваться кухней.

– Да, понадобится, – кивнула Лин. – Я нашла упоминание об одном старинном хиндском снадобье для лечения воспалений…

Хана жестом остановила ее.

– Тебе не нужно оправдываться. – Она прищурилась, глядя на солнце. – До Праздника Богини остался месяц.

Лин приподняла брови. Хана не любила пустую болтовню и редко делала замечания, не относящиеся к делу.

– И что?

– Я надеялась, ты поможешь мне делать саше для девушек.

Саше представляли собой маленькие мешочки с травами, которые носили на шее молодые женщины, считавшиеся возможным «новым воплощением» Богини. Травы якобы приносили любовь и удачу. Лин считала, что все это глупости.

– Хана, я очень занята…

Женщина перебила ее:

– Лин, тебе известно, что все жители Солта обязаны участвовать в подготовке к Тевату.

– Все, кроме врачей, – возразила Лин, хотя прекрасно знала, что врачи тоже принимают в этом участие.

Праздник Богини, или Теват, был важнейшим религиозным событием в Солте. Ашкары собирались на площади Катот, и махарам рассказывал историю Богини и утраченного Арама. Говорил о том, как королева Адасса спасла свой народ от уничтожения. Как она сохранила для них магию гематри, чтобы они могли делать амулеты и талисманы. Как она обещала, что однажды вернется на землю в облике ашкарской девушки.

В детстве и юности Лин и Мариам любили этот праздник. Они получали возможность нарядиться, почувствовать себя особенными, потому что любая девочка и молодая девушка, и только девушка, могла стать воплощением Богини. Это была возможность потанцевать – исполнить набор грациозных движений, которым обучали всех девочек и которые можно было увидеть только на Празднике. Катот, украшенный фонарями, превращался в волшебный лес из истории Сказочника; люди смеялись, пили вино, слушали музыку, флиртовали, угощались лукумом и медовыми пирогами.

Однако в последние годы Праздник превратился для Лин в напоминание о том, что жители Солта считают ее «странной», не такой, как все. «Но почему тебе вдруг захотелось стать врачом?» Этот вопрос она слышала от каждого партнера по танцу. Собственно, их интересовало другое: собирается ли она выходить замуж? Как может женщина одновременно быть доктором и воспитывать детей? Чудная она какая-то, перешептывались соседи за спиной Лин. То, что произошло с ее родителями, конечно, ужасно, но наверняка существует веская причина, по которой Майеш Бенсимон не захотел брать внуков к себе. Должно быть, с ними что-то не так; девица так уж точно с большими странностями.

Лин вздохнула.

– Хана, я не собиралась туда идти.

– Я знала, что ты это скажешь. – И Хана набросилась на нее, как ястреб: – Лин, так не пойдет. Это важнейший праздник года, и последний раз, когда вы с Мариам можете выступать в роли «воплощения Богини». Солт – твой дом. Ты собираешься порвать со своим народом?

«Это мой народ почти порвал со мной». Но дело было не только в этом. В юности у Лин всегда трепетало сердце в тот момент, когда Мариам произносила слова на Древнем Языке, призыв к Богине. «Если ты среди нас, Адасса, покажись нам».

Она не помнила, когда именно ей стало ясно, что никто по-настоящему не верит в возвращение Богини. Что только она испытывает это волнение. Что на самом деле Праздник просто служит рынком невест, где девушки стараются привлечь внимание холостых молодых людей.

– Кроме того, – добавила Хана, – Мариам уже начала шить для тебя платье.

Лин стало стыдно. Она забыла сказать Мариам, что не идет, – впрочем, нет, не забыла, просто ей не хотелось это обсуждать.

– Я пытаюсь найти лекарство от ее болезни, – сказала она. – А это важнее платьев.

– Не уверена, что Мариам с тобой согласится, – заметила Хана. – Она считает, что ты пойдешь. Она даже спрашивала меня, думаю ли я, что Джозит успеет вернуться.

Джозит. Мариам пришла проводить его несколько месяцев назад, когда он уезжал в Хинд с раданитами[14]. Лин вспомнила, как он высунулся из повозки и заправил за ухо прядь волос Мариам. Как Мариам улыбалась ему. Как попросила его привезти ей лучших хлопчатобумажных тканей всех оттенков серого. Как погасла ее улыбка, когда караван исчез за воротами. Лин знала, о чем думала Мариам в ту минуту: неужели я больше никогда его не увижу?

– Не пытайся пробудить во мне угрызения совести, Хана, – печально произнесла Лин. – Я день и ночь работаю, пытаясь найти лекарство. Платье – это такая мелочь.

Хана уперла руки в бока.

– Вот в чем твоя проблема, Лин. Ты перестала видеть в Мариам подругу, сестру. Для тебя она только пациентка. Потеряв Ирит, я поняла кое-что. Нашим близким от нас нужен не только уход и лекарства. Им нужно нечто большее. Есть и другие врачи. Мариам нужна ее подруга.

Слова уязвили Лин, и не в последнюю очередь потому, что Хана очень редко говорила об Ирит. Лин часто задавалась вопросом, не будет ли Хана искать новую любовь, но женщину это, по-видимому, не интересовало.

– Это она тебе сказала?

– Я знаю, что Праздник важен для нее. Я знаю, что она без устали трудилась над нарядами для дюжины девушек и особенным платьем для тебя. На это уходит вся ее энергия, она только и думает об этом. Я знаю… она боится, что это будет ее последний Праздник.

– Но разве ты не понимаешь? – воскликнула Лин. – Разве это не значит, что я должна удвоить усилия, не отвлекаться, ежедневно пытаться найти лекарство, способ вылечить ее?

– Я не говорю, что ты должна оставить эти попытки, – немного мягче ответила Хана. – Но в заботе нуждается не только тело человека, но и его дух, разум. Мариам необходимо предвкушение праздника, ожидание радостного события. А если ты не пойдешь… – Хана покачала головой. – Хотя бы на один вечер ты можешь перестать быть ее врачом и снова стать ее подругой? Она будет счастлива, если ты придешь на Праздник.

После этого Хана развернулась и пошла к дому, держась величественно, как королева.

У Лин испортилось настроение, и она присела на скамью в тени шелковицы. Она знала, что ей следует сделать: надо спросить у Мариам, чего она хочет. Но Лин не могла заставить себя заговорить об этом, потому что боялась услышать ответ. А что, если Мариам хочет, чтобы она перестала искать пресловутое лекарство? Хочет, чтобы ее оставили в покое, когда настанет ее час? Лин знала, что не вынесет этого. Она невольно стиснула руку в кулак, поморщилась от боли и вдруг поняла, что сжимает камешек Петрова. Она не помнила, как вытащила его из кармана, но он лежал у нее на ладони. Его вид, прикосновение к нему почему-то успокаивали.

Она повертела камень в руке. Тот по-прежнему завораживал: ее влекли темные клубы дыма, которые возникали где-то внутри и поднимались к поверхности. Каждый раз, когда она смотрела на камешек, клубы дыма принимали иную форму; казалось, камень хотел, чтобы она разгадала его секрет.

Хватит. Она резким движением сунула камешек в карман. Довольно, сказала она себе. Камень принадлежит Петрову; она должна вернуть его владельцу как можно скорее. Пока у нее не появилась привычка обращаться к нему за утешением. Пока она еще в состоянии с ним расстаться.

Кел нашел Конора в Саду Королевы, недалеко от башни. Сад преподнес Маркус в дар Лилибет вскоре после ее прибытия в Маривент, четверть века назад. Длинная дорожка, усыпанная колотыми белыми ракушками, вела к обнесенному стеной участку, где королева посадила деревья и цветы из Мараканда вперемежку с местными растениями; здесь росли астры и лаванда, гиацинты и стрелиция. Стены были увиты розами, бледно-желтые тюльпаны тянулись навстречу солнцу.

В центре сада располагался небольшой пруд, выложенный изумрудно-зеленой плиткой. Он походил на широко раскрытый глаз, который разглядывал небо.

Конор стоял у края пруда и бессмысленно смотрел на воду. Когда Кел приблизился, он произнес, не оборачиваясь:

– Мне не следовало этого делать.

– Делать чего? Бросать стакан? – спросил Кел, останавливаясь рядом с Конором и глядя на свое отражение.

Ветер гнал по поверхности воды легкую рябь, и их фигуры превратились в два смутных силуэта. Два одинаковых темноволосых юноши.

– Ты разбудил Гремонта, а это уже неплохо.

– Боюсь, – сказал Конор, – это нельзя будет интерпретировать как демонстрацию обязательного для принца самообладания и способности контролировать Совет. Я прав?

– Я не могу предугадать, что подумает королева. Осмелюсь предположить, что судить об этом не может никто.

– Может, обратиться за помощью к звездам, – мрачно произнес Конор. – Нам сказали, что они знают все и безразличны ко всему.

После паузы Конор, по-прежнему глядя в пруд, продолжал:

– Он сумасшедший. Мой отец сумасшедший, и если то, что врачи говорят о безумии, правда, то в один прекрасный день я тоже сойду с ума.

Кел не пошевелился. Он уже слышал от Конора такие слова; в первый раз принц заговорил о своих страхах после Пожара на море. Праздник, во время которого король отплыл в море на украшенной цветами лодке, чтобы совершить церемониальное бракосочетание между Кастелланом и океаном, источником благосостояния государства, закончился трагедией. Лодка загорелась, черный дым скрыл фигуру короля.

Только те, кто стоял на Королевском причале, на достаточно близком расстоянии, видели, что король Маркус не пытался спастись. Джоливет и его воины бросились в воду, вытащили своего повелителя из горящей лодки. Было объявлено, что произошел несчастный случай – некоторые в Кастеллане считали это покушением на жизнь монарха, – но Кел слышал, как король кричал на своих телохранителей. «Вы должны были оставить меня, чтобы я сгорел!» – вопил он, стоя на коленях в луже воды. Гаскет поспешил к нему, чтобы перевязать обожженные руки, но король не чувствовал боли. «Вы должны были позволить огню забрать меня!» Конор так и стоял на причале в своем венке и гирляндах из цветов. Он молчал, его лицо посерело. С того дня он почти не говорил об этом происшествии, только по ночам, когда просыпался от кошмаров, которые не желал пересказывать. «Я потерял его, он безумен, однажды я тоже сойду с ума и стану таким, как он».

Остальные вели себя точно так же: никто на Горе не говорил о пожаре, хотя факелы в Звездной башне заменили химическими светильниками, и король всегда ходил в черных перчатках, чтобы скрыть ожоги.

– Врачи часто ошибаются, – возразил Кел. – Я бы не слишком доверял их прогнозам.

Конор ничего не ответил. Ему не нужно было произносить вслух то, что Кел и без того прекрасно понимал. «Дело не в том, что говорят врачи, а в том, во что верят люди. Безумие передается по наследству. Дитя безумных родителей тоже сойдет с ума, и эта болезнь будет передаваться потомкам. Если все узнают, что мой отец – сумасшедший, а не просто рассеянный ученый-мечтатель, Дом Аврелианов не удержится на троне».

– И потом, – добавил Кел, – мне бы очень не хотелось, чтобы ты сходил с ума, потому что тогда мне придется повторять всякие безумные вещи, которые ты будешь проделывать.

Услышав это, Конор рассмеялся – настоящим смехом, не таким, который Кел слышал от него при Монфоконе и остальных. Принц немного расслабился и успокоился – и как раз вовремя, подумал Кел, потому что в воротах сада появился Майеш, похожий на встревоженную серую ворону. Ну конечно. После каждого совещания в Палате Солнечных Часов Лилибет встречалась с Джоливетом и Бенсимоном в Сияющей галерее, чтобы обсудить результаты.

Конор в досаде закатил глаза.

– Он будет пилить меня всю дорогу до галереи, – проворчал он. – Тебе не нужно идти со мной, ты там умрешь от скуки. По-моему, сегодня у Фальконета пирушка, – добавил он, направляясь к выходу. – Иди, напейся как следует. Кто-то из нас должен хорошо провести вечер.

Короли-чародеи научились пользоваться камнями архе, и их могущество продолжало расти. С помощью камней они могли укрощать магических существ, рожденных из Слова. Мантикоры, драконы, фениксы – все они вынуждены были подчиняться магам. Люди прятались в укрытиях, пока короли и королевы сражались, пока реки превращались в потоки пламени и рушились горы. Но ничто не могло удовлетворить королей-чародеев, и тогда они начали отнимать могущество у собственных магов – вместе с жизнью – и скармливать их силу ненасытным камням. Страдания людей были велики. Только в одном государстве простые люди вели мирную жизнь – в королевстве Арам.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 7

Лин шагала по пыльным улицам Квартала фонтанов, накинув на голову капюшон, чтобы не обгореть на солнце. Это был один из дней, когда с Аррадинских гор дул раскаленный южный ветер; город неподвижно лежал под пластом тяжелого горячего воздуха, словно бабочка под стеклом. Прохожие двигались медленно, опустив головы; женщины собирались в кучки под зонтиками. Даже корабли в гавани, казалось, качались на волнах неохотно, как будто море превратилось в огромный котел с густым медом.

Нырнув в прохладу дома Петрова, Лин вздохнула с облегчением и взбежала по лестнице, перескакивая через две ступени. Она громко постучала и прислушалась. Сегодня она не обещала навестить старика, но, зная, что он редко выходит в город, надеялась застать его дома.

– Дон Петров?

Тишина.

Она пригнулась и заглянула в замочную скважину, но ничего не увидела – в квартире было темно.

– Дон Петров, это Лин. Лин Кастер. Мне нужно с вами поговорить.

Она сделала неловкое движение, и дверь приоткрылась. Лин вздрогнула от неожиданности и выпрямилась. Петров никогда не оставлял дверь незапертой.

Она озабоченно стала грызть ноготь. А что, если он болен? Что, если он упал в обморок? Что, если его хватил удар и он не в состоянии позвать на помощь? Лин приняла решение и толкнула дверь.

Когда она переступила порог и осмотрелась, у нее перехватило дыхание. Маленькая квартира была совершенно пуста. Мебель исчезла. Лин обошла гостиную. Кто-то вынес все – самовар, книги, даже горшки с цветами. Пушистого ковра тоже не было. На том месте, где он лежал, виднелись бурые пятна.

Засохшая кровь.

Лин оцепенела от ужаса. Внезапно камешек, лежавший в кармане, показался тяжелым, как кусок свинца. Половица, под которой Петров прятал свои сокровища, была поднята. Тайник оказался пуст.

– Вы что здесь делаете?

Лин вскочила на ноги. В дверях стояла донна Альбертина, хозяйка квартиры. Она недовольно хмурилась. Седые волосы выбивались из-под нелепого розового чепца с кружевными оборками. Поношенное платье было покрыто пятнами, под мышками виднелись желтые круги.

– Ну? – рявкнула старуха, потрясая своей верной метлой, грозой окрестных гусей. Потом прищурилась. – Погодите, это же ашкарская девица-врач!

Лин не тронулась с места.

– Где он? Где Петров?

– А тебе какое дело? К нему на днях приходили друзья. По крайней мере, они сказали, что они его друзья. – Донна Альбертина сплюнула. – Я слышала какой-то шум, но предпочитаю не лезть в дела жильцов.

Лин, которая знала, что это не так, взглянула на хозяйку с неприязнью.

– На следующий день я пришла за деньгами – Петрова нет, на полу лужа крови. Я пыталась ее отмыть, но это не так легко, сама видишь. – Она покачала головой. – Пришлось продать мебель, чтобы заплатить за чистку. И еще он задолжал мне за месяц. Filh de puta[15].

Лин пропустила непристойность мимо ушей.

– Я вижу, вы подняли доски пола.

Альбертина прищурилась.

– Так было, когда я пришла. – Она улыбнулась, но эта улыбка была неприятной, холодной, презрительной. – Я знаю, зачем ты пришла, feojh, – прошипела она.

Это было презрительное слово для обозначения народа ашкаров, и, когда Лин услышала его, у нее кровь застыла в жилах.

– За его книгами – за этими мерзкими магическими книжонками с заклинаниями, которые запрещены законом. Я могла бы донести на него Бдительным в любой момент, но пожалела старика. Но ты… шастаешь по городу со своими грязными талисманами. – Она брызгала слюной. – Надо всех вас выгнать отсюда и спалить ваш Солт, как сделали в Малгаси. Очистить наш город от этой дряни.

Лин стиснула руки в кулаки.

– Мы ничего плохого не делаем, – сказала она и услышала, что голос дрожит. – Вы ничего о нас не знаете…

– Я знаю достаточно, – злобно прорычала старуха. – Магия – это проклятие, и твой народ носит ее в себе, как болезнь. Как заразу.

Лин сглотнула желчь, подступившую к горлу.

– Знаете, я могу изготовить талисман, от которого у вас разболятся все кости, – тихо произнесла она. – Вы больше не сможете спать по ночам.

Альбертина попятилась.

– Ты не посмеешь.

– Просто скажите мне, что вы сделали с книгами Петрова, – продолжала Лин, – и я уйду.

Донна Альбертина крепче сжала рукоятку метлы. Но в глазах ее был страх, панический страх, который заставляет людей совершать невообразимые мерзости.

– Я продала их скупщику в Лабиринте. Из тех, которые берут всякое старье. А теперь проваливай.

Лин схватила свою сумку и выскочила из квартиры. Даже с первого этажа она слышала брань донны Альбертины.

Только пробежав квартал, Лин замедлила шаг и попыталась собраться с мыслями. Что случилось с Петровым? Кто были эти люди, которые назвали себя его друзьями, и что они с ним сделали? Ей стало жарко, ее мутило при мысли о пятнах на полу. Крови было слишком много. Человек не мог выжить после такого.

Петров знал, что за ним придут. Возможно, он знал, что его хотят убить. И все же его первая мысль была не о бегстве. Прежде всего он подумал о том, как спасти камень.

Лин направилась в сторону Солта, чуть не плача от гнева и обиды. Нельзя было позволять старой ведьме так с собой разговаривать. Надо было сделать что-то, хотя бы дать ей пощечину. Но тогда она позвала бы Бдительных, а те приняли бы сторону гражданки Кастеллана, а не девушки из Солта.

Лин сунула руку в карман, прикоснулась к прохладному камешку, и это прикосновение успокоило ее. Ей захотелось вытащить его, взглянуть на него, но она не осмелилась сделать это на людной улице. Теперь камень принадлежал ей, и она чувствовала, что отвечает за него, что должна уберечь его – и не только ради памяти Петрова. Она начинала догадываться, что камешек представляет собой большую ценность.

Кел ушел в город на закате. Он взял плащ Конора, тот самый, который принц надевал, когда хотел остаться неузнанным. Надел капюшон и спрятал талисман в карман. Хорошо было стать никем – человеком без лица, без имени. Слиться с толпой.

Да, он действительно очутился среди толпы. Кел покинул дворец через Восточные ворота, прошел по тропе, которая вела в лабиринт переулков, и в конце концов вышел на главную улицу города – проспект Рута Магна.

Днем богатые люди приобретали здесь дорогие товары: мебель из импортного дерева, шелка, вышитые перчатки из Ганзы, ковры из Хинда и Мараканда. Вечером хозяева дорогих лавок закрывали окна ставнями, запирались на засовы, и наступало время Барахолки.

Барахолка тянулась вдоль улицы и скрывалась в Лабиринте. Торговцев, продававших свои товары в базарный день на Мясном рынке, обязывали соблюдать многочисленные правила и требования Совета, но Барахолка была рынком нелегальным. Ее создали для того, чтобы продавать по дешевке бракованные товары: треснутые шэньчжоуские фарфоровые чашечки с золотыми каемками, браслеты и подвески из отшлифованных обломков стекла, части часовых механизмов и сломанные дверные ручки, рваные кружевные перчатки и шторы, из которых можно было сшить юбки и плащи.

«Место, где ненужные вещи находят новый дом», – подумал Кел, наклоняясь, чтобы не задеть головой навес ларька с хромоногими стульями и перекошенными столами. А на случай, если покупателям станет скучно, здесь выступали артисты: жонглеры, музыканты и странствующие сказочники, которых часто можно было увидеть на городских перекрестках. Самые популярные сказители собирали сотни поклонников, жадно внимавших бесконечным историям.

Кел купил пакетик калисонов – сладостей с миндалем и сахарной глазурью, популярных у кастелланских матросов, – и двинулся на северо-восток, по направлению к Студенческому кварталу. Ему пришлось пройти мимо серых стен Солта. Безмолвные стражи, шомрим, стояли на стене неподвижно, словно статуи, и бесстрастно смотрели на прохожих. Двое охраняли металлические ворота, через которые ашкары выходили в город в часы между рассветом и закатом.

Эти ворота были знакомы Келу с детства. На них были выгравированы слова на языке ашкаров, которым он не владел. Насколько он знал, никто за пределами Солта не говорил на нем. Вокруг надписей были изображены листья, фрукты, цветы и какие-то мелкие животные. Ворота были произведением искусства, хотя за ними находилась самая настоящая тюрьма.

Рынок остался позади. На фоне черного неба вырисовывались очертания Холма Поэтов, у подножия которого располагался Студенческий квартал и здания Академии. Ночь была безоблачной, луна сияла, словно маяк. Вроде бы Фаустен что-то говорил насчет лунного затмения? Вероятно, это была просто уловка; астроному не меньше принца и аристократов хотелось, чтобы король побыстрее покинул Палату Солнечных Часов.

«Мне они тоже кажутся не слишком разговорчивыми».

Кел заметил, что при этих словах Конор едва заметно вздрогнул, и понял, что ему хочется дать Монфокону пинка. Король перестал участвовать в жизни дворца и управлении государством постепенно, и началось это очень давно, но это не означало, что все забыли. Кел и Конор были еще мальчишками, когда Маркус начал проводить все больше времени в Звездной башне в обществе Фаустена. Король рассуждал о звездах и тайнах, которые они хранят, о судьбе и роке, о том, что Боги говорят с людьми посредством письмен, начертанных на небесах.

Сначала никто не удивлялся. Человек должен тренировать не только тело, но и мозг, часто говорил Джоливет, и Кастеллану следует гордиться королем-философом. Стоит только вспомнить Маэля, который сконструировал виселицы Талли. Ведь вешать преступников гораздо гуманнее, чем бросать на съедение крокодилам! И разве научные познания короля Теодора не помогли покончить с эпидемией Алой Чумы?

Боги благоволят к королям, поэтому даруют им мудрость, сказал Джоливет, когда Конор и Кел наблюдали за переездом Маркуса в Звездную башню. Слуги переносили стоявшую в кабинете короля золотую модель Солнечной системы, массивный медный секстант, телескоп из Ганзы, ящики с линзами.

Странность заключалась в том, что король переехал в башню вместе со своими вещами и выходил оттуда очень редко. Сильный, властный человек, который учил Конора ездить верхом, а Кела – говорить на сартском языке, исчез. Его место занял рассеянный, ко всему равнодушный незнакомец, не расстававшийся с Фаустеном.

Кел углубился в путаницу улочек Студенческого квартала; на небе высыпали тусклые звезды. «Те самые звезды, на которые король сейчас смотрит в телескоп из своей башни», – подумал Кел, сворачивая на Джибарианскую улицу. Сам он не мог понять, что дают эти наблюдения. Глядя в небо, он видел лишь пригоршню светящихся песчинок, брошенную чьей-то небрежной рукой. Ни закономерностей, ни значения, ничего – не больше смысла, чем в паутине трещин на каменных плитах у него под ногами.

Улица шла в гору, к Академии. Студенты, пользуясь лунной ночью, покинули свои комнаты и сидели на балконах; некоторые читали при ярком свете, кто-то пил вино, другие играли в карты и курили патун – смесь сушеных трав и листьев, наполнявшую воздух сладким бальзамическим ароматом. Чайные и питейные заведения были открыты, внутри царило оживление.

Кел нашел улицу Канцлера, которая тоже шла вверх и огибала основание Холма Поэтов, и сразу заметил вывеску книжной лавки Лафонта с именем владельца, выведенным золотыми буквами. Напротив лавки находилось высокое здание с облупившимся фасадом. Балконы с железными перилами были заставлены потемневшими от дождя столами и стульями, почти на каждом подоконнике красовались горшки с цветущими растениями. На вывеске в одном из окон верхнего этажа было изображено стилизованное перо – символ Академии. Следовательно, в этом здании жили студенты.

Кел перешел улицу и взялся за ручку двери. За дверью находилась крошечная передняя и крутая шаткая лестница. Пахло тушеными овощами. И еще Кел уловил знакомый запах – резкий аромат зелени. Так пахло от одежды Меррена, когда они разговаривали в «Каравелле».

Кел начал подниматься по лестнице, перешагивая через две ступени, и через несколько минут, добравшись до последнего этажа, остановился перед старой деревянной дверью. Запах свежескошенной травы исходил именно отсюда.

Кел толкнул дверь локтем – как оказалось, слишком сильно. Хилый замок сразу сломался, дверь распахнулась, он потерял равновесие и едва не упал.

Квартирка была очень тесной. В единственной комнате стояла ванна на ножках в виде звериных лап, в углу приютился умывальник; в другом углу находилась небольшая изразцовая печь, на стене висели горшки и сковородки. На старом вытертом столе были разложены цветы и листья, а рядом стоял закрытый пробкой большой стеклянный сосуд с какой-то голубой жидкостью.

Деревянные ставни были открыты, и Кел обнаружил там балкон; на металлических перилах виднелись укрепленные горшки со впечатляющей коллекцией растений.

Вместо кровати на полу лежал тюфяк. Единственным предметом роскоши в комнате было пестрое бархатное одеяло.

Меррена Аспера Кел нигде не видел, но в комнате было тепло, даже жарко. Он бросил взгляд на печь, в которой весело трещало пламя. В глиняном горшке кипел жутковатый на вид суп из каких-то зеленых листьев, распространявший характерный аромат.

«Ага». Кел ногой захлопнул за собой дверь.

– Меррен Аспер! – окликнул он. – Я знаю, что вы здесь. Покажитесь, не то я начну выбрасывать ваши вещи в окно.

Из-за книжного шкафа высунулась голова. Меррен Аспер распахнул свои синие глаза и произнес:

– Э-э… здравствуйте.

Кел сделал угрожающее лицо и начал наступать на хозяина квартиры. А его учил этому сам Джоливет, в совершенстве владевший искусством принимать грозный вид.

Меррен попятился; Кел не отставал. Деваться было некуда. Прижавшись к стене, студент заозирался в поисках путей к отступлению. Но между ним и дверью стоял Кел. Меррен попытался изобразить безразличие.

– Ну хорошо. – Он небрежно взмахнул рукой. – А как вы… э-э… меня нашли? Нет, я, конечно, не возражаю…

Деланое безразличие не обмануло Кела. Такое же напускал на себя Конор, выслушивая упреки Джоливета или Майеша, и обычно подобное поведение означало, что он виноват и знает это.

Кел хмуро смотрел на молодого человека.

– Вы сами сказали мне, где живете, глупец, – ответил он. – Я хотел пойти в «Каравеллу» и обратиться к вашей сестре, но потом вспомнил: вы назвали адрес, и решил, что вы тогда сказали правду, ведь мы оба пили из одной и той же бутылки. Не считаете, что вам следовало продумать такой вариант?

– Пожалуй, – мрачно произнес Меррен.

Он бросил быстрый взгляд мимо Кела, на колбу с голубой жидкостью, стоявшую на облупленном столе, и сразу отвернулся. Но Кел успел заметить, куда студент посмотрел.

– Я решил, что вы откажетесь от вина, если я не выпью хотя бы глоток, но не подумал о последствиях. Я не силен в таких вещах. – Он снова взмахнул рукой, и Кел заметил старые химические ожоги. – Ну, вы понимаете: ложь. Хитрости. – Он смотрел на Кела, хлопая ресницами. – Ничего личного, поверьте мне. Андрейен – то есть Король Старьевщиков – обещал, что ничего плохого с вами не случится. Сказал, что просто хочет предложить вам работу. И я подумал, вы согласитесь работать на него.

«Андрейен». Келу никогда не приходило в голову, что у Короля Старьевщиков есть имя.

– Выходит, вы хотели оказать мне услугу?

– Вот именно! – Меррен вздохнул с облегчением. – Рад, что вы меня понимаете.

– Мне говорили, что я очень понимающий человек. – Кел взял со стола стеклянный сосуд, поднял его, внимательно посмотрел на небесно-голубую жидкость. – Правда, эти люди плохо меня знали.

Меррен бросился к нему и попытался выхватить колбу.

– Не уроните ее! Я долго работал над этим…

– О, я ее обязательно уроню, – пообещал Кел, – если вы не расскажете мне то, что я хочу узнать. И не советую лгать. Как мы уже выяснили, я знаю, где вы живете.

Меррен с негодованием воскликнул:

– По-вашему, угрозы – это более цивилизованно, чем сыворотка правды?

– Может, и нет, – сказал Кел. – Но меня не интересует ваше мнение. Можете считать меня варваром, если угодно.

Он вышел на балкон и вытянул руку с сосудом над перилами. Меррен взвизгнул, как щенок, которому наступили на лапу.

– Вы не можете так поступить, – прохрипел студент. Он бросился следом за Келом, потом застыл на месте, не зная, как быть дальше. – Это для клиента. Он уже заплатил за ингредиенты. Моя репутация…

– Репутация отравителя, – усмехнулся Кел. – Она меня очень волнует, поверьте. – Он помахал сосудом, и Меррен застонал. – Скажите мне вот что. Когда Алис устраивала нам встречу, она знала, что вы планируете меня отравить? Знала, что Король Старьевщиков собирается меня похитить?

– Нет! Конечно нет! Она никогда не согласилась бы на такое. Она рассердилась бы на меня, если бы узнала… – Меррен прикусил губу.

Странный юноша, подумал Кел. Так хорошо разбирается в своей науке и совершенно ничего не понимает в жизни.

– Это была просто беседа. Клянусь, никто не собирался причинять вам зло. Я вовсе не плохой человек. Я даже мяса не ем.

Кел сурово смотрел на него.

– А как насчет Хадии? Она сказала, что одна из куртизанок передала ей сообщение, но это была ложь, так?

– Она правда думала, что передает сообщение от принца! – воскликнул Меррен. – Джиан обманула ее. Хадия не стала бы ничего утаивать от Алис, а Алис никогда не солгала бы вам.

У него было несчастное лицо. Ворот рубахи расстегнулся, и Кел заметил, как бьется жилка на шее.

– Прошу вас, не отговаривайте своих друзей ходить в «Каравеллу». Моя сестра зависит от них. Если они перестанут приходить, это разобьет ей сердце.

«Это опустошит ее сундуки, ты хотел сказать», – подумал Кел, но промолчал. Что-то было такое в Меррене, что мешало ему как следует разозлиться на него. Наверное, простодушный взгляд синих глаз. Точно такие же глаза были у Антонетты, и Меррен казался Келу столь же невинным. Даже более невинным, чем она. Антонетта выросла на Горе; пусть она не участвовала в придворных интригах, но умела распознавать ложь и всяческие махинации. В отличие от нее, Меррен даже представления не имел о том, что такое эгоизм, корысть и продажность.

Кел вздохнул.

– Я ничего им не скажу. А вы… дадите мне противоядие от кантареллы. И немного яда заодно, – добавил он. – Насколько я понимаю, он у вас имеется.

Меррен кивнул.

И Кел опустил руку с колбой. Меррен подошел к книжному шкафу, наклонился и отодвинул в сторону несколько потрепанных томов. Потом вернулся к Келу с четырьмя флаконами. В двух флаконах содержался серый порошок, в других двух – белый.

– Серый – это яд, белый – противоядие, – объяснил Меррен. – Оба не имеют вкуса. Человеку, который принял кантареллу – неважно, какое количество, – нужно дать полный флакон противоядия.

Кел взял флаконы и спрятал их в карман, но Меррен стоял перед ним с протянутой рукой, и Кел не сразу сообразил, что ему нужно. Он не без сожаления протянул химику сосуд с голубой жидкостью. Он знал, что еще долго будет гадать, что это за таинственное вещество.

Он полагал, что Меррен схватит сосуд и убежит из квартиры, но этого не произошло. Химик осторожно поставил колбу на полку между моделью человеческого черепа, очень похожей на настоящий, и бутылкой со рваной и выцветшей этикеткой, которая выглядела так, словно ее выловили из моря.

Кел положил на стол монету в пять крон. Обернувшись, Меррен бросил быстрый взгляд на деньги, но не сделал движения, чтобы забрать их.

– Я отказался от предложения Короля Старьевщиков, – произнес Кел, – но означает ли это, что он оставит меня в покое? Мне кажется, человек, который так легко уступает, вряд ли способен управлять криминальной империей.

– Он вас больше не потревожит, – заверил его Меррен. – Ему нужен шпион на Горе, чтобы получать сведения об Аврелианах и обо всем, что там происходит, но, если вы не желаете ему помогать, он найдет кого-нибудь другого. Хотя вы были идеальным кандидатом.

Кел приподнял брови.

– Потому что?..

– Потому что вы – Ловец Мечей, – будничным тоном ответил Меррен, и у Кела чуть не остановилось сердце.

«Ну конечно, он знает», – со злобой подумал он. Очевидно, Король Старьевщиков полностью доверял Меррену. Но Кел большую часть жизни ревностно охранял секрет Ловца Мечей, поэтому сейчас у него закружилась голова, потемнело в глазах и ему показалось, что перед ним разверзлась бездонная пропасть.

– Сколько еще человек знает? – прорычал он. – Кому из людей Короля Старьевщиков известно об этом? Твоя сестра знает, что нет никакого Кела Анджумана?

Меррен покачал головой, испуганно уставившись на Кела.

– Нет. Только я, Андрейен и Джиан. И никто больше не узнает. Андрейену не нужно, чтобы ваша тайна стала известна всем.

– Поскольку он еще надеется на то, что я буду для него шпионить.

– Вам следует согласиться! – с неожиданной горячностью воскликнул Меррен. – Он будет хорошо относиться к вам.

– Аврелианы и так хорошо относятся ко мне.

– Я вас плохо знаю, точнее, совсем не знаю, но могу сказать, что вы заслуживаете лучшего, – возразил Меррен. – Возможно, сейчас вы чувствуете себя в безопасности, но рано или поздно благородные и королевская семья обратятся против вас.

– То, что аристократам с Горы нельзя доверять, – для меня не новость.

– Но вы доверяете принцу…

– Разумеется, я ему доверяю.

Кел произнес это угрожающим тоном, но Меррен, видимо, ничего не заметил и упрямо продолжал:

– Мой отец был цеховым мастером. Он всю жизнь был предан короне. Семьям Хартий. Но когда ему понадобилась помощь Аврелианов, они его предали.

– Вашего отца? – Разговор принял неожиданный оборот, и Кел не сразу сообразил, о чем речь. – Кем он был, вы сказали?

– Это неважно, – сухо ответил Меррен. – Его уже нет в живых.

Он отошел от Кела, повернулся к нему спиной и тяжело оперся руками о стол. Кел подумал, что ему, наверное, следует просто уйти; в конце концов, он закончил здесь свои дела. Получил противоядие и ответы на вопросы.

Но Кел почему-то не мог заставить себя сделать это. Что-то удерживало его в комнате студента, хотя ему не хотелось разговаривать с Мерреном. Он снова огляделся. Да, тесная квартирка была заставлена всяким хламом, но здесь было вполне уютно. Сквозь открытую балконную дверь проникал прохладный ночной воздух. Кел представил, как читает книгу, свернувшись на тюфяке в углу, под самой крышей. Должно быть, во время грозы, когда капли стучат по кровле, кажется, что ты спишь среди дождевых облаков.

«У меня никогда в жизни не было собственной комнаты», – подумал в этот момент Кел. В приюте он спал в общей спальне. Во дворце – в спальне Конора. Поэтому убогое студенческое жилье показалось ему чем-то вроде рая на земле.

Как во сне, он прошел по скрипучему полу и положил руку на плечо Меррену. Юноша резко обернулся, пораженный дружеским жестом. Судя по всему, он ожидал от Кела чего угодно, но только не этого.

– Я не буду утверждать, что Король Старьевщиков никогда не лжет, – тихо произнес Меррен. – Но если он что-то обещает, то всегда выполняет свои обещания. У него имеются понятия о чести, в отличие от тех, кто живет на Горе.

«Я не такой, как они», – хотелось возразить Келу, но потом он подумал: а правда ли это? Он держал слово, данное Конору, но без малейших раздумий солгал бы другому человеку ради него.

Меррен смотрел ему в лицо. Свет пламени, горевшего в печи, позолотил его волосы. Взгляд Кела скользнул по красивым губам, по выступающей ключице. В этот миг он понял, что может поцеловать Меррена, и тот позволит ему. Он уже целовался прежде – хотя только с теми, кто делал это за деньги. Кел подумал, что здесь сможет найти забвение, настоящее забвение. Впервые в жизни он будет заниматься любовью с кем-то без ведома Конора, в месте, о существовании которого принц даже не подозревает.

Нет.

– Мне нужно идти, – резко произнес Кел, отскочил от Меррена и выбежал на лестницу.

Он слышал, как Меррен зовет его, но не оглянулся. Торопливо спустился на первый этаж и выбежал на неосвещенную улицу. Заворачивая за угол, он обернулся, но увидел лишь светлый прямоугольник окна.

«Какого черта, о чем я думал?» – упрекал себя Кел. Встреча с Мерреном прошла совсем не так, как он планировал. Он собирался в праведном гневе обрушиться на обманщика, испугать его, раздавить, но вместо этого ощутил болезненную тоску – желание жить жизнью Меррена, находиться в такой же квартире, перестать лгать, притворяться.

Наверное, это произошло потому, что он провел несколько часов в Палате, в обществе людей, для которых смысл жизни заключался в интригах и лжи, которые купались в деньгах и имели больше, чем могли потратить за всю свою жизнь, для которых не было на свете ничего важнее престижа и положения в обществе. Которые считали брак Конора всего лишь сделкой, которая должна была принести им прибыли или убытки.

Никто из них – возможно, за исключением Фальконета – не смотрел на него, Кела, как на живого человека со своими мыслями и чувствами. Никому из них не могло прийти в голову, что он «заслуживает лучшего». Впервые в жизни он услышал эти слова от нищего студента.

Кел брел, сам не зная куда, и вдруг обнаружил, что вышел к гавани. Сильно пахло дымом, морской водой и отсыревшим деревом. Он стоял на прибрежной улице, глядя на темно-синее море, мерцавшее в лунном свете. Как часто он смотрел на это море в детстве, из окна приюта! Шум прибоя был его колыбельной, он утешал, как голос близкого человека. Чей это был голос, Кел не знал. Прошло слишком много времени.

Был час отлива, и из воды появился остров Тиндарис, расположенный у выхода из гавани. Когда-то это был небольшой полуостров. Там вырос город: Тиндарис, младший брат Кастеллана. Затем началась Война Раскола, магические молнии испепеляли землю и небо. Одна такая молния угодила в Кастелланское море, которое взревело, словно чудовище, и превратилось в гигантскую волну. Те, кто мог, укрылись в холмах, но на Тиндарисе не было ни холмов, ни гор. Он находился на уровне моря, и море забрало его себе. Произошло землетрясение, потом на город обрушилась чудовищная волна, и брат Кастеллана ушел под воду. Теперь во время отлива можно было увидеть только зазубренные верхушки самых высоких башен и холм, на котором стоял храм Айгона – Церковь Тысячи Дверей.

Храм оставался местом паломничества, и ежедневно из гавани отплывали лодки, перевозившие верующих. По ночам, когда крокодилы охотились под блестящими черными волнами, покинутый Тиндарис светился – это башни из Огненного стекла отражали свет луны.

«Город-призрак», – подумал Кел. Он знал, что города, как и люди, рано или поздно умирают. Что даже Кастеллан не будет жить вечно…

«Хватит на сегодня мрачных мыслей», – сказал он себе. Он покончил с этим. Сейчас он вернется в Маривент, к привычной жизни. Забудет о Короле Старьевщиков и обо всем, что с ним связано.

Кел пошел обратно по улице, которая называлась Ключ, мимо ярко освещенных таверн с распахнутыми дверями. Пьяные моряки, пошатываясь, распевали песни. Когда он проходил мимо запертого склада с закрашенными окнами, его охватило непонятное тревожное чувство.

Кел огляделся. Эта часть улицы была пустынной; здесь находились складские помещения и здания таможни. В узком переулке между парусной и канатной фабриками он заметил какое-то движение. Попятился, но было поздно. Его схватили, зажали рот рукой и потащили в переулок.

Ему даже не потребовалось вспоминать уроки Джоливета – тело знало, что нужно делать. Кел согнулся пополам, извернулся и поддал противника ногой. Неизвестный охнул и выругался. Хватка ослабла. Кел вырвался и побежал к выходу из переулка, но откуда-то сверху спрыгнул человек и преградил ему путь – а за ним второй, третий, четвертый. Они сыпались, как яблоки с дерева.

Кел поднял голову. Еще по меньшей мере дюжина темных фигур – во всем черном, если не считать странных белых перчаток, – висели на кирпичной стене склада. «Пауки».

– Вот именно.

Кто-то схватил его за шиворот, развернул и швырнул на стену. Кел смотрел на «паука»: это был мужчина среднего роста, одетый в порыжевший от времени черный военный китель. Наверное, уже лет сто прошло с тех пор, как в кастелланской армии отказались от черной формы. У кителя были медные пуговицы и капюшон, с помощью которого можно было закрыть лицо. Человек заговорил, и Кел узнал выговор обитателя Лабиринта:

– Бежать некуда.

Кел быстро оценил ситуацию. Он был со всех сторон окружен «пауками» – насчитал их не меньше дюжины. Они были одеты в поношенные черные костюмы, руки были измазаны каким-то белым веществом наподобие мела – несомненно, для того чтобы легче было карабкаться на стены. Щеки, носы и подбородки были покрыты черной краской, чтобы не сильно выделяться в лунном свете. От этого их лица походили на изображения черепов, сделанные детьми.

– Что вам нужно? – сердито спросил Кел.

– О, перестаньте. – «Паук», толкнувший Кела, покачал головой. Под капюшоном блеснуло что-то серебряное – верхняя левая часть его лица была закрыта металлической маской. У него была белая кожа и коротко остриженные каштановые волосы. – Вы думали, мы вас не узнаем, монсеньер? Вы надеваете этот плащ всякий раз, когда выходите в город, и думаете, что никто не догадывается, кто вы такой. Не слишком умно с вашей стороны. – Он поддел пальцем край плаща Конора. – Мы знаем, кто вы.

Монсеньер.

Они приняли его за принца.

– Если я иду без охраны, – своим самым надменным тоном произнес Кел, – это не означает, что вы можете безнаказанно хватать меня своими лапами. Хотите сгнить в Ловушке?

Послышался быстрый тревожный шепот, который заглушил резкий смех «паука» в серебряной маске.

– Нас послал Проспер Бек, монсеньер. И я думаю, вы знаете зачем.

Проспер Бек? Кел застыл, стараясь скрыть изумление. Он лихорадочно соображал. Какие дела могут быть у мелкого преступника вроде Бека с наследным принцем Кастеллана?

– Теперь вы принадлежите Беку с потрохами, Аврелиан, – продолжал «паук». – Прошлой ночью в «Каравелле» вы получили его послание и возможность расплатиться с долгами. Но спрятались в этом вашем дворце на Горе, как будто то, что происходит здесь, внизу, не имеет к вам никакого отношения…

Прошлой ночью. Кел вспомнил лужу крови в коридоре, представил себе, как Конор разбивает кулаком стекло. Но этого было недостаточно для разгадки; ведь он только начинал понимать, что загадка существует.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – сухо произнес он.

Ему даже не нужно было притворяться.

– Он издевается над нами, Джеррод, – сказала какая-то воровка, светловолосая девушка в черной тряпичной маске. – Делает вид, будто ничего не понимает.

Кел не мог видеть выражение лица этого Джеррода. В переулке было темно, а кроме того, на нем была эта металлическая маска. Но его голос звучал злобно, насмешливо.

– Он все прекрасно понимает, Лола.

Могучий мужчина с лицом, испещренным оспинами, коротко усмехнулся.

– Ни один человек не забудет о том, что должен Просперу Беку десять тысяч крон.

– Десять тысяч крон? – вырвалось у Кела.

Это была огромная сумма. На такие деньги можно было купить целую флотилию.

Бандиты мерзко захохотали. Джеррод молчал. Кел не видел его лица, но чувствовал на себе его пристальный взгляд. Внезапно бандит вздрогнул – он догадался. Он взял Кела за подбородок и заставил его поднять голову.

– Это не он, – прошептал «паук». – Это не принц.

– Что?

В руке Лолы что-то блеснуло; она прыгнула вперед, и в лунном свете Кел разглядел длинный зазубренный нож.

– Тогда кто он такой, клянусь серым адом?

– Отпустите меня.

Кел попытался вырваться из рук Джеррода, но «паук» был сильнее, чем могло показаться на первый взгляд. Кел подумал, что может ударить его ногой по щиколотке, повалить и несколько раз пнуть в бок, но понимал: остальные сразу же набросятся на него.

– Я не тот, за кого вы меня приняли, так что отпустите меня.

– Мы не можем тебя отпустить, – возразил рябой бандит и вытащил из кармана длинную бритву.

В переулке заблестели клинки – как будто звезды высыпали на вечернем небе.

Странно, подумал Кел; оказывается, даже жуткое зрелище может быть прекрасным.

– Каспар прав, – сказала Лола. – Его нельзя отпускать. Допустим, он никто, но даже мышь умеет пищать.

Она двинулась к Келу; Каспар и остальные последовали ее примеру.

Кел начал сжимать и разжимать кулаки, готовясь к драке. Джеррод, к его удивлению, не пошевелился. Он по-прежнему держал Кела за куртку.

– Назад, Лола, – приказал он. – Все назад. Слушайте меня…

Кел услышал тонкий свист, и ему показалось, что мимо уха пролетела пчела.

Лола пронзительно вскрикнула.

Джеррод резко обернулся, не отпуская Кела. Лола, девушка-«паук» со светлыми волосами, лежала на грязной мостовой. Из груди у нее торчала стрела. Под телом уже натекла багровая лужа.

Кел ошеломленно уставился на нее. Откуда взялась стрела? Джеррод снова толкнул Кела к стене. Глаза за маской злобно вспыхнули.

– Какого черта? – рявкнул он. – За тобой не было хвоста… мы бы заметили…

– Джеррод! – Другой «паук», молодой человек с золотыми серьгами, пошатнулся, хватаясь за стрелу, вонзившуюся в горло. Потом рухнул на колени, и на губах у него выступила розовая пена.

Джеррод несколько раз открыл и закрыл рот, но не смог выговорить ни слова. На этот раз Кел воспользовался замешательством «паука»: наклонил голову и ударил его лбом в переносицу. Край металлической маски рассек кожу, но Кел не чувствовал боли. Джеррод сделал шаг назад, и Кел наконец вырвался.

Он бросился бежать к выходу из переулка. Только глупец вступает в схватку, когда численное преимущество на стороне противника; а кроме того, у него не было никаких причин считать, что таинственный лучник на его стороне.

Каспар прорычал что-то и загородил ему дорогу. Кел, не замедляя бега, ударил его снизу в челюсть. «Паук» отлетел назад и упал на какие-то деревянные ящики. Просвистевшая мимо стрела попала в один из ящиков, и пирамида с грохотом рассыпалась.

«Пауки» запаниковали и полезли на стены. Каспар выбрался из груды ящиков и, прежде чем бежать, дважды с силой ударил Кела в грудь. Кел отпрянул и попытался перевести дух, а Каспар тоже начал карабкаться на стену.

Джеррод, опустив голову, сидел на земле над телом Лолы.

Кел двинулся к выходу из переулка, но вдруг понял: что-то не так. Ноги не слушались. В груди распространялась жгучая боль. Он приложил руку к рубашке. Ладонь стала красной.

Каспар на прощание не ударил его кулаком. Он пырнул его ножом. Кел прижал ладонь к ране, пытаясь остановить кровь. Если бы только добраться до Ключа, думал он; но переулок был бесконечным, он протянулся до самого горизонта. Келу никогда не выйти отсюда. А впрочем, это не имело значения. У него подогнулись ноги, и он упал.

Мостовая была мокрой и грязной, воняло рыбой и гнилыми отбросами. Лежать было так больно и неприятно, но Кел ничего не мог поделать: тело перестало повиноваться ему.

Он сильнее прижал руку к груди. Рубашка намокла, как будто он разлил на себя кувшин воды. Келу казалось, что какой-то огромный винт прокручивается у него в груди, ввинчивается в нее, прижимает его к мостовой. Он слышал свое дыхание, хриплое, прерывистое. Черные стены вздымались вокруг него, а где-то высоко осталась узкая полоска неба с крошечными звездами.

А потом звезды заслонила какая-то тень. Блеснула металлическая маска. Над ним склонился Джеррод.

– Ты не принц, – хрипло произнес он. – Но на тебе его плащ. Я не ошибся. Кто ты такой?

Кел хотел покачать головой, но ничего не получилось. «Я не могу сказать тебе, – подумал он, – но моя работа состоит в том, чтобы умереть за Конора, и я думаю, что именно это сейчас и случится. Я просто не верил в то, что все произойдет так нелепо».

– Прошу прощения, – сказал Джеррод. И Келу показалось, что он говорит искренне. – Такого не должно было приключиться.

Кел едва не рассмеялся. Это действительно было нелепо. Но смех причинял сильную боль, а кроме того, у него потемнело в глазах. Тени наступали со всех сторон, сливались, и Джеррод исчез. Кел не видел ничего, кроме звезд. Он снова представил себе, что лежит на палубе своего корабля, далеко от берега, там, где небо и вода имеют одинаковый цвет. Пахнет морем, за бортом шелестят волны. Если это и есть смерть, возможно, она на самом деле не так уж страшна.

Кел подумал о Джоливете, представил, как старый воин качает головой. Подумал об Антонетте, бледной от горя – она же будет горевать, если он умрет? – вот она утешает Конора, обняв его рукой за плечи. И наконец, он представил себе Конора в короне с крыльями, представил, что он скажет, когда узнает о смерти Кела. Что-нибудь остроумное и запоминающееся, вне всяких сомнений.

Он подумал о Майеше, вспомнил его слова: «Мы сделаем все, чтобы сохранить тебе жизнь».

Потом мелькнуло что-то лиловое, как цветы наперстянки. Где-то сбоку вспыхнул свет. А потом Келу показалось, что он идет ко дну, и наступила темнота.

Королевством Арам управляла молодая королева-чародейка по имени Адасса. Ее отец, король Авихаль, был искусным дипломатом и заключил мир с соседями, так что его страна оказалась избавлена от ужасов войны. Перед смертью король Авихаль передал дочери свой камень-источник, но она была мягкой по природе и не стремилась к могуществу и завоеваниям. Даже ее подданные боялись, что у нее не достанет силы на то, чтобы править королевством. Ее единственным надежным союзником был капитан ее гвардии, верный Иуда Макаби. Пока она изучала искусство управления государством, он был рядом с ней, давал ей советы и помогал ей. Она станет великой королевой, уверял людей Макаби. Надо только подождать. Она приведет нас к величию и процветанию.

Но один человек решил воспользоваться неопытностью королевы в своих целях – это был король-чародей Сулеман.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 8

Сидя за кухонным столом, Лин рассматривала камешек Петрова. Стол, как всегда, был завален тяжелыми томами в кожаных переплетах, тетрадями, листами веленевой бумаги с анатомическими иллюстрациями, перерисованными из «Книги целебных снадобий». Когда Джозит бывал дома, он просил Лин убрать эти картинки, говорил, что ему снятся кошмары после того, как он насмотрится на глазные яблоки и людей с содранной кожей. (Лин знала, что частично в этом есть и ее вина. В детстве она обожала пугать брата рассказами о шедим – существах без кожи, которые похищают непослушных мальчиков.)

Лин закрыла ставни, развела огонь в очаге, и в маленьком доме стало уютно, как в норке. Она любила заниматься по вечерам, но сегодня не могла сосредоточиться на книгах. Ей постоянно приходили на ум слова Ханы, сказанные днем в саду, о том, что она относится к Мариам не как к подруге, а как к пациентке. Что Мариам нужна какая-то радость в жизни, а не только отвары и порошки, приготовленные Лин.

Когда Лин услышала эти слова, ей стало страшно. Она видела достаточно умирающих и знала, что часто их удерживает на этом свете лишь надежда – надежда увидеть в последний раз лицо близкого человека, исполнить последнее желание, закончить последнее дело. Да, Мариам необходимо ждать чего-то хорошего от жизни, но что будет, если после Праздника она сдастся, перестанет бороться за жизнь? Сможет ли она сделать над собой усилие ради Лин или надеяться на это слишком эгоистично? Захочет ли она ждать Джозита? Но кто знает, когда он вернется? Его могла задержать непогода, нехватка товаров или продовольствия, проблемы в караван-сарае – так назывались постоялые дворы, расположенные на Дорогах.

«Ох, нет». Лин перекатывала в ладони камень Петрова. Свет очага отражался от его полированной поверхности, а где-то в глубине, как тени за ширмой, двигались странные смутные силуэты.

Разумеется, она поддалась на уговоры Ханы, согласилась прийти на Праздник Богини, помочь с подготовкой. Что толку от ее упрямого характера? Хана знала, с какой стороны к ней подойти.

Вдруг клубы дыма внутри камешка образовали знакомую фигуру, и все мысли вылетели у Лин из головы. Тень напоминала какую-то букву или цифру; еще немного, и она поймет, что это такое…

Громкий стук в дверь заставил ее вскочить на ноги. Давно стемнело; она слышала, как часы на Ветряной башне пробили полночь. В такой час ее могли потревожить только ради больного, отчаянно нуждающегося в помощи.

«Мариам?» С гулко бьющимся сердцем Лин распахнула входную дверь. На пороге стоял ее сосед, Орен Кандель.

– Тебя спрашивают у ворот, – не здороваясь, буркнул он. – Там ждет карета.

Резкий ответ готов был сорваться у нее с языка, но Лин сдержалась. Орен так и не простил ее за то, что она отказалась выйти за него замуж. Сейчас он служил в отряде шомрим – стражей, охранявших стену и ворота Солта. Она часто видела его, когда выходила в город и возвращалась оттуда, и всегда вежливо здоровалась с ним. Он молчал в ответ и смотрел на нее с таким лицом, словно ему очень хотелось схватить ее сумку с инструментами и швырнуть за стену.

Однажды, два года назад, он пригласил ее на танец во время Праздника Богини. Лин отказалась под предлогом усталости. Но на самом деле ей просто не хотелось танцевать с ним: что-то в Орене пугало ее. Эти маленькие злобные огоньки, которые всегда горели в его темно-карих глазах. Огоньки ненависти стали ярче после того, как она отказала ему в ту ночь.

– Карета? – повторила Лин. – Это кто-то из моих городских пациентов?

Его тонкие пальцы играли тяжелой металлической цепью, на звеньях которой были выгравированы слова Молитвы Госпоже.

– Не знаю. Меня просто попросили привести тебя. И передать, чтобы ты взяла свою сумку.

– Мне было бы проще, если бы я знала, в чем проблема…

Орен хмуро смотрел на нее.

– Не имею понятия.

Он наслаждался этим разговором, ему нравилось говорить ей «нет», это было ясно.

– Подожди здесь, – велела Лин и захлопнула дверь у него перед носом.

Потом поспешила в свою спальню, нашла одежду врача – синюю льняную тунику и штаны, – сунула в карман камень Петрова. Заплела волосы в косу и надела материнскую цепочку с подвеской. Знакомая тяжесть золотого кольца, лежавшего в ложбинке на шее, успокаивала. Наконец, Лин вытащила из-под кровати сумку, которая всегда была собрана и готова к неожиданному вызову.

Когда Лин вышла на крыльцо, луна уже висела высоко в небе. Орен, увидев ее, сплюнул на землю струю коричневого патуна, отвернулся и молча пошел прочь. Он шел быстро, не заботясь о том, что Лин приходится бежать за ним; и ей захотелось сказать, мол, она не нуждается в провожатом и сама в состоянии найти ворота. Но она знала, что Орен начнет возражать, а ее пациенту была наверняка дорога каждая минута.

Но кто же этот неизвестный пациент? Шагая в нескольких ярдах позади Орена вдоль восточной стены Солта, Лин мысленно перебирала возможные варианты. Зофия? Ларисса, ушедшая на покой куртизанка, страдавшая ипохондрией и считавшая даже самый слабый кашель симптомом чумы?

Ночь в Солте была разделена на четыре Стражи. Первая Стража начиналась на закате, последняя заканчивалась с рассветом, когда с Ветряной башни раздавался утренний колокол, аубаде, означавший начало рабочего дня. Ашкарам было запрещено покидать Солт в ночные часы, исключение делали лишь для врачей, которых вызывали к тяжело больным горожанам. Даже тогда они обязаны были носить одежду серого или синего цвета; часто врача останавливали Бдительные и требовали объяснить цель своего появления в городе. «Я спасаю жизнь таким, как вы», – всегда хотелось рявкнуть Лин, но до сих пор ей удавалось держать язык за зубами.

Конечно, был еще Майеш, исключение из всех правил. Ему позволялось свободно выходить и возвращаться после заката; в нем нуждался дворец, и приказ дворца отменял все законы. Но когда дела были закончены, Майеш не мог остаться в Маривенте и провести ночь в роскошной спальне для гостей. Он оставался ашкаром, и его отвозили в Солт, как ненужную вещь. Советник дожидался утра в одиночестве в своем доме на площади Катот. Такое отношение озлобило бы даже хорошего человека, а Лин не считала своего деда хорошим человеком.

Наконец они с Ореном дошли до ворот Солта. Ворота были распахнуты. Мез Горин, второй страж, ждал, держа в руке отполированный деревянный посох. (Посохи были выбраны в качестве оружия шомрим много лет назад, поскольку казались безобидными окружающим мальбушим; однако в руках хорошо обученного воина посох превращался в смертоносное оружие.) У Меза было доброе лицо, густые каштановые волосы и кустистые брови. Он улыбнулся, увидев Лин, и сделал жест в сторону ворот.

Она обошла надутого Орена. Вдалеке виднелась улица Рута Магна, полная народа даже после полуночи. На каменной плите над воротами были высечены слова молитвы на языке ашкаров: «Dali kol tasi-qeot osloh dayn lesex tsia» – «Даруй нам прощение в этот час, поскольку Твои врата закрыты в эту ночь»[16]. Имелись в виду ворота Харана, одного из городов древней страны Арам, но ворота – это всегда ворота, во всем мире, подумала Лин.

Снаружи, за порогом Солта, стояла алая карета с золотыми львами на дверцах.

Карета из дворца. Точно такая же, как та, в которой их с Мариам увезли с площади несколько дней назад. Но зачем, во имя всего святого, за ней приехали сейчас? Лин оглянулась на Меза, не зная, что делать, но тот лишь пожал плечами и махнул рукой. «Давай садись».

По ночам, когда город был погружен во тьму, Маривент окружало белое сияние. В этом призрачном свете Лин разглядела на высоком сиденье кучера в красной ливрее. Подойдя к карете, она открыла дверь и неловко залезла внутрь. К счастью, на ней была удобная туника и брюки. Она не могла понять, как садятся в экипажи благородные дамы в своих длинных платьях с пышными нижними юбками.

К стенкам кареты, обитой внутри красным и золотым бархатом, были привинчены бронзовые светильники, но горела только одна свеча. Напротив Лин, нахмурившись и сдвинув густые белые брови, сидел ее дед Майеш.

– Заи? – Лин мысленно выругала себя; от неожиданности она назвала его старым прозвищем. – Что происходит?..

Карета тронулась, проехала по улице и свернула на Рута Магна. Торговля на Барахолке была в самом разгаре; свет нефтяных факелов бил в лицо, между ларьками двигались темные силуэты.

– Я везу тебя к пациенту, нуждающемуся в твоей помощи, – спокойно ответил Майеш. – Во дворец.

– Так вот зачем ты устроил… все это. – Лин обвела рукой карету, имея в виду события последних пятнадцати минут. – Ты поэтому прислал Орена вместо того, чтобы прийти за мной? Ты знал, что я откажусь лечить человека из Маривента?

– Нет, – возразил он. – Я был уверен, что Клятва Асафа[17] кое-то значит для тебя. «Врачу безразличны общественное положение, богатство, возраст пациента; он обязан одинаково лечить врагов и союзников, соотечественников и иностранцев, людей разных религий. Исцелять их, как велит Богиня».

Услышав его тон, Лин ощетинилась.

– Я знаю слова клятвы, – отрезала она. – Если бы ты дал себе труд прийти на церемонию…

Чиркнула спичка, и Лин замолчала. Вспыхнул яркий язычок пламени, Майеш зажег остальные свечи в карете, и она смогла как следует разглядеть деда. Его обычно безукоризненная одежда была покрыта бурыми пятнами.

Он сказал:

– Я послал Орена, потому что пятна крови вызвали бы пересуды. Я не хотел этого.

Лин похолодела. Крови оказалось много. Пациент был в опасности.

– Чья это кровь?

Майеш вздохнул. Лин видела, что в нем борются инстинкт, повелевающий молчать, и здравый смысл. Для того чтобы она смогла исцелить этого загадочного пациента, дед должен был рассказать ей все. Лин молча смотрела ему в лицо. Зрелище этой внутренней борьбы доставляло ей удовольствие.

– Сьер Кел Анджуман, – наконец произнес Майеш. – Кузен принца.

Лин в изумлении выпрямилась.

– Кузен принца? – повторила она. – Разве во дворце нет своего хирурга? Какого-нибудь выпускника Академии с банкой пиявок и кожаным ремнем, который больной должен зажать в зубах?

Майеш холодно улыбнулся.

– Нелестный портрет, но я могу заверить тебя в том, что реальность намного хуже. Если пустить к нему Гаскета, он умрет. Следовательно…

– Следовательно, я, – сказала Лин.

– Да. Следовательно, ты. Принц будет рад тому, что ты приехала, – добавил он. – Он очень любит своего кузена.

«Принц – распутный, испорченный до мозга костей мальчишка, – подумала она, – и его кузен наверняка не лучше».

– А если я не смогу помочь? – спросила Лин.

Они оставили позади Барахолку и ехали по темным улицам куда-то по направлению к площади Валериана. На оштукатуренных стенах были намалеваны афиши разных событий, от лекций в Академии до боев на Арене. Мельком бросив взгляд в сторону окна, Лин увидела расплывчатые яркие пятна и полосы – золотые, изумрудные, желтые, алые.

– Что, если он умрет?

– Лин…

– Ты забыл Асафа? – перебила она.

Каждому ашкару была знакома история Асафа – целителя, в честь которого была названа клятва. В свое время он был знаменит, его уважали за мудрость и искусство как в Солте, так и за его пределами. Но в конечном счете это ему не помогло. Его пригласили принимать роды у супруги короля Роланта, который правил Кастелланом во времена Алой Чумы. Роды проходили сложно: близнецы, один плод был расположен неправильно, королева мучилась много часов. Благодаря стараниям Асафа один близнец появился на свет живым. Второй оказался мертв – он погиб еще до начала схваток, задолго до того, как обратились за помощью к Асафу. Но в глазах короля это не могло служить оправданием. Врача приговорили к смерти предателя: его сбросили со скалы в море, и крокодилы разорвали его на куски.

Эта история никак не могла расположить людей к обитателям дворца – особенно если человек заранее относился к Маривенту и королевской семье с неприязнью.

– Я обладаю кое-какой властью во дворце, Лин, – сказал Майеш. – Я не допущу, чтобы с тобой произошло нечто подобное.

Слова вырвались у нее прежде, чем она успела их обдумать.

– Я твоя плоть и кровь, – произнесла она и вспомнила уговоры махарама, вспомнила, как дед отвернулся от нее и ее брата. «Эти дети – твоя плоть и кровь». – А сколько времени прошло с тех пор, как мы с тобой в последний раз говорили, Майеш? Несколько месяцев? Год? Дом Аврелианов, нужды и желания этих людей для тебя всегда были важнее меня с Джозитом. Думаю, ты меня поймешь, если я скажу, что не верю тебе.

Майеш приподнял седые брови. Несмотря на преклонный возраст, его взгляд был живым, проницательным.

– Я не знал, что ты считаешь меня подлецом. Что ты так плохо думаешь обо мне.

– А я не знала, что ты вообще обо мне вспоминаешь.

Карета начала подниматься на Гору; Кастеллан остался далеко внизу.

– Если я правильно поняла, ты обратился ко мне потому, что надеешься на мое молчание.

– Я обратился к тебе потому, – сказал Майеш, – что ты лучший врач в Солте.

«Ты ведь даже не хотел, чтобы я стала врачом, – подумала Лин. – Никогда не поддерживал меня». Но ей тут же вспомнился тот разговор с Ханой. «Твой дед никогда не возражал против твоего желания стать врачом. Он заслужил твою неприязнь, Лин, но за это ты не должна сердиться на него».

Может быть, он говорит сейчас искренне, подумала Лин. Может быть.

Она сплела пальцы рук, лежавших на коленях.

– Очень хорошо, – ответила она. – Расскажи мне, что с ним произошло, с этим Келом Анджуманом.

Майеш говорил, пока они медленно поднимались по серпантину к воротам дворца.

Днем состоялось заседание Совета, на котором присутствовали члены Семей Хартий. Затем этот кузен принца отправился в город. Никто не знал, куда именно. («В Храмовый квартал, куда же еще», – подумала Лин. Пил, валялся с проститутками, как делал это сам наследный принц в свободное время. Чем еще могли благородные заниматься в городе?) Майеш работал до поздней ночи – какие-то проблемы с Казначейством – и, покидая дворец, заметил суматоху у ворот. Подойдя, он выяснил, что к воротам было подброшено окровавленное тело Анджумана. Тот был еще жив, но находился без сознания. Стражники не видели, кто привез его; они клялись, что он появился буквально из ниоткуда, как будто его принес призрак. Майеш был вынужден на себе отнести, точнее, дотащить обмякшее тело молодого человека до апартаментов принца, где смог осмотреть его раны как следует. Вскоре после этого Майеш уехал в Солт.

Скорее всего, аристократа ударил ножом какой-нибудь бандит, которого он пытался обмануть за картами, думала Лин. Или куртизанка, с которой он плохо обошелся. Но она запретила себе осуждать этого Кела Анджумана. Он станет ее пациентом, а кроме того, не виноват в том, что Майеш поступил с ней жестоко. Он был не из семьи Аврелианов.

К этому времени они доехали до Северных ворот Маривента, у которых, по словам Майеша, бросили раненого. Ворота не походили на место, где часто разыгрывались сцены насилия и совершались преступления. Это была вполне обычная каменная арка; наверху развевались флаги со львами. На белой крепостной стене дворца пылали факелы, затмевавшие свет звезд.

Лин молча наблюдала за Майешем. Высунувшись из окна кареты, он обменялся несколькими словами с солдатами Дворцовой гвардии, похожими на деревянные статуи, раскрашенные в алый и золотой цвета. Лин попыталась представить себе деда, который, опустившись на траву, закидывает себе на плечи руку раненого. Но ничего не получилось. Перепачкать кровью одежды советника? Нет, это невозможно, подумала она. Майеш о чем-то умолчал. Определенно умолчал, она была в этом уверена. Если бы он не нуждался в ее помощи, то вообще ничего не рассказал бы ей; а поскольку ему поневоле пришлось обратиться к ней с просьбой, он говорил только то, что считал нужным.

Карета проехала под аркой, ворота скрылись в темноте; Лин и Майеш находились на территории дворца. Она говорила себе, что это ее не интересует, что она выше этого, но почувствовала, как участился пульс. Она была здесь. Здесь, в Маривенте, в сердце Кастеллана.

В детстве Лин и Мариам ходили слушать одного сказочника на Рута Магна; его история называлась «Укрощение тирана». Лин до сих пор помнила тот момент, когда героиня в первый раз появлялась во дворце. Слушатели в один голос ахали. Большинство граждан Кастеллана всю жизнь проводили внизу, и Маривент сиял над ними, словно звезда. Они знали, что никогда не войдут в эти ворота. Знали, что за воротами начинается царство магии, которая не была утрачена даже после Раскола – магии власти, красоты и богатства, роскоши и высокого положения. По прихоти Дома Аврелианов менялись судьбы народов. Да, это было похоже на колдовство.

В белом свете луны Лин различала очертания старинных зданий. Из историй сказочников ей были знакомы кое-какие названия: Звездная башня, Солнечный дворец, в плане напоминавший светило с лучами; кастель Антен, где находился тронный зал. На юго-западе, среди утесов, за которыми шумело море, чернела игла Ловушки. Многие сказки включали рискованные побеги из Ловушки, но в реальной жизни бежать оттуда пока не удалось никому.

Они проехали под второй аркой – Лин разглядела, что это была не арка, а шпалера, увитая какими-то цветущими растениями, – и въехали во двор, с трех сторон обнесенный каменной стеной. Майеш вполголоса сообщил, что это кастель Митат, дом принца. Карета остановилась у фонтана, выложенного изразцами, и они вышли.

В тот же миг карета развернулась и уехала прочь. Лин успела лишь заметить высокие арочные окна и несколько длинных балконов; Майеш потащил ее к двойной двери, над которой располагались солнечные часы.

За дверями Лин увидела старинную мраморную лестницу с выемками в центре ступеней, оставленными ногами обитателей за долгие годы. Первый этаж и лестница были освещены лишь двумя или тремя светильниками. Лин и Майеш начали торопливо подниматься. Эхо их шагов разносилось по зданию, погруженному в темноту. Дворец казался покинутым. Несмотря на жаркую погоду, за толстыми каменными стенами было довольно прохладно.

Поднявшись на последнюю площадку, они пошли по коридору, тоже отделанному белым камнем. Полы были устланы маракандскими коврами с узорами ярких цветов – темно-синего, изумрудного, алого, пурпурного. Лин мельком взглянула на свое отражение в оконном стекле.

Они подошли к деревянным двойным дверям, укрепленными коваными металлическими пластинами. Металлические накладки были украшены сложным орнаментом из корон и языков пламени.

Майеш положил ладонь на дверь, но, прежде чем открыть, оглянулся и посмотрел на Лин.

– Это апартаменты наследного принца, – объяснил дед. – Он делит их с кузеном. Они с детства жили в одной комнате как братья.

Лин ничего не ответила. Ей показалось странным то, что Конор Аврелиан согласился делить спальню – да и вообще что бы то ни было – с другим человеком. Но, может быть, ему нравилось общество кузена, да и апартаменты наверняка состояли из десятка комнат. Скорее всего, принц мог неделями не замечать присутствия этого Анджумана.

Майеш постучал в дверь, потом толкнул ее и велел Лин заходить. Чувствуя, что нервы напряжены, как струны, она переступила порог спальни принца.

Комната была просторной, хотя и не такой большой, как представляла себе Лин. Пол походил на доску для игры в «замки» – он был отделан белыми и черными мраморными плитами, в которых поблескивали прожилки красного кварца. В углу на возвышении стояла огромная кровать с черно-белыми бархатными занавесями. Около ступеней приютилась вторая кровать, поменьше. Повсюду были расставлены массивные оттоманки, заваленные подушками из шэньчжоуского шелка-сырца. По комнате струился мягкий свет маракандских серебряных ламп с разноцветными стеклянными абажурами. Когда глаза Лин привыкли к полумраку, она рассмотрела на маленькой кровати скомканные окровавленные простыни и неподвижную фигуру молодого мужчины. Другой молодой человек в черной с серебром одежде расхаживал туда-сюда вдоль кровати, вполголоса бормоча проклятья.

– Конор, – резко произнес Майеш, и Лин удивилась.

Она не знала, что дед называет принца по имени. И еще ее обрадовало то, что в его голосе не было страха. Она часто задумывалась над тем, как Майеш ведет себя во дворце; приводит ли его в трепет близость королевской семьи, сильных мира сего? Ей показалось, что нет.

– Где все остальные?

Принц Конор резко обернулся. Он выглядел совсем не так, как во время выступления на площади Валериан. Его смуглая кожа имела пепельный оттенок, глаза провалились, черты лица обострились.

– Я отослал их, – ответил он. – От них не было никакого толку, они… – Он прищурился, глядя на Лин. – Это и есть врач?

– Да, – заговорила Лин.

Она не стала называть свое имя; пусть спросит, если нужно, подумала она. Однако Лин ощутила какое-то странное волнение, которое не понравилось ей самой. На нее смотрел наследный принц Кастеллана. Человек, который обладал огромной властью, для которого она, Лин, была ничтожеством, никем. Такая власть осязаема; она физически ощутила ее присутствие, словно ей в лицо подул могучий ветер, предвещавший бурю.

– Мне кажется, она очень молода, Майеш, – пренебрежительным тоном произнес принц. – Вы уверены?..

Ему не нужно было заканчивать предложение. «Вы уверены в том, что она лучшая в Солте? Это же просто девчонка. Я знаю, вы сумеете найти какого-нибудь бородатого старого мудреца, который точно нам поможет». Лин подумала: интересно, какое наказание грозит человеку, который дал принцу хорошего тумака? Наверняка ее сразу же бросят в Ловушку.

Но прежде всего она беспокоилась о молодом человеке, лежавшем на окровавленной постели. Ей не нравилась его неподвижность. По крайней мере, принц отослал прочь хирургов; плохой врач – это хуже, чем отсутствие врачебной помощи.

– Лин двадцать три года, – бесстрастно ответил Майеш. – Она лучшая в Солте.

Принц потер глаза. Вокруг глаз размазалась тушь. Лин знала, что не только знатные дамы, но и мужчины подкрашивают брови и ресницы, покрывают разноцветным лаком ногти и носят кольца. На руках принца искрились изумруды и сапфиры в оправах из белого и розового золота.

– Ну ладно, хорошо, – нетерпеливо воскликнул он. – Тогда идите осмотрите его.

Лин быстро подошла к низкой кровати, поставила сумку на деревянный столик. Кто-то принес большую серебряную чашу с чистой водой и кусок мыла. Наверное, Майеш попросил. Доктора Кастеллана, в отличие от ашкарских врачей, не мыли руки перед тем, как приступить к работе.

Она вымыла и вытерла руки, потом взглянула на пациента. Молодой человек, которого ее дед назвал Келом, лежал без сознания на развороченной постели, но у него время от времени подергивались руки, а это означало, что ему дали обезболивающее – морфею. Наверное, Гаскет успел это сделать, прежде чем Конор велел ему уйти.

С Анджумана сняли камзол и сапоги, он остался в штанах и батистовой рубашке, насквозь пропитанной кровью. Лин решила, что его ранили в живот, но в области груди тоже виднелись бурые пятна.

Она сразу заметила семейное сходство между своим пациентом и принцем Конором. У обоих была смуглая кожа и тонкие черты лица, одинаковые вьющиеся темные волосы, хотя волосы Анджумана взмокли от пота, прилипли к шее и вискам. У него посинели губы, он дышал с трудом; осмотрев его руку, она увидела фиолетовые ногти. Несмотря на то что рот был приоткрыт, а грудная клетка поднималась и опускалась, ему не хватало воздуха.

В комнате стало очень тихо. Она знала эти симптомы: он умирал. Времени оставалось очень мало.

– Отойдите, – велела Лин, и ей показалось, что принц приподнял брови, но ей некогда было приглядываться.

Ее мозг работал как часы, выстраивая последовательность действий, решая, в чем нуждается пациент. Она взяла сумку, вытряхнула ее содержимое на постель, нашла нож с острым тонким лезвием и склонилась над Келом Анджуманом.

– Что вы делаете? – резко спросил принц.

Лин подняла голову. Он пристально смотрел на нее, скрестив руки на груди. Она заметила, что черные как смоль волосы взъерошены, как будто он последние пару часов беспрестанно проводил по ним руками.

– Разрезаю рубашку. Мне нужно увидеть рану, – сказала Лин.

– Это дорогая рубашка.

«Которая уже испорчена пятнами крови». Лин подцепила край одежды и обернулась, глядя на принца.

– Повторите, что вам дороже: эта рубашка или жизнь вашего кузена?

Его рот превратился в тонкую линию, но он жестом приказал ей продолжать. Разрезав ткань, Лин увидела длинную рану в боку. Анджуман потерял много крови, но кровотечение почти прекратилось; живот и грудь были покрыты бурыми сгустками. Лин сразу поняла, что рана неглубокая. Гораздо серьезнее была колотая рана в левой стороне груди, окруженная темно-фиолетовым пятном.

– Держите его, – обратилась она к принцу, собрав все необходимое.

Ее движения были автоматическими, быстрыми, но не суетливыми. В такие моменты, когда для спасения жизни необходимо действовать без промедления, врача охватывает странное спокойствие.

– Что?

На лице принца отразилось недоумение, а затем ярость, когда он увидел, что Лин вытащила из кожаного футляра скальпель и приложила острие к груди Анджумана, между ребрами.

– Если вы собираетесь резать, хотя бы дайте ему морфею…

– Ему уже давали морфею. Если дать больше, он не сможет дышать, – сказала она. – Кровь, которая собралась внутри, давит на его сердце и легкие. Я должна выпустить ее.

– Гаскет собирался приложить к груди пиявок…

– И тогда он умер бы.

Рука не дрожала, но Лин медлила. Нужно было, чтобы кто-то держал пациента. После морфеи он не должен был почувствовать боль, но все равно это было рискованно. Она знала, что, если Анджуман все-таки дернется, лезвие может соскользнуть и задеть артерию.

– Вы собираетесь мне помочь или нет?

Принц не пошевелился, и она взглянула на деда, который стоял в нескольких футах от кровати, скрестив руки на груди. Его лицо было в тени, но она различила его выражение – суровое, непреклонное.

– Я могу привести Джоливета, – произнес Майеш, отвечая на безмолвный вопрос Конора, но предложение, видимо, не понравилось принцу.

Он выругался, сел на край кровати с другой стороны от Лин и, положив руки на плечи кузена, крепко прижал его к подушкам.

– Если он из-за тебя умрет… – начал принц, но Лин его не слушала.

Губы Анджумана посинели. Она умелым, хорошо отработанным движением надавила на скальпель. Когда надрез был сделан, кровь выступила вокруг острия, потекла по телу на постель; больной рефлекторно дернулся, но принц крепко держал его.

Принц оказался сильнее, чем предполагала Лин.

Среди ее инструментов имелся мешочек со специально обработанными тростинками, полыми и гибкими. Держа скальпель в левой руке, Лин взяла одну тростинку. Принц смотрел на нее через плечо, прищурив серые глаза. Кружевные манжеты его сорочки перепачкались кровью.

Лин осторожно начала вводить тростинку в рану. Почувствовав, что наткнулась на ребро, она направила ее вверх, прочь от кости, к грудной полости. Она чувствовала на себе взгляд принца, внимательный и острый, как кончик кинжала. Тростинка скользнула дальше, и у нее даже волосы зашевелились на затылке…

Послышался негромкий свист – это воздух выходил из раны, а потом из тростинки полилась кровь. Лин схватила миску, которая была у нее в сумке, но было поздно: кровь пропитала ее тунику, рукава. Она все же поднесла миску к тростинке. Принц кричал на нее. Говорил, что, если она собирается сделать Келу кровопускание, он мог бы не посылать за ней и просто довериться Гаскету.

Она не обращала на него внимания. Скальпелем она отрезала кусок тростинки, так что из раны торчала пара миллиметров.

– Теперь можете его отпустить, – спокойно произнесла она, и принц бросил на нее гневный взгляд, все еще держа руки на плечах кузена.

– Вы уже делали это раньше? – спросил он.

Лин поняла, что он не ждет положительного ответа.

– Это возмутительно…

– Делала, – ответила Лин, но не стала добавлять, что эта процедура устраивает ее из-за того, как быстро проявляется ее действие.

Кел Анджуман вздохнул, и принц выпрямился, глядя в лицо кузену. Ресницы больного дрогнули. Лицо Анджумана было забрызгано кровью, но дыхание стало глубоким и ровным. Губы приобрели нормальный цвет.

Он открыл глаза – очень медленно, как будто его веки были свинцовыми.

– Конор, – произнес он жалобно, словно ребенок, зовущий мать. – Ты… – Он поморгал. – Это ты?

Принц с озабоченным видом покосился на Лин.

– Он еще в шоке, – сказала она, – но кровь больше не давит на сердце и легкие. Он будет жить.

Она услышала шорох одежды Майеша – дед сделал нетерпеливое движение. Она знала, что он не одобряет ее слов. Врач не должен обещать близким больного жизнь и полное выздоровление. Случиться может всякое.

– Ты слышал это? – воскликнул принц, хватая руку кузена.

У них были почти одинаковые по форме руки, хотя на пальцах принца переливались драгоценные камни, а у Анджумана колец не было.

– Ты будешь жить, дурачок.

Анджуман что-то прошептал в ответ, но Лин не слушала; кровь перестала капать в сосуд, и она отставила его. Ее работа была еще не закончена. Опасность задохнуться, к счастью, миновала, но раны требовали обработки, особенно колотая, которая могла стать источником инфекции глубоко в мышечных тканях. Лин приходилось видеть подобное: плоть вокруг раны распухала, лопались швы, кожа чернела, ткани начинали отмирать. Вскоре после этого наступала смерть.

Теперь Лин могла не торопиться. Она аккуратно разложила и расставила на столике свои инструменты и лекарства: стеклянные сосуды с тинктурами, ампулы с лекарствами, мягкие хлопчатобумажные повязки.

Лин ополоснула руки, и вода в тазу окрасилась в красный цвет. Осторожно ощупала больного, проверяя, не сломаны ли ребра. Принц все это время с силой сжимал руку кузена.

– Келлиан. Где ты был? – хрипло повторял он. – Кто сделал это с тобой? На тебе было… твое ожерелье?

«Ожерелье?» – удивилась про себя Лин, но вслух произнесла:

– Не разговаривайте с ним.

Принц посмотрел на нее в изумлении. Видимо, он не привык выполнять чужие указания.

– Мне нужно знать, кто хотел его убить…

– Это подождет.

Она взяла полотенце и начала убирать засохшую кровь с груди и живота Анджумана. При этом она принюхалась и с облегчением отметила отсутствие характерного запаха; это означало, что кишечник не поврежден. Все было не так плохо, как она опасалась. Но работы было много.

– Вы же сказали, что с ним все будет в порядке…

– Да, если вы не будете его утомлять, – резко произнесла Лин.

Счистив остатки крови с груди Анджумана, она заметила, что среди простыней что-то блеснуло. Ожерелье, о котором спрашивал принц?

– Он сильный, – сказал принц, не глядя на нее. – Он это выдержит. Кел, скажи мне. Что произошло? Кто осмелился напасть на родича королевской семьи?

– «Пауки», – прохрипел Анджуман. – Это были «пауки». Спрыгнули на меня с крыши склада. Я не мог…

Он поморщился, глядя на Лин. Зрачки были расширены от боли.

Кровь бросилась принцу в лицо.

– Я прикажу Джоливету отправиться в город. Он спалит Лабиринт, если понадобится…

– Нет, – перебил его Анджуман. – Они не знали, кто я. Оставь это, Конор.

Его правая рука шарила по постели, как будто он что-то искал. Когда он сжал руку в кулак, она увидела цепочку, на которой болтался талисман. Талисман ашкаров. Наверное, ее положил рядом с раненым Майеш в надежде спасти его от смерти.

Она протянула руку и осторожно забрала подвеску у Анджумана. Когда ее пальцы коснулись серебряного предмета, она почувствовала острую боль в бедре, как будто ее укусила пчела. Она машинально отдернула руку, и талисман упал на постель. Проклятье. Наверное, судорога, но Лин было некогда размышлять об этом. Она чувствовала, что принц Конор разгневан; волны гнева исходили от него, как жар от натопленной печи. И еще она понимала, что это волнует ее пациента. Анджуман, конечно, страдал, но она видела его встревоженный взгляд, плотно сжатые губы; это напряжение было вызвано вовсе не физической болью.

– Монсеньер. Мне придется попросить вас уйти, – услышала она собственный голос.

Принц напрягся.

– Что?

Лин смотрела на своего пациента. Теперь, когда кровь была смыта, она могла изучить его тело. Ей показалось, что он в целом здоров, цвет кожи был нормальный, мышцы выглядели хорошо натренированными. Но раны в боку и в груди оказались не единственными. Его смуглый торс был испещрен многочисленными белыми линиями; некоторые были тонкими, как струны, некоторые – широкими, уродливыми. Ей уже приходилось видеть такие шрамы у тех, кто зарабатывал себе на жизнь, сражаясь на Арене.

– Это тонкая и ответственная работа, – произнесла она, в упор глядя на принца. – Мне нужно сконцентрироваться, а сьеру Анджуману необходимо отдохнуть.

– Все в порядке, – возразил Анджуман, но его свободная рука комкала простыни.

– Тсс, – перебила его Лин. – Вам нельзя разговаривать. А вы, монсеньер, можете задать свои вопросы потом. Сейчас вы должны оставить меня наедине с пациентом.

Принц, судя по выражению его лица, испытывал одновременно шок и ярость. Он стоял неподвижно, стиснув зубы. Лин краем глаза видела Майеша, который наблюдал за этой сценой совершенно бесстрастно. Это раздражало. Но намного больше ее волновало то, что уходило драгоценное время. Промедление могло стоить раненому жизни.

Принц скрестил руки на груди. Зашуршала жесткая парчовая ткань.

– Я уйду, если вы пообещаете мне, что спасете ему жизнь. Что он не умрет. Ни сегодня, ни через несколько дней.

У Лин возникло такое ощущение, словно она проглотила кусочек льда.

– Я не могу этого обещать. Я сделаю все, что смогу, чтобы предотвратить заражение…

Принц покачал головой, и темные кудри упали ему на глаза.

– Я требую, чтобы вы пообещали.

– Вы требуете слишком многого, – возразила Лин. – Вы пытаетесь отдавать приказания Жизни и Смерти, а они никому не подчиняются, даже Аврелианам.

Наследный принц молча смотрел на Лин, и она видела человека, не привыкшего к отказам. И подумала: как может ее дед каждый день проводить с людьми, которые никогда не слышали слова «нет», а если слышали, то знают, что могут не обращать на него внимания?

– Конор, – произнес Майеш, мягко, без упрека в голосе, – позвольте ей выполнить свою работу. Так будет лучше для Кела.

Принц Конор оторвал взгляд от лица Лин и бессмысленно уставился на своего кузена.

– Если он умрет…

Не договорив, он развернулся на каблуках и вышел из комнаты. Майеш коротко кивнул Лин и последовал за ним. Дверь захлопнулась, и в спальне воцарилась жуткая тишина.

Лин казалось, что сердце бьется где-то в горле. Что она сейчас сделала? Она только что оскорбила наследного принца. Она выгнала королевского сына из его собственной комнаты. Ее мутило от страха. Как она могла, о чем она думала? Но нет, сейчас нельзя было волноваться о таких вещах. Необходимо было сосредоточиться на пациенте. Он беспокойно пошевелился.

– Не двигайтесь, сьер Анджуман, – сказала Лин, склонившись над ним.

Как и у принца Конора, у него были серые глаза с пушистыми черными ресницами.

– Называйте меня Кел. Не надо никакого «сьера». Просто Кел. И если вы попробуете приставить ко мне пиявку, я буду кусаться, – произнес он с энергией, удивившей ее.

– Никаких пиявок. – Она встряхнула ампулу и, двумя пальцами взяв Кела за подбородок, запрокинула ему голову. Он был небрит. – Откройте рот и держите это под языком.

Он повиновался. Когда зернышки морфеи растворились, он сглотнул. Почти сразу она заметила, как пациент расслабился.

Морфея в больших дозах подавляла дыхание, но Лин дала ему совсем немного, чтобы облегчить боль. От шока тоже можно было умереть. Человек, испытывающий боль, переставал цепляться за жизнь; иногда люди отказывались от борьбы, не желая больше терпеть мучения.

– Удивительно, – произнес Кел.

– Что? То, что я согласилась дать вам морфею? – спросила Лин, убирая пустую ампулу.

– Не морфея. То, что вы заставили Конора уйти, – объяснил он.

И, несмотря ни на что, улыбнулся. В этот момент он выглядел как озорной мальчишка. Такое лицо бывало у Джозита, когда он возвращался из сада махарама с полными карманами ворованных яблок.

– Немногие люди способны на такое.

– Не вижу в этом ничего смешного. – Лин отошла к столу. – Я уверена, теперь он ненавидит меня.

– Он ненавидит только одно: когда ему указывают, что делать, – сказал Кел, наблюдая за ней.

Лин взяла небольшой металлический пинцет, ампулу с ляписом, сосуд с настоем ароматических трав, стальную иглу и шелковую нить.

– Иголки. Все-таки без них не обойтись, – мрачно произнес Анджуман.

– Если будет больно, скажите. Я могу дать еще морфеи.

– Нет, – покачал головой Кел. – Не надо. Я не возражаю против боли, по крайней мере такой, которую я в состоянии вынести.

«Такой, которую я в состоянии вынести». Интересно, подумала Лин, сначала чудовищные шрамы, теперь это. Что могли молодые аристократы знать о боли, о том, какую боль они могут вынести, а какую – нет?

– Вы сказали, что вас ранили в порту. – Она говорила спокойно, чтобы отвлечь его.

Удалив пинцетом остаток тростниковой трубки, Лин начала дезинфицировать раны настоем трав. Она знала, что процедура является весьма болезненной.

– Но вас нашли у ворот дворца. Кто-то привез вас туда и оставил…

Кел зажмурился, его спина изогнулась, и он неразборчиво забормотал что-то. Ей показалось, что она расслышала слово «стрелы» и еще имя, вроде бы «Жанна». Значит, он навещал какую-то девушку в городе? А на обратном пути на него напали грабители?

– Да, – выдохнул он. – Я знаю, кто оставил меня у ворот Маривента. И это был не тот человек, который пырнул меня ножом.

Лин отложила в сторону полотенце и потянулась за ляписом. Он должен был остановить кровотечение. Но Лин знала, что пациенту придется потерпеть. Кел смотрел на нее спокойно. Как странно он себя ведет, подумала она. Обычно чем богаче был пациент, тем больше с ним было хлопот; они жаловались на любые, самые ничтожные неудобства. Он действительно оказался совсем не таким, каким Лин его представляла себе, этот кузен принца.

– Итак. Это были «пауки», – произнесла она, нанося едкое вещество на рану. – Я удивлена, что вам известно об их существовании.

Ей казалось, что благородным нет дела до обитателей Лабиринта.

Анджуман криво усмехнулся.

– Мы же все живем в одном городе, верно?

Кровотечение остановилось; на коже, там, куда попал ляпис, которым она прижигала раны, появились черные пятна.

– В одном? – улыбнулась Лин. – Я родилась в Кастеллане и провела здесь всю жизнь; но сегодня я впервые попала на Гору. Большинство людей сюда не попадут никогда. Аристократы и простые люди Кастеллана, возможно, живут поблизости друг от друга, примерно на одной территории, но не в одном и том же городе.

Кел молчал. Он обливался потом, волосы прилипли ко лбу. Лин знала, что ляпис жжет, как огонь; ей нужно было сделать что-то, чтобы облегчить боль.

«Используй меня».

Лин вздрогнула. Сначала она подумала, что Кел произнес это вслух, но потом поняла, что это шепчет голос в ее голове. Тот голос, который, как ей казалось, помогает всем врачам в ответственные моменты.

Она быстро нашла бальзам, изготовленный из пиретрума, вербы, стручкового перца и дюжины других ингредиентов, собранных в разных уголках Данмора. Его было непросто изготовить, особенно на кухне Дома Женщин, но он должен был подействовать как обезболивающее перед наложением швов.

Лин начала осторожно наносить бальзам и услышала слабый вздох больного; он лежал, прикрыв глаза. Она заткнула сосуд пробкой и взялась за иглу и нитки. Кел наблюдал за ней настороженно, но, когда игла проткнула кожу, он расслабился.

– Ничего не чувствую, – удивленно произнес он. – Поистине, это магия.

– Это медицина. – Лин заправила за ухо прядь волос. «Когда-то это было одно и то же. Больше нет».

– Естественно, обычные люди Кастеллана не заглядывают в Маривент, – сказал Кел, – но здешние аристократы не смогли бы выжить без города. Он не только обогащает, но и развлекает их. Они бы умерли от скуки, если бы им пришлось сидеть взаперти на Горе.

– Вы говорите так, словно чем-то отличаетесь от них, – заметила Лин.

Она взяла щепотку сушеных трав и посыпала ими колотую рану, затем сделала еще один стежок.

– Может быть, таково мое тайное желание – отличаться от них. – Кел посмотрел на свою грудь, и его лицо слегка позеленело. – Я вижу, вы меня посыпаете приправами, как курицу.

– Травы предотвратят заражение. И лучше не смотрите.

Он зевнул. После довольно большой дозы морфеи и потери крови силы покидали его. Лин сосредоточилась на деле. Но через несколько мгновений Кел снова заговорил:

– Когда я был ребенком, я считал, что ашкары, должно быть, очень опасный народ, раз мы вынуждены держать их за стенами.

– Когда я была ребенком, – ответила Лин, разматывая бинт, – я считала, что мальбушим, должно быть, очень опасны, раз мы вынуждены отгораживаться от них стенами.

– Ах, – сказал он и снова зевнул. – Главное – это с какой стороны посмотреть на вещи, верно?

Лин убрала медицинские принадлежности, взяла из сумки несколько серебряных талисманов и поместила их между слоями бинта.

– Это поможет вам уснуть, а также ускорит исцеление, – объяснила она. – Сейчас вам нужен отдых, чтобы раны зажили. Я вернусь через три дня и посмотрю, как у вас дела.

– Погодите, – пробормотал Анджуман, когда она собралась уходить. У него заплетался язык. – Как вас зовут, доктор?

– Лин, – ответила она, когда его глаза уже закрывались. – Лин Кастер.

Ответа она не услышала – больной уже уснул. Лин бросила на него последний взгляд и заметила среди простыней что-то блестящее. Тот самый талисман, который он держал в руке. Она взяла вещь и хотела убрать ее на ночной столик, но в этот момент ее внимание привлекло кое-что необычное.

Лин долго стояла, глядя на подвеску, потом осторожно положила ее в ладонь Кела. «Майеш, – думала она. – Майеш, что ты наделал?»

Лин полагала, что дед ждет ее за дверью спальни, но его не было. Как это ни странно, не оказалось тут и солдат Дворцовой гвардии. Коридор был пуст, если не считать принца Конора, который сидел в оконной нише и пристально смотрел на огни Кастеллана, лежавшего далеко внизу.

Лин мысленно выругала деда. Меньше всего ей хотелось сейчас оставаться наедине с принцем. Но деваться было некуда. Она почему-то вдруг вспомнила, что ее туника залита кровью. Приблизившись к Конору, она произнесла:

– Все кончено, монсеньер.

Принц взглянул на нее со странным выражением, как будто она была давно забытой знакомой, внезапно увиденной во сне. От усталости его лицо утратило надменное и жесткое выражение; он даже казался добрым, приятным молодым человеком, но Лин знала, что он не таков.

– Что?

– Я сказала, – повторила Лин, – что моя работа закончена…

Он стремительно вскочил с подоконника, и Лин невольно сделала шаг назад.

– Что это значит? Он жив?

– Конечно, он жив, – резко ответила она. – Как вы думаете, если бы он умер, я бы подошла и сказала вам об этом вот такими словами? Кел нуждается в отдыхе, потом нужно будет сменить повязки. Но сначала отдых, сухая постель и одежда. Он не сможет хорошо спать, лежа в луже собственной крови.

Он смотрел на нее. Волосы у него встали дыбом, как шерсть разъяренного кота.

«Во имя Богини», – подумала Лин. Она нагрубила наследному принцу. Снова.

Внезапно он улыбнулся. Но вовсе не надменно, не высокомерно, как можно было ожидать. Лин даже показалось, что он смеется над собой. Она видела, что он испытывает искреннее облегчение. Он выглядел не как принц, а как обычный человек. Наверное, глухой ночью, у постели больного, находящегося между жизнью и смертью, особы королевской крови ничем не отличаются от простых людей.

– Какой несдержанный доктор, – насмешливо произнес он. – Я правильно понял, вы отдаете мне приказ?

– Ну, – ответила она, – я не думала, что вы будете менять постельное белье сами. Мне просто показалось, что… вы захотите узнать, что нужно сделать.

Он все-таки улыбнулся.

– Вот как. Я вижу, ваш дед был прав. Вы действительно лучший врач в Солте – а может быть, лучший во всем Кастеллане.

Улыбка обезоруживала. Сверкнули белые зубы, и тусклые серые глаза заблестели. Впервые за этот вечер Лин увидела в Коноре повелителя сердец, о котором вздыхали городские девицы. Но почему-то ей принц казался неприятным. Возможно, потому, что, помимо власти, сын короля обладал еще и красотой. Красота тоже имеет власть над людьми. Слишком много могущества для одного смертного.

Кроме того, Конор Аврелиан держался как человек, который знал, что он прекрасен. Даже беспорядок в одежде и прическе не портил его. Богатый костюм был измят, белые шелковые манжеты были запятнаны кровью, но его красота и не требовала опрятности. Напротив, его даже красила некоторая небрежность, контраст между черным и серебристым цветами, между изящными аристократическими чертами и взлохмаченными черными волосами.

– Где мой дед? – спросила Лин. Ей внезапно захотелось очутиться подальше от дворца, от всех этих людей. – Я должна уходить; наверное, он меня ждет.

Принц Конор ответил:

– Подождите. Бенсимон сказал, что вы не потребуете плату за работу, но я хотел бы, чтобы вы взяли вот это. – Он снял с правой руки кольцо и протянул его Лин жестом взрослого, подающего ребенку дорогую игрушку.

Это был простой золотой ободок с плоским сапфиром. На сапфире было вырезано солнце с лучами, символ Дома Аврелианов. Кольцо-печатка.

Лин на несколько мгновений перенеслась на тринадцать лет назад, в тот день, когда швырнула к ногам Майеша подарок – золотое ожерелье с эмблемой Аврелианов. Она услышала протестующий голос Джозита – просто возьми его – и увидела каменное лицо деда.

Лин не взяла кольцо.

– Нет, благодарю. Оно мне не нужно.

Ее отказ ошеломил принца.

– Не нужно?

Воспоминание исчезло, но гнев остался. Лин знала, что на самом деле гневается на Майеша, но вот перед ней, во плоти, стоял тот, ради кого Майеш покинул ее. Он с самодовольным видом предлагал ей кольцо, ради которого ей пришлось бы работать целый год и которое для него, видимо, являлось сущей мелочью.

– А что мне с ним делать? – спросила Лин, сдерживаясь из последних сил. – Отнести его в ломбард на Юйланьской дороге? Меня арестуют по подозрению в краже. Носить его? Меня ограбят «пауки», как вашего кузена. Оно не представляет для меня ценности.

– Это красивая вещь, – сказал принц. – Она ценна сама по себе.

– Для тех, кто достаточно богат, чтобы сидеть и разглядывать предмет, который нельзя ни съесть, ни продать, – ядовито ответила Лин. – Или вы думаете, я буду держать его в шкатулке и с тоской вспоминать тот день, когда познакомилась с принцем Кастеллана и он снизошел до меня? Сказал, что я более или менее приличный врач?

Едва эти слова сорвались у Лин с языка, как она пожалела о них. Его лицо окаменело. Внезапно она осознала, насколько он крупнее ее, – он был не только выше ростом, но и шире в плечах, тяжелее.

Он шагнул к ней. Несмотря на его растрепанный вид, Лин чувствовала исходящую от него угрозу. Растрепанный принц по-прежнему остается принцем, промелькнуло у нее в голове; полученная от рождения власть, привилегии, возможность бездумно ломать жизни других – все это никуда не девается. Лин догадывалась, что он никогда даже не задумывался об этом могуществе, ему никогда не приходило в голову учитывать какие-то другие интересы и желания, кроме своих собственных. Она видела это в его глазах, и ей стало страшно.

Принц может сейчас подхватить ее одной рукой, подумала Лин, и вышвырнуть в окно. Свернуть ей шею, если у него возникнет такое желание. Это ощущение всемогущества опиралось не на его физическую силу, но на сознание того, что убийство останется безнаказанным. Никто не станет задавать ему вопросов.

Даже ему самому не было нужды задаваться вопросом, правильно ли он поступил и зачем это сделал.

Принц пристально смотрел на нее сверху вниз своими серо-стальными глазами, и Лин стало не по себе. Эти глаза были такими же, как у Кела, и в то же время другими. Нет, конечно же, они другие, сказала она себе.

– Как… – начал он.

В этот момент раздался резкий голос:

– Лин!

Она обернулась. Никогда в жизни Лин не была так рада видеть деда. Она бросилась бежать по коридору, зная, что принц сверлит ее взглядом. Она буквально чувствовала кожей этот взгляд, когда рассказывала Майешу о состоянии Кела.

Дед кивнул, и на его лице отразилось облегчение.

– Хорошая работа, – похвалил он. – А теперь иди вниз, садись в карету и жди меня. Я должен переговорить с принцем.

Лин не стала задерживаться, чтобы узнать, о чем они разговаривают. Она слегка обернулась, кивнула принцу и, пробормотав «монсеньер», скрылась на лестнице.

Конор ничего не ответил, не попрощался, хотя в последний момент Лин успела заметить, что он по-прежнему держит печатку в руке. Он не надел кольцо обратно на палец.

Небо на востоке, над Узким Перевалом, уже светлело. Предрассветный час был самым холодным в Кастеллане. На траве сверкали капли росы, и обувь Лин промокла, когда она шла к карете. (Кучер, солдат Дворцовой гвардии, с неприятным лицом, бросил на нее угрюмый взгляд; вероятно, он был недоволен тем, что его снова разбудили в такую рань.)

Она мысленно поблагодарила того, кто положил на сиденье коробку с нагретыми кирпичами, завернутыми в мягкую ткань. Лин взяла один кирпич, подержала его в ладонях, наслаждаясь теплом. Может быть, это Майеш приказал принести их сюда?

Она снова подумала о талисмане, найденном в постели Кела. «Майеш, что ты наделал?»

Дверь открылась, и в карету не без труда забрался Майеш. Дед, высокий, с длинными руками и ногами, напомнил ей какую-то тощую птицу – цаплю, которая бродит по речной протоке во время отлива.

Майеш хмуро смотрел на нее. Когда карета проезжала под увитой розами аркой, он заговорил:

– Какую новость ты хочешь услышать сначала, плохую или хорошую?

Она вздохнула, сжала в руках теплый кирпич.

– Обе одновременно.

– Пф-ф, – фыркнул он. – По-видимому, тебе действительно удалось сотворить чудо с Келом. Я заглянул к нему. Это должно было расположить к тебе принца. Но, – добавил дед, и Лин решила, что сейчас последует плохая новость, – похоже, не расположило. Он сообщил мне, что запрещает тебе возвращаться во дворец.

Она резко выпрямилась.

– Но мне необходимо… я должна еще раз осмотреть Кела, через три дня, не позже…

– Тебе следовало подумать об этом прежде, чем дерзить принцу.

Над ними проплыла арка Северных ворот. Они покинули Маривент.

– И вот мне стало любопытно: чем же ты сумела так сильно оскорбить Конора? Если я правильно помню, он сказал, что ты очень странная и грубая девица, встретив которую, не захочешь видеть ее снова.

– Я ничего не сделала.

Когда дед вместо ответа вопросительно приподнял брови, Лин вздохнула.

– Я отказалась принять плату за лечение. Мне ничего не нужно от Дома Аврелианов.

Она отвернулась и уставилась в окно. Всего пару часов назад Лин приехала во дворец, и вот уже покидает его – навсегда. Героиня «Укрощения тирана» была бы разочарована. Но ведь этой девице не приходилось иметь дело с Конором Аврелианом.

– Каждый гражданин Кастеллана ежедневно принимает что-то от Дома Аврелианов, – произнес Майеш. – Как ты думаешь, кто платит жалованье Бдительным? Пожарной бригаде? Даже шомрим получают деньги за свою службу из Казначейства…

– Для того, чтобы охранять нас или охранять их от нас? – перебила Лин деда, вспомнив слова Кела: «Когда я был ребенком, я считал, что ашкары, должно быть, очень опасный народ, раз мы вынуждены держать их за стенами». – В любом случае это не имеет значения. Возможно, я оскорбила принца, отказавшись от его печатки, но могло быть и хуже. – Она положила остывший кирпич рядом на сиденье и продолжала: – Я могла бы сообщить его высочеству кое-что весьма любопытное. Например, то, что они не сумели меня обмануть. Кел Анджуман не является кузеном принца.

Майеш прищурился и процедил:

– Что заставляет тебя так думать?

Лин больше не видела их отражений в стеклах. Рассвело. Небо над городом из черного стало бледно-голубым, его пересекали серые перистые облака. Сейчас внизу, на пристани, начиналась суета, рабочие шагали по дороге, ведущей на верфь. Морские птицы с пронзительными криками кружили над гаванью.

Лин произнесла:

– Его тело покрыто множеством шрамов. Не таких шрамов, которые аристократы время от времени получают на дуэли. И не таких, которые можно заработать, свалившись с коня после попойки. Я ничего подобного раньше не видела – ну, если не считать бывших гладиаторов. И не пытайся убедить меня в том, что он сражался на Арене в возрасте двенадцати лет.

(Прошло десять лет с тех пор, как король Маркус законодательно запретил гладиаторские бои, назвав их бесчеловечными.)

– О, – усмехнулся Майеш, – поверь мне, я и не собирался этого делать. Но, я вижу, ты еще не закончила?

В его тоне слышалось вежливое любопытство. «Продолжай же, прошу».

И Лин продолжала:

– В его руке был зажат талисман. Талисман анокхам. Мне достаточно известно о гематри, и я знаю, для чего он предназначен.

– Это редкая магия. И мощная, – сказал Майеш. – Этот талисман изготовлен еще до Раскола.

– Эта магия создает иллюзию, – добавила Лин. – Она связывает Кела Анджумана – или кто он там на самом деле – с Конором Аврелианом. Она делает его точной копией Конора Аврелиана, когда этот человек носит талисман.

– Ты изучала гематри более прилежно, чем я думал, – заметил Майеш. Но в его голосе не было слышно недовольства. Он смотрел на нее с интересом. – Зачем? Для того чтобы излечить Мариам Дюари?

«Откуда тебе известно об этом?» – подумала Лин, но не стала спрашивать. У нее был только один шанс обсудить с Майешем то, что она видела, и она не желала лишиться этого шанса.

– Для того чтобы сдать экзамены, – отрезала Лин. – Майеш, я не просто так заговорила об этом талисмане…

Под лохматыми бровями сверкнули глаза, но старик промолчал.

– Я отказалась от кольца потому, что мне не нужна плата от Дома Аврелианов. Мне заплатишь ты. Я хочу, чтобы ты сказал мне, кем является мой пациент.

– Являлся, – поправил ее Майеш.

Они выехали на Рута Магна. Барахолка исчезла, словно ее никогда не существовало, открывались дорогие магазины. Карета проехала мимо кучки купцов из Сарта и какой-то чосонской девушки с цветами наперстянки в блестящих черных волосах; прохожие останавливались и с любопытством смотрели вслед экипажу с королевской эмблемой на дверцах.

– Ты же не хочешь сказать, что он мертв…

– Нет. Я хочу сказать, что он больше не является твоим пациентом. Лин, я поклялся хранить тайны дворца. Ты это знаешь.

– Того, что мне уже известно, хватит, чтобы причинить тебе большие неприятности, – прошептала Лин. – Он что, вроде мальчика для битья? Его наказывают вместо Конора? Или он телохранитель? Я это выясню, ты знаешь.

– Да, я знаю. Я надеялся на то, что ты удовлетворишься историей насчет кузена. Так было бы лучше для всех. Но подозревал, что выйдет иначе. – Майеш сложил пальцы домиком. – Я все тебе объясню, но ты должна дать клятву. Поклянись, что будешь молчать.

– Имрааде, – произнесла Лин. – Клянусь.

– При малгасийском дворе уже много лет существует традиция, – начал Майеш. – Если у короля имеется только один сын и наследник, в городе выбирают мальчика. Бездомного ребенка, у которого нет ни родителей, ни других родственников, которого никто не хватится. Они называют мальчика Киралар, королевский клинок. Здесь, – добавил он, – мы называем его Ловцом Мечей. Кел был принят на службу во дворец, когда ему было десять лет. А сейчас я расскажу тебе, в чем заключается эта служба.

Когда Лин вернулась в свой домик и закрыла за собой дверь, солнце уже взошло. Свет пробивался сквозь занавески. Все было так же, как перед ее уходом: бумаги, книги, чашка с остывшим чаем.

Не чувствуя под собой ног от усталости, она задернула как следует занавески и начала раздеваться. По крайней мере, у нее на сегодня не было назначено визитов к пациентам; хотя бы в этом ей повезло. Последняя ночная Стража закончилась, и шомрим возвращались домой, чтобы поспать несколько часов при свете дня. Когда Лин случалось спать днем после бессонной ночи, ей снились странные сны – сны, в которых она бродила по миру, где царила вечная ночь. В этой ночи ее окружали светящиеся точки, которые не были звездами. Она подумала: снятся ли сейчас подобные сны стражникам? Или Майешу? Ведь он тоже не смыкал глаз целые сутки.

«Неужели тебя никогда не интересовала его личность?» – обратилась она к деду после того, как он объяснил ей роль Ловца Мечей и рассказал, кто такой на самом деле Кел Сарен – таково было его настоящее имя.

Кел был вовсе не кузеном принца, а его телохранителем, двойником и «живым щитом». Даже аристократы не знали, сказал Майеш. Только король, его советник, королева и принц. Естественно, сам Кел. И теперь Лин.

«Тебя не интересовало, кто его родители? Где он родился, где жил, прежде чем попасть в приют?»

Майеш коротко усмехнулся. Смех был похож на лай. «Не нужно делать из этого загадку. В Кастеллане сотни брошенных детей. Он просто оказался не нужен собственным родителям. Причин может быть множество, но в этом нет ничего необычного».

Не нужен. Она тоже была не нужна, думала Лин, развязывая пояс штанов. Но у нее был Солт, где дети считались драгоценностью, все, даже те, у кого не было семьи. Жизнь каждого ашкара служила общей цели: исцеляла раны, нанесенные этому миру Расколом, и приближала возвращение Богини.

В Кастеллане все было иначе. Брошенные дети, сироты, лишившиеся родителей, считались чем-то вроде отбросов; они были уязвимы, становились легкими жертвами негодяев, а для так называемых порядочных людей являлись как бы «невидимками». Она подумала о Келе Сарене и его улыбке, почему-то напомнившей ей улыбку Джозита. Интересно, как он относится к своей службе в качестве Ловца Мечей: может быть, втайне мечтает покинуть дворец, бежать из страны? Или он смотрит в лицо опасности хладнокровно, как закаленный воин?

Она решила, что узнает это. Он был ее пациентом. Что бы там ни говорил Конор Аврелиан, никто не может помешать ей выполнить долг врача.

Лин сбросила штаны и поморщилась, вспомнив боль, которую почувствовала тогда, во дворце, – что это было? Она подняла подол туники и увидела на бедре какую-то красную отметину, напоминавшую ожог. Но откуда он мог взяться? Неужели под одежду забралась оса? Лин сняла тунику, встряхнула ее. Никакой осы. Вместо этого она услышала глухой стук.

Ну конечно. Камень Петрова. Она сунула руку в карман туники, чтобы вытащить его, и обнаружила три вещи. Во-первых, в кармане появилась дыра, которой не было раньше. Во-вторых, дыра была окружена черным ободком, как будто ее прожгли каким-то раскаленным предметом. А в‑третьих, карман с камнем находился в месте ожога, над левым бедром.

Она рассмотрела камешек. Он был таким же, как раньше: гладким, округлым, полупрозрачным. Прохладным на ощупь. И тем не менее он каким-то образом прожег карман ее туники и опалил кожу – в тот самый миг, когда она обрабатывала рану «Кела Анджумана».

Лин снова услышала тот шепот в голове: «Используй меня». Она думала, что это ее собственный внутренний голос, подсказывающий применить бальзам, но сейчас, когда она держала камень в руке, голос зазвучал громче, воспоминание стало четче. И еще этот ожог…

Она вдруг почувствовала себя беспомощной и невежественной, как в те времена, когда отчаянно хотела вылечить Мариам, но ничего не знала о медицине. Лин провела кончиками пальцев по поверхности камня, зная, что шарит в темноте. Ответы существовали, но где искать их? Возможно, Петров что-то знал, но он умер. Его книги и пожитки исчезли в Лабиринте, куда нельзя было соваться одинокой ашкарской женщине.

Когда Лин наконец уснула, ей снилась не тьма. Вместо этого она видела, что стоит на какой-то горе, а вокруг нее пылает гигантский пожар. Огненное кольцо смыкалось. Ветер не мог погасить пламя, лишь раздувал его.

Лин проснулась уже после заката. У нее болело все тело, как будто она бежала целую ночь.

Сулеман задумал очаровать королеву. Это было нетрудно. Его волосы были черны, словно крылья ворона, тело было прекрасным, как мраморная статуя. Им восхищались больше, чем другими королями-чародеями. Он прилетел в Арам на спине дракона и обнаружил, что Адасса красива, юна и впечатлительна. И начал убеждать ее заключить с ним союз. Он говорил о могуществе камней-источников, об их способности делать землю плодородной и исцелять смертельные раны. Адасса полюбила Сулемана, и они стали возлюбленными. Он научил ее, как превратить Арам в богатую и процветающую страну при помощи камня-источника. Но, несмотря на все это, она отказалась выходить за него замуж, не желая, чтобы ее народ утратил независимость. В конце концов Сулеман уговорил Адассу посетить его столицу, чтобы молодая королева увидела то, что могло достаться ей после брака с ним.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 9

Кел спал под действием обезболивающего, и ему снились сны.

В одном из снов он лежал в своей постели, в комнате Конора. В дверях появились Майеш, король и королева, потом в спальне собрались хирурги и ученые со всего Данмора. Был здесь и Фаустен. Астроном вытащил перья и чернильницу и принялся наносить какие-то метки на лицо Кела, на шею, на его обнаженные руки и ноги. Кел пытался пошевелиться, протестовать, но не мог издать ни звука.

Врачи осмотрели метки и начали совещаться. Они с сожалением говорили, что нужно многое удалить, прежде чем останется чистый холст. Только после этого они смогут приступить к работе, повторяли они. «Все это испорчено, – произнес Фаустен, глядя куда-то в пространство слезящимися глазами. – Плотью и кровью следует пожертвовать. Здесь… – и он положил руку на грудь Кела, – находится алмаз».

Вперед выступил король Маркус. В руке он держал церемониальный меч Светлячок. Эфес меча был украшен золотом и эмалью; поперечина была усажена рубинами, похожими на капли крови. «Мой сын, – заговорил он. – Это должен сделать ты».

И он передал меч Конору. Кел хотел прошептать имя Конора, умолять его о милосердии, но Боги отвернулись от него, сама вселенная отвернулась от него. Он не мог даже набрать в грудь воздуха для того, чтобы просить пощады. Когда Конор занес над ним меч, направив острие прямо в сердце, Кел услышал крик феникса и полетел в черную бездну.

– Значит, ты побывала во дворце! – воскликнула Мариам и слегка подтолкнула Лин плечом. Они шли по рынку. – И познакомилась с принцем. И его кузеном. Ты видела их комнаты.

– Мариам, я рассказывала тебе об этом уже пять раз, – простонала Лин.

Это было невыносимо; ей уже надоело описывать свой визит во дворец. Естественно, она сдержала обещание, данное Майешу: никаких упоминаний о «пауках», Ловцах Мечей или талисманах анокхам.

Мариам остановилась у лотка, на котором были разложены штуки шелка и парчи. Она пришла на рынок, чтобы накупить тканей, из которых планировала шить платья для половины девиц Солта – так, по крайней мере, казалось Лин. До Праздника Богини оставалось чуть меньше месяца, и Мариам завалили заказами. Несмотря на то что за пределами Солта ашкары обязаны были одеваться скромно, внутри они могли носить одежду любых цветов. Праздник был поводом продемонстрировать новые наряды и предстать перед соседями во всей красе.

Мариам улыбнулась подруге, ощупывая ткань цвета листьев кувшинки.

– А я хочу послушать еще раз. Что здесь плохого?

– Мне, кстати, тоже любопытно, – вмешалась скучающая торговка, седая старуха с нарисованными черными бровями. – По-моему, вы сказали, что побывали во дворце?

Лин вцепилась в рукав Мариам и оттащила ее прочь от прилавка с тканями. Они остановились на пустом участке между лотками ювелира и часовщика. Подбоченившись, Лин окинула подругу суровым взглядом. Однако на самом деле она вовсе не сердилась и подозревала, что Мариам об этом известно. Как она могла сердиться, когда Мариам стало… лучше? Лин не знала, в чем причина. Может быть, помогли отвары, которые она заставляла Мариам принимать каждый день. Может быть, дело было в возбуждении перед Праздником или в восторге от поездки Лин в Маривент. Но это было неважно. Важнее всего было то, что впервые за несколько месяцев краски вернулись на лицо больной, она двигалась энергично, была оживлена.

– А во что был одет принц? – спросила Мариам, ничуть не испугавшись. – Опиши мне его костюм. Во всех подробностях.

Лин изобразила гримасу досады. Был солнечный, но ветреный день, один из тех, когда небо выглядит как купол храма, расписанный лазурной и белой красками. Легкий ветерок шевелил рукава и подол платья Лин, словно игривый котенок.

– Я не обратила внимания на его костюм, – солгала она. – Может быть, хочешь узнать подробности о том, как я обрабатывала рану пациента? Или лучше обсудим мои опасения насчет заражения? О, и еще гной?

Мариам заткнула уши.

– Мариам.

– Я открою уши, но при одном условии: ты пообещаешь мне рассказать, как прекрасен принц вблизи. Ты разговаривала с ним, дерзко сверкая глазами? Он воскликнул, что ему следовало бы бросить тебя в Ловушку, но он не может заставить себя заключить в тюрьму такую красавицу?

– Нет, Мариам, – терпеливо отвечала Лин, – ничего такого не было. Это сюжет «Укрощения тирана».

– Ты совершенно лишена чувства юмора, – объявила Мариам. – Мне нужно больше, Лин. Я хочу узнать, какая во дворце мебель, во что был одет принц, размер его…

– Мариам.

– …короны, – закончила Мариам с улыбкой, осветившей ее узкое осунувшееся личико. – Ну правда, Лин. Я не думаю, что покрой фрака принца является государственной тайной. – Она заправила за ухо прядь волос, растрепавшихся от ветра. – Ладно, не буду тебя больше мучить. Ты все равно увидишь их всех снова, когда отправишься осматривать больного, правда?

Лин вздохнула. Она не могла лгать Мариам, которая знала, что она всегда – всегда! – навещает пациентов по крайней мере еще один раз, чтобы посмотреть, помогло ли ее лечение.

– Я больше не поеду во дворец, – сказала она. – Майеш привез меня туда, потому что они отчаялись. Но принц Конор выразился предельно ясно: они больше не нуждаются в моих услугах.

– Потому что ты из народа ашкаров?

У Мариам был такой вид, словно ей дали пощечину. Лин поспешила переубедить ее, хотя ей было очень неприятно говорить неправду. Но она не могла рассказывать Мариам о том, что не понравилась принцу и поэтому он запретил ей появляться в Маривенте. Это разрушило бы фантазию, которой наслаждалась ее подруга.

– Нет, ничего подобного, Мари. Потому что у них есть собственные хирурги. Принц и его родные не хотят оскорбить их.

– Я слышала, как одна из моих клиенток с Горы говорила о нем, – сурово произнесла Мариам. – Она сказала, что он ужасный…

В этот момент городские часы, установленные на Ветряной башне, оглушительно пробили полдень.

– Ох, что же это такое! Мы бродим здесь уже целый час, а я до сих пор ничего не купила.

– Потому что ты пристаешь ко мне с вопросами, – напомнила Лин. – По-моему, ты говорила, что тебе нужен розовый шелк.

– Да, для Галены Суссан. Этот цвет ей совершенно не идет, но она стоит на своем. Она решила произвести впечатление на какого-то мужчину, но я не знаю, на кого…

Лин дернула Мариам за косу.

– Дорогая, мы можем сплетничать хоть всю ночь, когда вернемся домой. Покупай, что тебе нужно.

Они договорились встретиться через час у Ветряной башни, высокий шпиль которой отбрасывал тень на Мясной рынок. (Это было одно из немногих зданий Кастеллана, наряду с Маривентом и крышей Талли, которые Лин могла видеть из окна своего дома поверх стен Солта. Форма башни напоминала Лин серебряные сосуды для специй, стоявшие на столах почти у всех ашкаров.)

Когда Мариам скрылась в толпе, Лин сунула руку в карман синего платья и вытащила камешек Петрова. Подойдя к палатке ювелира, она спросила у человека в очках, занятого какой-то работой, не сможет ли он вставить камень в недорогую оправу, кольцо или браслет.

Ювелир взял камешек, и Лин успела заметить изумленное выражение, промелькнувшее на его лице. Но затем старик поднял камень на свет, рассмотрел его, измерил при помощи покрытого гравировкой кронциркуля и сказал только:

– Отличный экземпляр.

Он заявил, что это какая-то разновидность кварца. Камень был невысокого качества из-за «включений» – Лин решила, что ювелир имел в виду странные разводы. Стоит он недорого, объяснил ювелир, но выглядит неплохо, и за крону можно вставить его в серебряную оправу. Он предложил брошь как наиболее практичный вариант и сказал, что может выполнить работу прямо сейчас, если Лин вернется через полчаса и заберет готовое изделие. Лин согласилась и пошла прогуляться по рыночной площади.

Лин любила еженедельные базарные дни. Над площадью возвышалась высокая башня с красивыми часами, а в ее тени каждое утро в День Солнца, словно разноцветные грибы, возникали лотки и палатки. Здесь можно было найти практически все что угодно: веера из слоновой кости и хлопчатобумажные блузы, привезенные из Хинда, черный перец и яркие птичьи перья из Сайана, высушенные лекарственные растения и резные изделия из розового дерева, изготовленные в Шэньчжоу, квашеную капусту и рисовое вино из Гымчосона, фруктовое повидло, калисоны и игрушки из Сарта.

При мысли о еде у Лин заурчало в желудке – проблема, легко разрешимая на рынке. В воздухе над площадью смешивались самые разнообразные густые запахи, как будто в тесной комнатке заперли дюжину сильно надушенных аристократов. Пахло растопленным на сковороде сливочным маслом, раскаленным растительным маслом, на котором жарили лапшу, острым перцем чили, горьким шоколадом. Проблема заключалась в том, какое блюдо выбрать – дамплинги со свининой и засахаренный имбирь из Шаньганя или суп с рисовыми лепешками, национальное блюдо Гымчосона? Кокосовые блинчики из Тапробаны или копченую рыбу из Ниеншанца?

В конце концов Лин купила бумажный стаканчик сладостей из меда и кунжута с изюмом. Грызя их, она забрела в ту часть рынка, где продавали мелких животных, которых принято было держать дома.

В серебряных клетках, составленных друг на друга перед синей палаткой, дремали кошки в металлических ошейниках с выгравированными на них кличками наподобие «Грозы крыс» и «Бича мышей». По земле, натягивая вышитые поводки, прыгали обезьянки с белыми мордочками; иногда они хватали прохожих за подолы и молча выпрашивали угощение, глядя на человека огромными несчастными глазами. (Лин сунула обезьянке кунжутную сладость, когда владелец палатки отвернулся.) Павлины в загонах распускали хвосты. Лин подошла взглянуть на свою любимицу, белую крысу. У крысы были розовые глазки и голый хвост; когда ее выпускали из клетки, она забиралась по руке Лин на плечо и тыкалась носом в ее волосы.

– Если она вам так нравится, просто купите ее, да и все, – проворчал старый То-Чи, хозяин палатки.

Его родители в молодости переехали в Кастеллан из Гымчосона. Он рассказывал, что все его предки занимались дрессировкой мелких животных и когда-то содержали цирк с ежами.

– Три таланта.

– Это невозможно. Когда брат вернется домой, он меня убьет. Он не выносит вида крыс.

Лин грустно вздохнула, просунула пальцы сквозь прутья решетки, погладила животное по головке, попрощалась с То-Чи и направилась к своим любимым лоткам – книжным.

Здесь были собраны все знания мира: карты Золотых Дорог, «Магна Каллатис: Книга исчезнувшей империи», «Книга путей и стран»[18], «Подарок созерцающим о диковинках городов и чудесах странствий»[19], «Хождение за три моря»[20], «Зерцало стран»[21], «Повесть о путешествии по пяти царствам Хинда», «Паломничество в Шэньчжоу в поисках закона».

Были здесь и описания заграничных путешествий от знатных людей, желавших приобрести известность среди населения. Лин с улыбкой перелистывала страницы книги с пышным названием «Достойные восхищения приключения и поразительные превратности судьбы сеньора Антуана Книвета, который отправился в компании дома Огюста Ренодена в свое второе путешествие к Лакшадскому морю». Автор обещал «повесть о морских феях и мореплавании», но у Лин сейчас не было ни времени, ни желания читать этот опус. Как обычно, она проверила, не появились ли на прилавках какие-нибудь новые медицинские тексты, но нашла только книги по анатомии и фармакологии, с которыми уже была знакома.

На обратном пути к ювелиру Лин сделала крюк, чтобы не идти мимо флагов в красно-белую полоску. Красный символизировал кровь, белый – кость. Там, под флагами, хирурги Кастеллана усердно занимались своим делом. Вооружившись ножами и щипцами, они выдергивали гнилые зубы и отрезали пораженные гангреной пальцы; хлестала кровь, зеваки аплодировали. Лин ненавидела все это; она считала, что медицина – это не театр.

Обходя так называемых врачей, она заметила сказочников, окруженных слушателями. Седобородый старик увлек аудиторию рассказом о пиратах в открытом море, а женщина с зелеными волосами в ядовито-розовых юбках собрала еще больше поклонников, повествуя о девице, влюбившейся в бравого солдата, который оказался принцем враждебного государства. «Вечно эти принцы, – подумала Лин, подходя ближе. – Видимо, ни у кого не может возникнуть бурной запретной страсти к фонарщику».

– Он опустил ее белое, как снег, тело на мягкий песок, – декламировала женщина в розовом платье, – и они любили друг друга всю ночь.

Слушатели принялись аплодировать и требовать подробностей о ночи любви. Лин прыснула со смеху, выбросила в урну бумажный стаканчик и поспешила к палатке ювелира. Он вернул ей камешек в простой серебряной оправе с булавкой. Она выразила свое восхищение его искусством, заплатила и направилась к Ветряной башне на встречу с Мариам.

Она сама не знала, что побудило ее обратиться к ювелиру, но брошь ей понравилась. Сам камешек не изменился; внутри по-прежнему клубился какой-то дым, и Лин казалось, что он вот-вот вырвется наружу.

Приблизившись к башне, она увидела Мариам – та ждала около нанятой повозки, доверху нагруженной рулонами блестящих тканей всевозможных цветов, от бронзового до зеленовато-голубого. Лин пристегнула брошь к плащу и ускорила шаг. Неожиданно дорогу ей преградила какая-то женщина.

На мгновение Лин ощутила иррациональный страх. Она знала, что бояться нечего, но это была инстинктивная реакция. Большинство граждан Кастеллана безразлично относились к ашкарам, но некоторые издевались над чужаками: нарочно натыкались на них посреди тротуара, выкрикивали обидные прозвища, насмешничали, ставили подножки. «По крайней мере, они ограничиваются насмешками, – однажды сказала Хана Дорин. – В других странах еще хуже».

Но женщина смотрела на Лин без неприязни, скорее с любопытством. Она была молода – Лин решила, что они с незнакомкой почти ровесницы; у нее были черные, как вороново крыло, волосы и темные глаза. На ней красовался стеганый жакет из парчи необычного фиолетового цвета. Волосы были аккуратно собраны на затылке с помощью гребней, украшенных полудрагоценными камнями: красной яшмой, молоч-но-белым кварцем и черным халцедоном.

– Вы Лин Кастер, – заговорила женщина. – Врач.

Последнее слово было произнесено вопросительным тоном.

– Да, – кивнула Лин, – но сейчас я не работаю.

Она машинально покосилась на красно-белые флаги и подумала, не стоит ли предупредить незнакомку об опасности, но та скорчила гримасу.

– Уф, – фыркнула она. – Варвары. Их выгнали бы взашей из Гымсона или поотрубали бы им головы за осквернение звания врача.

Гымсон был столицей Гымчосона. Лин мысленно согласилась со словами неизвестной женщины. Кровавое зрелище привело бы в ужас людей, привычных к медицине Гымчосона, где ценили аккуратность и чистоту.

– Прошу прощения, – сказала Лин. – Если это очень срочно…

– Не совсем, – ответила девушка.

Она бросила взгляд на Мариам, которая заметила Лин и махала ей. В вырезе лиловой сорочки блеснула золотая подвеска.

– Но мне кажется, вас это заинтересует. Это касается нашего общего друга, Кела Сарена.

Лин с трудом скрыла изумление. Майеш сообщил ей настоящее имя Кела, когда рассказывал о его истинной роли в королевской семье. Но ей казалось, что это имя известно лишь немногим во дворце.

– Несколько дней назад, поздно вечером, на него напали «пауки», – продолжала девушка. – Вы сумели его исцелить, несмотря на то, что он был в очень тяжелом состоянии. Король желает побеседовать с вами об этом.

Лин была ошеломлена.

– Король?

– Да, – любезно улыбнулась девушка. – Король.

– Не хочу вас обидеть, но по вашему виду не скажешь, что вы служите во дворце.

Девушка усмехнулась.

– Не все слуги короля носят его цвета. Некоторые предпочитают держаться в тени. – Она указала на черную карету, стоявшую неподалеку. На козлах со скучающим видом сидел кучер в красном костюме. – Идемте же. Король ожидает вас.

– Но… – пробормотала Лин, – принц ведь запретил мне возвращаться в Маривент.

Улыбка девушки стала еще шире.

– Воля короля отменяет желания принца Конора.

Лин колебалась лишь мгновение. Мысль о том, что Маркус, король-затворник, желает ее видеть, скорее нервировала, чем радовала ее. Она не могла понять, что ему нужно. Но ей удалось справиться с волнением, когда она представила, как разозлит принца ее визит. И что он абсолютно ничего не сможет с этим поделать.

Она вспомнила, с каким надменным видом он протянул ей кольцо. Как будто ждал, что она в знак благодарности поцелует камень.

– Хорошо, – сказала Лин. – Позвольте мне только попрощаться с подругой.

Девушка прищурилась.

– Не говорите ей, куда направляетесь. Эта встреча должна остаться тайной.

Лин кивнула и побежала к Мариам, чтобы сообщить ей об изменении планов. Больной пациент в районе улицы Жаворонка, объяснила она. Мариам, как всегда, проявила понимание; когда черная карета тронулась с места, Лин увидела в окно, как подруга беззаботно болтает со своим возницей.

Карета проехала по людной площади, словно акула, рассекающая косяк мелкой рыбешки. Спутница Лин молчала и с бесстрастным, как маска, лицом смотрела в окно.

Когда они выехали на проспект Рута Магна, терпение Лин подошло к концу.

– Вы не скажете мне свое имя? – заговорила она. – Вы знаете, как меня зовут. Я, можно сказать, в невыгодном положении.

– Джиан, – произнесла девушка.

Фамилии Лин не дождалась.

– Вы служите в Эскадроне стрел? – спросила она.

– Я не солдат. Я подчиняюсь непосредственно королю. – Джиан прикоснулась к своей подвеске, небольшому золотому ключу. – Много лет назад король спас мне жизнь. Я безгранично предана ему.

Много лет назад? Спутница Лин была совсем молода, ей было самое большее двадцать пять. А король Маркус провел в своей башне по меньшей мере десять лет. Неужели он спас жизнь Джиан, когда она была еще ребенком?

– Король Маркус спас вам жизнь?

– Я этого не говорила, – спокойно произнесла Джиан.

У Лин чаще забилось сердце. Карету тряхнуло, они свернули с Великого Пути на какую-то узкую улицу. Они направлялись в Садок, крупнейший торговый район Кастеллана, где сосуществовали ремесленники, купцы, цеховые мастера, брадобреи, письмоводители и владельцы пивных. Это был старый квартал, и время от времени среди кирпичных и деревянных домов попадалось величественное белое здание, напоминавшее о днях Империи. Кальдарий[22], со вкусом отделанный старинными изразцами, располагался между лавкой точильщика и магазинчиком, где торговали лапшой; украшенный портиком храм Турана, Бога любви, соседствовал с приземистой таверной под названием «Кровать Королевы».

– Дворец в другой стороне, – заметила Лин.

– О, – прежним любезным тоном ответила Джиан, – вы подумали, что я имею в виду Короля с Горы? Я служу не ему. Я говорила о Короле из Города. Короле Старьевщиков.

Король Старьевщиков? Лин даже приоткрыла рот от удивления.

– Вы мне солгали. – Она взялась за ручку двери. – Выпустите меня.

– Выпущу, – пообещала Джиан, – в любой момент, когда пожелаете. Но я сказала вам правду. Король Старьевщиков действительно хочет побеседовать с вами о Келе Сарене. Он слышал о том, что вы спасли жизнь этому молодому человеку, и восхищен вашим искусством.

– Возможно, рана была не такой уж серьезной.

– Она была смертельной, – возразила Джиан. – Я видела Сарена своими глазами. Я не сомневалась в том, что он не доживет до утра.

– Вы видели его?

– Да. Это я доставила его к воротам дворца. Я знала человека, получившего такие же раны. Это было давно. Она… этот человек страдал много дней, прежде чем умереть. Но Кел Сарен будет жить.

Лин застыла, вцепившись в дверную ручку. Она вспомнила слова Кела: «Я знаю, кто оставил меня у ворот Маривента. И это был не тот человек, который пырнул меня ножом».

Она отдернула руку.

– Но почему? – прошептала она. «И как Ловец Мечей познакомился с преступницей, которая работает на Короля Старьевщиков?» – Почему вы спасли его?

– О, взгляните, – перебила ее Джиан. – Мы приехали.

Да, они действительно приехали. Карета остановилась на Алой площади, у ступеней Черного особняка. Его темный купол, отделанный необычным мрамором, не отражавшим свет, отбрасывал на крыши соседних домов гигантскую тень.

Как странно услышать во сне голос феникса, думал Кел, ведь в реальной жизни он никогда не видел и не мог видеть такое существо. Кел, разумеется, знал, что магические птицы когда-то жили на Данморе, что они были спутниками королей-чародеев, подобно драконам и василискам, русалкам и мантикорам. Их создали с помощью забытого ныне Слова, и после Раскола они исчезли вместе с магией.

И все же во сне он слышал их крики – они походили на детский плач.

Потом ему снилось, что он играет в «замки» с Анжеликой Ируваи, принцессой из страны Кутани. Она выглядела точно так же, как на портрете; впрочем, в этом не было ничего удивительного. Ее темные волнистые волосы были убраны под серебряную сетку, украшенную хрустальными звездами. У нее были алые губы и ласковые глаза цвета медового вина. Она сказала: «Когда у больного лихорадка, ему часто снится пламя».

Он видел Меррена в лаборатории, среди каких-то перегонных кубов. Потом они очутились в саду; студент сидел скрестив ноги в зарослях болиголова и белладонны. В своем заношенном сюртуке, с копной непослушных светлых волос, Меррен походил на какое-то дикое существо из сказок, на лесного духа. Он произнес: «У каждого человека есть темные тайны, каким бы невинным и безобидным он ни казался».

Кел увидел Короля Старьевщиков, одетого во все черное, как Господин Смерть. Он говорил: «Вы не можете выбирать, что вам делать, куда идти. Вы не можете строить собственные планы».

А потом Келу приснился мраморный зал Дворца Собраний. Он вышел на галерею, одетый в костюм Конора, с крылатой короной Кастеллана на голове. Взглянул на площадь, полную ликующих людей, и увидел стрелу. Он не успел уклониться; стрела пронзила его сердце, и он упал. Когда его кровь лилась на белые ступени, Конор кивнул ему из тени, словно желая сказать, что доволен его службой.

Кел резко сел в постели, прижимая руку к груди. Сердце стучало, как молот. Во сне он чувствовал боль, чувствовал ее и сейчас – острую боль в грудной клетке, с левой стороны. Он знал, что стрела ему лишь приснилась под воздействием слишком большой дозы морфеи, но боль была реальной. Она терзала его, не желала отпускать.

В мозгу проносились смутные образы. Он лежит на мокрых от крови простынях. Теряет сознание, снова приходит в себя; видит лицо Конора, но не может заговорить с ним. Он вспомнил взгляд Конора, выражение его лица и свою мысль: «Мне надо было умереть там, в переулке, а не здесь, у него на глазах».

Кел сунул руку под рубаху, нащупал повязки; торс был обмотан бинтами, повязка шла через правое плечо, как перевязь. Под сердцем она была толще. Прикоснувшись к этому месту, он испытал такую сильную боль, что едва не свалился с кровати.

Вместе с болью пришло воспоминание. Узкий темный переулок, «пауки» на стенах. Блеск металлической маски. В бок вонзается раскаленная игла. Что-то лиловое…

– Сьер Кел! Не делайте этого!

Повернув голову, Кел увидел донну Дельфину, старшую горничную; качая головой так, что тряслись седые кудряшки, она поднималась со стула. В руках служанка держала спицы; оброненное в спешке вязанье валялось на полу.

– Нельзя трогать повязки. Сьер Гаскет говорит…

Кел, еще не пришедший в себя после морфеи, указательным пальцем ткнул в то место, где, по-видимому, находилась рана. Больно. «Гений, – подумал он. – Конечно, тебе будет больно».

– Это сделал не Гаскет. Он не умеет накладывать повязки.

Язык заплетался. Похоже, он разучился говорить. Сколько же дней он валялся без сознания?

Дельфина подняла глаза к потолку.

– Если будете капризничать, я сама за ним схожу.

У Кела пока не было никакого желания видеть Гаскета.

– Дельфина…

Горничная, не слушая его, собирала вязанье. Она вязала из зеленых и фиолетовых ниток какую-то странную вещь, очень длинную и узкую. Шарф для великана? Придворный костюм для питона? Наконец Дельфина сердито пробормотала что-то на языке Вальдерана и вышла.

Кел, протирая глаза, продолжал рыться в памяти.

Он знал, что провел в постели несколько дней. Чувствовал слабость во всем теле и решил, что если попытается встать, то у него подогнутся колени. Однако память постепенно возвращалась. Кел вспомнил стрелу, бегущих «пауков», Джеррода. Потом боль, липкие от крови пальцы… Саму боль трудно было вспомнить по-настоящему. Человек знает, что испытывал боль, но ее невозможно в точности воспроизвести, пережить заново. Возможно, это к лучшему, думал Кел.

Затем он каким-то образом попал из окрестностей Ключа во дворец. У него имелись кое-какие подозрения насчет этого возвращения, но он решил пока оставить их при себе. А после этого… Лицо Майеша, склонившегося над ним и бормочущего что-то на своем языке. Откуда-то появилась девушка с темно-рыжими волосами и серьезным лицом. Она осторожно прикасалась к нему, и боль постепенно ушла. «Поистине, это магия».

«Это медицина», – сказала Лин. Лин Кастер – вот как ее звали. Внучка Майеша. Она исцелила его. Больше Кел почти ничего не помнил – только промежутки между снами, свет, бьющий в глаза. Чья-то рука приподнимает его голову, кто-то вливает ему в рот соленый бульон. Из ампулы вытряхивают гранулы морфеи, они тают на языке, словно кристаллики сахара.

Из коридора донесся шум; Кел узнал голос Дельфины, затем дверь распахнулась, и в спальню вошел Конор. Судя по всему, он явился прямо из конюшен: в куртке для верховой езды, без короны, со спутанными волосами и раскрасневшимися щеками. Одним словом, молодой человек, пышущий здоровьем. При виде его Кел почувствовал себя как вареная курица, из которой вынули кости.

Когда принц увидел сидящего Кела, его губы медленно расплылись в улыбке; Кел знал эту улыбку, она означала, что Конор по-настоящему рад.

– Отлично, – произнес он. – Ты жив.

– Что-то я не чувствую себя живым.

Кел потер щеки, и у него возникло странное ощущение – как будто он прикасался к чужому лицу. Он не брился несколько дней, и щетина царапала ладонь. Он не помнил, когда в последний раз отращивал щетину. Конор всегда тщательно брился, и Кел, естественно, делал то же самое.

– Дельфина разволновалась из-за тебя, сказала, что ты начал срывать с себя повязки, словно безумец, – продолжал Конор и рухнул в кресло, стоявшее рядом с кроватью Кела.

– Чешется, – объяснил Кел.

Он чувствовал себя немного неловко, и это ему не нравилось. Он не привык ощущать неловкость в обществе Конора. Но воспоминания о событиях в переулке неподалеку от Ключа становились все более четкими. В ушах звучал голос Джеррода: «Теперь вы принадлежите Беку с потрохами, Аврелиан».

Кел поморщился, и Конор наклонился к нему, взял его за подбородок, приподнял его голову, всмотрелся в лицо.

– Как ты себя чувствуешь? Позвать Гаскета?

– Нет, не надо, – отказался Кел. – Я бы хотел умыться и что-нибудь съесть, необязательно в таком порядке. А уж потом пусть Гаскет приходит и издевается надо мной. – Он нахмурился. – Та девушка-врач, которая занималась моими ранами, – она была внучкой Майеша?

– Она до сих пор ею является, насколько мне известно.

Удостоверившись в том, что Келу в ближайшее время ничто не угрожает, Конор снова откинулся на спинку кресла. Он говорил легкомысленным тоном, но Кел почувствовал неладное: маска, которую Конор обычно носил на людях, скрывала какие-то сильные эмоции. Немногие были способны видеть, что на самом деле творится у него в душе; даже Кел мог лишь догадываться об истинных чувствах принца.

– Ашкарская женщина-врач, – продолжал принц. – Майеш намекнул, чтобы мы не распространялись об этом.

– Он редко говорит о Солте.

Образ Лин обретал четкие очертания. Невысокая стройная девушка с огненными волосами и ловкими, искусными руками. Суровый голос, почти как у Майеша. «Отойдите. Мне нужно сконцентрироваться. Сейчас вы должны оставить меня наедине с пациентом».

Никто никогда не разговаривал с Конором в таком тоне. Интересно. Кел постарался это запомнить.

– Келлиан, так что с тобой произошло? – нетерпеливо воскликнул принц. Было ясно, что он уже несколько дней ждал этого разговора. – Я сказал тебе, чтобы ты пошел и напился у Ровержа, а через несколько часов узнаю, что ты ранен и тебя бросили у ворот дворца, как мешок картошки. Кто тебя сюда привез?

– Понятия не имею.

Кел смотрел на свои руки, чтобы принц по выражению его лица не догадался о том, что он лжет. У него оказалось сломано несколько ногтей. Он помнил, как пытался ползти по мостовой, помнил скользкие, черные от плесени камни. Помнил гадкий запах – такой запах появляется в доме, когда где-нибудь в щели издохнет мышь. При воспоминании об этом Кел ощутил рвотные позывы.

– Я валялся на земле в каком-то вонючем переулке, – медленно произнес он. – Думал, что там и умру. А потом очнулся в этой комнате.

– Что ты вообще делал в городе? – требовательно спросил Конор.

Нет, он не то чтобы требовал ответа. Просто Конор привык знать, где находится Кел в любое время дня и ночи; он не мог даже вообразить, что у Ловца Мечей могут быть какие-то свои тайны. Вот почему Кел до сих пор был так зол на Короля Старьевщиков; наверное, именно поэтому он чувствовал себя странно в квартире Меррена. Потому что теперь ему приходилось обманывать Конора.

Принц наклонил голову набок. Он почуял колебания Кела, как гончая чует запах крови. Он продолжал:

– Ну, что там было такого, ради чего ты решил тайком ускользнуть из дворца? Может, дуэль? Из-за девушки? Или из-за юноши? Ты что, сделал ребенка дочке ремесленника?

Кел поднял руку, чтобы остановить поток этих вопросов, которые были шутливыми лишь наполовину. Он знал, что никогда не расскажет Конору о встрече с Королем Старьевщиков. Что касается Меррена, он уже допросил студента, выяснил, что хотел, и сейчас не имело смысла поднимать эту тему. Но он обязан был обсудить с принцем происшествие в порту.

– Нет, это была не романтическая встреча, – ответил Кел. – И не дуэль. Я пошел в «Каравеллу», чтобы увидеться с Силлой.

Конор привалился спиной к столбу кровати.

– Значит, это случилось в «Каравелле»?

– Нет, в «Каравелле» я не был. Попал в засаду. На меня напали «пауки».

Кел успокаивал себя тем, что почти не погрешил против истины. Сделав глубокий вдох, он ощутил боль в груди, как будто в его тело вонзилась стрела.

– «Пауки» приняли меня за тебя.

Конор застыл.

– Что?

– Должно быть, они следили за мной, ждали момента, когда поблизости не будет прохожих. Я взял твой плащ…

– Да, – сказал Конор.

Он вертел одно из колец, украшавших его правую руку, – печатку с сапфиром. Камень вспыхивал, и Келу пришло в голову сравнение с подмигивающим синим глазом.

– Я помню. Нам пришлось его выбросить, он был испорчен. Но этого недостаточно для того, чтобы принять тебя за меня. Если, конечно… талисман?

– Я не надевал талисман. Но когда они назвали меня «монсеньером», все сразу стало ясно. «Пауки» решили, что перед ними принц.

– Это невозможно, – ровным голосом произнес Конор. Его волнение выдавали только руки, стиснутые в кулаки. – «Пауки» не грабят и не убивают принцев. Это мелкие воришки, карманники, а вовсе не наемные убийцы.

– Они не собирались тебя убивать, – возразил Кел. Он подумал, не стоит ли упомянуть о стрелах, но решил, что это только все усложнит. – Они напали на меня с ножами уже после того, как сообразили, что ошиблись. Им нужны были деньги.

– Деньги?

– Они работают на Проспера Бека, – сказал Кел и заметил, как побелел Конор. – Когда ты успел задолжать ему десять тысяч крон?

Конор неуклюже вскочил, едва не опрокинув кресло. Как будто марионетку дернули за ниточки. Заскрипела кожаная куртка. Кел удивился – принцу несвойственна была неловкость. Конор быстрыми шагами пересек комнату и подошел к буфету из розового дерева, изготовленному в Сайане по его заказу. Дверцы были расписаны изображениями разноцветных птиц и неизвестных Богов с золотыми глазами.

В буфете Конор держал графины и бутылки с импортными напитками. Здесь было все: ночино из горьких грецких орехов, растущих в Сарте, травяной ликер из Ганзы, темный и густой, как венозная кровь. Женевер – можжевеловая водка из Ниеншанца. Липкое, сладкое рисовое вино с медом из Шэньчжоу; ваклав – ликер из абрикосовых косточек, который делали в малгасийских горах. Слугам было приказано вовремя пополнять запасы любимых напитков Конора, а его вкусы были весьма разнообразны. В шкафу имелось даже двойное дно; в ящике хранились маковые капли и кое-какие порошки, которые употреблял Шарлон.

Стоя спиной к Келу, Конор выбрал бутылку пастиссона, дешевого зеленого анисового ликера, который пили все студенты Академии. На золотом ярлыке была изображена бледно-зеленая бабочка. Принц вернулся к постели Кела, снова уселся в кресло и вытащил пробку.

От запаха лакрицы Кела замутило еще сильнее. Ему уже было нехорошо оттого, что пришлось завести разговор о долгах. Он подумал, что все это вообще-то не входит в обязанности Ловца Мечей; не его дело говорить с Конором о неприятных вещах, которые нельзя замять, от которых нельзя отмахнуться. Этим должны заниматься Майеш и Лилибет. Или Джоливет. Но только не он, Кел.

– Я рассказываю тебе это не затем, чтобы пристыдить тебя или свалить на тебя вину за то, что со мной произошло, – заговорил Кел, когда Конор сделал глоток из бутылки. – Я хочу, чтобы ты знал. Потому что в следующий раз они выследят тебя и приставят нож к горлу тебе, а не мне.

– Я понимаю. – Конор смотрел на Кела немигающим взглядом. – Я должен был рассказать тебе.

– Кто-нибудь еще знает? Майеш, например?

Конор отрицательно покачал головой. Алкоголь помог ему успокоиться, бледные щеки слегка порозовели.

– Я должен был рассказать тебе, – повторил он, – но сам узнал об этом совсем недавно. Помнишь тот вечер в «Каравелле»? Когда Алис пришла и сказала, что ей нужно побеседовать со мной наедине? – Конор слизнул с пальца каплю ликера. – Похоже, этот ублюдок Бек разыскивал моих кредиторов по всему Кастеллану и скупал мои долги. Долги сапожникам, портным, виноторговцам, даже долг за того сокола, которого я взял на время и подевал куда-то.

– Не «куда-то», а в небо, – улыбнулся Кел. – Он улетел.

Конор пожал плечами.

– Все на Горе живут в кредит, – продолжал он. – У нас полно долгов по всему городу. В конце концов мы платим. Так работает система. Бек обратился к Алис и попытался купить мой долг в «Каравелле». Она отказалась. Она предана мне.

«И быстро соображает», – подумал Кел. Сообщив Конору о предложении преступника-выскочки, Алис окончательно завоевала его расположение. Очутившись перед выбором, она выбрала Дом Аврелианов, и Кел ее прекрасно понимал. Он не понимал другого: почему все остальные купцы и ремесленники выбрали Проспера Бека.

Ведь Конор был прав: само существование Кастеллана, торгового города, основывалось на кредите. Аристократы влезали в долги, пока их корабли находились в плавании, а караваны путешествовали по Золотым Дорогам. После прибытия товаров долги выплачивали. Отвергнуть Конора означало отвергнуть систему, просуществовавшую сотни лет.

– Алис, – продолжал Конор, – была одной из тех, кто отказал Беку. Оказалось, что остальные мои долги в сумме составляют десять тысяч крон.

Кел не слишком удивился; он понимал, что торговцы просто не осмеливались напоминать наследному принцу о деньгах. Десять тысяч крон были потрачены не сразу, а за несколько лет.

– И Бек хочет получить все. Немедленно. Золотом.

– Разве это возможно?

– Вообще-то, нет. Как тебе известно, у меня есть только мое содержание.

Конор ежемесячно получал из Казначейства определенную сумму. Казалет бдительно следил за расходами дворца.

– Возможно, стоит обратиться к Джоливету, – предложил Кел. – Прикажи ему отправить в Лабиринт отряд. Пусть найдут Бека и посадят его в Ловушку.

Конор горько усмехнулся.

– Бек не совершил ничего противозаконного, – вздохнул он. – Закон разрешает покупать долги – чьи угодно. Закон разрешает добиваться выплаты долга практически любыми средствами. Эти законы принял Совет благородных домов – включая Дом Аврелианов. – Он провел кончиком пальца по горлышку бутылки пастиссона. – Ты знаешь, чем угрожал мне Бек, когда потребовал немедленной выплаты всей суммы? Не побоями или убийством. Он сказал, что вызовет меня в Юстицию и через суд добьется, чтобы Казначейство выплатило ему деньги. И он имеет на это полное право. Ты представляешь, какой разразится скандал.

Да, Кел представлял. Он вспомнил слова Короля Старьевщиков насчет того, что за Проспером Беком стоит кто-то с Горы. Неужели глава одной из аристократических семей подстроил историю с долгами только ради того, чтобы унизить Конора? Или это всего лишь затея жадного и наглого преступника, который совсем недавно появился в Кастеллане и еще не понял, как устроена жизнь в городе?

– Казначейству придется заплатить, – медленно проговорил Конор, – а ты знаешь, что деньги Казначейства – это государственные деньги. Совет будет в ярости. Они скажут, что я не в состоянии быть королем, управлять государством. Этому конца не будет.

Келу было трудно дышать, боль усиливалась. Наверное, ему уже несколько часов не давали морфею.

– А ты не пробовал договориться с Беком? Он больше ничего от тебя не требовал?

Конор со стуком поставил бутылку на стол.

– Это неважно, – произнес он, и выражение его лица изменилось. Как будто кто-то провел губкой по грифельной доске и стер все надписи.

Принц улыбнулся, слишком быстро, слишком лучезарно. И при виде этой искусственной улыбки Кел понял: Конор что-то скрывает.

– Я должен был сразу заплатить Беку, но оказался слишком упрям. Я не хотел, чтобы он подумал, будто может угрозами вынудить меня отдать деньги. Может быть, если бы я… – Принц тряхнул головой. – Мне все это очень не нравится, но ничего не поделаешь. Я найду деньги, и мы забудем об этом.

– Где ты найдешь деньги, Кон? – тихо спросил Кел. – Ты же сказал, что у тебя нет такой суммы.

– Я не говорил, что не смогу раздобыть деньги. Я сказал, что это будет нелегко. – Конор небрежно взмахнул рукой, и сапфир в его печатке сверкнул в лучах солнца. – А сейчас брось думать об этом и не тревожься, иначе будешь выздоравливать еще месяц, а я этого не потерплю. Мне нужен мой Ловец Мечей. Последние три дня ты нагонял на меня адскую скуку.

– Разве? Не верю, – слабо улыбнулся Кел.

Он не мог собраться с мыслями. У него возникло такое чувство, как будто он собрался в кругосветное путешествие, а ему внезапно сообщили, что дальше Узкого Перевала он не поедет. Кел знал, что ему не привиделось это выражение лица Конора, горечь в его голосе. Но боль, терзавшая тело, мешала ему сосредоточиться.

– Келлиан, мне известно из достоверных источников, что в течение последних семидесяти двух часов ты блестяще изображал выброшенную на берег форель. Мне было так скучно, что пришлось позвать Фальконета и изобрести новую игру. Я назвал ее «комнатная стрельба из лука». Тебе понравится.

– Знаешь, я так не думаю. Мне нравится проводить время в комнатах и нравится стрельба из лука, но совмещать эти две вещи, по-моему, неразумно.

– Ты знаешь, что убивает все веселье? Разум, – заметил Конор. – Тебя часто приглашали на попойку, участникам которой предписывалось бы вести себя разумно? Кстати, раз уж речь зашла о попойках – не хочешь выпить, прежде чем я позову доброго доктора? – предложил Конор и потянулся за пастиссоном. – Но я должен тебя предупредить: Гаскет не советует смешивать морфею с алкоголем.

– В таком случае я обязательно выпью, – сказал Кел, задумчиво глядя на то, как Конор наливает в бокал мутную зеленую жидкость.

Рука принца дрожала совсем чуть-чуть, и Кел знал, что никто, кроме него, не заметил бы этого.

Арам отличался от других стран. В других странах люди, занимавшиеся магией, становились жертвами королей-чародеев, которым нужна была энергия для камней-источников. Но жители Арама могли свободно пользоваться гематри для того, чтобы улучшить свою жизнь. У королевы не было желания присваивать эту магию, а свое могущество она использовала только для того, чтобы помогать народу. По базарным дням люди Арама собирались у ступеней дворца, Адасса выходила к подданным и исцеляла страждущих при помощи гематри и заклинаний. Вскоре народ полюбил новую королеву; ее называли доброй и справедливой правительницей.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 10

Пятьсот лет назад в Кастеллане разразилась эпидемия Алой Чумы, в результате которой погибла почти треть населения города-государства. Все врачи, и Лин в том числе, обязаны были знать историю эпидемии. Тела умерших сжигали, как требовал обычай, и ядовитый дым отравлял живых; в конце концов люди начали падать замертво на улицах.

Валис Аврелиан, который в то время правил Кастелланом, запретил сжигать покойников. Вместо этого повелел сбрасывать тела в ямы и засыпать негашеной известью. Вскоре эпидемия прекратилась – хотя Лин часто думала, что это произошло по естественным причинам, а вовсе не из-за действий короля. Как бы то ни было, заслугу приписали Валису, а его портрет с тех пор красовался на монетах в десять крон. А в городе появились участки, на которых была запрещена застройка, поскольку по закону нельзя было возводить здания на местах захоронения. Ямы с телами засыпали слоем земли, на которой высадили деревья и цветы, а дома, окружавшие эти зеленые «сады», существенно выросли в цене.

Среди них был и Черный особняк.

Особняк стоял здесь с незапамятных времен. Он находился в северной части Алой площади (которая, несмотря на свое название, была вовсе не алой, а зеленой) – огромный дом из матового черного камня с куполом, двумя большими террасами и высокими узкими окнами. Поверхность необычного мрамора поглощала свет вместо того, чтобы отражать его. Все в Кастеллане знали, как выглядит особняк; все слышали о красной двери, словно выкрашенной кровью. Все знали, кто там живет и, как считалось, жил всегда.

Король Старьевщиков.

У Лин участился пульс, когда они с Джиан вышли из кареты и приблизились к черному зданию. Она оставила мысль о бегстве и больше не спорила. Она не любила, когда ее обманывали, но не могла справиться с любопытством. Наверное, думала Лин, каждому жителю Кастеллана хочется узнать, что скрывается за стенами Черного особняка. Дом Короля Старьевщиков интересовал горожан не меньше, чем интерьеры Маривента. Но ей, Лин, на протяжении трех дней довелось побывать и в особняке, и во дворце. Она прикоснулась к своей новой броши. В последнее время в ее жизни происходили удивительные события.

Огромную парадную дверь особняка охраняли два стража в черном. Когда Джиан поднялась по ступеням, они кивнули. На двери висел бронзовый молоток в виде сороки, но Джиан не воспользовалась им. Она сняла ожерелье, открыла дверь золотым ключом и повела Лин внутрь.

Против ожиданий, внутри оказалось довольно светло. Стены были отделаны полированными деревянными панелями, с потолка свисали механические масляные лампы – карсели. Сразу за дверью начинался длинный коридор, который напоминал туннель, ведущий в сердце горы. Толстый ковер с темно-синими, зелеными, алыми и желтыми узорами заглушал шаги.

– Что вам известно о Короле Старьевщиков? – спросила Джиан, когда они шли по коридору.

По обе стороны от них находились двери. Все они были закрыты. Лин про себя гадала, что же за ними скрывается.

– Наверное, то же, что и всем прочим. Что он знаменитый преступник… что-то вроде того.

Джиан нахмурилась.

– Королю не нравится это слово, так что я бы не советовала употреблять его здесь.

– Какое слово, «преступник»?

Интересно, как он сам себя называет, подумала Лин. Глава гильдии правонарушителей? Магнат беззакония?

– О нет, против этого он вовсе не возражает. Он возражает против того, чтобы его называли «знаменитым». Ему кажется, что это чересчур претенциозно.

Они вошли в просторное помещение с наклонным потолком, в котором было прорублено несколько окон. Посередине пола, отделанного черными мраморными плитами, проходила широкая канава с проточной водой. Через этот искусственный ручей можно было перебраться только по деревянному арочному мосту. Джиан ступила на мост, подобрав юбки так, чтобы они не выступали за края.

– Постарайтесь не смотреть вниз, – предупредила она.

Лин не смогла удержаться. Находясь на середине моста, она услышала негромкий плеск, как будто большая рыба проплывала под самой поверхностью.

Берега «ручья» были облицованы черным мрамором, и дна не было видно, однако Лин, присмотревшись, заметила, что в воде что-то движется. Дело было не в слабом течении. Какие-то тени, черные как ночь, беззвучно скользили внизу. Одна приблизилась к мосту, и Лин чуть не свалилась в воду, увидев гребень и желтый глаз.

Крокодил.

Лин содрогнулась, но постаралась взять себя в руки, чтобы Джиан ничего не заметила. Она испытала огромное облегчение, дойдя до конца моста и спрыгнув на мраморный «берег». Когда Джиан повела ее дальше, она украдкой оглянулась, но увидела лишь гладкую черную поверхность воды, на которой время от времени появлялись какие-то странные завихрения.

Лин, занятая мыслями о крокодилах, почти не обращала внимания на обстановку. Через несколько минут они вошли в зимний сад, помещение наподобие застекленной оранжереи, заставленное цветами в горшках и южными растениями в кадках. Такие оранжереи были и во дворце, Майеш ей рассказывал. В них выращивали нежные экземпляры, которые не выживали на соленых почвах Кастеллана. Давным-давно, еще во времена Империи, люди обнаружили, что в пойме реки, рядом с их драгоценной гаванью, нельзя пасти стада; на территории, окруженной горами, не росли ни пшеница, ни овес. Поэтому в Кастеллане вместо садов расцвела торговля. Не имея возможности выращивать сельскохозяйственные культуры, жители города принялись приумножать свои богатства для того, чтобы купить все необходимое. Морские пути, по которым ходили корабли с ячменем и просом, стали их полями; их яблонями были банки, а персиками – сундуки с золотом.

Но в своем доме Король Старьевщиков создал климат, подходящий для выращивания экзотических цветов и фруктов. Солнечный свет проникал сквозь стеклянную крышу, среди деревьев и кустов извивались тропинки, усыпанные мелким щебнем; вдоль дорожек были расставлены скамейки. Лин попыталась представить, как Король Старьевщиков, высокий, худой, одетый в черный костюм, сидит, откинувшись на спинку скамьи, и любуется своей великолепной оранжереей.

Но не смогла.

– Подождите здесь, – велела Джиан. – У меня есть одно дело; я вернусь и провожу вас, когда Андр… когда он будет готов вас принять.

– Я не… – начала Лин, но Джиан уже скрылась за кустами.

«Нет, это просто возмутительно», – разозлилась Лин. Мало того что ее обманом вынудили сесть в карету и увезли в неизвестном направлении, так теперь ее еще и заставляют ждать похитителя! Король Старьевщиков мог бы сделать вид, что ему потребовалось встретиться с ней срочно.

Чтобы справиться с раздражением, Лин принялась бродить среди цветов, вспоминая названия тех, что были известны ей из справочников. Камелии из Зипангу, росшие вдоль дорожек, покачивали белыми головками, словно сборище седых стариков. Здесь были синие страстоцветы из Мараканда, хиндский снотворный мак с поникшими бутонами; из сока плодов этого мака получали морфею.

Лин показалось, что прошел час, и она потеряла терпение. Она не могла сидеть здесь весь день. Вечером нужно было посетить нескольких пациентов, и потом, Лин знала, что Мариам начнет волноваться, если она пропадет на несколько часов.

Найдя дверь оранжереи, Лин беззвучно выскользнула в коридор. Она старалась возвращаться тем же путем, каким вела ее Джиан, но, несмотря на это, вскоре очутилась в незнакомом помещении. Это была большая комната с массивным камином, заставленная старой, но удобной на вид мебелью – мягкими диванами и креслами с подголовниками. Парчовая обивка на подлокотниках была протерта чуть ли не до дыр. Такую обстановку Лин не ожидала увидеть в жилище Короля Старьевщиков. Потолок оказался таким высоким, что она не могла его разглядеть в полумраке, – неужели это и есть знаменитый купол Черного особняка? С потолка свисала небольшая лампа на длинной металлической цепи.

На полках вдоль стен были расставлены всяческие диковинки и антикварные вещи: латунный горшочек для меда, украшенный бирюзой, скорее всего, привезенный из Мараканда; какая-то карта с надписями на малгасийском языке; нефритовая статуэтка Лавары, Богини воров и игроков, покровительницы преступного мира. Лин не без удивления заметила серебряную магическую чашу, явно ашкарское изделие. Она взяла чашу, рассмотрела ее. И действительно, внутри, вдоль бортика, тянулась надпись на языке ашкаров: «Zowasat mugha tseat in-benjudahu pawwu hi’wati» – «Эта чаша предназначена для охраны дома Бен-Иуды».

В Солте такие чаши или пластины с выгравированными надписями часто закапывали у порога дома для того, чтобы защитить семью от несчастий и злых духов. Когда Лин увидела священный предмет в доме бандита, среди безделушек, ей стало не по себе. Кроме того, фамилия Бен-Иуда была очень редкой. Ее носили члены только одной семьи – семьи эксиларха, принца народа ашкаров.

– Две длинных тонны[23] черного пороха.

Грубый мужской голос раздался совсем рядом, и Лин вздрогнула.

– Ты уверен, что сумеешь это достать?

– Успокойся, Киприан. – Второй голос был мягким, низким и, как это ни странно, лишенным какого бы то ни было акцента. – Разумеется, я все достану. Хотя, признаюсь, мне интересно, зачем тебе понадобилось такое количество взрывчатого вещества.

Лин поспешно поставила чашу на место, чувствуя, как дрожат руки. Она понимала, что этот разговор не предназначен для чужих ушей. Двух тонн черного пороха было достаточно для того, чтобы сровнять с землей целый квартал. Насколько ей было известно, это вещество использовалось для того, чтобы проделывать отверстия в скале и уничтожать корабли. Во время морских сражений сосуды с порохом и подожженным фитилем при помощи катапульты швыряли на палубы вражеских кораблей; взрываясь, такие «снаряды» пробивали корпус. Она видела у своих пациентов-моряков старые ожоги. Может быть, эти люди снабжали порохом военно-морской флот? Едва ли. Скорее всего, товар предназначался для пиратов.

– Для того чтобы кое-что взорвать. Зачем же еще?

– Надеюсь, это будет «кое-что», а не «кое-кто».

– Ни в коем случае. Речь идет о флоте – кстати, а сколько кораблей можно назвать «флотом»? Скажем так, это будет несколько кораблей, – был ответ, и двое мужчин вошли в комнату, где находилась Лин.

Она сразу же узнала Короля Старьевщиков – высокого худого мужчину с длинными ногами, похожими на черные спицы колес. Покрой его костюма был простым, но элегантным. Лин знала, что Мариам заинтересовалась бы им.

Его сопровождал молодой человек с темно-рыжими волосами и маленькими черными глазками. (Лин всегда радовалась, встречая другого рыжеволосого, хотя у молодого человека была оливковая кожа, как у большинства жителей Кастеллана, а не белая, как у нее.) Он был одет в штаны и куртку из простого сукна. Он говорил на ходу, и в его тоне чувствовалась какая-то мрачная, напряженная нота.

– Я же тебе говорил, что никто не пострадает, – сказал он. – Я все тщательно спланировал…

Лин не тронулась с места – так и стояла у полки с антиквариатом, сцепив пальцы. Возможно, думала она, следовало спрятаться за диваном, но было уже поздно. Король Старьевщиков заметил ее. Лин увидела, как приподнялись его черные брови, потом уголки рта.

– Киприан, – перебил он собеседника, – мы не одни.

Рыжий юноша замолчал, и рука, которой он жестикулировал, застыла в воздухе. Несколько секунд оба смотрели на Лин.

Лин откашлялась.

– Меня привела Джиан, – начала она. Это было в каком-то смысле правдой, хотя Джиан не приводила ее конкретно в эту комнату. – Но потом ей пришлось уйти по делу.

– Наверное, срочно понадобилось кого-то убить, – заметил Киприан и пожал плечами в ответ на суровый взгляд Короля Старьевщиков. – А что я такого сказал? Это же ее ремесло.

Лин вспомнила холодный взгляд Джиан, ее грациозные движения и решила, что удивляться не следует. Было ясно, что такая женщина, как Джиан, способна не только разыскивать на рынке врачей и доставлять их к Королю Старьевщиков.

– Значит, вы и есть та самая женщина-врач, – сказал хозяин.

– Плохо себя чувствуешь, Андрейен? – хмыкнул Киприан.

– Приступ подагры, – ответил Король Старьевщиков, глядя на Лин. На его губах играла улыбка.

Итак, у него было имя – Андрейен. Но для Лин он по-прежнему оставался Королем Старьевщиков. Даже сейчас, после того как она увидела его вблизи, он казался ей персонажем из детской сказки, а не живым человеком. Неуловимым ночным вором, который исчезает, не оставляя следов. Големом из глины и теней, с глазами, пылающими, словно уголья.

– Киприан, я сообщу тебе, когда прибудет товар. И кстати, мне кажется, я догадываюсь о том, кому принадлежат эти «несколько кораблей».

Киприан хищно усмехнулся.

– Я в этом не сомневался.

Выходя из комнаты, он чуть не задел плечом Лин, остановился и уставился на нее. У него был тяжелый взгляд, от которого хотелось спрятаться.

– Вы слишком красивы, чтобы быть врачом, – произнес он. – Да еще ашкарская девица… Какая жалость. Как подумаешь обо всех этих красотках, сидящих взаперти за стенами Солта…

– Киприан. – Лицо Короля Старьевщиков стало серьезным, и его голос звучал угрожающе. – Иди.

– Я просто пошутил. – Киприан пожал плечами и равнодушно отвернулся от Лин.

Она подождала, пока его шаги не стихнут, и только после этого повернулась к Королю Старьевщиков.

– У вас действительно подагра?

– Нет.

Он сел в потертое кресло. Лин размышляла о том, сколько же ему лет. Тридцать, решила она, хотя его лицо было из тех, на которых годы не оставляют следов.

– Я пригласил вас сюда не потому, что нуждаюсь в докторе, Лин Кастер, но рад, что вы пришли. Я не был уверен в том, что Джиан сумеет вас уговорить.

– Потому что вы преступник? – спросила Лин.

Джиан сказала, что он не возражает против этого слова, так почему бы сразу не назвать вещи своими именами?

– Дело не в этом. Мне говорили, что у нее отвратительные манеры, хотя лично я ничего такого не замечал.

– Она сказала, что вы спасли ей жизнь, – заметила Лин. – Возможно, с вами она разговаривает любезно.

– Вовсе нет, и мне бы это не понравилось, – сказал он. – Итак, благодаря вам Кел Сарен остался в живых.

– Откуда вам известно об этом?

Король Старьевщиков развел руками. У него были очень длинные бледные пальцы; они напомнили Лин ножки какого-то белого паука.

– Знать о том, что происходит в Кастеллане, – это существенная часть моей, если можно так выразиться, работы. Джиан сказала, что Кел не выживет, что он получил серьезные раны. Я хотел спросить вот о чем. Вы использовали это для того, чтобы исцелить его?

– Что «это»? – переспросила Лин, начиная догадываться, о чем речь.

– Эту брошь. – Он вяло махнул рукой. – Точнее, камень, вставленный в нее.

Лин вздрогнула и прикрыла камешек ладонью.

– Это всего лишь кусочек кварца.

– Нет. – Король Старьевщиков откинулся назад, и передние ножки кресла оторвались от пола. – Так сказал вам ювелир с рынка. Но это неправда.

– Откуда вы знаете…

– Он работает на меня, – объяснил Андрейен. – Увидев камень, он сразу понял, что это такое, и отправил человека с сообщением в Черный особняк. И Джиан приехала на рынок, чтобы вас забрать.

Лин почувствовала, как кровь прилила к щекам. Больше всего на свете она ненавидела, когда ею манипулировали.

– У меня есть соглядатаи во дворце, – продолжал Король Старьевщиков. – Я знал о том, что вы спасли Кела, но и подумать не мог, что вы, помимо этого, владеете камнем-источником. Я решил, что вам известны его свойства и вы пользуетесь им для лечения. С другой стороны… – Он подался вперед, и кресло опустилось с глухим стуком. – Вы ведь принадлежите к народу ашкаров. У вас эта магия запрещена. Это не гематри, а нечто совершенно противоположное. Камни-источники изобрел король Сулеман, враг вашей Богини.

– Вы много знаете о нашей религии, – сухо заметила Лин.

– Я нахожу ее интересной, – ответил Андрейен. – Ведь именно из-за вашей Богини, госпожи Адассы, магия исчезла из мира, если не считать слабой магии вашего народа. Я всегда считал, что, если нам суждено найти путь к Высокой Магии, в этом нам поможет гематри. В ней имеется некий ключ. Но ваш камень, архе, – это остаток Высокой Магии. В нем заключена частица мира, существовавшего до Раскола. – Он прищурил темно-зеленые, как нефрит, глаза. – И каким же образом к девушке из Солта попал такой предмет, в равной степени бесценный и опасный?

Лин скрестила руки на груди. У нее возникло то же чувство, которое она испытывала во время разговора с махарамом, – какой-то инстинкт побуждал ее воспротивиться допросу, огрызнуться, отказаться отвечать. Но она напомнила себе, что разговаривает с Королем Старьевщиков. Да, он держится с ней любезно, но от этого не перестает быть опасным человеком.

Однажды Лин видела, как в гавани крокодил напал на тюленя; только что вода была спокойной и гладкой, как стекло, и внезапно словно вскипела, окрасилась кровью, во все стороны полетели брызги. Она решила, что лгать Королю Старьевщиков будет неразумно. Нельзя возглавить преступный мир целого города, не обладая способностью распознавать ложь.

– Антон Петров, – произнесла Лин и в нескольких словах рассказала историю камня.

Она сообщила, что старик был ее пациентом, что он подбросил камешек ей в сумку, зная, что за ним пришли и сейчас он умрет.

– Антон Петров, – насмешливо повторил Король Старьевщиков. – Сначала я решил, что вы издеваетесь надо мной, но я вижу, когда мне лгут. – Видимо, заметив недоумение Лин, он улыбнулся и объяснил: – На языке Ниеншанца имя «Петр» означает «камень».

– Мне кажется, – медленно произнесла Лин, – что старик считал себя в каком-то смысле его хранителем. – Она покачала головой и продолжала: – Зачем вы рассказали мне о магии и прочем? Вам нужен этот камень. Я бы отдала его вам сразу же, если бы вы попросили меня об этом. Я отдам его вам прямо сейчас, если хотите.

– Отдадите? – Взгляд зеленых глаз Короля Старьевщиков пригвоздил ее к месту, как ледяная игла. – Так легко?

– Я же не дурочка, – сказала Лин.

Она не успела ничего добавить: выражение его лица изменилось, он стремительно вскочил на ноги.

– Оставьте брошь себе. Идемте со мной, – велел он и бросился к дверям.

Лин пришлось бежать, чтобы не отставать от Короля Старьевщиков. Они шли по коридорам, отделанным синими, черными и серебристыми изразцами, напомнившими ей ночное небо. К счастью, им не пришлось снова заходить в черную комнату с крокодилами.

Король Старьевщиков остановился у полуоткрытой двери, из-за которой в коридор просачивался белый дым с едким запахом, похожим на запах горящих листьев. Толкнув дверь локтем, он жестом пригласил Лин войти.

Лин с изумлением поняла, что попала в лабораторию. Небольшое помещение было заставлено мебелью и всевозможными инструментами. На большом рабочем столе из полированного дерева стояли флаконы с разноцветными жидкостями, бронзовые перегонные кубы (Лин видела такие сосуды на рынке, где парфюмеры на глазах у покупателей изготавливали из розовых лепестков розовую воду и эфирное масло), лежали какие-то медные и стеклянные трубки. В ступке лежали не до конца измельченные сухие листья. Стоявшая в углу алхимическая печь – атанор – излучала приятное тепло.

Вокруг центрального стола было расставлено несколько деревянных табуретов. На одном из них, болтая длинными ногами, сидел молодой человек с вьющимися золотистыми волосами в темной одежде студента. Он что-то быстро писал в блокноте, лежавшем у него на коленях.

У Лин испортилось настроение. По сравнению с этой лабораторией ее «мастерская» в кухне Дома Женщин казалась совсем убогой. Она подумала о том, чего могла бы достичь, имея такое оборудование… она могла бы получить любые снадобья, экстракты, припарки…

Не поднимая головы, юноша указал на реторту, из которой в большой стеклянный сосуд капала светло-зеленая жидкость.

– Мне удалось получить разбавленный дистиллят Atropa belladonna, – произнес он, – но остается одна проблема. Для того чтобы раствор подействовал, ключевой ингредиент должен присутствовать в летальной концентрации.

– Belladonna, – повторила Лин. – Это ведь красавка, так?

Молодой человек поднял голову. Ее удивила его красота: у него были тонкие аристократические черты лица и синие глаза. Он несколько раз моргнул, глядя на Лин, затем доброжелательно улыбнулся, как будто давно ждал ее визита.

– Да, вы правы, – ответил он. – Я привык использовать научные названия растений. Преподаватели Академии настаивают на этом. – Он положил блокнот на стол. – Меня зовут Меррен, – добавил он. – Меррен Аспер.

«Аспер?» Лин снова была поражена. Неужели он родственник Алис Аспер, хозяйки «Каравеллы»? Ей не раз приходилось осматривать куртизанок из этого заведения; Алис тщательно следила за их здоровьем.

– Это Лин Кастер, врач из Солта, – сообщил Король Старьевщиков.

Он каким-то образом очутился за спиной у Меррена – Лин не слышала его шагов и даже не заметила, что он отошел от двери. Он открыл ящик рабочего стола и принялся копаться в нем.

У Меррена загорелись глаза.

– Ашкары знают толк в травах! – воскликнул он. – Должно быть, у вас в Солте есть такая же лаборатория. – Он обвел рукой помещение. – Думаю, что не одна.

– Одна, – покачала головой Лин. – Но мне запрещено там работать.

– Почему?

– Потому что я женщина, – ответила Лин.

Король Старьевщиков, оторвавшись от своего занятия, бросил на нее пронизывающий взгляд.

– А вы хороший врач? – спросил Меррен, серьезно глядя на нее.

«Она лучшая в Солте». Лин отогнала некстати возникшее воспоминание о принце и ответила:

– Да.

– Тогда это просто глупо.

И Меррен вернулся к своему блокноту. Лин отметила, что он не проявил любопытства, не поинтересовался, зачем Андрейен привел ее в лабораторию; его также ничуть не удивил тот факт, что Король Старьевщиков, бормоча что-то себе под нос, роется в его бумагах. Наконец Андрейен, видимо, нашел то, что искал, жестом подозвал к себе Лин и расправил на свободном участке рабочего стола какой-то лист бумаги.

– Взгляните на это, – предложил он, когда Лин подошла ближе. – Вам что-нибудь кажется знакомым на этих рисунках?

Лин наклонилась над документом, стараясь все-таки держаться подальше от Короля Старьевщиков. Она по-прежнему побаивалась его, даже в лаборатории, в присутствии Меррена. Надписи были сделаны на древнем языке Империи. Ее познания в каллатском языке ограничивались медицинскими терминами, но это не имело значения: ее внимание сразу привлекли рисунки. Перед ней были наброски камня, очень похожего на тот, что отдал ей Петров, вплоть до струек дыма внутри, которые образовывали нечто вроде слов и цифр, используемых в гематри.

Она прикоснулась к бумаге кончиками пальцев.

– Эти изображения были сделаны до Раскола?

– Это копия нескольких страниц из очень старой книги. Сборника трудов ученой женщины по имени Касмуна.

Лин покачала головой; она впервые слышала это имя.

– Она написала эту книгу сразу после великих войн, – продолжал Король Старьевщиков. – Она своими глазами видела, как магия покидает мир, и стремилась найти способ вернуть ее. Она считала, что, если эти сосуды, содержащие могущество, «разбудить», можно будет снова применять настоящую магию.

– И это, по-вашему, хорошо? Если люди снова смогут пользоваться магией? – негромко спросила Лин.

– Не бойтесь возвращения королей-чародеев, – улыбнулся Андрейен. – Это всего лишь камень-источник. Слово, непознаваемое имя Силы, забыто. А без Слова возможности магии будут ограничены.

– То есть ею сможете пользоваться только вы?

Он молча улыбнулся вместо ответа.

– Существуют другие подобные тексты? – Лин кивнула на документ.

– Теоретически да. Большая часть экземпляров книги была уничтожена во время чистки после Раскола. Касмуну приговорили к смертной казни. Я искал эту книгу долгие годы. – Его пристальный взгляд скользнул по ее лицу. – Точно так же, как я искал камень-источник.

– Тогда почему вы не хотите взять мой камень?

– Потому что я не хочу учиться магии, – объяснил Король Старьевщиков. – У меня нет к этому способностей, а у вас явно есть. Я считаю, что именно камень помог вам исцелить Кела Сарена.

Услышав это имя, Меррен поднял голову от блокнота и быстро взглянул на нее. Сверкнули синие глаза.

– Я же сказала, – произнесла Лин. – Я не пользовалась им.

– Это вы так считаете, – возразил Андрейен. – Но камень-источник сам ищет человека, который способен пользоваться его могуществом.

Лин вспомнила острую боль, испытанную в тот момент, когда она прижигала рану Кела. Ожог на бедре, обнаруженный наутро, еще не зажил. Она не вспоминала о камне у постели больного, не испытывала прикосновения неизведанной силы. И все же…

– А я, – продолжал Король Старьевщиков, – тоже ищу человека, который способен воспользоваться таким камнем.

– Человека, который способен… – медленно повторила Лин. – Вы хотите сказать… вы хотите, чтобы я научилась магии, а потом… применяла ее по вашему приказу, в ваших целях?

Король Старьевщиков хрустнул длинными белыми пальцами.

– Да.

– Вот как.

Лин уже некоторое время готовилась к этому моменту – моменту, когда он наконец скажет ей, что ему от нее нужно, – и все равно запиналась от волнения.

– Я не… я бы не хотела… не хочу вам служить. Ничего личного, – добавила она. – Но… вы тот, кто вы есть.

Меррен снова отвлекся от своих записей.

– Дипломатичный ответ, – заметил он. – В конце концов, мы всего лишь те, кто мы есть, ничего более. Джиан – наемная убийца, я отравитель, а Андрейен занимается всем понемногу, лишь бы это было незаконно.

– Ты больше чем отравитель, Меррен, ты ученый, – возразил Король Старьевщиков. – А что касается вас, Лин Кастер, я не прошу вас оказать мне услугу безвозмездно. Я могу предложить вам пользоваться этой лабораторией, поскольку лаборатория Солта для вас недоступна…

– А я как же? – встревожился Меррен. – Я думал, это моя лаборатория.

– Придется потесниться, Меррен. Это воспитывает характер.

– Нет… сьер Аспер, не волнуйтесь.

У Лин было тяжело на сердце, но она понимала, что глупо даже задумываться над этим предложением. Этот мир и эти люди были чужды ей. Ей нечего делать в Черном особняке; ее место за стенами Солта и у постелей ее пациентов.

– К сожалению, это невозможно, – сказала она.

– Невозможно, – повторил Король Старьевщиков таким тоном, как будто само слово было ему отвратительно. – Разумеется, выбор за вами. Но мне кажется, вы могли бы многое сделать здесь. Касмуна была не просто ученым, знаете ли. Она была врачом. Она хотела вернуть магию для того, чтобы помогать больным.

«Вот как». Лин ничего не ответила, но она была уверена в том, что от Короля Старьевщиков не ускользнула перемена в выражении ее лица. У нее в душе вспыхнула жажда, но она жаждала не только воспользоваться лабораторией. Она надеялась получить шанс, хотя бы самый крошечный шанс…

– Я не говорю, что это будет легко, – продолжал Король Старьевщиков. – У меня ушли годы на то, чтобы отыскать копии нескольких страниц из книги Касмуны. Но осталось одно место, куда я не имею доступа. Это библиотека шуламата. Которая находится в Солте. – Он развел руками. – Возможно, вам стоит заглянуть туда.

Заглянуть? У Лин едва не вырвалось: «Это невозможно, никто не позволит мне прикасаться к ним, книги по магии запрещены, за исключением пособий по гематри. И даже если я смогу заполучить их, мне придется изучать их в шуламате. Я не смогу вынести их из здания библиотеки, тем более из Солта».

Вместо этого она произнесла:

– Я попробую.

Король Старьевщиков хлопнул в ладоши.

– Превосходно! – воскликнул он, и Лин поняла: он с самого начала был уверен в том, что она согласится.

Через некоторое время Король Старьевщиков вызвал Джиан и велел ей проводить Лин к выходу, заверив ее в том, что вскоре она запомнит дорогу. Лабиринт коридоров был предназначен для того, чтобы запутать посторонних.

Когда они вышли в вестибюль, Джиан недовольно посмотрела на Лин.

– Я же велела вам ждать в оранжерее, – сурово произнесла она, распахивая дверь. – Надеюсь, больше вы не доставите нам проблем.

– Не собираюсь.

Лин шагнула за порог. Близился вечер; птицы пели в ветвях деревьев на Алой площади. У нее было такое чувство, будто она вернулась с того света.

На середине лестницы она остановилась и оглянулась на Джиан, которая стояла на пороге, держась за красный косяк.

– Он хороший человек? – спросила Лин. – Или плохой?

Джиан озадаченно наморщила лоб.

– Кто? Андрейен? Он делает то, что говорит. Если он говорит, что убьет тебя, значит, убьет. Если он обещает тебя защищать, то защитит. – Она пожала плечами. – Для меня это означает, что он хороший человек. Возможно, другие считают иначе.

В Араме Сулеман расточал Адассе похвалы, уверял ее в том, что никогда не видел такой цветущей земли, не встречал такой мудрой королевы и искусной целительницы. Повторяя льстивые речи, он уговаривал Адассу посетить Дарат, его королевство, чтобы увидеть все то, что будет принадлежать ей, если она согласится выйти за него замуж.

Сначала она колебалась. Народ обеспокоился, узнав о ее планах, ведь несмотря на то, что в Араме царил мир, его окружали воюющие королевства. В конце концов Иуда Макаби уговорил ее поехать. Он сказал: «Следует знать о намерениях других, чтобы не потерпеть поражение».

По его настоянию она надела талисман гематри, защищающий от злого умысла.

Когда Адасса прибыла в Дарат, ей показали чудеса, достигнутые с помощью магии. Величественные мраморные замки были выше башни Балал, гордости Арама. Ослепительные огненные реки, пылавшие днем и ночью, озаряли небосклон. Фениксы бродили по дворцовым садам, рассыпая искры, мерцавшие, словно рои светлячков.

Но Адасса часто ловила на себе пристальный, жесткий взгляд Сулемана. Хотя он говорил ей, что его глаза затуманены любовью, у нее возникло дурное предчувствие. Вечером, удалившись в свои покои, она нашла у кровати кувшин с водой; когда она дала эту воду одной из кошек, живших во дворце, животное сразу потеряло сознание. Адасса поняла, что Сулеман замыслил ее усыпить или отравить. На следующий день, извинившись, она уехала домой. Вернувшись в Арам, встревоженная королева пошла к Макаби и попросила его совершить путешествие в Дарат и выведать планы Сулемана. Чтобы Макаби смог подобраться к Сулеману незамеченным, она превратила его в ворона.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 11

Разумеется, Кел уже получал раны и увечья. Было бы странно, если бы телохранителя принца ни разу не ранили. Но он еще никогда не оказывался так близко к смерти, не проводил столько времени прикованным к постели, под действием морфеи, из-за которой видел такие странные сны. Когда Кел наконец почувствовал себя достаточно окрепшим и решил подняться с кровати и пройтись по комнате, он пришел в ужас. Ноги не слушались. Он сразу же упал на колени и больно ударился о каменный пол.

Конор поспешил поднять его, а Дельфина, которая собиралась менять постельное белье, взвизгнула и выбежала из комнаты. К неудовольствию Кела, она вернулась в обществе легата Джоливета и Лилибет. Королева осмотрела спальню с каменным лицом. Нападение на Кела привело ее в ярость: неужели преступники Кастеллана настолько обнаглели, что нападают на аристократов с Горы? Куда катится мир? И кстати, скоро ли Ловец Мечей сможет вернуться на службу? Следует ли Конору отменить публичные выступления на предстоящие две недели? Когда выздоровеет Ловец Мечей и выздоровеет ли он вообще когда-нибудь?

Благодарение Богам, ее сопровождал Джоливет. Он объяснил, что Ловец Мечей находится в превосходной физической форме (хорошая новость для Кела, который не ощущал ничего подобного) и что нет никаких причин опасаться затяжной болезни. Келу, говорил Джоливет, не следует лежать в постели целыми днями; напротив, нужно начинать понемногу упражнять мышцы и постепенно увеличивать нагрузку до тех пор, пока он не почувствует, что может вернуться к обычным тренировкам. Также следует придерживаться здоровой диеты: мясо, хлеб, не слишком много овощей и фруктов, никакого алкоголя.

Кел, который к этому моменту немного пришел в себя и смог, прихрамывая, сходить в тепидарий и вернуться, думал, что Конор будет протестовать – особенно против запрета на спиртное. Однако принц с задумчивым видом кивнул и сказал, что Джоливету, конечно, виднее. Кел был абсолютно уверен в том, что Конор никогда в жизни не говорил таких слов старому солдату. Джоливет бросил на принца озабоченный взгляд.

Но, наверное, не стоит так удивляться, думал Кел позднее, медленно одеваясь и дрожащими руками пытаясь застегнуть пуговицы. Конор выглядел каким-то рассеянным с того дня, когда Кел рассказал ему об истинной причине засады в порту. Чем он был занят? Пытался уломать главу Казначейства, чтобы ему выделили деньги? Обхаживал Фальконета? Или – это было более вероятно – брал в долг понемногу у всех, чтобы избежать разговора с Казалетом? Так или иначе, принц отсутствовал с утра до вечера, и Кел впервые за много лет оказался предоставлен сам себе.

«Необходимы физические нагрузки», – сказал Джоливет, и Кел начал с прогулок. Ему было немного стыдно за свою слабость; медленно, как старик, он ковылял по мозаичным дорожкам дворцовых садов, среди цветущих кустов жимолости, под ветвями смоковниц и лимонных деревьев, отяжелевшими от плодов. Боль в груди давала о себе знать, когда Кел дышал слишком часто или двигался слишком быстро.

Он перестал принимать морфею. Хуже всего было в первую ночь: он беспокойно ворочался на кровати, не мог заснуть. Но постепенно его тело перестало жаждать этого средства, с каждым днем его движения становились энергичнее, он проводил в саду все больше времени.

Кел бродил по Ночному саду, где были высажены цветы, распускавшиеся только после заката. Он обошел вокруг Карсела, хорошо укрепленного каменного здания без окон, где королевская семья должна была спрятаться в случае нападения на дворец. Насколько знал Кел, убежище не использовалось уже по крайней мере сто лет, так что железная дверь заросла плющом.

Поскольку заключенных в Ловушке не было, солдаты Дворцовой гвардии, охранявшие тюрьму, позволили Келу подняться по винтовой лестнице на верхний этаж. Двери камер, выходившие в узкий коридор, были сделаны из Огненного стекла. Сейчас все они были открыты. Преодолевая боль, Кел поднимался на башню один, два, пять раз и останавливался только после того, как на прикушенной губе выступала кровь.

Он гулял по тропинкам среди прибрежных скал и смотрел на огромные серые волны, похожие на спины китов. Вдоль тропинок были разбросаны «капризы» – белые оштукатуренные беседки в виде храмов, замков, крестьянских домов и крепостных башен. Внутри для изнеженных аристократов, которым прогулка по скалам могла показаться утомительной, расставили скамейки с мягкими подушками.

Попадавшиеся по пути слуги и стражники не обращали на Кела внимания, и иногда во время своих «странствий» он улавливал обрывки дворцовых сплетен. Большинство их касалось романтических отношений между слугами, работавшими в домах знатных обитателей Горы; но в некоторых фигурировали обитатели дворца и даже Конор. Однако Кел не слышал никаких упоминаний о долгах, «пауках» или недавно раненных кузенах принца. Он решил, что его прогулки никого не заинтересовали.

Кел ни разу за все это время не видел короля, хотя порой замечал дым, валивший из верхних окон Звездной башни. Иногда он натыкался на королеву, которая раздавала приказания своим прислужницам или садовникам. Однажды, спускаясь по лестнице в башне, он нечаянно подслушал ее разговор с Бенсимоном и Джоливетом.

«Старик Гремонт долго не протянет, – говорила Лилибет, – а его жена не интересуется торговлей и хартиями. Надо вернуть из Тапробаны этого его сына, иначе в семье начнется междоусобица из-за места в Совете». – «Артал Гремонт – чудовище», – прорычал Бенсимон, после чего вмешался Джоливет, и разговор принял иное направление.

Кел продолжал спускаться, сделав себе мысленную заметку обсудить услышанное с Конором. Он не знал, что натворил Артал Гремонт, но, если Бенсимон не желал его возвращения даже спустя десять лет, это явно было какое-то неслыханное, из ряда вон выходящее преступление.

На следующее утро, когда Кел направлялся в конюшни проведать Асти, ему внезапно пришла в голову мысль срезать путь через Сад Королевы. Проходя мимо зеркального пруда, он услышал приглушенные голоса, доносившиеся из-за живой изгороди. Один голос принадлежал женщине, второй – Конору. Принц говорил на сартском языке. «Sti acordi dovarìan ’ndar ben», – разобрал Кел. «Это соглашение должно быть приемлемо».

Собеседники удалились. Кел некоторое время размышлял о том, что за соглашение мог иметь в виду принц, но потом решил, что это не его дело.

Он ходил по садам уже несколько часов. Жизнь во дворце похожа на колесо, думал Кел, направляясь к башне принца. Изо дня в день люди выполняют одни и те же действия, ведут одни и те же разговоры. Тот факт, что Кел едва не умер, не нарушил ее однообразного течения. То, что с ним произошло, никого не интересовало, кроме него самого; это событие никого не затронуло, кроме него. И при этой мысли он почувствовал себя бесконечно одиноким.

Лин снился сон.

При этом она осознавала, что видит сон, и смотрела на себя как бы со стороны. Она стояла на каменной крыше какой-то высокой башни. Башню окружали грозные темные горы; по багровому небу бежали черные тучи. Пейзаж цвета крови, пепла и пожарищ.

Через несколько минут должен был наступить конец света.

На краю крыши появилась фигура мужчины. Лин знала, что он не мог вскарабкаться по отвесной стене башни. Он перенесся сюда с помощью магии. Перед ней был не кто иной, как король-чародей Сулеман, который до сегодняшнего дня считался самым могущественным человеком в мире.

Когда он шел к ней, ступая беззвучно, словно кот, язычки пламени вспыхивали в складках его плаща. Ветер, который дул с пылающих гор, развевал его черные волосы. Разумеется, Лин знала, кто такой Сулеман. Возлюбленный Адассы. Мужчина, который ее предал. Она никогда не понимала, за что Богиня полюбила этого человека; ее саму пугало могущество короля, и, слыша его имя, она представляла, как он страшен в гневе. И все же он оказался прекрасен – прекрасен, как лесной пожар, как грозовая туча, смерч или извержение вулкана. Это была жестокая красота, но она пробудила в душе Лин непреодолимое влечение. Она шагнула навстречу магу, протягивая к нему руки…

Лин открыла глаза. Сердце выпрыгивало из груди, волосы взмокли от пота. Она села, обхватила себя руками, пытаясь успокоиться. Она не сразу сообразила, что случилось. Может быть, она усилием воли заставила себя проснуться? Наверное, именно это и произошло, ведь она знала, что должно было произойти дальше в том сне. Ей снились последние минуты перед Расколом. Последние минуты жизни Адассы.

Через несколько минут должен был наступить конец света.

Лин убрала прилипшие ко лбу волосы, встала с постели и, выйдя в кухню, нашла брошенный на спинку стула плащ. Она пошарила в его складках и нащупала камешек. Отцепила брошь, провела кончиками пальцев по нему. В тусклом свете луны камешек казался молочно-белым. Как обычно, прикосновение к его гладкой прохладной поверхности придало ей сил.

«Из-за тебя мне снятся странные сны, – подумала Лин, глядя на камешек. – Сны о прошлом. О ее прошлом».

Адасса владела магией, как все короли-чародеи. Наверняка у нее тоже имелся камень-источник.

А что, если?..

Негромкий стук в дверь оторвал Лин от размышлений. Постучали дважды, потом, после паузы, еще один раз.

Мариам.

Лин бросилась к двери. Мариам в такой поздний час обычно спала – она сильно уставала и ложилась в постель еще до начала Первой Стражи. Неужели ей стало плохо среди ночи? Но нет, тогда к Лин прибежала бы Хана и попросила бы ее прийти в Дом Женщин.

Открыв дверь, Лин увидела на ступенях Мариам. В белом свете луны девушка выглядела бледной и больной, тени под глазами и провалившиеся щеки обозначились резче. Но она улыбалась, и ее глаза блестели.

– О, дорогая моя, я тебя разбудила! – без малейших признаков раскаяния воскликнула она. – Я хотела прийти раньше, но мне пришлось ждать, пока Хана уснет, иначе она сжила бы меня со свету своими упреками. «Тебе необходим отдых, Мариам», – добавила она, вполне правдоподобно имитируя властный голос Ханы.

– Вообще-то, она права, – ответила Лин, но не смогла скрыть улыбку. – Ну хорошо, так что случилось? Новые пикантные сплетни? Галена сбежала с кем-то из мальбушим?

– Нет, это намного важнее подобной чепухи, – с видом оскорбленного достоинства возразила Мариам. – Ты все еще хочешь навестить своего пациента, кузена принца, верно?

Лин стиснула в кулаке брошь.

– Да, конечно, но…

– А что, если у меня имеется решение проблемы? – продолжала Мариам. – Что, если у меня есть знакомый, который поможет тебе пробраться во дворец? И который может выяснить, когда принца не будет в покоях?

– Мариам, откуда ты…

– Завтра утром встретимся у ворот, – перебила ее Мариам. – Там будет ждать карета. Потом все узнаешь. – Она поправила сбившуюся шаль. Ее глаза по-прежнему сияли. – Ты ведь мне доверяешь, правда?

Глядя на море, Кел заметил над волнами нечто вроде мерцающей прозрачной вуали – это испарялась вода. Внизу, в городе, наверняка стояла невыносимая жара. Здесь, на Горе, было прохладнее, хотя цветы свесили головки, а павлины попрятались в тени.

Кел выздоравливал уже вторую неделю. Он провел утро в саду, поднимаясь и спускаясь по разным лестницам. Вспомнил детство, когда они с Конором искали приключений в уголках и закоулках дворца. Они изображали бандитов в галереях, королей-чародеев в башнях; дрались на дуэли на крыше Звездной башни, с которой открывался вид на Узкий Перевал, освещенный рассветным солнцем.

Кел спустился со Звездной башни, обливаясь потом и стараясь не обращать внимания на боль в груди, и обнаружил, что королева Лилибет ждет его в саду. Сегодня на ней было платье бледного серо-зеленого цвета; Кел подумал, что такой цвет, наверное, имеет молоко, в котором растворили каплю зеленого яда. Ее запястья украшали браслеты с зелеными сапфирами; на голове у нее был простой серебряный обруч с единственным изумрудом, свисавшим на лоб.

– Ловец Мечей, – обратилась она к Келу, когда он хотел пройти мимо.

Итак, королева не собиралась прикидываться, будто очутилась в саду случайно. Она ждала, когда Кел выйдет из башни. Разумеется, она тоже знала, что Конор уехал по делу в поместье леди Аллейн. Момент был подходящим для того, чтобы загнать Ловца в угол.

– Не уделишь мне минуту?

Как будто у него был выбор. Кел приблизился к королеве, почтительно склонив голову.

Она сразу перешла к делу:

– Майеш сообщил мне, что на тебя напали в подозрительном квартале, когда ты выходил из непотребного дома.

– Да, – вежливо ответил Кел. – Это правда.

– Не надо считать меня наивной, – продолжала королева. – Я не питаю никаких иллюзий относительно характера своего сына и его излюбленных развлечений. Но твоя работа – сопровождать его, когда он предается этим развлечениям. А не искать их самостоятельно.

– Принц сам сказал мне, что я свободен и могу провести вечер так, как мне захочется…

– Неважно, что он тебе сказал, – резким тоном перебила его Лилибет. – Ты не имеешь права рисковать своим здоровьем и жизнью по пустякам, Кел Сарен. Ты – собственность дворца. Ты можешь умереть, только защищая моего сына. – Королева обернулась и взглянула на кастель Митат. Ее черные волосы были темнее волос Конора; Кел знал, что она пользовалась краской. – Он не сможет выжить без тебя.

Такого Кел не ожидал.

– Но, если я умру, защищая его, ему придется жить без меня, – возразил он.

– Тогда он, по крайней мере, будет знать, что твоя последняя мысль была о нем.

Келу захотелось спросить, какое это имеет значение.

– Когда он станет королем…

– Он возьмет Львиное Кольцо и бросит его в море, – сказала Лилибет. – И дальше его будет защищать Айгон. Только после того, как Бог займет твое место, Кел Сарен, ты сможешь оставить службу. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Кел понимал не совсем.

– Я буду осторожен, – пообещал он. – Я всегда думаю прежде всего о Коноре. Ваше величество.

Прежде чем уйти, королева бросила на него суровый взгляд. Этот взгляд должен был дать Келу понять, что он не сумел ее обмануть. Лилибет считала, что он не был до конца откровенен с ней. И она не ошибалась.

Странный получился разговор. Возвращаясь в кастель Митат, Кел в тревоге размышлял над словами Лилибет. Что она имела в виду, когда сказала, будто Конор не сможет выжить без него? Она же не знала об угрозе со стороны Проспера Бека. Неужели существует какая-то другая опасность, неизвестная Келу?

Его отвлекла от неприятных мыслей Дельфина, спешившая к нему по газону. Ее чепец съехал набок, лицо раскраснелось – видимо, она искала Кела по всему саду. Дельфина сообщила, что Джоливет ждет в комнатах принца и что он хочет немедленно видеть Кела. Кроме того, недовольно добавила она, от жары у нее обострилась накожная болезнь и ей нужно показаться Гаскету.

– Он поставит тебе пиявок, – предупредил Кел, но служанка поспешила прочь, не слушая его.

Он пошел в кастель Митат в одиночестве; по дороге заметил двух старых гончих короля, которые спали в траве.

– Отличная мысль, – обратился он к собакам. – Продолжайте в том же духе.

Он никак не мог понять, о чем Джоливет собирается с ним говорить. Обычно тот искал его, когда считал, что ему необходимо поупражняться в искусстве владения мечом, но сейчас Кел был явно не готов к этому. Может быть, думал он, Джоливет или его солдаты выяснили что-то о нападении в переулке? В таком случае Келу оставалось лишь молиться о том, чтобы легат не разузнал слишком много.

Поднявшись на этаж, на котором находились личные покои принца, он приготовился увидеть сердитую гримасу Джоливета. Но когда открыл дверь спальни, оказалось, что никакого Джоливета там нет.

Вместо него на диване, обитом шелком сливового цвета, сидела Антонетта Аллейн.

Рядом, на краешке дивана, примостилась какая-то худенькая девушка в свободном желтом платье и короткой бархатной накидке шафранового цвета. Капюшон накидки был опущен и скрывал ее лицо. Служанка, решил Кел.

Сама Антонетта была одета в бледно-голубое платье с рукавами буф, подвязанными белыми лентами. Ее волосы были щедро обсыпаны темно-синей пудрой, отчего светлые кудри стали темнее голубых глаз. Когда Кел появился на пороге, на ее лице отразилось облегчение.

Мгновение спустя это выражение исчезло, и Кел решил, что ему показалось.

– О, прекрасно, – заговорила Антонетта и захлопала в ладоши, как в театре. – Ты здесь. Входи же и закрой за собой дверь.

– Как ты сумела уговорить Дельфину сказать, что меня ждет Джоливет? – поинтересовался Кел, закрывая дверь. Запираться изнутри он не стал. – Видимо, она более доверчива, чем я думал.

– Нет. Просто любит деньги. Как и большинство людей.

Антонетта улыбнулась, и Кел невольно вспомнил картину, возникшую в его воображении, когда он лежал в том грязном переулке и думал, что сейчас умрет. Ее заплаканное лицо. И вот она была здесь, с этой искусственной улыбкой на губах, приводившей его в бешенство.

Он холодно произнес:

– Зачем тебе понадобилось подкупать Дельфину? Ты пришла сюда, чтобы увидеть Конора. Но его сейчас нет…

– Я искала не Конора, – перебила его Антонетта. – Он находится в доме моей матери, и я знала, что не найду его здесь. – Она подмигнула Келу. – Я привела одного человека, который хотел бы увидеть тебя. – С этими словами она взяла за руку свою спутницу, которая все это время молчала, и тряхнула ее. – Ну же, давайте!

Келу показалось, что он услышал усталый вздох. Молодая женщина, сидевшая рядом с Антонеттой, подняла руки и откинула желтый капюшон. Он сразу узнал эти темно-рыжие волосы и серьезный взгляд.

Лин Кастер.

Она выглядела моложе, чем была в его воспоминаниях. Он помнил руки, осторожно прикасавшиеся к нему, строгий, но мелодичный голос, который действовал на него успокаивающе. Сейчас он впервые смог хорошо разглядеть ее живое, юное лицо, пытливые зеленые глаза, решительно сдвинутые брови. Кел подумал, что она, наверное, так и выглядела в ту ночь, но из-за лихорадки ему показалось, будто за ним ухаживает более взрослая, уверенная в себе, властная женщина.

Ну, допустим, не только из-за лихорадки, но и из-за того, что она вышвырнула Конора из его спальни.

– Антонетта, – произнес Кел, – что здесь происходит?

Лин взглянула на него в упор.

– Прошу прощения за неожиданное появление, – заговорила она низким голосом, неожиданным для молодой хрупкой девушки. – Но вы мой пациент, и мне нужно было убедиться в том, что с вами все в порядке. Демуазель Аллейн любезно согласилась привезти меня во дворец…

– Тайком протащить вас во дворец, – поправила ее Антонетта, очень довольная собой. – Как только я узнала о том, что ты лежишь больной и что твой врач больше не придет, поскольку боится Конора, я поняла: я просто обязана что-то предпринять…

Лин поднялась с дивана. Было странно видеть ее в желтом платье. Кел знал, что она из народа ашкаров – она была внучкой Майеша и носила на шее традиционный символ, полый золотой круг, – но сейчас она ничем не отличалась от женщин Кастеллана. Ее можно было принять за горничную или дочку торговца. Неудивительно, что платье ей велико, подумал Кел. Оно не принадлежало ей.

– Я не боюсь принца, – возразила Лин. – Просто он запретил мне возвращаться.

Она говорила совершенно спокойно, как будто не представляла себе, что ждет человека, осмелившегося нарушить волю королевского сына.

Антонетта рассмеялась, увидев лицо Кела.

– Мы сыграли с Конором такую чудесную шутку! – воскликнула она. – Да, Лин предупредила меня, что он не желает больше видеть ее в Маривенте, но я сказала, чтобы она не беспокоилась насчет гнева принца. Он любит все драматизировать.

Кел потер виски. У него начиналась головная боль.

– Но… вы… как вы познакомились?

– Через мою портниху, – объяснила Антонетта.

– Через твою портниху? – повторил Кел. – Что ты болтаешь, клянусь серым адом…

– Прекрати браниться, – укоризненно произнесла Антонетта. – Моя портниха Мариам…

– Моя подруга. Она тоже живет в Солте, – продолжала Лин. – Я рассказала ей о том, что меня вызвали к Келу Анджуману, кузену принца, который получил серьезную травму после неудачного падения с лошади. Надеюсь, эта история вас устраивает.

Она уверенно смотрела на него. Значит, она умолчала о «пауках»; это было хорошо.

Антонетта встала и подошла к Келу; ее атласные туфельки едва слышно шуршали, касаясь мраморного пола.

– Где у тебя рана?

Кел сделал неопределенный жест.

– Здесь. Упал прямо на столб.

Антонетта протянула руку и легко коснулась его рубашки. Кел вздрогнул от неожиданности. Несмотря на искусственные манеры, это прикосновение было реальным, слишком реальным. Сквозь ткань он чувствовал тепло ее руки.

Антонетта подняла голову и заглянула ему в лицо. Ее голубые глаза были широко распахнуты, щеки порозовели, рот был приоткрыт. Но это все притворство, напомнил себе Кел. «Она тренируется в изображении встревоженного любящего взгляда – надеется, что пригодится. Для Конора». Этот взгляд, эта комедия раздражали его, а он не хотел испытывать раздражение по отношению к Антонетте. И все же ему стало жарко, кровь прилила к лицу.

– Демуазель Аллейн, – заговорила Лин и взяла лежавшую на диване сумку, которая до этого была прикрыта пышными юбками Антонетты, – я вынуждена попросить вас выйти, мне нужно осмотреть пациента.

– О, я согласна остаться, – жизнерадостно прощебетала Антонетта.

– Видите ли, он должен будет раздеться, – объяснила Лин.

– Мне приходилось рисовать с натуры, знаете ли, – ответила Антонетта, – а знание анатомии никогда не помешает… – Перехватив уничтожающий взгляд Кела, она смолкла. – О, ну хорошо. Но в коридоре ужасно скучно.

Кел немного смягчился.

– Будешь у нас часовым. Дай знать, если кто-нибудь появится.

Их взгляды встретились, и в этот краткий миг он понял, что Антонетта, подобно ему, вспомнила детские игры. Тогда она тоже была часовым. Кел не мог бы сказать, откуда он это знает, – просто знает, и все; а в следующий миг она выскользнула из спальни, и дверь закрылась за ней.

Когда Антонетта ушла, Лин велела Келу сесть на кровать и раздеться до пояса. Значит, она говорила правду, а не просто хотела избавиться от Антонетты, подумал он, усмехаясь про себя.

Кел сбросил куртку и расстегнул шелковую рубашку. Когда он разделся, Лин не смогла скрыть изумления.

– Сьер Анджуман, – сказала она, – вы выглядите намного лучше, чем в ту ночь, когда меня вызвали к вам.

– Надеюсь, – улыбнулся Кел. – Если мне не изменяет память, у меня изо рта текла кровь, я стонал и бредил.

– Все было не так уж плохо, – не согласилась Лин. – Вы не возражаете, если я осмотрю раны? Мне хотелось бы убедиться в том, что они заживают нормально.

– Конечно, не возражаю.

Она подошла к нему и осторожно сняла легкие повязки, которые он еще носил. Сначала Кел почувствовал себя неловко, но через несколько секунд ему стало ясно, что вид обнаженного мужского торса ничуть не смущает Лин. Ее взгляд был бесстрастным, оценивающим, и ему пришло в голову, что такое лицо, наверное, бывает у Лилибет, когда она рассматривает новые портьеры.

– Все заживает хорошо, – объявила Лин, проведя кончиками пальцев по шраму на боку. Потом коснулась сморщенной кожи вокруг раны под сердцем. – Очень хорошо. Большинство людей на вашем месте сейчас еще лежали бы в постели. Боли были сильные?

Кел сказал, что прекратил принимать морфею всего несколько дней назад. Она пришла в ужас, узнав, что Гаскет так долго давал ему болеутоляющее: «Я не разрешаю своим пациентам принимать его больше трех дней!» Потом извлекла из сумки баночку с какой-то мазью, отвинтила крышку, и по комнате распространился слабый древесный аромат, напоминавший запах ветивера.

Прикусив губу, Лин начала обильно наносить мазь на свежие раны и старые шрамы.

– Столько шрамов, – пробормотала она вполголоса.

– Я очень неуклюж, – ответил Кел.

Он ощущал легкое покалывание в тех местах, куда попала мазь, по коже побежали мурашки.

– Нет, – сказала Лин. – Вы Ловец Мечей.

Кел машинально выбросил вперед руку и схватил ее за запястье. Она не выронила баночку с мазью, но взглянула на него с удивлением.

– Что вы сказали? – прошипел он.

Лин резко втянула воздух сквозь зубы.

– Извините. Я думала, что Майеш рассказал вам. О том, что мне все известно.

Кел медленно выдохнул.

– Нет.

– Я узнала ваш талисман анокхам. – Она говорила удивительно спокойным, рассудительным тоном. – Это очень древняя вещь, таких больше не делают. Я никому не расскажу, – добавила Лин. – Можете считать, что я дала клятву молчать, как мой дед. Я знаю, что если проболтаюсь, то подвергну его опасности.

Кел разжал пальцы. Сейчас он должен прийти в ярость, думал он, или испугаться. Но он оставался спокоен. Вероятно, потому, что о его истинной роли во дворце уже знали посторонние: Король Старьевщиков, Меррен, Джиан. Теперь об этом знала и Лин – и что с того? В глубине души он доверял ей. Она спасла ему жизнь, поэтому Кел инстинктивно считал ее своим другом.

– Скажите мне вот что, – произнесла Лин, завинчивая крышку. – Вы помните, как получили все эти шрамы?

Кел, который в это время потянулся за рубашкой, выпрямился. Прикоснулся к светлому треугольнику на левом плече.

– Это след стрелы, которую выпустил убийца при дворе Вальдерана. А этот, вот здесь, – он указал на шрам под ребрами, – это был наемник с хлыстом; он вломился в дом Антонетты во время праздника в честь ее восемнадцатилетия. Искал Конора. Это, – Кел завел руку за спину, – противник монархии с топором, которому удалось проникнуть на ежегодную инспекцию кавалерии.

– А это? – Лин прикоснулась к безобразному рубцу над его правым бедром.

Он ощутил слабый аромат лимона.

– Горячий суп, – мрачно ответил Кел. – Не все шрамы связаны с героическими поступками.

– Кто знает, – так же серьезно сказала Лин. Она закончила менять повязку и слегка похлопала его по плечу. – Суп мог быть отравленным.

– Об этом я не подумал, – рассмеялся Кел, надевая сорочку.

Он смеялся впервые за несколько дней, и у него словно камень упал с души.

– А теперь вот что, – сказала Лин, глядя ему в лицо, пока он застегивал пуговицы.

Кел решил, что сейчас она даст ему какой-то медицинский совет, может быть, велит накладывать мазь ежедневно.

– Я пришла сюда не только затем, чтобы посмотреть, как у вас идут дела. – Она поправила волосы. – В ту ночь, когда я увидела вас здесь в крови, почти без сознания, вы говорили что-то о стрелах, потом произнесли имя. Жанна.

Кел молча смотрел на нее.

– Но вы ведь не это имя хотели назвать, верно? Вы пытались сказать: «Джиан». Это она спасла вам жизнь. Она привезла вас к воротам дворца…

– Она стреляла из лука в «пауков», – произнес он, надевая куртку. – Убила нескольких. Думаю, их главарю это не слишком понравилось. Лин, откуда вы все это знаете?

– Мы оба знакомы с ним, – спокойно ответила девушка. – С Королем Старьевщиков. Мы знакомы с ним, вы и я, хотя нам обоим следует держаться от него подальше. Поэтому я надеюсь на то, что вы сохраните наш разговор в тайне. – Она протянула ему сложенный в несколько раз лист бумаги. – Я пришла сюда не потому, что он попросил меня, – твердо произнесла Лин. – Я не знаю, как он пронюхал о том, что я собираюсь во дворец. Но когда я вышла за ворота Солта, ко мне подбежал какой-то мальчишка и сунул в руки эту записку со словами: «С наилучшими пожеланиями от Короля Старьевщиков».

Кел взял бумажку осторожно, словно та была покрыта черным порохом.

– И о чем в ней говорится?

– Не знаю, – пожала Лин плечами. – Записка адресована вам…

Внезапно из коридора донеслись голоса. Кел узнал голос Антонетты, высокий, взволнованный: «О нет, не надо туда входить, Конор, прошу тебя, не надо…» И знакомый недовольный голос Конора: «Это моя комната, Ана».

Лин вскочила на ноги, а в следующую секунду дверь распахнулась, и в спальню вошли Конор и Антонетта.

Принц, видимо, приехал из поместья Аллейнов на Асти; он был в одежде для верховой езды, включавшей темно-зеленую куртку из тисненой кожи с блестящими латунными пуговицами. Короны на нем не было, ветер растрепал и спутал его кудри.

Кел быстро сжал кулак и сунул записку в рукав. Это было проделано не слишком искусно, но Конор не смотрел на него. Он смотрел на Лин, и на его лице отражалось выражение искреннего изумления и гнева, которое встревожило Кела. Конор редко показывал свои истинные чувства, не считая тех случаев, когда его что-то забавляло.

Но принц мгновенно овладел собой, снял перчатку и бесстрастно произнес:

– Мне казалось, что во время нашей предыдущей встречи я ясно выразился насчет визитов во дворец, донна Кастер.

Антонетта топнула по полу ножкой в шелковой туфле.

– Конор, не сердись на нее. Это я привела ее сюда. Я подумала, что для Кела важно…

– Я буду решать, что важно, а что нет.

Конор бросил перчатку на кровать, на которой сидел Кел. Кел заглянул ему в лицо, приподняв бровь, но принц избегал его взгляда. Он не смотрел и на Лин, которая стояла прямо, сложив руки перед собой. На щеках у нее выступил румянец – Кел не мог понять, от гнева или от смущения, – но, если не считать краски на лице, она никак не отреагировала на появление Конора.

– Конор, – Антонетта потянула принца за рукав, – я слышала, будто ты запретил ей навещать Кела, но решила, что ты пошутил. Ты же все время шутишь. – Она смотрела на него, надув губы. – Неужели тебя волнует присутствие какой-то девчонки из Солта? Не верю.

Конор очень медленно снял вторую перчатку; у него был такой вид, словно это занятие поглощало все его внимание. И тогда Кел вспомнил, что Антонетта умеет не только надувать губы; она была очень умна и хорошо знала слабости принца. Она ловко обезоружила Конора и достигла того, чего ни за что не добилась бы возражениями. Меньше всего ему хотелось выглядеть смешным. Даже если принц подозревал, что Антонетта играет роль, он вынужден был обуздать свой гнев. Присутствие Лин во дворце не могло ни задеть, ни взволновать его.

Конор швырнул вторую перчатку в угол.

– Ты права, Антонетта, – бесстрастно произнес он. – Ты так добра и великодушна. Ты воплощенное терпение. Ты всегда прощаешь ближних, как бы они себя ни вели. – Он повернулся к Лин. – Вы закончили осматривать Кела? За ним здесь хорошо ухаживали? Или он скоро умрет в результате небрежности дворцовых врачей и прислуги?

Лин взяла свою сумку.

– С ним все в порядке, он скоро выздоровеет, – сказала она. – Но вам это известно и без меня.

– Да, – холодно улыбнулся Конор. – Известно.

Кел чувствовал себя словно обломок корабля, который волны то выбрасывают на берег, то уносят в море. Он понимал, что Конор не станет обвинять его в обмане – он же не знал, что Лин запрещено появляться в Маривенте, – но не мог придумать, как исправить ситуацию. Между Лин и Конором пробежало нечто вроде электрического разряда, который возникает, если потереть тряпкой кусочек янтаря. Может быть, дело просто в том, что Лин не понимает, как должна вести себя с Конором? Что подданные обязаны почтительно отвечать на вопросы членов королевской семьи? Или что-то еще произошло в ту ночь, когда он чуть не умер, помимо того эпизода, когда она потребовала, чтобы принц вышел из комнаты?

Конор повернулся к Антонетте, которая озабоченно переводила взгляд с принца на Лин. Кел уже не в первый раз задал себе вопрос: о чем же она думает на самом деле?

– Уверен, что у тебя найдутся более интересные и срочные дела, Ана, – произнес Конор. – Иди домой.

Антонетта не сдавалась:

– Я должна отвезти Лин обратно…

– Я позабочусь о том, чтобы донна Кастер благополучно добралась до Солта, – отрезал Конор.

Большинство обитателей дворца, услышав этот тон, бросились бы вон из комнаты, но Антонетта медлила. Она вопросительно взглянула на Лин, и та кивнула, словно говоря: «Все в порядке, идите».

Антонетта остановилась в дверях и оглянулась. Но она смотрела не на Конора. Она смотрела на Кела, и ее лукавый взгляд сказал ему: «Мы оба понимаем, что именно я спасла вас с Лин».

Но он ничего не мог на это ответить, по крайней мере вслух. Она ушла, и Кел, глядя на закрывающуюся дверь, подумал: неужели так будет всегда? Антонетта Аллейн будет появляться в его жизни без предупреждения, а потом так же внезапно исчезать? Ему это не нравилось. Он предпочитал быть готовым к встрече с ней. Джоливет за годы обучения крепко вбил ему в голову мысль о том, как опасно быть застигнутым врасплох.

– Итак, – произнес Кел, оборачиваясь к Конору, – насколько я понимаю, твоя встреча с леди Аллейн оказалась недолгой?

Но Конор не ответил. Он пристально смотрел на Лин, которая надевала на плечо медицинскую сумку.

– Я должна идти, – сказала она. – Сегодня мне нужно навестить еще нескольких пациентов. – Она коротко кивнула Конору и добавила: – Не беспокойтесь, я не вернусь во дворец. Келу мои услуги больше не требуются.

– Келу? – повторил Конор. – Что за фамильярность. По-вашему, простые женщины так обращаются к аристократам?

Лин сверкнула глазами.

– Вот видите, я не обучена светским манерам. Одна из причин, по которым мне не стоит здесь задерживаться.

Конор провел рукой по влажным от пота волосам.

– В таком случае я провожу вас до Северных ворот.

– В этом нет необходимости…

– Необходимость есть, – медленно произнес Конор. – Вы девушка из народа ашкаров, но одеты в платье женщины Кастеллана. Мне кажется, вам запрещено носить такие ткани и такие цвета. Едва ли кто-нибудь заметит это или догадается, кто вы, но такая опасность существует.

– Конор… – начал Кел.

– Не буду говорить, что я одобряю эти законы, – продолжал Конор, – но закон есть закон, и вы обязаны его соблюдать. – Он снова оглядел ее с головы до ног. – Вы пошли на большой риск ради нашего друга Кела. Вы настоящий врач.

Лицо Лин было неподвижным, как маска, но глаза гневно пылали.

– У меня в сумке есть обычная одежда. Если вы позволите мне воспользоваться тепидарием, я переоденусь…

– И будете расхаживать по территории дворца в качестве ашкарской девушки, что вызовет еще больше вопросов. Предлагаю вам переодеться в карете. До того, как въедете в город, конечно, если не хотите развлечь прохожих бесплатным зрелищем.

Лин хотела что-то сказать, но потом сжала губы – видимо, сообразила, что возражать нет смысла. Она вышла следом за принцем в коридор, на прощание бросив извиняющийся взгляд на Кела. Он подумал: интересно, за что она хочет извиниться перед ним? За сговор с Антонеттой? За то, что сунула ему записку от Короля Старьевщиков и ушла без объяснений? Однако он не мог не признать, что девушка, рискнувшая пойти против воли принца, обладает определенным мужеством, а он восхищался мужественными людьми. Кел улыбнулся, покачал головой и вытащил из рукава бумажку. Развернув записку, он пробежал глазами несколько строк, нацарапанных удивительно некрасивым почерком: «Мне известно о долге и „пауках“. Приходите, если хотите защитить своего принца».

Принц молчал, пока они с Лин шли по длинному коридору с мраморными стенами и полом, спускались по широкой лестнице. Наконец они вышли на улицу, навстречу яркому полуденному солнцу. В ту ночь, когда Лин впервые приехала в Маривент, небо затянуло облаками и сад кастель Митат был лишен красок. Сейчас она увидела, что он прекрасен. Деревянные решетки и стены здания были увиты розами, которые льнули к камню, как руки возлюбленной; в каменных вазах цвели золотистые маки; дорожки, петлявшие среди пышной травы, были обсажены пурпурным шалфеем. В центре двора журчал небольшой фонтан. На циферблате солнечных часов, отделанном разноцветной плиткой, была выгравирована строчка из старой кастелланской любовной песни: «Ai, las tan cuidava saber d’amor, e tan petit en sai» – «Увы, я думал, что мне все известно о любви, но как же мало я о ней знаю».

– А теперь, я полагаю, вы скажете мне, – начал принц, – что Бенсимон не предупредил вас о моем запрете приходить во дворец.

Лин, разумеется, видела его боковым зрением, хотя притворялась, будто рассматривает сад. Конор прислонился спиной к стене здания и упирался в нее ногой, обутой в сапог. Черные кудри живописно спадали на лоб, глаза в солнечном свете казались стальными. Цвет игл и клинков.

Лин ответила:

– Он меня предупредил.

Уголок рта принца дрогнул. Лин не могла понять, разгневала она его или позабавила.

– Я предлагаю вам выход, – сказал он, – но вы отказываетесь. И мне остается лишь гадать: что именно с вами не так?

– Только то, что я врач, – ответила Лин. – И как врач я хотела…

– Не имеет значения, чего вы хотели или не хотели, – оборвал ее принц. – Когда я приказываю вам что-то сделать, это не просто слова. Я считал, что ваш дед должен был объяснить вам это.

– Он объяснил. Но Кел – мой пациент. Мне нужно было удостовериться в том, что у него не возникли осложнения.

– Мы здесь, в Маривенте, не совсем беспомощны, – произнес Конор. – Каким-то образом нам удавалось до сих пор обходиться без вас, и почти все остались живы. – Он сорвал с плети цветок страстоцвета и повертел его в пальцах. Улыбнулся Лин, но взгляд его оставался ледяным. – Когда я говорю «больше не приходите во дворец», это не означает «если не хотите». Людей бросали в Ловушку за меньшее.

Из сада была видна Ловушка – высокий, узкий черный шпиль, пронзающий небо. Лин охватил гнев. Людей сажали в La Trecherie[24]без суда. Достаточно было слова принца, каприза короля или королевы. «Вот передо мной человек, – думала она, – который палец о палец не ударил для того, чтобы заслужить свое высокое положение и добиться могущества. Он считает, будто может требовать от других чего угодно, отдавать какие угодно приказы, потому что никогда не получал отказа. Он богат, удачлив, красив, поэтому считает, что весь мир принадлежит ему, что все люди – его рабы».

– Что ж, давайте, – сказала она.

– Что?

– Бросьте меня в Ловушку. Позовите стражников. Заприте меня в камере. – Лин вытянула руки перед собой, словно предлагая надеть наручники. – Свяжите меня. Если вы этого хотите.

Взгляд Конора скользнул от ее запястий к лицу, задержался на ее губах. Потом он отвернулся. Он слегка покраснел, и это удивило ее. Она не думала, что его можно шокировать.

– Прекратите, – буркнул принц, не глядя на нее.

Она опустила руки.

– Я знала, что вы не сделаете этого.

Лин заметила серьги в его левом ухе – небольшие золотые колечки, выделявшиеся на фоне смуглой кожи.

– Вы сумасшедшая. Нормальный человек не станет так рисковать, – вздохнул он. – Не ожидал, что Майеш выберет для моего кузена безумную девушку-врача, будь она хоть сто раз его внучкой.

Лин не смогла сдержаться.

– Он не ваш кузен.

После этих слов он снова посмотрел ей в лицо, и от его взгляда Лин стало страшно.

– Что сказал вам Майеш?

– Ничего. Я видела талисман. Для жителей Кастеллана это серебряная побрякушка, но я из народа ашкаров. Я разбираюсь в гематри. Кел – Киралар. Ваш Ловец Мечей.

Принц не пошевелился. Он стоял совершенно неподвижно, но от него исходила угроза. Он напомнил Лин змей, которых она видела в клетках на рыночной площади, – те точно так же замирали перед броском.

– Я понимаю, – произнес Конор. – Вы считаете, что вам известно нечто, могущее повредить мне. Повредить королевской семье. Вы думаете, будто приобрели власть надо мной. – Он расправил плечи. – Так что вам нужно? Деньги?

– Деньги? – Лин вдруг заметила, что дрожит от ярости. – Я не взяла ваше кольцо, когда вы предлагали его мне. И вы думаете, сейчас я буду требовать у вас денег?

– Майеш знает, что вам все известно, – вслух размышлял принц. – Значит, он считает, что вы нас не выдадите.

– Так и есть. Я не намерена никому об этом рассказывать. Я буду молчать ради Кела и ради своего деда. Но не ради вас. Мне безразличен дворец и королевская семья.

Лин развернулась и направилась к арке, которая вела из внутреннего двора на дорогу. За спиной у нее раздались торопливые шаги, и принц преградил ей путь. Она могла бы обойти его, но ей показалось, что это будет нелепо выглядеть – как будто они дети, играющие в «кошки-мышки».

– Вы меня ненавидите, – озадаченно произнес Конор. – Вы меня совершенно не знаете, и все-таки ненавидите. За что?

Лин взглянула ему в лицо. Для этого ей пришлось запрокинуть голову – он был намного выше ее. Она впервые очутилась так близко к Конору. Она могла рассмотреть отдельные ресницы, ощущала запах выделанной кожи и еще какой-то теплый пряный аромат.

– Тело Кела покрыто шрамами, – произнесла она. – Возможно, недавнее нападение не связано с Аврелианами, но все прочие раны он получил из-за вас. Его подарили вам, как вещь, как инкрустированную шкатулку или модную шляпу…

– Вы думаете, у меня шкаф забит модными шляпами? – усмехнулся принц.

– Ему было всего десять лет, – резко ответила она.

– Вижу, Майеш вам многое рассказал.

– Он рассказал мне все, – ответила она. – Кел был ребенком…

Выражение его лица изменилось, как будто убрали ширму, и она увидела, что за ней скрывается. Настоящий гнев – никакого притворства, обмана. Это была чистая ярость, обжигающая, как раскаленный добела металл.

– Как и я, – прошипел Конор. – Я тоже был ребенком. И что, по-вашему, я мог сделать?

– Вы могли отпустить его. Позволить ему жить собственной жизнью.

– Он служит не мне. Он служит Дому Аврелианов, как и я. Я свободен не больше, чем Кел.

– Это пустые слова, – сказала Лин. – Вы наделены властью…

– Позвольте мне кое-что объяснить вам насчет власти, – перебил ее наследный принц Кастеллана. – Всегда найдется человек, у которого власти больше, чем у тебя. Да, у меня есть власть; но надо мной стоит король. Дом Аврелианов. Совет Двенадцати.

Он провел рукой по волосам. Без короны он выглядел иначе. Моложе. Сейчас он был сильно похож на Кела.

– А вы спрашивали Кела? – продолжал он. – Спрашивали, хочет ли он быть кем-то другим? Сожалеет ли о том, что Джоливет выбрал его?

– Не спрашивала, – призналась Лин. – Но я уверена, что, имея возможность…

Принц рассмеялся издевательским смехом.

– В таком случае довольно, – произнес он и отвел взгляд.

Когда Конор снова посмотрел на Лин, ширма оказалась на месте. Гневное выражение сменилось скептическим, как будто он не мог до конца поверить в то, что стоит здесь и ведет этот разговор – и не с кем-нибудь, а с Лин. Она ощутила его презрение, оно было материальным, как прикосновение руки.

– Довольно этих бессмысленных речей. Я не обязан отчитываться перед вами. Уходите и запомните: когда я приказываю вам уходить, это означает «уходите и не возвращайтесь», а не «уходите и возвращайтесь, когда вам заблагорассудится». Это понятно?

Лин едва заметно наклонила голову. Это даже нельзя было назвать кивком, но принц, видимо, был удовлетворен. Он развернулся и пошел к дверям кастеля Митата. Полы зеленой куртки хлопали, как флаг Мараканда.

Лин шагала к Северным воротам, кипя от гнева, когда рядом остановилась карета, запряженная парой гнедых лошадей. Судя по лакированным красным стенкам и золотому льву на дверце, это был королевский экипаж; на козлах сидел воин Дворцовой гвардии с изрезанным шрамами лицом.

– Лин Кастер? – заговорил он, глядя на нее сверху вниз. – Меня прислал принц Конор. Он приказал мне доставить вас в город, куда вы пожелаете.

Лин почему-то не сомневалась, что это сделано с целью унизить ее. Она решительно выставила вперед подбородок.

– В этом нет необходимости.

– Увы, есть необходимость, – возразил гвардеец. – Принц приказал мне убедиться в том, что вы покинули Маривент. – Он говорил извиняющимся тоном. – Пожалуйста, донна. Если вы откажетесь, меня могут выгнать.

«Во имя Богини», – подумала Лин. Принц, похоже, не повзрослел, он вел себя как избалованный мальчишка.

– Очень хорошо, – произнесла она. – Но сообщите принцу, пожалуйста, что я не испытываю никакой благодарности.

Гвардеец пожал плечами, и Лин, сердито нахмурившись, села на бархатные подушки. Кучер с опаской посмотрел на нее, но промолчал. Очевидно, он говорил себе, что следует держаться как можно дальше от всего этого.

В обличье ворона Иуда Макаби летел несколько дней и ночей, пока не достиг королевства Дарат. Он проник во дворец Сулемана и спрятался в саду. За стенами дворца, в этом чудесном саду, царил покой, но Иуда видел, что вокруг бушует война и пламя обращает землю и камни в Огненное стекло.

Утомленный долгим путешествием, покрытый пылью, Макаби сидел на ветке платана и слушал разговор королей-чародеев и королев-чародеек Данмора, собравшихся под деревом. Алчность и властолюбие этих людей ужаснули его. Они обсуждали планы совместной атаки на Арам. Они считали, что молодая и неопытная королева не сможет отразить нападение объединенной армии нескольких королевств.

«Я думала, ты собираешься соблазнить ее и подчинить своей воле», – сказала Сулеману одна из королев-чародеек. «Я устал ждать, – ответил Сулеман, и камень-источник у него на поясе мигнул, словно глаз. – Возможно, если она научится покорности, однажды станет королевой Дарата. Но я в это не верю».

Макаби полетел обратно в Арам с тяжелым сердцем.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 12

На следующий день после второго визита Лин в Маривент Кел явился в Черный особняк с запиской в руке. Конор, против обыкновения, начал расспрашивать его о том, куда он направляется, и Кел на ходу сочинил что-то насчет новых приемов боя, которым обучали на Арене. «Ловцу Мечей следует знать о таких вещах», – сказал он, и принц согласился. Кел надеялся на то, что Конор не попросит его продемонстрировать новую технику.

Кел часто рассматривал Черный особняк с крыши Западной башни; он выделялся среди других зданий Садка, как капля черной краски на чистом холсте. Никто не знал, кем был построен этот дом; особняк существовал с тех пор, как в Кастеллане появился Король Старьевщиков, а это произошло так давно, что никто из живущих не помнил этого события.

Кел поднялся по черным ступеням к знаменитой алой двери, которую охранял усатый мужчина с непомерно развитой мускулатурой спины и рук. Он напомнил Келу перевернутую пирамиду. Он был одет в хорошо сшитую униформу, черную с красным, украшенную галунами, как мундиры солдат Эскадрона стрел.

– Мореттус, – произнес Кел, чувствуя себя героем шпионской истории какого-нибудь сказочника.

– Отлично, – произнес стражник, но не пошевелился.

– …Можно? – спросил Кел после продолжительной паузы.

– Отлично, – кивнул стражник.

– Так, – сказал Кел. – Значит, сейчас я открою дверь. И войду.

– Отлично, – ответил стражник.

Кел сдался. В тот момент, когда он протянул руку к ручке двери, та открылась внутрь. Джиан, стоявшая на пороге, самодовольно усмехалась. Как и в прошлый раз, на ней была лиловая куртка, волосы были убраны нефритовыми гребнями.

– На это просто невыносимо смотреть, – заметила она, жестом приглашая его войти. – Тебе придется научиться быть более настойчивым.

– Он хоть иногда говорит что-нибудь кроме «отлично»? – спросил Кел, когда Джиан закрыла за ним дверь.

– Не слышала.

Они шли по коридору, обшитому деревянными панелями, который проходил сквозь Черный особняк, словно золотая жила. На стенах между закрытыми дверями висели картины с видами Кастеллана.

– Но он однажды расправился с подосланным убийцей при помощи катушки ниток и ножа для масла, поэтому Андрейен держит его при себе. На всякий случай.

– А как насчет тебя? – спросил Кел.

Джиан не обернулась.

– Что насчет меня?

– Ты спасла мне жизнь, – напомнил Кел. – Почему? Мне показалось, что ты от меня не в восторге.

– Только не надо поднимать шум вокруг этого. Я оказалась поблизости, потому что Андрейен попросил меня следить за тобой и сообщать о твоих передвижениях.

– Надо же, – пробормотал Кел.

– Не стоит обижаться. Слежка за тобой оказалась невыносимо скучной. Ты почти все время сидишь в Маривенте. А когда ты оттуда вышел, то отправился не куда-нибудь, а к Меррену. И в этот момент стало ясно, что за тобой шпионю не только я.

– «Пауки», – произнес Кел, и Джиан кивнула. – Однако ты могла оставить меня истекать кровью на улице.

– Андрейену это не понравилось бы, – объяснила Джиан, когда они вошли в большой зал с куполом наподобие тех, которые Келу приходилось видеть в загородных поместьях аристократов.

В центре оставалось свободное пространство, вокруг которого были расставлены штук пять кресел и несколько кушеток. Мебель была разномастная – черный лакированный шкафчик, вальдеранский мозаичный столик. В одном из кресел сидел Меррен, погруженный в чтение. Несмотря на жару, в огромном камине, занимавшем чуть ли не полстены, пылал огонь.

– О чем ты хотел поговорить с Андрейеном? Скажи, пока я не отправилась за ним. На случай, если эта тема его не заинтересует.

Значит, Король Старьевщиков не рассказал своей верной сообщнице о записке, которую отправил Келу. Любопытно. Возможно, он хотел оставить это в секрете, хотя Кел не мог понять почему.

Он попытался придумать какой-нибудь благовидный предлог и вдруг вспомнил разговор, случайно услышанный во время бесцельных прогулок по Маривенту.

– Скажи ему, что у меня вопрос насчет Артала Гремонта.

Книга выскользнула из рук Меррена и с глухим стуком упала на пол. Джиан смотрела на Кела, словно не веря своим ушам. Кел переводил взгляд с девушки на студента, недоумевая, в чем дело и что такого он сказал.

– Я… я позову Андрейена, – пробормотала Джиан, явно выведенная из равновесия.

Прежде чем выйти из зала, она обернулась и еще раз взглянула на Кела круглыми глазами, как будто перед ней был еж, декламирующий стихи на сартском языке.

Как только дверь за ней закрылась, Меррен поднялся и подобрал с пола книгу. Он ничуть не изменился со дня их последней встречи. Перед Келом был все тот же нервный, но грациозный юноша с блестящими светлыми локонами в заношенном черном костюме с заплатками на локтях.

– Почему вы заговорили о Гремонте? – воскликнул он.

Кел развел руками.

– Совершенно случайно. На Горе он считается загадочной фигурой. Его отправили в ссылку почти десять лет назад…

– Это была не ссылка, – прорычал Меррен. – Он бежал. А должен был болтаться на виселице посреди площади Валериана.

Кел прищурился.

– Это имеет какое-то отношение к вашему отцу?

– К моему отцу. К моей сестре. К моей семье. – У Меррена тряслись руки. – Вы действительно… никто на Горе не знает, что он сделал?

– А что он сделал? – нахмурился Кел, но в этот момент появились Джиан и Король Старьевщиков, и они вынуждены были прекратить разговор.

Меррен вернулся в свое кресло и открыл книгу, а Андрейен устроился на темно-синем диване. Он был, как всегда, безупречно одет, во все черное; бледные руки с длинными пальцами он сложил на набалдашнике трости из древесины терна; на бесстрастном узком лице сверкали зеленые глаза.

– Келлиан, – произнес Король Старьевщиков, – мне сообщили, что выздоровление идет полным ходом, но я рад убедиться в этом лично. Вы пришли по моей просьбе или у вас действительно какой-то вопрос относительно этой жабы, Артала Гремонта?

– По вашей просьбе. Я пришел потому, что получил ваше письмо, – ответил Кел. – Лин Кастер тоже работает на вас? Неужели все граждане Кастеллана состоят у вас на службе?

– Нет, – покачал головой Андрейен. – Некоторые из них состоят на службе у Проспера Бека.

Кел не мог решить, шутка это или нет. Он один из присутствующих остался стоять – Джиан присела на низкий столик у дивана, – поэтому чувствовал себя немного глупо. Он опустился в кресло с подголовниками напротив Андрейена, и тот улыбнулся.

– Дело в том, – продолжал Король Старьевщиков, – что у меня очень высокие требования к людям, которых я принимаю на работу. Джиан и Меррен, как вы уже знаете, обладают особыми навыками. С Лин у нас имеются общие интересы. А что касается вас… – Он смотрел на Кела в упор своими нефритовыми глазами. – Вы мне по-прежнему нужны.

– Ничто не изменилось, – спокойно произнес Кел. – Если вы намерены снова предложить мне работать на вас…

– Нет. Но я не могу с вами согласиться – изменилось многое. «Пауки» Бека едва не отправили вас на тот свет. Если бы не Джиан, вы давно были бы мертвы.

Кел закинул ногу на ногу. В помещении было очень душно, и ему хотелось снять куртку.

– «Пауки» устроили мне засаду, потому что приняли меня за Конора, – объяснил он. – Бек, должно быть, рехнулся, если посылает «пауков» угрожать расправой члену королевской семьи. – Он нахмурился. – Главаря звали Джеррод, не знаю, как дальше…

– Джеррод Белмерси, – вмешалась Джиан. – Правая рука Бека. Его главная задача – охрана. Люди часто думают, будто могут добраться до Бека через него – и многие пытались, поверь мне. Но это невозможно.

– Похоже, у тебя имеется опыт в этом деле, – заметил Меррен и ухмыльнулся, глядя на Джиан.

Гнев, охвативший его при упоминании имени Гремонта, похоже, испарился – так отступают тени при появлении солнца.

Джиан швырнула в Меррена подушку.

Кел не обращал на них внимания; он задумался о Джерроде, о его серебряной маске и о том, что могло скрываться под ней.

– Бек не просто рехнулся, – добавила Джиан. – Он совершил нечто из ряда вон выходящее. Вымогать деньги у принца – очень опасное занятие.

– Не каждый осмелится требовать возврата долгов у Дома Аврелианов, – сказал Меррен. – Они могут просто приказать Эскадрону стрел спалить Лабиринт. Мне даже кажется, что…

Он смолк. Король Старьевщиков смотрел на него, терпеливо ожидая ответа. И Кел с удивлением обнаружил в этом взгляде нечто вроде нежности. Значит, Андрейен взял к себе на службу студента-химика не только потому, что ему нужны были услуги отравителя. Меррен чем-то понравился преступному королю.

– Ну… – пробормотал Меррен. – Мне кажется, это какая-то личная месть.

– Не исключено, если Бека снабжает деньгами кто-то с Горы, – заметила Джиан, пристально глядя на Кела.

Он покачал головой.

– Я думал об этом. В таком деле может быть замешан любая из Семей. Все они безжалостны, и все богаты. Но никто из них, естественно, не будет обсуждать Бека со мной. Они знают, что я близкий друг принца, поэтому заговорщики прежде всего будут оберегать свою тайну от меня.

– Можно обыскать дома всех подозреваемых, – предложила Джиан.

Кел понял, что такая перспектива привела ее в восторг.

– Взломаем двери…

– Прежде чем мы начнем обсуждать крайние меры, – перебил ее Андрейен, – мне хотелось бы поговорить с Келом наедине.

Это было не что иное, как приказание выйти из комнаты. Кел покосился на Меррена и Джиан. Меррен просто пожал плечами, закрыл книгу и ушел; однако Джиан не могла скрыть недовольства. Она надулась, сунула руки в карманы лиловой куртки и не торопясь пошла к выходу. Кел почувствовал себя виноватым.

Когда Кел и Король Старьевщиков остались вдвоем, хозяин поднялся на ноги, и Кел подумал, что сейчас они куда-то пойдут. Но вместо этого Андрейен принялся расхаживать по комнате.

– Почему «Мореттус»? – заговорил Кел. – Я имею в виду пароль. Знаете, мы во дворце не так уж невежественны. Нас заставляют изучать мертвые языки. Я знаю, что на языке Империи это означает «без имени».

– Потому что у всех королей одно и то же второе имя, или фамилия, как сейчас говорят: его просто нет. Меня зовут Андрейен Мореттус, потому что я отказался от своей фамилии. Это служит мне напоминанием о том, что Король Старьевщиков будет существовать всегда: это не человек, а должность. – Не сводя глаз с Кела, он взял с полки какую-то серебряную чашу и рассеянно повертел ее в руках. – А теперь я расскажу вам о том, о чем известно очень немногим. Что значит «немногим»? Месяц назад об этом знали только трое во всем Кастеллане. Сейчас нас осталось двое. Третий мертв.

– Умер от старости? – с надеждой спросил Кел.

– Нет. Убит. А если быть точным – отравлен. Меррен здесь ни при чем, – с легкой улыбкой добавил Андрейен и провел пальцем по краю чаши. – Но прежде чем я продолжу, мне следует вас предупредить. Если вы передадите эти сведения кому-либо еще – например, вашему другу принцу, – я прикажу вас убить.

Он поднял взгляд, и в этот момент Кел увидел за фасадом спокойного, даже добродушного Короля Старьевщиков, который ласково обращался с Мерреном и смеялся в ответ на угрозы, холодного и безжалостного преступника.

«Колеса его кареты все в крови», – вспомнил Кел. Вслух он произнес:

– Что-то мне расхотелось узнавать ваш секрет.

Андрейен поставил чашу обратно на полку.

– Если вы не желаете его знать, тогда я ничего не скажу. Но, возможно, это единственный способ помочь наследному принцу.

Кел откинулся на спинку кресла.

– Я долго думал, – сказал он. – Почему я? Почему именно мне вы предложили шпионить на вас? Похоже, у вас немало информаторов на Горе. Вы знаете, что Лин Кастер лечила меня; знаете, что я поднялся с постели и уже неделю гуляю по дворцовым садам; уверен, вам больше меня известно о политических махинациях Семей Хартий. Что у меня есть такого, чего нет у дюжины других?

Андрейен молча смотрел на него.

– Это потому, что мой долг – принимать на себя удар, предназначенный Конору? Вы решили, будто, услышав намек на опасность, грозящую принцу, я соглашусь на все, о чем вы попросите?

– Ваша преданность, – объяснил Король Старьевщиков.

– Я предан не вам.

– Это не обязательно должна быть преданность мне. – Андрейен вытащил из внутреннего кармана черного сюртука какой-то конверт. – В Кастеллане был Король Старьевщиков с тех пор, как первый Король с Горы взошел на трон, – сказал он. – Я унаследовал свой титул от предшественника, точно так же, как ваш принц унаследует титул короля от Маркуса.

Кел напряг зрение, но не смог разглядеть, что было написано на конверте; а потом Король Старьевщиков развернул его надписью к себе.

– Мудрый король знает, что преступность будет существовать всегда, – продолжал Андрейен. – Пока существуют законы, люди будут их нарушать. Но преступники по натуре не являются противниками монархии. Многие из них – патриоты.

Кел презрительно фыркнул, и Андрейен, прежде чем продолжить, бросил на него ледяной взгляд.

– Рядовому преступнику нужно только одно: чтобы его предприятие процветало. В этом он ничем не отличается от какого-нибудь цехового мастера или купца. Мудрый король знает, что может закрывать глаза на определенные виды преступлений, но должен искоренять те, что угрожают существованию монархии.

– Выходит, вы в некотором роде тоже владеете хартией? – съязвил Кел. – Хартией на преступления?

Андрейен усмехнулся.

– Можете так считать, если вам угодно. У меня хартия в области преступности. «Неправильные» преступники не боятся ни Бдительных, ни Эскадрона стрел, зато боятся меня.

– И какое отношение это имеет к Королю с Горы – к королю Маркусу? – спросил Кел.

До сих пор они ходили вокруг да около, кружили, как вороны над Звездной башней, но Кел понял, что сейчас Андрейен раскроет свой секрет.

– Когда король Маркус унаследовал трон, он унаследовал и древний контракт между Королем с Горы и Королем Старьевщиков. Согласно этому договору, мне разрешено вести крупные операции. Меня не арестуют, не будут судить, не бросят в тюрьму. В обмен на это я гарантирую, что в городе – под моим контролем – будут действовать только мелкие преступники, не представляющие опасности для короля и Кастеллана. Я обязуюсь предотвращать преступления против короны. Этот договор выдержал испытание временем. Он должен храниться в тайне, и до сегодняшнего дня он был тайной. Но теперь…

Андрейен перевернул конверт, и Кел вздрогнул, узнав алую королевскую печать со львом, стоящим на задних лапах. Король Старьевщиков подошел к Келу и протянул ему письмо.

«Вот оно, – подумал Кел. – Тайна, за которую я могу заплатить жизнью».

Но, как это ни странно, он не чувствовал страха. У него не осталось выбора. Если это могло каким-то образом помочь Конору, он был готов на все.

Кел вытащил из конверта лист бумаги, жесткий и тяжелый – бумага, хартия семьи Распаев, – и, развернув его, сразу узнал почерк короля.

Послание, адресованное Королю Старьевщиков, было коротким: «Немногие люди дорожат Кастелланом так, как вы и я. Город в опасности, я в опасности, мой сын в опасности. Мы должны встретиться».

Кел перечитал эти строчки несколько раз, как будто повторение могло помочь ему проникнуть в их смысл. Наконец он поднял взгляд на Андрейена.

– Что это значит?

– Я так и не узнал. Я отправил ответ, в котором предлагал время встречи, но думаю, что король не получил его. Письмо должен был передать солдат Дворцовой гвардии. В ту ночь его обнаружили мертвым…

– Дон Гийон, – вспомнил Кел.

Ведь именно после этого случая он решил связаться с Мерреном. Он даже ни разу не разговаривал с убитым гвардейцем, но его смерть послужила причиной… всего этого.

– Говорили, что его отравила ревнивая любовница, женщина из Сарта…

– Гийона не интересовали женщины, – сказал Король Старьевщиков, – хотя я сомневаюсь, что об этом было известно многим. Он ревностно оберегал свою личную жизнь и никому не рассказывал о своих делах. И у него имелись на это веские причины. Он был третьим человеком, посвященным в тайну моего контракта с Маркусом. Это было одной из многих вещей, которые я усвоил, поселившись в Черном особняке. Всегда существует посланец. – Андрейен подошел к креслу и сел. – Но не теперь. Никто не занял место Гийона; я не получал известий из дворца. Скорее всего, Маркус считает, что я не счел нужным ответить на его письмо.

Кел пристально смотрел на собеседника.

– Вы просите меня стать новым посланцем? Почему не кого-то из шпионов, которые у вас имеются на Горе или во дворце? Почему меня?

– Как я уже сказал вам, – ответил Король Старьевщиков, – дело в преданности. Не мне, но Дому Аврелианов. Тогда, в карете, я предложил вам стать шпионом для того, чтобы узнать, примете ли вы мое предложение или останетесь верны принцу. Вы прошли испытание. Я считаю, что ради него вы сохраните и эту тайну. И…

– И что? – сквозь зубы процедил Кел.

– И еще не надо забывать о том, что принц вам тоже предан. Гийона убили. Его смерть было легко замять, объяснить. Если я прикажу кому-то из своих шпионов связаться с королем, как я могу быть уверен в том, что он успеет передать послание? Наш противник не остановится перед новым убийством. Но, думаю, он достаточно умен для того, чтобы понимать: вас трогать нельзя. Принц к вам сильно привязан. Одно дело – прикончить гвардейца, и совершенно иное – убить аристократа, с которым принц неразлучен больше десяти лет. Этот человек – или люди – должен знать, что, если они причинят вам вред, принц найдет их на краю света. Он будет мстить и не остановится, пока не добьется своего.

Кел знал, что Андрейен прав. Он медленно сложил письмо.

– Король Маркус пишет, что Конору угрожает опасность, – произнес он. – Вы считаете, что угроза исходит от Проспера Бека?

– Проспер Бек уже набирал силу, когда король Маркус отправил мне это письмо. Сделать так, чтобы я не смог связаться с королем, а он, в свою очередь, – со мной, в интересах Бека. Он относится к категории непредсказуемых преступников, не признающих общепринятые правила игры. Неугодных Королю с Горы. И мне. Король говорит, что его сын в опасности, а теперь Бек угрожает принцу. Ни один человек, подчиняющийся мне, не посмел бы задеть члена королевской семьи.

Кел ответил:

– Если Проспер Бек велел устранить вашего посланца, значит, ему известно о контракте. А это означает, что о договоре знали не трое. А четверо.

Андрейен наклонил голову в знак согласия. Кел подумал: интересно, откуда в нем это сверхъестественное спокойствие? Майеш всегда говорил, что сочетание изящества и порочности является прерогативой знати, но Андрейен явно не принадлежал к высшим слоям общества. С другой стороны, невозможно было определить, к какому социальному слою он принадлежит. Он был выше подобных вещей.

– Я хотел поручить вам разобраться в этом деле, – произнес Андрейен. – С помощью короля было бы нетрудно выяснить, кем на самом деле является Бек и откуда он узнал то, чего ему не следует знать. Но без короля… мне нужно понять, о чем Маркус хотел сообщить мне на той предполагаемой встрече. Если существует способ разрушить империю Бека, мне нужно узнать, в чем он заключается. – Король Старьевщиков уставился на Кела немигающим взглядом. – Итак. Вы сделаете это?

«Мне это не нравится. Совершенно не нравится», – подумал Кел. Но Андрейен был прав. Если Кел не поговорит с королем, они не узнают, существует ли другая, более серьезная опасность, угрожающая Конору. Может быть, Беку нужно что-то еще кроме денег. Избавиться от Бека было в интересах не только Конора и Кела, но и в интересах Короля Старьевщиков.

– Хорошо, – сказал Кел. – Я поговорю с королем. Но клянусь Айгоном, если меня из-за этого убьют, я вернусь из ада и буду преследовать вас по ночам.

– Превосходно, – усмехнулся Король Старьевщиков. – Жду с нетерпением.

Раз в неделю махарам принимал просителей в шуламате. Он сидел на почетном месте, облаченный в силлон – церемониальную одежду, рукава и подол которой были расшиты темно-синей нитью. На коленях у него лежал посох из древесины миндаля – копия посоха, с которым Иуда Лев ушел в пустыню после гибели Арама.

В эти часы махарам отвечал на вопросы относительно закона, благословлял новорожденных и молодых людей, собиравшихся пожениться, а также решал мелкие разногласия, возникавшие между обитателями Солта. Обвинение в преступлении или проблемы, касавшиеся всех, обсуждались во время ежегодного визита Санхедрина. Именно в эти «приемные часы» Хана Дорин привела Лин к махараму и потребовала, чтобы ей разрешили изучать медицину.

Лин не обращалась к махараму с тех пор – до сегодняшнего дня. И сейчас она с большой неохотой отправилась в шуламат, и только потому, что не видела иного выхода. Прошлой ночью она пришла в Дом Женщин, чтобы увидеть Мариам, но принесла с собой не сумку с медикаментами, а брошь, в которую был вставлен камень Петрова.

В попытках «пробудить» камешек Лин испробовала все, что приходило ей в голову. Ей было нужно, чтобы он «вспыхнул», «ожил», как это произошло во дворце, но он просто лежал в ее ладони, холодный и безжизненный, словно жабий глаз. Она мысленно обращалась к нему, пыталась установить с ним связь, но это не действовало. Увы, молитвы тоже не помогали. В конце концов Мариам, чувствуя нервозность Лин, уговорила ее пойти спать, повторяя, что применить камень в качестве исцеляющего средства можно будет позднее. «В конце концов, – сказала Мариам, – тебе почти ничего не известно о нем».

Лин вынуждена была признать, что подруга права, однако у нее оставался шанс решить эту проблему. И поэтому она бродила по площади перед шуламатом, дожидаясь, когда остальные желающие поговорить с махарамом закончат свои дела.

Сквозь окна с частым переплетом в шуламат проникал бледно-золотой свет, в котором кружились пылинки, похожие на бескрылых мотыльков. В зловещей тишине Лин шла между рядами скамей к альменору – помосту, на котором сидел махарам.

Приблизившись, она приложила руки к сердцу – это был традиционный почтительный жест. Старик наклонил голову в знак приветствия. Его седые волосы и борода блестели, как серебряные нити.

Лин услышала какой-то шорох и, обернувшись, заметила Орена Канделя, который подметал пол между скамьями. Она выругалась про себя; требовалось поговорить с махарамом без посторонних, а она знала, что Орен станет подслушивать.

Но выбора у нее не было.

– Я пришла, – заговорила Лин, – чтобы просить разрешения воспользоваться библиотекой шуламата.

Махарам нахмурился.

– Это невозможно. Доступ в библиотеку разрешен только ученым, изучающим священные тексты.

– Как врач, – тщательно подбирая слова, произнесла Лин, – я прошу сделать для меня исключение. Жизнь человека в опасности – я говорю о жизни Мариам Дюари. Разве спасение жизни не является важнейшей, самой священной целью? Разве она не важнее даже исполнения закона?

Махарам сложил руки «домиком».

– Ты подняла интересную тему, – произнес он. – Я поразмыслю о том, как следует толковать закон в этом случае.

– Я… – Лин обернулась и бросила испепеляющий взгляд на Орена, который все ближе подбирался к ним со своей метлой. – Я надеюсь, вам не понадобится много времени на размышления. Мариам уже сегодня нуждается в моей помощи – в нашей помощи.

– Ты ответственно относишься к долгу врача, – произнес махарам. – Это качество, достойное восхищения. Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе. – Он улыбнулся, открыв желтые зубы. – Возможно, и ты, в свою очередь, сумеешь помочь мне. Твой дед недавно возил тебя во дворец, насколько я понимаю?

Лин оказалась не готова к такому повороту разговора. Но она сразу сообразила, в чем дело; Орен, который в ту ночь дежурил у ворот, конечно, сообщил обо всем махараму.

– Меня вызвали к больному, – объяснила она.

– В Солте множество превосходных врачей, – сказал махарам. – Почему пригласили именно тебя? Вы почти не общаетесь с дедом. Я всегда думал, что это очень плохо. Возможно, он пожелал обсудить с тобой кандидатуру его преемника? Кого он собирается рекомендовать дворцу в качестве нового советника короля? В конце концов, он уже не молод, наверняка неустанные труды утомили его.

Орен перестал притворяться, что подметает, и открыто глазел на них.

– Дед не обсуждает со мной политические вопросы, махарам, – произнесла Лин. – Как вы сказали, мы не настолько близки.

На лице махарама отразилось разочарование, и морщины вокруг глаз стали глубже.

– Понимаю, – ответил он. – Что ж, ты обратилась ко мне со сложной проблемой. Скорее всего, для ее решения потребуется мудрость Санхедрина.

У Лин перехватило дыхание.

– Но… Но они приедут в Кастеллан лишь через несколько месяцев, – воскликнула она, забыв о вежливости и почтении. – К тому времени Мариам умрет.

Благожелательный взгляд махарама стал жестким.

– Мариам Дюари умирает от болезни, которая унесла жизнь ее отца, – от болезни, которую не могут излечить лучшие врачи Солта. Почему ты считаешь, будто сумеешь справиться с задачей, перед которой оказались бессильны все остальные?

– Я думаю, – произнесла Лин, из последних сил стараясь справиться с гневом, – что слишком много мужчин указывают мне, что я могу или не могу читать и делать. Очень странно для верующих, которые якобы поклоняются Богине-женщине.

Махарам помрачнел.

– Советую тебе быть поосторожнее в выражениях, Лин. Ты врач, а не богослов. Да, мы поклоняемся ей, но свои законы мы получили от Макаби, и эти законы обязательны для всех.

– Макаби не был Богом, – возразила Лин. – Он был всего лишь человеком. Я не верю в то, что смерть Мариам, совсем молодой женщины, угодна Богине. Я не верю в то, что наша Богиня настолько жестока.

– Жестокость и доброта здесь ни при чем. У каждого из нас имеется определенное предназначение в этой жизни, у каждого своя судьба. – Махарам устало откинулся на спинку кресла. – Ты еще очень молода. Придет время, и ты поймешь.

Он закрыл глаза. Лин поняла, что пора уходить. И она ушла, по дороге поддав ногой кучу пыли и мусора, заметенных Ореном в угол. Сбегая по ступеням, она услышала его разъяренный вопль и улыбнулась. Пусть это послужит ему уроком. В следующий раз не будет подслушивать.

Вернувшись во дворец, Кел обнаружил Конора в его, Кела, кровати за чтением книги. В этом не было ничего необычного: Конор считал кровать Кела продолжением своей собственной и часто бросался на нее, когда испытывал потребность в драме.

Когда Кел вошел, принц сел и произнес:

– Как ты думаешь, ты скоро будешь готов продолжать тренировки? Или так и будешь бродить по дворцу, словно привидение?

Кел сбросил куртку и уселся на постель рядом с Конором. Только сейчас ему пришло в голову, что его новая привычка гулять по садам Маривента может послужить оправданием для внезапных отлучек.

– Я подумал, что мы могли бы начать завтра…

– Через два дня официальный обед с дипломатами, – сообщил Конор. – Я полдня сидел с Майешем, освежал знания малгасийского. Ты тоже должен прийти. Там будет сена Анесса, ты ей нравишься. Она, видишь ли, следила за твоим взрослением.

– Обед с дипломатами из Малгаси и Сарта, – хмыкнул Кел. – С двумя смертельными врагами. Как я могу устоять?

– Ты справишься, – пообещал Конор, и Кел понял, что ни о каком сопротивлении не может быть и речи.

Если Конор хочет, чтобы он пошел, он пойдет; в этом заключался его долг, цель его существования. Кел подумал о Короле Старьевщиков и разговоре насчет преданности. Для преступника преданность Кела была лишь качеством, которое делало его полезным. Андрейен видел эту преданность, но не понимал ее. В его мире верность и клятвы ничего не значили. Он жил в мире обмана и вымогательства, в мире, где власть не являлась чем-то незыблемым и могла мгновенно перейти от одного человека к другому. Разумеется, то же самое можно было сказать и о Горе, да и о дипломатическом мире, если на то пошло. Но и в этом опасном мирке Кел обязан был защищать Конора. Защищать не только от реальных, но и от невидимых стрел.

Конор, казалось, не заметил задумчивости Кела; он улыбался.

– Посмотри, что подарил мне Фальконет, – сказал он и протянул Келу книгу, которую читал.

Это была тонкая книжка в обложке из тисненой кожи. Конор с ухмылкой смотрел, как Кел открывает ее и изучает содержимое.

В первое мгновение он решил, что книжечка представляет собой сшитые портреты, которые Майеш недавно показывал им в карете. Но это было не совсем так. Да, здесь были изображения Флориса из Гелштадта, Аймады д’Эон из Сарта, Эльсабет из Малгаси и многих других, но… без роскошных нарядов и украшений. Принцесса Эльсабет была изображена на парчовом диване; она ела хурму, ее длинные черные волосы спускались до пола.

– Где он это взял? – пробормотал Кел, уставившись на картинку.

– Заказал, чтобы развлечь меня, – ответил Конор. – Можешь не сомневаться, Фальконету точно известен список принцев и принцесс, которых Майеш считает достойными партиями. Конечно, это плод фантазии художника, но, говорят, шпионы имеются при каждом дворе.

Кел поднял голову.

– При каждом дворе?

Конор задумался.

– Ты намекаешь на то, что здесь, в Маривенте, тоже действуют шпионы, которые делают зарисовки меня без одежды?

– Надо сказать, что я видел, как слуги шарили в кустах вокруг башни. Может, собирались подглядывать в окна?

– Что ж, пусть любуются на здоровье. Мне стыдиться нечего.

Конор потянулся к книге и перевернул страницу. Они увидели принцессу Аймаду из Сарта, прикрытую лишь тремя павлиньими перьями.

– Неплохо.

– У нее красивые глаза, – дипломатично ответил Кел.

– Только ты в такой момент способен высказаться насчет ее глаз.

Конор потянулся к книге и перевернул страницу.

Принцесса Анжелика из Кутани прикрывала грудь одной рукой. Глаза у нее были такие же, как на портрете Майеша: золотистые, словно янтарь, бездонные, загадочные.

Кел отвел взгляд.

– Дай-ка сюда. – Конор вырвал у Кела книжку и ухмыльнулся. – Чтоб мне провалиться, только посмотри на Флориса. То дерево не идет ни в какое сравнение с его гигантским…

– Банковским счетом, – мрачно произнес Кел.

– Нет, такого просто быть не может, – продолжал Конор. Он еще несколько секунд смотрел на картинку, потом швырнул книгу на ночной столик. – Наверное, Фальконет малость свихнулся.

– Все лучшие люди немного безумны, – заметил Кел. – У вас с ним одинаковое чувство юмора, Кон.

Но Конор уже не улыбался. Он смотрел на Кела из-под опущенных ресниц; он делал так, когда хотел скрыть свои истинные мысли. Принц произнес:

– Что бы ты ответил, если бы я сказал тебе, что больше не нуждаюсь в Ловце Мечей? Что ты свободен идти, куда хочешь, заняться чем пожелаешь?

У Кела что-то сжалось внутри. Он не знал, что испытывает: тревогу или облегчение, легко у него на душе или тяжело. Он больше ни в чем не был уверен – и так он чувствовал себя со дня первой встречи с Королем Старьевщиков. Он медленно ответил:

– Почему ты спрашиваешь?

– Внучка Майеша кое-что сказала. – Конор растянулся на кровати и смотрел на Кела из-за челки, упавшей на глаза. – Когда я провожал ее к воротам дворца.

– Не надо было запрещать Лин Кастер приходить во дворец, Кон, – вздохнул Кел. – Она не заговорщица. Она просто врач. Ее долг – убедиться в том, что с пациентами все в порядке.

– Она меня дико раздражает, – сказал Конор и беспокойно пошевелился. – Я встречал немало острых на язык женщин, но большинство из них знают, когда следует промолчать. А эта говорит так, словно…

– Словно ты не ее принц? – подхватил Кел. – Но ты же знаешь, что у ашкаров есть собственный принц в изгнании. Эксиларх.

– Я об этом забыл, – пробормотал Конор. – В любом случае…

– Как ты мог об этом забыть, если она приходится Майешу внучкой, – хмыкнул Кел.

Он сам не знал, зачем продолжает этот разговор. Кел часто думал, что его цель не только защищать Конора от физической угрозы, но защищать, если можно так выразиться, его душу. Никто не следил за его моралью, никто не внушал ему каких-то принципов – может, лишь Джоливет время от времени говорил несколько слов да Майеш давал совет. И уж во всяком случае никто не следил за тем, чтобы Конор следовал этим принципам в атмосфере, где не ценились ни добродетель, ни сострадание, ни умеренность. Возможно, Кел чувствовал, что никто, кроме него, не расскажет принцу о разнице между добром и злом – хотя его самого нельзя было считать знатоком в таких вопросов.

– Ты хочешь, чтобы она тебя боялась?

Конор убрал с лица волосы и пристально взглянул на Кела.

– Боялась меня? Могу сказать, что она боится кого угодно, но только не меня, Келлиан.

– И это тебя беспокоит?

– Когда я вижу ее, я чувствую себя так, словно стоял слишком близко к огню и летящие искры оставили на моей коже множество ожогов. – Конор надулся. – В ту ночь, когда она спасла тебе жизнь, я хотел заплатить ей. Она отказалась взять предложенную плату… – Он поднял руку и показал Келу печатку с синим камнем на безымянном пальце правой руки. – Я думаю, что, если бы она взяла перстень, я бы успокоился. Мне не нравится то, что я ей обязан.

– Думай об этом как о долге перед Майешем, – предложил Кел. – Мы все ему обязаны и привыкли к этой мысли.

Конор недовольно поморщился, и Кел решил, что пора сменить тему.

– Итак, – спросил он, – что бы ты ответил, если бы я сказал, что не хочу больше быть Кираларом? Что хочу покинуть Маривент?

– Я бы позволил тебе уйти, – ответил Конор. – Ты не узник.

– Вот и ответ на твой вопрос, – сказал Кел. – Если бы я захотел уйти, я бы ушел. Если тебе больше не нужен Ловец Мечей, это твое решение, но ты не должен отказываться от моей службы ради меня.

Конор молчал.

– Я учился этому почти всю жизнь, – добавил Кел. – Я горжусь своей должностью и тем, что делаю, Конор.

– Несмотря на то, что об этом почти никто не знает? – криво усмехнулся принц. – Несмотря на то, что твои героические поступки навсегда останутся секретом?

«Почти никто – это преувеличение, я бы сказал», – мрачно подумал Кел. На его взгляд, «секрет» был известен слишком многим, но он не мог обсуждать эту проблему с Конором.

– Не такой уж я герой, – буркнул он. – Весь героизм состоит в том, чтобы выслушивать твои жалобы на жизнь. И храп.

– Это государственная измена. Я не храплю, – с преувеличенным достоинством возразил Конор.

– Человек, который храпит, никогда не верит в это, – сказал Кел.

– Государственная измена, – повторил Конор. – Подстрекательство к мятежу. – Он поднялся, потянулся и зевнул. – Оказывается, я совсем забыл малгасийский язык. К счастью, у меня есть новый плащ, отделанный перьями черного лебедя. Это должно отвлечь госпожу посла.

– Дорогой, наверное, – заметил Кел и тут же понял, что этого говорить не следовало.

Конор опустил руки и взглянул на Кела без улыбки. Потом холодно произнес:

– Если ты беспокоишься насчет этого дела с Проспером Беком, забудь. Я все улажу.

– Я ничуть не беспокоюсь, – сказал Кел.

Это была ложь, и он подозревал, что Конор знает об этом.

На этот раз, когда поздно ночью постучали в дверь, Лин сразу поняла, что это не Мариам. Подруга воспользовалась бы их секретным кодом: два коротких удара, пауза, потом еще один. Сейчас по двери колотили кулаком, и она в панике вскочила на ноги.

Остаток вечера после обхода пациентов Лин провела, рассматривая страницы из книги Касмуны и браня себя за то, что в свое время не выучила каллатский язык. Со студенческих времен у нее остался словарь, и она рылась в нем, отыскивая перевод нужных слов. Кроме того, страницы были не пронумерованы, и составить из этих отрывков какое-то связное повествование оказалось очень трудным.

Пока что Лин узнала немного, но сведения не обнадеживали. Камни-источники действительно существовали, их изобрел Сулеман Великий, властитель страны, которая теперь называлась Маракандом. По-видимому, существовало три способа наполнить их энергией. Маг мог перенести в камень свою собственную силу, как делает человек, наполняющий сосуд водой. Можно было взять силу у магического существа – дракона, феникса или гиппогрифа, созданного при помощи Слова. А можно было убить другого мага и забрать его энергию в виде крови.

Увы, чудесные существа исчезли навсегда. Лин не знала, каким образом можно «перенести» в камень собственный магический потенциал, а клятва врача запрещала ей убивать, даже если бы у нее нашелся знакомый маг.

В досаде она отбросила бумаги, вытащила свой камешек – она начинала считать его своим и больше не называла мысленно «камнем Петрова» – и осмотрела его. «Как же мне использовать тебя? – думала Лин. – Как заставить тебя помочь мне исцелить Мариам?»

Ей показалось, что загадочные тени внутри камня зашевелились и образовали нечто вроде букв и цифр, используемых в гематри. Она успела прочесть слово, которое на древнем языке ашкаров означало «исцеление». Оно было скрыто там, в глубине, подобно угольку, тлеющему под кучей золы…

В этот момент и раздался стук в дверь. Лин неловко вскочила со скамьи, стоявшей в оконной нише, сунула страницы из книги Касмуны и свои заметки под подушки. Потом пошла открывать дверь.

И очень удивилась, увидев топтавшегося на пороге Майеша. Очевидно, он приехал прямо из дворца: на нем были одежды советника, на груди висел серебряный медальон, знак его статуса.

– Barazpe kebu-qekha? – произнес он. («Могу я войти в твой дом?»)

Это была формальная фраза, которую обычно употребляли в разговоре с посторонними.

Лин молча отступила, и он вошел в главную комнату. Сел у кухонного стола, стараясь не задеть книги и бумаги.

Лин заперла дверь на засов и села напротив деда. Она понимала, что должна предложить ему хотя бы чаю, но ей показалось: ему не до того. Майеш внимательно изучал комнату, сувениры, привезенные Джозитом из странствий, подушки, вышитые матерью. Лин знала, что он не бывал в этом доме после смерти ее родителей, и невольно подумала: может быть, вид этой комнаты вызвал у него горестные воспоминания о Соре? Ведь он испытывал боль, когда думал об умершей дочери? Когда Майеш ушел из ее жизни, исчез последний человек – если не считать ее самой и Джозита, – который помнил и любил ее мать. И это причиняло ей страдания.

– Я узнал, что тебе удалось проникнуть во дворец, – заговорил Майеш, нарушив течение ее мыслей. – Несмотря на запрет Конора.

Лин пожала плечами.

– Тебе повезло, потому что это был всего лишь устный запрет, – продолжал Майеш, – а не официальный приказ принца.

– А в чем разница?

У Майеша были красные глаза. Он выглядел усталым – впрочем, так было всегда. Лин не помнила, когда видела его веселым. У него вечно был такой вид, будто он несет на себе непосильное бремя чужих забот.

– Приказ – это официальное требование члена королевской семьи. Его нарушение карается смертью.

Лин постаралась сохранить невозмутимый вид, хотя у нее участилось сердцебиение.

– Ни один человек, – произнесла она, – не должен обладать безграничной властью над другими человеческими существами.

Майеш смотрел ей в лицо.

– Власть – это иллюзия, – ответил он.

Лин удивилась: она всегда считала, что дед одержим властью, ее дилеммами и возможностями.

– Власть существует потому, что мы в нее верим. Короли и королевы – да и принцы – обладают властью потому, что мы даем ее им.

– Допустим. Но смерть – это не иллюзия.

– А тебе известно, почему при короле всегда состоит советник-ашкар? – неожиданно спросил Майеш. – Во времена императора Макрина Империя находилась на пороге войны. И только благодаря советнику императора, человеку по имени Люций, войну удалось предотвратить. Когда Люций серьезно заболел, император расстроился, не зная, где найти другого такого мудрого советника. Перед смертью Люций рассказал ему, что все ценные советы, которые он давал императору, он в свою очередь получал от своего друга из народа ашкаров по имени Самуэль Нагид. Несмотря на сопротивление двора, император призвал к себе Нагида и нарек его своим новым советником. В течение следующих тридцати лет Нагид помогал управлять Империей; он служил сначала Макрину, потом его сыну. Все это время царил мир, Империя сохранила свои территории. После этого императоры считали приглашение ашкарского советника мудрым решением, которое к тому же приносит удачу, и короли Кастеллана продолжили эту традицию.

– Понятно, – сказала Лин. – И какой урок ты извлек из этой истории? Потому что лично мне ясно вот что: мудрости ашкаров доверяют только в том случае, если их слова исходят из уст мальбеша.

– Я извлек из истории Самуэля другой урок. Мальбеш открыл дверь, но Нагид показал, на что он способен, и именно поэтому короли сейчас считают, что не могут обойтись без советов ашкара. Он мудр и беспристрастен, поскольку его не касаются склоки и соперничество аристократов Кастеллана. Он обладает властью чужака.

– Властью, которая используется для того, чтобы прислуживать королю? – тихо произнесла Лин.

Она полагала, что Майеш вспылит, но тот спокойно ответил:

– Поскольку рядом с троном всегда стоит ашкар, король вынужден обращать на нас внимание и помнить, что мы тоже человеческие существа. Работа, которую я выполняю, помогает защитить нас всех. Я не только представляю интересы Солта, я служу своего рода зеркалом. В этом зеркале правители Кастеллана видят наш народ, видят, что мы такие же люди, как они.

Лин вздернула подбородок.

– Ты говоришь мне это потому, что хочешь оправдаться? После того, как выбрал дворец и отказался от меня и Джозита?

Майеш едва заметно вздрогнул.

– Я не выбирал дворец. Я выбрал людей Солта.

У Лин возникло неприятное ощущение в области переносицы – предвестник головной боли. Она потерла лоб и спросила:

– Зачем ты говоришь мне все это?

– Я восхищен способом, который ты применила, чтобы попасть во дворец, – сказал он. – На мой взгляд, он указывает на понимание сути власти. Ты не могла проникнуть туда самостоятельно, поэтому нашла человека, который имеет доступ, и вынудила его выполнить твою волю.

«Это была идея Мариам», – чуть не сказала Лин. Но это не помогло бы Мариам, напротив, навлекло бы на нее неприятности.

– Принц был в ярости, – вместо этого произнесла она.

– И вместе с тем он был восхищен тобой, – сказал Майеш. – Я хорошо его знаю. Он сказал мне, что ты слишком уж умна. В устах Конора это комплимент. Он разозлился…

– Это плохо.

– Поверь мне, для него это к лучшему, – возразил Майеш и поднялся на ноги. – Мне также понравилось то, что ты не обратилась ко мне, – добавил он. – Конор дал понять, что ты хотела защитить меня. Когда ты сказала, что будешь молчать о Ловце Мечей, он, по-моему, тебе поверил.

Лин выдохнула. Она все это время гадала, известно ли Майешу о том, что она упомянула об истинной роли Кела в разговорах с принцем и самим Ловцом Мечей. Итак, он знал. Но если это его и рассердило, дед ничем этого не показывал.

– Я твоя внучка, – сказала Лин. – Разве уже одно это не делает меня достойной доверия в твоих глазах?

Майеш пожал плечами.

– Посмотрим, – сказал он и вышел.

После его ухода Лин вернулась в оконную нишу и вытащила из-под подушек бумаги. Как странно, думала она, принимать в своем доме деда – она столько раз представляла себе этот момент. Представляла, как осыпает его упреками, а он стоит, опустив голову, не зная, куда деваться от стыда. Конечно, ничего подобного не произошло. Но Лин обнаружила, что это ее вполне устраивает.

Складывая бумаги, она почувствовала сильную головную боль, вздрогнула, и листы рассыпались по полу. Она присела, чтобы собрать их, размышляя о том, что надо заварить чаю с куркумой, иначе боль усилится.

И замерла. Страницы лежали так, что она увидела то, чего не видела раньше. Две страницы явно были соседними. То, что казалось отдельными незаконченными рисунками, на самом деле было одним рисунком: такой же рисунок – изображение солнца с десятью лучами – она видела на обложках книг в квартире Петрова.

Не шевелясь, Лин смотрела на страницы. Петров был одержим камнем, который много лет назад случайно попал к нему в руки. А что, если у него имелась еще и книга Касмуны или какое-то другое сочинение наподобие этого?

«Ты пришла за его книгами – за этими мерзкими магическими книжонками с заклинаниями, которые запрещены законом, – так сказала хозяйка квартиры. – Я продала их скупщику в Лабиринте».

Лабиринт. Он находился совсем рядом, за стенами Солта, но ашкарская женщина без сопровождения не могла войти туда. Там ее не защитили бы ни Бдительные, ни сам Король Старьевщиков.

И тогда она услышала голос Майеша: «Ты не могла проникнуть туда самостоятельно, поэтому нашла человека, который имеет доступ, и вынудила его выполнить твою волю».

Сидя на полу, Лин, несмотря на головную боль, улыбнулась.

Еще в детстве Кел приучил себя просыпаться на рассвете. Тренировки с Конором и Джоливетом начинались рано утром. Сейчас, когда принц стал взрослым и отказывался подниматься ни свет ни заря ради того, чтобы махать мечом, в этом уже не было нужды, но Кел обрадовался, обнаружив, что его «будильник» еще функционирует. Он проснулся сразу после того, как солнце поднялось над Узким Перевалом.

Сквозь щель в занавесках в комнату проникал бледный свет. Конор крепко спал. На его обнаженной спине лежали тени от полога.

Кел бесшумно надел мягкие сапоги и серую одежду, которая должна была сделать его незаметным в полутьме. Когда он закрывал за собой дверь спальни, Конор не пошевелился.

В этот час Маривент еще спал. Трава на большой лужайке сверкала от росы, а серое море походило на помятый лист жести.

Слуги сновали по коридорам, словно тени, готовя дворец к новому дню. Они не обращали внимания на Кела. Очень хорошо, думал он, приближаясь к Звездной башне, что последнюю неделю он каждый день слонялся по территории дворца. Никого не удивит его присутствие в доме короля; слуги привыкли встречать его в разных уголках Маривента.

И все же, войдя в башню, Кел ощутил волнение. Он очень давно не поднимался в покои короля.

Воздух в здании был специфический, прохладный и сухой, пахло пылью, как будто сюда никто не заходил долгие годы. Как в гробнице. Но нет, глупости, сказал себе Кел. Фаустен каждый день выходил отсюда и возвращался, короля навещал Джоливет и несколько старых слуг.

На верхние, обитаемые этажи Звездной башни вела узкая винтовая лестница – такие были во многих старых зданиях. В своих мягких сапогах Кел передвигался бесшумно. Он сделал вид, что просто гуляет, тренирует мышцы.

На лестничную площадку верхнего этажа выходили две двери: одна была простая, деревянная, вторая – металлическая, с выбитыми изображениями звезд и созвездий. Сквозь щели между дверью и косяком пробивался свет, отчего возникала иллюзия, будто она парит над полом.

Кел вспомнил, как много лет назад они с Конором играли на этой лестнице; неожиданно железная дверь открылась, и появился король. Он не выбранил их, но говорил строгим голосом. «Я изучаю звезды, – сказал он, – вы мешаете мне сосредоточиться и должны уйти».

Кел приложил ладонь к металлической поверхности. Возможно, думал он, это всего лишь кабинет короля, а спит тот в комнате напротив. Но стоило ему прикоснуться к двери, как она открылась внутрь, и Кел увидел комнату, ярко освещенную двумя шарами из Огненного стекла, внутри которых сияли какие-то синие огоньки. Комната была круглой, сквозь стеклянную крышу проникал тусклый утренний свет. Стены были обшиты коричневыми деревянными панелями; мебель из вальдеранского каштана выглядела простой, но основательной.

На письменном столе красовался макет Солнечной системы из серебра и золота; на полках выстроились книги по астрономии, истории звезд, руководства по изучению звездного неба. В застекленном шкафчике стоял секстант и телескопы разных размеров, некоторые были сделаны из слоновой кости или украшены драгоценными камнями. На стенах висели тщательно прорисованные диаграммы, карты звездного неба и схемы движения планет. Повсюду лежали бумаги, исписанные мелким неразборчивым почерком.

Когда глаза Кела привыкли к освещению, он вздрогнул – кресло у окна, которое сначала представилось ему пустым, оказалось занято. Но человек, сидевший в кресле, был неподвижен, как предмет мебели. Он вообще не шевелился и даже, кажется, не дышал. Несмотря на яркий свет, он находился в тени.

– Ваше величество, – пробормотал Кел.

Король не повернулся. Он тупо смотрел в окно; Кел заметил, что его глаза покраснели от бессонницы. Он был одет в костюм астронома. Из потертых манжет торчали нитки.

Кел осторожно приблизился к креслу – мысленно ему хотелось назвать его троном. Спинка была простой, но высокой, подлокотники были покрыты полустертой резьбой с изображением лент и спиралей. Подойдя, Кел машинально опустился на колени.

– Ваше величество, – повторил он. – Меня прислал Король из Города.

На этот раз король обратил на него внимание. Его серые глаза, так похожие на глаза Конора, выражали недоумение.

– Но ты не Гийон, – ответил он.

Кел сунул руку в карман. Прежде чем он ушел из Черного особняка, Андрейен дал ему небольшую оловянную фигурку птицы. Король ее узнает, сказал он, но Кел ничего не понял. Предмет показался ему дешевой побрякушкой, хотя он уже понял, что сорока являлась неофициальной эмблемой Короля Старьевщиков. Птица-воровка.

– Король Старьевщиков сказал, что вы узнаете меня по этому предмету, – продолжал Кел. – Поверите, что я пришел с посланием от него.

Король Маркус не сводил взгляда с птицы.

– Но… ты Ловец Мечей.

– Да, – кивнул Кел. – Кроме этого, я посланец. Король из Города озабочен тем, что не получил известий от вас.

– Это я не получил известий от него. Я отправил письмо, в котором просил о встрече. – Король Маркус оторвал взгляд от оловянной птички и снова уставился в окно. – Мне не следовало этого делать. Звезды сказали, что мы не встретимся. Звезды не лгут.

– Возможно, – произнес Кел. По спине у него стекала струйка пота – небо уже светлело, надо было уходить. И колени болели оттого, что он стоял на каменном полу. – Возможно, звезды хотели сказать, что вам следует поведать об опасности, нависшей над Домом Аврелианов, мне, чтобы я передал послание Королю Старьевщиков.

Король Маркус беспокойно пошевелился в кресле.

– Фаустен говорит мне, что такова судьба, написанная на звездном небе. Но я знаю, что это зло в моем сердце, мои грехи довели нас до этого.

– О чем вы говорите?

– О долге, – ответил король Маркус, и Келу показалось, что его ткнули в спину раскаленной кочергой.

Неужели королю известно о деньгах, которые Проспер Бек требует от Конора? Нет, вряд ли это та самая «опасность», о которой говорилось в письме. Если бы король Маркус пожелал, он мог без труда уплатить этот долг. Казна принадлежала ему.

– В этом нет вашей вины, – тщательно подбирая слова, произнес Кел. – Ваше Величество. Во всем виноват Проспер Бек.

Король Маркус бессмысленно смотрел на него.

– Кто такой Бек? – прошептал Кел. – Что ему нужно? Ведь долг можно уплатить, всего десять тысяч крон…

Король хрипло рявкнул:

– Этот долг не оплатишь золотом, мальчик! Платить надо кровью и плотью. Мне никуда не деться от него, он подобен решетке тюремной камеры…

Кел отпрянул.

– Я не…

Металлическая дверь распахнулась. Какая-то приземистая квадратная фигура бросилась на Кела. Его подняли на ноги. Фаустен. Маленький человечек был бледен, лысина блестела. От него воняло кислым потом и перегаром.

– Ваше величество, – задыхаясь, выговорил Фаустен. – Приношу свои извинения. Мне следовало остановить этого… этого навязчивого чужака.

Король смотрел на Кела – нет, не на Кела. На предмет, который Кел держал в руке. Но Кел уже сомкнул пальцы, зажав в кулаке фигурку сороки. Он вырвался из лап Фаустена, но сказать ему было нечего. Он не мог обратиться за помощью к королю Маркусу, который смотрел на них растерянным, безумным взглядом. Фаустен не знал о контракте между двумя королями Кастеллана, и сохранение тайны значило для Кела намного больше, чем возможность оправдаться перед астрономом.

Он позволил Фаустену вытолкать себя на лестничную площадку. Келу очень хотелось дать толстяку сдачи, но он знал, что ничего не добьется этим, зато Фаустен мог при желании причинить ему большие неприятности.

Фаустен громко сопел.

– Как ты посмел…

– Я прогуливался под окнами и услышал какой-то шум, – уверенно отвечал Кел. – Поднялся, чтобы убедиться в том, что с его величеством все в порядке. Было ошибкой предполагать…

– Да, ты прав, это была ошибка, – прорычал Фаустен. Когда он злился, малгасийский акцент усиливался. – Здоровье и благополучие его величества не твоя забота, Киралар. Ты отвечаешь за маленького принца. А не за его отца.

– Меня волнует благополучие всех представителей Дома Аврелианов, – возразил Кел, сжимая в кулаке оловянную сороку. Ее острые крылья врезались ему в ладонь.

Фаустен медленно покачал головой. Кел раньше никогда не замечал, какие у него маленькие, сверкающие черные глазки.

– Его величество, – прошипел он, – поступает так, как советую я. Я разъясняю ему волю звезд, которым он верит безоговорочно. Если бы звезды повелели ему посадить тебя в Ловушку, он бы не колебался. Ты был бы не первым Кираларом, брошенным в тюрьму за измену.

– Я ничего не сделал такого, из-за чего меня стоило бы сажать в тюрьму.

– Так постарайся и дальше ничего не делать. – Фаустен толкнул Кела; он отнюдь не был силен, но Кел, ошеломленный услышанным, отступил. – He szekuti!

«Убирайся отсюда и не вздумай возвращаться».

После этого Фаустен развернулся и побежал в кабинет короля. Кел услышал из-за двери его писклявый голос – он уверял короля, что все в порядке.

– Ваше величество, вы взволнованы. Вам нужно принять лекарство…

Кел почувствовал во рту вкус желчи. Охваченный недоумением и гневом, он сбежал по лестнице и бросился прочь из пыльной башни. Выбежав на улицу, вдохнул свежий, прозрачный утренний воздух, поднял глаза к безоблачному голубому небу.

Вдруг он обратил внимание на боль. Разжал пальцы и взглянул на ладонь. Он стиснул оловянную побрякушку Короля Старьевщиков с такой силой, что она превратилась в бесформенный комок.

Когда Иуда Макаби прилетел обратно в Арам, королева Адасса вернула ему облик человека и попросила рассказать о том, что он видел. «Плохие новости, моя королева, – ответил он. – Тебя предали. Король Сулеман собрал огромную армию, чтобы идти против тебя. Он и его союзники нападут на Арам через три дня».

Адасса ничего не ответила и заперлась в высокой башне Балал. В Араме начались беспорядки; народ боялся, что королева оставила их. Но Макаби вышел на ступени дворца и обратился к людям: «Не бойтесь, наша королева спасет нас. Верьте. Она нас не предаст».

Наутро второго дня Адасса вышла из башни. Но она изменилась. Она была прекрасной, мягкой и доброй девушкой – все это ушло. На пороге дворца появилась взрослая женщина, суровая, безжалостная и холодная, как стальной клинок. Она взглянула на людей, собравшихся, чтобы выслушать ее, и заговорила: «Народ Арама. Мне нужна ваша помощь».

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 13

Кел шагал по Юйланьской дороге, пригнув голову и глядя себе под ноги. Палящее солнце Кастеллана слепило глаза. Близился полдень, и ему было очень жарко в зеленой бархатной куртке, но ради того, чтобы угодить королеве Лилибет, иногда приходилось жертвовать комфортом.

Он покосился на худую фигуру в поношенном черном костюме. Меррен Аспер был погружен в свои мысли. «Вот я иду, – сказал себе Кел, – чуть ли не под руку с отравителем, пособником бандитского главаря, на встречу с единственным человеком в Кастеллане, который теоретически может помочь мне приблизиться к Просперу Беку. Как я мог дойти до такого?»

Ответ на этот вопрос был очевиден. Король Старьевщиков. Кел, как и в прошлый раз, солгал, что идет на Арену, а сам отправился прямиком в Черный особняк. Он нашел хозяина в зимнем саду – тот любовался цветами. «Ты поговорил с Маркусом, – произнес Андрейен, взглянув на Кела. – Вижу, что ничего хорошего из этого не вышло».

Когда рассказ близился к концу, в оранжерее появились Меррен и Джиан и стали с нескрываемым интересом слушать разговор. Андрейен бросил на Кела многозначительный взгляд, но опасную тему – реакцию Маркуса на послание Андрейена – они успели обсудить до этого. Кел повторил бессмысленные слова Маркуса насчет того, что в проблемах Дома Аврелианов был виноват он сам, его грехи и его злоба. Что долг Конора может быть оплачен только кровью. И добавил, что король ни словом не обмолвился о Проспере Беке.

Кел рассказал и о Фаустене – о том, как малгасиец выставил его из кабинета короля, угрожал донести на него. «Может, этот старикашка и есть Проспер Бек, – высказался Меррен. – Или тот, кто за ним стоит».

Король Старьевщиков отмахнулся от этого предположения. «Во-первых, у Фаустена просто не нашлось бы таких денег, – сказал он. – Его капитал – это влияние на короля. Во-вторых, Проспер Бек стремится дестабилизировать Кастеллан, а Фаустену, напротив, выгодно, чтобы все оставалось как есть. – Он пожал плечами. – Придется вам предпринять еще одну попытку. Постарайтесь подобраться к королю, когда астронома не будет поблизости».

Но Кел отказался. Возможно, Фаустен блефовал, угрожая Ловушкой, но Кел в этом сомневался. Старик тогда говорил уверенно, его обычная суетливость и нервозность исчезли. Страх перед ужасами тюрьмы глубоко укоренился в душе Кела, но он знал, что Андрейен не поймет его.

«Король интуитивно чувствует опасность, – сказал Кел, – но едва ли он четко представляет себе, что происходит во дворце. Для него звезды и их „прорицания“ – это нечто вроде религии. Он верит в пророчества, а не в факты». После короткого молчания он продолжал: «Я должен поговорить с Проспером Беком. Похоже, только так можно выяснить, что он затеял. – Кел протянул руку к подсолнуху, погладил желтый лепесток. – А для этого мне необходимо найти Джеррода Белмерси».

Последовал горячий спор. До Джеррода не добраться; он никогда не подпустит Кела к Просперу Беку; дело кончится лишь тем, что Бек узнает о розысках Кела. Но Кел не сдавался, и наконец Джиан неохотно сообщила, что Джеррода можно найти между полуднем и закатом в забегаловке на Юйланьской дороге, где торговали лапшой. Там он встречался и разговаривал с разными людьми в качестве помощника Бека.

«Если вы твердо намерены идти, – хмуро произнес Андрейен, – возьмите с собой Меррена». – «Меррена? – повторил Кел. – А почему не Джиан?» Король Старьевщиков насмешливо скривил губы. «Не советую вам задевать этого молодого человека». – «А что он такого сказал? – удивился Меррен. – По-моему, хороший вопрос».

Кел думал, что Джиан будет уязвлена, но она лишь обменялась быстрым взглядом с Королем Старьевщиков. Очевидно, она разгадала мотивы Андрейена и была согласна с его решением. «Бедняга Меррен, – произнесла она. – Он терпеть не может конфликты». – «Совершенно верно, – недовольно пробурчал Меррен. – Я ненавижу конфликты». Но потом он смирился.

Так и получилось, что они вдвоем отправились на поиски закусочной, служившей Джерроду «конторой». С моря дул легкий бриз, колокола на Ветряной башне начали отбивать полдень. Студенты, экономившие каждый грош, выстраивались в очереди к уличным торговцам за дешевой горячей едой. Над резными деревянными дверями развевались белые флаги с названиями заведений на языке Кастеллана и Шэньчжоу, выведенными золотыми буквами: ювелирная лавка, чайная. Алые бумажные фонарики с иероглифами, означавшими процветание и удачу, покачивались на крючках, вбитых в стены. В городе существовало несколько «иностранных» кварталов, там селились выходцы из Гымчосона, Мараканда и Кутани, но район вокруг Юйланьской дороги был, наверное, самым старым. В конце концов, первой хартией была хартия на торговлю шелком.

У Кела имелся кое-какой план, которым он не стал делиться с Андрейеном. Встреча с Джерродом приближалась, и он нервничал все сильнее. В горле пересохло.

Усилием воли Кел взял себя в руки.

– Я заметил, что вы безгранично преданы Королю Старьевщиков, – заговорил он, когда Меррен остановился у тележки аптекаря, продававшего лекарственные травы.

– Почему бы нет? Вы вот безгранично преданы принцу, – спокойно ответил Меррен.

– Не знал, что вы дали клятву защищать Андрейена, – съязвил Кел. – И что обеспечение его безопасности является вашим долгом и целью вашей жизни.

Меррен поднял голову и прищурился, глядя на солнце. Его светлые волосы были похожи на отполированный до блеска золотой шлем.

– Я ему обязан.

Кел заинтересовался и даже на минуту забыл о предстоящем испытании.

– За что? Это как-то связано с Гремонтом?

– Я стал отравителем из-за Артала Гремонта, – просто сказал Меррен. – Я хочу его убить. Андрейен предоставил мне лабораторию, возможность спрятаться от Бдительных в случае необходимости. Однажды Артал Гремонт вернется в Кастеллан, и я с ним покончу. Но без Андрейена это было бы невозможно.

– Клянусь серым адом, – пробормотал Кел. – Какое же зло Артал Гремонт причинил вашей семье?

Меррен отвел взгляд. Забыв о лекарственных травах, он сунул руки в карманы и пошел прочь. Кел последовал за ним.

– Послушайте, давайте забудем об этом, – окликнул его Кел. – Вы имеете полное право ничего не рассказывать мне…

– Мы пришли.

Меррен указал на приземистое здание, стоявшее на противоположной стороне улицы. Деревянный фасад был выкрашен в белый цвет, вместо стекол окна закрывали ширмы из рисовой бумаги. Вывеска сообщала, что в доме располагается «Закусочная Юй-Шуан» и что здесь подают суп с лапшой, свининой и имбирем, приготовленный по уникальному рецепту.

Кел постарался принять небрежный вид. Ему не хотелось, чтобы Меррен заметил его волнение; он даже самому себе не желал признаваться в том, что волнуется. Они пересекли улицу и вошли в заведение. За шелковой занавеской обнаружился зал, отделанный деревянными панелями; повара в красной форме возились над кастрюлями с дымящимся супом и карри. Сильно пахло имбирем, зеленым луком, свиным бульоном и чесноком. К стене кнопками была приколота старая акварельная карта континента Данмор с надписями на языке Шэньчжоу; Кастеллан был обозначен как «королевство Дацинь». Наиболее подробно были изображены Шэньчжоу и соседние территории, пустыня Джикал и государство Гымчосон. Кел вспомнил слова, слышанные от Бенсимона: «Каждый из нас является центром собственного мирка. Люди Кастеллана считают, что их родина – самое влиятельное государство Данмора, но не следует забывать о том, что граждане Сарта, Малгаси и Хинда думают то же самое о себе».

Кел не раз бывал в таких закусочных. Обычно они закрывались поздно ночью, что делало их привлекательными для друзей Конора. Вспомнив наставления Джоливета, Кел незаметно осмотрел зал. Народу было немного. Джеррод сидел в одиночестве в деревянной кабинке в дальней части помещения.

Верхняя часть стенок кабинки представляла собой решетку с геометрическим узором. Сквозь квадратные отверстия Кел разглядел, что Джеррод одет в рубаху с капюшоном и черную льняную куртку; в полумраке блеснула серебристая металлическая маска.

Кел вздрогнул, как будто кто-то поднес к его руке зажженную свечу. Он перенесся в тот грязный портовой переулок, ощутил мучительную боль в боку, в груди. Увидел на фоне черного неба силуэт Джеррода, его странную маску.

Но боль и ужас почти сразу ушли, уступив место холодной ярости. Он спокойно подошел к длинному прилавку из розового дерева и сделал заказ на шэньчжоуском. Повара удивились и заулыбались, услышав родной язык; Кел поболтал с ними немного, обсудил рецепты блюд и свои особые пожелания. Меррен со скучающим видом стоял рядом. Когда Кел протягивал руку над прилавком, ему очень хотелось обернуться и взглянуть, не наблюдает ли за ним Джеррод, но он удержался. Старательно делая вид, что не замечает присутствия «паука», он заказал имбирный чай для Меррена (единственное блюдо без мяса, которое нашлось в закусочной), заплатил и направился к столику Джеррода. Меррен, бормоча что-то себе под нос, последовал за ним.

Никто не обратил на них внимания. Наверное, хозяин и повара прекрасно знали, что Джеррод ведет здесь свои дела, и уже привыкли к тому, что к нему постоянно приходят какие-то люди. Скорее всего, владельцу неплохо платили.

Только когда Кел подошел к столу вплотную, Джеррод заметил его. Если он и был удивлен, то ничем не выдал этого, лишь приподнял брови. Выражение его лица было невозможно разгадать из-за маски. Как будто он надел серебристую перчатку и прикрыл ладонью левый глаз и верхнюю часть щеки. Что скрывалось под маской – ожог? Шрам? Родимое пятно, по которому его могли опознать? Или она предназначалась для того, чтобы сбить собеседника с толку, заставить нервничать?

– Не думал, что увижу тебя снова, – заговорил «паук» на удивление спокойным тоном. Затем его взгляд переместился с лица Кела на его спутника. – Меррен Аспер, – добавил он совершенно другим голосом. – Присядьте.

Меррен и Кел сели на скамью напротив Джеррода. Их разделял стол из отполированных до блеска досок, покрытый старыми ожогами и пятнами.

Джеррод с самодовольной ухмылкой потягивал свой чай. Маска мешала догадаться, о чем он думает, но Келу показалось, что он наблюдает за Мерреном поверх края чашки. И еще ему почудилось во взгляде бандита любопытство и нечто вроде восхищения.

Кел заговорил:

– Не ожидал увидеть меня, потому что решил, будто мне пришел конец в том переулке?

– Я почти сразу узнал, что ты остался в живых, – возразил Джеррод. – В этом городе слухи распространяются быстро. Рад видеть тебя целым и невредимым, Анджуман. Я ничего против тебя не имею.

– Значит, теперь ты знаешь, кто я такой, – сказал Кел.

Джеррод наклонил голову.

– Ты кузен принца, который слегка похож на него и имел неосторожность одолжить его плащ, отправляясь развлекаться в квартал красных фонарей. – Он покосился на Меррена. – Мы следили за тобой от дома Аспера до Ключа. Еще удивились, что понадобилось наследному принцу Кастеллана в какой-то грязной развалюхе, где живут только нищие студенты.

– Это не грязная развалюха, – возмутился Меррен.

– Но теперь я задаю себе вопрос, что понадобилось кузену принца в грязной развалюхе, где живут только нищие студенты. А ты знаешь, что твоего друга, – он кивнул на Меррена, – не раз видели у дверей Черного особняка? И что он работает на Короля Старьевщиков?

– О да, я понимаю, ты опасаешься подобных знакомств, – произнес Кел, подняв взгляд к потолку. – Ты же так далек от преступного мира.

– Я не связан родством с Домом Аврелианов, – напомнил ему Джеррод. – В отличие от тебя. Но ты, судя по всему, предпочитаешь проводить время в компании… подозрительных личностей.

– Некоторые из нас испытывают непреодолимую тягу к пороку, – туманно ответил Кел и перехватил свирепый взгляд Меррена. – А некоторые из нас настолько глупы, что устраивают засаду наследному принцу Кастеллана с целью его убить.

Джеррод затряс головой так энергично, что капюшон упал с его головы, открыв взлохмаченные темно-русые волосы.

– Мы не собирались никого убивать. Мы всего лишь хотели напомнить о деньгах. Которые, кстати говоря, еще не выплачены.

– И вот я подумал: почему бы нам с тобой не обсудить этот вопрос! – бодро воскликнул Кел, заметив приближающегося прислужника с подносом. – Я заказал тебе поесть. Знак доброй воли.

Джеррод с удивлением обернулся. Слуга принялся расставлять перед ними приборы: две медные миски, суповые ложки с эмалированными ручками, расписанными цветами и драконами. В большой посудине дымился густой суп с лапшой, по традиции приправленный тертым имбирем, чесноком, зеленым луком и растительным маслом со специями. В супе плавали небольшие рисовые пирожки.

Кел налил себе супа, взял ложку и принялся за еду. Он считал, что есть суп с лапшой – это искусство; для того чтобы насладиться вкусом, нужно было набирать в ложку определенное количество бульона, мяса и приправы. Жуя, он смотрел на Джеррода, который не притрагивался к еде. Наконец бандит пожал плечами, видимо, решив, что, раз они едят из одной супницы, ему ничто не угрожает, и налил себе порцию.

– Мне хотелось бы встретиться с Беком, – сообщил Кел. – И поговорить с ним об известном нам деле.

Джеррод проглотил ложку супа и хмыкнул.

– Я даже не намерен передавать ему твою просьбу, потому что Бек не согласится. Он никогда не встречается ни с просителями, ни с клиентами. Ни с кем. – Он искоса взглянул на Меррена. – Ну… может быть, тебя он согласится принять, если ты пожелаешь перейти на другую сторону. Работать на Бека. Он любит окружать себя красивыми людьми.

Меррен приподнял бровь.

– Бек ведет себя неосторожно, – заметил Кел. – Он хочет начать войну с дворцом? Но кто поддержит его, кроме кучки воришек из Лабиринта?

– За ним стоят не только «пауки», – произнес Джеррод и, нахмурившись, провел рукой по лицу. На его лбу и щеках выступил пот.

Кела тоже бросило в жар.

– Что ж, советую ему побыстрее собрать армию и флот, потому что у Конора есть и то и другое, – сказал он.

Джеррод забарабанил пальцами по столешнице. У него были крупные, мясистые руки с обгрызенными ногтями.

– У Проспера Бека имеется веская причина делать то, что он делает, и он лучше тебя знает, что ему нужно и не нужно.

– Я хочу поговорить с Беком, – заявил Кел и отложил ложку. У него зашумело в ушах. – С глазу на глаз.

– Я уже сказал, что это невозможно. А кроме того… Почему я должен оказывать тебе услуги?

Джеррод тоже перестал есть. Он выглядел усталым и больным. Меррен внезапно насторожился и внимательно взглянул «пауку» в лицо. Сообразив, в чем дело, он едва слышно ахнул.

– Потому что я тебя отравил, – объяснил Кел. – Я подсыпал яд в суп.

Джеррод выронил ложку.

– В суп? Но мы оба его ели…

– Я знаю, – кивнул Кел. – Я тоже проглотил яд.

Меррен и Джеррод были ошеломлены.

– Что? Что ты сделал? – прохрипел Джеррод.

– Проглотил яд, – повторил Кел. – Я сказал поварам, что принес из дома свою любимую пряность, и попросил их добавить ее в наш суп. Это не их вина. Они ничего не знали. – Он едва не согнулся пополам от резкой боли в желудке. – Меррен тоже не знал. Я один задумал это.

– Кел, – Меррен был белым как мел, – это кантарелла?

Кел кивнул. У него пересохло во рту.

– Десять минут, – проговорил Меррен сиплым от страха голосом. – У тебя не больше десяти минут. Потом будет поздно.

– Анджуман… – Джеррод вцепился в край стола. Костяшки его пальцев побелели. С явным усилием он выговорил: – Если ты тоже принял яд, значит, от него есть противоядие. Если есть противоядие, значит, оно у тебя с собой. – Он начал подниматься со скамьи. – Отдай мне его, сволочь, или я отрежу тебе голову…

– Чем больше двигаешься, тем быстрее яд распространяется по телу, – механически произнес Меррен.

– Анджуман, ублюдок, – прохрипел Джеррод и сел. – Ты рехнулся.

Ворот его рубахи потемнел от пота. Кел чувствовал, что тоже взмок, струйки пота бежали по его затылку, по спине. Во рту появился металлический привкус.

– Согласен, – пробормотал Меррен.

– Что… – выговорил Джеррод, едва сдерживаясь, чтобы не заорать. – Что тебе нужно, Анджуман?

– Обещай, что устроишь мне встречу с Проспером Беком.

На шее у Джеррода вздулись жилы.

– Я не могу этого обещать. Бек откажется.

– Ты уговоришь его. Если, конечно, хочешь получить противоядие.

Джеррод посмотрел на него в упор и заговорил сиплым голосом, слабевшим с каждой секундой:

– Ты же рискуешь жизнью. Почему ты сам не примешь противоядие? Ждешь, когда я начну тебя умолять?

Меньше всего Келу сейчас хотелось улыбаться, но он все равно улыбнулся.

– Я хочу, чтобы ты увидел, насколько далеко я готов зайти. – Все тело горело, язык еле слушался. – Я готов умереть ради того, чтобы добиться своего.

Джеррод поморщился от боли.

– Правда?

Меррен перегнулся через стол и, едва шевеля губами, прошептал:

– Да, он готов умереть. Может, даже хочет умереть. Во имя Айгона, соглашайся.

Джеррод помедлил лишь секунду.

– Ладно. Я устрою тебе встречу с Беком.

Трясущейся рукой Кел вытащил из кармана флаконы с противоядием, полученные от Меррена. Начал отвинчивать крышку. Горло сжали спазмы. Он знал, что еще немного, и сглотнуть не получится. Кел опрокинул содержимое флакона в рот и толкнул второй сосуд в сторону Джеррода. Вещество было сладким, на вкус напоминало лакрицу – как пастиссон.

Почти сразу шум в голове начал стихать, боль в груди ослабела. Напрягая глаза, он смотрел на Джеррода, который, опустошив флакон, стукнул им о стол с такой силой, что едва не разбил. Он не сводил взгляда с лица Кела и дышал тяжело, как будто только что сделал несколько кругов по Лабиринту. Наконец Джеррод прорычал:

– Человек не обязан выполнять обещание, вырванное под угрозой смерти.

Меррен едва слышно застонал, но Кел твердо смотрел противнику в глаза.

– Я знаю, что ты ведешь свои дела в этой закусочной. – Он обвел жестом полупустой зал. Повара, работавшие у жаровен, делали вид, что не обращают на них внимания. – Я знаю, как тебя найти. В моем распоряжении солдаты дворца. Я могу приказать Джоливету оцепить Лабиринт. Выследить тебя, куда бы ты ни направился, выкурить тебя из любого убежища. Я буду следовать за тобой по пятам, как смерть, я разрушу твою треклятую жизнь, ты понял меня? – Он сам не заметил, что схватился за край стола. На языке еще ощущался противный металлический вкус. – Понял или нет?

Джеррод встал из-за стола, накинул на голову капюшон и бесстрастно взглянул на Кела сверху вниз. Кел видел собственное искаженное отражение в серебряной маске.

– Ты мог бы изначально ограничиться угрозами.

– Мог бы, но это было бы не так интересно.

Джеррод пробормотал что-то, скорее всего ругательство, и вышел из закусочной.

После долгого молчания Меррен неловко поднялся, протиснулся мимо Кела и направился к двери.

Кел последовал за ним. Меррен не успел уйти далеко; Кел догнал его на тротуаре. Джеррода нигде не было видно, но Кел не удивился. «Паук», скорее всего, сразу же скрылся на одной из многочисленных боковых улочек, которые отходили от Юйланьской дороги, как мелкие сосуды от артерии.

Келу было все равно. Он едва не погиб и воспринимал окружающий мир иначе, чем до кантареллы. Яркие краски, громкие звуки. Солнце сияло ослепительно.

Он уже испытывал такое ощущение прежде. Кел вспомнил покушение на жизнь принца, совершенное при дворе Вальдерана, вспомнил, как свернул убийце шею, вспомнил хруст позвонков. Потом он долго не мог успокоиться и бегал по спальне Конора, как тигр по клетке, не мог даже посидеть неподвижно несколько минут, чтобы врач забинтовал ему плечо. Позднее, сняв рубашку, он увидел, что кровь, засохшая на коже, образовала нечто вроде бурой паутины.

Он схватил Меррена за плечо, и студент, обернувшись, взглянул на него огромными изумленными голубыми глазами. Кел увлек его в полутемный переулок, прижал к стене – не сильно, но настойчиво – и вцепился в ткань его черной куртки.

Щеки Меррена порозовели, уголки его рта были опущены, и у Кела снова возникла та же мысль, что и тогда, в квартире: что он может поцеловать Меррена. Когда он находился в таком состоянии, когда его опьяняло возвращение к жизни, близость с женщиной или мужчиной возвращала его на землю. Иногда только это и могло успокоить его.

И поэтому он поцеловал Меррена. Юноша ответил на поцелуй, положил руки на плечи Кела. Кел ощутил вкус имбирного чая, прикосновение чужих нежных губ. Сердце стучало, повторяя: «забудь, забудь». Но через несколько секунд Меррен отпрянул, отвернулся от Кела, с удивительной силой оттолкнул его.

– Нет, – пробормотал он. – Нет, ни за что. Ты пытался убить себя. – Казалось, он до сих пор не может в это поверить. – Ты принял яд. Добровольно.

– Я вовсе не собирался себя убивать, – возразил Кел. – Я хотел вырвать у Джеррода согласие. У меня было противоядие…

– Откуда ты знал, что оно подействует? Потому что я тебе сказал? А тебе не приходило в голову, что я мог солгать? – Меррен поправил одежду. – Это было безумие. Безумный, самоубийственный поступок. Я не собираюсь…

– Я вынужден был пойти на это, – сказал Кел.

– Ради кого? – воскликнул Меррен. У него самого сейчас был немного безумный взгляд. – Андрейен не просил тебя об этом. Он не такой. Ты сделал это ради себя самого? Ради Дома Аврелианов? – Он понизил голос. – Да, ты действительно любишь своего принца, я это понял. Когда я впервые услышал насчет Ловца Мечей, я решил, что это несерьезно. Какая-то игра. Ну какой человек согласился на такое?

Он прикусил губу, и по подбородку потекла кровь.

– Мой отец убил себя, – глухо произнес он. – В тюрьме. Ему не грозила виселица. Его выпустили бы через несколько лет. Но он выбрал смерть. Ему было наплевать на то, что мне и моей сестре придется добывать себе пропитание на улице.

– Мне жаль, что я расстроил тебя, – прошептал Кел.

Он разрывался между сочувствием и желанием оправдаться. Да, он подверг себя опасности, но Джиан тоже рисковала, когда вмешалась в стычку с «пауками», однако Меррен почему-то не набрасывался с упреками на нее.

– Но я привык к опасностям, Меррен. И кстати, я собирался попросить тебя изготовить для меня еще порцию противоядия. Оно подействовало превосходно. – Заметив выражение лица Меррена, он поспешно добавил: – Только не думай, будто я собираюсь снова провернуть что-то в таком же духе. Я не хочу умирать…

Меррен махнул рукой, покрытой шрамами от химических ожогов.

– Ты не ценишь собственную жизнь. Мы это уже выяснили. Так почему я должен ее ценить?

И он пошел к выходу из переулка, поднимая облака пыли. Ошеломленный Кел, не зная, что сказать, смотрел ему вслед.

Кел вернулся в Маривент по Западной тропе – это действительно была белая каменистая тропа, которая вела на Гору через заросли можжевельника, шалфея, лаванды и розмарина. Свежие, бодрящие ароматы трав и цветов помогли ему окончательно прийти в себя. Туман в голове, последствие приема кантареллы, наконец рассеялся.

Постепенно Кел начинал понимать, что должен извиниться перед Мерреном.

Когда он подошел к воротам дворца, поднялся ветер. Хлопали флаги на крепостной стене, море покрылось белыми барашками. На выходе из гавани четко вырисовывались очертания башен затопленного Тиндариса. Суда в порту качались на воде, как игрушечные кораблики в корыте, волны обрушивались на дамбу. На горизонте собирались дождевые облака.

Кивнув стражникам, Кел вошел во дворец через Западные ворота и отправился на поиски Конора. Он знал, что на утро этого дня назначено заседание Совета, но решил, что оно давно завершилось. Ему нужно было поговорить с принцем, хотя он и страшился этого разговора.

На полпути к кастелю Митату он встретил Дельфину и спросил ее, не видела ли она принца. Она закатила глаза с таким лицом, какое умели делать лишь слуги, посвятившие всю жизнь работе во дворце.

– Он в Сияющей галерее, играет в эту, как же ее… комнатную стрельбу из лука.

И действительно, двери Сияющей галереи были распахнуты настежь. Подходя, Кел услышал хохот и еще какие-то звуки вроде звона бьющегося стекла. Оказалось, что Конор, Шарлон Роверж, Люпен Монфокон и Джосс Фальконет превратили роскошный зал для приемов в импровизированный тир. На пиршественном столе выстроились винные бутылки, и молодые аристократы по очереди стреляли по ним из лука; те, кто не участвовал в стрельбе, делали ставки.

Пол был усеян битым стеклом, залит вином и разноцветными ликерами. Неудивительно, что Дельфина не хотела об этом говорить.

– Ставлю сто крон на то, что Монфокон сейчас промахнется, Шарлон, – лениво протянул Конор, и Кел разозлился, по-настоящему разозлился на принца, что бывало с ним очень редко.

«Ты должен Беку десять тысяч и не знаешь, как заплатить. Как ты можешь разбрасываться деньгами на дурацкие пари?»

Монфокон прицелился и не попал. Конор захохотал, Роверж выругался. Фальконет заметил стоявшего в дверях Кела.

– Анджуман! – воскликнул он, и Конор обернулся. – Тебя не было на совещании в Палате Солнечных Часов.

– А ему не обязательно туда ходить, – пробормотал Конор, и Кел понял, что принц сильно пьян, хотя хорошо это скрывает.

Он бессмысленно улыбался, и рука, державшая лук, дрожала.

Фальконет подмигнул.

– Где ты был? В «Каравелле»?

Кел пожал плечами. Раздались свистки, Монфокон проворчал себе под нос: «Везет же этому выскочке». Кел подумал: интересно, что сказали бы аристократы, если бы он сообщил, что провел день не в обществе прекрасных женщин, а в дешевой забегаловке с двумя уголовниками, поедая отравленный суп?..

Разумеется, ничего подобного он не сказал. Вместо этого уселся на обеденный стол, за которым много лет назад впервые увидел вблизи знатных и богатых людей с Горы, и сказал, что был на Арене и изучал новые приемы боя.

Это возымело желаемое действие – отвлекло Конора и его друзей от бессмысленных пари. Роверж, Фальконет и Монфокон засы́пали Кела вопросами, и ему пришлось на ходу сочинять ответы. Он понял, что все они немного пьяны, хотя и не до такой степени, как Конор. В зале тошнотворно пахло приторными ликерами и можжевеловой водкой.

– О чем мы говорили, когда пришел Анджуман? Ах да, о прекрасной Антонетте Аллейн, – промурлыкал Роверж. – Обсуждали, не согласится ли она поиграть в животное о двух спинах с кем-нибудь из нас, ведь теперь стало окончательно ясно, что Конора ей в свои сети не заманить.

Кел чуть не задохнулся от ярости.

– Это мать хотела выдать ее за Конора, – прошипел он. – У нее этого и в мыслях не было.

– Ты прав, – усмехнулся Фальконет и взял лук у надувшегося Ровержа, который только что промахнулся по бутылке желтого цедратина. – Жаль, но Ана напрочь лишена мозгов. Иначе я задумался бы о предложении руки и сердца.

– А зачем ей мозги, – пренебрежительно бросил Монфокон, отложив лук и прислонившись спиной к камину. – У нее есть миллионы и аппетитная задница, этого довольно.

Роверж хмыкнул и изобразил руками очертания пышной женской фигуры.

– Если бы я на ней женился, то не выпускал бы ее из спальни день и ночь, пусть бы плодила маленьких Ровержей – прямо в шелковых сорочках.

Кел с трудом подавил желание разбить этой сволочи нос. «Ты же играл с ней в пиратов! – хотелось ему заорать. – Забыл, как ляпнул какую-то гадость про ее мать и она гоняла тебя по двору с мечом, пока ты не заревел?»

Кел вдруг понял кое-что о себе и своих приятелях. В течение последних нескольких лет он постоянно сравнивал нынешнюю Антонетту с той девочкой и считал, что она изменилась. Изменилось ее поведение, ее обращение с ним. Но сейчас, слушая Ровержа, Монфокона и Фальконета, он подумал, что это они изменились. Когда фигура Антонетты стала женственной, когда округлились ее бедра, стала заметна грудь, она превратилась для них из товарища в чужое существо, которое они считали безмозглым и ничтожным. Они забыли о том, что она умна и проницательна. Нет, не так. Они больше не видели ее ума. Она стала для них невидимкой.

И в какой-то момент Антонетта решила обратить ситуацию себе на пользу. Он вспомнил, как она справилась с Конором в тот день, когда принц обнаружил Лин в своей комнате; это было искусно сделано, но Шарлон Роверж не заметил бы этого искусства. Кел вынужден был признаться себе в том, что он сам до недавнего времени считал Антонетту просто жеманной светской девицей.

– Тогда попроси у леди Аллейн ее руки, – сквозь зубы процедил Кел, глядя на Шарлона. – Тебе есть что предложить, такой завидный жених. Едва ли мать Антонетты тебе откажет.

Конор скривил губы в ухмылке. Но Роверж не заметил сарказма.

– Не могу, – уныло произнес он. – Проклятый папаша сразу после рождения обещал меня в зятья одному купцу из Гелштадта. Мы поженимся, когда она завершит образование. А тем временем я волен развлекаться, как мне угодно. – И он плотоядно ухмыльнулся.

– Кстати, о развлечениях, – вмешался Монфокон. – Говорят, вчера вечером приехала Клотильда Сарани. Я подумал, что она будет не против присоединиться к избранному обществу в поместье Монфоконов.

Озадаченный Роверж наморщил лоб.

– Кто?

– Посол Малгаси, – объяснил Фальконет. – Постарайся все-таки быть в курсе событий, Шарлон.

– Если ты собираешься завести с ней интрижку, могу тебе только посочувствовать, – заметил Конор. – Я ее побаиваюсь.

Монфокон усмехнулся и выпустил колечко дыма.

– Я не возражаю против парочки живописных шрамов. Завтра вечером ты обедаешь с ней, Конор. Расспроси ее насчет небольшого интимного вечера…

– Я не собираюсь приглашать Клотильду Сарани на вечер, где она станет твоей единственной гостьей, – фыркнул Конор. – Она оскорбится и будет права.

– Вот почему я зову не только ее, – объявил Монфокон и развел руками. – Приглашены все! Обещаю, в вине недостатка не будет, вас ждут прекрасные танцовщицы и менее прекрасные, но весьма искусные музыканты…

Монфокон не преувеличивал; его пирушки запоминались надолго. Иногда они удавались, иногда не удавались, но всякий раз это было что-то необычное. Однажды гостям раздали в качестве подарков корзины со змеями (Антонетта упала в обморок и свалилась с дивана); в другой раз Монфокон собрался спуститься на балкон на воздушном шаре, но шар запутался в ветвях деревьев.

– Она здесь не для того, чтобы посещать твои вечера, Монфокон, – грубо сказал Роверж. – Она приехала, чтобы уговорить Конора жениться на принцессе Эльсабет…

Раздался звон. Фальконет попал в бутылку самогона из Ниеншанца. Все пригнулись, защищая глаза от осколков. Кел заметил дыры в гобеленах и подумал, что королева Лилибет будет в ярости.

Джосс протянул лук Конору – была его очередь.

Роверж, который поставил против Фальконета, насупился.

– Что ж, Конор, – буркнул он, – если это дело со свадьбой все еще тебя беспокоит, тебе следует поговорить с моим отцом. Он всегда смотрит на проблему объективно и дает самые мудрые советы насчет брака.

– Шарлон, – вмешался Кел, заметив выражение лица Конора, – а как дела с тем торговцем, который хотел вас обобрать? Ну, с тем, который продает чернила?

Роверж скорчил гримасу.

– Мы подали на это семейство в суд. На суде у них хватило наглости утверждать, что чернила и красители – это разные вещи.

– А разве это не так? – спросил Конор, прицеливаясь.

– Наоборот, это одно и то же! И судьи с нами, естественно, согласились.

«После внушительной взятки», – подумал Кел.

– Каброли убрались из Кастеллана, поджав хвост. Им повезет, если они смогут открыть лавку в Дюрело. – Роверж сплюнул. – Не думаю, что они кому-то еще доставят неприятности. Можешь не благодарить.

Он отвесил поклон как раз в тот момент, когда Конор выстрелил. Стрела угодила в бутылку женевера, на пол в очередной раз посыпались осколки, запахло можжевельником. Роверж, как всегда не замечавший настроений окружающих, хлопнул принца по плечу. Монфокон подошел за луком, пока Роверж продолжал трещать насчет чернил, красок и расправы с семейством Каброль.

Стол покачнулся – рядом с Келом уселся Фальконет. Сегодня он был в черном костюме из панбархата с серебряным узором. Фальконет не походил на Конора и Монфокона – он одевался элегантно, но явно не разделял их увлечения модной одеждой. Кел часто задавался вопросом, что на самом деле интересует Фальконета. Он относился к любым видам деятельности одинаково небрежно, иногда с легким интересом, но не более того.

– Итак, – заговорил Фальконет, взглянув на плечо Кела, – где же тебя ранили?

Кел не смотрел на него.

– Почему ты думаешь, что меня кто-то ранил?

– Так говорят. Но… – Фальконет развел руками. – Не будем это обсуждать, если не хочешь.

– Просто напился и упал с лошади, – пожал плечами Кел.

Фальконет криво усмехнулся. Его фигура состояла из острых углов: острые скулы, острые локти, резко очерченные плечи.

– Но зачем, клянусь серым адом, тебе понадобилось делать такие глупости?

– Личные причины, – ответил Кел.

– Ах так. – Фальконет наблюдал за Монфоконом, который обсуждал с Ровержем очередное пари. – Как я уже сказал, можешь не рассказывать, если не хочешь. – Он откинулся назад, опираясь на руки. – Конор недавно говорил о поездке в Мараканд, но, по-моему, отказался от этой идеи.

«Он просто хотел сбежать от Проспера Бека».

– Да, он передумал.

– Очень жаль, – заметил Фальконет. – Лично я часто навещаю семью матери в Шэньчжоу.

Матери обоих, Конора и Джосса, были иностранками.

– Но я так понимаю, что он серьезно задумался о женитьбе.

– Вот как? А я ничего такого не замечал.

– Это вполне естественно. Удачный брак поможет усилить влияние Кастеллана, обогатит королевскую семью и принесет нам всем процветание. Если мне позволено будет высказать свое мнение…

– Я же знаю, что ты выскажешь мнение, позволю я тебе или нет, – перебил его Кел, и Фальконет ухмыльнулся.

Джосс был одним из немногочисленных аристократов, которые относились к Келу как к самостоятельной личности, а не придатку Конора. Кел прекрасно знал, что Фальконет себе на уме и действует только в своих собственных интересах, но все равно ему хотелось послушать.

– Если Конор собирается жениться, а мне кажется, так оно и есть, – начал Фальконет, – ему следует обратить внимание на принцессу из Кутани.

– Я думал, ты сторонник союза с Сартом. Или этот внезапный интерес к Кутани связан с тем, что ты торгуешь пряностями?

Флот семьи Фальконетов плавал по всем морям, они импортировали корицу и перец из Сайана и Тапробаны. Но Кутани не зря называли «островом специй». Там росли коричник и гвоздичное дерево, кардамон и шафран, из которых получали редкие и очень дорогие пряности.

Фальконет пожал плечами.

– Если я считаю что-то выгодным для себя, это не значит, что это «что-то» невыгодно для Дома Аврелианов. На острове Кутани растут ценные пряности, и, если Конор женится на принцессе, казна Кастеллана никогда не будет пустовать. Мне повезло: я не только посетил Кутани, но и познакомился с Анжеликой Ируваи. Это вовсе не какая-то пустоголовая кокетка. Однажды, в отсутствие короля, в стране началось восстание, возглавляемое бандитами; повстанцы угрожали дворцу в Городе Пряностей. Принцы разбежались, а Анжелика лично возглавила армию и предотвратила угрозу. Народ ее обожает. К тому же… ну, ты ее видел.

– Да, видел, – сухо произнес Кел. – По крайней мере, видел работу художника, не обделенного воображением.

Он взглянул на Конора, который со смехом наблюдал за Шарлоном Ровержем. Роверж сооружал из бутылок ликера палит новую мишень. Несколько слуг все же осмелились войти в зал и сейчас сновали между столами, собирая осколки. Монфокон следил за всей этой деятельностью с непроницаемым выражением лица.

Кел повернулся к Фальконету.

– Можно задать тебе вопрос?

– Задать вопрос ты всегда можешь, – хмыкнул Фальконет. – А вот получишь ли ты ответ…

– Мне нужна информация, – сказал Кел. – Я случайно услышал, как королева назвала Артала Гремонта «чудовищем». – Ему пришлось немного слукавить. – Ты не знаешь, что она имела в виду? Почему его отправили в ссылку?

– Хм…

Фальконет, видимо, размышлял о том, стоит ли отвечать, и думал так долго, что Кел уже перестал надеяться. Затем аристократ произнес:

– Он никогда не отличался добродетелью, насколько я понимаю. Но кончилось тем, что он воспылал страстью к дочери одного ремесленника. Разумеется, он не мог взять ее в жены. Но все-таки предложил родным сделать ее своей официальной любовницей. За внушительную сумму. – Фальконет рассматривал свои безупречные ногти. – Увы, ее отец оказался из респектабельных. Хотел, чтобы дочь вышла замуж, ему не нужны были незаконнорожденные внуки. Гремонт устроил так, что отца девицы бросили в Талли по сфабрикованному обвинению, а в его отсутствие… воспользовался дочерью.

Келу стало нехорошо.

– Изнасиловал ее.

– Вот именно. А отец покончил с собой в Талли. Но у него были влиятельные друзья в городе. Начались разговоры о судебном разбирательстве. Арталу приказали уехать из страны, и скандал замяли. Девушке дали немного денег в качестве компенсации.

Фальконет говорил обо всей этой истории с отвращением, и Кел решил, что в глубине души он не так уж плох.

– Эта дочка ремесленника, – спросил он, – ее звали Алис Аспер?

Фальконет порывисто обернулся и взглянул Келу в лицо.

– Тебе действительно многое известно, хотя ты предпочитаешь помалкивать, – пробормотал он. – Так?

Кел не успел ответить: кто-то тронул его за плечо. Это была Дельфина.

– Прошу прощения, сьер. Гаскет желает поговорить с вами.

Кел спрыгнул со стола.

– Извини, – обратился он к Фальконету. – Хирург требует меня к себе.

– Разумеется, – кивнул тот. – Необходимо осмотреть твои увечья, печальный результат падения с лошади по личным причинам.

Кел вышел следом за Дельфиной во двор. Ливень прекратился, в саду пахло цветами, влажной землей, травой и известняком – смесью горько-сладких ароматов дождя и моря.

Остановившись под аркой, с которой капала вода, служанка произнесла:

– У меня для вас письмо, сьер.

И она протянула ему сложенный лист бумаги.

Кел прочитал записку и поднял голову. Дельфина с любопытством смотрела на него.

– Значит, Гаскету не нужно меня видеть.

Дельфина покачала головой.

– Кто дал тебе эту записку? – спросил Кел.

Она улыбнулась. Он ничего не мог прочесть по ее лицу.

– Поверьте, я не знаю. Во дворце столько народу, трудно запомнить все лица.

И она поспешила в сторону кухонь.

Кел еще раз перечитал записку. На бумагу попали брызги дождя, и чернила начинали расплываться. «Встретимся у ворот Солта. Вы передо мной в долгу. Лин».

Народ Арама собрался, чтобы выслушать слова королевы в час величайшей опасности. Армии королей-чародеев собирались на равнинах у границ Арама.

Королева Адасса в сопровождении Макаби вышла на ступени дворца и обратилась к народу ашкаров. «Много лет в нашей стране царил мир, пока наши соседи воевали друг с другом, – говорила она. – Но это время подошло к концу. Злые и алчные короли идут на нас войной, и Арам должен ответить».

И люди зарыдали, потому что боялись за свои семьи и за свою жизнь, и говорили: «Но королева, Арам – такая маленькая страна, как мы можем одолеть бесчисленное войско врагов?»

И Адасса ответила: «Короли-чародеи, подобные Сулеману, знают лишь один способ приобретать могущество: они забирают его силой. Они не понимают, как можно отдавать его добровольно. – Она протянула руки к людям. – Я не могу приказать вам поделиться со мной силой, чтобы я могла обратить ее против врага. Я могу лишь попросить вас об этом».

Но несмотря на то, что слова ее были смелыми, Адассу терзал страх. Она боялась, что люди не захотят делиться с ней силой. Боялась, что ей в одиночку придется сражаться с армиями, окружившими ее родину.

Но Макаби сказал ей: «Мужайся». И когда королева села на трон и велела распахнуть двери дворца, люди подходили к ней один за другим. Никто не отказался: ни дети, ни старики, ни больные, ни умирающие. Каждый житель Арама пришел и произнес слово, которое должно было усилить камень-источник. Магические слова были произнесены по доброй воле, и после этого ими невозможно было воспользоваться снова.

Таков был дар народа Арама его королеве.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 14

Лин пришлось ждать за воротами Солта больше часа. Она была очень недовольна. Пошел мелкий противный дождь; он то прекращался, то принимался лить снова. Сначала по крайней мере с ней была Мариам; подруги уселись на каменном бортике бассейна, и Мариам в предвкушении необычного события высматривала карету из Маривента. Услышав о предполагаемой встрече с кузеном принца, она пришла в восторг.

«Он же родом из Мараканда, правда?» – спросила Мариам. На коленях у нее лежал пакетик спекулас, хрустящего печенья со специями, которое привозили из Гелштадта. Пакетик быстро пустел. Ашкарам, жившим в Малгаси, было запрещено покупать и употреблять в пищу сахар, а Мариам была ужасной сладкоежкой. «Правда», – задумчиво ответила Лин. Она не могла сказать это с полной уверенностью. Принц был наполовину маракандцем; Кел был очень похож на него, и она решила, что в его жилах тоже течет маракандская кровь. Это было вполне вероятно. Лин очень не хотелось лгать Мариам, даже по таким мелочам, а в последние несколько дней ей приходилось слишком часто обманывать подругу.

«Я помню Мараканд, – задумчиво произнесла Мариам. – Там делают чудесные ткани. Шелка, атлас, парчу разных цветов с необыкновенными, сложными узорами. Однажды в Касаване я видела процессию, в которой участвовали короли. Все придворные были в костюмах из зеленой парчи с отделкой из шелка шафранового цвета. Он был похож на пламя…»

Короли. Вместо одного королевского трона в Мараканде было два, и сейчас их занимали братья королевы Лилибет. Лин подумала: а если бы она не вышла замуж за короля Кастеллана, может быть, она сейчас сидела бы на троне? Или у нее было больше шансов стать королевой здесь, чем на родине?

Неожиданно Мариам ахнула. Встревоженная Лин обернулась и увидела, что подруга побелела как полотно. Она смотрела в сторону проспекта Рута Магна. Лин проследила за ее взглядом, но увидела лишь кареты, верховых и пешеходов, спасавшихся от дождя в каменных галереях. Тем не менее один экипаж привлек ее внимание: это была огромная черная карета с блестящей лакированной крышей. Когда карета проезжала мимо, Лин разглядела эмблему на стенке: серого с черным волка, оскалившего зубы и готового к нападению. «Мариам?» Положив руку на локоть подруги, Лин почувствовала, что Мариам дрожит. «Вамберж», – прошептала Мариам и вскочила на ноги. Печенье посыпалось в лужу. «Мариам!» – воскликнула Лин, но ее подруга уже убежала в Солт.

Лин не знала, что делать. Ей хотелось догнать Мариам – она понимала, что та испытала сильное потрясение, увидев малгасийскую карету. Это должно было вызвать у нее жуткие воспоминания о резне, устроенной воинами вамберж. Но, с другой стороны, Лин не могла упустить Кела. Ему запрещено было входить в Солт. А если он подумает, что Лин не пришла на встречу, которую сама назначила, то в следующий раз откажется ей помогать.

После этого эпизода настроение у нее испортилось. К тому моменту когда Кел прибыл в экипаже, который так мечтала увидеть Мариам, Лин промокла под дождем и окончательно рассвирепела. Не обращая внимания на протянутую руку, она забралась в карету, села напротив Кела и убрала прилипшие ко лбу пряди волос.

– Интересно… – заговорил Кел, наклоняясь и доставая из стоявшей на полу корзины полотенце. Он протянул ей полотенце, и Лин не сразу сообразила, что ей предлагают вытереть лицо. – Теперь врача не вызывают к постели больного; наоборот, больного вызывают к врачу.

– Хм, – буркнула Лин, вытирая лицо и волосы. От нагретой ткани исходило приятное тепло. – Мне нужно, чтобы кто-то сопровождал меня в Лабиринт.

– В Лабиринт?

Кел заметно удивился, но открыл окно и отдал приказание кучеру. Карета тронулась с места и влилась в поток тележек и фургонов, ползущих по главной улице города.

– Но почему я?

– Вы единственный из моих знакомых мальбушим, который мне кое-чем обязан.

– Вот как? – Кел откинулся на спинку сиденья. – Я единственный? А как же Антонетта Аллейн?

– Демуазель Аллейн – молодая девушка из приличного общества, – напомнила Лин. – Она пришла бы в ужас, если бы я попросила ее отвести меня в Лабиринт. Вы – другое дело. Уверена, вы и остальные друзья принца немало времени провели там, предаваясь вашим отвратительным развлечениям. А кроме того… мне кажется, она уже достаточно для меня сделала.

– Я очень удивился, узнав, что она согласилась тайком провести вас во дворец, – признался Кел.

Мариам была бы разочарована, увидев его костюм, подумала Лин. Он был одет совсем просто: в сюртук и брюки из черного сукна и белую сорочку, хотя вышивка на воротнике и манжетах стоила, наверное, больше, чем Лин зарабатывала за месяц.

– Уговорить ее было несложно, – заметила Лин. – Вы ей нравитесь.

Кел уставился на нее в изумлении.

«Ох уж эти мужчины», – подумала Лин.

– Ее никто не интересует, кроме Конора, – пробормотал он.

– Я видела, как она на вас смотрит, – возразила Лин.

– Она никогда не посмеет даже подумать о чем-то подобном, – произнес Кел, и Лин уловила в его голосе новую, жесткую нотку. – Мать выгонит ее из дома и лишит наследства.

Лин поняла, что затронула щекотливую тему, и решила переменить разговор.

– Вам виднее. – Она положила влажное полотенце на сиденье. – Будучи женщиной из Солта, я не могу войти в Лабиринт после заката. Это незаконно.

– Все, что происходит в Лабиринте, – незаконно, – заметил Кел.

– Более того, это небезопасно. Наши законы несправедливы, но в беззаконии тоже нет ничего хорошего. Войдя туда одна, я стану легкой добычей преступников. Если мы придем вдвоем, все сочтут, что я такая же, как вы. Мальбушим.

– Я уже слышал от вас это слово. Что оно означает?

Лин ответила не сразу. Она каждый день употребляла слово, заимствованное из древнего языка Арама, и ей только сейчас пришло в голову, что Келу оно незнакомо.

– Так мы называем людей, не принадлежащих к нашему народу, – объяснила она. – Буквально это означает «одежда». Просто одежда, например куртка или платье. Используя его, мы имеем в виду пустую одежду – которую никто не надел. Никого нет внутри.

– Пустые костюмы, – задумчиво произнес Кел. – Тело без души?

– Что-то вроде того, – ответила она, слегка покраснев. – Но я не думаю, что это правда. Насчет душ.

– Что ж, и на том спасибо, – насмешливо сказал он. – Кстати, раз уж мы заговорили о девицах из приличного общества. Могу я узнать, что вам понадобилось в Лабиринте?

– Король Старьевщиков попросил меня отыскать там одну книгу, – ответила она. – Взамен он разрешит мне воспользоваться лабораторией Черного особняка для изготовления лекарств. Например, таких, которыми я лечила вас.

– Разве вы не можете сделать это в Солте?

– Женщинам запрещено пользоваться лабораторией и химическим оборудованием Солта. Наши старейшины с большой неохотой разрешили мне учиться на врача.

– Это возмутительно, – твердо произнес Кел. – Вы превосходный врач. И я говорю это как беспристрастный наблюдатель, которому никогда не приходилось обращаться к вам за помощью. Вы сами знаете.

– Знаю, – улыбнулась Лин. – А вы, Ловец Мечей, как познакомились с Королем Старьевщиков?

– Он предложил мне работать на него, – сообщил Кел. – Я отказался, но он на редкость настойчив.

Карета остановилась, и Лин инстинктивно схватилась за сиденье, чтобы не упасть. Они приехали.

Вход в Лабиринт представлял собой старинную каменную арку, воздвигнутую много лет назад в память в каком-то давно забытом морском сражении. Выйдя из кареты, Кел снова предложил Лин руку, и на этот раз она приняла ее. Кучеру было велено ждать снаружи; улицы в Лабиринте были слишком узкими для экипажей.

Лин впервые в жизни прошла под этой аркой и очутилась в Лабиринте. Обернувшись, она увидела в проеме огни фонарей и лавок Рута Магна, но затем они с Келом свернули за угол и углубились в путаницу узких темных переулков. В воздухе висел зловонный дым.

Городские фонарщики – как, впрочем, и Бдительные – не заглядывали сюда. Вместо фонарей улицы освещались самодельными «факелами» – палками, на которые были намотаны тряпки, вымоченные в горючей жидкости. Эти палки были вставлены в металлические держатели, торчавшие из облупившихся стен. Краска на стенах давно выцвела от соленого морского воздуха.

Солнце село, и Лин казалось, что тьма наступает со всех сторон, давит на нее. Высокие глухие стены складов и густой черный дым от факелов закрывали небо, не пропускали свет луны и звезд.

Пахло тухлой рыбой, отбросами и пряностями. Двери домов, в которых теснилось по несколько семей, были распахнуты; на ступенях сидели старухи и длинными деревянными ложками помешивали варево, кипевшее над кострами. Проходившие мимо матросы протягивали торговкам свои котелки и за несколько монет получали черпак рыбной похлебки.

Дым от костров смешивался с вонью факелов. У Лин защипало в носу. В полутьме, среди толпы, трудно было ориентироваться. Лица выступали из темноты и снова скрывались, и казалось, что они принадлежат не живым людям, а призракам.

Лин старалась держаться ближе к Келу. Она понимала, что если отстанет, то не сумеет вернуться обратно к выходу на Рута Магна и потеряется. Он шел вперед уверенно, и Лин поняла, что не ошибалась, когда предположила, будто он и его друзья чувствуют себя здесь как дома. Видно было: он хорошо знаком с Лабиринтом.

– Осторожно, – предупредил ее Кел и кивнул на лужу подозрительного темно-красного цвета.

Лин обошла лужу, и он взглянул на нее с кривой ухмылкой, которую девушка видела уже не раз. Видимо, это выражение лица означало, что он не принимает жизнь всерьез.

– Ну, что вы думаете об этом? Вы таким представляли себе Лабиринт?

Лин молчала. Ей хотелось говорить, что Лабиринт поразил ее, потому что в Солте не было такой нищеты. В качестве врача ей приходилось бывать в бедных домах, но ничего подобного она раньше не видела. Здесь люди оказались брошены на произвол судьбы; до них никому не было дела – ни представителям закона, ни благотворителям. Сквозь грязные стекла Лин видела, что в тесных, перенаселенных домах целые семьи спят на полу в одной комнате. Люди, пристрастившиеся к маковому соку, сидели, привалившись к стенам, повесив головы, и прохожие переступали через них, словно через спящих собак. Старухи в подворотнях трясли железными кружками, выпрашивая милостыню.

– Этот квартал переполнен людьми, но все они так одиноки, – произнесла она.

Кел спокойно кивнул в знак согласия. Он вообще удивительно спокойно относился ко всему, подумала Лин. Она решила, что его служба требовала умения сохранять спокойствие в самых разных ситуациях. Он часто вынужден был лгать и при этом улыбаться.

И она подумала: может быть, в те моменты, когда он улыбается ей, он тоже лжет?

– Книгу, необходимую Мореттусу, вряд ли можно приобрести в уважаемых книжных магазинах, – заметил Кел.

– Это книга по магии. Больше я ничего не могу сказать.

Лин обогнула какого-то шэньчжоуского моряка, который сидел прямо на земле с закатанным левым рукавом. Рядом стоял поднос с баночками краски и разогретыми иглами. Тощий мужчина в куртке солдата Ганзы старательно наносил моряку татуировку. Татуировка изображала крокодила с зелеными и золотыми чешуйками; хвост крокодила обвивал руку матроса.

– Книга по магии, – медленно повторил Кел. – Действительно, опасная штука.

Лин покосилась на него. С моря дул прохладный ветер, и запах соли смешивался с запахами специй и дыма. Какой-то торговец сунул ей под нос бутылку с темной жидкостью, которая якобы помогала избавиться от оспин и «усилить страсть». Лин бросила на него сердитый взгляд. Она знала таких торговцев: в бутылке была просто подкрашенная вода.

– А вам известно, что Мореттус собирается делать с этой книгой, если вам удастся ее найти? – спросил Кел.

– Не думаю, что она нужна ему, – сказала Лин. – Мне кажется, он хочет, чтобы я сама прочла эту книгу. И научилась, так сказать, более эффективно применять магию в своей профессии.

– Любопытно, – хмыкнул Кел. – Может быть, он болен. Или болен кто-то из его знакомых.

Подобное предположение не приходило Лин в голову – она думала только о Мариам. Сам Король Старьевщиков не казался ей больным – да, он был необыкновенно худым и, возможно, слишком бледным, но, на ее взгляд, это было связано с его деятельностью. Он тратил на «работу» слишком много сил, времени и нервной энергии.

Кел улыбнулся. Так улыбается человек каким-то приятным воспоминаниям.

– В детстве, в приюте, мы играли в одну игру: «Если бы ты умел пользоваться магией, что бы ты сделал?». Мы с моим лучшим другом Касом отвечали, что стали бы самыми богатыми пиратами всех времен и народов. Если бы мы были магами, то сделали бы так, чтобы золото само сыпалось из трюмов торговых кораблей в наши сундуки.

Лин невольно рассмеялась.

– Вы мечтали стать пиратом-бездельником?

Она представила себе этого человека маленьким мальчиком; вообразила, каким он был до того, как приобрел это сверхъестественное спокойствие, привычку криво усмехаться. Мальчиком, похожим на Джозита, с ободранными коленями и растрепанными волосами. И поняла, что Кел ей нравится. Трудно было остаться равнодушным к нему – он был таким умным, забавным, ироничным, был лишен самодовольства и высокомерия, умел посмеяться над собой. Нет ничего странного в том, что принц Конор пришел в отчаяние, узнав, что Келу грозит смерть, думала Лин.

Они вышли на Арсенальную улицу, главную артерию Лабиринта. Здесь торговали уже не спиртным и дурманом, а телом. Скудно одетые молодые мужчины и женщины с вульгарно накрашенными губами и нарумяненными щеками сидели на порогах борделей или высовывались из окон, зазывая прохожих. Мужчина в синем солдатском мундире остановился у окна. После оживленного разговора с проститутками он указал пальцем на одну из них, тощую веснушчатую девчушку с темными волосами. Она вышла из непотребного дома и, улыбаясь, протянула руку солдату. Он отсчитал при свете нефтяного факела несколько монет и увел девушку в ближайший переулок.

Лин думала, что они отойдут в тень, но они остановились буквально на виду у всех; солдат прижал девушку к стене, сунул руки ей под юбку, расстегнул штаны. Проститутка обхватила его ногами. Он двигался грубо, торопливо, словно одержимый. Лин не слышала их, но ей показалось, что девушка похлопывает клиента по плечу; так мать успокаивает ребенка: «Ну-ну, все хорошо».

Лин почувствовала, что краснеет. Не надо было останавливаться и смотреть, упрекнула она себя. Кел на минуту отошел, чтобы подать милостыню мальчишке в рваной куртке, слишком большой для его тощего тельца. Вернувшись, Кел присмотрелся к лицу Лин, потом бросил взгляд в переулок и лукаво усмехнулся.

– Здесь это называется «стоя за полкроны», – заметил он. – Так дешевле, не приходится платить за комнату. И прежде чем вы спросили, – добавил он, – я знаю это по рассказам, а не из личного опыта.

– Просто это… Ну, не так, как в Храмовом квартале, согласитесь. Куртизанки регулярно проходят медицинский осмотр. Для их собственного блага, разумеется, – добавила она, подозревая, что он считает ее ханжой.

– В Храмовом квартале работают профессиональные куртизанки, – произнес Кел необычным для него серьезным тоном. – А здесь предлагают себя отчаявшиеся люди.

Он помолчал и стряхнул с себя серьезность, как цапля стряхивает воду.

– Идемте. Рынок уже недалеко.

Они пошли рядом.

Лин заговорила:

– Вы сказали, что Король Старьевщиков настойчиво предлагает вам работу. Что это за работа?

– Шпионить на него, насколько я понял. Ему нужно знать о делах Семей Хартий. У него есть свои люди на Горе, но они не могут проникнуть на заседание Совета.

– И еще он наверняка хочет, чтобы вы шпионили за наследным принцем. Мне кажется, это еще опаснее.

– Возможно, но это не имеет значения. Я не собираюсь соглашаться.

Кел вздохнул и поднял голову. Копоть от факелов мешала разглядеть звезды.

– В последнее время чуть ли не каждый встречный допытывается у меня, почему я не хочу предавать Конора, – сказал он.

Лин непривычно было слышать, как кто-то называет просто по имени наследного принца Кастеллана, сына короля и королевы, отпрыска Дома Аврелианов.

– Знаете, ведь это не он забрал меня из приюта. Не он сделал меня Ловцом Мечей. А если бы я не стал Ловцом Мечей, то сейчас жил бы где-нибудь здесь. – Он обвел жестом улицу. – Когда мне было двенадцать, я упал с лошади. Сломал ногу. Они испугались, что я всю оставшуюся жизнь буду хромать и, естественно, не смогу служить двойником Конора. Они хотели выбросить меня на улицу. Конор сказал, что, если я останусь хромым, он возьмет молоток и сломает себе ногу. Более того, он сказал, что все равно сделает это, если они выгонят меня.

Лин вдруг сообразила, что напряженно всматривается в его лицо.

– И чем все кончилось?

– Нога зажила нормально, я не хромаю.

«И принцу не пришлось выполнять обещание», – подумала Лин, но не смогла заставить себя произнести это вслух. История была жуткая, но Кел говорил об этом как о приятном воспоминании. Светлый момент в этой чуждой ей жизни, в мире, населенном жестокими, корыстными, бессердечными людьми.

– Не следовало мне рассказывать вам об этом, – грустно произнес он. – Наверное, это государственная тайна. Но… пропади оно пропадом! Вы и так все знаете.

Потрясенная, Лин не знала, что на это ответить, но Кел и не ждал ответа.

Они пришли. Арсенальная улица закончилась. Рынок располагался на окраине города, среди беспорядочного скопления складов и лавочек. С одной стороны находились задворки Ключа, и в просветах между зданиями Лин видела свет фонарей, плясавший на воде. Слышно было, как шумят волны, ударяясь о каменную набережную.

На импровизированных прилавках, представлявших собой деревянные столы или ящики, прикрытые тряпками, были разложены товары. Лин подошла и присмотрелась.

Здесь продавали предметы, извлеченные со дна моря, которые попали туда во время Войны Раскола. Впервые в жизни Лин увидела магические письмена, не связанные с гематри. Изящные витиеватые надписи украшали резную деревянную шкатулку, рукоять ржавого кинжала. Когда Лин остановилась около кинжала, торговка в традиционной хиндской одежде сатика схватила со стола товар и помахала им перед носом покупательницы.

– Это не простое оружие, – гордо произнесла она в ответ на озадаченный взгляд Лин. – Он режет не кожу и не плоть, а чувства. Он может пронзить ненависть и горечь и покончить с ними. Он может убить любовь.

– Очень мило, – улыбнулся Кел, появляясь рядом с Лин. Потом решил изобразить избалованного сыночка богатого купца, которому надоели приличные кварталы и захотелось поглазеть на убожество. – Но не совсем то, что нам нужно. Идем, моя дорогая.

Лин закатила глаза – «моя дорогая», вот еще! – но пошла за ним к следующему прилавку.

Здесь были разложены мешочки с травами, перевязанные ленточками, карты для гадания и бумажки с написанными от руки заклинаниями. Лин сразу стало ясно, что это просто бессмысленный набор слов. Оружие, какие-то подвески, даже компасы были украшены кусочками Огненного стекла.

Лин расстроилась. Напрасно она пришла сюда. На этом рынке не продавали ни настоящих магических предметов, ни запрещенных книг. Только дешевые побрякушки, подделки, всякий хлам – наподобие блестящих предметов, которые можно найти в гнезде сороки. Ей хотелось завизжать, разбить что-нибудь.

Вдруг она заметила среди барахла на прилавке что-то знакомое. Краешек тома в переплете из красной кожи. Она бросилась к столу, схватила книгу. Да, она действительно видела ее у Петрова. Но когда Лин перевернула книгу, чтобы взглянуть на корешок, у нее упало сердце. Она принялась рыться в книгах, но нигде не было той самой, с изображением солнца. Она нашла какие-то сонники, пособия по хиромантии, несколько учебников по гематри – одна называлась «Таинственное могущество алфавитов». Книги, несомненно, запрещенные у мальбушим, но бесполезные для Лин.

– Вижу, эти книжки вас заинтересовали? – раздался у нее за спиной скрипучий голос.

Подняв голову, Лин увидела старьевщика, высокого мужчину с копной седеющих рыжих волос, одетого в сюртук с медными пуговицами.

– Я ищу одну книгу, но у вас ее нет, – ответила она. – Сборник трудов Касмуны.

– Ого, – отозвался он. – Понятно. Знаток магии, значит?

Лин прикусила язык.

– Да, здесь был том Касмуны, – добавил он, жестом указывая на кучу книг. – Но, увы, его сразу же приобрел один разборчивый покупатель.

– Кто? – хрипло выговорила Лин. – Может быть, этот человек согласится продать мне книгу?

Торговец ухмыльнулся. У него не хватало нескольких зубов.

– К сожалению, не могу сказать, – ответил он. – Я не называю имен своих клиентов. Может быть, подобрать для вас что-нибудь другое?..

Лин решила сказать правду.

– Эти книги принадлежали моему другу. Когда он умер, хозяйка квартиры продала все его имущество. У вас не найдется ничего другого из его вещей?

Она сразу же пожалела о своих словах. Глупо было довериться этому жулику; наверняка он сейчас вытащит какие-нибудь дрянные, никому не нужные книжонки и попытается всучить ей, нажиться на ее «горе». Она уже хотела уйти, когда он наклонился и извлек что-то из-под стола.

– Эта книга не из тех, что принадлежали вашему другу. Однако в ней упоминается о Касмуне. Здесь речь не о магии, это историческое сочинение.

Лин вернулась к прилавку. Торговец протягивал ей старинную книгу в выцветшем от времени кожаном переплете. На обложке золотыми буквами были вытиснены название и имя автора: «Рассказы о королях-чародеях. Лаокант Аурус Иовит».

– Историческое сочинение, посвященное Расколу, – пояснил торговец. – После падения Империи большинство экземпляров были уничтожены. Но не все. Редкое издание – десять золотых крон.

– Не стоит таких денег, – возразил невесть откуда взявшийся Кел. – Я читал эту книжку. Немного истории, но в основном автор превозносит великодушие и мудрость императоров, казнивших магов. Мы уходим.

Они отправились дальше, но Лин успела заметить злобный взгляд, брошенный торговцем на Кела.

– Вовсе не обязательно было презрительно отзываться о книге, – недовольно сказала Лин.

Кел пожал плечами.

– Пошлю ему письмо с извинениями. Меня обучали правилам хорошего тона. – Он обернулся и посмотрел на Лин. – Жаль, что вы не нашли того, что искали. Это очень важно?

– Да. У меня… – Ей почему-то захотелось выговориться. – У меня есть подруга. Она умирает. Я на все готова, чтобы ее спасти. Я надеялась найти в той книге что-то полезное. – Она подняла голову, взглянула ему в лицо. – Наверное, можно сказать, что это моя государственная тайна.

– Я вам очень сочувствую, – произнес он, и Лин поняла, что сейчас разрыдается.

Но тут же разозлилась на себя и сурово сказала себе, что не будет плакать при нем. Да, Кел ей почему-то нравился, но он оставался чужаком, мальбешем…

Что-то на краю поля зрения привлекло внимание Лин. Знакомый жест, знакомое слово? Она не поняла, что это было, но все-таки повернула голову. И увидела Орена Канделя.

Он медленно шел между прилавками, равнодушно разглядывая товары. Со стороны нельзя было сказать, что он ашкар. Он был одет в серый льняной костюм лавочника. Темные волосы свешивались на лицо, но Лин знала, что он может в любой момент поднять взгляд, увидеть и узнать ее.

– Я знаю его, – прошептала она на ухо Келу. – Он из Солта.

– И он знает вас?

– Мы все друг друга знаем. – Она прижалась спиной к стене и прошептала: – Он сейчас меня увидит. И расскажет махараму.

Орен, как будто услышав ее слова, поднял голову – и в этот момент Кел закрыл Лин своим телом. Она почувствовала прикосновение его рук, в изумлении взглянула на него и увидела отражение луны в его глазах.

– Смотрите на меня, – велел он и поцеловал ее.

Поцелуй был неожиданным, но нежным. Его губы осторожно касались ее губ, он привычным жестом приподнял ее подбородок. Она понимала, что он хочет спрятать ее лицо от человека, который мог ее узнать. Прикосновение его ладоней, покрытых шрамами, было одновременно грубым и нежным, как прикосновение кошачьего язычка.

Она откинула голову назад, прижалась затылком к руке, обнимавшей ее. Ее уже целовали мужчины, на Празднике Богини. Раз в году в Солте наступал такой день, когда молодые люди и девушки могли целоваться и не давать друг другу клятву верности – а если кто-то замечал их, это не считалось постыдным. Но то было быстрое прикосновение к губам; а такого, как сейчас, с Лин прежде не случалось.

Он целуется как благородный, подумала она. Как мужчина, который уже много раз делал это, потому что ему это было позволено; потому что он жил в мире, где поцелуи ничего не значили, где они были таким же обычным явлением, как магия до Раскола. Он целовался умело, но бесстрастно, а она испытывала странное незнакомое чувство, как будто электрический ток бежал по ее телу, как будто ее осыпали искры из разворошенного костра. Ей стало жарко, колени подогнулись, задрожали руки, сжимавшие лацканы его сюртука.

Когда он отпустил ее, раздались свистки и уханье. Она огляделась, словно в тумане; Орен исчез. Кел ответил на восторги толпы величественным кивком, который напомнил Лин принца. Ей стало немного страшно. Интересно, каково это, целоваться с принцем, промелькнула неожиданная мысль, – так же, как с Келом, или иначе?

Она велела себе забыть об этих глупостях. Толпа потеряла к ним интерес, и Кел повел Лин прочь с рынка, на Арсенальную улицу.

– С вами все в порядке? – вполголоса спросил он. – Простите. Мне больше ничего не пришло в голову.

– Правда? Ничего, кроме этого, не пришло вам в голову? – Лин прикоснулась к губам кончиками пальцев.

Она еще ощущала боль. Это был очень настойчивый поцелуй.

– Правда, – уныло ответил он. – Если это было ужасно, прошу прощения.

Он был похож на щенка, которого застукали за поеданием шлепанца. Лин невольно улыбнулась.

– Нет, это было не ужасно. Наоборот, я вам очень благодарна. Если бы Орен меня увидел… – Она вздрогнула.

– Итак, – произнес Кел, – хотите выяснить, кто купил нужную Андрейену книгу? Вы были правы – возможно, этот человек согласится ее продать…

Лин замерла. От группы подозрительных фигур в черном отделилась одна и направилась к ним. Это был мужчина среднего роста, в одежде с капюшоном, низко надвинутым на лицо.

Когда он приблизился, Лин разглядела военный китель с множеством блестящих пуговиц. Часть лица была прикрыта потускневшей серебряной маской. Однако Лин поняла, что он еще молод; судя по безобразному шраму около правого глаза, ему случалось участвовать в серьезных драках.

Кел тяжко вздохнул.

– Джеррод, – произнес он.

– Очень не хочется отрывать тебя от интересного занятия, – ответил Джеррод и бросил на Лин презрительный взгляд, – но я устроил тебе встречу, о которой ты просил. Сейчас.

На лице Кела отразилось раздражение.

– Ты за мной следил?

– А ты как думаешь? – хмыкнул Джеррод с таким видом, как будто в жизни не слышал ничего глупее.

Лин поняла, что эти двое друг друга терпеть не могут.

Кел обратился к Лин:

– Проспер Бек хочет видеть меня немедленно. Бек – это уголовник вроде Короля Старьевщиков, только хуже.

– Между прочим, я все слышу, – вмешался Джеррод.

– Вы хотите пообщаться с преступником, который хуже Короля Старьевщиков? Зачем? – удивилась Лин.

– Я не хочу с ним общаться, – ответил Кел. – Но у меня нет выбора. – И он спросил, глядя на Джеррода: – Я могу взять ее с собой?

Тот покачал головой.

– Нет. Только ты.

– Я не могу бросить девушку здесь, – возразил Кел. – Дай мне хотя бы час, я отведу ее обратно в… к нашей карете, потом вернусь сюда.

– Нет, – отрезал Джеррод, и у Лин создалось впечатление, что ему нравится противоречить Келу. – Или ты идешь со мной прямо сейчас, или сделка отменяется.

– В таком случае начинаем все сначала, как в закусочной, – сказал Кел. – Я не дам тебе покоя до самой смерти и так далее и тому подобное.

– Чтоб ты сдох, – пробормотал Джеррод. – Надо было прикончить тебя тогда, в порту. Жди здесь! – рявкнул он и скрылся в темноте.

– Какой приятный господин, – заметила Лин.

Кел вымученно улыбнулся. У него был озабоченный вид.

– С ним нелегко иметь дело. Но только через него я могу связаться с Беком.

– Это был «паук»? – спросила Лин.

– Как вы догадались? – удивился Кел.

– У него пальцы испачканы мелом, – объяснила Лин. – Один из моих пациентов в молодости был «пауком». Он рассказал мне, что натирал руки мелом, чтобы они не соскальзывали, когда он забирался на стену. – Она помолчала. – Этот человек – один из тех, кто…

– Напал на меня неподалеку от Ключа? – подхватил Кел. – Да, но я работаю над собой и стараюсь не держать на людей зла. Кроме того, они просто ошиблись.

Лин не успела спросить, что он имеет в виду; вернулся Джеррод. На этот раз он был не один. За ним ехала небольшая открытая коляска. На козлах сидела молодая женщина с коротко остриженными темными волосами. Руки у нее тоже были перепачканы мелом.

– Проспер Бек предлагает твоей подруге экипаж и возницу, которая доставит ее домой, – произнес Джеррод таким тоном, как будто оказывал Келу и Лин величайшее одолжение. – Соглашайтесь или уходите из Лабиринта.

Кел нахмурился и явно собрался возразить, но Лин опередила его:

– Мы согласны.

Она забралась в коляску – это оказалось нетрудно, потому что та была невысокой и легкой, как колесницы, предназначенные для гонок, – и устроилась на сиденье.

Кел подошел к ней.

– Вы уверены?

Она кивнула. Книги Касмуны в Лабиринте не было. Лин чувствовала себя уставшей, опустошенной и хотела только одного: вернуться домой и подумать над новым планом. Она не собиралась сдаваться, но на сегодня с нее было довольно. И еще она в глубине души беспокоилась за Мариам. Следовало проведать подругу.

Кел отступил.

– Отвези ее к воротам Солта, – велел он вознице. – И не отклоняйся от маршрута.

– Советую тебе прислушаться к его словам, – усмехнулся Джеррод. – Иначе он тебя отравит.

Девушка встревоженно оглянулась, натянула поводья, цокнула языком, а Лин в это время размышляла о странных словах «паука». Она вспомнила Меррена, белокурого красавчика, которого встретила в Черном особняке, – он назвал себя отравителем. Нет, это не может быть простым совпадением, думала Лин, когда экипаж поехал по Арсенальной улице в сторону выхода. Все нити сходились в одной точке; все вели к Королю Старьевщиков, как нити паутины, ведущие к пауку, сидящему в центре. Но кто она сама, размышляла Лин: наблюдатель или муха, которой скоро суждено попасться в лапы хищнику?

Когда люди Арама покинули дворец и камень-источник не мог больше удерживать в себе силу, королева Адасса поднялась на крышу башни Балал, и сердце ее едва не разорвалось от страха: за городскими стенами собрались армии королей-чародеев. Она призвала к себе Макаби и сказала: «Ты моя правая рука, но сейчас ты должен меня покинуть. Оставь меня и спасай наш народ».

Макаби не хотелось уходить, но он подчинился приказу. Он собрал народ Арама и объявил, что им следует спасаться бегством, пока королева будет сдерживать вражеские армии. «Мы должны покинуть Арам, нашу землю, – сказал он. – Пожар войны уничтожит ее. Но душа Арама – это его народ, и наша страна будет жить вечно, потому что мы унесем с собой в изгнание память о ней».

Великая печаль охватила людей, они причитали и оплакивали свою судьбу, но последовали за Макаби на запад, в неизвестные земли, не обозначенные на картах.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 15

Кел молча шел за Джерродом по Арсенальной улице. (Мысленно он ругал себя за глупость – ведь следовало с самого начала предвидеть, что «пауки» немедленно доложат Джерроду о его появлении в Лабиринте. В конце концов, Лабиринт был территорией Бека.)

Наконец они подошли к какому-то складу с замазанными краской окнами. Джеррод повел Кела по длинному коридору со странными полосатыми стенами; присмотревшись, Кел понял, что это просто краска слезала длинными узкими пластами. Чешуйки засохшей краски хрустели под ногами, как осенние листья. В дальнем конце коридора двигались какие-то огни, оттуда доносились голоса.

Коридор упирался в дверь, за которой находилось просторное помещение. Изумленный Кел на несколько мгновений остановился на пороге. Потолок был таким высоким, что его не удавалось разглядеть в полумраке; стеклянные лампы освещали зал, который, видимо, представлял собой заброшенную верфь. Много лет назад верфи перенесли из города в Арсенал. С потолка свисали ржавые крючья, на которых когда-то сушились паруса. В тени недостроенного корабля, за перевернутым «вороньим гнездом», шесть или семь мужчин играли в ландскнехт. Вместо денег использовались блестящие перламутровые фишки.

Не все присутствующие были заняты игрой. По залу ходили мужчины и женщины в темно-синих бархатных костюмах – очевидно, служащие Бека; они обменивали фишки на деньги и раздавали бутылки вина. Несколько молодых мужчин, сидя в старых шлюпках, заваленных подушками, пили пастиссон необычного ядовито-зеленого оттенка, который был запрещен, так как вызывал галлюцинации. Один спал с блаженной улыбкой на лице, привалившись к ржавому якорю и прижимая бутылку к груди. Эти люди выглядели приличнее основной массы обитателей Лабиринта – они были одеты в парчу и шелка, увешаны золотыми цепями и бриллиантами. Кел не узнал никого из них и решил, что это не аристократы с Горы, а сыновья богатых купцов и ремесленников.

С другой стороны, размышлял он, почему бы Монфокону и Фальконету не заглянуть сюда? Или Ровержу, или даже Конору? Конор утверждал, что никогда не видел Проспера Бека, но это не означало, что Проспер Бек никогда не видел его.

Вдоль стен были расставлены койки, выдранные из корабельных кают. От игорного зала их отгораживали полупрозрачные занавески; когда они с Джерродом проходили мимо, Кел заметил движение за занавесками. Там извивались мужские и женские фигуры, слышались приглушенные вздохи, шуршание, время от времени на фоне черного бархата мелькало голое тело.

– Здешние шлюхи работают на Бека, – объяснил Джеррод, обернувшись. – Платят неплохо, и мы, «пауки», их защищаем в случае чего. Пока ты тратишь деньги на игорные фишки, их услуги бесплатны.

Занавеска покачнулась, и Кел увидел девушку: крашеные волосы, темно-синяя бархатная маска. Мужская рука обхватила ее сзади, забралась за корсаж. Проститутка поморгала, опустила веки. Занавеску задернули.

Кел подумал о Силле и Меррене. О Лин. В последнее время ему слишком часто приходится целоваться, подумал он. Скоро он превратится в романтического разбойника из истории сказочника: «Он поцеловал ее, но не сказал больше ни слова и исчез в ночи».

Кел не мог бы сказать, что ему это не нравилось – поцелуй Лин оказался на удивление приятным, – но он достаточно хорошо знал самого себя и понимал, что пока не нашел того, что искал.

Во всяком случае, кувыркание на койках его не привлекало. В подобном публичном разврате было что-то отчаянное. Когда они с Джерродом направились к бархатной занавеси, отгораживавшей часть помещения, Кел чуть не столкнулся с молодым малгасийским моряком, который поправлял рукав рыже-вато-коричневой куртки. Однако Кел успел заметить свежие следы от уколов на сгибе локтя. Он на мгновение встретил взгляд мальчишки – его зрачки были расширены. Вот так оно и начинается, подумал Кел; скоро этот матрос присоединится к истощенным пристрастившимся, валяющимся в трущобах Лабиринта.

– Значит, это и есть штаб-квартира Бека? – спросил Кел, когда Джеррод отодвинул занавесь.

Он увидел шаткую лестницу. На стенах висели лампы, в углу стояли штабеля ящиков; на ярко-зеленых этикетках было написано: «Поющая обезьяна». Странное название для вина.

Джеррод начал подниматься по лестнице.

– Одна из многих, – ответил он. – Бек не такой, как твой Король Старьевщиков со своим Черным особняком и идиотскими потугами изображать джентльмена. Он владеет двумя десятками зданий, в каждом из которых действует какое-нибудь заведение, и перемещается между ними. Сегодня он проводит ночь на фабрике, завтра – в заброшенном храме. Весьма предусмотрительно, знаешь ли.

– И как ты попал к нему на службу? – спросил Кел.

Они поднялись на тесную лестничную площадку. Но Джерроду, похоже, надоела пустая болтовня.

– Не твое дело, – отрезал он и плечом толкнул дверь. Заскрипели ржавые петли.

Пройдя по очередному короткому коридору, они с Джерродом вошли в какую-то комнату. Кел решил, что когда-то она была конторой фабрики. Она напоминала капитанскую каюту: стены были выкрашены в темно-синий цвет и завешаны пыльными картами далеких стран. Большую часть помещения занимал письменный стол из орехового дерева.

Перед столом стоял пустой деревянный стул, а за столом сидел мужчина. Быстро оглядев Кела, он обратился к Джерроду.

– Хорошо, – произнес он гортанным голосом. – Ты его привел.

Значит, это и был Проспер Бек.

Бек оказался крупным мужчиной; для Кела это почему-то стало неожиданностью. У него были широкие плечи, грудь, похожая на бочонок, мясистый нос, неоднократно сломанный и сросшийся неправильно. Квадратная челюсть заросла щетиной. Сюртук из дорогой парчи, алой с серебристым отливом, странно смотрелся на человеке с бычьей шеей и ладонями, напоминавшими по размеру суповые тарелки. В общем, Кел обнаружил, что Бек совершенно не такой, каким он его воображал.

Что ж, подумал он, поделом тебе. Почему твои представления о незнакомых людях обязательно должны совпадать с реальностью?

Кел рассматривал бандита, размышляя, с чего начать. Очень давно, начиная изучать etiqueta[25]в Маривенте, он жаловался Майешу и говорил, что не понимает, зачем нужно запоминать сто разных способов приветствовать иностранных аристократов, правильные способы уклоняться от ответов, не обидев собеседника, поклоны, уместные в разных ситуациях.

«Политика – это игра, – сказал тогда Майеш. – Хорошие манеры – инструмент, которым ты будешь пользоваться в этой игре. А эта игра не менее опасна, чем поединок на мечах. Можешь считать, что этикет – это своего рода доспехи».

Итак, Кел мысленно надел свои «доспехи». Вежливые улыбки вместо поножей и латных рукавиц; уклончивые, ничего не значащие ответы вместо наручей; бесстрастное выражение лица вместо шлема и забрала.

– Можно присесть? – заговорил он.

Бек кивнул на стул.

– Садись.

Кел опустился на неудобный деревянный стул. Он чувствовал на себе взгляд Джеррода, который стоял у стены, скрестив руки на груди. Кел был не настолько наивен, чтобы считать, будто за ним наблюдает только Джеррод. Наверняка еще несколько «пауков» были готовы броситься на помощь Беку в случае, если Кел сделает неверное движение. Хотя ему не показалось, что Бек нуждается в помощи.

– Ты кузен принца, – пророкотал Бек. – Анджуман из Мараканда. Какое послание ты принес мне из дворца?

– Я пришел не от имени Дома Аврелианов, – сказал Кел. – Я действую от имени принца Конора. Он не знает, что я здесь. Никто не знает.

«Вот оно», – подумал Кел. Он продемонстрировал свое уязвимое место, выложил карты на стол. Он пришел без поддержки дворца. Он был совершенно один.

– Вот как, – произнес Бек. – Во дворце знают насчет долга Конора? О десяти тысячах крон?

– Об этом знаю только я, – ответил Кел. – Как только о долге станет известно королю, ситуация выйдет из-под контроля. Никто не знает, что он предпримет. Но в его распоряжении имеется армия, не говоря уже об Эскадроне стрел.

Проспер Бек слегка улыбнулся.

– Ты мне угрожаешь, но не напрямую, – заметил он. – Забавно. А теперь ответь на такой вопрос: почему ты хлопочешь за Конора Аврелиана?

– Потому что он мой родственник, – тщательно подбирая слова, ответил Кел. «Наверняка даже преступники преданы своей семье».

– Значит, вы с принцем близкие друзья? Он тебе доверяет?

– Да.

– В таком случае ты, наверное, удивишься, если я скажу, что он заплатил долг сегодня утром, – произнес Бек, сверкнув глазами. – Полностью.

У Кела перехватило дыхание. Он заставил себя думать о «доспехах». «Помни, нельзя поднимать забрало». Нейтральным тоном он произнес:

– Все десять тысяч крон?

– Выходит, ты все-таки удивлен, – самодовольно ответил Бек.

– Меня удивляет то, – сказал Кел, – что ты согласился встретиться со мной, хотя Конор тебе уже заплатил.

Он нарочно не стал говорить «вернул долг».

Бек откинулся на спинку стула. Его взгляд скользнул по лицу и фигуре Кела. Глаза у него были темные и тусклые, как две высохшие гальки.

– Ты ухитрился подсыпать яд Джерроду. Это показалось мне… необычным. После этого я заинтересовался тобой.

Джеррод откашлялся.

– Допустим, с принцем мы пока в расчете, – продолжал Бек, – но я восхищаюсь хладнокровными людьми, а ты, я вижу, из таких. Уверен, тебе хочется узнать, откуда взялись деньги, на которые я основал свое дело. А именно, кто из обитателей Горы дал их мне. Да, есть один человек, который, скажем так, настроен против властвующего дома. Именно от этого человека, – он улыбнулся одними губами, – исходила идея выкупить долги Конора Аврелиана. От него же я получил необходимую сумму на дело.

Сердце Кела колотилось о ребра.

– И почему я должен верить в то, – произнес он, – что ты готов выдать своего покровителя?

Бек презрительно фыркнул.

– А почему бы и нет? Если этот враг принца окажется в Ловушке, мне достанутся все десять тысяч, а не только моя доля.

– Ты предлагаешь мне назвать имя того, кто предал Дом Аврелианов, – произнес Кел. – Но пока не сказал, что хочешь получить взамен.

– Я полагаю, ты знаком с Антонеттой Аллейн, – сказал Бек.

В наступившей тишине можно было бы услышать, как падает на пол пушинка. Кел подумал о своих воображаемых доспехах, но на этот раз не помогло. От гнева у него потемнело в глазах, задрожали руки. Он оглянулся на Джеррода, как будто Джеррод мог ему чем-то помочь, но тот высунулся в коридор и вполголоса разговаривал с юношей в синем бархатном костюме.

– Но мне нужна не сама она, – усмехнулся Бек, когда мальчишка вышел, – а украшение, которое ей принадлежит. Золотой медальон в форме сердечка.

– Мне кажется, это недорогая вещица, – не удержался Кел. – Зачем?..

– Я хочу получить то, что спрятано внутри, – объяснил Бек. – Информацию.

– Информацию, которая может ей навредить? – процедил Кел.

– Она слишком богата и ее слишком хорошо охраняют, чтобы ей можно было навредить, – рассеянно сказал Бек. – Но заметь, сведения, которыми я располагаю, могут спасти твоего драгоценного принца и даже Дом Аврелианов. – Он покачался на стуле. – Добудь для меня этот медальон. После этого поговорим.

– А если я не сумею достать его?

– Тогда я не буду с тобой разговаривать. И получится, что ты приходил сюда напрасно. – Бек пожал массивными плечами. – Больше мне нечего сказать, кузен принца. Уходи.

Кел поднялся. Бек наблюдал за ним своими странными черными глазами, похожими на камешки или пуговицы. «Какого черта», – подумал Кел. Почему бы и не спросить, терять нечего. В надежде застичь Бека врасплох он произнес:

– Где Конор взял деньги, чтобы заплатить тебе?

Бек выставил руки ладонями вперед.

– Не знаю, – сказал он. – И знать не хочу. Мне плевать. Одно только странно: он заплатил сартскими лирами. – Бек хмыкнул. – Хотя какая разница. Золото есть золото.

– Тебе надо спуститься, – обратился Джеррод к нему. – Там клиенты поссорились за картами. Сейчас будет драка.

Бек встал из-за стола и, даже не взглянув на Кела, вышел из комнаты.

Кел смотрел ему вслед. В Беке было что-то странное; что-то в его внешности и поведении настораживало Кела, что-то казалось ему не вполне естественным, но он не мог пока понять, что именно. Он снова опустился на стул, подождал немного, но ни хозяин кабинета, ни его помощник не возвращались. Кел пожал плечами.

– Ну хорошо, – пробормотал он. – Не надо меня провожать.

Когда Лин вернулась в Солт, у нее возникло такое чувство, будто она совершила не поездку в Лабиринт, а путешествие в дальние страны. Она сама удивилась радости, испытанной при виде его ворот и стен, и подумала: неужели Джозит чувствует себя так же, возвращаясь из поездок по Золотым Дорогам? (Но решила, что нет; он всегда был рад видеть ее и Мариам, однако оставался задумчивым, отстраненным. Лин казалось, что даже во время короткого отдыха в Солте он мысленно блуждает по чужим краям.)

Она сразу отправилась в Этце Кебет, Дом Женщин, и нашла на кухне Хану. Женщина покачала головой, увидев Лин.

– Мари спит, – произнесла она. – Сегодня ей было плохо. Пришлось дать ей чаю со страстоцветом, чтобы она успокоилась. – Хана прищурилась. – Чего ты ей наговорила?

– Я? Ничего! – возмутилась Лин. – Она увидела на Рута Магна карету с малгасийским гербом. Это ее сильно потрясло.

– Ах вот как. – Хана играла с бусинами, украшавшими ее рукава. – Я подумала… может быть, это имеет какое-то отношение к Тевату. К Празднику Богини. – Она покачала головой. – Откуда мне было знать, что с ней случится такое… Мариам потребовалось немало времени на то, чтобы успокоиться и понять, что в Кастеллане она в безопасности. И после этого увидеть здесь малгасийскую карету…

– Она сказала что-то насчет вамберж, – вспомнила Лин.

– В Фаваре так называли отряд телохранителей королевы, – объяснила Хана. – Они носили серебряные маски в виде волчьей морды. И охотились на ашкаров на улицах города, как волки охотятся на кроликов.

Женщина содрогнулась, словно в комнате внезапно стало холодно, и жестом подозвала к себе Лин.

– Дорогая моя девочка, – произнесла Хана, обняв Лин одной рукой за талию, – ты в последнее время слишком часто бываешь в городе. Будь осторожна.

«Если бы ты только знала», – подумала Лин. Поцеловав изборожденный морщинками лоб Ханы, она вышла на улицу. Наступила ночь. Шагая по улицам Солта к своему дому, Лин заметила свет на площади и вдруг вспомнила, что на сегодня была назначена свадьба Меза и Рахель. И ей стало стыдно.

Лин поспешила на площадь Катот. Там было светло. С ветвей смоковниц и миндальных деревьев свисали круглые стеклянные лампы, похожие на миниатюрные луны. Ступени шуламата и каменные плиты площади были усыпаны лепестками алых и белых роз.

На длинных столах, покрытых тонкими белыми льняными скатертями, Лин увидела остатки свадебного пиршества – бокалы с недопитым вином, крошки бисквитов и сладких пирогов. Она, закрыв глаза, представила себе, как это было.

Вот Мез и Рахель в лучшей одежде и украшениях обнимают друг друга, махарам с церемониальным посохом возносит хвалу Богине за ее дары молодым: «радость и взаимную любовь, веселье и песни, дружбу и заботу друг о друге, мир и согласие». Потом молодоженам подносят подарки: серебряные кубки для обряда благословения, изготовленные в Хинде; золотые магические чаши из Ганзы; молитвенники из Мараканда в кожаных переплетах, украшенных полудрагоценными камнями. По традиции, свадебные подарки всегда представляли собой импортные вещи из далеких стран, как напоминание о том, что ашкары, их братья и сестры, живут во всем мире. О том, что ашкары Кастеллана не одиноки.

Но Лин внезапно ощутила приступ одиночества. Приехав из Лабиринта, она решила, что неплохо бы навестить Мариам в Доме Женщин, но было уже поздно, и она не захотела будить подругу. И, сама не зная почему, Лин пошла совершенно в другую сторону.

Как обычно в те редкие вечера, которые Майеш проводил в Солте, он сидел на веранде своего небольшого белого дома, окруженный клубами лилового дыма из трубки. Тяжелое кресло-качалка из розового дерева было подарком шэньчжоуского посла; в детстве Лин любила рассматривать искусно вырезанные узоры: птиц, цветы, драконов.

Луна светила так ярко, что Майеш не стал зажигать фонарь. Лин поднялась на веранду. Дед наблюдал за ней из-под кустистых бровей; ей показалось, что ее появление ничуть не удивило его.

– Ты был на свадьбе? – спросила она, присев на перила. – Меза и Рахель, я имею в виду.

Майеш отрицательно покачал головой.

– Я был занят во дворце, – произнес он. – Прибыла делегация из Малгаси.

Еще несколько недель назад Лин рассердилась бы. Ну конечно, он был занят во дворце, подумала бы она. Это же Майеш, и те, кто живут за пределами Солта, для него важнее ашкаров. Но сейчас она была не в состоянии разозлиться на него. Лин и сама совсем забыла о свадьбе Меза; она сама стояла среди остатков пира, на площади, давно покинутой гостями, понимая, что жизнь Солта течет мимо, а она, Лин, лишь наблюдает за ней со стороны.

– Я слышал, ты опять привлекаешь к себе ненужное внимание, – сказал Майеш. – Надоедала махараму с просьбами допустить тебя в шуламат?

– Это Хана тебе насплетничала?

– Я дипломат, – бесстрастно произнес Майеш, – а дипломаты не выдают свои источники.

Лин не сразу поняла, что он шутит. Дед, который шутит с внучкой. «Ну хорошо».

– А мне казалось, ты недолюбливаешь махарама.

– Наша работа заключается не в том, чтобы любить друг друга, – заметил Майеш. – Наша работа – служить Солту, хотя мы служим ему по-разному. – Он положил трубку на стол. – Ты очень похожа на свою мать, – продолжал он, и Лин напряглась. – Ты не сдаешься, всегда настаиваешь на своем, отказываешься смириться с существующим положением вещей. Ты постоянно борешься. За что-то новое, за что-то лучшее.

– Разве это плохо?

– Не обязательно, – ответил Майеш. – Солт – мирное место, но он тесен. Вот почему я стал советником короля.

– Солт был для тебя слишком тесен? – Лин хотела произнести это с презрительным выражением, но невольно выдала свое любопытство.

– Ты сама знаешь, что нас очень мало, – говорил Майеш, – и я давно понял: по этой причине мы уязвимы. Мы играем свою роль, роль ашкаров: живем в пределах Солта, продаем магические амулеты людям Кастеллана, но не смешиваемся с ними. Довольствуемся тем, что даем советы чужакам относительно законов, которые не имеют к нам отношения, прав, которых мы сами лишены. Существует только один голос, который говорит от имени ашкаров за этими стенами, который способен высказаться в защиту ашкаров перед сильными мира сего.

– Твой голос, – сказала Лин.

– Голос королевского советника, – поправил ее Майеш. – Это не обязательно я. До меня эту роль играл другой. Мне недолго осталось занимать пост советника, Лин. Настанет время, когда мне придется обучать преемника. Возможно, мне понадобится человек, который достаточно умен для того, чтобы проникнуть в Маривент против воли принца. Человек, который, подобно мне, находит Солт тесным.

Лин поморгала. Нет, не может быть, она не так поняла его слова. Но дед смотрел ей в глаза, и она видела в его зрачках две крошечные белые точки – отражения луны.

– Ты имеешь в виду…

Майеш поднялся с кресла и негромко закряхтел, держась за поясницу.

– Уже поздно, и мне, старику, пора в постель. Доброй ночи, Лин.

Это означало, что разговор окончен.

– Доброй ночи, – сказала она, и дед ушел в дом.

Когда Лин на обратном пути пересекала площадь Катот, она заметила серую мышку, которая грызла крошки медового пирога. Животное замерло, уставившись на Лин маленькими блестящими глазками.

«Не бойся, мышка, – подумала она. – Мы с тобой похожи друг на друга – меня тоже не рады видеть здесь».

Кел собирался на обратном пути оставить сообщение для Короля Старьевщиков. Но, покинув Лабиринт, он направился не к Садку, а в сторону Горы, сказав себе, что с Андрейеном можно будет связаться позднее. Сначала ему нужно было разгадать загадку, которую задал ему Бек, однако прежде всего требовалось понять, каким образом Антонетта Аллейн оказалась замешанной в эту историю.

Во дворце было темно; свет горел лишь на верхних этажах нескольких зданий. Единственное окно Звездной башни сияло; Кел подумал, что оно похоже на глаз, внимательно наблюдающий за Кастелланом. Кел представил себе короля в его кабинете, представил, как тот глядит в телескоп под присмотром Фаустена. Он подумал, что недооценил маленького человечка, и вспомнил слышанную когда-то фразу Джоливета о том, что самые маленькие змеи – всегда самые ядовитые.

Кел шел через огромную лужайку, мокрую от росы. Он ужасно устал и не знал, как быть дальше. Проспер Бек удивил его. Ему не давало покоя ощущение, что этот человек играет роль. И еще он размышлял о том, встревожило ли Конора его исчезновение или он был слишком пьян и ничего не заметил. Кел надеялся, что Фальконет выполнил его просьбу и отвлек принца.

Задумавшись и глядя себе под ноги, он едва не наткнулся на блестящую черную карету, оставленную во дворе кастеля Митата. Карета была массивной, роскошной, и ее дверцы напоминали огромные темные крылья. Она походила на какого-то ночного хищника, подстерегающего добычу. На дверях поблескивала серебристая эмблема – волк с оскаленными клыками.

«Малгасийская карета», – понял Кел. Значит, госпожа посол прибыла. Он вспомнил слова Шарлона: «Она приехала, чтобы уговорить Конора жениться на принцессе Эльсабет». И он был прав, хотя следовало бы выразиться более изящно. Скоро все нагрянут сюда, будут обхаживать принца: сейчас это посол Малгаси, потом приедут дипломаты из Кутани, Сарта, Ганзы и прочие. И никто из них, думал Кел с усталой улыбкой, не понимает, каким упрямым может быть Конор.

Кел вошел в башню и поднялся в комнаты, которые делил с принцем. У дверей, как обычно, дежурили солдаты Дворцовой гвардии; Кел кивнул им и, проскользнув внутрь, беззвучно прикрыл за собой дверь.

Конор спал. Полоса лунного света падала ему на спину. Он был в сорочке и брюках и почему-то в одной туфле. Келу хотелось тряхнуть принца, разбудить его, потребовать ответа, узнать, каким образом он ухитрился найти деньги. Но спящий Конор показался ему таким юным, безмятежным и беззащитным. Он лежал на боку, подложив руку под голову. Запястья, глаза, горло – Келу стало страшно и больно, как всякий раз, когда он обращал внимание на уязвимые места Конора.

Когда они были моложе, каждый синяк принца заставлял его ощущать тяжкое бремя вины, свою никчемность, неспособность защитить Конора, стать его надежными доспехами. В те времена он считал, что у принца нет от него тайн. Теперь понял, что ошибался.

Конор вздохнул, перевернулся на спину, но не проснулся. Кел сел на свою кровать и уставился в темноту. Он узнал тайну Конора – долг, непонятные отношения с Проспером Беком; но что это дало ему? Что хорошего из этого вышло? Принц заплатил долг без его помощи, а Кел от Бека ничего не узнал.

Пока, по крайней мере. Для того чтобы получить информацию, он должен обмануть, предать Антонетту. Но этот путь вел во тьму. Неужели его долг состоит в том, чтобы украсть или отнять у нее медальон? Неужели ради того, чтобы защитить Конора и Дом Аврелианов, он обязан совершить преступление или, во всяком случае, гнусный поступок?

Кел долго лежал без сна и размышлял, но так и не выбрался из заколдованного круга. В одном он был твердо уверен: впервые его понятие о долге противоречило представлениям о том, что правильно и неправильно. Любопытно; он не знал, что у Кела Сарена сохранились собственные понятия о добре и зле после стольких лет, проведенных в Маривенте.

Короли-чародеи смотрели на фигурку Адассы, стоявшей на верхушке башни, и смеялись. Она одна, говорили они друг другу, а у нас армия; она молода, а мы опытные военачальники. На то, чтобы ее уничтожить, не потребуется много времени.

Но пламя камня-источника, который Адасса держала в руке, горело ярче, чем прежде, потому что он питался добровольно отданной силой. Когда армии чародеев хлынули на стены Арама, сама земля обратилась против них: у ног их разверзались огненные ямы, живые изгороди из колючих растений вырастали у них на пути. Песчаные смерчи и огненные столбы приходили из пустыни и рассеивали войско захватчиков.

Битва продолжалась без передышки два дня и две ночи; все это время Адасса оставалась на башне Балал, и казалось, что сила ее не иссякнет никогда. Чародеи пришли к Сулеману и сказали: «Эту войну не выиграть с помощью одной лишь магии. Она женщина, и она влюблена в тебя. Отправляйся в город, поднимись на башню и заруби ее мечом. Тогда мы завоюем Арам».

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 16

Весь следующий день Келу казалось, что он медленно сходит с ума.

Почему-то он решил, что Конор при первой же возможности поспешит сообщить ему о благополучном окончании истории с Проспером Беком. Но ничего подобного не произошло. Конечно, Кел понимал, что как раз возможности завести такой разговор у Конора практически не возникало. Когда Кел проснулся – что произошло ближе к полудню, – Конор уже сидел за порфировым туалетным столиком, вытянув перед собой руки, а прислужница наносила на его ногти серебристый и алый лак. Одновременно принц спорил с Майешем, который расхаживал по спальне из угла в угол.

– С одной стороны, необходимо снизить напряженность в отношениях с Малгаси, – говорил советник. – С другой стороны, слишком тесные связи с этим государством нежелательны. Их обычаи и порядки абсолютно чужды Кастеллану.

– Я думал, нам просто нужно заручиться разрешением на пользование торговыми путями, которые проходят через их территорию, – произнес Конор и тряхнул руками, чтобы лак быстрее высох.

Служанка убирала свои баночки и кисточки.

– Все, что выходит за рамки…

Заметив, что Кел проснулся и сел, принц подмигнул ему.

– Доброе утро. День только начинается, а ты уже передо мной в долгу – я уговорил Майеша дать тебе поспать лишний час.

Да, он выглядит спокойным и довольным собой, подумал Кел, как человек, который только что успешно решил серьезную проблему. Однако Кел отлично знал, что принц превосходно умеет изображать спокойствие и благодушие в любой ситуации. Совсем недавно Ловец считал, что только он может видеть Конора насквозь и угадывать его настроение, но события последних недель поколебали его уверенность.

Майеш строго посмотрел на принца.

– Некоторым свойственно упускать из виду, – произнес он, – тот факт, что подготовка к правительственным обедам занимает немало времени. Кел, вставай; портные придут с минуты на минуту, вам с Конором нужно примерить вечерние костюмы.

Кел зевнул и слез с кровати.

– Вообще-то, соглашаясь туда идти, я надеялся на то, что обо мне забудут.

– И напрасно, – буркнул Майеш. – Напомню, что на приеме будет присутствовать сена Анесса, посол Сарта. И поскольку она неравнодушна к Келу Анджуману, тебе поручено отвлекать ее, чтобы принц и королева могли без помех заняться делом, ради которого и был устроен этот обед, – нормализацией отношений между Кастелланом и Малгаси.

«Она неравнодушна к Келу Анджуману». Майеш не сказал: «Она неравнодушна к тебе». Но старик прав, подумал Кел, когда появились портные и Конор лениво поднялся на ноги. Кел Анджуман – это не он, Келлиан Сарен. Сена Анесса не знает его, она знакома с небогатым молодым аристократом из Мараканда и испытывает интерес именно к этому вымышленному кузену принца.

– Я же сказал тебе, что увильнуть не удастся, – заметил Конор. И улыбнулся.

Так он улыбался в детстве, когда повар, дон Валон, ловил их за кражей сладких пирожков. Как будто все происходящее казалось ему игрой.

Майеш вышел, и портные принялись за работу. Они суетились вокруг Кела и Конора, как курицы-наседки. Принц не мог выбирать одежду для официального мероприятия по своему усмотрению. Следовало учитывать тонкости политики. Требовалось отдать дань уважения Малгаси, но нельзя было забывать и о Кастеллане. Естественно, принц не мог надеть серебряный и пурпурный цвета другого государства, однако красный тоже исключался. Был найден компромисс – бордовый цвет. Для Конора приготовили шелковую рубашку, расшитый золотом облегающий жилет из бархата винного оттенка, парчовые штаны. Манжеты были украшены кроваво-красными рубинами. Конору дали понять, что плащ с перьями лебедя будет неуместен, и ему, несмотря на неудовольствие, пришлось с этим смириться.

Одежда Кела была выдержана в нейтральных тонах; ему принесли светло-серые вещи и вещи цвета выгоревшего льна. Пепел и сливки, думал он, одеваясь. Его внешний вид словно намекал на то, что он – ничтожное существо, недостойное внимания высокопоставленных лиц.

Он надел под бледно-серый фрак кожаные наручи со скрытыми клинками, хотя портные говорили, что это испортит силуэт.

– Это же правительственный обед, сьер Анджуман; вам едва ли понадобится оружие!

Кел окинул слуг ледяным взглядом.

– И все же я их оставлю.

Даже после ухода портных, которые должны были до ужина перешить и поправить кое-что в костюмах, у него не появилось шанса переговорить с Конором наедине. Кел ушел в тепидарий, а принца атаковали слуги: ему подстригали волосы, подводили глаза тушью (так пожелала Лилибет), выбирали для него украшения и корону, на его скулах серебряной краской рисовали крошечные звездочки. Кел был рад убраться подальше от всего этого; Конору необходимо было поддерживать репутацию Дома Аврелианов, но никого не волновало, как выглядит Кел Анджуман. Хватало и того, что его ногти, волосы и одежда были чистыми и опрятными.

Когда вернулись портные с готовыми костюмами, в комнатах принца уже находилась донна Талин, дворцовый церемониймейстер. Ее задачей было освежить в памяти принца и его «кузена» основные фразы на малгасийском, которые могли понадобиться им вечером: как приветствовать посла, как передать наилучшие пожелания королеве Ирен Белмани, как осведомиться о благополучии принцессы Эльсабет.

– Недавно я узнал от одного малгасийского господина новое выражение, – сообщил Конор, поправляя золотую корону и убирая со лба темные локоны. – «Keli polla, börzul».

– Монсеньер, это непристойность! – ахнула донна Талин.

– Но, мне кажется, вставив эту фразу в разговор, я продемонстрирую превосходное владение языком, – с невинным видом произнес принц. – Вы так не считаете?

К этому моменту Кел сдался. Смирился с тем, что сегодня у него не получится поговорить с Конором о серьезных вещах. Все равно у того было неподходящее настроение. Кел решил подождать до завтра и, не выдавая себя, попытаться незаметно выведать у принца правду о золоте и о том, откуда оно взялось.

И сейчас, сидя за роскошно сервированным столом в Сияющей галерее, Кел не жалел о своем решении. Несмотря на старания Лилибет оживить беседу, несмотря на время и деньги, затраченные на украшение зала, и усилия дона Валона, направленные на услаждение взыскательного вкуса гостей, атмосфера оставалась довольно напряженной. Требовалось сосредоточиться, некогда было думать о Беке, долгах и Короле Старьевщиков.

Обед начался неплохо. Лилибет, занимавшаяся интерьером, превзошла саму себя, и посол Сарани рассыпалась в похвалах. (Естественно, все следы «комнатной стрельбы из лука» были уничтожены; дыры в гобеленах зашили с рекордной быстротой, а стены задрапировали полупрозрачными шелковыми тканями цветов Малгаси.)

Тяжелый королевский стол сняли с возвышения и поместили в центре Сияющей галереи. В оформлении зала использовали различные оттенки цвета Малгаси – начиная от пурпурного жатого бархата, которым были обиты кресла, и заканчивая фарфоровыми тарелками, расписанными сливами. В вазах из сиреневой яшмы стояли букеты гелиотропа и лаванды, а бордовые хрустальные бокалы Лилибет получила со складов Дома Сарду. На ручках вилок и ножей извивались аметистовые змейки со сверкающими алмазными глазами.

Рассадке гостей было уделено особое внимание. Кел сидел рядом с сеной Анессой, которая вслух восхищалась обстановкой и посудой и как будто бы не проявляла недовольства тем, что ее игнорировали. Конора усадили напротив госпожи Сарани, почти во главе стола, рядом с пустым креслом, оставленным для короля Маркуса.

Вдоль стены за креслом короля выстроились воины Эскадрона стрел. Кел не без удивления увидел среди них легата Джоливета, который с каменным лицом рассматривал малгасийского посла. Интересно, что ему понадобилось сегодня вечером в Сияющей галерее? Обычно Джоливет держался поблизости от Маркуса.

Настроение изменилось, когда Лилибет объяснила, что глава государства занят астрономическими наблюдениями и не сможет присутствовать на приеме. «Какая-то новая звездная система, – непринужденно произнесла Лилибет. Когда она поворачивала голову, изумруды в ее колье вспыхивали. – Для ученых это вопрос исключительной важности, хотя тем из нас, кто вынужден жить здесь, на бренной земле, он может показаться второстепенным».

Сарани пришла в ярость. Кел мысленно согласился со словами Конора, который вчера заявил, что находит ее устрашающей. Это была высокая, очень худая женщина лет сорока с узким лицом хищной птицы. Ее темные волосы были собраны в тугой пучок, украшенный дюжиной сверкающих булавок. Огромные черные глаза на белом лице походили на пустые глазницы черепа. Но, несмотря на чрезвычайную худобу, у нее был какой-то голодный взгляд – как будто ей хотелось проглотить весь мир.

– Вы, разумеется, шутите.

Королева приподняла искусно выщипанную бровь. Конор рассеянно постукивал кончиками пальцев по подлокотнику кресла, и Кел вдруг осознал: ему давно уже не приходилось видеть, чтобы гостей удивляло отсутствие короля на официальных мероприятиях. Все знали, как ведет себя монарх Кастеллана, и мирились с его причудами, не требуя объяснений.

– А Матиас Фаустен? – осведомилась Сарани.

Ее акцент был едва заметен. Высокопоставленные дипломаты бегло говорили на девяти-десяти иностранных языках. Конор освоил восемь, Кел – семь.

– Он придет?

– Кто, астроном? – удивилась Лилибет.

– Он же родом из Малгаси. Я знала его, когда он служил педагогом при дворе в Фаваре, – объяснила Сарани. – Я бы хотела пообщаться с ним.

– Разумеется, это можно устроить, – произнесла Лилибет, овладев собой. – Мне известно, что он был преподавателем в ведущем университете вашей столицы…

– В Ягеллонском университете, – добавил Конор и холодно улыбнулся Сарани.

Она уставилась на него своими голодными глазами.

– В Малгаси образование ценится очень высоко, – заявила она. – Граждане имеют право бесплатно посещать лучшие учебные заведения. Среди членов королевской семьи немало ученых людей. Принцесса Эльсабет умна и начитанна; уверена, вы, ваше высочество, найдете ее достойной спутницей жизни.

Это была странная фраза. Настолько странная, что Келу показалось, будто он ослышался. «Достойная спутница жизни?» Обычно дипломаты, прощупывая почву для династического брака, выражались более завуалированно. Да, Майеш включил Эльсабет Белмани в свой список женихов и невест, но все равно послу не следовало говорить о свадьбе Конора и Эльсабет с такой… абсолютной уверенностью.

Сарани, глядя в упор на изумленного Конора, продолжала перечислять достоинства малгасийской принцессы: она охотилась и ездила верхом, умела рисовать и петь, знала одиннадцать языков и объездила весь Данмор. Разве Конор не считает, что путешествия лучше всего развивают ум?

Тем временем сена Анесса завела с Келом беседу о лошадях и пожелала узнать его мнение насчет скакунов Вальдерана. Правда ли, что они лучшие, или же маракандских лошадей недооценивают?

От попыток следить за двумя разговорами одновременно у Кела заболела голова; к счастью, через несколько минут потайная дверь, обычно скрытая за гобеленом, отворилась, и появились слуги. Они несли графины охлажденного вина и сорбета, серебряные блюда с айвой, сыром и мясными пирожками.

Ледяное розовое вино имело вкус вишни. О принцессе Эльсабет наконец забыли, и во главе стола зашла речь о дороге, которая должна была соединить Фавар с Кастелланом. Прокладка такой дороги, говорил Конор, будет способствовать развитию торговли; естественно, она пройдет через Сарт. Лилибет предложила трем странам разделить расходы поровну. Сена Анесса выглядела заинтересованной. Посол Сарани продолжала разглядывать Конора. Время от времени она подносила к губам бокал, приоткрывала рот, демонстрируя кончик розового языка, и делала крошечный глоток.

– Мы в Сарте тоже считаем, что путешествия приносят мудрость, – заметила сена Анесса, благосклонно улыбаясь. – Совсем недавно я вместе с нашей принцессой Аймадой совершила поездку в Тэсон, ко двору Гымчосона. Очаровательная страна. Их обычаи сильно отличаются от наших, но это так интересно.

– Насколько я понимаю, сейчас королевская семья готовится к свадьбе? – спросила Лилибет. – Я что-то слышала об этом.

– Да, это так, – сказала Анесса. – Принц Хан, второй сын короля, скоро женится.

Сарани наморщила лоб.

– Это наследник?

– В настоящий момент – да, – ответил Конор. – Если я правильно помню, престол в Гымчосоне наследует не старший по возрасту ребенок и не обязательно мальчик. Король назначает наследником отпрыска, которого любит больше всех.

– Да, и это приводит к борьбе между детьми короля, – заметила Анесса. – Очень занимательно. Невеста принца происходит из благородного рода Кан, и отец не слишком доволен его выбором. Это одна из богатейших семей страны, однако они замешаны в нескольких крупных скандалах.

– Ах да, – оживилась Лилибет. Она обожала сплетни. – По-моему, девица из семьи Кан как-то убила не то десять, не то пятнадцать человек из другого аристократического рода? Нам, если я правильно помню?

– Это скорее легенда, – пожала плечами Анесса. – Говорят, что члены семьи Нам съехались на поминки, а девица Кан перебралась через стену сада и перебила чуть ли не всех. После чего скрылась в какой-то черной карете – некоторые утверждают, что ее унесли по воздуху две дюжины черных лебедей. Уверена, что-то из этого произошло в действительности, но, естественно, не все. В любом случае принц Хан ничего не имеет против этих людей.

– Разве друзей может поссорить небольшая кровавая баня? – усмехнулся Конор.

Он вертел в пальцах хрустальный бокал, но Кел заметил, что он почти не пьет.

– Лично я, – продолжал Конор, – завидую смелости юного принца из Гымчосона. Я бы побоялся заключать брачный союз с девушкой или юношей из семьи убийц. Чтобы не стать следующей жертвой.

Посол Сарани улыбнулась – точнее, растянула губы.

– Вступление в брак – это всегда проявление смелости и веры в своего избранника. Особенно когда брак приводит к объединению двух великих держав.

Раздраженная сена Анесса откашлялась.

– Моя дорогая королева Лилибет, – заговорила она, – а где же Майеш Бенсимон? Я всегда рада выслушать его мудрые речи.

Лилибет не успела ответить: Сарани постучала вилкой по тарелке, чтобы привлечь к себе внимание.

– Я совсем забыла, – сказала она, – о том, что вы пользуетесь в государственных делах советами ашкара.

– Да, это верно, – подтвердил Конор. – Начало этой традиции положил император Макрин.

Сарани неприятно усмехнулась.

– Я заметила, что в вашем городе существует большой Солт. На улицах очень много ашкаров. Вы не считаете, что они способствуют распространению заразных болезней и росту преступности?

Гости и хозяева молчали, не зная, что отвечать; растерялась даже Лилибет, искусная в ведении светской беседы.

В глазах Конора появился опасный блеск.

– Ничего подобного, – отрезал он. – Ашкары – замечательные целители, они спасли жизни многим жителям Кастеллана и являются нашими самыми законопослушными гражданами. Среди нескольких сотен преступников, сидящих в Талли, нет ни одного ашкара.

– Вы молоды и наивны, Ur-Körul Аврелиан, – холодно произнесла Сарани. (Несмотря на ограниченные познания в малгасийском языке, Кел понял, что это слово означает «принц».) – Вам нравится Бенсимон – по крайней мере, вы сами так считаете. Ашкары обладают способностью притягивать к себе людей, очаровывать их. Это часть их дьявольской магии.

– Дьявольской магии? – вырвалось у Кела. Он знал, что следует молчать, но это было выше его сил. – Мне кажется, это слишком сильно сказано. В конце концов, ашкары – всего лишь люди, которые поклоняются другому божеству.

– И практикуют гиематри. – Сарани оглядела Кела с ног до головы и отвернулась от него, как от пустого места. – У нас в Малгаси любая магия считается дьявольской. Мы добились того, что наша страна стала Aszkarivan – свободной от ашкаров. В результате мы вступили в новую эру процветания.

– Это потому, что вы забрали себе золото, в спешке оставленное бежавшими ашкарами? – спросил Конор.

Кел понял, что на этот раз принц разозлился всерьез.

Он вспомнил то заседание в Палате Солнечных Часов, когда Майеш бесстрастно сообщил, что в Малгаси нет ашкаров. И вдруг понял, что показалось ему странным: никому не пришло в голову спросить у советника, куда же они подевались. Никто не задумался о его словах; никто не счел их достойными внимания.

Сарани смотрела на принца, раздувая ноздри. Обстановка накалилась, назревала открытая ссора. Кел подумал, что нужно встать, подойти к Конору, но в этот момент в дверях Сияющей галереи появился не кто иной, как король Маркус.

За ним семенил Фаустен. Ни тот ни другой не переоделись для парадного обеда, хотя король накинул тяжелый бархатный плащ поверх своей обычной одежды – простой рубахи и штанов. Плащ был скреплен на горле толстой золотой цепью, с которой свисала подвеска с крупным рубином. На Фаустене была мантия астронома, расшитая бисером. При виде маленького человечка Кел снова вспомнил их недавний разговор и пришел в ярость; Фаустен, напротив, не подал виду, что заметил Кела.

Маркус, не обращая внимания на озадаченные лица гостей, приблизился к столу и занял свое место. Лилибет смотрела на него, приоткрыв рот от изумления; Конор ничем не выдал своих чувств, но Кел заметил, что он крепко сжал ножку своего бокала.

Фаустен остановился за спинкой королевского кресла, и Кел заметил нечто странное в его выражении лица и осанке. Обычно он старался казаться меньше ростом, ни с кем не встречался взглядом, но сейчас расправил плечи, его глаза блестели. Буквально дрожа от возбуждения, астроном поклонился послу Сарани и приветствовал ее на малгасийском языке:

– Gyönora, pi fendak hi líta.

Это было вопиющим нарушением этикета; никто не имел права говорить прежде монарха. Сена Анесса возмущенно засопела, но Сарани улыбнулась своей безгубой улыбкой и обратилась к королю:

– Благодарю вас за то, что удостоили нас своим присутствием, Körol Маркус.

Маркус? А где же «ваше величество»? Кел покосился на Конора, но принц лишь пожал плечами.

Король наклонил голову.

– Таков мой долг, – ответил он тоном человека, обреченного на смерть, который знает, что не должен демонстрировать слабость и страх по пути на виселицу.

Очень странно.

Посол Малгаси ничего не ответила. Она смотрела на короля с выражением, которое Кел не мог истолковать. Да, этот взгляд был голодным – но в нем сквозило что-то еще. Нетерпение, отчаяние. Лилибет наблюдала за Сарани поверх кромки бокала со смесью досады и недоумения.

– Как это любезно со стороны его величества, – пробормотала Анесса, нарушая неловкое молчание, – оставить ради нас свои важные дела.

Король обвел бессмысленным взглядом сидевших за столом людей. На нем был богатый плащ с драгоценной застежкой, но на рукаве рубашки виднелась дыра; Кел решил, что Лилибет, наверное, готова провалиться сквозь землю от стыда.

– Я уже много лет не слышал малгасийского языка, – произнес Маркус, – и не видел герба с изображением волка. Это вызывает у меня определенные… воспоминания.

Кел заметил, что Конор помрачнел. Даже до своего добровольного «заключения» в Звездной башне король никогда не говорил о юности, проведенной в Фаваре.

Сарани, почувствовав изменение в настроении короля, обернулась к Конору.

– Возможно, отец рассказывал вам о красотах Фавара. О реке Эрзали, о дворце Лаина Кастел – но, согласитесь, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. – Она зааплодировала с деланым восторгом, как будто эта идея только что пришла ей в голову. – Принц Конор, может быть, вместо того чтобы принимать у себя нашу Milek Эльсабет, вы сами приедете к нам? Эльсабет будет вашим гидом. Никто лучше принцессы не знает Фавар и его историю. Вы просто обязаны полюбоваться на гавань ночью. Горожане спускают на воду плавучие лампы – это незабываемое зрелище.

Конор одним глотком допил остатки розового вина. Его тарелка была пуста. «Чертова Сарани, – подумал Кел. – Она будет давить и давить на него с этой Эльсабет, пока не добьется какой-то реакции».

– Я страдаю морской болезнью, – произнес Конор.

– Его высочество имеет в виду, – вмешалась Лилибет, – что обязанности не позволяют ему в ближайшее время покидать страну. Весьма сожалею. Уверена, он с огромным удовольствием осмотрел бы ваш город.

Сарани продолжала, не обращая внимания на слова королевы:

– Вы должны посетить наш Кутен Сила, Мост Цветов. Он воздвигнут в честь бракосочетания Андраша Белмани и Симены Кальдерон и известен также под названием «Мост Мира», поскольку этот брак положил конец многолетней войне. Свадьба может залечить даже самые глубокие раны.

Кел почувствовал, что больше не в состоянии этого выносить.

– Наш король Валериан никогда не был женат, – произнес он, – и тем не менее его называют миротворцем.

Впервые за вечер посол Сарани соизволила по-настоящему заметить Кела. Ее пристальный взгляд говорил: «Я бы тебя уничтожила, но такая мелкая рыбешка меня мало интересует».

– А после его смерти началась кровавая гражданская война, – напомнила она.

– Вполне возможно, – сказал Конор, – что война началась бы в любом случае.

Сарани снова смотрела на Конора. В ее глазах вспыхнул гнев, но голод остался. Ее голос был угрожающим и одновременно ласковым:

– Мой дорогой Ur-Körol Аврелиан, разрешите дать вам совет?

– Это будет напрасной тратой времени, – усмехнулся Конор. – Я редко следую советам. В этом смысле я неисправим.

Он говорил небрежным тоном, но с такой силой стиснул ножку бокала, что Кел испугался. Сена Анесса, забыв о нем, переводила взгляд с короля на Конора.

Сарани все же произнесла:

– Во время поездок по разным странам мне приходилось встречать многих молодых лордов и принцев. Все они стремятся к легкой жизни, обожают всяческие забавы и приключения. – Она поджала губы, давая понять, что в ее жизни нет места подобным вещам. – Те, кого Боги поставили над нами, простыми смертными, многое наследуют от своих предков. Благородное происхождение и власть, само собой, но также ответственность. И долги.

Король смотрел на Сарани так, как смотрит на палача человек, приговоренный к смертной казни.

– Я ничего не должен Малгаси, – произнес Конор, и Кел заметил злорадную улыбку на губах Фаустена.

Ему захотелось вскочить с места и душить астронома до тех пор, пока тот не расскажет все.

– Вы ошибаетесь, – заметила Сарани. – Возможно, ваш отец не говорил вам об этом, но много лет назад вы были обещаны в мужья Эльсабет Белмани. Еще до того, как вы оба появились на свет. Этот брак был предначертан судьбой.

Она прищурилась и устремила на Фаустена свой хищный взгляд. Астроном сжался.

Лицо Конора посерело.

– Я был обещан? Что за чушь?

– Маркус. – Голос Лилибет был бесстрастен, но Кел испугался. – Скажи, что это неправда.

– Король обязан выполнять свой долг, – произнес Маркус. – Долг Конора – жениться на Эльсабет Белмани. Объединить роды Белмани и Аврелианов. Этот союз предсказали звезды. Так должно быть.

Конор опрокинул бокал, и по скатерти растеклась розовая лужа. Слуги, дежурившие у дверей, переглянулись и исчезли.

– Несколько месяцев, – прорычал Конор, – мы обсуждали мой будущий брак: с какой страной я должен заключить союз, с каким королевским родом. Вы не сказали ни слова. Я так понимаю, Бенсимон тоже ничего не знает, и моя мать, и Джоливет. Вы лгали всем нам…

– Я не лгал, – прошипел король. – Пусть члены Совета Двенадцати торгуются и переругиваются. Это поможет понять их истинные цели и увидеть их истинное лицо. Ни их слова, ни их действия не имеют никакого значения. Того, что написано звездами, изменить нельзя.

– Нет, мой повелитель, – нараспев произнес Фаустен. – О нет, нельзя. Никогда.

– Довольно!

Меньше всего Кел ожидал услышать протест со стороны сены Анессы. Посол Сарта вскочила на ноги, дрожа от негодования. Высокая прическа из седых волос колыхалась.

– Пора прекратить этот нелепый спор. Поздно рассуждать о предсказаниях звезд, – презрительно бросила она. – Принц Конор, вспомните о нашем соглашении и положите конец этому… этому… недоразумению, пока посол Малгаси не очутилась в неловком положении.

– В неловком положении? – повторила Сарани, повысив голос. – Что это значит? Отвечайте!

В ужасной тишине Конор смотрел не на Анессу, а на Кела. Его взгляд был смущенным, извиняющимся. Келу стало по-настоящему страшно.

– Конор, jun, – произнесла Лилибет. Она редко обращалась к нему с этим ласковым словом. – О каком соглашении идет речь?

Конор швырнул салфетку на тарелку и с вызывающим видом оглядел присутствующих.

– Все очень просто, – сказал он. – Я уже помолвлен с другой женщиной. С принцессой Аймадой из Сарта.

Посол Сарани приоткрыла рот. Лилибет непонимающе смотрела на сына, сена Анесса торжествующе улыбалась. Кел ничего не соображал. Когда Конор успел обзавестись невестой? Нет, его интересовало другое: как Конор сумел провернуть это тайком от него, Кела?

– Это истинная правда, – подтвердила Анесса. – Брачный контракт уже подписан.

– Конор! – хрипло воскликнула Лилибет. – Это что, шутка?

– Нет, – ответил Конор. – Это не шутка.

Лилибет обернулась к Анессе.

– Этот контракт не имеет законной силы, – процедила она, – поскольку принц поставил свою подпись без ведома родителей.

Улыбка Анессы погасла. Келу стало ясно: она понятия не имела о том, что Конор заключает с ней соглашение втайне от короля и королевы. Однако он решил, что, если ее об этом спросить, она будет все отрицать.

– Моя дорогая королева Лилибет, – произнесла посол, – принц Конор давно не ребенок и сам может решать, кого взять в жены. У нас имеется документ с его печатью и подписью, а кроме того, мы уже выплатили приданое.

Кел вздрогнул, услышав о приданом. Как там говорил Бек? Долг был уплачен сартскими лирами…

– Десять тысяч крон, – пробормотал он и стиснул зубы, сожалея о невольно вырвавшихся словах.

Но Анесса все слышала.

– Видите, – ликовала она. – Даже его кузен знает об этом.

– Фаустен, – прошипела Сарани. Ее лицо исказила отвратительная гримаса. – Лживый предатель.

Король посмотрел на Фаустена, потом на посла Малгаси, и его лицо помрачнело. Но легат Джоливет смотрел в упор на Кела, и этот взгляд выражал крайнее неодобрение. По мнению Джоливета, Келу следовало не только быть в курсе планов Конора, но и помешать ему.

Фаустена трясло.

– Я ничего не знал…

– Ты поклялся мне! – рявкнула Сарани. – Ты сказал, что все устроено, что Маркус согласен, что свадьба состоится!

Фаустен с ненавистью смотрел на Конора.

– Никто не знал, что принц свяжется с Сартом. Никто не мог предсказать этот безумный поступок. Cza va diú hama…

«Это не моя вина».

Маркус очень медленно повернул голову. Кел подумал, что так могла бы выглядеть ожившая каменная статуя: не хватало только скрежета камня и сыплющейся на пол гранитной крошки.

– Ты же говорил, что все можно предсказать, Фаустен. Ты говорил, все написано в звездах и нужно только научиться читать эти письмена. Ты сказал мне, что абсолютно уверен.

«Уверен в чем? – удивился Кел. – В том, что эта свадьба состоится, или он имеет в виду что-то еще?»

Фаустен съежился, как перепуганное насекомое.

– Это несправедливо! – взвыл он. – Я не мог знать. Я сделал все, о чем меня просили…

– Ты, – с отвращением бросила Сарани, – ты жалкий безмозглый учителишка, который решил, что может обогатиться, вмешиваясь в политику. Мы с тобой разберемся, не волнуйся. – Она смотрела на Конора, и ее глаза были мертвыми, как глазки алмазного паука, украшавшего ее перстень. – Вы разорвете договор, заключенный с Сартом?

– Нет, – произнес Конор. – Я дал слово.

Губы Сарани скривились в усмешке. Она поднялась с кресла и повернулась к королю.

– Ваш сын предал вас, – сказала она. – И себя самого, и свой род. Он не заслуживает того, чтобы стать супругом девушки из великого Дома Белмани. – Она обвела присутствующих презрительным взглядом. – Мы предложили этот союз потому, что, по нашему мнению, между нашей королевской семьей и Домом Аврелианов возникла прочная связь, когда Маркус воспитывался при дворе Малгаси. Теперь я вижу, что это была иллюзия и что мне не следовало доверять вам.

– Вы говорите так, словно оказываете нам услугу, – прорычал Маркус, и в его глазах вспыхнул огонь, которого Кел не видел уже много лет. – Но вы преследуете какие-то свои цели, хотите извлечь выгоду из этого брака. Фаустен лгал мне по вашему приказу, а вы ведете себя так, словно заслуживаете не только места за моим столом, но и права распоряжаться рукой моего сына. Вы хотите посадить его в клетку, как посадили меня.

– Посадить вас в клетку?.. – начала Сарани, злобно сверкая глазами, но затем смолкла и выпрямилась. – Я вижу, что от этих наблюдений за звездами у вас помутился разум. Вас остается только пожалеть, Маркус, – холодно произнесла она. – Девушка из Дома Белмани всегда найдет себе подходящего жениха. Нам не нужны ни вы, ни ваш развратный сыночек.

Она развернулась на каблуках и вышла из зала. Ее телохранители, которые ждали у дверей вместе с воинами Дворцовой гвардии, поспешили следом.

– Развратный? Как грубо! – радостно воскликнула сена Анесса.

Но если ей на самом деле было весело, то этого веселья никто не разделял. Конор сидел неподвижно, водя кончиками пальцев по краешку винного бокала. Рот Лилибет превратился в тонкую линию. Король снова тупо смотрел в пространство. А Келу ужасно хотелось очутиться как можно дальше от дворца.

– Сена Анесса, – наконец заговорила Лилибет, – надеюсь, вы нас извините. Лично мне сейчас не до ужина.

Анесса, с трудом скрывая торжество, поднялась и поклонилась королеве.

– Разумеется. Я понимаю, что семейные проблемы бывают у всех нас, ваше величество, а управление государством требует большого искусства и деликатного подхода. Но я уверена в том, что мы очень скоро разрешим все спорные вопросы и придем к соглашению, удовлетворяющему обе стороны.

Когда она выходила из-за стола, снаружи, под окнами, захрустел гравий. Это отъезжала карета малгасийской делегации.

Кел не мог отделаться от мысли о своих наручах и о спрятанных внутри клинках. Сегодня вечером они оказались бесполезными. Конора подстерегала опасность, но от этой опасности оружие Кела не могло уберечь его.

– Отец, – произнес Конор и поставил бокал на стол, – я могу объяснить…

Но король не смотрел на сына. Он поднимался с кресла, не сводя пристального взгляда с Фаустена, который замер на месте, словно жук, приколотый булавкой к доске.

– Что-нибудь из того, что ты мне говорил, было правдой? – хрипло спросил король. – Ты на самом деле умеешь читать будущее по звездам? Они говорят с тобой? Или ты просто повторял мне слова, которые написали для тебя люди из Малгаси?

– Н-нет, – прошептал Фаустен. – Я видел… нет, может быть, сейчас предсказание не сбудется, но это не означает, что оно не сбудется никогда…

Маркус с силой опустил кулак на стол, и Фаустен попятился. Король крикнул:

– Ложь! Сарани назвала тебя предателем. Она считала, что ты верно служишь ей, – теперь я вижу, так оно и было. Все, что ты мне говорил, подсказал тебе посол иностранного государства. Ты действовал по указке и в интересах Малгаси. Это государственная измена. Ты отправишься в Ловушку. Можешь там поразмыслить о том, что натворил.

Лицо Фаустена исказила гримаса ужаса. Келу невольно стало жаль его, хотя он не забыл, как Фаустен угрожал тюрьмой ему. Какая ирония – прошло всего несколько дней, и маленький астроном очутился на его месте. Но Кела это почему-то не обрадовало.

– Нет-нет, я всегда был предан вам. Если бы не я, вы бы умерли в Малгаси, еще тогда, в детстве. Я убедил их в том, что для них выгоднее оставить вас в живых и отпустить…

– Молчать. – Маркус щелкнул пальцами, и рядом возник Джоливет с двумя гвардейцами.

Фаустен походил на мышь, которая понимает, что ей негде укрыться от ястреба. Он не сопротивлялся, когда Джоливет приказал гвардейцам схватить его; а потом они выволокли астронома из зала, и расшитая звездами мантия тащилась за ним по полу, как хвост дохлой змеи.

Кел почувствовал приступ изжоги и испугался, что его сейчас стошнит. Он попытался перехватить взгляд Конора, но принц, казалось, не видел его. Он ушел в себя, как в ту ночь в «Каравелле», когда порезал себе ладонь.

– Знаешь, я никогда не доверяла Фаустену, – нарушила молчание Лилибет. – Гадкий старикашка.

Она смотрела на мужа со странным выражением на лице, и Кел подумал: интересно, какие чувства она сейчас испытывает? Может быть, она рада тому, что заблуждения Маркуса относительно предсказаний звезд оказались так грубо развеяны? Надеется на то, что он вернется к нормальной жизни, будет вести себя и разговаривать, как обычные люди, как это было сегодня? Или, наоборот, молится о том, чтобы он окончательно лишился рассудка?

– Правительство Малгаси, конечно, поступило неэтично, подослав к тебе Фаустена и попытавшись манипулировать тобой, дорогой мой, – продолжала королева. – Но то, что произошло, нельзя назвать катастрофой. Принцесса из королевского дома Сарта – вполне разумный выбор для Конора…

Король, казалось, не слышал ее. Он неожиданно шагнул к сыну, протянул к нему руку и приподнял его голову. Их взгляды встретились.

– Возможно, ты считаешь, что принадлежишь самому себе, – произнес он, – но ты ошибаешься. Я думал, ты понимаешь, что твоя жизнь принадлежит государству. Но еще не поздно. Ты узнаешь это сейчас.

Он убрал руку. Кел вскочил на ноги. На подбородке и щеках Конора, там, где отец схватил его, остались красные пятна. Конор едва заметно покачал головой. «Нет. Оставайся на месте».

– Джоливет, – процедил король, – забирайте моего сына. Вы знаете, что делать.

– Представляю, в какой восторг пришла Хана, когда узнала, что ты все-таки согласилась помочь мне с праздником, – сказала Мариам.

Они находились в ее комнате. Сама портниха, сидя среди подушек, нашивала речной жемчуг на корсаж платья цвета морской волны. Юбка была разложена вокруг нее на постели, и казалось, что она сидит посреди небольшого пруда.

Лин работала за столом Мариам – выполняла обещание, данное Хане Дорин: аккуратно перевязывала ленточками мешочки с травами. Такие саше, якобы приносившие удачу, надевали на шею девицы на выданье на Праздник Богини.

– Что значит «все-таки согласилась»? – возмутилась Лин. – Я с самого начала собиралась ей помогать. Это мой последний Теват.

– Ты с самого начала собиралась прятаться в кустах в лекарственном саду до тех пор, пока Хана не сдастся и не бросит поиски, – возразила Мариам. – Ты согласилась только потому, что она сыграла на твоем чувстве вины. Я все вижу. Ты корчишь ужасные гримасы каждый раз, когда заканчиваешь очередное саше.

– Просто это у меня так плохо получается, – уныло ответила Лин. – А я не привыкла к неудачам.

«Потому что ты берешься за дело только в том случае, если заранее уверена в успехе», – прошептал какой-то голосок у нее в голове.

– Я уже заранее боюсь танца Богини. Ты знаешь, что я танцую отвратительно.

Танец Богини был одним из ритуалов, которые проводили во время Праздника. Его исполняли в полном молчании. Все «девушки на выданье» – то есть незамужние от шестнадцати до двадцати трех лет – обязаны были в нем участвовать. Танец выглядел красиво, Лин этого не отрицала. Когда они обе жили в Доме Женщин, то практиковались каждую неделю, и Лин была уверена в том, что сможет исполнить его с повязкой на глазах, по памяти. Но это не означало, что она сможет исполнить его идеально.

– Не говори глупостей, ты танцуешь отлично, – отрезала Мариам. – В любом случае твой дед будет доволен, я тебя уверяю. Теперь вы больше общаетесь, неплохо ладите, и он будет гордиться…

– Он не увидит, как я танцую, – перебила ее Лин. – В этом году Теват выпадает на тот же самый день, что и праздник Вознесения. Во дворце состоится большой банкет, и Майеш, естественно, обязан присутствовать на нем. Его даже не будет в Солте.

– О, – сочувственно вздохнула Мариам. – Лин…

Но ее прервал стук в дверь. Подойдя, чтобы открыть, Лин увидела на пороге хмурую Хану Дорин.

– Тебя ждут у ворот, Лин, – сказала женщина.

– Пациент? – спросила Лин.

Конечно, за ней приехали от пациента; кто еще это мог быть? Она лихорадочно соображала. Все ее подопечные более или менее хорошо себя чувствовали, родов в ближайшие несколько дней тоже не предвиделось. Нужно взять с собой сумку с инструментами, переодеться, если будет возможность. Она была одета в обычное дневное платье, ярко-зеленое, но старое и весьма поношенное.

Хана переводила взгляд с Мариам на Лин.

– Да, пациент, – произнесла она, но Лин была озадачена: что означал этот взгляд?

Еще сильнее она изумилась, когда Хана вытолкала ее из комнаты, сунула ей в руки сумку и закутала ее в шаль.

– Тебе надо поторопиться, – сказала она. – Здесь должно быть все, что нужно.

– Хана, – прошипела Лин, надевая сумку на плечо, – что происходит? Что за секретность?

Та мрачно взглянула на нее.

– Во всем твой дед виноват. А теперь иди. Быстрее.

Лин без возражений побежала к воротам, но тон Ханы ей не понравился. «Во всем твой дед виноват»? Значит, это имеет какое-то отношение к дворцу. Неужели Кел заболел? Или его снова ранили? Все это было очень странно.

Она нашла у ворот Меза в компании Леви Ансела, добродушного молодого человека, который вырос вместе с Джозитом в Доме Мужчин.

– У тебя интересная жизнь, – заметил Мез, когда она проходила мимо.

Он смеялся, но Лин встревожилась. Ее первый визит во дворец привлек внимание махарама. Но если он узнает, что ее вызывали туда дважды…

Но в следующий миг она увидела Кела, и эти тревоги отступили на второй план. Он стоял в тени стены Солта, у старого каменного резервуара для воды. Она испытала облегчение, увидев, что он жив и здоров, хотя выглядел усталым, удрученным. Взгляд погас. Лин снова разволновалась.

– Кел.

Она подошла к нему достаточно близко для того, чтобы никто не услышал их слов – подозревала, что Мез и Леви жадно следят за ними из-за полуоткрытых ворот, – но не настолько близко, чтобы дать повод для сплетен. Кел был нарядно одет в шелк и лен разных оттенков серого: пепельный, серебристый, антрацитовый. Как требовала мода, в рукавах его фрака из расшитого серебром льна были сделаны разрезы, чтобы виднелась сорочка из шелка-сырца. Талисмана на нем сегодня не было.

– Как вы себя чувствуете?

Когда Кел взглянул на нее, Лин заметила, что у него расширены зрачки. Губы были плотно сжаты.

– Дело не во мне. Это он.

Лин непонимающе смотрела на него. Ночь была жаркой, душной, воздух – влажным, как в оранжерее. Вдалеке мерцали огни Барахолки. Луна походила на старую медную монету.

– Вы хотите сказать…

– Конор, – вполголоса произнес Кел.

Она отступила на шаг.

– Кел, он же запретил мне появляться во дворце. Если вам нужен врач-ашкар, мы найдем кого-нибудь другого…

– Нет. – Он смотрел ей прямо в лицо каким-то безумным взглядом. – Я не могу позвать никого, кроме вас, Лин. Я прошу вас. Если вы не придете, ему никто не поможет.

«Во имя Богини».

Лин знала, чтó ответит, еще до того, как слова сформировались у нее в мозгу. «Врачу безразличны общественное положение, богатство, возраст пациента; он обязан одинаково лечить врагов и союзников, соотечественников и иностранцев, людей разных религий».

– Хорошо, – сказала она. – Я еду с вами.

Кел вздохнул с облегчением.

– Мы должны торопиться. – Он кивнул на черную карету, стоявшую посреди дороги. – Я все объясню по пути.

Оказавшись в карете, Лин немного успокоилась. По крайней мере, Мез и Леви больше не могли их видеть. Время от времени колеса попадали в ямы или натыкались на выступавшие из мостовой булыжники, но сиденья, обитые дорогой тканью, смягчали толчки. Яркий желтый свет нефтяных ламп, которые горели над прилавками рыночных торговцев, освещал фасады зданий, выходивших на Барахолку. Призрачные очертания крыш, галерей, балконов растворялись в сером полумраке.

Лин заговорила:

– Вы уверены, что поступаете правильно, Кел? Вы не видели принца Конора, когда он приказывал мне убираться из Маривента. Он был в ярости.

– Уверен как никогда. – На его щеке подергивался мускул. – Вы искусный врач. Очень искусный, и кому об этом знать, как не мне. Но дело не только в этом. Вас пригласила сама Лилибет, поскольку вы – внучка Майеша. Она считает, что вам можно доверять, что вы сохраните нашу тайну.

– Лилибет… королева? – пробормотала изумленная Лин. – Кел, вы меня пугаете. Если принц из-за своего легкомыслия получил какую-то травму, поранился, ведь не может быть, чтобы…

– Он не поранился. Его избили плетью.

Это было невероятно. Лин ахнула и откинулась на спинку сиденья.

– Но кто осмелился поднять руку на наследного принца Кастеллана? Этот человек сидит в тюрьме?

Кел без выражения произнес:

– Это было сделано по королевскому приказу. Такова необходимость.

– Я ничего не понимаю.

Кел поднял голову, и она увидела в его взгляде страдание. Карета слегка накренилась. Лин поняла, что они начали подниматься на Гору. Ей вдруг ужасно захотелось узнать, что же произошло. Она была уверена в том, что никто не осмелится по-настоящему избивать плетью отпрыска Дома Аврелианов. Тело наследного принца было почти священным. Оно считалось драгоценностью. Принц был незаменим.

– Конор, – начал объяснять Кел, – совершил поступок, вызвавший неудовольствие его отца. Король решил, что Конору следует напомнить о его долге. Он приказал легату Джоливету избивать принца до тех пор, пока тот не потеряет сознание.

Лин стиснула руки в кулаки, чтобы не было заметно, как они дрожат. История казалась неправдоподобной. Майеш описывал короля Маркуса как человека мечтательного, далекого от реальной жизни, занятого исключительно научными изысканиями. Безобидный астроном не мог отдать такой жестокий приказ.

– И легат… он согласился на это?

– У него не оставалось выбора, – неохотно ответил Кел. – Вообще-то Джоливет не одобряет поведения Конора, его образа жизни – и меня заодно; он считает нас обоих легкомысленными, беспутными юнцами. Но Конор ему небезразличен, легат знает его с детства. Он не хотел этого делать.

– А такое прежде случалось? – прошептала Лин.

– Нет, – ответил Кел и провел дрожащими руками по волосам. – Это произошло во время парадного обеда в Сияющей галерее. Конор разозлил всех – клянусь серым адом, мне кажется, не было ни одного человека, которого не возмутил бы его поступок, но все-таки… Король приказал Джоливету отвести его на Сеновал – это зал, где мы тренируемся. Я тоже пошел; никто не останавливал меня. Лилибет бежала за нами, кричала Джоливету, чтобы он отпустил ее сына, но приказ короля никто не может отменить. Просто уже слишком много времени прошло с тех пор, как он отдавал какие бы то ни было приказы. – Кел перевел дыхание. – Я думал, это будет символическое наказание. Один-два удара, поверх фрака, чтобы показать Конору, что он все-таки поступил неправильно. Короля там даже не было, но Джоливет получил приказ. Он знал, что следует делать, – я думаю, король уже много лет назад объяснил ему. Он велел Конору встать на колени. Избивал его до тех пор, пока рубашка не разорвалась на полосы и не слезла. – Кел издал какой-то сдавленный звук, как будто его тошнило. Стиснул правую руку в кулак. – Ударил его пять раз, десять, потом я перестал считать. Это прекратилось только после того, как Конор потерял сознание. – Он поднял взгляд на Лин. – Я ничего не смог сделать. Я должен служить щитом Конора, его доспехами. Но я ничего не смог сделать. Я говорил, чтобы меня наказали вместо него, но Джоливет не слушал.

Во рту у Лин появился металлический привкус. Она пробормотала:

– Легат получил приказ от самого короля. Вы не могли заставить его нарушить этот приказ. Кел… где сейчас принц?

– В нашей комнате, – ответил Кел. – Джоливет отнес его туда, как ребенка. Как когда-то поднимал меня, чтобы посадить на лошадь у ворот приюта.

– И никто даже не подумал вызвать врача?

В окно кареты лился яркий белый свет. Они приближались к Маривенту, похожему на гигантское небесное светило.

– Никто – ни дворцовые слуги, ни аристократы – не знает о том, что произошло. Королева не хотела звать даже Гаскета, потому что во дворце слухи распространяются быстро. Еще до утра все узнали бы, что король велел наказать Конора плетьми. Что в королевской семье возникли раздоры. Что Конору пришлось перенести этот позор.

– Не вижу ничего позорного для Конора, – возразила Лин. – Если кто и опозорился, так это король.

– Семьи Хартий не разделяют ваших взглядов. Они усмотрят в этом слабость, трещину в фундаменте здания, называемого Домом Аврелианов. Я рассказал королеве о вас – о том, что вы вылечили меня однажды, о том, что Бенсимон – ваш дед. Убедил ее в том, что вы будете молчать. В конце концов она разрешила мне съездить за вами. Она родилась в Мараканде; там высоко ценят врачей-ашкаров.

– Не уверена в том, что сумею помочь, – произнесла Лин. – Я не могу ничего сказать, пока не увижу его.

Она знала, что после такого избиения человек может умереть, но не стала говорить этого вслух. Было возможно все: большая кровопотеря, шок, даже повреждение внутренних органов. Она подумала о судьбе Асафа. Понимали ли они – королева, легат, король, – что наделали? Лин не сомневалась в том, что эти люди никогда не видели шрамов от побоев плетьми, не представляли, что психическая травма дает о себе знать спустя долгое время после того, как заживут физические раны.

– Я знаю, – ответил Кел, когда они проезжали под аркой Северных ворот. – Но если бы не вы, Лин, он остался бы без врачебной помощи вообще. Они не могут вызвать к нему никого, кроме вас. Я…

«Выходит, я не лучшая, просто единственная», – подумала она, но не рассердилась на Кела за бестактность. Как она могла сердиться? По его лицу было ясно, что он не просто подчиняется приказу королевы, не просто выполняет долг, понятия о котором вбили ему в голову еще в детстве. Да, Лин считала, что сама на его месте неприязненно относилась бы к принцу Конору, даже возненавидела бы его. Но это не имело значения. Она не побывала на его месте. Она не могла его понять.

Карета остановилась во дворе кастеля Митата. Кел распахнул дверь, спрыгнул на землю и обернулся, чтобы помочь Лин выйти.

– Идемте, – сказал он. – Я отведу вас к нему.

Сулеман поднялся над городскими стенами, осмотрел Арам и понял, что жители покинули его. Многие великолепные здания, храмы и библиотеки лежали в руинах, сады выгорели, рыночные площади были завалены обломками, но, хотя Сулеман видел разрушения, он не видел смерти. Люди Арама ушли; ни в столице, ни в ее окрестностях никого не осталось. Пока Адасса сдерживала натиск чародеев, ее подданные успели бежать.

Охваченный яростью, Сулеман взобрался на башню Балал. Камень, вделанный в рукоять его меча, пылал, как раскаленный уголь. Ступив на крышу, он обнаружил, что королева ждет его.

Она едва держалась на ногах. Силы ее истаяли, как тает догорающая свеча. И Сулеман понял: она умирает, она истратила все, что у нее было, – силу, накопленную в ее камне, а потом и свою собственную, – для того, чтобы помешать врагам поработить народ Арама.

– Что ты наделала? – вскричал он. – Ты испепелила сады и поля, твой город разрушен. Где твои подданные?

– Они бежали, – ответила королева. – Тебе не добраться до них.

Но Сулеман лишь покачал головой.

– Для чародеев нет ничего невозможного, и, когда ты умрешь, мы выследим твой народ, возьмем всех в плен и обратим в рабство. Ты ничего не добилась.

И Адассу охватило отчаяние.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 17

Войдя в апартаменты принца, Лин сразу почувствовала этот запах. Металлический запах свежей крови.

Кел, который шел рядом, заметно напрягся. Возможно, от вида крови – на полу остались какие-то полосы, брызги, лужи, даже следы сапог. А возможно, он не ожидал увидеть здесь королеву Лилибет. Она сидела в кресле у кровати сына, держась очень прямо. Подол ее зеленой юбки был перепачкан кровью и грязью. Изумруды в золотом ожерелье и браслетах напомнили Лин сверкающие глаза Короля Старьевщиков.

На кровати Лин увидела неподвижное, вытянутое тело принца. Богато вышитые шелковые занавеси были отодвинуты, и Лин разглядела, что он лежит ничком на покрывале, положив голову на скрещенные руки. На нем были парадные парчовые брюки и сапоги из мягкой кожи; драгоценные камни украшали его запястья и пальцы – жутковатый контраст с обнаженной спиной, превращенной в кровавое месиво.

Он был в сознании, хотя, возможно, плохо соображал и мог в любой момент лишиться чувств. Принц не пошевелился, когда она приблизилась, но все же Лин каким-то образом догадалась, что он знает о ее присутствии. Она слышала стук своего сердца, в голове металась мысль: «Королева. Сама королева здесь». Но прошло несколько секунд, и Лин выбросила из головы посторонние мысли. Перед ней лежал человек, нуждавшийся в помощи, поэтому она сумела быстро справиться с эмоциями и сосредоточилась на работе.

Лин заметила на столике у кровати мыло, полотенца, бинты. Серебряную чашу с водой для мытья рук. Кто-то приготовил все это к ее приходу. Хорошо. Где разложить содержимое сумки? На кровати, решила она: кровать была широкой, и принц, крупный молодой мужчина, не занимал даже половины ее.

Королева осторожно прикоснулась к влажным от пота волосам сына кончиками пальцев, унизанных дорогими перстнями. Затем встала с кресла и спустилась с возвышения, на котором стояла кровать, навстречу Лин и Келу.

– Женщина, – произнесла Лилибет, оглядывая Лин с головы до ног с таким лицом, как будто выбирала лошадь на рынке. – Я знала много целителей из народа ашкаров – они лечили меня в детстве, – но никогда не встречала среди них женщину.

– Вы не желаете видеть у постели принца женщину, ваше величество? – спросила Лин.

– Это не имеет значения. Если бы я не хотела видеть врача женщину, я не велела бы пригласить тебя.

Лилибет Аврелиан была прекрасна, не только издали, но и вблизи. Она обладала неким магнетизмом, но в ее лице не углядывалось мягкости, женственности. Это была жестокая, бездушная красота, красота статуи, триумфальной арки или неприступного замка, сложенного из блестящих, гладко отполированных камней.

– Будучи женщиной, ты была вынуждена работать вдвое больше мужчин для того, чтобы получить профессию и звание врача. Мне это нравится. У тебя две задачи. Во-первых, сделай так, чтобы раны не загноились и не произошло заражения крови. Во-вторых, постарайся, чтобы шрамы не были слишком заметны.

– Я сделаю все, что смогу, ваше величество, – ответила Лин. – Но… – Она бросила взгляд на вздувшиеся алые полосы, пересекавшие спину принца. – Шрамы останутся. Почти наверняка.

Королева коротко кивнула.

– Тогда не будем напрасно тратить время. Врачи-ашкары не любят, когда им надоедают с разговорами и следят за их работой; это мне известно. Келлиан, иди со мной. Мы подождем внизу, пока она ухаживает за моим сыном.

И они ушли, оставив Лин в некотором недоумении. Обычно ей приходилось прикладывать немало усилий для того, чтобы удалить родственников из комнаты. Она мысленно приготовилась к тому, что за ней, как выразилась Лилибет, будут «следить» и «надоедать с разговорами». Но теперь она осталась наедине с принцем Конором, и это было, наверное, даже хуже, чем присутствие толпы посторонних.

Она не могла не признаться себе в том, что боится. Боится его, боится того, что произойдет дальше. В этом гигантском здании, среди его могущественных обитателей, Лин чувствовала себя такой маленькой и ничтожной. С другой стороны, ведь ее дед в течение пятидесяти лет приезжал в Маривент каждое утро. Разговаривал с этими людьми, работал рядом с ними и на них, требовал их внимания, даже уважения. Да, она не была Майешем, но тоже прекрасно знала свое дело, не хуже других. Разве не было сказано в «Книге Макаби»: «Искусный целитель везде может высоко держать голову; он с достоинством смотрит в лицо высокородным»?

Заставив себя успокоиться, Лин поднялась на возвышение. Принц по-прежнему не шевелился, но дышал чаще. Он хрипел, и казалось, что каждый вдох дается ему с трудом. Лин положила на покрывало сумку, быстро вымыла руки и вернулась к пациенту. Сначала следовало смыть со спины кровь, чтобы понять, с чем она имеет дело. Учитывая его состояние, она понимала, что это будет нелегко.

Лин села рядом с принцем, чувствуя, как подается матрац под ее весом. И поняла, что рубашку с него не сняли. Под ударами плети она разорвалась на полосы, и пропитанные кровью обрывки шелка прилипли к его рукам и нижней части спины.

Действуя очень осторожно, она начала при помощи влажного полотенца убирать кровь с кожи. Тело принца напряглось, спина выгнулась. Он зашипел сквозь зубы. Потом заговорил, и Лин вздрогнула от неожиданности.

– Вы, наверное, сейчас очень довольны, – произнес Конор, повернув голову, чтобы подушка не заглушала его слова. – Вам это нравится, да?

Он говорил довольно громко – она не ожидала этого. Как врач, Лин обрадовалась, услышав сильный, уверенный голос, но в этом голосе была горечь, он сочился ядом. Возможно, именно горечь и сознание унижения поддерживали его среди этого кошмара. Люди черпают силу из самых неожиданных источников.

Лин старалась не прикасаться полотенцем к ранам.

– Смывать кровь? Почему вы считаете, что мне это нравится?

– Потому что… ох! – Конор поморщился и приподнялся на локтях. Под окровавленным шелком бугрились мышцы. – Потому что вы меня ненавидите. Мы это уже обсуждали.

– Если вы не хотели меня видеть, могли бы настоять, чтобы пригласили другого врача, – заметила Лин.

– У меня не было сил спорить с матерью. Это нелегкое дело даже когда я в форме, а сейчас я явно не в форме, сами видите.

Конор оглянулся и посмотрел на нее через плечо. Его глаза блестели, зрачки были сильно расширены. «Шок», – поняла Лин.

– Я могу дать вам морфею…

– Нет. – Он сжал руки в кулаки, скомкал шелковые простыни. – Не надо морфеи. Я хочу все чувствовать.

Она продолжала осторожно убирать кровь с его спины.

– Если вы отказываетесь, потому что боитесь показаться слабаком, то я должна сразу сказать вам вот что. Эта часть самая простая. Раны у вас серьезные. Скоро вы будете визжать, как умирающая чайка.

Принц издал какой-то непонятный звук, который вполне можно было принять за смешок.

– Я не пытаюсь произвести на вас впечатление, внучка Майеша. Я хочу чувствовать боль для того, чтобы запомнить ее хорошенько. Чтобы мой гнев не угас.

Это был интересный ответ; такого Лин не ожидала.

Она счистила большую часть крови; полотенце пропиталось ею насквозь. Теперь она видела длинные алые полосы на спине принца. Некоторые пересекались. В ранах застряли клочки белого шелка.

Лин поняла, что Джоливету уже приходилось делать это. Он знал, что следует бить выше, в области плеч и лопаток, чтобы не повредить почки. Но она не могла себе представить, как можно было не пощадить такую красоту, обезобразить такое прекрасное тело. Оно было совершенным, как иллюстрация в книге по анатомии, где изображены идеализированные фигуры людей. Широкие плечи, тонкая талия. Изящный затылок, такой уязвимый. Штаны держались на бедрах. Черные локоны, взмокшие от пота, забрызганные кровью, прилипли к нежной коже.

Лин вытряхнула из сумки баночку с териаком[26] – прозрачной мазью, которая успокаивала боль и предотвращала заражение. Набрав немного мази на паль-цы, она произнесла:

– Знаете, в детстве я гневалась на Майеша. Это из-за него после смерти родителей нас разлучили с братом. Он считал, что обязанности королевского советника помешают ему заботиться о нас.

Лин начала наносить мазь на спину. Кожа была горячей и нежной в тех местах, где удары плети не повредили ее.

– Ну, продолжайте, – сказал Конор.

Он снова повернул голову, и теперь Лин могла как следует рассмотреть его лицо. Тушь сильно размазалась, под глазами остались потеки, как будто он плакал черными слезами.

– И вы разозлились на Бенсимона?

– Да, – кивнула она. – Потому что он игнорировал меня, понимаете? Он был занят своими важными делами здесь, на Горе. Мне хотелось выместить на ком-то свою злобу, я швыряла на пол вещи, рвала и царапала их. Рвала занавески и шарфы. Царапала других детей. – Лин продолжала распределять мазь, стараясь не причинять Конору лишней боли. Жуткие красные полосы вдруг напомнили ей грубо нарисованные крылья. – Однако вся эта злоба оказалась тщетной. Она ничего не изменила. Она не вернула мне деда.

– Бенсимон так поступил? – Казалось, принц был искренне удивлен. – Никогда не думал, что он способен пренебречь своими обязанностями.

«Никто не хочет быть обязанностью, – подумала Лин. – И дети, и взрослые хотят, чтобы их любили». Но она знала, что не станет произносить этого вслух, тем более в разговоре с принцем. Лин убрала мазь и взяла сумку, чтобы достать амулеты.

– Что ж, я отомстил ему за вас, – негромко произнес Конор.

У него был хриплый голос. Лин помнила его другим. Впрочем, это было вполне естественно, ведь он испытывал невыносимую боль.

– Невольно, признаюсь. Когда он приедет в Маривент на рассвете и узнает, что́ я натворил, что́ я разрушил, он придет в отчаяние.

«Неужели? Должна вас разочаровать, но он не способен испытывать отчаяние», – хотелось сказать Лин, но она вовремя удержалась. Она уже не была в этом уверена.

Лин вытащила магические талисманы, ускорявшие заживление, помогавшие при потере крови, предотвращавшие заражение. Они должны были помочь, но шрамы… Лин знала, что у него останутся безобразные шрамы. Как будто гигантский хищный зверь разодрал ему спину. «Он навсегда лишился своей красоты», – прошептал голос в ее голове, и это не был голос врача. Голос врача говорил ей о другом. О том, что нужно прижечь раны ляписом, чтобы остановить кровь и предотвратить заражение. Однако после этой процедуры всегда оставались заметные уродливые шрамы. Заживление проходило болезненно, кожа стягивалась. Возможно, Конор всю оставшуюся жизнь будет с трудом одеваться, не говоря уже о тренировках с оружием, думала она.

– Ваша матушка… – заговорила Лин. – Мне показалось, ей очень не хочется, чтобы у вас остались рубцы…

Конор коротко усмехнулся и тут же зажмурился от боли.

– Принц со шрамами от ударов плетью – это же скандал, – прошипел он. – Плетьми наказывают преступников, но не принцев. Мой отец разгневался потому, что я разочаровал его; и он оставил у меня на спине запись о своем разочаровании, запись кровью. Но когда кровь смоют, останутся следы, и их появление потребует объяснений. Моя мать не хочет давать подобные объяснения.

– Вы думаете, в ней говорит гордыня?

«А может быть, она тоже не хочет, чтобы прекрасный юноша, рожденный ею, был изуродован. Может быть, она боится боли, которую принесут эти шрамы. А может быть, вы правы, монсеньер, и она лишь опасается очутиться в неловком положении».

– Я думаю, это практицизм, – ответил он и охнул. – Жжется…

– Прошу прощения.

Лин старалась действовать как можно осторожнее, но, когда она прикасалась к его коже, сердце трепетало от волнения. Она сказала себе, что в этом нет ничего удивительного. Да, предполагалось, что все пациенты для нее равны, но она не могла забыть о том, что ухаживает за принцем. Кровь, которая, смешиваясь с мазью, окрашивала ее пальцы, была королевской кровью.

Лин на мгновение убрала руки – и почувствовала это. Как будто ей в грудь вонзилась раскаленная игла или ее ужалила оса. В том самом месте, где брошь, приколотая изнутри к одежде, касалась ее тела…

Закрыв глаза, она увидела камень-источник, как было в ту ночь, когда она спасла от смерти Кела. Белые змейки извивались внутри, подобно пару, поднимающемуся над поверхностью закипающей воды.

И еще этот шепот. Но нет, теперь это был не шепот. Голос стал более уверенным, суровым. Он был странным, бесполым. Это говорил сам камень.

«Используй меня».

– Не шевелитесь, – услышала она свой голос.

И положила на спину принца первый талисман. Одновременно она прижала левую руку к сердцу; там, под туникой, находилась брошь с камнем.

«Исцелись», – мысленно произнесла Лин. Это была не просто мысль, а нечто большее. Опустив веки, она увидела, как слово плывет сквозь дым, клубящийся внутри камня; но на этот раз слово распалось на буквы, а буквы превратились в цифры и образовали уравнение, сложное и одновременно простое, как звезда.

Что-то пульсировало под ее левой рукой, как будто она прикасалась к живому бьющемуся сердцу. Ей показалось, будто «оно» проникло в ее тело, запустило свои щупальца в ее вены. Она открыла глаза.

Все осталось по-прежнему. Красные рубцы от ударов плетью никуда не исчезли со спины принца, алая плоть сочилась кровью. Лин разозлилась на себя. Она сама не знала, что пыталась сделать, но, так или иначе, у нее ничего не вышло.

И все же Лин не смогла заставить себя прижечь раны принца ляписом. Она взяла еще несколько амулетов, погладила большим пальцем гладкий прохладный металл. Потом начала раскладывать серебряные пластинки поверх ран.

За все это время принц не издал ни звука. Но, когда талисманы касались его тела, он напрягался и немного приподнимался на локтях. Она могла бы просунуть руку под его живот.

Она не знала, почему ей вдруг пришла в голову эта мысль…

Конор снова замер, ожидая прикосновения холодного металла.

Лин заговорила:

– Я уверена, Майеш не придет в отчаяние. Вы не могли «разрушить» ничего такого, чего нельзя было бы восстановить.

Его шипение почти походило на смех. В ложбинке вдоль позвоночника, на затылке выступили бисеринки пота.

– О… вы будете… удивлены. Я ничего толком не умею делать, но… – Конор снова охнул. – Но разрушать у меня хорошо получается. И принимать неверные решения. В этом я тоже преуспел.

Лин положила ему на спину следующий талисман.

– Почему бы вам не рассказать мне о том, что произошло, – предложила она. – Возможно, все не так плохо, как вы думаете.

Он слегка расслабился и снова лег.

– Действительно, почему бы и нет. Вы вряд ли будете делать мне комплименты, правда? Не собираетесь, как Фальконет или Монфокон, уверять меня в том, что я блестящий государственный деятель, что я умнее всех и всегда поступаю верно?

– Вы совершенно правы, – сказала она. – Не собираюсь.

Конор опустил голову и коснулся лбом рук, сжатых в кулаки. Потом заговорил монотонным голосом, почти не делая пауз.

– Проспер Бек, – произнес он. – Я задолжал ему огромную сумму денег. Неважно, как это вышло; главное в другом – это свалилось на меня как снег на голову, причем его претензии были вполне законными. Я обязан был уплатить долг. Денег не было. – Принц поморщился и выругался, когда она положила талисман на самую глубокую рану на его плече. – Я общался с ним через посредников. Я думал, он потребует еще и проценты. Но вместо этого он приказал мне кое-что сделать для него.

– Кел знал об этом?

– Нет. Бек передал свой приказ в то время, когда Кел выздоравливал, и я не хотел его тревожить. Сначала я отказался выполнять требования Бека, но в конце концов сдался. Первая просьба показалась мне довольно безобидной. Я должен был подсыпать рвотное в бутылку вина и напоить этим вином Монфокона и Ровержа. Обоих всю ночь тошнило, но они решили, что просто перебрали. С ними такое, конечно, бывало уже не раз.

– И Бек узнал об этом? – Лин взяла очередной талисман.

– Узнал. И прислал сообщение с очередным заданием. Приказал убить Асти, мою лошадь. Но это было… я не смог сделать этого.

Конор говорил таким тоном, как будто в чем-то оправдывался перед Лин. Как будто боялся, что она станет осуждать его за глупую сентиментальность. Но она в этот момент даже почувствовала нечто вроде расположения к принцу.

– И я понял, что это никогда не кончится. Что он так и будет издеваться надо мной, требуя, чтобы я совершал всякие нелепые, жестокие, бессмысленные поступки. Я понял, что надо выплатить эти деньги, причем сразу. Покончить с этим делом. И я отправился к послу Сарта. Мы заключили тайный договор: я согласился жениться на принцессе из Сарта с условием, что приданое будет выплачено золотом заранее.

Лин не верила своим ушам. Она не думала, что «неверное решение» принца окажется таким серьезным. Тайный союз между Кастелланом и Сартом? Большинство горожан одобрили бы приказ короля Маркуса насчет плетей. Сарт ненавидели от души.

– На принцессе… – начала она.

– Ее зовут Аймада. Мы уже встречались; это довольно приятная, разумная девушка. Мне кажется, она не ждет от меня многого…

Его голос звучал устало. Лин знала, что боль изнуряет человека, лишает его не только физических, но и душевных сил. Но в голосе принца было что-то еще. Безнадежность. Он собирался вступить в брак потому, что его шантажировал бандит. Его семейная жизнь с самого начала была обречена.

– Десять тысяч крон, – сонно произнес он. – Оказывается, вот сколько стоит принц. Я понимаю, что совершил ужасную глупость; можете не говорить мне об этом. Я должен был пойти к Бенсимону. Сказать ему правду. Попросить у него совета.

Лин положила на рану серебряный талисман.

– Я не намерена уверять вас в том, что вы приняли верное решение, – сказала она, отодвигаясь. – Ясно, что это не так.

– Проклятье, – пробормотал он, уткнувшись лицом в подушку.

– Но, если бы вы пошли к Майешу, он просто рассказал бы вашему отцу. И с вами произошло бы то же самое или нечто в таком же духе.

Между черными ресницами, густо намазанными тушью, блеснул серебристый глаз. Конор ответил:

– Но мне не пришлось бы делать то, чего я не хочу делать. По крайней мере, в ближайшее время. Жениться.

– Вы ведь в любом случае вступили бы в брак с женщиной, которую вам навязали бы отец и советники, верно? Принцы не женятся по любви.

– Вы слишком много слушаете сказочников, – пробормотал Конор.

– Я ошибаюсь?

Он прищурился.

– Нет.

«Ее зовут Аймада. Мы уже встречались», – так он сказал. Аймада. Красивое имя. Лин, естественно понятия не имела, как выглядит эта женщина; в мозгу возникала лишь картинка из детской книжки – прекрасная принцесса в золотой короне, с лентами в волосах.

Лин поднялась и подошла к столику, на котором стояла чаша с водой. Прикоснулась к поверхности окровавленными руками, и красные струйки потекли в воду, как нити из пальцев пряхи.

– Подождите, – произнес принц.

Лин обернулась. Он наблюдал за ней, положив подбородок на скрещенные руки; ряды талисманов поблескивали у него на спине, словно чешуя дракона.

– Я приму морфею, – продолжал он, – но вам придется положить ее мне в рот. Я не могу пошевелиться.

Лин не стала спрашивать, что заставило его передумать. Она просто взяла ампулу с лекарством из сумки и подошла к изголовью. Чтобы присесть рядом с принцем, ей пришлось отодвинуть в сторону гору разноцветных подушек, но они упрямо соскальзывали и обступали ее, подобно кучке любопытных котят.

Она вытряхнула на ладонь несколько гранул и помедлила. Обычно она помещала морфею под язык пациенту. Лин без всяких раздумий дала лекарство Келу, но сейчас не могла заставить себя сделать это – когда речь шла о принце, эта операция казалась слишком фамильярной, слишком интимной…

Конор смотрел на нее сквозь черные ресницы, пушистые, как у девушки. На его скулах засохли брызги крови, на подбородке багровел синяк. Он ждал ее действий. Ждал избавления от боли в виде крошечных белых крупинок. Она собралась с силами, склонилась над принцем и, поддерживая одной рукой его подбородок, быстро просунула зернышки морфеи между полными алыми губами.

– Теперь вы должны это проглотить, – прошептала Лин.

Принц быстро облизнул нижнюю губу. Сглотнул. Потом снова поднял на нее глаза. Взгляд был печальным.

– Знаете, не нужно меня жалеть. Пожалейте лучше женщину, которой придется выйти за меня замуж.

Лин знала, что обезболивающее действует не сразу. Надо было его отвлечь. И она ответила:

– Почему вы считаете, что я вас жалею? Вряд ли я сама выйду замуж по любви. И вообще выйду замуж. – Она сунула ампулу в карман. – Я женщина-врач. Ни один респектабельный, уважающий себя мужчина-ашкар не возьмет меня в жены. Я не такая, как все. Я слишком… странная. Эксцентричная.

– Эксцентричная? – Уголок его рта приподнялся. – Впервые слышу, чтобы женщина называла себя «эксцентричной».

– Ну а я такая, – сказала она. – Я сирота; это уже само по себе необычно. Я попросила у старейшины разрешения изучать медицину – вторая странность. У меня только одна подруга. Я практически никогда не хожу ни на танцы, ни на праздники. О, и еще: в детстве я терроризировала окружающих. Однажды спихнула с дерева Орена Канделя, и он сломал ногу.

Лин знала, что эти имена ничего не говорят принцу, что он незнаком с обычаями ее народа, но это было неважно. Она рассказывала все это просто для того, чтобы не молчать, чтобы успокоить его, заставить забыть о боли. Его взгляд затуманился, дыхание стало ровным. Когда он закрыл глаза, она принялась рассказывать ему о своей последней встрече с махарамом, о надежде отыскать в шуламате книгу Касмуны, о том, как старик отказал ей, и как, выходя на улицу, она разбросала кучу мусора, тщательно заметенную Ореном в угол.

– Да, это так похоже на тебя, – сонным голосом пробормотал Конор. – Я сразу понял, что ты очень вспыльчивая и не умеешь себя контролировать.

– Вы думаете, это разумно – оскорблять меня, когда у меня под рукой целая сумка скальпелей и иголок? – проворковала Лин и тут же пожалела об этом.

А если он разгневается? Трудно было сказать, что у него на уме, как он отнесется к малейшим проявлениям фамильярности, к самому невинному юмору. Король Теван, дед нынешнего монарха, однажды велел казнить актера, который играл его в сатирической пьесе.

Но принц Конор лишь устало улыбнулся и произнес:

– И что теперь? Я думал, что сразу усну.

– Да, вам нужно отдохнуть. – Она помолчала и неохотно продолжала: – По правде говоря, мне следовало бы остаться здесь до утра. Убедиться в том, что талисманы подействовали и что кровотечение не возобновилось.

Принц несколько мгновений лежал очень тихо.

– Женщина никогда не проводила ночь в этой комнате, – произнес он. – Никто никогда здесь не ночевал, кроме нас с Келом.

– Если вы предпочитаете, чтобы я ушла, я могу попросить Кела или королеву…

– Нет, – поспешно перебил ее принц. – Ты не должна меня бросать, это безответственно. Я могу истечь кровью.

– Я буду молиться Богине о том, чтобы этого не произошло, – официальным тоном ответила Лин и встала с кровати, оставив Конора среди подушек.

В дверях она остановилась и бросила взгляд на фигуру, наполовину скрытую занавесками. Спина принца походила на карту, раскрашенную алой и серебряной красками.

«Исцелись», – произнесла она про себя и прикоснулась к груди в том месте, где была спрятана брошь; потом уронила руку и вышла в коридор.

И чуть не столкнулась с королевой – та стояла под дверью, скрестив руки на груди. Изумруды мерцали в свете факелов. Лин показалось, что она так и стояла все это время неподвижно, словно статуя, не ходила взад-вперед, вообще не шевелилась. Это было неестественно. И куда подевался Кел?

– Я отослала Келлиана. Хотела, чтобы он отдохнул, – произнесла королева, как будто прочитав мысли Лин. – Он был слишком возбужден. Я предпочитаю, чтобы в критических ситуациях меня окружали спокойные люди.

«Где отдохнул?» – удивилась Лин. Но, разумеется, в башне принца имелись дюжины роскошных спален. Она посочувствовала Келу, который наверняка не мог сомкнуть глаз, лежал один в темноте и тревожился за своего принца.

– Врач, – резко произнесла королева, – расскажи мне о моем сыне.

«А если я скажу, что он умер? Меня сбросят со скалы в море, на корм крокодилам, как когда-то Асафа? И что будет, если я спрошу у тебя, почему ты позволила избить его плетью, почему не остановила это? Правда ли, что ты ничего не могла поделать?»

Лин приказала себе забыть об этом. Эти мысли были бесполезны, как паника при виде раны. Она спокойно ответила:

– Ни мышцы, ни внутренние органы не повреждены, кровотечение остановилось. Это самое важное. Я поместила на раны лечебные талисманы, чтобы ускорить заживление.

– А рубцы? – спросила королева. – Насколько сильно он будет обезображен?

– Я смогу сказать что-то определенное только утром, когда уберу талисманы. – Прежде чем продолжать, Лин призвала на помощь все свое самообладание. – Скорее всего, останутся… дефекты.

Королева сжала губы. У Лин учащенно забилось сердце, но Лилибет неожиданно задала вопрос:

– А ты, девочка? У тебя есть дети?

– Богиня не даровала мне этого счастья, – сказала Лин.

Она произносила эту фразу всякий раз, когда ее спрашивали о детях. Она могла бы продолжить: «У меня нет мужа, и я не знаю, хочу ли детей». Но молчала. Обычно собеседники не настолько сильно интересовались ее жизнью, чтобы расспрашивать о подробностях.

– Вот что ты должна знать о материнстве, – произнесла Лилибет.

Лин поняла, что принц очень похож на мать: у него были ее черные волосы, полные, красиво очерченные губы, острые скулы, нос и подбородок – пожалуй, слишком острые.

– Дети делают человека беспомощным. Ты можешь быть властительницей мира, но, если ты не в состоянии уберечь своего ребенка от него самого и от опасностей, подстерегающих его на жизненном пути, твое могущество и богатства бесполезны.

Лин, не зная, что отвечать на это, просто наклонила голову.

– Сегодня я должна остаться с принцем. На случай, если его состояние ухудшится.

Королева кивнула. Когда Лин взялась за ручку двери, Лилибет бросила ей вслед:

– И если ты соберешься заводить детей, врач…

Лин оглянулась. Лилибет смотрела мимо нее, как будто заново переживала какой-то момент из своего прошлого.

– Если ты соберешься заводить детей, постарайся родить по меньшей мере двоих.

Когда Лин вернулась в комнату принца, он уже спал. Она устроилась в кресле, в котором недавно сидела королева. Дежурство у постели пациента требовало от врача немалого терпения, и иногда Лин казалось, что в такие часы она ближе всего к Богине. По ночам, глядя на мечущегося в бреду больного в ожидании кризиса или улучшения, она цеплялась за алор, жизненную силу пациента, пыталась помешать ей покинуть тело.

Разумеется, это получалось не всегда; смерть приходила, как вор в ночи, и похищала больного у врача. Но Лин предпочитала думать, что смерть не обязательно является врагом.

Она извлекла из сумки копии страниц из книги Касмуны. Дома она сумела перевести большую часть текста и сложила страницы по порядку. Лин была уверена в том, что обязательно поймет смысл написанного; просто необходимо было подумать как следует. Она перечитает несколько предложений, поразмыслит над ними, потом проверит, как дела у принца. Снова почитает, осмотрит больного. Таким образом она собиралась провести эту ночь.

Но Лин с большим трудом удавалось сосредоточиться на тексте. Она постоянно возвращалась к мысли о том, что сидит в спальне наследника престола Кастеллана, наедине с ним. В комнате, где вырос принц, где вырос Кел. Интересно, как они вели себя, когда были детьми, размышляла она. Играли в «замки», сидя на ковре? Джозит и его друзья в свое время катались по полу и дрались, как щенки. А принц и его двойник так делали? Обсуждали ли они «службу» Кела, его отношение к навязанной ему роли Ловца Мечей или это стало частью их жизни и им не нужно было говорить об этом, как не нужно говорить о том, что наутро на востоке взойдет солнце?

На ночном столике лежали книги – Лин заметила их, когда мыла руки. Она с детства знала о существовании принца, но никогда не задумывалась о том, читает ли он книги. Значит, ему нравятся рассказы о путешествиях и приключенческие романы. Если он проснется, можно будет почитать ему вслух, подумала она. Чтение вслух успокаивало пациентов. Но он спал глубоким сном от усталости и снотворного; глазные яблоки быстро двигались под веками, перепачканными тушью.

Столько лет Лин ненавидела его. Он был для нее олицетворением монархии, и она не думала о нем как о живом человеке, который читает книги, который сжимает руки в кулаки, когда спит. У которого на плече веснушки. У которого поперек брови тонкая белая линия – шрам или родимое пятно? Чей рот утрачивает жестокое выражение во сне.

Лин спросила себя, ненавидит ли его по-прежнему, и решила, что до утра незачем думать об этом. Пока что он ее пациент, и она обязана следить за его самочувствием. Она не сомкнет глаз до тех пор, пока не закончится последняя ночная Стража.

Под утро Лин все-таки уснула, и во сне она была другим человеком. Она видела себя мужчиной, и этот мужчина поднимался на какую-то высокую гору.

Ветер и непогода давно разрушили тропу, остался лишь голый камень, неровный и растрескавшийся. Его ободранные ладони кровоточили, но он продолжал ползти в гору, потому что получил приказ короля и не мог вернуться с пустыми руками. Это означало смерть.

Он почти добрался до вершины, когда увидел вход в пещеру. Он вздохнул с облегчением. Пророчество говорило правду. Он опустился на четвереньки и забрался в темную дыру, не обращая внимания на жжение и боль в ранах, куда попадал песок и мелкие камешки.

Он не знал, долго ли полз по пещере, когда увидел это. Золотое сияние, такое сильное, что он невольно зажмурился и вскрикнул на языке Малгаси: «Hi nas visík!» И понял в этот миг, что ослеп, что никогда больше не увидит ничего, кроме этого света, этого золотого огня, но он не жалел об утраченном зрении, лишь протянул к нему руки…

Кел вернулся в спальню принца только утром. Когда Лилибет приказала ему идти отдыхать, он заперся в небольшой комнате с голубыми обоями, расположенной дальше по коридору, – там он иногда спал, если к Конору приходила женщина, хотя женщины ни разу не оставались на ночь.

Он долго пытался уснуть. Представлял себе свое «тайное убежище»: корабль в открытом море, паруса, хлопающие на ветру, палубу, освещенную солнцем, белую пену на темно-синей воде. Но сегодня ему не удалось бежать от реальности. Вместо моря он видел плеть, которая снова и снова опускалась на спину Конора, видел кровь, капающую на пол. Видел лицо Конора, который вздрагивал, но не издавал ни звука.

В конце концов Кел все же погрузился в тяжелый сон без сновидений и очнулся уже после рассвета. Солнечный свет лился в закрытое восточное окно, и комната превратилась в духовку.

«Конор». Еще не проснувшись окончательно, он спрыгнул с кровати и бросился в коридор.

Почему-то Кел думал, что увидит Лилибет, но в коридоре никого не было. Подбежав к двери Конора, он открыл ее и вошел. Здесь солнце не так палило, и в мягком золотом свете его глазам предстала необыкновенная картина.

Лин спала в кресле у изголовья Конора, прижимая к груди сумку, как ребенок с любимой игрушкой. Кел также обнаружил, что постель Конора пуста; смятые, скрученные простыни были бурыми от крови и грязи. И еще ему показалось, что на кровать высыпали пригоршню серебряных блесток. Не веря своим глазам, Кел подошел к кровати и увидел, что это вовсе не блестки, а талисманы, которые использовали врачи-ашкары.

– Лин. – Он прикоснулся к ее плечу, и она, вздрогнув, проснулась и выронила сумку. Он успел подхватить сумку и положил ее на кровать. – Где Конор?

Она потерла глаза, поморгала. Во время сна ее волосы растрепались, и непослушные рыжие кудряшки топорщились вокруг лица, словно огненное гало.

– Принц? – Она уставилась на пустую кровать. – Он только что был здесь… то есть на рассвете был, я смотрела… – Озабоченно нахмурившись, Лин произнесла несколько фраз на своем языке.

Дверь тепидария распахнулась, и вошел Конор с полотенцем на плечах.

Из одежды на нем были лишь просторные льняные штаны. Видимо, он только что принял ванну: у него были влажные волосы, на лице не осталось ни следов туши, ни засохшей крови.

– Конор! – воскликнул Кел.

Он сильно разозлился – не только на Конора, который так легкомысленно относился к своему здоровью, но и на Лин: за то, что она уснула и упустила его, хотя в глубине души понимал, что несправедлив к ней. Но, кроме ярости, он испытывал изумление. Вчера он видел раны на спине Конора. Как человек в таком состоянии смог встать с постели? А тем более выйти в соседнее помещение и залезть в воду?

– Что ты вытворяешь? Ты должен…

Конор приложил пальцы к губам, давая знак ему молчать. Его глаза хитро блестели. Потрясенные Кел и Лин переглянулись. Кел почувствовал, что нервы сейчас сдадут. У Лин был такой вид, словно она хотела броситься на принца и силой заставить его лечь в кровать. В ее взгляде Кел увидел страх.

– Ваше высочество… – дрожащим голосом начала Лин, но в этот момент Конор убрал полотенце и повернулся к ним спиной.

Кел услышал сдавленный возглас. Девушка схватилась за сердце.

Широкая мускулистая спина Конора была совершенно гладкой. Раны исчезли. Более того, на коже не осталось никаких отметин. Как будто все, что произошло вчера вечером, им просто приснилось.

И в этот миг, в минуту величайшего отчаяния, магия королевы утратила силу. Адасса не могла больше сдерживать армии, собравшиеся на равнинах. В крепостных стенах появились трещины, враги хлынули в город, начался пожар. Пламя охватило все: небо, реки и поля Арама, королевский дворец. Адасса поняла, что скоро от ее страны останется огромное пепелище.

Она повернулась к Сулеману и произнесла:

– Ты не оставил мне выбора.

В его глазах пылал огонь.

– Что ты можешь против меня? Я всегда буду сильнее тебя, пока в мире существует магия.

– Магия не вечна, – возразила Адасса.

И она собрала все силы, которые получила от своего народа, могущество слов, принесенных ей в дар людьми Арама. Она направила эту энергию в небо, к звездам, дальше звезд, дотянулась до самого Великого Слова, без которого нельзя было сотворить даже самое примитивное заклинание, и швырнула его в пустоту. А потом сама последовала за ним в небытие, потому что сила Слова была так велика, что сожгла ее смертную оболочку. Королева перестала быть королевой; она стала воплощением магии, а магия была уничтожена.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 18

В этот день в Кастеллане, на площади Валериана, ожидали прибытия сартской принцессы, но Келу было приказано сидеть на специальном помосте вместе с аристократами. Он чувствовал себя не в своей тарелке; ему казалось, что люди, собравшиеся посмотреть на принцессу, глазеют на членов Совета. На Монфокона, который нарядился в камзол из желтой парчи с нашитыми на него вертикальными полосами из черного шелка; на Шарлона и его отца, которые, в свою очередь, глядели на толпу исподлобья; на старшего Гремонта, одетого в парадный костюм и, как обычно, храпевшего, откинув голову на спинку кресла.

Фальконет, сидевший рядом с Келом, был облачен в темно-синий бархат и выглядел весьма довольным собой. Кел вспомнил слова Полидора Сарду, сказанные во время последнего совещания в Палате Солнечных Часов, на котором он присутствовал вместе с Конором. Ему казалось, что это было тысячу лет назад. «Джосс, ваша сестра замужем за сартским герцогом. Вы не объективны в этом вопросе. Союз с Сартом выгоден вашей семье».

С Фальконетом так всегда, подумал Кел: для того чтобы получить богатство и власть, ему даже не нужно предпринимать никаких усилий, дары судьбы так и сыплются на него. Внимание горожан его явно не смущало. Он апатично помахал зрителям и повернул голову к Келу.

– И как же поживает наш общий друг принц? – вполголоса спросил он. – Я не видел Конора с того дня, когда мы узнали о счастливом событии. С другой стороны, прошло не так уж много времени, верно?

Фальконет придал лицу выражение вежливого интереса, но в его глазах плясали лукавые искорки. Кел не думал, что Фальконет злорадствует, – он просто находил сложившуюся ситуацию слегка занятной, как и жизнь в целом.

– Верно, – так же тихо ответил Кел. – Прошло всего две недели.

Ему самому с трудом верилось в это – ему казалось, что не две недели, а целая жизнь миновала после объявления о помолвке Конора. И вот меньше чем через час принцесса Аймада должна была прибыть на площадь Валериана и предстать перед своими будущими подданными.

Даже Конор был ошеломлен скоростью, с которой все было организовано. Сена Анесса, разгневанная более чем прохладным отношением короля и королевы к брачным планам сына, покинула Маривент на следующее утро после официального ужина. Она энергично взялась за дело. Каждый день королевские гвардейцы с посланиями из обеих столиц проезжали через Узкий Перевал. В письмах обсуждали подробности договоров, заключаемых между Сартом и Кастелланом, детали поездки принцессы, церемонию встречи и тому подобное. Где будет проходить бракосочетание – в зале или под открытым небом? Сколько фрейлин необходимо принцессе? Насколько бегло она говорит на языке Кастеллана? Нужен ли ей учитель? Желает ли она сама обставлять свои апартаменты или доверит это Лилибет?

Кел после довольно долгих колебаний обратился к Конору с вопросом: не пора ли ему, Келу, переехать в отдельную спальню в кастеле Митате. Глаза Конора грозно сверкнули, но он спокойно ответил: «Зачем? Мои отец и мать спят каждый в своей комнате, так было заведено испокон веков. Не вижу, почему я должен поступить иначе». – «Потому что, – пробормотал Кел, – тебе нужен наследник, Конор. А это значит…» – «Не волнуйся, я знаком с процессом, – сухо произнес Конор. – Но это ничего не меняет; мне просто придется спросить у Аймады, где она предпочитает проводить этот процесс – в своей спальне или в моей. В любом случае тебе незачем переезжать прямо сейчас».

Кел не настаивал. Он надеялся лишь на то, что в случае чего они хотя бы предупредят его заранее, чтобы он успел собрать вещи. Он понимал желание Конора сохранить видимость того, что все осталось по-прежнему, но желания принца часто противоречили доводам рассудка.

Тем временем Лилибет взялась умиротворить Семьи Хартий, возмущенные поступком Конора, который выбрал невесту, не посоветовавшись с ними. Не все появились на официальной церемонии, посвященной прибытию принцессы. Фальконет и Ровержи приехали; Казалет, как истинный политик, тоже пришел; здесь были Гремонт, Монфокон и Узек. Но леди Аллейн демонстративно проигнорировала торжественное событие; остался дома Распай, крайне недовольный тем, что принц отказался от наследницы Кутани. Эстев и Сарду тоже блистали отсутствием.

Даже простой народ оказался немного ошарашен. После нескольких лет увлекательных рассуждений о том, кто же станет следующей королевой Кастеллана, люди были разочарованы: им казалось, что вопрос о браке наследного принца решился как-то слишком быстро. Горожане толпились за барьерами, ограждавшими центральную часть площади, и глазели на черный ковер и закрытый павильон, украшенный цветами асфоделя, в котором Конор, скрытый от посторонних взглядов, дожидался невесту. Но на лицах зевак было написано не ликование, а скорее недоумение. Такое лицо бывает у путешественника, который, проснувшись утром после попойки в незнакомой харчевне, подозревает, что у него украли какую-то ценную вещь, но не может понять, какую именно.

Ситуацию усугубляло то, что к Сарту и его обитателям в Кастеллане относились с неприязнью, которую люди обычно испытывают к своим ближайшим соседям, – например, в Шэньчжоу терпеть не могли Гымчосон, а малгасийцы ненавидели маракандцев. На противоположной стороне площади, у ступеней Дворца Правосудия, собралась группа агитаторов в потрепанной военной форме – дырявых кителях, киверах с потемневшими от времени гербами. Кел заметил даже поеденный молью адмиральский мундир, который был слишком велик владельцу. Эти люди скандировали: «Лучше смерть, чем союз с Сартом!» Высокий рыжеволосый мужчина орал: «Лучший сартец – это мертвый сартец! Повесить их у ворот Талли!» При этом он размахивал самодельным транспарантом, на котором был изображен кастелланский лев, раздирающий когтями сартского орла.

Шарлон Роверж, который уснул на солнцепеке, очнулся и издал возглас, выражавший одобрение.

– Шарлон, – упрекнул его Кел, – мы не на их стороне. Мы на стороне Конора, а это значит, что мы должны поддерживать союз с Сартом.

– Ничего не могу с собой поделать. – Шарлон зевнул. – Их энтузиазм так заразителен.

Фальконет швырнул в него перчаткой, и как раз в этот момент среди гвардейцев, охранявших помост, возникло какое-то движение. Солдаты расступились, скрипнули ступени, и появилась немного растерянная Антонетта Аллейн.

Кел ощутил странное жжение в груди, как будто проглотил тлеющий уголек. Где же светлые тона и пышные оборки? Антонетта была одета в темно-фиолетовое шелковое платье со вставками из черного кружева, сквозь которое соблазнительно просвечивало тело. Платье плотно облегало ее грудь, талию и бедра, а пышные юбки создавали силуэт, похожий на колокольчик. В низком вырезе была видна белоснежная грудь, едва прикрытая черной органзой. Распущенные волосы, не нуждавшиеся в украшениях, струились по плечам, как золотая река.

На белой коже сияла золотая подвеска в виде сердечка. Кел быстро отвел взгляд – сейчас ему не хотелось думать о Проспере Беке и не хотелось открыто глазеть на Антонетту. (Точнее, в глубине души очень хотелось, но он не позволял примитивным импульсам управлять своим поведением.)

– Кое-кто здесь, – пробормотал Монфокон, наклонившись к уху Фальконета, – намерен показать Конору, чего он лишился по собственной глупости.

Антонетта высоко подняла голову. Она была одна; леди Аллейн все-таки не пришла. Девушка прошествовала по центральному проходу между рядами кресел и села рядом с ошеломленным Келом. Край тяжелой шелковой юбки очутился у него на коленях.

Джосс, который сидел с другой стороны от Кела, улыбнулся Антонетте.

– Я вижу, вкусы леди Аллейн за последнее время претерпели некоторые изменения.

Антонетта изобразила жеманную улыбочку. Нельзя так думать, это оскорбительно, мысленно упрекнул себя Кел, но нет: она смотрела на Джосса с таким лицом, как будто ждала обязательного преклонения и восхищения. Жеманство, по-другому это никак нельзя было назвать.

– О, спасибо, что заметил, Джосс, – пролепетала она. – Ты слишком добр ко мне.

Фальконет снова ухмыльнулся, потом отвернулся от девушки и завел разговор с Монфоконом. Кел заметил похотливый взгляд Шарлона, устремленный в вырез платья Антонетты.

– Кел, – прошептала она. Жеманная гримаска исчезла; руки были стиснуты в кулаки. – Ты не против, если я посижу рядом с тобой? На тебя я могу рассчитывать – ты не будешь есть меня глазами.

Кел устыдился своих мыслей. Он хотел «есть ее глазами»; он хотел бы смотреть на нее целый день. Прядь золотых волос запуталась в тонкой цепочке; он из последних сил подавлял желание протянуть руку, прикоснуться к этим шелковистым локонам, освободить их.

Ему было жарко, он сидел как на иголках и еще чувствовал себя очень глупо, как будто ему снова было пятнадцать лет и он протягивал ей колечко из травы в прохладной тени Ночного Сада. Тогда Кел позволил себе увлечься нелепой фантазией; он не понимал, что ему нечего ей предложить. Он вспомнил ее первый бал, вспомнил, как потом, ночью, лежал без сна в комнате, которую делил с Конором.

«А что ты думаешь насчет женитьбы на Антонетте? – напряженно произнес он. – Мать хочет выдать ее за тебя». Конор презрительно усмехнулся. «Что за ерунда. Антонетта мне как сестра».

Да, тогда он расслабился, выдал свои чувства. Конор был добр к нему, но то был Конор; Кел не собирался больше допускать подобных промахов.

– Я неплохо знаю твою матушку, – ответил он Антонетте, окинув ее быстрым взглядом. – Уверен: это платье выбирала не она.

– У моей матушки, – произнесла Антонетта, теребя в пальцах ткань юбки, – случился припадок, когда она узнала, что Конор женится на сартской принцессе. Она разбила несколько ваз и гипсовый бюст Марка Кара. Потом заявила, мол, ей надоело заниматься моими туалетами и я могу носить все, что мне вздумается, поскольку теперь это не имеет значения. – В ее глазах появился озорной блеск, и Келу показалось, что сейчас она улыбнется искренне, по-настоящему. – Это платье сшила Мариам. Она обрадовалась, узнав, что ей больше не придется… следовать инструкциям моей матери.

– Видимо, леди Аллейн не намерена присутствовать на сегодняшнем мероприятии, – заметил Кел. – Но, надеюсь, она понимает, что это можно истолковать как знак отрицательного отношения к предстоящей свадьбе?

– Понимает. Она сейчас дома, лежит в спальне с задернутыми шторами; она послала меня, чтобы, так сказать, не потерять лицо. Теперь никто не сможет обвинить Дом Аллейнов в том, что мы проигнорировали принцессу, – я представляю здесь нашу семью.

Кел понизил голос до шепота.

– По-моему, это жестоко. Допустим, планы твоей матери рухнули, но разве она не знает, что ты неравнодушна к Конору?

Антонетта повернула голову и взглянула ему лицо. Она закапала в глаза магические капли, и ее зрачки имели форму слезинок. Кел вспомнил фразу Лин: «Вы ей нравитесь». Она произнесла это таким тоном, словно это было нечто само собой разумеющееся, но он с огромным трудом скрыл от нее свою реакцию: краску на лице, неловкость, дрожащие руки. Он думал об этих словах до того вечера, когда ему пришлось поцеловать Лин. После него Кел вынужден был вернуться к реальности.

И вот теперь Антонетта сидит рядом с ним, благоухая лавандой. Ее близость была знакома – как будто он чудесным образом перенесся в прошлое, на один из множества балов, когда они, притаившись на ступенях лестницы, наблюдали сверху за гостями и сплетничали о взрослых. Это было так странно: Антонетта снова вошла в его жизнь, но он не верил в то, что это будет продолжаться долго. Она едва ли изменилась настолько сильно, как хотела показать, но все-таки была другой, не той девушкой, в которую он был влюблен в пятнадцать лет. Они все стали другими. И он не знал толком, как общаться с этой новой, взрослой Антонеттой.

– «Неравнодушна». Это была только моя ошибка, – прошептала Антонетта. Она поднесла руку к груди и поиграла золотым медальоном.

Кел не мог отвести глаз от ее нежно-розовой кожи.

– Мать здесь ни при чем.

Кел твердо решил при следующей встрече сказать Лин, что она дурочка.

Слуга в светло-зеленой ливрее поднялся на помост, приблизился к Монфокону и что-то прошептал ему на ухо. Тот объявил:

– Карету из Аквилы заметили на Узком Перевале. Скоро она будет здесь.

Аристократы оживились.

Антонетта, нахмурившись, обратилась к Келу:

– А ты не знаешь, почему принц так внезапно решил жениться? Мне казалось, ему хочется подольше оставаться свободным. И теперь… – Она кивнула на площадь, усыпанную цветами, на флаги Сарта и Кастеллана, которыми были задрапированы львы у ступеней Дворца Правосудия. – И теперь вот это?

Кел прекрасно знал, что его ответа ждет не только Антонетта. Окружающие прекратили переговариваться.

– Если хочешь знать мое мнение, – произнес он, – Сарт сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться.

Джосс издал резкий смешок; остальные молчали. Шарлон и его отец продолжали со злобными лицами разглядывать площадь. Келу хотелось увидеть Конора, но королева и принц находились внутри павильона и шелковые занавеси были плотно задернуты. Воины Дворцовой гвардии кольцом окружали павильон; за их спинами Кел разглядел Джоливета и Бенсимона, которые озабоченно разговаривали о чем-то, не обращая ни на кого внимания. Поблизости стояла королевская карета – ради такого случая принц и его мать приехали в экипаже, покрытом золотым лаком, с алыми львами на дверцах.

Все это не нравилось Келу. С самого начала ему дали понять, что он не будет сопровождать Конора во время встречи с невестой; о замене не могло быть и речи. Даже легат Джоливет, казалось, понимал, что в этот момент Конор должен быть один, что Ловец Мечей не должен стоять между ним и остальным миром. Это было не просто официальное событие, оно имело почти религиозное значение. «Ты встречаешь свою королеву, – сказала Лилибет сыну, – и ты должен приветствовать ее сам. Ты наследник, ты будущее Дома Аврелианов, его плоть и кровь. Ваши отношения начались со лжи, но теперь с ложью покончено».

По крайней мере, его окружала Дворцовая гвардия. Они были повсюду; королевские телохранители, переодетые в штатское, смешались с толпой, наблюдали за горожанами и прислушивались к разговорам. Они были готовы мгновенно предотвратить насилие и схватить потенциальных убийц. На крышах Дворца Правосудия и Дворца Собраний засели искусные стрелки, вооруженные арбалетами и стрелами со стальными наконечниками.

Кел подумал: может быть, при других обстоятельствах король высказался бы за присутствие Ловца Мечей? В конце концов, Кела привезли в Маривент по приказу Маркуса. Но после того злополучного официального обеда с послом Малгаси и того, что за ним последовало, король снова скрылся в Звездной башне. Однажды вечером Кел отправился туда в надежде поговорить с королем наедине, поскольку Фаустен теперь сидел в Ловушке, но двери охраняли солдаты Эскадрона стрел, и Кел повернул обратно, не зная, есть ли вообще смысл искать встречи с Маркусом. Ему уже казалось, что безумные речи короля насчет долга не имели никакого отношения к Просперу Беку и были реакцией на какие-то слова Фаустена, который лгал Маркусу по приказу малгасийцев.

Кел до сих пор никак не мог привыкнуть к мысли о том, что Фаустен, постоянный спутник короля в течение многих лет, теперь находился в Ловушке, и никто – ни Бенсимон, ни Джоливет, ни гвардейцы вроде Маниша или Бенасета – не знал, что с ним будет дальше. Кел и Конор наблюдали за тюрьмой с крыши Северной башни и видели свет в окне на верхнем этаже тюрьмы, но не заметили никакого движения. Никто не входил в камеру. Конор уверял Кела в том, что король, скорее всего, намерен использовать Фаустена как заложника в переговорах с малгасийцами, но Кел в этом сомневался.

Кел не забыл взгляда короля – холодного, безжалостного, – с которым он приказывал бросить Фаустена в Ловушку и избить Конора плетью. Он не простил Маркусу того, что тот сделал с сыном. Да, Лин полностью вылечила Конора, но Кел считал, что это не умаляет вины короля. Разумеется, он держал свое мнение при себе.

Они с Лин и Конором решили молчать о чудесном исцелении. Лин была бледна от волнения; судя по всему, она не хотела, чтобы кто-то узнал о том, что она вылечила принца за одну ночь. Сам Конор тоже не имел желания распространяться на эту тему; чем больше людей узнает об исцелении, говорил он, тем больше узнает и о самом наказании. Поэтому Лин наложила ему фальшивые повязки, и он неделю ходил, морщась от боли. Снимая повязки, он говорил Келу, что люди не любят находиться в обществе больных и увечных и что теперь его мать и прочие только обрадуются возможности обо всем забыть. И действительно, те немногие, кто был посвящен в тайну – Джоливет, Бенсимон и Лилибет, – не задавали никаких вопросов.

Антонетта слегка подтолкнула Кела локтем. Музыканты загудели в трубы, и на площадь въехали три блестящие кареты – огромный королевский экипаж и два других, поменьше. Фальконет небрежно помахал зрителям, которые приободрились и разразились восторженными воплями, предвкушая необычное зрелище. Некоторые аплодировали. Келу показалось, что в толпе мелькнула куртка цвета наперстянки. Он насторожился – хотя Джиан, разумеется, была не единственной в Кастеллане, кто носил лиловый цвет. Но все равно Кел почти не сомневался в том, что Андрейен Мореттус скрывается где-то поблизости и наблюдает за происходящим.

Солдаты Дворцовой гвардии расступились, пропуская королевскую карету из Сарта. Джоливет отдавал какие-то приказы, а Бенсимон подошел к павильону, отодвинул занавесь и заглянул внутрь; через несколько мгновений занавески раздвинулись, и на черный ковер ступил Конор.

Монфокон негромко присвистнул, выражая одобрение, и по его лицу Кел понял, что он немного завидует. Да, подумал Кел, по одежде Конора можно было определить его настроение: чем пышнее был его наряд, тем мрачнее было его состояние духа. Сегодня отчаяние принца приняло форму жилета из темно-синей замши с сапфировыми пуговицами. Под жилетом была надета шелковая сорочка, а поверх него – сюртук с высоким вышитым воротником и золотыми галунами. Узкие брюки были заправлены в высокие черные сапоги, руки утопали в белой пене манжет, на каждом пальце сверкало кольцо. На голове у принца красовалась золотая корона с рубинами.

Горожане завопили, выражая восхищение красотой Конора. Жители Кастеллана гордились своими монархами. Крики раздались снова, когда из павильона величественной походкой вышла Лилибет; ее длинные черные волосы были убраны в косы и украшены россыпью изумрудов.

Конор, расправив плечи и выпрямив спину, смотрел на карету принцессы. Дверца кареты открылась, и Кел ощутил странную смесь боли и гордости. Конор принимал последствия своего неосторожного поступка с высоко поднятой головой. Но одновременно Келу хотелось, чтобы свадьбу отменили; он молился об этом даже в тот момент, когда на мостовую спрыгнула молодая женщина.

Она была высокого роста, с длинными каштановыми волосами, которые удерживал бронзовый обруч. На ней были облегающая черная куртка и штаны, на поясе висел меч с золотым эфесом.

Антонетта озадаченно хмыкнула.

– Необычный костюм для принцессы.

– Это не принцесса, Ана, – лениво заметил Фальконет. – Я видел ее в Аквиле, при дворе. Эту женщину зовут Вьен д’Эсте, она служит в Черной гвардии.

Черная гвардия. Кел о ней слышал. Легендарный элитный отряд армии Сарта, члены которого занимались сбором информации для короля. Помимо этого, они были хорошо обученными наемными убийцами, одними из лучших в мире, хотя об этом в Сарте старались не распространяться.

Вьен отошла в сторону, и из кареты вышла сена Анесса, держа за руку юную девушку.

Нет, не девушку, поправил себя Кел. Девочку, ребенка. Ей было не больше одиннадцати-двенадцати лет, ее темные волосы были заплетены в косички, поверх скромного платья с кружевными оборками был надет бархатный передник. Присмотревшись, Кел заметил тонкий золотой обруч.

Корона принцессы.

На площади стало очень тихо. Роверж подался вперед.

– Ну, что я могу сказать, – произнес он. – Ростом она не вышла.

– Что за дьявольщина, – пробормотал Монфокон, когда раздались звуки трубы, и сена Анесса подвела девочку к Конору.

Даже с такого расстояния Кел видел самодовольную улыбку посла и потрясенные лица Конора и Лилибет.

– Чтоб мне провалиться, – выдавил Фальконет.

– Джосс, – прошипел Кел, – что это такое? Что происходит?

– Это не Аймада, – вздохнул Фальконет. Кел никогда не видел его таким несчастным. – Это ее младшая сестра Луиза. Да, она тоже принцесса, но ей всего двенадцать лет. – Он покачал головой. – Лживые ублюдки. Они подменили принцессу на ее сестру.

Антонетта не могла прийти в себя от потрясения; все остальные были в ярости.

– Как такое могло произойти? – воскликнул Казалет. Его обычно мирное круглое лицо было искажено злобой. – Неужели никому в голову не пришло прочесть брачный контракт? Неужели Бенсимон не видел его? Он никогда не допустил бы такой ошибки…

– Почему вы считаете, что достаточно было проглядеть этот договор? – рявкнул Монфокон. – Он написан языком, на котором говорили сотни лет назад. Возможно, где-то там упоминается о замене, на случай болезни или смерти первой принцессы.

– Я тебя уверяю, – вмешался Фальконет, – Аймада д’Эон жива и здорова.

– Может, она не девственница. Или даже беременна, – предположил Узек, но пожал плечами под сердитым взглядом Фальконета. – Просто в голову пришло.

– Это намеренная публичная провокация, – заявил Бенедикт Роверж. – Спланированное унижение. Они пытаются давить на Дом Аврелианов, пытаются разжечь конфликт, может быть, даже войну…

– Война с Сартом начнется только в том случае, – перебила его Антонетта, – если Конор это допустит. Все зависит от того, как он примет ее.

Кел заметил удивленные взгляды и ощутил раздражение: неужели они действительно ждут, что она так до конца жизни и будет хихикать, словно дурочка, каждую минуту? Антонетта, в свою очередь, сжала губы.

– Как он может ее принять? – бросил Бенедикт и кивнул на немую сцену в центре площади.

Анесса держала за руку девочку, которая беспокойно переминалась на месте. Конор по-прежнему был неподвижен, как статуя.

– Ему предлагают в жены ребенка. Это оскорбление.

– Антонетта права, – протянул Фальконет, – а от меня не каждый день такое услышишь. Сейчас важно сохранить лицо. Он не может отвергнуть ее на глазах у всего города.

– Значит, они нас могут оскорблять, а мы должны это терпеть? – фыркнул Бенедикт. – По-вашему, это хорошая стратегия? По-вашему, это справедливо?

– Но заставлять девочку расплачиваться за это тоже несправедливо, – ответила Антонетта. – Бедный ребенок.

«С меня довольно». Кел встал, подошел к краю платформы, перекинул ногу через ограждение и спрыгнул, едва не приземлившись на растерявшегося гвардейца. Он без труда протиснулся мимо музыкантов и цветочниц – люди бестолково топтались на месте, никто не знал, что делать дальше. Когда он подошел к черному ковру, солдат из Эскадрона стрел преградил ему дорогу.

– Пропустить, – приказал Джоливет.

Его узкое лицо было бесстрастным, но Кел угадал едва сдерживаемую ярость. Он взял Кела под руку и оглянулся на помост. Кел повернул голову и увидел, что члены Семей Хартий один за другим покидают площадь. Сначала ушли Ровержи, потом Казалет увел полусонного Гремонта. Скрылся даже Джосс Фальконет, и вскоре осталась только верная Антонетта и Монфокон, которому, как подозревал Кел, просто хотелось досмотреть спектакль.

Джоливет подвел Кела к Конору. Боковым зрением Кел заметил Бенсимона, который стоял рядом с королевой; он любезным тоном объяснял принцессе Луизе, что кузен принца пришел поприветствовать ее.

Кел шагнул к Конору, положил руку ему на локоть. Почувствовал даже сквозь ткань, как напряглись мышцы. Принц прирос к месту, превратился в соляной столб. Он не смотрел на Кела, но все же слегка подался в его сторону, как будто его тело узнало это прикосновение.

– Поклонись ей, – прошептал Кел.

Конор бросил на него быстрый взгляд. Кел понимал, что принцу сейчас хочется только одного: разразиться бранью. Он чувствовал, что Конор кипит от гнева, и знал, что должен помочь ему сдержаться. Неважно, что произойдет дальше и как будут развиваться их отношения с предателями из Сарта, но здесь и сейчас решать эту проблему они не могли. Роверж был прав, когда сказал, что открытая ссора с послом и принцессой может спровоцировать войну.

Вьен д’Эсте положила руку на плечо маленькой принцессе. Это был почти материнский жест. (При этом она смотрела на Конора со злобой, и Кел ее прекрасно понимал.) Она была неловкой, Луиза д’Эон, она находилась в том возрасте, когда девочка перестала быть милым ребенком, но еще не превратилась во взрослую красавицу. В отличие от сестры, у которой были волосы редкого медно-рыжего цвета, у Луизы оказались тусклые, ничем не примечательные темные волосы, костлявые плечи. Она смотрела на Конора как на божество, приоткрыв рот от изумления и восторга.

Келу стало ужасно жаль ее. Он знал, что эта жалость бессмысленна, что она не поможет Луизе. Никто не мог ей помочь. Девочка стала пешкой в игре в «замки», которая велась между двумя королевствами.

– С послом поговоришь потом, – продолжал Кел вполголоса, перейдя на маракандский; он очень сомневался в том, что Анесса говорит на этом языке, и был уверен в том, что девочка его не понимает. – Ребенок ни в чем не виноват. Мне было почти столько же, когда меня забрали во дворец. Будь к ней добрее.

Конор ничего не ответил, не взглянул на Кела – но все-таки сделал шаг вперед, прочь от матери, Бенсимона и Кела, навстречу людям из Сарта. Отвесил Луизе церемонный поклон. Если поклон и был слишком церемонным, слишком низким, девочка ничего не заметила. Она радостно заулыбалась и захлопала в ладоши. Сена Анесса наклонилась и прошептала ей что-то, и она торопливо сделала реверанс, а потом вперед вышел Бенсимон и протянул Луизе какой-то предмет.

– Un regàło dal Prìnçipe, – произнес он, давая понять, что это подарок от Конора.

Из толпы раздались не слишком энергичные приветственные возгласы; большинство горожан по-прежнему не понимали, что происходит. Но это хотя бы было нормально: поклоны, реверансы, подарки. Сена Анесса оскалила зубы в усмешке. Келу захотелось свернуть ей шею.

Луиза неловко открыла коробочку и просияла – внутри лежала брошь в виде льва с рубиновыми глазами.

– Che beo! – воскликнула она.

«Хорошенькая».

Кел посмотрел на Вьен д’Эсте. Женщина с оливковой кожей и волнистыми каштановыми волосами намного больше подходила на роль принцессы, чем ее подопечная.

– Она говорит на языке Кастеллана? – спросил он, кивая на Луизу.

– Нет, – ответила сена Анесса. – Но она умна и быстро научится.

Конор любезно улыбнулся Анессе. Не меняя выражения лица, он очень тихо произнес:

– Что ты наделала, тварь?

Анесса втянула воздух сквозь зубы. Луиза ничего не заметила и весело улыбалась Конору. Она испытывала явное облегчение. Видимо, она боялась встретить хмурого и злобного иноземного принца, но вместо этого обнаружила героя из повести сказочников – прекрасного, элегантного, наряженного в шелка и кружева.

«По крайней мере, она довольна», – устало подумал Кел. Какое-то время она будет считать, что ей повезло.

– Монсеньер Аврелиан, вы согласились взять в жены принцессу Аймаду из Сарта, – холодно заговорила Анесса. – Возможно, вы не были осведомлены о том, что девочкам из королевской семьи Сарта при рождении дают несколько имен. Не все они используются в повседневной жизни, но тем не менее это официальные имена. Перед вами принцесса Луиза Эстелла Матильда Аймада д’Эон. Вы не можете обвинить нас в том, что мы не выполнили условия контракта.

Она произнесла это слово как непристойное ругательство. Кел заметил, что Бенсимон отошел в сторону, и ему стало любопытно, куда направился старый советник.

– Вы решили нам отомстить, – произнесла Лилибет. Взгляд ее черных глаз был ледяным. – За что? Мой сын сдержал свое обещание.

– Он умолчал о нем, а это равносильно лжи, – начала Анесса, но ее слова заглушили музыканты, которые внезапно опомнились и взялись за инструменты.

Зазвучала музыка, и Луиза, которая уже начинала подозревать что-то неладное, снова засмеялась. Одна за другой заработали специальные машины, «заряженные» цветами, и тысячи цветочных лепестков, золотых и лиловых, ярко-розовых и темно-красных, взлетели в небо и начали, кружась, опускаться на головы людей.

Толпа под этим разноцветным дождем наконец взорвалась восторженными криками. Бенсимон вернулся – оказывается, он ходил давать указания музыкантам, – и они с Джоливетом в сопровождении Эскадрона стрел отправились провожать собравшихся высокопоставленных иностранных гостей и дипломатов к их каретам.

– Значит, ты хочешь вернуться во дворец вместе с принцем?

Он не заметил, как подошел Джоливет. Келу показалось, что морщины у него на лбу и складки у рта стали глубже, как будто он постарел на несколько лет.

Кел отрицательно покачал головой.

– Не могу. Я приехал сюда на Асти. Я должен вернуть ее в конюшню.

– Повезло тебе, – буркнул Джоливет и пошел к королевской карете, где уже сидели Конор и Лилибет; кучер натянул вожжи, лошади тронулись, и карета уехала.

За ней последовали голубые экипажи из Сарта.

Люди начинали расходиться. Лепестки цветов еще кружились в воздухе, когда Кел отправился искать Маниша, которому оставил Асти. У него было такое чувство, словно его оглушили дубиной; в ушах звенело. Встреча с принцессой продолжалась недолго, не более получаса, но она разрушила последние надежды Кела на счастливый брак для Конора.

Он нашел Асти там, где оставил ее, – неподалеку от входа во Дворец Собраний. На Манише, державшем поводья, красовался черный плащ с капюшоном. Кел насторожился: он помнил, что на молодом конюхе была красная дворцовая ливрея, а кроме того, для плаща было слишком жарко. Он прищурился, потянулся к эфесу меча, но в этот момент «конюх» откинул капюшон на спину, и на солнце заблестели распущенные черные волосы, небрежно убранные заколками с искусственными цветами.

Джиан улыбнулась.

Кел вздохнул.

– Да, мне показалось, что я видел тебя на площади. Даже боюсь спрашивать, что ты сделала с Манишем. Если ты его убила, я на тебя рассержусь. Он всегда впускает меня через Западные ворота.

– Убила? Ты что болтаешь? Я дала ему денег, вот и все, – возмутилась Джиан. – Я не чокнутая, в отличие от некоторых людей, которые травят себя ради развлечения.

– Ты подкупила моего слугу ради того, чтобы получить возможность назвать меня чокнутым? – поморщился Кел. – Если так, говори сразу, потому что у меня и без тебя выдался неудачный день.

– Я заметила, – произнесла Джиан оживленно, как простая горожанка, только что узнавшая о скандальном происшествии в высшем обществе.

Келу захотелось сказать ей, что это не просто интересная сплетня, что речь идет о судьбах людей, но у него не было на это энергии, и потом, он сомневался, что его слова дойдут до ее сознания.

Джиан продолжала:

– Но сейчас это неважно. Ты уже две недели не появляешься в Черном особняке и не даешь о себе знать. Ты как сквозь землю провалился.

– Не знал, что тебя интересуют мои перемещения.

– Меня – нет, – ответила Джиан. – Но Королю Старьевщиков ты нужен. Во время вашей последней встречи ты сказал, что намерен найти Проспера Бека, и с тех пор мы ничего о тебе не слышали.

Кел пригладил волосы.

– Бек не сообщил мне ничего интересного.

– Знаешь, я в этом сомневаюсь, – сухо произнесла Джиан. – Андрейен предпочитает судить об этом сам. Лично я считаю…

Кел напрягся, предчувствуя, что сейчас услышит нечто вроде: «Я считаю, что Проспер Бек в обмен на информацию попросил тебя помочь ему и ты раздумываешь над его предложением».

– Я считаю, – продолжала она, – что ты настолько увлекся весьма… неожиданными событиями в жизни принца, что совсем забыл о нас, скромных обитателях трущоб.

– Возможно. Но это мой долг. – Кел снова вздохнул. – Мне нужно возвращаться во дворец. Ты можешь передать Андрейену сообщение от меня?

– Нет, – сказала Джиан и мгновенно убрала за спину поводья Асти. – Он хочет увидеть тебя и поговорить с тобой наедине.

– Сегодня у меня нет времени ездить в Черный особняк…

– К счастью для тебя, – перебила его Джиан, – в этом нет нужды. Карета Короля Старьевщиков ждет за углом.

– Ну конечно, – пробормотал Кел. – Я в этом даже не сомневался.

Как все изменилось, размышлял он, следуя за Джиан, которая вела под уздцы Асти. Они обошли Дворец Собраний и завернули за угол. Там, на пыльной улице, стояла знакомая сверкающая карета с алыми колесами, вид которой еще совсем недавно испугал и встревожил бы Кела. Но сегодня, забираясь в черную карету под пристальным взглядом Джиан, он ощущал лишь усталость и безразличие.

Андрейен ждал его в своем черном костюме Господина Смерти, играя тростью с серебряным набалдашником. Только сейчас Кел задумался об этой странности: зачем Король Старьевщиков повсюду носит с собой трость, ведь он не хромает и на вид вполне здоров?

– Что ж, – заговорил Андрейен, – Сарт выбрал уникальный способ расквитаться с вашим принцем.

Кел фыркнул.

– Наверное, мне не стоит удивляться. Вы, как всегда, прекрасно осведомлены о государственных делах.

Король Старьевщиков хмыкнул.

– Не совсем. У меня было лишь несколько кусочков головоломки. Мне пришлось поразмыслить, чтобы сложить из них картину. Весьма изобретательно со стороны юного принца Конора – обратиться в Сарт за золотом, чтобы уплатить долг. Но он совершил ошибку, не получив предварительно одобрения короля и королевы. Ему еще повезло, что Маркус утратил интерес к реальной жизни, иначе ему пришлось бы иметь дело не только с разгневанной госпожой послом.

Кел внимательно наблюдал за Королем Старьевщиков, но не заметил ничего подозрительного. В его словах не было никакого скрытого смысла. Кел успокоился – видимо, им все же удалось сохранить в тайне происшествие во дворце.

– Я все это прекрасно понимаю, – сказал Кел. – Но едва ли вы послали за мной Джиан только потому, что вам захотелось обсудить международную политику.

– Вы правы. Я хочу узнать новости насчет Бека. Джеррод устроил вам встречу? Что он сказал вам?

– Да, я говорил с этим человеком, – медленно произнес Кел. – Но я не думаю, что в письме короля речь шла о нем.

В глазах Андрейена зажглись опасные огоньки.

– Значит, Бек переманил вас на свою сторону?

– Нет.

Кел подумал, что сейчас должен испугаться. Он знал, что эти слегка рассеянные манеры и дружелюбный тон – всего лишь фасад; несколько раз ему приходилось видеть истинное лицо безжалостного, жестокого, хладнокровного преступника. Но он слишком устал и был слишком занят мыслями о Коноре для того, чтобы волноваться за свою жизнь.

– Я наблюдаю за знатными людьми с Горы уже пятнадцать лет, – произнес он. – Они ничем не отличаются от ваших преступников. Среди них есть люди, которые строят далеко идущие планы и плетут хитроумные интриги, те, кто соглашается участвовать в чужом заговоре ради каких-то выгод, а еще… а еще есть те, кто ничего не планирует и просто ждет удобного случая. Бек принадлежит к их числу.

Андрейен повертел трость.

– Продолжайте.

– Не знаю, откуда взялся Бек, – говорил Кел. – Но могу вам сказать, что он не аристократ. Я нарочно сделал несколько ошибок, когда обсуждал с ним обитателей Горы, но он либо не придал этому значения, либо ничего не заметил. Такие, как он, получают прибыли не от участия в каких-то там придворных интригах. Бек стремится контролировать игорные притоны и бордели Лабиринта. Да, он признал, что его финансирует высокопоставленное лицо, но ему неизвестны конечные цели этого человека.

– Высокопоставленное лицо, – повторил Андрейен. – Кто-то из дворца?

– Во всяком случае, с Горы. Некто богатый и влиятельный дал Беку возможность организовать свой преступный «синдикат» и шантажировать Конора.

– И как вы считаете, чего добивалось это «лицо», приказав Беку скупить долги принца? Уж наверняка его не интересовали проценты.

– Я считаю, что этот человек – кстати, это не обязательно мужчина – хотел унизить Дом Аврелианов и поставить принца и его родителей в такое положение, чтобы им пришлось умолять Совет Двенадцати о помощи.

– Или же это была попытка выманить Маркуса из его башни, – вслух размышлял Андрейен. – Заставить его предпринять какие-то активные действия.

– Едва ли Бека волнует поведение короля или отношения принца с Советом, – заметил Кел. – Я склонен верить его словам насчет того, что у него имеется покровитель на Горе и этот покровитель хочет причинить как можно больше неприятностей Дому Аврелианов. Я говорю это не потому, что доверяю Беку, а потому, что это имеет смысл.

– Но зачем рассказывать о своих делах вам? – спросил Андрейен, постукивая кончиками пальцев по трости.

Под его пристальным взглядом Келу стало не по себе.

«Потому, что я могу достать вещь, нужную Беку. Медальон Антонетты».

Кел придал лицу бесстрастное выражение, выработанное специально для бесед с коварными политиками и придворными с Горы, и произнес:

– У меня возникло ощущение, что ему не слишком нравится человек, который снабдил его деньгами. Он разбогател и решил, что больше не нуждается в покровителе. Однако сомневаюсь, что покровитель разделяет это мнение. Насколько я понял, Бек надеется на то, что я самостоятельно выясню имя этого таинственного благодетеля и каким-то образом нейтрализую его – например, заставлю Джоливета его арестовать. Тогда Бек станет сам себе хозяином.

– Понимаю, – ответил Андрейен.

Кел стало неуютно. Возможно, Король Старьевщиков действительно многое понимал, причем даже то, что Келу хотелось бы от него скрыть.

– И что вы намерены предпринять дальше?

– Искать «покровителя», – сказал Кел. – Разговор с Беком ничего не дал, но, может быть, его сообщник каким-то образом выдаст себя.

Он старался говорить небрежным тоном; за годы жизни во дворце он научился контролировать свой голос, жесты и выражение лица, он был превосходным игроком в карты. И все же ему казалось, что острый взгляд Короля Старьевщиков проникает ему в душу, что напускное безразличие не может обмануть этого человека, привыкшего иметь дело с лжецами. Но Кел решил ни в коем случае не говорить о приказе украсть медальон и не упоминать имени Антонетты. Для него была невыносима мысль о том, что ею заинтересуется преступник.

– Может быть, король заподозрил, что на Горе действует предатель. Может быть, он считает предателем Фаустена, а может быть, этого неизвестного нам «покровителя».

– Какая жалость, – холодно произнес Андрейен. – Так много подозреваемых. Если не Бек, то покровитель Бека. Если не загадочный покровитель, то малгасийский астроном. – Он снова принялся вертеть в руках трость. – Насколько я понимаю, вы не пытались снова поговорить с Маркусом о его письме с предупреждением?

– Попасть к королю невозможно, – ответил Кел. – Поверьте мне. Кроме того, я начинаю думать, что эта «опасность», о которой он писал, – всего лишь плод его воображения, фантазия, навеянная ложью Фаустена и его болтовней о пророчествах звезд.

– Но члены Совета не так уж преданы королевской семье, верно? Они думают только о собственной выгоде. Меррен старается не упускать из виду Гремонта; в последнее время старик зачастил в Лабиринт, встречается с какими-то подозрительными типами. Может быть, вам стоит пообщаться с Матье Гремонтом.

– Когда Артал Гремонт бежал из Кастеллана, у него остались долги и враги в городе, – объяснил Кел. – Скоро он вернется, и отец, вероятно, пытается уладить его дела. И вообще, какое вам дело до распрей между членами Совета и Аврелианами?

Андрейен бесстрастно смотрел на него.

– Я деловой человек, Кел, точно так же, как любой купец, путешествующий по Золотым Дорогам. Для того чтобы успешно вести свои дела и получать выгоду, мне необходима стабильность; а стабильность возможна только в том случае, если государственная машина Кастеллана будет функционировать нормально. Система имеет свои недостатки – которыми я, кстати, пользуюсь в своих целях, – но это лучше, чем хаос. Хаос – враг предпринимателей. Хаос, возможно, выгоден Просперу Беку, но он невыгоден мне.

– Моя работа, – сказал Кел, – заключается не в том, чтобы помогать вам обогащаться.

– Тогда, может быть, вам стоит подумать о том, в чем заключается ваша работа, – усмехнулся Андрейен. – Не о том, чем вы занимаетесь сейчас, но о том, что вам предстоит. Допустим, сегодня вы телохранитель и двойник принца, но, когда он станет королем, вас назначат командиром Эскадрона стрел. Вы займете место легата Джоливета. И вам придется, как когда-то пришлось ему, отправиться в приют и выбрать из кучки перепуганных детей следующего Ловца Мечей. Следующего себя. И когда вы это сделаете, умрет частица вашей души.

Кел приложил руку к дверце кареты, собираясь толкнуть ее, но не мог заставить себя сделать это. Солнце светило так ярко, что у него болели глаза.

Король Старьевщиков у него за спиной произнес:

– Поверьте, вы не сможете уберечь своего драгоценного Конора без моей помощи.

«Бек сказал то же самое, или почти то же самое».

– Все эти годы я не нуждался в вашей помощи, – ответил Кел. – Не нуждаюсь в ней и сейчас.

– Тогда я бы посоветовал вам поговорить с Фаустеном, – сказал Андрейен.

– Фаустен сидит в Ловушке. Когда в тюрьме находится заключенный, входить туда запрещено.

– Запрещено, но не всем, – возразил Король Старьевщиков. – И я думаю, вам об этом известно.

Кел обернулся. Несмотря на полумрак, он хорошо видел лицо Андрейена, его глаза, чувствовал на себе этот холодный, жесткий взгляд. В нем не было ни сочувствия, ни снисхождения, ни дружелюбия. Свою маску Король Старьевщиков сбросил.

– Вы требуете слишком многого, – произнес Кел. – Есть вещи, на которые я пойти не могу.

– По моей просьбе, допустим, не можете. А ради Дома Аврелианов?

– Служить Дому Аврелианов – это мой долг, – сказал Кел. – Какое-то время мне казалось, что у нас с вами общие цели. Но теперь я понял, что ошибался. Вы были правы, говоря, что аристократы всегда готовы предать, но в этом нет ничего нового. Я намерен охранять принца, как всегда охранял; если вас интересуют какие-то закулисные интриги и взаимоотношения людей, живущих на Горе, то у вас есть собственные шпионы. Во мне вы не нуждаетесь.

– Понимаю, – снова произнес Король Старьевщиков. – Значит, на этом наше с вами общение заканчивается?

– Я бы предпочел, – осторожно сказал Кел, – чтобы мы расстались друзьями. Наши дела закончены, и наши дороги расходятся, вот и все.

– Возможно, – негромко ответил Король Старьевщиков, и Келу не понравился его тон, но отвечать на это было нечего; кроме того, в этот момент в дверь кареты постучала Джиан.

Когда Король Старьевщиков открыл ей, она кивнула в сторону площади.

– Там заваруха, – сказала она. – Противники Сарта с кем-то сцепились. Бдительные могут появиться в любую минуту.

– Ничего страшного, мы закончили, – беззаботно произнес Андрейен, хотя Кел видел, что на самом деле настроение у него далеко не беззаботное. – Кел уже уходит.

Кел спрыгнул на мостовую. Да, Джиан говорила правду: со стороны площади Валериана доносился какой-то глухой рев, напомнивший Келу шум прибоя.

Джиан протянула ему поводья Асти, и лошадь растерянно потыкалась мордой в плечо Кела.

– Ну, мы тебя еще увидим? – спросила девушка.

– Если я узнаю что-нибудь интересное. В чем я не уверен.

Кел погладил холку Асти, а Джиан закрыла дверь кареты и собралась залезть на место кучера. Он не смог сдержаться.

– Кан Джиан.

Она замерла, но не обернулась.

– Что ты сказал?

– Что это за слухи о массовом убийстве в поместье знатной семьи в Гымчосоне? О девушке, которая перелезла через стену сада, перерезала всю семью и уехала в черной карете?

Джиан не шевелилась. Кел подумал, что она похожа на обсидиановую статую: черные волосы, черный плащ. Не оборачиваясь, она совершенно серьезно произнесла:

– Если ты еще раз заговоришь со мной об этом, я тебя убью.

И молча забралась на козлы. Кел смотрел вслед черной карете, пока она не повернула за угол.

Когда Великое Слово ушло в небытие, все то, что было создано при помощи магии, перестало существовать. Сулеман издал последний отчаянный вопль, а потом его тело обратилось в прах, потому что чародей в течение долгих лет продлевал себе жизнь и уже давно должен был умереть. То же самое произошло и с другими королями-чародеями, и их творения также были уничтожены. Могущественные магические существа, которых они создали, – драконы, мантикоры и крылатые кони, – растворились в воздухе, словно дым. Оружие превратилось в пепел, дворцы рассыпались, волшебные реки высохли. Острова ушли под воду. Маги пытались произнести Великое Имя Силы, но не могли. Во всех книгах на страницах, где оно прежде было написано, остались пустые места.

Так наступил Раскол.

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 19

Пламя лизало стены каменной башни. Все вокруг горело. С высоты нескольких тысяч футов она видела руины огромного города. От зданий остались кучи почерневших камней, деревья превратились в обугленные скелеты.

А в небе мерцали звезды. Недостижимые звезды, они горели вечно. Ей страстно хотелось дотянуться до них, плыть среди них, а потом завладеть им. Оно парило там, в пустоте. Слово.

Но он был уже близко. Он карабкался по стене, цеплялся за неровные камни, как плющ. Она должна была ждать. Ждать, пока он не появится, пока она не увидит камень на рукояти его меча.

Вдруг она заметила это. Движение на краю башни. Белые пальцы, вцепившиеся в парапет. Он подтянулся, и вот его могучая фигура уже распрямилась, она была хорошо видна на фоне алого неба и клубов дыма. Она услышала, как он прошипел ее имя, поднимаясь на ноги, увидела, как он положил руку на эфес меча; его длинные черные волосы скрывали лицо, но она видела его глаза. Она узнала его. Она узнала бы это лицо всегда и везде…

– Лин?

Руку пронзила острая боль. Лин вздрогнула и, очнувшись, уставилась на Меррена Аспера. Светловолосый юноша сидел напротив нее за рабочим столом в лаборатории Черного особняка и помешивал стеклянной пипеткой какой-то густой отвар.

– Ты что, уснула? – в недоумении спросил он.

Лин посмотрела на руку: оказывается, она сжимала в кулаке свою брошь, и оправа оставила на коже красные следы. Сунув брошь в карман, девушка попыталась непринужденно улыбнуться, но стоило ей на мгновение прикрыть глаза, и она видела образы из своего сна: тень и пламя.

– Я в последнее время плохо сплю, – извиняющимся тоном произнесла Лин.

И это была правда. Ближе к рассвету она все же засыпала, но отдохнуть не удавалось. Часто ей снилось, что она стоит на крыше башни Балал и смотрит на охваченные огнем равнины. Снова и снова она видела во сне, как к ней приближается Сулеман, и ощущала непреодолимое, страстное желание. Наутро у нее болело все тело.

Иногда ей снилось, что она летит среди утесов в облике ворона, смотрит, как старик швыряет в море книги. Но тот сон, который она видела во дворце, ей больше не снился – тот, в котором она заползала в пещеру и видела ослепительный свет. Она спросила у Мариам, что означают слова «Hi nas visik», и удивилась, услышав, что это переводится как «Ты существуешь на самом деле».

«Эта фраза используется для выражения сильного удивления, – объяснила Мариам. – Когда человек не верит своим глазам».

Лин встревожилась. Как могло случиться, что она говорила во сне на языке, которого не знала в реальной жизни? Но ей некогда было размышлять об этом. С той ночи, когда она вылечила наследного принца и даже избавила его от следов побоев, Лин не могла думать ни о чем, кроме камня Петрова (она по-прежнему иногда называла его так про себя, хотя теперь это был ее камень). Она пыталась придумать, как использовать его для лечения больных. Как осуществить то, что было недоступно даже гематри.

Она до сих помнила образ, который возник перед ее мысленным взором, когда она стояла у постели принца. Струйки дыма внутри камня образовывали слово. «Исцелись». Лин чувствовала, как он пульсирует под одеждой.

К утру камень остыл. Погас. Словно умер. Стал светло-серым, тусклым и непрозрачным, будто жемчужина. Лин вертела его в руках, пыталась снова заглянуть в него, но ничего не видела. Ни движущихся теней, ни букв.

Несмотря на эту перемену, она упрямо пыталась «оживить» магический камень: попросила подругу лечь в постель и мысленно сосредоточилась на исцеляющих талисманах, которые Мариам носила на шее и запястьях. Но все было тщетно. Это сводило Лин с ума. Почему камень подействовал на принца, но не помогал Мариам? И на Кела он тоже подействовал, теперь она знала это; камень ускорил его выздоровление, хотя и не настолько эффективно, как в случае принца Конора. Она до сих пор помнила это ощущение; как будто камень хотел, чтобы она воспользовалась им, прожег карман туники, даже оставил отметину на ее коже. Но он ни разу не «просыпался», когда Лин посещала других пациентов, хотя она всегда брала его с собой в город.

Лин не могла этого понять. И ей до сих пор не удалось заполучить то, что помогло бы ей понять: книгу Касмуны.

Последние две недели Лин искала ее по всему Кастеллану. Она встретилась с несколькими неприятными типами, которые уверяли ее, что у них имеется нужная книга. Но всякий раз это были какие-то нелепые брошюрки с надерганными неизвестно откуда «заклинаниями», которые якобы могли «возбудить любовь» и «наделить красотой». В этих «магических» книжонках не нашлось ни слова о том, как получить доступ к магии, как «перенести» ее из своего тела в камень-источник, чтобы хранить и использовать без риска для жизни.

Этим утром Лин пришлось прервать свои занятия; в Этце Кебет собрались девушки и женщины со всего Солта, чтобы готовиться к Тевату, и им понадобилась кухня. Поэтому она пришла в Черный особняк. Меррен не рассердился из-за того, что ему пришлось делить с Лин лабораторию; он был даже рад ее видеть.

С улицы донесся какой-то шум. Меррен наморщил лоб и обернулся к окну.

– Там происходит что-то важное? – спросил он. – Свадьба принца?

– Пока нет, – улыбнулась Лин.

Она пришла к выводу, что Меррен был кем-то вроде «безумного ученого». Он отлично разбирался в своих ядах и зельях, но реальный мир оставался для него загадкой.

– Сегодня в Кастеллан прибывает принцесса из Сарта, его будущая жена. Принц и королева ждут ее на главной площади.

– Ах вот оно что! – весело воскликнул Меррен и вернулся к своей коричневой жиже.

По пути в Черный особняк Лин пришлось протискиваться через огромную толпу; улицы вокруг площади Валериана заполонили зеваки. Именно там наследный принц должен был сегодня встретить свою невесту.

Это считалось торжественным событием. Лин помнила, как мать рассказывала ей о приезде юной принцессы Лилибет – это произошло тридцать лет назад. Она въехала в город в открытой коляске, и горожане, выстроившись вдоль улицы Рута Магна, восторженно приветствовали свою будущую королеву. Теперь, познакомившись с Лилибет, Лин могла лучше представить себе ту девушку, которую описывала ей мать: развевающиеся черные волосы, губы, накрашенные блестящей алой помадой, открытое платье, зеленый шелковый плащ, сколотый на груди изумрудной брошью. Крупные изумруды в короне, сверкающие, как зеленые искорки. Жители Кастеллана бросали на дорогу алые цветки граната и бордовые тюльпаны, символ Мараканда, и кричали: «Mei bèra!»[27]

Тогда они гордились женщиной, которая должна была стать их новой королевой, гордились ее красотой, юностью, энергией. С ней связывали надежды на лучшую жизнь. Но сейчас настроение было совершенно иным. На балконах нескольких зданий Лин заметила белые лилии, цветок Сарта, но в основном люди были… растеряны, вот, пожалуй, самое подходящее слово, решила она.

Новость о помолвке взбудоражила весь город. В Солте Лин ничего не слышала об этом событии, поскольку ашкаров не интересовали проблемы семьи Аврелианов. Конор не был их принцем; он был чужаком, сыном короля Кастеллана. Их принцем был Амон Бен-Иуда, эксиларх, который сейчас странствовал по Золотым Дорогам вместе с Санхедрином[28].

Лин, однако, наслушалась разговоров о будущей свадьбе от своих городских пациентов, особенно от Зофии, которая по каким-то личным причинам терпеть не могла Сарт. «Я разочарована, – ворчала она, размахивая старинной абордажной саблей. – Как же обидно. Такой красивый принц, и женится на глупой, скучной девице». – «Вы не можете этого знать, – возразила Лин. – Возможно, принцесса – интересный человек». – «Она же родилась в Сарте. А тамошние люди или глупы, или лживы, или и то и другое вместе», – твердо произнесла Зофия.

Основная часть населения разделяла это мнение. Некоторые пациенты Лин опасались того, что этот брак позволит Сарту закрепиться в Кастеллане; говорили, что иностранцы получат доступ в гавань, навяжут местным жителям свою моду и заставят их носить дурацкие шляпы.

Лин слушала, рассеянно кивала и думала о принце. «Не нужно меня жалеть. Пожалейте лучше женщину, которой придется выйти за меня замуж».

И она действительно немного жалела принцессу Аймаду д’Эон. Но еще сильнее она жалела Конора Аврелиана, и это приводило ее в недоумение. Она всегда считала, что обрадуется, если принц, например, свалится в колодец и просидит там неделю, и вот, пожалуйста: она ощущала странную тоску каждый раз, когда думала о нем. А думала она о принце слишком часто в последнее время.

Лин не получала никаких известий из дворца с того утра, когда Кел разбудил ее, когда они увидели, что принц Конор совершенно здоров и на его спине не осталось ни единой отметины. Несколько дней спустя Кел прислал ей записку с благодарностями и книгу об Огненном стекле, которую она как раз сейчас читала. Он сообщал, что принц Конор быстро выздоравливает, а королева Лилибет довольна ее работой.

Она поняла, что это нечто вроде кода. Лин в волнении ждала упоминаний о чудесном исцелении Конора от Майеша или Андрейена. Но никто из них ничего подобного не сказал, и она вздохнула с облегчением. Итак, те немногие во дворце, кто знал о наказании плетью, не подозревали о том, что принц полностью поправился за одну ночь.

Шли дни, жизнь текла своим чередом, и Лин начинало казаться, что это необыкновенное, чудесное событие произошло вовсе не с ней. Что это воспоминания о чужой жизни, которые кто-то вложил ей в голову.

Она, Лин, посвящена в тайну, известную только наследному принцу и его Ловцу Мечей! Нет, это было невероятно. Естественно, Мари и Хана знали, что Лин вызывали во дворец, но та сказала, что ее попросили осмотреть служанку, получившую серьезный ожог, и если Мариам ей не поверила, то ничем не показывала этого. Лин ни единой живой душе не сказала ни об избиении, ни о странных событиях той ночи. Она молчала о том, как разговаривала с принцем, рассказывала ему свои тайны, даже прикасалась к нему – в качестве целителя, естественно, но все же… О том, что прикоснулась кончиком пальца к его губам…

При этом воспоминании у нее перехватило дыхание…

Меррен поднял голову: в лабораторию вошел Король Старьевщиков. Лин в очередной раз убедилась в том, что он двигается бесшумно, как кот. Может быть, у него подошвы подбиты войлоком? Лин почти привыкла к его присутствию. Он скользил по Черному особняку, словно призрак, часто появлялся в лаборатории, чтобы взглянуть, чем занимается Меррен. Он никогда не торопил их; казалось, он приходил только для того, чтобы удовлетворить свое любопытство, и не ждал каких-то конкретных результатов.

Однако сегодня он выглядел хуже, чем обычно; лицо было усталым, и Лин поразил контраст между мертвенно-бледной кожей, черными волосами и черной одеждой. (Одежда была точно такой же, как всегда: черный фрак, узкие черные брюки, сверкающие черные ботинки.) Джиан на ходу вытряхивала из волос белый лепесток. Король Старьевщиков подошел к Лин и сел рядом на табурет.

– Сегодня я видел на площади нашего общего друга.

Меррен поднял голову.

– Кела?

Джиан обернулась к нему.

– А еще половину Семей Хартий и, естественно, Аврелианов. Все собрались встречать сартскую принцессу, которая будет следующей королевой Кастеллана.

Джиан сверкала глазами, как человек, которому не терпится выложить сенсационную новость.

Лин спросила:

– Джиан, там что-то произошло?

– Очередной брак по расчету между двумя самовлюбленными, избалованными королевскими детьми, которых ничто не интересует, кроме богатства и власти, – насмешливо произнес Меррен. – Но она хотя бы красивая? Люди более спокойно отреагируют на этот возмутительный союз, если им подсунут красавицу-королеву.

Лин затаила дыхание и постаралась сделать равнодушное лицо. Почему-то ей не хотелось слушать о том, как прекрасна Аймада д’Эон, как она привлекательна, как изящна…

– Она еще ребенок, – злорадно усмехнулась Джиан.

Меррен непонимающе смотрел на нее.

– Принц согласился жениться на ребенке?

– Он согласился жениться на принцессе из Сарта, – вмешался Андрейен. – И, по-моему, договорились о том, что этой принцессой будет Аймада. Но…

– Но это была не Аймада, – перебила его Джиан. – Вместо нее сюда прислали ее младшую сестру. Ей всего одиннадцать или двенадцать лет. Вы бы видели лица благородных, принца и его мамаши, когда они поняли, в чем дело!

Лин сунула руку в карман и стиснула брошь. Как всегда, прикосновение прохладной гладкой поверхности камня помогло ей овладеть собой.

– А принц, – произнесла она, – как он поступил, когда увидел ее?

– А как он мог поступить, по-твоему? – фыркнула Джиан. – Сделал вид, что так и надо. Но перед этим минут пять стоял столбом. Келу пришлось бежать и приводить его в чувство. После этого он неплохо играл свою роль.

– Кел очень неглуп, – пробормотал Андрейен. – Действительно, принц не мог поступить иначе. Интересный ход со стороны Сарта. Они недвусмысленно продемонстрировали свое недовольство. Возможно, они на этом остановятся, а возможно, и нет. Посмотрим.

– Довольно жестоко по отношению к принцу, – серьезно заметил Меррен, но тут же добавил: – Хотя какое мне дело до этого бессердечного подонка.

– Мой дед, – медленно произнесла Лин. – Он там был, верно?

– Кто, советник короля? – переспросила Джиан. – Ну да, разумеется. И вид у него тоже был не очень радостный. Представляю, что сейчас творится во дворце.

– Они что-нибудь придумают. Они всегда выходят сухими из воды, – бросил Меррен и набрал немного темно-коричневой жидкости в пипетку. С задумчивым видом оглядел пипетку и сунул ее в рот.

– Меррен! – взвизгнула Джиан. – Ты что делаешь?

Он уставился на нее огромными голубыми глазами.

– А что? Это горячий шоколад, – ответил он. – Есть захотелось. – Он протянул Королю Старьевщиков пипетку. – Никто не хочет попробовать?

– Ни в коем случае, – отрезал Андрейен. – Это пахнет гнилым сеном. – Он взглянул на Лин и серьезно произнес: – Лин, пройдетесь со мной? Мне нужно с вами поговорить.

Меррен и Джиан с любопытством посмотрели на Лин, которая изо всех сил старалась скрыть изумление. Недоумевая, что означает этот приказ – потому что это был именно приказ, несмотря на любезный тон, которым он был произнесен, – поднялась со стула и направилась к выходу.

Король Старьевщиков заговорил только после того, как они отошли на достаточное расстояние от двери лаборатории. Лин шла рядом, слушая глухой стук трости по маракандским коврам. Она находила его успокаивающим.

– В городе ходят слухи, что кто-то разыскивает книгу Касмуны, – произнес Андрейен. – И, говорят, весьма настойчиво.

– Именно сейчас? – пробормотала Лин. – Когда она понадобилась нам с вами?

Он кивнул.

– Якобы этот человек предлагает за нее большие деньги.

– Мне очень жаль, – ответила Лин. – Наверное, я действовала неосторожно, привлекла к себе ненужное внимание…

– Ничего страшного. – Андрейен отмахнулся от ее извинений. – По своему опыту могу сказать, что иногда полезно привлечь к себе внимание. Возможно, тот, кто сейчас ищет эту книгу, занервничал, узнав о ваших поисках. Возможно, занервничав, этот человек выдаст себя и свои намерения.

Он улыбнулся, и Лин вздохнула с облегчением. Она все-таки побаивалась гнева Короля Старьевщиков.

– Торговец, с которым я разговаривала в Лабиринте, сказал мне, что книгу приобрел какой-то «разборчивый покупатель», – произнесла Лин. – Наверное, затем этот покупатель распространил слух, что желает ее перепродать, и люди ею заинтересовались, отсюда и разговоры…

– Может быть, – кивнул Андрейен. – Должен признаться, я недостаточно хорошо осведомлен о тонкостях нелегальной торговли антикварными книгами. Я слышал, эти букинисты – люди жестокие и коварные.

Он толкнул дверь той самой гостиной с массивным мраморным камином и подержанной мебелью, которая, как теперь было известно Лин, называлась Большой Комнатой. Очевидно, обитатели дома часто ею пользовались: кто-то оставил на подлокотнике дивана раскрытую книгу обложкой вверх, на столе стояла тарелка с недоеденным печеньем.

– Однако обычно мне все же сообщают, если кто-то в Кастеллане планирует продать нечто интересное или запрещенное законом. На этот раз я услышал только о человеке, который хочет купить книгу.

– Но никакой информации о том, кто это может быть?

Король Старьевщиков покачал головой.

– Я могу снова попросить разрешения войти в шуламат, но махарам ясно дал понять, что этого не будет, – вздохнула Лин.

Король Старьевщиков взял со стеллажа, стоявшего около камина, серебряную магическую чашу. Лин стало неприятно, когда он прикоснулся к чаше, захотелось сказать ему, чтобы он поставил ее на место, что эта вещь священна для ее народа. Но она понимала: с ее стороны это будет проявлением ханжества, ведь если бы махарам и Санхедрин узнали о ее «сотрудничестве» с Королем Старьевщиков, ее, наверное, изгнали бы из Солта. Этот проступок был гораздо серьезнее, чем какая-то там чаша. Интересно, он когда-нибудь пользовался услугами ашкаров, подумала Лин. Ей показалось, что ему больше, чем другим обитателям Кастеллана, известно о том, что происходит за стенами Солта. Информация была его «хлебом». Но человек, согласившийся тайно работать на него, рисковал своим местом в сообществе. Как она.

– Некоторые люди, – произнес Андрейен, изучая чашу, – получив власть, теряют гибкость и предпочитают, принимая решения, рисковать как можно меньше.

– Вы обладаете властью, – заметила Лин.

Король Старьевщиков поставил чашу на полку и улыбнулся.

– Но я как раз проявляю большую гибкость. Главным образом в вопросах морали.

Лин не успела ответить: из-за двери послышался шум. Она услышала возмущенный голос Джиан, а потом двери распахнулись, и вошел какой-то мужчина со злым лицом. У него были темно-рыжие волосы, черные глаза, и одет он был так, как одевались в городе сыновья торговцев. Через несколько секунд Лин вспомнила его: тот самый человек, с которым разговаривал Король Старьевщиков, когда она впервые приехала в особняк. Он хотел купить…

– Порох! Где мой черный порох? – прорычал рыжий. – Я должен был получить его два дня назад! Я человек терпеливый…

– Ты врываешься в мой дом, расшвыриваешь моих телохранителей, – процедил Андрейен, прищурив зеленые глаза. – По-твоему, так ведут себя терпеливые люди?

– Прошу прощения, – заговорила Джиан, которая вошла следом за молодым человеком в гостиную и внимательно наблюдала за ним, держа руку во внутреннем кармане куртки. – Я, конечно, могла его убить, но не была уверена в том, что тебе это понравится.

– Не нужно извиняться, Джиан, – ответил Андрейен. – У него дурные манеры, но в целом он безобиден. Киприан Каброль, если тебе нужно со мной побеседовать, лучше договориться о встрече заранее.

– Мне некогда, – возразил Киприан. – Вознесение через четыре дня.

– Потрясающая новость, – усмехнулся Король Старьевщиков. – Я постоянно ругаю себя за то, что не слежу за датами основных праздников. – Он скрестил руки на груди. – Возможно, ты не заметил, но у меня совещание.

Киприан Каброль бросил пренебрежительный взгляд в сторону Лин.

– Ну и что? Это же ашкарская девчонка, кому она расскажет? Мой порох…

Андрейен в досаде поднял глаза к потолку.

– Киприан, речь идет о шэньчжоуском порохе. Ты же знаешь, его нужно перевозить крайне осторожно. А кроме того, корабли Ровержей простоят в гавани еще две недели.

Корабли Ровержей? Лин не смогла скрыть удивления. Ровержи принадлежали к Семьям Хартий, ссориться с ними было опасно.

– Но порох мне нужен срочно, именно в День Вознесения, – настаивал Каброль. – Все должно произойти ровно в полночь. Все благородные соберутся на этом их пиру. Роверж и его проклятый сын будут там. Я хочу, чтобы они увидели это своими глазами. Огненные письмена моего мщения загорятся на небосклоне. Гавань будет пылать, как будто Боги сошли на землю во всей своей славе. Как будто в мир вернулась магия и чародеи подожгли океан.

– Ничего себе, да тебе надо стихи писать, – буркнула Джиан.

– Ты слишком много внимания уделяешь театральным эффектам, – неодобрительно произнес Андрейен.

– И это говорит мне человек, разъезжающий в черной карете с колесами, выкрашенными в цвет крови, – ухмыльнулся Киприан. – Театральные эффекты имеют определенную цель. После того, что они с нами сделали – выгнали людей из родного города за то, что они, видите ли, осмелились основать скромное предприятие по продаже чернил…

– Это было не такое уж и скромное предприятие, – возразил Андрейен. – Честно говоря, я не могу понять, что ты и твоя семья до сих пор делаете в Кастеллане. Бдительные…

– Мои родичи временно переехали в Вальдеран, – перебил его Киприан. – Здесь остался только я. Но за меня не волнуйся. – Он сделал грозное лицо. – Чтоб к завтрашнему утру порох был у меня! – рявкнул он и вышел из комнаты.

Джиан после секундного колебания пошла за ним, без сомнения, желая убедиться в том, что он покинул особняк.

– Это небольшое дельце с Кабролем и флотом Ровержей, – произнес Король Старьевщиков, глядя на Лин с непроницаемым выражением лица. – Вы должны молчать о нем. Вы меня поняли? Ни слова никому в Солте. В том числе Майешу Бенсимону. Каброль груб и неосторожен, но он мой клиент. Помимо всего прочего, я заинтересован в том, чтобы его план удался.

– Один вопрос, – сказала Лин. – На борту этих кораблей будут люди? На тех, которые Каброль хочет взорвать.

– Нет, – ответил Андрейен. – Все будут в городе, праздновать День Вознесения. Корабли стоят на якоре далеко от берега, на полпути к Тиндарису. И потом, в эту ночь у вас как раз Теват, если я не ошибаюсь? Никто из ашкаров не покинет Солт, и вам лично тоже ничто не угрожает.

– Я врач, – сказала Лин. – Я не смогу хранить тайну, зная, что в результате люди погибнут или будут покалечены, и неважно, ашкары они или нет. Но корабли кастелланских аристократов не моя забота. И вообще, – размышляла она вслух, – если бы я решила кому-то рассказать об этом, как мне объяснить, откуда у меня эти сведения? Ведь тогда мне пришлось бы упоминать о том, что хотелось бы утаить.

– Например, о нашем знакомстве.

– Вы должны понимать, что немногие из ваших сообщников и подчиненных готовы рассказывать направо и налево о том, что работают на вас, – заметила Лин.

– Вы правы, и меня это вполне устраивает. Но вернемся к нашим делам…

– Я знаю, – перебила его Лин. – Моя задача – продолжать поиски.

Возвращаясь в Солт, она бросила взгляд на гавань, синюю полоску на горизонте. И подумала: какое удивительное совпадение. Если Киприану Кабролю удастся его безумная затея, то как раз во время Праздника Богини небо озарит золотой свет.

Но такова была участь ашкаров. Что бы ни происходило внутри Солта, они всегда были окружены мальбушим, их махинациями, их безумием. Возможно, у Каброля ничего не получится, думала Лин; но, если он все же сумеет осуществить свою месть, это будет самый необыкновенный Теват за последние двести или триста лет.

Вернувшись в Маривент, Кел выяснил, что Конор, Лилибет, Бенсимон и Джоливет закрылись в Сияющей галерее вместе с делегацией Сарта. Крики были слышны даже на улице. Он хотел подойти к дверям, но Бенасет прогнал его.

– Нечего вам там делать, Анджуман, – сказал он. – Джоливет запретил мне вас впускать. Идите развлекайтесь.

Кел рассвирепел, но постарался не подать виду. Он развернулся и пошел в кастель Митат, чтобы собраться с мыслями; по крайней мере, рассуждал он, теперь можно избавиться от проклятой бархатной накидки, в которой он жарился целый день. (Лилибет, желая, чтобы он представлял Мараканд в костюмах из зеленого бархата и парчи, никогда не давала себе труда задуматься о том, как он будет чувствовать себя в кастелланском климате. Как назло, стоял чудесный летний день; на синем небе не было ни единого облачка, бирюзовое море было гладким, как стекло.)

В это время внутренний двор кастеля Митата обычно пустовал, но Кел с удивлением услышал голоса. Маленькая принцесса Луиза играла на краю выложенного изразцами фонтана. В детстве Кел с Конором точно так же играли здесь – в жаркую погоду у воды было прохладнее. При этой мысли Кел испытал щемящую грусть; ему было жаль самого себя, прежнего, и жаль Луизу.

Принцессу сопровождала ее телохранитель, Вьен д’Эсте. Келу показалось, что жара ее нисколько не беспокоит. Она держалась рядом с Луизой, а девочка бросала мячом в статую Керры, стоявшую в центре бассейна, ловила отскочивший мяч и смеялась, когда он с плеском шлепался в воду.

Услышав шорох гравия, они обернулись. Вьен взглянула на Кела холодно, с подозрением, сделала едва заметное движение, словно собиралась достать что-то из сапога, но вовремя выпрямилась. «Значит, у тебя в сапоге спрятан кинжал, – подумал Кел. – Я знаю все твои фокусы, воин, хотя ты ни за что не догадаешься, зачем мне эти знания». Луиза бесхитростно улыбнулась ему, потом ее личико стало серьезным, и она протараторила на родном языке:

– Mì pensave che xéra el Prìnçipe, el ghe soméja tanto.

– Она подумала, что пришел принц, – перевела Вьен. – Она говорит, что вы очень похожи на него.

Кел взглянул на Луизу.

– Cosin.

Луиза снова улыбнулась. У нее были редкие зубы.

– Dove xéło el Prìnçipe? Xeło drìo a rivar a zogar con mì?

Вьен вытащила из воды забытый Луизой мяч.

– Принц не может прийти, моя дорогая, у него важные дела. Но я уверена, что он сейчас охотнее поиграл бы.

«Ты права, – мрачно подумал Кел, – хотя и не в такие игры, которые ты имеешь в виду».

– Меня зовут Кел Анджуман, – представился он. – Я к вашим услугам и, разумеется, к услугам ее высочества.

Он поклонился, чем привел Луизу в восторг. На Вьен придворный поклон не произвел особого впечатления.

– Что ж, – сказала она, машинально крутя в руках красный мяч, – если вы действительно желаете нам помочь…

Кел молча смотрел на нее, ожидая продолжения.

– Апартаменты, куда нас поселили, предназначены для взрослой женщины, – сухо произнесла она. – Если бы вы сумели найти какие-нибудь старые игрушки или безделушки, которые понравятся ребенку… мы были бы вам очень благодарны.

По ее лицу было ясно, что она не просто телохранитель принцессы, что она любит эту девочку, как младшую сестру. Она подала мяч Луизе, и принцесса забралась на бортик фонтана. Подол ее платьица намок и был перепачкан в земле.

Келу захотелось сказать: «Я знаю, каково это – любить человека, поклясться защищать его; человека, который, в отличие от тебя, обладает властью. Но власть приносит несчастья, от которых ты не можешь уберечь своего подопечного».

Однако он понимал, что Вьен просто-напросто сочтет его сумасшедшим. Он утешал себя мыслью о том, что Луиза не подозревает о политической буре, бушевавшей вокруг нее, – о буре, которая разразилась из-за ее приезда и вызванного им разочарования. Не подозревает о том, что она здесь никому не нужна.

Кел пообещал сделать все, что в его силах, и ушел в башню. Он поднимался по лестнице с трудом, как будто нес непосильную тяжесть.

Луна в ту ночь имела голубоватый оттенок. Говорили, что такой необычный цвет небесного светила предвещает несчастья. Кел наблюдал за восходом луны с крыши Западной башни. Небо приобрело глубокий цвет индиго, море походило на огромную плиту лазурита. Даже паруса кораблей, стоявших в гавани, стали голубыми, как будто Кел смотрел на них сквозь синие очки Монфокона.

Кошмарное «совещание» в Галерее до сих пор не закончилось, Конор не вернулся к себе. Кел мельком видел Лилибет: как ему показалось, она была довольна тем, что Конор оказался втянут в мир дворцовых интриг и дипломатии, радовалась тому, что он участвует в переговорах вместе с ней. Кел представлял, что там сейчас происходит: Бенсимон и Анесса кричат друг на друга, обвиняют друг друга в происшедшем, спорят о деталях брачного контракта. Джоливет и сенекс Домицио уже готовы к объявлению войны. Но, разумеется, все это были предположения. Кел твердо знал только одно: короля на встрече не было. В окне кабинета Маркуса в Звездной башне горел свет, время от времени из трубы шел дым.

Он разозлился на себя самого за то, что его удивило поведение Маркуса. Разве можно было ждать чего-то иного от короля, который даже не соизволил появиться на площади Валериана, чтобы встретить будущую невестку? Долгие годы дворец поддерживал легенду о том, что король – философ, астроном, гений. Что его открытия и научные труды представляют огромную ценность для будущих поколений и прославят Кастеллан на весь мир. Эту сказку повторяли так часто и с таким убеждением, что даже Кел поверил в нее. Потому что проще было поверить в это, чем усомниться в адекватности короля.

Только сейчас ему пришло в голову, что Конор, скорее всего, никогда не верил в эту легенду. Он молчал, пока обитатели дворца играли в игру, в которой король был нормальным человеком – просто слегка эксцентричным. Однако эпизод с малгасийским астрономом положил конец многолетней лжи. Когда Кел смотрел на черный шпиль тюрьмы, ему вспомнились слова Андрейена: «Тогда я бы посоветовал вам поговорить с Фаустеном».

Но Фаустен сидел в Ловушке, а в Ловушку не допускали никого, кроме тюремщиков – солдат Эскадрона стрел – и членов королевской семьи.

Потом, размышляя о своем поступке, Кел решил, что его толкнуло на это отчаяние. Ему надоело чувствовать себя бесполезным, надоело сидеть и раздумывать, что же творится за закрытыми дверями в комнате, куда ему запретили входить. Между людьми, которые не желали его видеть – если не считать Конора, конечно. И еще: он больше не доверял королю. Маркус бросил Фаустена в Ловушку, приказал жестоко избить сына. Если бы не Лин, Конор до сих пор лежал бы больной в постели, у него остались бы страшные рубцы. И Кел боялся. Безумный король казался способным на все.

Его служба состояла в том, чтобы защитить Конора любой ценой. В том числе от его собственного отца, если возникнет такая необходимость. «Я щит принца. Я его броня. Я испытываю мучения для того, чтобы он никогда не страдал».

Как во сне, Кел спустился по винтовой лестнице в спальню Конора и подошел к платяному шкафу. К шкафу Конора.

Он оделся во все черное. Надел льняные брюки, шелковую сорочку, облегающий жилет. Черные сапоги с низким голенищем. Спрятал под одеждой наручи и, конечно, талисман. Последней была простая корона. Кел открыл черный бархатный футляр, извлек диадему и, надевая ее на голову, почувствовал себя так, будто совершает преступление, нечто невообразимое, запретное. Несмотря на то что десятки раз надевал корону принца.

Но раньше Конор знал об этом. Всегда знал. А сегодня Кел взял его корону тайком.

Он бесшумно спустился по лестнице и выскользнул во двор. Во дворе никого не было. Красный мяч Луизы плавал в бассейне с фонтаном, словно гигантский плод граната.

Голубоватый свет луны придавал дворцу и его зданиям зловещий вид. Кел крался через сады, ворота, мимо запертых дверей Сияющей галереи, мимо Малого Дворца, кастеля Пишона, где находились апартаменты Луизы. Ветер приносил из эвкалиптовых рощ терпкий аромат, поднимал с земли сухие листья и увядшие стебельки цветов.

Еще лет восемь-девять назад они с Конором в такие ночи выбирались из своей башни. Таскали пирожки с кухни дона Валона, плавали в зеркальном пруду Сада Королевы. Прятались в «капризе» на берегу моря с бутылкой бренди, украденной из погреба, и делали вид, что им нравится мерзкий вкус. Притворялись пьяными, хихикали, а потом действительно пьянели. Возвращаясь к себе перед рассветом, они едва держались на ногах, но все же пытались помогать друг другу идти.

Он вспомнил слова Меррена: «Когда я впервые услышал насчет Ловца Мечей, я решил, что это несерьезно. Какая-то игра. Ну какой человек согласится на такое?» Кел знал, что по закону он прежде всего является слугой Дома Аврелианов, но в действительности он был предан только Конору. Конору, единственному человеку, который знал, какова его жизнь, из чего складываются его дни. Которого он, Кел, в свою очередь, знал лучше родных отца и матери. Никто на всем белом свете не знал этого Конора: мальчишку-принца, которого тошнило после пары глотков бренди, который плакал, когда его конь (злобный, кусачий гнедой жеребец) сломал ногу и Джоливет был вынужден перерезать горло несчастному животному. Который жаловался на то, что мир слишком велик, что ему никогда не объехать его весь… а сам не выбирался дальше Вальдерана.

Ловушка пронзала небо, словно гигантская темно-синяя игла. Кел поправил талисман, чтобы он был виден в расстегнутом вороте рубашки. Приблизился к двойным деревянным дверям тюрьмы, окованным железом. Двери стерегли трое солдат Дворцовой гвардии; сидя за складным деревянным столом, они играли в «ецзы гэ», шэньчжоускую карточную игру.

Заметив Кела, стражники побелели от волнения и вскочили на ноги.

– Монсеньер, – пробормотал один, очевидно, самый смелый. – Мы были… все было спокойно, заключенный сидел тихо…

Чего они боятся, удивился Кел. Что он – то есть Конор – пришел проверить их боевую готовность? Они охраняли одного-единственного слабого, беспомощного старика, сидевшего в тюрьме, из которой еще никому не удавалось бежать.

Кел попытался представить себе, как Конор бросает свои развлечения, идет среди ночи в Ловушку и распекает тюремщиков за то, что они играют в карты во время дежурства. Нет, такое могло случиться только в кошмарном сне.

– Господа. – Он хотел вежливо кивнуть, но в последний момент спохватился; принцы не склоняют голову перед солдатами. – Я пришел, чтобы переговорить с заключенным. Нет. – Он жестом остановил их. – Не нужно меня сопровождать. Я пойду один.

Когда они закрыли за ним двери тюрьмы, Кел прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Это оказалось так легко. Ему всегда нравилось «превращаться» в принца, в человека, облеченного властью, – он как будто надевал волшебный плащ из историй сказочников, делавший его неуязвимым. Труднее всего было не привыкнуть к этому «плащу» и научиться расставаться с ним без сожалений.

«Это был обдуманный риск», – сказал он себе, поднимаясь по лестнице. Всегда существовала опасность того, что охранники проболтаются о его визите, а кто-то из слуг вдруг скажет, что Конор всю ночь провел в Сияющей галерее. Но Кел был практически уверен в том, что сплетни о коварстве Сарта и будущей принцессе отвлекут солдат и те забудут даже о неожиданном появлении принца.

Кел совсем недавно приходил в Ловушку, но то было днем. Сейчас ему пришлось подниматься почти в полной темноте. Узкая винтовая лестница была освещена лишь парой механических масляных ламп, по каменным стенам метались длинные тени.

На верхнем этаже тоже было темно. Горела только одна лампа. К счастью, в окна, расположенные высоко под потолком, проникал бледный свет луны, и решетчатые двери камер, сделанные из Огненного стекла, светились, словно опал.

Кел сразу нашел камеру Фаустена. Это была единственная камера с закрытой дверью, хотя в первое мгновение Кел решил, что она тоже пуста. Потом сообразил: куча тряпок в углу – это бывший советник короля, привалившийся спиной к стене.

На нем все еще была та же самая мантия астронома, что и в последний раз в Сияющей галерее, только теперь одежда была грязной, а блестящие бусины, составлявшие созвездия, рассыпались по полу. Сильно пахло мочой и застарелым потом. Кел различал и еще какой-то металлический запах, напоминавший запах запекшейся крови.

Кел медленно приблизился к решетке. Он уже забыл о том, как запрещал себе наслаждаться ощущением могущества. Сейчас он спрашивал себя, как мог решиться на такую глупость.

Фаустен поднял голову. Его лицо было бледным пятном в полумраке. Он поморгал, глядя в сторону решетки.

– Мой… мой повелитель, – запинаясь, пробормотал он. – Мой король…

Кел вздрогнул.

– Нет. Перед тобой не отец, а сын.

Ему показалось, что он заметил коварное выражение, промелькнувшее на лице старика.

– Конор, – прошептал Фаустен. – Вы всегда нравились мне, Конор.

Келу стало нехорошо, как будто он съел что-то несвежее.

– Настолько сильно нравился, что ты продал меня малгасийцам? А сам делал вид, будто знать ничего не знаешь?

В полумраке глазки Фаустена блестели, как у крысы.

– Я не продавал вас. Я не получил от всего этого никакой выгоды. Это ваш отец много лет назад заключил сделку с Малгаси.

– Но зачем? – воскликнул Кел и, не дождавшись ответа, продолжал: – Отец недавно говорил мне о какой-то опасности. О страшной опасности, которая, по его мнению, угрожает Кастеллану и лично мне. Но отказался объяснить, в чем она заключается.

– Почему вы спрашиваете об этом меня? – заныл Фаустен. – Я всего лишь старый человек, которого безвинно бросили в тюрьму. Я всегда стремился лишь к одному: уберечь вашего отца. Вы знаете, что я не предатель.

– Для того чтобы в этом убедиться, мне нужно получить от тебя ответы на интересующие меня вопросы, – объявил Кел. – Опасность, о которой говорил отец, – это какие-то интриги малгасийского двора?

– Малгасийский двор, – с презрением повторил Фаустен. – Вы ни о чем не можете думать, кроме политики. В мире есть силы более могущественные, чем смертные властители.

– О, только не надо начинать про звезды, – усмехнулся Кел. – Я уже видел, сколько пользы это принесло моему отцу.

– Ваш отец… – глухо произнес Фаустен.

Он с трудом поднялся на ноги и заковылял к решетке. Двигался осторожно, маленькими шажками, как будто шел по лугу и старался не наступить на цветок.

Кел смотрел на него с подозрением.

– Я всегда был верен вашему отцу, – прохрипел Фаустен, вцепившись в прутья из Огненного стекла. – Малгасийский двор – это сборище холодных, равнодушных людей. Когда ваш отец жил там, он был всего лишь мальчиком, воспитанником, приемышем. Третьим сыном. Его не замечали. Он послушал бы любого, кто заговорил бы с ним, обратился бы к нему. И к нему обратились.

– Кто обратился?

Слезящиеся глаза Фаустена забегали.

– Atma az dóta, – пробормотал он. – Это не его вина. Он лишь сделал то, что его убедили сделать.

«Atma az dóta». Пламя и тень.

– Что натворил мой отец?

Фаустен покачал головой.

– Не могу. Я обещал молчать.

– Это было нечто нехорошее, – произнес Кел, понизив голос. Он говорил доверительным, ласковым тоном, как будто имел дело с капризным ребенком. – Правда?

Фаустен издал какой-то нечленораздельный звук.

– Я одного не понимаю, – мягко продолжал Кел. – Если мой отец совершил в Малгаси какое-то жуткое злодеяние, почему посол Сарани так стремилась женить меня на Эльсабет?

– Дочь Ирен, – прошептал Фаустен, глядя в одну точку. – Она была так прекрасна, Ирен. Но потом ее огонь угас, ее свет потух, осталась лишь ярость. Почему она хочет, чтобы вы женились на Эльсабет? По той же причине, по которой она оставила жизнь вашему отцу. Потому что она ценит вашу кровь. Кровь Аврелианов.

Ну конечно. Любая аристократическая семья не прочь породниться с монархами. Келу захотелось выть от нетерпения.

– Фаустен, если ты не скажешь, какую опасность имел в виду мой отец, я не смогу заступиться за тебя. Но если ты мне поможешь – что ж, тогда, возможно, я сумею убедить отца в том, что ты действовал в его интересах. Что ты был не только агентом Малгаси, который манипулировал королем по приказу иностранцев.

Фаустен захрипел.

– Это не так просто. Все не так просто. – Он сверлил Кела своими крысиными глазками. – Опасность исходит не от двора Малгаси. Она гораздо ближе.

– В городе? – спросил Кел.

– На Горе, – поправил его Фаустен. – Есть люди, желающие уничтожить Дом Аврелианов. Они могущественны и не знают пощады. Я думал, что союз с Малгаси заставит их отступить. Возможно, я слишком сильно надавил на короля. Возможно…

– Возможно, тебе следовало рассказать обо всем мне, – перебил его Кел. – Ты считал, что я не способен ни думать, ни действовать самостоятельно. В этом твоя ошибка.

– Я совершил много ошибок, – прошептал Фаустен.

– Так исправь их сейчас! – воскликнул Кел. – Скажи мне, кто предатель.

– Поищите вокруг себя, – ответил Фаустен. – В Совете. Среди своих благородных друзей. Присмотритесь к своему Ловцу Мечей.

Кел похолодел.

– Что ты сказал?

Старик хитро ухмылялся, как будто говоря: «Теперь я вас заинтересовал, не так ли, ваше высочество?»

– Вы не ослышались. Настанет день, и Киралар предаст вас. Так предсказали звезды.

– Ловец Мечей верен мне, – возразил Кел.

Ужасная ирония ситуации не ускользнула от него, но он загнал эту мысль подальше; он не мог допустить, чтобы Фаустен заподозрил обман. Он знал, что это будет катастрофой.

– Он верен вам сейчас. Но однажды ему захочется обладать тем, что принадлежит вам. Настолько сильно, что он предаст вас ради того, чтобы получить желаемое. Тогда вы возненавидите его и захотите, чтобы он умер.

– Но что…

– Зависть. Зависть – это самый сильный в мире яд. Я сказал бы вам раньше, если бы думал, что вы меня послушаете…

Терпение Кела лопнуло.

– Довольно! Думаешь, я не понимаю, что происходит? Ты пытаешься мной манипулировать! Хочешь поссорить меня с Ловцом Мечей, чтобы я доверился тебе вместо него, как это сделал мой отец. Думаешь, я поверю твоей болтовне насчет предсказаний звезд? Считаешь меня глупцом? – орал он.

И тут же понял, что перестарался. Старый астроном вскрикнул, упал и скорчился на грязном полу среди серебряных бусин. Кел попытался успокоить его, но это было бесполезно. Фаустен не шевелился и лишь жалобно стонал.

Однако Кел даже обрадовался, когда стало ясно, что ему придется уйти. Уйти из вонючей тюрьмы, подальше от человека, который произнес эти ядовитые слова. «Настанет день, и Киралар предаст вас. Тогда вы возненавидите его и захотите, чтобы он умер».

Так закончилась эпоха королей-чародеев. Народы Данмора были рады избавиться от тирании королей и королев, но за свободу пришлось заплатить высокую цену. Поля и сады были разорены, города разрушены. После Раскола настали темные времена. Люди, охваченные праведным гневом, уничтожали все магические предметы, которые могли найти. В Данморе осталась только магия гематри народа Арама, потому что она не нуждалась в Имени.

Но и время смуты подошло к концу. До Раскола люди поклонялись магии и тем, кто практиковал ее, и отвернулись от Богов. Но когда магии не стало, Лотан, Отец Богов, возвел на трон Империи Марка Кара, первого императора, подчинил ему все враждующие королевства и объединил их, создал Золотые Дороги, которые связали между собой города Империи, и по которым можно было добраться на восток, в Шэньчжоу и Хинд. Император осыпал свой народ благодеяниями, справедливость пришла на смену тирании, мирная торговля сменила войны. Хвала императору и народам, которыми он правит, хвала Империи, вечной, единой и неделимой!

«Рассказы о королях-чародеях», Лаокант Аурус Иовит III

Глава 20

Келу пришлось пережить несколько неприятных минут, когда он открыл дверь спальни Конора и понял, что принц уже вернулся из Сияющей галереи. В комнате было темно; почти все лампы, оставленные Келом, догорели. Спальню освещали только уголья, тлевшие в камине, и мертвенный свет луны.

Дверь тепидария была закрыта, оттуда доносился плеск воды. Кел метнулся к гардеробу и торопливо сбросил одежду Конора. Трясущимися руками открыл шкатулку, положил корону на бархатную подставку и захлопнул дверцы шкафа. К тому моменту, когда Конор появился на пороге, он успел натянуть льняную тунику и штаны, в которых обычно спал.

Конор смотрел на него, часто моргая. Он был в той же одежде, что и во время церемонии встречи Луизы, только сюртук с золотыми галунами он снял. Он вертел на пальце тяжелую золотую корону с рубинами; черные волосы были влажными, с ресниц капала вода.

– Кел, – равнодушно произнес принц.

Он нисколько не удивился, увидев Ловца Мечей. По его голосу Кел понял, что он смертельно устал. Кел не помнил, когда в последний раз он слышал, чтобы Конор говорил таким голосом. Принц сделал несколько шагов навстречу Келу, но потом сдался, рухнул на диван и откинулся на подушки.

Вид у него тоже был усталый, под глазами темнели синяки, жилет был расстегнут, сорочка измята, синий лак на ногтях растрескался и облез – видимо, он обдирал его или грыз ногти. Он сидел неподвижно, тупо уставившись на Кела.

Кел помнил времена, когда Конор забывал о своих огорчениях и разочарованиях в огромной игровой комнате в кастеле Митате. Там они строили стены из деревянных блоков, сооружали форт; крепость населяли куклы и сторожили игрушечные гвардейцы. Они играли там с Фальконетом, Ровержем и Антонеттой – до тех пор, пока в один прекрасный день Фальконет не отпустил какое-то презрительное замечание насчет того, что он уже взрослый для подобных глупостей. На следующий день замок и куклы исчезли, и игровая комната превратилась в элегантную гостиную с диванами и шелковыми подушками.

Антонетта тогда расплакалась. Кел помнил, как взял ее за руку, чтобы утешить. Остальные издевались над ней, но он разделял ее горе по выброшенным куклам, которые были героями их историй, с собственными именами и судьбами. К счастью, ее слезы позволили ему скрыть свое огорчение.

Лишь позднее ему пришло в голову, что он, наверное, вел себя неправильно – не подал и виду, что расстроен, и «друзья» смеялись только над ней. Но он не избежал наказания: в конце концов именно она сказала ему, что настала пора повзрослеть.

– Когда я вернулся, тебя не было, – заговорил Конор.

Кел медлил лишь мгновение. Сначала он не собирался держать свою ночную прогулку в секрете, но теперь понял, что выбора нет. «Я переоделся в твой костюм, нацепил талисман и корону и отправился навестить Фаустена. Он, естественно, решил, что пришел принц, и сказал, что я предам тебя. Что я отниму у тебя нечто очень важное и дорогое тебе, после чего ты меня возненавидишь».

Возможно, Конор обратит это в шутку, подумал он. Да, скорее всего, так и будет; он всегда смеялся именно над теми проблемами, которые тревожили его сильнее всего. Но Келу казалось, что слова Фаустена разъедают его душу, как кислота. А что будет с Конором, когда он услышит их, – тем более сегодня, после такого удара?

– Я решил пройтись по саду, – солгал он. – В Галерею меня не впустили.

– Бенсимон приказал никого не впускать. Роверж попытался прорваться, но Джоливет велел своим солдатам выпроводить его.

– Я думаю, Ровержу это не понравилось, – заметил Кел.

– Наверное, нет. – Конор говорил таким тоном, как будто его это совершенно не интересовало.

– Кон, – мягко произнес Кел, – ты что-нибудь ел? Воды хотя бы попил?

– Кажется, там была еда, – рассеянно пробормотал Конор. – Слуги приходили. Принесли много бутылок, но сенекс Домицио, по-моему, почти все выпил в одиночку. Он назвал меня «buxiàrdo fiol d’un can». Не думаю, что он ляпнул бы нечто подобное в более или менее трезвом виде. Насколько я помню, это переводится как «лживый сукин сын».

– Ублюдок, – прошипел Кел. – Ты никому не лгал. Ты заключил с ними сделку и выполнил то, что обещал. Это они обманули тебя…

– Келлиан, – перебил его Конор. Он редко называл Кела полным именем; и сейчас Кел услышал в его голосе боль. – Я все знаю.

– Можно как-то исправить положение? – спросил Кел.

– Ничего уже не исправишь. Люди из Сарта твердо стоят на своем. Я согласился взять в жены принцессу из Аквилы по имени Аймада; в договоре не сказано, что это должно быть ее первое имя. – Конор улыбнулся страшной улыбкой. – В конце концов Анесса принялась твердить, что это всего лишь деловое соглашение, политический союз; никто не говорил, что это будет брак по любви. Какая разница, сколько принцессе лет и как ее зовут, повторяла она. И еще намекнула, что если я соглашусь жениться на Луизе, то заслужу благодарность и поддержку Сарта; а если отправлю ее домой, начнется война.

– Они уже давно хотят войны, – сказал Кел. – Может быть, они нарочно сделали это, чтобы получить предлог для нападения.

– Может быть, – тихо произнес Конор. – Плохой из меня получился наследный принц. Сомневаюсь в том, что из меня выйдет хороший король. Но я не могу допустить, чтобы из-за этого Кастеллан втянули в войну. Я беспечен и эгоистичен, но не до такой степени. А может быть, наоборот, слишком эгоистичен. – Он потер красный след на лбу, оставленный короной. – Если бы я повел себя умнее, то, вероятно, смог бы предотвратить скандал на ужине с послом Малгаси. Но неважно. Все равно Анесса была там. Она в любом случае догадалась бы о том, что в нашей семье не все ладно. – Он поднял голову, посмотрел на Кела. – Знаешь, что я думаю? Я думаю, что после этого скандала Анесса и решила нас обмануть. Зачем ей отдавать Аймаду в королевскую семью, где царит разлад? Эту девушку называют жемчужиной Сарта. Но Луиза… Луиза для них ничего не значит.

Кел молчал. Отвечать на это было нечего.

– Меня утешает только одно, – продолжал Конор. – Пройдет много времени, прежде чем мы с ней сможем по-настоящему стать мужем и женой. Лет десять. – Он невесело усмехнулся. – Так что тебе не понадобится отсюда переезжать. Хотя… если умрет отец и тебе придется сменить Джоливета, ты сможешь подать прошение о том, чтобы тебе предоставили отдельные апартаменты. Роскошный дворец или что-то вроде того.

– Мне не нужны роскошные дворцы, – хрипло возразил Кел.

Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз видел Конора таким несчастным.

Он снова вспомнил Антонетту и тот день, когда из комнаты убрали детские игрушки. И подумал: она плакала вовсе не по куклам и игрушечной крепости. Она плакала потому, что их жизнь изменилась, а ей хотелось, чтобы все осталось как раньше.

Он подошел и сел рядом с Конором; диван просел под его тяжестью, и их плечи соприкоснулись. Конор застыл на мгновение, потом прижался к Келу и навалился на него всем телом, как будто хотел взвалить на него часть своей ноши, усталости, отчаяния.

– Семьи Хартий взбесятся, – прошептал Кел.

Не глядя, он почувствовал, что принц пожал плечами.

– Пусть бесятся. Они к этому привыкнут. Они из всего способны рано или поздно извлечь выгоду.

Кел вздохнул.

– Я бы занял твое место, я бы женился на ней вместо тебя, если бы это было возможно.

Конор положил голову на плечо Келу. Его волосы щекотали шею Кела; но тот не шевелился, как отец, который боится потревожить спящего ребенка.

– Я знаю, – произнес принц. – Я знаю, что ты сделал бы это.

Майеш Бенсимон вернулся в Солт после третьей Стражи. Лин, сидя на веранде маленького белого дома, смотрела, как дед идет по площади Катот, ссутулившись и опустив голову. Седые волосы блестели в свете необычной синеватой луны.

Она поняла, что он не заметил ее. Майеш не знал, что за ним наблюдают. Лин вдруг вспомнила одну ночь, два года тому назад. Тогда тоже как раз закончилась третья Стража и они с Джозитом прогуливались вдоль южной стены, которая отделяла Солт от проспекта Рута Магна – тот «не спал» даже глухой ночью. Снаружи доносился шум большого города: топот прохожих, скрип колес, крики разносчиков, пьяные голоса, распевающие песни.

Оба вздрогнули, услышав скрежет петель, – зачем ворота открывают так поздно? И встревожились еще сильнее, увидев вошедшего Майеша, высокого и худого, в серой одежде советника. Лин в тот момент подумала, что никогда не видела деда таким усталым. Щеки ввалились, глаза запали, у рта обозначились горькие складки.

Ворота снова загремели, но Лин и Джозит спрятались в тени, не желая попадаться на глаза Майешу. Лин гадала, что огорчило его, что такого произошло в этот день во дворце. А может быть, он просто думал о том, что, несмотря на должность королевского советника, важную роль, которую он играет при дворе, он вынужден проводить ночи за запертыми воротами, словно прокаженный?

Но они с Джозитом не стали подходить к деду, не стали его расспрашивать. Что они могли ему сказать? Он был для них почти чужим. Незнакомцем.

И сейчас Лин тоже не знала, что сказать, с чего начать разговор. Она пришла к деду, потому что хотела обсудить принцессу; Джиан говорила, что Майеш был на площади, и Лин понимала: у него выдался тяжелый день. Он гордился тем, что всегда планирует свои действия, что держит все под контролем, но сегодня его планы пошли прахом, его обманули люди, которых он не мог контролировать.

«Может быть, у него есть новости о принце, – прошептал ей коварный голосок. – О том, как он отреагировал на обман. Все ли с ним в порядке».

Лин твердо сказала себе, что нельзя прислушиваться к этому голосу, и взглянула в лицо Майешу, который остановился на ступенях, увидев, что его кресло из розового дерева занято.

– Лин? – неуверенно заговорил он.

Она поднялась.

– Я волновалась за тебя.

Дед несколько раз моргнул.

– Сначала мне показалось, что я вижу Сору, – сказал он. – Она тоже ждала меня в этом кресле, если я поздно возвращался из дворца.

– Наверное, она тоже волновалась, – ответила Лин.

Майеш довольно долго молчал. Слабый ветерок шевелил волосы Лин, пряди слегка касались ее щеки. Она знала, что унаследовала цвет волос от матери; она помнила, как в детстве дергала ее за рыжие косы.

– Идем в дом, – наконец сказал Майеш и открыл дверь.

Лин много лет не заходила в дом деда. Здесь почти ничто не изменилось. Простая мебель, только самое необходимое. Ни безделушек, ни лишних вещей, никакого беспорядка. Книги были аккуратно расставлены по полкам. На стене висела страница из «Книги Макаби» в рамке; эта страница всегда повергала Лин в недоумение, она не считала деда религиозным человеком.

Майеш сел за простой деревянный стол и знаком предложил ей присоединиться к нему. Он не стал зажигать лампы – луна светила достаточно ярко и в освещении не было необходимости. Когда Лин села, он заговорил:

– Вижу, ты уже знаешь. Наверное, все знают.

– Ну, – начала она, – все в Кастеллане. Насчет Солта не могу ничего сказать. Я услышала об этом от пациента.

– Я думал, ты довольна, – сказал дед. – Ты не питаешь любви к жителям Маривента.

«Вы, наверное, сейчас очень довольны». Так сказал принц, когда Лин увидела его раны. Ей стало немного совестно тогда, и сейчас она тоже ощутила стыд.

– Я думала о тебе, – ответила она. – Ты не просто так сделался советником короля. Ты защищаешь интересы ашкаров перед Крылатым Троном. Махарам выполняет свои обязанности в Солте, где все это видят и ценят его. Ты трудишься на Горе, и результаты твоих трудов никто не может оценить. Но я начинаю верить в то, что…

– Во что? В то, что я, возможно, действительно приношу кое-какую пользу Солту? В то, что, защищая этот город, я одновременно защищаю ашкаров, живущих в нем?

– Хм-м, – протянула Лин. – Ты не нуждаешься в моем одобрении; ты сам в состоянии воздать себе хвалу.

Майеш невесело рассмеялся.

– Извини. Наверное, я забыл, как это – когда другие признают твои заслуги.

– Значит там, на Горе, тебя не ценят?

– Я нужен им. Просто они не задумываются об этом – как не задумываются о воде, воздухе, солнечном свете и прочих вещах, без которых не могут обойтись.

– Тебя это оскорбляет?

– Так и должно быть, – произнес дед. – Если они начнут слишком часто задумываться о том, что я им нужен, я начну их раздражать. А потом заодно их начнут раздражать и все ашкары. Знаешь ли, Малгаси не единственная страна, откуда нас изгнали после того, как мы много лет жили там и чувствовали себя в безопасности. – Он покачал головой. – Пожалуй, меня куда-то не туда занесло. Не будем больше о мрачных вещах. Да, сегодняшние события расстроили и рассердили меня, но я это переживу. Кастеллан это переживет. Союз с Сартом – это не так ужасно, как кажется.

– Значит, это правда, – прошептала Лин. – Они представили принцу девочку и теперь он должен на ней жениться?

– Они не поженятся прямо сейчас, – улыбнулся Майеш. – Она будет жить в Малом Дворце, учиться, и видеться с принцем они будут, скорее всего, очень редко. Лет через восемь-десять состоится свадьба. Со стороны это может показаться ненормальным, но ведь большинство браков в королевских семьях ненормальны. В конце концов, в брак вступают не люди, а государства, если можно так выразиться.

– Но ты недоволен, – заметила Лин.

Она бранила себя за это, но не могла остановиться. Она стремилась окольными путями получить ответ на вопрос, который не могла задать прямо: «Как чувствует себя принц?» Он не хотел жениться, но смирился со своей участью, а теперь на него свалилось новое испытание.

– Я недоволен собой, – сказал дед. – Мне следовало обо всем догадаться. Конор сделал это от отчаяния. Ему было стыдно идти в Казначейство с протянутой рукой, пришлось заключить необдуманную сделку с Сартом… – Он тряхнул головой. – Но он одинок и неопытен. Джоливет учит его сражаться, я пытаюсь учить его думать, но у кого человек может научиться быть королем? Только у своего предшественника. А если у него нет такой возможности…

Майеш взглянул ей в лицо. Лин не видела его глаз, лишь две крошечные блестящие точки в тени под густыми седыми бровями.

– Ты подумала о моем предложении?

– Ты о человеке, который находит Солт слишком тесным? – усмехнулась Лин. Она сидела, облокотившись о стол; Хана Дорин сейчас заворчала бы. – Если это деловое предложение, тебе придется выразиться яснее.

– Не надо меня напрягать, Лин. Сегодня посол Сарта швырнула в меня блюдом, а я старый человек.

Она улыбнулась, радуясь, что темнота скрывает выражение ее лица.

– Очень хорошо. Ты спрашиваешь меня, не соглашусь ли я стать советником короля после тебя. И…

«И… да, я согласна, но мысль о том, чтобы стать советником принца Конора, когда он займет трон, о том, чтобы целые дни проводить в его обществе, должна, по идее, вызывать у меня отвращение. А если она не вызывает у меня отвращения, то, может быть, мне следует отказаться?»

– Я потратила так много времени и сил на то, чтобы стать врачом, – произнесла она. – Мне не хочется бросать свою профессию ради должности советника Дома Аврелианов, а я не думаю, что мне удастся совместить то и другое.

– А я думаю, что удастся, – возразил дед. – Когда я сказал, что ты лучший врач в Солте, я имел в виду не только то, что у тебя были отличные оценки по всем предметам.

Лин не знала, что Майеш в курсе ее оценок. Неужели Хана рассказывала ему?

– Я сказал это потому, что ты никогда не останавливаешься на достигнутом, – продолжал он. – Ты преодолела столько препятствий, которые остановили бы других, и, основываясь на собственном опыте, я могу сказать, что, вскарабкавшись на очередную ступень, ты начнешь подниматься на следующую. Ты не сможешь остановиться.

И Лин поняла, что он прав, хотя сам не подозревает об этом. Магия. Вот к чему она стремилась. Это была ее «следующая ступень». Заставить камень Петрова снова светиться, почувствовать его «сердцебиение», вернуть себе это ощущение безграничного могущества. «Если бы я сделалась советником Маривента, мне многое стало бы доступно. Сочинения Касмуны. Другие книги по магии. Для тех, кто наделен властью, нет ничего запретного…»

– Завтра вечером Дом Ровержей устраивает прием в честь будущей супруги принца, – сообщил Майеш. – То есть в честь принцессы Аймады. К нему готовились две недели и не собираются его отменять: просто вместо Аймады будут чествовать Луизу. Точно так же королевская семья продолжает готовиться к празднованию Дня Вознесения, только теперь они называют это праздником, посвященным заключению союза между Сартом и Кастелланом. Думаю, не станут менять даже украшения, заказанные для городских улиц и дворца.

– Дом Ровержей, – медленно повторила Лин. – Это те, кто импортирует красители?

Майеш утвердительно кивнул.

– Я кое-что слышала о них, – продолжала она, вспоминая разговор в Черном особняке. – Якобы недавно, пользуясь своим влиянием, они вынудили семью торговцев чернилами продать предприятие и покинуть Кастеллан. Похоже, они не терпят конкуренции. По-моему, это выдумки. Такая мелочность не в духе Семей Хартий.

Майеш фыркнул.

– Жажда наживы как раз в духе Семей Хартий, – сказал он. – Но я согласен с тобой, Ровержи – люди особенно алчные и безжалостные. Даже другие члены Совета не очень им доверяют. А что касается истории с Кабролями, это отвратительно, и на месте Ровержей я бы усилил охрану и почаще оглядывался по сторонам.

Лин затаила дыхание. Если она расскажет Майешу о том, что знает… но нет, она не могла этого сделать; Король Старьевщиков ясно дал ей это понять. Она пообещала, что будет молчать о планах Каброля. Если проговорится, он сочтет это предательством. И потом, при одной мысли о том, как она будет объясняться с Майешем, когда тот спросит, откуда у нее эта информация, Лин становилось нехорошо.

В конце концов, эта история не касалась ашкаров; Ровержи были мальбушим, причем довольно неприятными людьми, даже злодеями. В глубине души Лин хотелось сбросить с себя это бремя и предоставить Майешу разбираться с моральной дилеммой, но это было бы эгоистично с ее стороны. И она решила: чем меньше дед знает об истории с Кабролями, тем лучше.

– Тебя беспокоит возможность мести, заи?

Он покачал головой.

– Пусть об этом беспокоятся сами Ровержи. Мое дело – решать проблемы Дома Аврелианов и заботиться о безопасности ашкаров Кастеллана. Этим круг моих обязанностей и ограничивается.

Лин ощутила облегчение. Деда не только не взволновала возможная опасность, угрожавшая Ровержам; он, по-видимому, действительно не желал ничего знать. Да, это было характерно для ашкаров: от остальных людей их отделяла стеклянная стена и дела внешнего мира их не касались.

– Но если эти люди такие негодяи, – легкомысленным тоном произнесла она, – стоит ли нам идти на их прием?

Майеш хмыкнул.

– Личность человека, который устраивает прием, не имеет никакого значения, – объяснил он. – Гостей будет немного, только Семьи Хартий и принцесса. Ты получишь уникальную возможность понаблюдать за ними. Представить себе, что значит работать среди них. Идем со мной, а ответ на мое предложение ты можешь дать потом.

Прием в поместье аристократов. В детстве Лин представляла, как поедет с Майешем на Гору, увидит, в чем заключается его служба, станет частью его жизни, его будней. В конце концов она заставила себя забыть об этих фантазиях. И вот он предлагал ей то, о чем она мечтала, – нет, не предлагал, просил ее.

– Но… – пробормотала Лин, уже зная, что согласится, – мне нечего надеть на бал в доме знатных людей.

Дед улыбнулся впервые за этот вечер.

– Обратись к Мариам, – посоветовал он. – Думаю, наряд для тебя найдется.

После Раскола и разорения Арама Иуду Макаби стали называть эксилархом, или «главой изгнанных» – людей, у которых больше не было дома. Он повел свой народ на запад, и долгие годы они странствовали в пустынных землях. Несколько поколений сменилось, но Макаби оставался молодым, потому что его благословила королева Адасса.

Каждый раз, когда они приходили в новую страну и обитатели этой страны узнавали, что бывшие жители Арама знакомы с гематри, их осыпали проклятиями и изгоняли, потому что в темные времена после Раскола магия считалась злом. И люди начали роптать. «Долго ли еще нам скитаться? – спрашивали они. – Нашей королевы давно нет, наша страна превратилась в пустыню, почему мы не можем отказаться и от магии гематри, которая делает нас изгоями?»

«Книга Макаби»

Глава 21

– Ты уверен насчет этого? – спросил Кел.

– Насчет чего?

Карета накренилась и едва не свалилась в канаву, и Конор уперся обутой в сапог ногой в стенку, чтобы не упасть. После утреннего ливня дороги на Горе развезло. Кел очень жалел о том, что они с принцем не могли проехать короткое расстояние до поместья Ровержей верхом, но Луиза, как оказалось, не умела ездить на лошади. А по протоколу Конор должен был прибыть одновременно с принцессой, так что пришлось трястись в карете. Выглянув в окно, Кел увидел лакированный экипаж Дома д’Эон, который полз следом за ними, словно гигантский синий жук.

– Уверен ли я насчет своего наряда? Абсолютно уверен. Как никогда в жизни.

– Я говорил не об одежде, – вздохнул Кел. – Хотя, раз уж речь зашла о твоем внешнем виде, должен сказать, что это немного слишком.

Конор хищно улыбнулся. По каким-то неизвестным Келу причинам он решил отправиться на прием в костюме мужского воплощения Турана, Бога желания. (Туран, которого обычно изображали в золотых и серебряных одеждах, мог представать в виде мужчины, женщины или гермафродита, в зависимости от ситуации и настроения.) Брюки и фрак Конора были сшиты из тяжелой, плотной золотой ткани с серебряными узорами. На веки ему наложили серебристые тени, на скулы нанесли мерцающую серебряную пудру.

Присмотревшись внимательнее, можно было разглядеть на манжетах и подкладке фрака человеческие фигурки, занятые тем, что в приличном обществе принято было называть «любовью». Мастерица, которой была заказана вышивка, отнеслась к своей работе с энтузиазмом. Ни одна поза не повторялась дважды. (Кел подумал, что Конору повезло: королева отклонила приглашение Ровержей, сославшись на головную боль.)

– Я не испытываю никаких сомнений по поводу костюма, – отрезал Конор. – Иерофант постоянно жалуется, что королевская семья недостаточно религиозна и не почитает Богов. Уверен, он остался бы мной доволен.

Кел представил себе сурового священнослужителя и фыркнул.

– Ты прекрасно знаешь, что подумал бы об этом фраке иерофант, – возразил он, – но я хотел поговорить с тобой не об одежде. Бедная Луиза. Она не готова к встрече со стервятниками в шелках, населяющими Гору.

– А кто готов? – пожал плечами Конор. – Тебя бросили к ним на съедение, когда тебе было всего десять. И ничего страшного не произошло.

– Но меня представили не как их будущего правителя, – напомнил Кел, – а как твоего дальнего родственника, сироту из Мараканда, которого нужно жалеть. Луизу никто не пожалеет.

«Наоборот, ее возненавидят как символ унижения, которое нам пришлось вытерпеть от Сарта».

– Кстати, насчет Мараканда, – заметил Конор, – у них есть одна пословица, мать мне постоянно повторяла ее в детстве. «Шакала, который живет в глуши Талишана, могут выследить только гончие Талишана». По-моему, это означает, – добавил он, – что человек не может справиться с тем, чего не знает.

– И еще человек не может выиграть в игре, правила которой ему неизвестны, – сказал Кел. – Луиза слишком мала для того, чтобы играть по правилам Семей Хартий.

– Но она уже достаточно взрослая для того, чтобы увидеть доску, на которой движутся фигуры, – усмехнулся Конор. Его серые глаза под накрашенными веками отливали серебром. – Я не собираюсь менять свое поведение и образ жизни из-за брака, который состоится только через семь или восемь лет. Если послы Сарта настаивают на том, чтобы Луиза провела это время в Кастеллане, им не помешает поближе познакомиться с миром, в котором она будет жить, и с людьми, среди которых она будет вращаться.

– И, возможно, в результате они поймут, что принцессе следовало до свадьбы остаться в Аквиле? – вопросительным тоном произнес Кел, но Конор лишь рассеянно улыбнулся и выглянул в окно.

Карета остановилась во дворе особняка Ровержей.

Поместье владельцев хартии на торговлю красками занимало один из самых престижных участков на Горе; дом был частично вырублен в горном склоне, а из окон открывался прекрасный вид на Холм Поэтов. За Академией вздымалась гора Цикатур, изрезанная мерцающими жилами Огненного cтекла. В свете заходящего солнца Огненное cтекло приобрело цвет меди. Кел подумал, что эти жилы похожи на застывшие молнии, которые напоминали людям о могуществе давно умерших чародеев.

Дом, естественно, выглядел роскошно; в отличие от большинства зданий Маривента, он был выстроен в стиле древней Империи. К парадному входу вела широкая мраморная лестница, особняк венчал купол, поддерживаемый колоннами. С крыши на гостей благосклонно взирали статуи Богов; здесь был Айгон на морской колеснице, Керра с корзиной пшеничных колосьев, Аскалон с кузнечными инструментами. Когда-то давно на крыше стояла и статуя Анибала, повелителя подземного царства, но кто-то из предков Ровержей велел убрать ее, сочтя, что она приносит несчастье. В ряду из двенадцати изваяний осталось пустое место, и зданию не хватало симметрии.

Во дворе уже стоял десяток карет; лакеи в бирюзовых ливреях Ровержей уводили в конюшни верховых лошадей. Некоторые украдкой бросали взгляды на Конора; конечно, он был принцем, но Кел решил, что слуг, скорее всего, поразил сверкающий костюм.

К ним подошли послы. Сена Анесса и сенекс Домицио, одетые в синий, цвет Сарта, церемонно приветствовали принца. У Вьен д’Эсте, которая, как обычно, осталась в форме Черной гuвардии, было такое лицо, словно она явилась не на праздник, а на собственные похороны. Луизу нарядили в пышное платье, отделанное кружевом, оборками и лентами. Золотой фрак Конора привел ее в восторг, которого явно не разделяли ее соотечественники. Она показала пальцем на статую Турана, установленную на крыше, потом вытянула перед собой руки и пошевелила пальцами.

Конор озадаченно нахмурился.

– Вы можете поговорить с ним, – ласково обратилась к девочке Вьен. – Он знает наш язык.

Луиза заметно обрадовалась. Пока они поднимались по ступеням, она объяснила, что ей нравится цвет ногтей Конора, которые были покрыты серебристым лаком и напоминали крошечные зеркала, и что она тоже хочет покрасить ногти в такой цвет.

– Нет ничего проще, – улыбнулся Конор, который всегда был готов помочь другим с модными экспериментами. – Завтра я пришлю в кастель Пишон свою маникюршу.

– Едва ли это уместно, – холодно произнесла сена Анесса.

Луиза надулась, и Кел испугался, что она сейчас разревется. Однако неприятной сцены удалось избежать: ливрейный лакей отворил двери, и они выстроились в очередь. Первым объявили о Коноре, затем в дом вошла Луиза в сопровождении Вьен, за ней последовал Кел и послы.

Принца приветствовали криками и аплодисментами. Луизу, которая вцепилась в руку Вьен, встретило молчание.

– Ostrega! Xé tanto grando par dentro, – прошептала она. («О Боги, какой огромный дом».)

И действительно, первый этаж особняка Ровержей представлял собой одну большую гостиную, окна которой выходили на каменную террасу и лежавший внизу город. Почти всю мебель вынесли, и помещение превратилось в бальный зал. Кел, усмехаясь про себя, подумал, что этот зал можно принять за храм поклонения красителям: плюшевые диваны, расставленные вдоль стен, были задрапированы яркими тканями, ветер развевал гардины из разноцветной органзы. Очевидно, хозяева, занимаясь подготовкой к празднику, уделяли основное внимание демонстрации своего богатства и мало заботились о гармонии. Дикие сочетания темно-коричневого и синего, горчичного и зеленого, фиолетового и ярко-оранжевого резали глаз. Слуги, разносившие охлажденное вино, добавляли пестроты в эту картину; они были одеты в туники всевозможных цветов: темно-синие, желтые, оранжевые, алые, как киноварь, коралловые, ядовито-зеленые.

Сена Анесса вполголоса пожаловалась, что у нее болят глаза. Да, подумал Кел, к такому надо привыкнуть, но это было сделано намеренно. Ровержи хотели напомнить гостям из Сарта, что им теперь придется смириться с постоянным присутствием Семей Хартий, почти ничем не уступавших королевской семье. Прием походил на карнавал, но намек был недвусмысленным: «С нами следует считаться».

– Сена Анесса? Сенекс Домицио?

Подошедшая служанка почтительно склонила голову. Она была одета в красную шелковую сорочку, какие носили знатные дамы под платьями, чтобы жесткие ткани не царапали кожу. Ее руки были обнажены, на ногах были только белые кружевные чулки. Если бы она вышла в таком наряде на Рута Магна, Бдительные моментально арестовали бы ее за появление в непристойном виде.

– Сьер Роверж с нетерпением ждет возможности побеседовать с вами.

Послы начали перешептываться на сартском. Девушка подняла голову, и потрясенный Кел понял, что знает ее. Причем очень хорошо.

Это была Силла. Ее рыжие косы были уложены вокруг головы, губы были накрашены темно-красной помадой. Она подмигнула Келу, потом снова придала лицу выражение вежливого безразличия.

Конор толкнул Кела локтем.

– Ты только посмотри, – прошептал он. – Наверное, «Каравелла» сегодня закрыта.

Кел посмотрел и мысленно выбранил себя за невнимательность. Все слуги были одеты так же легкомысленно, как Силла, – в полупрозрачные сорочки, облегающие короткие штаны и просторные рубахи, – и все они работали в заведении Алис. Он узнал юношу, который гадал на картах в последний раз, когда они были в «Каравелле». В ту ночь, когда Кел познакомился с Королем Старьевщиков.

Пошептавшись, послы Сарта молча развернулись и пошли за Силлой в противоположный конец зала, где Бенедикт Роверж восседал в нише на «троне», обитом лиловой парчой.

Вьен покачала головой и горько усмехнулась, глядя им вслед.

– Что за люди, – бросила она. – Всегда думают только о своих интересах, до Луизы им и дела нет…

– О, здравствуйте, здравствуйте, – раздался рядом жизнерадостный женский голос.

К ним направлялась Антонетта, и Келу показалось, что он еще никогда в жизни не был так рад видеть ее. На ней было облегающее шелковое платье цвета морской волны с глубоким вырезом на спине. Светлые локоны выбивались из усыпанных бриллиантами гребней, ласкали ее щеки, скользили по обнаженным плечам. Когда она с улыбкой наклонилась к Луизе, Кел заметил в вырезе платья блеск золота. Медальон в виде сердечка.

– Значит, вы и есть наша маленькая милая принцесса? – прощебетала она на сносном сартском. – Какая же вы красавица.

– Вижу, мать демуазель Аллейн больше не занимается ее туалетами, – прошептал Конор на ухо Келу, когда Антонетта на глазах у изумленной Вьен протянула Луизе сверкающую шпильку для волос. – Должен сказать, что теперь она заметно лучше выглядит.

Кела бросило в жар. Антонетта выпрямилась и обернулась к Келу и Конору.

– Итак! – энергично воскликнула она. – Вы ведь позволите мне представить ее высочество хозяевам и гостям? Кстати, я знаю девушек ее возраста, с которыми ей будет интересно пообщаться. Сами понимаете, я не могу сказать того же о вас. – И она повернулась к Вьен: —Мальчишки! От них никакого толку.

Вьен, казалось, утратила дар речи, услышав предложение называть наследного принца Кастеллана и его кузена «мальчишками».

– Луиза немного застенчива…

– О, не беспокойтесь; все, что ей нужно, – это почаще улыбаться, а если не получится, все просто подумают, что она умна, – произнесла Антонетта весело, словно не чувствуя, как оскорбительны ее слова. – Знаете, я недавно видела где-то здесь поднос со сладостями, там были такие чудесные пирожные и конфеты; да, я уверена, его нес полуголый слуга. Идемте, поищем его.

– Интересно, – пробормотал Конор, когда Антонетта удалилась, ведя за руку Луизу. Вьен, все еще не зная, как на это реагировать, шла за ними. – Может быть, эта девочка напомнила Ане ее саму. Ведь она тоже не имеет права голоса при выборе мужа. Ана, конечно, капризная и ветреная девица, но чем-то она все же напоминает свою мамашу. Если она по-настоящему чего-то захочет, ее не остановишь.

Когда принцесса и ее свита отошли, гости перестали делать вид, будто заняты разговорами. Казалет приближался, без сомнения, желая выпытать у принца какие-нибудь сведения о торговых соглашениях с Сартом. Молодые аристократки бросали на Конора недвусмысленные взгляды. Поскольку принц не мог жениться на принцессе из Сарта прямо сейчас, «вакансия» любовницы наследника оставалась открытой в течение еще по меньшей мере восьми лет.

«Она не капризная и не ветреная». Но Кел сказал только:

– Мне кажется, ей нравится спасать людей. По крайней мере, нравилось. Помнишь, она всегда возглавляла спасательные экспедиции, когда мы играли в пиратов? Она даже спасла Шарлона, когда мы закопали его в песок.

– Да, хорошие были времена, – ответил Конор. – Идем, нас зовут. У меня есть план на сегодняшний вечер.

И он повел Кела к Люпену, Джоссу и Шарлону, которые расположились на шелковом диване василькового цвета и жестами пытались привлечь внимание принца.

– Что за план? – поинтересовался Кел.

– Я собираюсь напиться так, чтобы забыть, кто я такой и где нахожусь.

Они подошли к синему дивану. Джосс сидел среди кучи подушек, а Люпен Монфокон с Шарлоном присели на подлокотники. Фальконет отодвинулся, чтобы дать место Конору и Келу, и разноцветные шелковые подушки соскользнули на пол.

– Так-так, вы избавились от девчонки, – произнес Шарлон.

В своем костюме в черную и желтую полоску он был похож на гигантскую пчелу. Он тщательно выговаривал слова, а это означало, что он немного захмелел, но еще соображает.

– Отлично, – подхватил Монфокон, который был совершенно трезв. Взгляд его темных глаз непрерывно шарил по залу; весь его вид словно говорил: «Я жду, когда произойдет что-нибудь скандальное». – Теперь можно и поразвлечься.

– А по-моему, мы уже развлекаемся, – пробубнил Джосс и схватил бокал вина с подноса проходившего мимо слуги.

Он открыл потайное отделение в перстне, вытряхнул в розовую жидкость три капли макового сока и протянул бокал Конору.

– Пей, – велел Джосс. – Столько волнений в последнее время. Тебе нужно… – Он помолчал, подбирая подходящее слово. – Успокоиться.

Конор смотрел на свои пальцы с серебристыми ногтями, сжимавшие бокал. Кел подумал, что он сомневается, – и ошибся. Принц одним глотком выпил вино с одурманивающим средством и слизнул каплю, попавшую на большой палец.

Шарлон знаком подозвал другого слугу. Монфокон и Фальконет взяли по бокалу; Джосс многозначительно взглянул на Кела и оттопырил палец с перстнем.

– А тебе?

Кел отказался от маковых капель и взял только вино. Он пил, находясь на службе (но в меру, а не так, как Конор). Это делалось в целях поддержания его «легенды» – если бы он не пил спиртного, это вызвало бы ненужные вопросы. Но после маковых капель человек чувствовал себя как во сне: происходящее казалось нереальным, далеким, как будто остальной мир находился за стеклянной стеной. Ловец Мечей в таком состоянии был бы бесполезен.

Конор вздохнул и откинулся на спинку дивана.

– Ты всегда приходишь мне на помощь в трудную минуту, Фальконет.

Джосс ухмыльнулся. К ним, виляя бедрами, направлялась служанка в желтой сорочке и темно-синих чулках. Когда она наклонилась, чтобы забрать у Конора пустой бокал, Кел узнал Аудету, девушку, с которой был принц в ту ночь, когда разбил окно кулаком.

Но она, видимо, ничуть не сердилась на Конора.

– Мальчики, – улыбнулась куртизанка, – донна Алис сегодня после полуночи устраивает вечер в «Каравелле». Веселимся до утра. Она попросила меня передать приглашение. – Аудета взглянула в лицо Келу. – Силла надеется видеть вас там, сьер Анджуман, – добавила она и ушла, беззвучно ступая одетыми в чулки ногами по мраморному полу.

– И Анджуман получает все лучшее, даже не пошевелив пальцем, – завистливо вздохнул Шарлон. – Как всегда.

Вид у него был обиженный. Сначала принц обратился с благосклонными словами к Джоссу, а теперь куртизанка отдала предпочтение Келу.

Кел повернулся к Шарлону и поднял бокал.

– Прошу прощения, мы забыли поблагодарить тебя за чудесный праздник.

– Верно, – вполголоса произнес Конор.

Он утонул в подушках, глаза были полузакрыты. Маковые капли заглушали голоса, смягчали краски, все сливалось, как на акварели, попавшей под дождь.

– Некоторые люди сочли бы, что устроить прием в честь ребенка и нанять в качестве слуг целый бордель – ужасная непристойность и скандал, но только не ты. Ты смотришь в будущее. Ты настоящий провидец.

– Благодарю, – самодовольно ответил Шарлон.

Монфокон презрительно хмыкнул и заговорил:

– Джосс, мы пойдем…

– Погоди. – Фальконет не без труда поднял руку. – А это еще кто? Там, рядом с советником?

Кел в недоумении обернулся и увидел на пороге Майеша. Старик был в своей обычной серой одежде, с тяжелым медальоном на груди. За ним шла его внучка.

Ему пришлось присмотреться хорошенько, чтобы убедиться в том, что перед ним действительно Лин. На ней было бархатное платье цвета индиго, и на этом темном фоне ее ярко-рыжие волосы напоминали корону из языков пламени. Ее наряд отличался от современных туалетов. По моде, принятой в Кастеллане, тяжелые верхние юбки разрезали и приподнимали, чтобы продемонстрировать относительно узкую нижнюю юбку из контрастного материала. Платье Лин было целиком сшито из синего бархата, который оживляли несколько серебряных вышивок; широкая юбка волнами спадала к ногам. Корсаж тесно облегал ее стройное тело, позволяя видеть его изгибы, в вырезе была видна белоснежная грудь. Никаких украшений на ней не было, но отсутствие драгоценностей лишь подчеркивало изящную линию шеи, выступавшую ключицу; ничто не отвлекало внимания от ее силуэта, от тонкой талии, которую можно было обнять во время танца.

Кел услышал озадаченный голос Шарлона:

– Это внучка Бенсимона? Недурна. На деда не похожа.

– Если ты имеешь в виду, что у нее нет длинной серой бороды, Шарлон, то я тебя поздравляю: ты очень наблюдателен, – отозвался Джосс. Прищурившись, он рассматривал Лин. – Интересно, что Бенсимон выбрал именно этот день для того, чтобы привести ее сюда. Это ее первый визит на Гору?

– Нет, – хрипло произнес Конор. – По-моему, я уже видел ее в Маривенте.

Он выпрямился и наклонился немного вперед, не сводя взгляда с Лин. Майеш представлял девушку леди Роверж; гостья кивала и любезно улыбалась. У большинства знатных женщин были высокие прически, сооруженные с помощью алмазных шпилек – таких, как та, которую Антонетта подарила Луизе. Распущенные волосы Лин струились по плечам и спине, словно потоки лавы.

Монфокон, от которого ничто не ускользало, искоса взглянул на принца. Конор все еще смотрел на Лин, и в его серых глазах зажглись странные огоньки. Кел видел у него такое лицо, когда он смотрел на человека, которого ненавидел, но у него не было никаких причин ненавидеть Лин. Она вылечила его, ухаживала за ним, провела ночь, наблюдая за ним, пока он выздоравливал. Их троих связывала тайна. Кел помнил последние слова Конора, сказанные о Лин: принц говорил, что теперь он ей обязан.

К Майешу приблизилась Антонетта в сопровождении Луизы и Вьен. Видимо, она собиралась познакомить принцессу с внучкой советника. Луиза смущенно улыбалась и теребила косичку; и Келу пришли в голову слова Конора насчет того, что Кел двенадцать лет назад без труда освоился на Горе. Да, он освоился, но не без труда, и потом, он был уличным мальчишкой, раннее детство провел в трущобах Кастеллана, он привык лгать, хитрить, драться, он мог за себя постоять. Иначе было не выжить. Луиза ничего этого не умела.

Лин наклонилась к принцессе, и платье обрисовало ее бедра.

Джосс заметил:

– Интересно, Майеш познакомит меня со своей внучкой?

– Вряд ли, – коротко произнес Конор. – Он тебя хорошо знает.

Джосс, которого эти слова ничуть не обидели, рассмеялся.

Монфокон фыркнул:

– Не будет она с тобой спать, Джосс. Их законы запрещают им ложиться с иноверцами.

– Запретный плод – самый сладкий, – легкомысленно ответил Джосс.

– При чем тут какие-то плоды? – осклабился Шарлон. – Я лично разглядываю ее задницу. А смотреть никому не запрещено.

– Не запрещено, но лучше не стоит, – посоветовал Монфокон. – Если не хочешь иметь дело с Бенсимоном.

– Бенсимон – дряхлый старик, – бросил Шарлон. – Говорят, эти ашкарские девицы много чего умеют, – мечтательно добавил он. – Даже такое, о чем в «Каравелле» слыхом не слыхивали…

– Ну все, хватит, – оборвал его Конор. Он сидел, прикрыв глаза, и Кел не мог понять, куда он смотрит. – Надо же, как вы возбудились, увидев новое лицо, а! Охотничий инстинкт? Здесь полно девиц, которые и красивее, и доступнее.

– Назови хоть одну! – воскликнул Джосс, и когда Конор начал загибать пальцы, называя имена, Кел встал с дивана и пошел через зал к Лин и советнику.

Несмотря на толпу, разделявшую их, Лин заметила, как Кел покинул принца и направился к ней. Когда он приблизился, Майеш уже ушел, объяснив, что в этом зале веселится молодежь, ровесники принца. Люди, с которыми ему нужно было пообщаться – дипломаты, купцы, держатели Хартий, – собрались в задних комнатах, где пили вино и играли в азартные игры.

Лин не возражала. В этом не было смысла: ее дед поступил бы по-своему, как всегда. Однако она обрадовалась, увидев Кела. Он улыбался уже знакомой ей, немного искусственной улыбкой. Это из-за того, что он постоянно играет роль и не имеет возможности побыть самим собой, размышляла она. Все его жесты, взгляды, слова были рассчитанными и тщательно взвешенными, как товары на рынке.

– Не думал вас здесь увидеть, – заговорил Кел, склоняясь над ее рукой.

Лин решила, что это все-таки неплохой обычай. Кел прекрасно выглядел в своем темно-зеленом бархатном фраке с золотыми пуговицами в виде цветочков. Настоящий придворный. Зеленый, цвет Мараканда, для маракандского кузена принца, подумала Лин.

– Мой дед счел, что мне следует узнать немного больше о людях, которые окружают его целыми днями.

Кел приподнял брови.

– Но не задержался, чтобы представить вас этим людям?

– Мне кажется, вы не удивитесь, – улыбнулась Лин, – узнав, что, по его мнению, лучший способ научить ребенка плавать – это оставить его на глубине, там, где не достать до дна.

– Согласен; здесь опасно, как в открытом море среди акул, – кивнул Кел.

Проследив за его взглядом, она поняла, что он смотрит на Антонетту Аллейн, одетую в потрясающий туалет из сине-зеленого шелка, творение Мариам. Аристократка разговаривала с маленькой принцессой из Сарта, Луизой, и ее телохранителем, высокой, грациозной, сильной женщиной с блестящими темными волосами. Лин не удивилась. За короткое время, проведенное в обществе Антонетты, она успела узнать, что эта молодая дама не теряется в трудной ситуации, особенно когда нужно кому-то помочь.

– Значит, это и есть девочка, предназначенная в жены принцу, – медленно произнесла Лин. Наконец-то она увидела Луизу, которую так бранили горожане: фальшивку, подсунутую лживым Сартом, никому не нужную маленькую принцессу. – Бедный ребенок.

– Надеюсь, в вашем сердце найдется немного жалости, – тихо ответил Кел, – для них обоих.

Лин бросила быстрый взгляд на принца, который не пошевелился с того момента, как она вошла в зал. Сначала она думала, что он подойдет и поприветствует ее, но быстро поняла, что этого не будет. Он был занят разговором со своими друзьями – с троицей, чьи имена Майеш только что назвал ей. Фальконет. Монфокон. И Роверж.

Роверж. Сын человека, которому принадлежал этот дом, который устроил этот прием; один из тех, кто лишил Кабролей средств к существованию, довел их до отчаяния и мыслей о мести. Лин думала, ей безразличны их дела и она сможет спокойно находиться в этом доме, зная, что скоро большая часть флота Ровержей будет уничтожена, но все оказалось не так просто. Она чувствовала, что должна рассказать, но это было невозможно. Кто ей поверит, даже если она решится? Кто она такая? Всего лишь девица, молодой врач из Солта. Она была здесь никем. Глупо было думать, что принц бросит своих друзей, подбежит к ней, заговорит.

Не желая, чтобы кто-то заподозрил ее в том, что она мечтает о внимании принца, Лин смотрела на него краем глаза, из-за завесы волос. Да, он выделялся среди гостей и слуг, одетых в костюмы всех цветов радуги; он выбрал золотой и серебряный, цвета металла. Как стальной клинок, брошенный в корзину с розами и тюльпанами, думала она.

– Трудно жалеть принца, – произнесла Лин.

Она хотела продолжить, сказать, что сам принц попросил ее не жалеть его, а пожалеть вместо него его будущую… Но в этот момент рыжеволосый приятель принца, Роверж, наследник Дома, вскочил с подлокотника синего дивана и вышел на середину зала.

Там стояла ширма, разрисованная летящими цаплями. Когда молодой человек приблизился, ширма отъехала в сторону, и все увидели музыкантов. За ними в два ряда выстроились какие-то люди – Лин решила, что это певцы. На них были золотые туфли и, как показалось Лин, облегающие костюмы из золотистого шелка. Но когда свет масляных ламп и пламени, пылавшего в камине, упал на их тела, Лин поняла, что это вовсе не одежда, а краска. Женщины и мужчины были совершенно обнажены, и их тела с ног до головы были выкрашены золотой краской так искусно, что она имитировала складки шелковой ткани.

По залу разнесся шепот. Гости вытягивали шеи, чтобы лучше рассмотреть любопытное зрелище. Вьен д’Эсте, недовольно поджав губы, привлекла к себе маленькую принцессу Луизу.

В наступившей тишине все уставились на Шарлона Ровержа; он сделал театральный жест, и выкрашенные в золото актеры запели.

Это была негромкая, приятная мелодия. Ауба, песня, пробуждающая любовников, которые должны расстаться на рассвете.

– Ну, – прошептал Кел, – по крайней мере, поют они неплохо.

– А кто-нибудь заметил бы, если бы они фальшивили? – вполголоса ответила Лин.

Кел улыбнулся.

– Вы удивитесь, но да. Нужно очень постараться, чтобы шокировать этих людей – или хотя бы заинтересовать их.

– Понятно, – сказала Лин и снова украдкой взглянула на принца. Действительно, он смотрел на певцов без особого интереса. – Это… мне кажется, это печально.

Песня закончилась. Гости вяло зааплодировали. Шарлон Роверж отвернулся – Лин поняла, что он смотрит на своего отца, Бенедикта, который очень внимательно наблюдал за представлением. Выражения их лиц почему-то показались ей неприятными, и она вспомнила слова деда насчет того, что остальные аристократы с Горы не доверяют им.

– Сегодня, – громко объявил Шарлон, – начинается новая эра в жизни нашего государства. Кастеллан решил заключить союз со своим соседом, древней и прекрасной страной Сарт.

Кел насторожился. Он не знал, что именно его встревожило, но ему не понравилось, что вместо Бенедикта приветственную речь произносит Шарлон. Не понравился его тон. Сами слова были любезными – Кел поставил бы десять тысяч крон Проспера Бека на то, что Бенедикт заставил сына вызубрить речь наизусть, – но это выражение лица Шарлона Кел хорошо знал и терпеть не мог. На его лице было написано злобное торжество.

– Конечно, мы понимаем, – продолжал Шарлон, – что поспешность и рвение, проявленные Сартом при заключении союза, который поразил нас всех, несомненно, проистекают из осознания многочисленных преимуществ и выгод, ожидающих обе наши страны после заключения этого династического брака. Сарт, например, получит выход к морю. А мы…

Он сделал паузу. Гости захихикали. Кел случайно заметил у стены послов Сарта; у них были такие лица, как будто они хотели придушить оратора.

– Он сейчас намекнул на то, что для Кастеллана этот брак не имеет никакого смысла? – прошептала Лин.

Кел подумал, что ему, наверное, следует подбежать к Шарлону и сбить его с ног. Это можно будет потом объяснить сильным опьянением. Он мог рассчитывать на сочувствие: он знал, что в зале не найдется ни одного человека, который не мечтал бы в какой-то момент своей жизни наподдать Шарлону.

Но Кел знал, что это ничего не даст. Остановить это мог только Конор, а принц молча сидел неподвижно, закинув руки на спинку дивана, и смотрел прямо перед собой.

– Что ж, – улыбнулся Шарлон, – мы получим возможность узнать больше об искусстве и культуре Сарта. Есть ли среди нас те, кто не восхищается музыкой и поэзией этого народа?

Люди озадаченно перешептывались. Если это было оскорбление, то оно не достигло цели. Даже сенекс Домицио выглядел скорее удивленным, чем разгневанным.

– И поскольку мы заговорили об этом, – сказал Шарлон, – прошу вас приблизиться, ваше высочество Луиза.

Луиза подняла голову и посмотрела на Вьен; она разобрала свое имя и поняла, что говорят о ней. Вьен что-то тихо сказала ей, и вместе они вышли на середину комнаты. Луиза сделала реверанс Шарлону, банты в ее волосах колыхались.

– Ваше высочество, – произнес Шарлон на сартском языке с ужасным акцентом, – подарок для вас.

Вытащив из внутреннего кармана фрака длинный золотой футляр, он протянул его Луизе. Девочка неуверенно взяла коробку.

– Например, все мы слышали, – говорил Шарлон, пока Луиза возилась с замком, – что принцесса из королевского дома Сарта, Аймада д’Эон, замечательно танцует. Увы, мы не имели удовольствия познакомиться с нею, но в этом зале присутствует ее сестра, принцесса Луиза, которая, как уверяют нас послы Сарта, ни в чем не уступает госпоже Аймаде. Нам сообщили, что она настолько же хорошо обучена всем наукам и искусствам, как ее старшая сестра, и эти две молодые дамы, можно сказать, взаимозаменяемы.

– Клянусь серым адом, – пробормотал Кел.

Луиза открыла футляр и в недоумении вертела в руках черный кружевной веер с позолоченной ручкой.

– Мне кажется, у вашей сестры есть такой веер, – произнес Шарлон на языке Кастеллана, глядя на девочку. – Значит, вы знаете, что делать. – Он отступил на несколько шагов. – Станцуйте для вашего нового двора, ваше высочество.

– Он, наверное, шутит, – прошептала Лин. – Она же еще ребенок, и такая застенчивая…

– Не шутит, – угрюмо ответил Кел.

Музыканты взялись за инструменты, но приятную мелодию заглушил хор голосов.

– Танец! Танец! Танец! – скандировали гости.

Луиза растерянно озиралась. Кел представлял себе ее состояние: должно быть, фигуры гостей, яркие платья и жестокие лица сливались у нее перед глазами в одно огромное пестрое пятно… Он заметил в толпе Антонетту, которая в ужасе поднесла руку к губам.

Кел бросил быстрый взгляд на Конора. Принц не пошевелился, но Кел заметил, что он сжал в кулак руку, лежавшую на шелковой подушке, и вспомнил недавний разговор в карете: «Если послы Сарта настаивают на том, чтобы Луиза провела это время в Кастеллане, им не помешает поближе познакомиться с миром, в котором она будет жить, и с людьми, среди которых она будет вращаться».

Вьен притянула Луизу к себе, но сена Анесса предостерегающе покачала головой, и Вьен выпустила руку принцессы. Кел догадывался, о чем они сейчас думают. В конце концов, это всего лишь танец, и вмешательство послов только подчеркнет несостоятельность Луизы. А ведь именно послы привезли ее сюда в качестве невесты наследного принца.

И Луиза начала танцевать. Сжимая в руке веер, она неуклюже описала круг. Она двигалась не в такт музыке, и было видно, что ее не учили танцам; в неверном свете ламп Кел заметил блестевшие на ее щеках слезы.

Он услышал шорох платья. Лин направилась к центру зала, расталкивая людей; Кел еще не успел сообразить, что происходит, а она уже приблизилась к Луизе и положила руки на плечи девочки.

– Довольно, – произнесла Лин, повысив голос. – Это возмутительно. Прекратите.

Музыка смолкла немедленно. Тишина обрушилась на Лин, как ушат ледяной воды; она чувствовала себя беззащитной под любопытными взглядами чужих людей. Где же Майеш? Она искала деда, пока Шарлон Роверж произносил свою «речь», но в зале его не было.

Луиза взвизгнула, выронила веер, вырвалась из рук Лин и побежала к женщине-телохранителю, Вьен. «Хорошо, – подумала Лин. – С ней принцесса должна чувствовать себя в безопасности». Она взглянула на Шарлона. В этот момент он чем-то напомнил ей Орена Канделя – у него было недовольное лицо мальчишки, которому осмелилась бросить вызов ничтожная, ничем не примечательная девчонка.

Увидев, что Вьен и Кел уводят Луизу из зала, Лин немного приободрилась. Неизвестно, что произойдет дальше, думала она, но бедную девочку, по крайней мере, оставили в покое.

Кто-то негромко присвистнул. Лин обернулась. Это был тот молодой аристократ с черными волосами и раскосыми глазами, Джосс Фальконет.

– Шарлон, – с издевкой в голосе произнес он, – похоже, внучка советника считает, что имеет право лезть не в свое дело и мешать нам развлекаться. И ты намерен это терпеть?

При этом он подмигнул Лин, как будто говоря: «Ты же понимаешь, что все это просто шутка, игра».

Она не улыбнулась в ответ. Разумеется, он считал эту «игру» забавной; такие люди, как Фальконет, всегда были игроками, а не фигурами на доске.

Шарлон беспомощно посмотрел на отца, ожидая указаний, но старший Роверж молчал.

– Нет, – хрипло произнес он. – Я… – Он смолк, откашлялся. – Внучка советника, – обратился он к Лин. – Ты сорвала представление, запланированное на сегодняшний вечер. Ты можешь предложить что-нибудь взамен?

Лин вдруг захотелось накричать на него, обругать его. Обругать их всех. Они были похожи на свору голодных псов, у которых отняли жертву.

– Я займу место принцессы Луизы, – бесстрастно произнесла она. – Я буду танцевать вместо нее.

Люди зашумели. Она услышала чей-то смех; наверняка лорд Монфокон, подумала она. И обрадовалась, что Кел ушел. Из всех присутствующих только он относился к ней с симпатией. Он не выдержал бы этого.

– Вот оно что, – протянул Роверж, нагло ухмыляясь. – Что ты можешь знать о танцах Сарта, ашкарская… девчонка?

– Пусть танцует.

Снова наступила полная тишина. Принц Конор с расслабленным видом развалился среди шелковых подушек. Его глаза были полузакрыты, и Лин показалось, что он сейчас уснет. На высоких скулах поблескивала серебряная пудра, контрастировавшая с оливковой кожей.

– Пусть танцует, – повторил он. – По крайней мере, это нас развлечет.

Лин смотрела на него в упор. Сейчас в нем не было ничего от разгневанного, униженного молодого человека, который с горечью сказал ей: «Десять тысяч крон. Оказывается, вот сколько стоит принц. Я понимаю, что совершил ужасную глупость; можете не говорить мне об этом».

Его лицо походило на маску. Оно не выражало ничего. Глаза под серебряными веками превратились в узкие щелочки. Фальконет, сидевший рядом с ним, смотрел на Лин с любопытством, с радостным предвкушением. Конору, казалось, было все равно.

Шарлон пожал плечами: «Как будет угодно принцу». Он дал знак музыкантам, и они снова начали играть. Танцевальная мелодия была та же самая, но она показалась Лин заунывной, как на похоронах; высокие ноты неприятно резали ухо.

Нет, это все нервы, подумала Лин, когда Шарлон с преувеличенно любезным поклоном протянул ей оброненный Луизой веер. Потом отошел, глядя на нее исподлобья. Лин понимала, что он взбешен. Она испортила ему жестокое развлечение.

Зато теперь он получил возможность посмеяться над беззащитной женщиной из народа отверженных. О да, они все только и ждали этого. Два человека, которых она могла считать своими союзниками, Кел и дед, отсутствовали. Она могла, конечно, просто сбежать. Уйти из особняка Ровержей. Едва ли они спустят на нее собак, думала она.

Но тогда они победят, сказала себе Лин. Аристократы, дворец – они победят. И она сама будет помнить, как в первый же вечер эти люди сумели унизить ее, заставить ее почувствовать себя ничтожеством.

Она высоко подняла голову. Раскрыла черный кружевной веер с золотой вышивкой. Она знала только один танец. У нее никогда не возникало желания разучивать другой, у нее никогда не возникало необходимости разучивать другой. И она всегда считала, что тратит время зря, повторяя Танец Богини. До сегодняшнего дня.

Лин отключилась от всего, кроме мелодии, которая так отличалась от музыки Солта. Она начала двигаться, держа веер так, как девушки Солта в танце держали цветки лилии. Описала круг, вспоминая знакомые с детства движения, и зал, люди, мебель и драпировки – все это смешалось и скрылось в тумане. Она находилась в Араме, охваченном пожаром войны. Враги наступали по выжженной равнине. Молнии пронзали черные облака. Конец света был близок.

Танцуя, Лин выражала свой ужас и душевный трепет. Она танцевала среди ветра, который с воем проносился над руинами ее столицы. Она танцевала среди пепелища, под зловещим багровым небом.

Он приближался, король-чародей, который когда-то был ее любовником. Человек, которому она верила, которого она любила и желала. И это желание было всепожирающим, как стена огня, разрушительным, как тайфун. Танцуя, она выплескивала свои чувства: тоску, страдания разбитого сердца и страсть, которая еще не угасла до конца.

Он умолял ее остановиться. Говорил, что она ведет себя безрассудно: уничтожив магию, она уничтожит и его, своего возлюбленного, а потом погибнет сама. Обещал ей отказаться от всего, что было ему дорого прежде: от магии, от власти, от трона. Говорил, что ему нужна только она.

Но она знала, что ему нельзя верить.

Танцуя, Лин переживала последние мгновения Адассы – она отказывалась сдаваться, собирала последние силы для решающего удара. Танцуя, она чувствовала, как содрогается мир, расставаясь с магией; магия покидала землю, камни, море. Танцуя, она переживала горе Богини, уходившей во тьму: мир изменился навсегда, ее возлюбленный погиб, ее народ лишился родины.

И, наконец, танцуя, Лин видела, как розовеет небо на востоке. Солнце появилось над горизонтом после долгих месяцев тьмы. Танцуя, она ощущала робкую надежду, удовлетворение, которое испытывает человек, бросивший вызов врагу и одержавший победу. Танцуя, она…

Музыка смолкла. Лин остановилась и снова перенеслась в настоящее. Только сейчас она заметила, что задыхается, что пот течет по груди, по лбу, щиплет глаза. Она вдруг поняла, что все смотрят на нее. Шарлон даже приоткрыл рот от изумления.

– Что ж, – пробормотал он, – это было…

– Неожиданно, – перебил его принц.

Он сидел, закинув руки за голову, и разглядывал Лин, словно диковинку. Внезапно она осознала, что ее волосы прилипли к вискам и затылку, а взмокшее от пота платье плотно облегает грудь.

– Я не раз слышал, что ашкары не умеют танцевать, так что, учитывая отсутствие способностей, это было довольно сносно.

Гости начали переговариваться; раздались смешки. Принц самодовольно улыбался, и Лин вдруг возненавидела его с такой силой, как будто она и правда была Адассой и стояла лицом к лицу с Сулеманом, предателем и захватчиком. Она снова очутилась в своем видении. Ей захотелось уничтожить его. Она ненавидела его за высокомерие, за презрение, с которым он говорил о ее народе. За то, что он видел в ней игрушку, забаву.

И еще Лин ненавидела его потому, что он был так прекрасен. И за эту красоту ему все прощалось. Принц мог творить все что угодно – люди не станут любить его меньше. Все любили его, весь мир. У нее дрожали руки, и ее охватило желание сделать то, что запрещала ей клятва врача. Впервые с тех времен, когда она была озлобленной маленькой девочкой, ей захотелось ударить другого человека, вонзить в него ногти. Расцарапать ему лицо, стереть с его губ эту наглую улыбочку.

Лин втянула воздух сквозь зубы и швырнула в его сторону черный веер. Проехавшись по мраморному полу, веер остановился у ног принца.

– Надеюсь, – дрожащим от ярости голосом произнесла она, – вы вознаграждены за испорченное развлечение. К сожалению, вы правы, я не обладаю никакими талантами, и мне нечего больше вам предложить.

Прежде чем отвернуться, Лин успела заметить удивленное выражение на лице принца. Оттолкнув Шарлона Ровержа, она направилась к дверям. Дед был прав. Эти люди – чудовища. Пусть сгорят их корабли, все до единого.

– Лин. Лин. Постой.

Это был голос принца Конора. Она заблудилась в коридорах особняка Ровержей, но он нашел ее. Неужели он все это время шел за ней? Может быть, он прикажет арестовать ее за то, что она швырнула в него веером? Они скажут, что это было нападение на члена королевской семьи…

Лин резко обернулась. Она не знала, куда идет, – думала только о том, чтобы уйти, уйти прочь. Прочь от смеха, от людей, которые видели, как она танцует, прочь от взгляда принца.

Но он последовал за ней. И догнал ее в анфиладе пустых комнат, каждая из которых была отделана в своей цветовой гамме. Эта гостиная была синей и черной – как синяк. В свете масляной лампы поблескивала его корона, драгоценные камни в кольцах. Он был грозным, высоким, широкоплечим. Вдруг Лин заметила, что его темные волосы взъерошены, тушь и серебряные тени размазались. Глаза у него были очень темные и тусклые, как старые монеты. Конор заговорил, и она поняла, что он с трудом сдерживает ярость.

– Что ты здесь делаешь, Лин? Зачем ты пришла?

Такого она не ожидала.

– И после всего, что произошло, – воскликнула она, – вы спрашиваете меня об этом? Вы же знаете, что Майеш – мой дед. Вы знаете, что он привел меня…

Он резко дернул рукой, отмахиваясь от ее объяснений.

– Ты врач! – грубо рявкнул он. – Ты вылечила Кела. Вылечила меня. Я был тебе благодарен. Но ты опять явилась сюда, да еще в таком виде…

Он оглядел ее платье. Лин физически ощущала его взгляд, чувствовала, как он скользит по ее корсажу, по ее ключицам, шее. Ей всегда казалось, что презрение и отвращение – это холодные эмоции, но от него исходил жар, его взгляд обжигал. Если бы она не была так зла на него, она испугалась бы.

– Вот как? – выплюнула Лин. – Вы хотите сказать, что мне следует знать свое место? Сидеть в Солте и не сметь даже думать о том, чтобы соваться на Гору? Мне запрещено ступать туда, где живут избранные?

– Неужели ты не понимаешь?

Принц схватил ее за плечи, и она вздрогнула от его прикосновения. Лин догадалась, что он не просто пьян; наверное, принял что-то еще. Обычно непроницаемое лицо было искажено злобой, и она ясно видела это стремление унизить, оскорбить ее.

– Этот дом, – прошипел Конор. – Эти люди. Дворец, Гора – они разрушают, пачкают. Разрушают все, даже самое совершенное, лучшее, чистое. Ты была честной и открытой. Придя сюда, ты стала лгуньей.

– Вы смеете называть меня лгуньей? – Лин понимала, что таким тоном нельзя говорить с принцем, но ничего не могла с собой поделать. – В последний раз, когда я вас видела, вы так правдоподобно изображали раскаяние. Рассказывали, как угодили в эту ситуацию, говорили, что я должна пожалеть вашу невесту. Я думала, что должна пожалеть ее из-за брака с нелюбимым человеком, но, оказывается, я должна была жалеть ее потому, что вы планировали унизить ее.

– Как трогательно, – тихо произнес Конор, – ты приписываешь мне какие-то планы.

Лин хотела убрать его руку со своего плеча, но он по-прежнему держал ее. Ее пальцы задели мягкий бархат, накрахмаленную кружевную манжету, коснулись горячей кожи. Она ответила:

– Может быть, вы не планировали этого. Может быть, вы просто эгоистичный ублюдок, который будет отвратительно обращаться с женой.

Принц сильнее сжал ее плечи.

– Валюта Кастеллана – золото, девочка. Но валюта людей с Горы – это жестокость и сплетни. Если принцесса не узнает этого от меня и моих друзей, она узнает это на собственном опыте от тех, кто будет еще хуже меня.

– Значит, вы ведете себя как мерзавец потому, что это необходимо, – с сарказмом произнесла Лин. – Нет… по доброте душевной. Из лучших побуждений. Так вы собираетесь оправдываться за то, что унизили меня?

– У меня нет оправданий.

Конор был так близко, что она чувствовала аромат его тела, его волос и одежды: смесь запахов специй и розовой воды. Этот аромат напомнил ей рахат-лукум.

– Я просто хотел увидеть, как ты танцуешь.

Лин подняла голову и взглянула ему в лицо. Около рта осталось пятнышко красного вина. Она вспомнила, как давала ему морфею, вспомнила прикосновение его губ, его горячее дыхание на своей коже.

– Зачем?

– Когда человек танцует, он забывает об осторожности, – произнес принц, и ей показалось, что он говорит искренне. И еще показалось, что ему совсем не хочется с ней объясняться. – Я подумал, что увижу тебя такой, какая ты есть на самом деле, без этой стены, которой ты окружила себя. Ты пряталась за ней, как за стенами Солта. Но ты, наоборот, стала совсем чужой и недоступной. Я увидел только одно: что тебе ничего не нужно от меня, – добавил Конор с горечью и презрением, но Лин поняла, что он испытывает презрение не к ней, а к себе самому. – С того самого дня, как мы встретились, тебе ничего не было нужно от меня. У тебя есть все, что тебе необходимо для жизни, для счастья, ты не ищешь большего. – Он склонил голову, вздохнул, и она снова почувствовала аромат цветов и вина. – Ты смотришь на меня не так, как смотрят подданные на наследного принца. У меня нет власти над тобой.

Лин удивленно заморгала. Откуда он взял это? Нет власти? Наоборот, он обладал неограниченной властью. Он был облечен властью. Власть была его доспехами. Она была неотделима от него, как физическая сила, присущая его телу, он носил ее как сверкающие драгоценные кольца, как золотую корону, прятавшуюся среди темных кудрей.

– И поэтому вы меня ненавидите? – прошептала Лин.

– Я приказал тебе держаться подальше от меня, – ответил принц. – От Маривента… я же ясно сказал тебе… Я не хотел тебя видеть…

Он поднял руку, очень медленно, как будто против воли. Прикоснулся к ее щеке. У него была мягкая ладонь, но грубые, мозолистые пальцы. Второй рукой Конор сжимал ее запястье. Лин чувствовала его учащенный пульс. Представила себе, как бьется его сердце, гонит кровь по жилам. Бьется так же бешено, как у нее.

– Я не хотел тебя… – хрипло повторил он и поцеловал ее.

Принц с силой прижался губами к ее рту, заставил ее раздвинуть губы. Лин попыталась отпрянуть, но тщетно. Он привлек ее к себе, и она вцепилась в его плечи, сминая золотой фрак, услышала его страстный стон. Она ненавидела его, но это была не просто ненависть; она считала, что он ее предал. Конор понравился ей в ту ночь, когда они разговаривали в его спальне. Она утратила бдительность. А в следующий раз, когда они встретились, он стал совсем другим.

Он запустил правую руку в ее волосы, перебирал их. Целовал ее так долго, что ей показалось, будто ему не нужен воздух, что он дышит ею. Лин сильно прикусила его нижнюю губу, почувствовала соленый вкус крови. Прижалась к нему, чувствуя острую боль где-то внизу живота. Она не хотела, чтобы эта боль уходила, не хотела, чтобы он отпускал ее.

Другой рукой принц гладил ее шею, плечо, потом его пальцы коснулись ее груди, наполовину прикрытой корсажем. Она услышала его сдавленный возглас и неожиданно для себя почувствовала страстное желание. Никогда в жизни с ней не случалось подобного. Разве что в снах, где она стояла на башне среди дыма и пламени.

В соседней комнате раздались шаги. Рука Конора замерла на ее груди. Кровь прихлынула к ее щекам, и Лин выскользнула из его объятий, отступила на несколько шагов – о Богиня, а если это Майеш, если он ищет ее? Она быстро пригладила платье, но шаги удалились.

Они по-прежнему были одни.

Она посмотрела на принца.

– Лин, – прошептал он и шагнул к ней.

Она инстинктивно попятилась. У нее еще подкашивались ноги, сердце билось, как перепуганная птица. Еще никогда она не была так близка к тому, чтобы утратить контроль над собой. Кто-то – какая-то другая, незнакомая ей Лин, которую она не понимала, – хотел взять его руку, расстегнуть платье, заставить его коснуться ее тела там, где до сих пор не касался никто, кроме нее. Хотела, чтобы он снова обнял ее, хотела его близости.

Безумие. Лин считала себя выше других, а сама оказалась такой же, как все эти девицы, глупые и поверхностные; она не смогла устоять перед красотой мужчины, перед ореолом власти, могущества, перед титулом принца. Лин испытывала жгучий стыд. И еще она поняла, что принц говорил правду. Дворец, Гора разрушали людей, и она, Лин, сегодня ступила на путь, ведущий к гибели.

Конор угадал ее колебания, видел, что она начинает сожалеть о происшедшем. Она не заметила, в какой момент его взгляд стал жестким, глаза превратились в серые льдинки. Вдруг она услышала презрительный, спокойный голос:

– Клянусь Айгоном, вино у них здесь забористое.

Не обращая внимания на боль, которую причинили ей эти слова, этот тон, Лин подняла голову, взглянула принцу прямо в глаза и произнесла:

– Мой дед привел меня на ваш праздник потому, что надеялся сделать меня своей преемницей. Он хотел, чтобы я поближе познакомилась с людьми, которые называют Гору своим домом, среди которых ему приходится работать. Теперь я знаю, что это за люди и каково общаться с ними. Поэтому больше никогда сюда не вернусь.

И Лин вышла из комнаты, не дожидаясь ответа.

Кел привел Вьен и Луизу в небольшую гостиную, где леди Роверж иногда днем принимала гостей. В этой комнате Кел впервые попробовал спиртное: Шарлон обнаружил припрятанный матерью вишневый джин, и все по очереди пили из бутылки, пока их не начало тошнить. Даже Антонетта.

Им было тогда столько же, сколько сейчас было Луизе, – по двенадцать лет, но они считали себя взрослыми. Кел подозревал, что Луиза не считает себя взрослой, и, наверное, это было к лучшему. Ей не нравилось находиться в центре внимания; она намного спокойнее чувствовала себя вдали от гостей. Принцесса свернулась на диване рядом с Вьен, которая принялась читать вслух книгу о Богах с цветными картинками, переводя ее на язык Сарта. Телохранитель почувствовала на себе взгляд Кела и обернулась, машинально продолжая гладить Луизу по голове.

– Вам нет нужды оставаться с нами, – произнесла она. – Вы уже достаточно для нас сделали, уведя нас от всех этих… людей. – Она подняла взгляд к потолку. – Придворные в Аквиле бывают невыносимы, но ваша знать – это гнусные…

Кел невольно улыбнулся.

– Ублюдки, – холодно закончила она.

– Я бы на вашем месте был с этим словом поосторожнее. Здесь очень трепетно относятся к чистоте крови, – заметил Кел.

Он знал, что должен вернуться на бал, присмотреть на Конором, проследить за тем, чтобы Фальконет не подсовывал ему больше маковых капель. Знал, что должен поддержать Лин, хотя был уверен в том, что она сама в состоянии справиться с Шарлоном. Но ему не хотелось уходить из этой маленькой комнаты. Здесь было так тихо, спокойно. Она напоминала ему о лучших моментах детства, когда они с Конором, отдыхая после учебы и тренировок, лежали перед камином у себя в спальне, находили в пламени очертания далеких стран и мечтали о путешествиях.

– А разве в Мараканде иначе? – спросила Вьен, с любопытством глядя на него. – Простите. Я знаю, что вы из благородной семьи, но… вы так похожи на меня и совсем не похожи на них.

– О, уверяю вас, – сказал Кел, – я очень похож на них. Конечно, я не так глуп, как Шарлон, но…

Вьен покачала головой.

– Я чувствую, что вы не просто так сопровождаете повсюду вашего кузена, принца. Вы охраняете его, присматриваете за ним, как я присматриваю за Луизой. Но вы бросили его сегодня, чтобы помочь нам. Я благодарна вам за это.

Женщина-воин была права. Кел бросил Конора – более того, он ни секунды не колебался, прежде чем уйти. Он забыл о нем. Он хотел уберечь Луизу от людей, к которым привык настолько, что неделю назад не заметил бы ничего предосудительного в их поведении. Он считал Монфокона и прочих друзьями Конора, беспечными, безобидными сыновьями богатых родителей, «золотой молодежью», которая развлекается, бросая пироги с крыши замка. Но от безделья беспечные и легкомысленные люди творят дикие вещи.

Кел знал, что Конор не видит этого. Принц не желал понимать, что его «друзья» жестоки и эгоистичны, что они не всегда действуют в его интересах. В жизни Конора было так мало людей, которым он мог доверять, а этих молодых аристократов он знал всю жизнь…

– Ах, вот ты где. – В дверях стояла Антонетта. Она улыбалась, но Кел догадался, что она чем-то встревожена. – Келлиан, тебя ищет сьер Сарду.

– Сарду? – Кел был озадачен; он не помнил, когда в последний раз общался с владельцем «стеклянной» хартии.

– По-моему, он хочет сообщить тебе что-то важное. – Антонетта пожала плечами. – Честно говоря, это самый странный прием в моей жизни.

Кел мысленно согласился с ней. Кивнув Луизе и Вьен, он вышел в коридор.

– С ней все в порядке? С девочкой? – спросила Антонетта, когда они шли в сторону главного зала, навстречу шуму голосов и музыке. – Думаю, это хорошо, что дети быстро все забывают. Интересно, поняла ли она, что произошло. – Девушка с досадой вздохнула, и Кел понял, что она недовольна собой. – Я должна была остановить Шарлона…

– Лин не позволила ему издеваться над принцессой, – успокоил ее Кел. – Так что ничего страшного, Антонетта.

Каблучки туфель Антонетты, расшитых драгоценными камнями, стучали по мраморному полу.

– Она танцевала, можешь себе представить?

Кел остановился около большого окна с фацетированными стеклами, из которого открывался вид на Кастеллан.

– Лин танцевала?

– Она сказала, что развлечет гостей вместо Луизы. Хотя это был не сартский танец, это был…

– Лин, – повторил Кел, – танцевала?

Антонетта обернулась и заглянула ему в лицо.

– Ты что, пьян? Я же только что сказала! Но я такого танца никогда в жизни не видела. Это было… она была прекрасна, но в этом танце содержался вызов, понимаешь? Как будто она хотела сказать мужчинам: «Я знаю, многие из вас пожелают прикоснуться ко мне, но тот, кто осмелится это сделать, лишится руки». Мне бы научиться так танцевать. – Антонетта усмехнулась. – Наверное, я плохо объясняю. Ты мне не веришь.

– Верю, – возразил Кел. – Просто ты меня удивила.

Тем временем Антонетта открыла какую-то дверь и без колебаний вошла внутрь. Дверь вела в узкий коридор с каменными стенами. Они свернули налево, направо, и в коридоре стало совсем темно. Кел споткнулся обо что-то твердое.

– О Боги, – воскликнула Антонетта, – похоже, из-за меня мы заблудились.

Кел едва не рассмеялся. Это было нелепо. Весь этот вечер был нелепым. Они попали в какое-то помещение с низким потолком, напоминавшее кладовую. «Кладовая» была заставлена множеством деревянных ящиков; на некоторых были наклеены накладные, написанные аккуратным почерком. Каменный пол был влажным, с потолка свешивались белые обрывки паутины. В подсвечнике, укрепленном на стене, мигала единственная свеча.

Кел прислонился к куче ящиков. Содержимое было тяжелым – они не сдвинулись с места.

– А может быть, это не так уж плохо – заблудиться, – заметил он. – Не хочешь возвращаться на «праздник»? Я тебя понимаю.

Антонетта стояла совсем рядом. Ее золотой медальон и золотые волосы блестели в свете свечи.

– Я думала, что меня расстроит новость о женитьбе Конора, – медленно произнесла она. – Но я не чувствую ничего, кроме жалости к этой бедной девочке. Как они могли…

«У Конора были свои причины так поступить», – мысленно ответил ей Кел. Но вдруг понял, что сейчас ему не хочется ни думать, ни говорить о принце. Вместо этого он произнес:

– Не понимаю, чему ты удивляешься. Ты не хуже меня знаешь этих людей. Они не смилостивятся над принцессой только потому, что она еще ребенок.

В глазах Антонетты появился странный злой блеск. Может быть, она что-то вспомнила? Но она промолчала. Видимо, воспоминание было не из приятных.

– Ты помогла Луизе, – продолжал Кел. – Я не ожидал, что кто-то из окружающих проявит доброту и сочувствие к этой чужой девочке. А еще раньше ты помогла мне, когда я был болен, – привела ко мне Лин. Прости, я не поблагодарил тебя за помощь. Я знаю, что ты намеренно скрываешь свой ум. Но зачем скрывать доброту?

– Доброта – это слабость; по крайней мере, так считают на Горе, – бросила Антонетта. – Я помню, что когда-то, очень давно, Джосс был добрым. И Конор. Но это время прошло. Они стали такими не потому, что порочны по природе. Это самозащита.

– Конор, – медленно повторил Кел. Видимо, ему все же придется говорить о нем, хочет он этого или нет. – Если ты не считаешь его добрым человеком… тогда почему ты хотела выйти за него замуж?

– Доброта не является обязательным качеством для принцев. И, подобно всем принцам, которым пока не приходилось встречаться с трудностями на жизненном пути, он не понимает, что быть особой королевской крови – это нетрудно. Трудно быть королем и управлять страной.

– Мудрые слова, – улыбнулся Кел. – Но это не ответ. И быть особой королевской крови не так уж легко.

– Ты всегда его защищаешь, – ядовито произнесла Антонетта. – Если хочешь услышать откровенный ответ, пожалуйста: я всегда знала, что он женится по расчету, а не по любви. И в какой-то момент подумала: «Тогда почему бы ему не жениться по расчету на мне?» Понимаешь ли, брак с ним дал бы мне нечто такое, что мне очень хочется заполучить.

Кел приготовился к удару.

– И что же?

– Хартию на импорт шелка, – к его изумлению, ответила девушка. Она отвернулась, и он смотрел на ее шею, освещенную догорающей свечой. – Ты знаешь, что я не могу унаследовать ее от матери. Когда я выйду замуж, она перейдет к моему мужу. Но если мой муж будет королем…

– Король не имеет права владеть хартией, – сообразил Кел.

– Да. Так что я стала бы ее фактической владелицей.

– Значит, таков был твой план с самого начала? Или это придумала твоя мать? – спросил Кел, вспоминая тот бал, состоявшийся много лет назад, когда девушка, в которую он был влюблен, сказала ему, что их пути расходятся.

– Мать всегда хотела, чтобы я стала королевой, – ответила Антонетта. – По-моему, она считает, что это, так сказать, добавит блеска имени Аллейн. А мне нужна шелковая хартия. Так что у нас с матерью были разные цели, но общее средство их достижения.

– Не думал, что тебя так интересует власть, – пробормотал Кел.

Антонетта обернулась к нему так резко, что из прически выскользнуло несколько золотых локонов.

– Разумеется, меня интересует власть! – горячо воскликнула она. – Власть интересует всех. Власть дает человеку свободу. А теперь подумай о моей жизни, Келлиан. Я не могу жить так, как я хочу; не могу выбирать, чем мне заниматься. Я чувствую себя так, будто нахожусь в лабиринте, из которого нет выхода.

Она поиграла своим медальоном.

– Вот что больше всего озадачивает меня в тебе, – сказала она. – Мне кажется, что у тебя вообще нет никаких желаний.

– Почему же. У меня есть желания.

Кел не узнал собственный голос. Вдруг он понял, что они стоят вплотную друг к другу. Так же близко, как на ее первом балу, когда они спрятались за статуей. В тот вечер, когда он осознал, что они стали чужими.

Но сейчас она приблизилась к нему. Намеренно. Сделала шаг, еще один; еще немного – и он мог бы коснуться губами ее волос. Кел чувствовал тепло ее тела, пьянящий аромат ее волос, ее кожи. Видел совсем рядом ее грудь, обтянутую шелком, тонкую талию, стройные бедра.

Антонетта подняла голову и взглянула на него. Она нервничала, и Келу показалось, что она не притворяется, не играет роль. Она положила руку ему на плечо. От этого легкого прикосновения его бросило в жар. Сквозь шум в ушах он различил свое имя – Келлиан – и, будучи не в силах совладать с собой, потянулся к ней.

Его рука легла ей на талию, на обтянутые шелком крошечные пуговицы; и он обнимал ее осторожно, как обнимал бы в танце. Шелк под его пальцами был таким мягким и нежным, но еще он ощутил тепло ее тела под тонкой тканью. Кел не ожидал, что почувствует такое сильное желание. Перед глазами возникла какая-то пелена. Он мог думать только об одном, он хотел только одного – прижать ее к себе.

Ее лицо исказилось, словно от боли.

– Ана… что с тобой? – Кел неловко убрал руку.

– Ничего, – прошептала Антонетта, но он заметил, что она побледнела, и понял, что она действительно испытывает боль.

– Тебе нехорошо, – пробормотал он, еще не придя в себя. – Антонетта, скажи мне… кто-то… обидел тебя? Что тебе сделали?

– Нет. Нет. Это не то, что ты думаешь.

– Скажи мне, – повторил Кел. – Или я позову Лин и попрошу ее осмотреть тебя.

Антонетта выпятила нижнюю губу, как в детстве, когда ей хотелось во время игры изображать командира Эскадрона стрел и отдавать мальчишкам приказы, а они были против.

– Ой, ну ладно, – капризно воскликнула она и изогнулась, как будто в конвульсиях.

Кел не сразу понял, что она расстегивает те самые пуговицы на боку.

– Вот, – сказала Антонетта, повернулась и раздвинула края корсажа, чтобы он смог увидеть ее тело, плавный изгиб талии.

Белую кожу пересекал короткий, но глубокий незаживший порез.

Кел знал, как выглядит человек, испытывающий физическую боль. И еще он знал, как выглядит рана, нанесенная мечом.

– Это след от удара клинком, – сказал он. – Где ты получила его?

– Во время тренировки, – объяснила Антонетта. – В детстве я училась владеть мечом – может, ты помнишь, а если нет, ничего страшного. Мне пришлось оставить занятия, когда мать решила, что я уже взрослая. Она сказала, что ни один мужчина не возьмет в жены девушку, умеющую обращаться с оружием. Но мне этого не хватало, и иногда я тайком выхожу в город и там тренируюсь. Мать ничего не знает об этом. Когда я беру в руки меч, то забываю обо всем – о том, что надо искать себе подходящего мужа, о придворном этикете, о том, что я наследница Дома Аллейнов. Я просто Антонетта, которая учится сражаться.

– Можно потрогать? – спросил он.

Она удивленно приподняла брови, но кивнула. Кел осторожно провел кончиками пальцев по коже вдоль пореза; кожа была теплой, но не горячей. Значит, рана не нагноилась. Просто багровая линия, неуместная на этом нежном, грациозном теле, одетом в шелка.

Он снова почувствовал желание и запретил себе думать об этом; она была ранена. И все же… ее кожа была такой нежной… как шелковая ткань, основа богатства ее семьи. Ему не хотелось убирать руку.

– Поговори со своей портнихой, пусть поможет тебе связаться с Лин, – посоветовал он. – Ей можно доверять. Она будет молчать. Но рану нужно перевязать. А до тех пор промывай ее теплой водой с медом. Когда я получал раны…

– Раны? – удивленно переспросила Антонетта, глядя на него огромными голубыми глазами.

Кел мысленно выругал себя. Он чуть не проболтался, чуть не забыл, что она говорит не с Келлианом Сареном, а с Келом Анджуманом, отпрыском небогатой аристократической семьи из Мараканда, бездельником, живущим на подачки Дома Аврелианов. Келу Анджуману негде получать раны.

Много лет назад Антонетта сказала ему, что он «должен кем-то стать, сделать карьеру». И он сделал карьеру, но такую, о возможности которой она даже не подозревала. Кел презирал ее за искусственные манеры, за фальшь, за то, что она постоянно играет роль. Но забывал о том, что сам ведет себя точно так же. Он настолько привык притворяться другим человеком, что ложь стала его второй натурой, она была для него естественнее правды. Он постоянно лгал, с утра до вечера. Все, что он говорил Антонетте, было ложью. Даже если это была и не ложь, он все равно обманывал ее.

Леди Аллейн была права, когда сказала, что Кел ей не пара, хотя о причинах этого она даже не догадывалась. У них с Антонеттой не было будущего. У него не могло быть будущего ни с кем.

Заметив, что выражение его лица изменилось, Антонетта отвернулась, прикусила губу и нервно сжала пальцы.

– Надо возвращаться, – пробормотала она. – Ты не поможешь мне застегнуть платье?

Ему не хотелось этого делать. Находиться так близко от Антонетты было опасно. Желание заключить ее в объятия не покидало его; Кел представлял себе, какие у нее нежные, горячие губы, представлял, как прикасается к ее бедрам, обтянутым шелком, прижимает ее к себе. Обнимая ее, он сможет забыть обо всем, и тогда эта боль в сердце, боль во всем теле оставит его.

Нет. Он не такой, как Шарлон; он в состоянии себя контролировать. Он в состоянии вести себя так, словно его ничто не трогает, словно она безразлична ему, как все другие. Ему приходилось играть и более сложные роли.

Кел наклонился и сосредоточился на крошечных пуговицах, сосредоточился на том, чтобы застегнуть их ровно и аккуратно, стараясь не думать о девушке. Она стояла совершенно неподвижно, опираясь о деревянные ящики; и когда Кел поднял взгляд, ему в глаза бросился зеленый ярлык с надписью.

Антонетта оглянулась.

– Все в порядке?

– Все нормально. – Выпрямившись, Кел поправил ее волосы и на мгновение прикоснулся к застежке цепочки у нее на затылке. – Как ты считаешь…

– Что? – Она снова обернулась и вопросительно посмотрела на него.

У него кружилась голова от желания, смешанного со стыдом.

– Я мог бы поговорить с Конором, – пробормотал он. – Или с Майешем. Может быть, есть какой-нибудь способ передать тебе хартию без замужества.

Она улыбнулась ему своей сияющей улыбкой.

– Не нужно. У меня имеются кое-какие идеи. – Она огляделась. – Кстати, я поняла, где мы находимся. Идем.

И она направилась к двери. Пройдя по лабиринту коридоров, они вышли в тот самый зал с цветастыми диванами и драпировками. Кел удивился: зал оказался почти пуст. Двери, ведущие на террасу, были открыты, гости вышли подышать свежим воздухом.

– Я должен найти Конора, – сказал Кел.

– Сарду может подождать, – кивнула Антонетта.

На террасе было прохладно, в воздухе смешивались ароматы духов – мускусных, цветочных, древесных. Подойдя к перилам, Кел понял, почему гости покинули зал. Далеко внизу, у подножия Горы, собралась толпа. В свете факелов трудно было рассмотреть людей, но он увидел транспаранты, на которых лев Кастеллана разрывал сартского орла.

Расстояние приглушало голоса, и они напоминали гул далекой грозы.

– Смерть Сарту! Лучше война, чем союз с Сартом!

Но Кел не мог сейчас думать о Сарте, о политике, о союзах и войнах. В комнате, где они укрылись с Антонеттой, на одном из ящиков он увидел этикетку. «Поющая обезьяна». Он хорошо запомнил это необычное название. То же самое вино, те же самые ящики, которые стояли под лестницей в «конторе» Проспера Бека.

Неужели Ровержи как-то связаны с Беком? Неужели Бенедикт и есть его «покровитель»? Связь была косвенной, но этого оказалось достаточно для того, чтобы побудить Кела сделать то, что он сделал.

Он разжал пальцы и взглянул на золотой медальон, который прятал в левой руке. Антонетта даже не заметила, как он расстегнул цепочку. Глядя на медальон, он снова испытал чувство вины. Этот медальон был нужен Беку, ради него Кел пожертвовал остатками чести и самоуважения. Кел почувствовал, что не сможет отдать его бандиту, не взглянув, что находится внутри. Бек сказал, будто там содержится некая «информация», но он не имел никаких оснований верить этому типу; а что, если содержимое медальона может повредить Антонетте, ее репутации?

Отбросив последние сомнения, Кел открыл крышку. И застыл, вытаращив глаза. Внутри ничего не было, только крошечная рамка, куда обычно вставляли портрет.

Итак, Бек заставил его украсть пустой медальон.

Кел поразмыслил. Довольно массивный золотой кулон был подозрительно легким. Он вспомнил двойное дно в ящике буфета Конора, в котором хранились маковые капли, и с силой надавил большим пальцем на узенькую рамку.

Раздался щелчок, и рамка отскочила, открыв тайник. В потайном отделении лежал крохотный кружочек, сплетенный из каких-то лохматых черных веревочек…

Келу показалось, что у него остановилось сердце. Это было кольцо. Кольцо из травинок, из длинной светло-зеленой травы, которая росла в Ночном Саду. То самое кольцо, которое он подарил Антонетте давным-давно, еще до того, как ее мать запретила ему приближаться к ней. До того, как она стала светской красавицей.

Ничего не соображая, не зная, что думать, Кел закрыл медальон. За спиной у него раздались шаги; он приказал себе успокоиться, придал лицу выражение вежливого интереса и обернулся.

Это был Полидор Сарду, одетый в яркий парчовый камзол.

– Протестующие лишь выражают общее мнение, – заговорил мужчина, выглядевший больным и невыспавшимся, его глаза провалились. – Поступок Сарта – это оскорбление.

Он взглянул за спину Кела, на послов Сарта, которые стояли рядом с Майешем. Сенекс Домицио был невозмутим, но глаза сены Анессы метали молнии.

– И Дом Аврелианов безропотно снес его.

– У Дома Аврелианов не было выбора.

В этот момент Кел увидел в дверях Конора. Принц беззаботно улыбался. Он был не один. Рядом с ним шла рыжеволосая Силла.

– Вы хотели поговорить со мной? – спросил Кел, пряча медальон в рукав.

– Да, хотел. Выбор всегда есть, – заметил Сарду. – Говорят, вы ушли с этого фарса, «приветственной церемонии» на площади. Вы продемонстрировали лояльность.

Кел прищурился. «Вы продемонстрировали лояльность». Лояльность кому? Он просто хотел подбодрить Конора, и ему не приходило в голову, что его поступок может быть интерпретирован как-то иначе. Теперь стало ясно, что некоторые приняли его за выражение протеста.

Сарду продолжал:

– Если вы пожелаете обсудить возможные варианты… Например, давление на некоторых лиц, с помощью которого можно избежать этого брака…

Последнее слово он произнес с отвращением.

Кел вспомнил Фаустена.

– Есть люди, желающие уничтожить Дом Аврелианов, – вполголоса произнес он.

Сарду даже отшатнулся.

– Уничтожить Дом Аврелианов? Ни в коем случае. Я желаю только одного: избавить их от слабостей, сделать наш царствующий дом сильным.

Кел вглядывался в лицо аристократа. Он знал, что должен остаться, надавить на Сарду, постараться выяснить больше. Но внезапно ощутил отвращение ко всему этому: к Королю Старьевщиков, к Просперу Беку, ко лжи, которую он говорил Конору, к поступку, который сам только что совершил, оставшись наедине с Антонеттой. Он был противен сам себе за то, что открыл медальон.

Антонетта носила этот медальон с детства; наверняка восемь лет назад она по какой-то причине спрятала туда колечко из травы и забыла о нем. Но все равно Кел понимал, что он последний человек, которому она рассказала бы об этом. Он не только обманул ее доверие, он увидел нечто, не предназначенное для посторонних глаз. И еще он не мог отделаться от мыслей о Проспере Беке. Зачем, во имя всего святого, главе преступного «синдиката» понадобилась памятка о давно забытой юношеской влюбленности?

«Ты уверен в том, что эта влюбленность забыта? – прошептал внутренний голос. – Разве твое сердце не дрогнуло, когда ты увидел засохшие травинки? Неужели известие о том, что она хранила кольцо все эти годы, ничего не значит для тебя?»

Кел давно научился игнорировать настойчивый голос, который побуждал его заглянуть к себе в душу, попытаться разобраться в себе. Он знал, что самокопание не доводит до добра. Он велел себе забыть об Антонетте и сосредоточиться на Сарду.

– Я запомню ваши слова, – медленно произнес Кел, – как слова преданного человека, желающего защитить своего короля и принца.

– Вы правы.

Кел кивнул.

– Но сейчас мне нужно идти. Его высочество, должно быть, ищет меня.

Сарду явно был разочарован.

– Разумеется.

Чувствуя на себе пристальный взгляд старого придворного, Кел ушел с террасы в дом.

Антонетта разговаривала с куртизанкой в ярком наряде. Заметив его, она улыбнулась и спросила:

– Все в порядке?

– Конечно. Вытяни руку, – попросил он и вложил в ее ладонь медальон. – Ты обронила, – объяснил он.

– Ой, какая милая вещица! – воскликнула куртизанка, разглядывая украшение. – Что вы храните внутри?

Антонетта поддела ногтем крышку медальона, и Кел похолодел.

– Да ничего. Это просто украшение. Мне нравится, когда люди думают, будто у меня есть секреты.

В эту ночь Лин опять снилась башня. Сегодня ей не пришлось ждать появления Сулемана; он стоял на краю площадки, его черный силуэт был ясно различим на фоне багровых грозовых туч. Когда он шагнул к ней, она увидела мерцающий камень-источник, вделанный в эфес его меча.

Он протянул к ней руки, и на этот раз – впервые с той ночи, когда ей начали сниться эти сны, – она позволила ему обнять себя. Позволила уложить себя на неровную каменную крышу содрогавшейся башни. Притянув его к себе, она ощутила облегчение. Она так сильно желала его – она любила его, и ненависть не смогла уничтожить эту любовь. Напротив, ненависть, казалось, подпитывала ее страсть, словно ядовитая вода, которой поливают чудовищное растение.

Она рванула в стороны ворот платья, откинула голову назад, глядя в грозовое небо. Он целовал ее обнаженную грудь, а она выгибалась навстречу ему. Его поцелуи были горячими, только они согревали ее на этих холодных камнях, на вершине башни, обдуваемой ледяным ветром. Она обняла его крепче, прижимала его к себе все теснее, теснее, и, наконец, ее рука скользнула к рукояти его меча. Продолжая сжимать коленями его тело, она резким движением выхватила меч из ножен и вонзила его Сулеману в спину. Он ахнул, и она не знала, был ли это возглас наслаждения или боли, она знала только одно: что по ее обнаженному телу струится его горячая кровь, алая, как зарево пожара…

Прошли годы, и народ Арама наконец нашел себе мирное пристанище. Люди строили дома, растили детей, но однажды король соседней страны узнал о том, что они пользуются магией, и пришел к ним во главе огромного войска. Он сказал: «Если вы станете моими подданными и будете служить мне, я оставлю вам жизнь».

И молодые люди заговорили: «Мы готовы на это, мы хотим жить в мире».

Но Иуда Макаби помнил свою королеву; он помнил то время, когда короли-чародеи пользовались людьми как орудиями. В отчаянии он покинул поселение, удалился в горы и укрылся в пещере. И воззвал к давно ушедшей королеве Адассе со словами: «Мы всегда были верны тебе, о королева, мы остались твоим народом. Что же делать нам: погибнуть с твоим именем на устах или присягнуть на верность чужому королю?»

И тогда, в пещере, Макаби было видение. Ему явилась сама Адасса.

«Книга Макаби»

Глава 22

Кела разбудил яркий свет. Портьеры не были задернуты, и ему казалось, что солнечные лучи проникают прямо в мозг. Он застонал и перевернулся на бок. Да, видимо, несмотря на все старания соблюдать умеренность, он все же вчера напился.

Он сел, распутал простыни. Солнечные лучи падали почти отвесно – наверное, уже полдень, решил Кел. Повернул голову и посмотрел на кровать Конора. Занавески оказались плотно задернуты. Видимо, у принца похмелье было еще сильнее.

После того как Антонетта продемонстрировала пустой медальон, появился Фальконет и утащил Кела прочь, сообщив, что он, Кел, просто обязан присутствовать при редчайшем событии. Оказывается, Шарлон в одной из гостиных разделся догола и велел какой-то куртизанке красить его золотой краской. Кучка зрителей билась об заклад насчет того, как скоро Шарлон потеряет сознание, надышавшись парами растворителя. Конор тоже был там; он улыбался жестокой, холодной улыбкой. Он сунул «кузену» бутылку синего вина, а дальнейшее Кел уже не помнил.

Он лег обратно и уставился в потолок. Но мысль об Антонетте не давала ему покоя, как ноющий зуб. Морщась от жуткой головной боли, Кел размышлял о колечке из травы. Почему она сохранила его? Зачем носила на груди? Может быть, ей тоже не хватает его дружбы? Может быть, это напоминание о беззаботном детстве? Или все действительно гораздо проще – Антонетта спрятала кольцо в кулон в тот вечер, а потом забыла о нем?

Или за этим кроется что-то еще? Кел снова вспомнил слова Лин. «Вы ей нравитесь». Нет, этого не может быть. «Антонетта меня не знает. Она знает только Кела Анджумана».

И, разумеется, он думал о проблеме Проспера Бека.

Почему Бек приказал ему раздобыть медальон, в котором ничего не хранилось, кроме нескольких сухих травинок? Это было непростое задание. Знал ли Бек о потайном отделении или всего лишь устроил проверку? Может быть, кто-то уже похитил содержимое? Но Антонетта ясно выразилась: внутри ничего нет. Может быть, она сама вытащила то, что там хранилось? За последние несколько недель, в течение которых произошло столько странных событий, он усвоил одно: Антонетта намеренно прикидывается легкомысленной дурочкой, недооценивать ее ни в коем случае не стоит.

Только один человек мог дать ответ на его вопросы. Кел сделал над собой усилие и сел. Его отсутствие в Маривенте можно будет позднее объяснить необходимостью прогуляться и проветрить голову. Может, прежде чем спуститься в Кастеллан, он зайдет на кухню и попросит у дона Валона кружку его знаменитого лекарства от похмелья. И пусть повар добавит туда побольше белого уксуса. После прошлой ночи Кел чувствовал, что его организму необходима чистка.

Он как раз натягивал льняные штаны, когда за тяжелыми бархатными занавесями кровати Конора раздалось шуршание. Занавески раздвинулись, появилась белая рука, потом женская нога.

Значит, в кровати Конора лежала женщина. Уже не в первый раз. Пока Кел оглядывался в поисках рубахи, стройная фигурка в белом выскользнула из-под балдахина и задернула занавески. Женщина испустила вздох облегчения, тряхнула головой, и по плечам рассыпались темно-рыжие волосы. Кел окаменел.

Лин?

Наверное, он издал какой-то звук, потому что женщина вздрогнула и резко обернулась. Увидев Кела, она заулыбалась.

– А, – заговорила она. Она была завернута в белую простыню, виднелись только босые ноги. – Как странно встретить тебя здесь. – Ее взгляд уперся в его обнаженный торс. – Одобряю выбор костюма, Кел.

– Силла, – прошептал он.

Кел испытал одновременно удивление и облегчение, и еще разозлился на себя: как он мог подумать, что Лин провела ночь с принцем? Она не раз давала понять, что Конор ей не нравится.

– Силла, что ты здесь делаешь?

– По-моему, это очевидно. Ищу свою одежду.

Кел указал на красную сорочку, в которой она была вчера на балу. Сорочка висела на спинке кресла, стоявшего у кровати Конора.

– О, благодарю, сьер Анджуман.

Видимо, решив, что Кела можно не стесняться, она сбросила простыню и выступила из белых складок, как морская богиня из пены. Кел почувствовал, что краснеет, но не потому, что Силла была раздета, а потому, что ее тело выглядело таким знакомым. Он успел изучить его, как музыкант изучает произведение, его ритм, ноты – низкие и вибрирующие, высокие и пронзительные.

Силла накинула алую сорочку и начала натягивать кружевные чулки. Не поднимая головы, обратилась к Келу:

– Ты же не против, правда? Мы с тобой так давно не виделись. И я решила, что… и потом, он все-таки наследный принц.

Откуда-то снаружи, с улицы, донесся смех. Детский смех. Кел закрыл глаза и прижал пальцы к векам, пытаясь отвлечься от головной боли.

– Нет, не против, – ответил он. – Надеюсь, он с тобой хорошо обращался?

Девушка надела красные атласные туфли и подошла к нему.

– Хорошо. Лучше не бывает, – сказала она и поцеловала его в щеку. – Но спасибо за то, что спросил. – Силла наклонила голову набок. – А теперь скажи, отсюда можно как-нибудь… незаметно выбраться в город?

Рассказывая, как выйти на Морскую тропу и что сказать Манишу, дежурившему у ворот, Кел нашел рубашку. Они попрощались, и девушка в алой шелковой сорочке скрылась за дверью. Теперь он даже удивлялся самому себе: ну как он мог вообразить, что перед ним Лин? Лин выше ростом, у нее косы медного оттенка, а у куртизанки волосы багровые, как красное дерево.

Наверное, Кел подумал так потому, что Лин была на празднике вчера вечером и Конор как-то странно смотрел на нее… Но, возможно, принц в это время просто размышлял о своем. Конор был несчастен, и Кел не мог сердиться на него из-за куртизанки.

И если уж на то пошло, думал он, надевая сапоги и приглаживая вставшие дыбом волосы, Силла не его содержанка, она свободная женщина и может спать с кем хочет.

И все же… Конор ведь знал… Он знал…

Однако Кел не мог сформулировать, что именно знал Конор.

Оказалось, что детский смех доносится из внутреннего двора. Вьен и Луиза были одни; девочка пыталась залезть на стену, как «паук». Вьен стояла внизу, вытянув руки, чтобы поймать принцессу в случае чего. Она была одета в униформу Черной гвардии и, судя по ее лицу, чувствовала себя гораздо комфортнее, чем на приеме.

– E si te scavałca ’ł muro, ałora, cosa fatu, insemenia? – произнесла она на языке Сарта.

(«А если вы перелезете через стену, что будете делать дальше, глупая девочка?»)

Луиза случайно обернулась и заметила Кела. От неожиданности она разжала пальцы и свалилась со стены; Вьен подхватила ее, и принцесса снова залилась смехом. Кел боялся, что девочка до сих пор расстроена из-за вчерашнего происшествия, но, видимо, она уже обо всем забыла. Луиза продолжала хихикать, когда Вьен поставила ее на землю, потом подбежала к Келу и затараторила на своем языке так быстро, что Кел почти ничего не понял.

– Она рада вас видеть, – сухо произнесла Вьен, – и говорит, что в ее комнате есть доска для игры в «замки», если вы желаете сыграть.

– Me piasarìa zogar, ’na s’cianta, – начал Кел, но Вьен не дала ему договорить.

Не строго, но твердо она произнесла:

– Луиза, cara[29], сходите соберите букет для Prìnçipe Marakandi.

Луиза подбежала к клумбе с бархатцами и начала обрывать оранжевые цветы. С моря дул довольно сильный прохладный ветер, земля была усыпана лепестками.

– Вы ее новый любимец, – сказала Вьен.

Ее каштановые волосы блестели на солнце. Кел заметил, что она вооружена: на боку висел короткий меч, а в сапогах почти наверняка прятались кинжалы.

– Но не волнуйтесь; от вас многого не потребуется.

– Надо же, – ответил Кел. – Ну ничего; Конор завоюет ее расположение. Обязательно. Его все любят.

– Это не имеет никакого значения, верно? – усмехнулась Вьен. – Полюбит она его или нет, ей все равно суждено стать его женой.

– Да, наверное. – Они стояли на солнцепеке, и Келу казалось, что у него сейчас треснет череп. – Но я хотел бы извиниться. Перед вами и перед ней. Вчера вечером Конор… он обычно так себя не ведет. Он не такой.

– Verità?[30]– пробормотала она. – Знаете, поскольку моя обязанность – охранять принцессу, я обучена наблюдать за окружающими ее людьми. Следить за их реакцией.

«Можешь мне об этом не рассказывать». Но Кел постарался сделать вид, что впервые слышит о подобных тонкостях работы личного телохранителя.

– И вчера вечером кто-то отреагировал не так, как вы ожидали?

– Никто не отреагировал, – сказала Вьен. – В этом все дело. Никого не удивило поведение вашего принца. Никого.

– Вот как? – фыркнул Кел. – Должен вам сказать, что он не каждый день одевается в костюм Бога любви и мертвецки напивается. Ну хорошо, – добавил он в ответ на ее скептический взгляд, – он действительно любит оригинальную одежду и пьет, если у него плохое настроение.

Вьен медленно покачала головой.

– Вы его родич, я правильно поняла? Значит, вы вряд ли ответите мне правдиво, если я задам вам вопрос насчет принца.

– Постараюсь, – осторожно произнес Кел.

– Он будет плохо с ней обращаться? – Вьен бросила взгляд на Луизу, которая оборвала все бархатцы и занялась тюльпанами. – Я имею в виду, не просто пренебрегать ею, а намеренно мучить ее. Мне нужно знать, к чему готовиться.

– Нет, – спокойно ответил Кел. – У него свои причуды, он иногда ведет себя легкомысленно, но по натуре он не жесток.

Вьен кивнула, но Кел не был уверен в том, что убедил ее.

– Сейчас он взбешен, и положение, в котором он очутился, злит, раздражает его. Он ничего не имеет против принцессы Луизы в принципе, но вы же знаете, что он ждал ее сестру. А потом это публичное унижение… Принцесса не виновата в том, что она еще ребенок, но…

– Но она еще ребенок, – с легкой улыбкой произнесла Вьен. – Поэтому она думает, что это какая-то игра, романтическое приключение, как в истории, которые рассказывают сказочники. Однако я знаю правду.

Женщина обернулась и окинула беспокойным взглядом свою маленькую подопечную, которая пыталась прочесть надпись на циферблате солнечных часов.

– Она еще не знает, чего лишилась, – продолжала Вьен негромко, но взволнованно. – Детства. Свободы, возможности выбирать свой путь, решать, что делать со своей жизнью, любить того, кого захочется, – всего. Она никогда не испытает влюбленности, этого счастья и боли, и даже не подозревает об этом.

– Все это отобрали и у Конора, кроме детства, – заметил Кел. – Но он об этом знает.

На мгновение ему показалось, что Вьен понимает его, сочувствует – если не Конору, то ему, Келу. Конечно, она не знает о том, что он Ловец Мечей, подумал Кел, но кое о чем она все же догадалась.

– А вы? – спросил Кел. – Не думаю, что вы добровольно выбрали такую жизнь. Вы телохранитель принцессы, так что вам пришлось, можно сказать, отправиться в изгнание. А что будет через несколько лет, после того как она… после того, как они поженятся? Вы уедете в Аквилу?

Она смотрела мимо него, щурясь на солнце.

– Я вернусь в Сарт лишь в том случае, если вернется Луиза. Я не только ее телохранитель; я дала клятву оберегать ее и быть с ней рядом, пока она жива. Я последую за ней всюду. Это мой долг, мое призвание. Наверное, вам трудно это понять.

– Почему же, – возразил Кел. – Я вас прекрасно понимаю.

К ним подбежала Луиза. Ее кудряшки растрепались.

– Смотрите, я поймала птичку, хорошенькую птичку! – кричала она на родном языке.

В ее сложенных ладонях сидела маленькая красная птица с желтыми пятнышками на крыльях.

– Она называется алый танагр, – раздался голос Конора. – Наши люди считают, будто она приносит удачу, потому что окрашена в цвета Кастеллана.

Кел резко обернулся; он не услышал шагов Конора, что было необычно для него. Он всегда предугадывал его появление, чувствовал его присутствие.

Луиза ойкнула, алая птичка вырвалась из ее рук и улетела. Видимо, девочка еще не успела разочароваться в Коноре. Он был одет в черный бархатный сюртук с золотыми галунами; белые кружевные манжеты и галстук были чересчур пышными даже для такого модника, как принц. Среди кружева на шее поблескивала подвеска – две золотые птицы, державшие клювами рубин.

– Maravejóxo[31], – вздохнула Луиза.

Кел заметил, что Вьен в раздражении закатила глаза.

– Ваше высочество, – заговорил Конор на сартском языке, – не хотите ли осмотреть сад моей матушки? Он намного больше и красивее, чем этот, и там живут павлины.

Глаза Луизы заблестели от восторга. Вьен, прищурившись, рассматривала Конора, но он не обращал на нее внимания. Кел понял, что он не собирается ни оправдываться, ни извиняться за свое поведение в доме Ровержей.

– Келлиан, ты не проводишь госпожу Вьен в Сад Королевы? – обратился к нему принц. – Я бы сделал это сам, но у меня назначена встреча в городе.

Встреча в городе? Кел впервые слышал об этом, но не мог задавать вопросы сейчас, при Вьен, – несомненно, поэтому Конор и выбрал именно этот момент для того, чтобы объявить о своих планах. Кел пристально взглянул ему в лицо, но Конор стоял с невинным видом, широко распахнув серые глаза.

– Бенасет будет меня сопровождать, – объяснил он, видимо, чтобы успокоить Кела.

Да, Кел немного успокоился; едва ли Конор ввяжется в какие-то серьезные неприятности, если за ним будет присматривать лейтенант Джоливета, подумал он.

– По-моему, торжественный банкет назначен на завтра? Я имею в виду праздничный ужин, посвященный прибытию принцессы и заодно Дню Вознесения. – Принц взглянул на Вьен. – Надеюсь, ее высочество ни в чем не нуждается?

Луиза, услышав слово «принцесса», подняла голову.

Вьен ответила:

– Об этом следует спрашивать горничных ее высочества, но мне кажется, что нет. Могу я узнать, будет ли завтрашний банкет более… пристойным, чем вчерашние развлечения?

Выражение лица Конора не изменилось; он все так же любезно улыбался.

– Разумеется, – произнес он. – Моя матушка готовилась к нему несколько недель, а она не потерпела бы ничего непристойного. Не думаю, госпожа Вьен, что в Сияющей галерее вас ждут неожиданности. По крайней мере, – бросил он через плечо, направляясь к выходу из двора, – можете быть уверены в том, что неожиданности будут приятными.

– А мне кажется вполне естественным, что демуазель Аллейн решила позаботиться о маленькой принцессе, – сказала Мариам.

Она сидела на кровати Лин, завернувшись в шаль. Она была бледна, но на щеках выступил румянец – Лин решила, что это результат возбуждения, вызванного рассказом о приеме у Ровержей. Именно в надежде развлечь Мариам она и заговорила о вчерашнем вечере. На самом деле ей хотелось поскорее забыть все это.

– Она такая добрая, не то что остальные знатные дамы с Горы. Говорю тебе как портниха, – продолжала Мариам. – Я для них вроде невидимки, они забывают о том, что я наблюдаю за их поведением. – Она наклонилась вперед. – Так что случилось, когда Роверж потребовал, чтобы девочка танцевала? Принц заступился за нее?

Лин вздохнула про себя. Она была одета в простое серое платье и сидела, сбросив туфли. Ночью, вернувшись с Горы, она долго терла лицо, чтобы смыть остатки косметики, и чуть не разорвала парадное синее платье, стремясь поскорее избавиться от него. Даже после того, как легла в постель, Лин не сразу смогла успокоиться, и ей снилось… она не хотела думать о том, что ей снилось. Это был один из тех снов, которые не давали ей покоя в последнее время: о последних минутах Богини в качестве смертной женщины, – но сегодняшний сон закончился иначе, чем прежние. Она понимала, что это всего лишь сон – история Адассы и ее ухода из мира была знакома каждому ашкару, – но проснулась, дрожа всем телом и обливаясь потом; Лин было так жарко, что она вынуждена была сидеть у открытого окна почти час, прежде чем смогла снова лечь.

Ей было неприятно вспоминать о «празднике» и тем более о том, что произошло в гостиной с синими обоями. Но Мариам настойчиво расспрашивала о подробностях, и Лин не могла ей отказать.

– Ну… вообще-то, нет, – пробормотала она и почувствовала себя виноватой; ведь Мариам хотелось слышать только приятные или скандальные новости. Или и то и другое вместе. – Но одна женщина предложила станцевать вместо нее, чтобы не разочаровывать гостей.

– А кто? Впрочем, неважно, я все равно не знаю имен половины этих аристократов, – весело сказала Мариам. – В любом случае, мне кажется, двенадцатилетней девочке нечего делать на таких вечерах. В ее возрасте я интересовалась только тем, как бы подшутить над мальчишками из Даасу Кебет.

Лин рассмеялась при этом воспоминании, но оно не могло надолго отвлечь ее от мрачных мыслей.

– Дело в том, что аристократы Кастеллана ждали приезда двадцатилетней принцессы, и Ровержи просто не потрудились поменять программу вечера. Думаю, они хотели таким образом продемонстрировать, что не смирились с обманом Сарта. Завтра устраивают нечто вроде торжественного ужина в честь принцессы – а заодно и в честь их Дня Вознесения. Там будут без конца говорить речи на языке, которого Луиза не знает. Ей будет ужасно скучно.

Мариам нахмурилась.

– А ты пойдешь на этот ужин? – Заметив недоумение Лин, она пояснила: – Я думала, что Майеш теперь будет водить тебя на всякие мероприятия во дворец…

– Нет, – ответила Лин.

И вспомнила возвращение домой.

В карете они молчали, Майеш пристально наблюдал за Лин, явно ожидая какой-то реакции, суждения о людях, о приеме. Но она не произнесла ни слова, пока они не приехали в Солт. Стоя в тени ворот, она сказала: «Если я решу, что для меня имеет смысл возвращаться на Гору, я тебе сообщу».

Он не стал задавать вопросов, знаком разрешил ей уходить.

– Не волнуйся, я не собираюсь во дворец, – произнесла Лин. – В ту ночь как раз состоится Теват.

– Ничего страшного. Я бы хотела, чтобы ты поехала на прием.

– Мари, – строго сказала Лин, – я предпочитаю остаться в Солте и провести Праздник Богини с тобой. Это наш последний год.

– Знаешь, у меня такое чувство, что ты попала в волшебную сказку, – произнесла Мариам с улыбкой, в которой Лин почудилась печаль. – Прием в доме Семьи Хартий. Там был сам принц. В истории сказочника ты была бы уже тайно помолвлена с ним.

«А вместо этого он насильно поцеловал меня, потом отшвырнул прочь, как шлюху, и сказал, что просто был пьян, – подумала Лин. – Очень романтично».

– В истории сказочника меня похитили бы пираты для того, чтобы он потом мог меня спасти, – сурово ответила Лин. – Мари, принц – один из мальбушим. Даже если бы он не был принцем, у нас с ним ничего бы… я для них чужая, пария. Ты ведь наверняка заметила, – добавила она, – что все героини этих любовных историй, и аристократки, и крестьянки, – женщины Кастеллана.

Лихорадочный румянец на щеках Мариам стал заметнее, и Лин снова упрекнула себя в бестактности. Зачем она это сказала? Какой смысл напоминать Мариам о реальности, ведь романтические мечты – это единственное, что не дает ей упасть духом.

– Мари, прости меня…

В дверь постучали, и девушки в тревоге переглянулись.

– Наверное, это Майеш, – сказала Лин, поднялась с кресла, вышла из спальни и направилась к входной двери.

На крыльце стоял Орен Кандель. У него было такое лицо, словно его привели на казнь. За спиной у него щурились на ярком солнце два солдата Дворцовой гвардии и воин Эскадрона стрел.

А между ними стоял принц Конор Аврелиан в черном бархатном сюртуке, с золотой короной на голове.

Потрясенная, Лин приоткрыла рот, но не смогла издать ни звука. Она видела принца совсем недавно, вчера вечером, но тогда он был в своей стихии, в своем мире, среди людей с Горы. Она вспомнила его золотой фрак с серебряным шитьем, серебристые тени на веках. Сейчас он был одет более скромно, это правда, но все равно на пальцах у него сверкали кольца с огромными камнями, а на ногтях – золотой лак; и еще корона. Видеть его здесь, в Солте, на ступенях ее маленького домика, для Лин было все равно что попасть в другой мир, в сновидение. Это не имело смысла, это был абсурд.

– Орен? – прошептала Лин и тут же пожалела об этом; никогда она не думала, что придет день и ей придется просить Орена Канделя объяснять очевидные вещи.

– Принц Кастеллана желает говорить с тобой, – пробурчал Орен.

Можно было не спрашивать, подумала Лин. Из дома донесся приглушенный вскрик. Ну конечно, Мариам наблюдала за ними из дверей спальни.

И не только Мариам. Соседи Лин высыпали на улицу и во все глаза разглядывали принца и его охрану. Мез и Рахель, держась за руки, стояли на крыльце; Куна Мальке прижимала к себе новорожденную дочку и вытягивала шею, чтобы лучше видеть.

Лин наконец встретилась взглядом с принцем. Его глаза цвета дождевых облаков ничего не выражали. Она произнесла:

– Если вы ищете моего деда, советника Бенсимона, ваше высочество, его здесь нет.

Прежде чем принц успел ответить, послышались быстрые шаги, и рядом с Лин появилась раскрасневшаяся Мариам.

– Монсеньер, – воскликнула она, – меня зовут Мариам Дюари, для меня будет большой честью сшить для вас плащ…

– Это вы сшили платье, которое было на Лин вчера вечером? – наконец заговорил принц Конор.

У Лин замерло сердце, когда она услышала из его уст свое имя: «Лин», а не «донна Кастер». Слишком фамильярно. Она заметила, что Орен скривился.

– Мой кузен Кел Анджуман сказал мне. Вы подруга Лин, портниха.

Мариам просияла.

– Лин рассказывала ему обо мне?

– Разумеется, рассказывала. У вас настоящий талант.

Конор говорил совершенно искренним, доброжелательным тоном, и, хотя Лин понимала, что его с детства обучали этому, она не могла не поддаться его обаянию.

– Мне хотелось бы несколько минут поговорить с Лин наедине. Дело государственной важности.

Он сказал это таким тоном, как будто просил у Мариам разрешения. Та радостно улыбнулась и кивнула.

– Конечно-конечно, ваше высочество, – ответила Мариам и, сбежав с крыльца, чуть не сбила с ног Орена.

– Мы подождем здесь, монсеньер, – произнес Бенасет.

Он спустился с крыльца, а солдаты оттеснили Орена прочь. Тот, видимо, решил, что сохранит лицо, если сделает вид, будто с самого начала собирался провожать Мариам в Дом Женщин. К счастью для него, девушка пребывала в хорошем настроении и не стала его прогонять.

Рахель и Мез энергично махали Лин, но у нее не было возможности помахать им в ответ, даже если бы возникло такое желание. Когда Бенасет отвернулся, принц переступил порог дома Лин и закрыл за собой дверь.

В комнате воцарился полумрак. Лин подумала, не стоит ли задернуть занавески, но решила, что лучше не надо. Сплетники начнут выдумывать невесть что. В любом случае солнечным днем с улицы было не видно, что происходит в полутемном помещении.

– Этот человек, который провожал нас к вашему дому, – произнес принц, с равнодушным видом разглядывая гостиную, – у него есть собака?

– У Орена? Собака? Нет, а почему вы спрашиваете?

Лин захотелось обхватить себя руками. Она чувствовала себя неловко, как будто Конор случайно увидел ее без одежды. В каком-то смысле так оно и было. Он застал ее врасплох, заглянул в ее жизнь, увидел то, что люди обычно не демонстрируют посторонним: раскрытые книги, смятое платье, брошенное на спинку стула, посуду, оставшуюся после завтрака.

– Я подумал, что у него недавно умер пес. Никогда не встречал таких унылых людей.

Лин не знала, что ей делать, – остаться стоять или сесть; в конце концов она решила прислониться к стене. Девушка вдруг почему-то застеснялась своих босых ног, домашней одежды, распущенных волос.

– Орен всегда такой. Безо всяких причин. Зачем вы пришли сюда, монсеньер?

– Не называйте меня так, – резко произнес принц.

У нее перехватило дыхание. Неужели их встреча пройдет так же, как вчера? Неужели он будет капризным, злым, непредсказуемым?

– Я предпочел бы, чтобы вы называли меня по имени, как ваш дед.

Лин удивленно смотрела на него.

– Я не могу. Я не член королевской семьи, не аристократка, это будет слишком… – «Слишком интимно». – Слишком фамильярно. Что, если кто-то услышит?

– Фамильярно, – повторил Конор, криво усмехаясь. – Я пришел сюда потому, донна Кастер, что подумал… вчера ночью я, вероятно, испугал вас. Я плохо помню, что произошло… – Он взмахнул рукой, словно убирая от лица паутину. – Я хотел бы заверить вас в том, что не имел в виду ничего дурного. И ничего личного. Я часто целуюсь с женщинами.

Лин покраснела. Об этом она не рассказывала Мариам; по правде говоря, она многое утаила от подруги: что Луиза плакала, что она, Лин, говорила с принцем вызывающим тоном, что он пришел в ярость. И, естественно, она не стала упоминать о поцелуе.

– Я искренне надеюсь, – ответила Лин, – что вашему высочеству не пришлось отложить какие-то важные дела ради того, чтобы прийти сюда и сообщить то, что мне уже известно.

Его глаза сверкнули. Но это был не гнев, которого она ожидала. Он разгневался на нее вчера ночью, она помнила его лицо. Нет, скорее это было недоумение и раздражение, как будто он пытался решить математическую задачу, но зашел в тупик.

– Хорошо, – произнес он. – Вы правы. Я пришел сюда не для того, чтобы извиняться за поцелуй.

Лин смотрела ему прямо в глаза. Она считала, что так будет лучше. Тогда она сможет заставить его увидеть ее. Едва ли люди охотно встречаются с ним взглядом, думала девушка. Пристальный взгляд короля или принца способен заставить человека выдать себя; он может заставить придворных нервничать, напомнить членам Совета о том, что, хотя они и считают себя всемогущими, как Боги, на самом деле это не так.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. В полумраке Лин чудилось, что отполированная золотая корона полыхает, как огненный венец. В глазах принца тоже тлели странные огоньки. Наконец Лин заговорила:

– Тогда зачем же вы пришли ко мне, принц Конор?

Он извлек из кармана какой-то потрепанный коричневый пакет.

– Вчера ночью вы назвали меня эгоистичным ублюдком, – сказал он, – но разве эгоистичный ублюдок подарил бы вам это?

И он протянул ей пакет. Она поняла, что это старинная книга в кожаном переплете. Она дрожащей рукой взяла книгу и прочла полустертую надпись на корешке: «Сочинения Касмуны». Она ахнула от изумления и начала быстро перелистывать страницы, забыв о том, что с книгой следует обращаться осторожно. Столько текста, рисунки – изображения камней, так похожих на ее собственный, ярких, тусклых, – какие-то пронумерованные списки, возможно, инструкции…

– Думаю, мне следовало этого ожидать, – сухо произнес принц. – От вашего деда я тоже никогда не слышал слов благодарности.

Лин заставила себя отвлечься от книги и вдруг вспомнила слова Андрейена: «В городе ходят слухи, что кто-то разыскивает книгу Касмуны. И, говорят, весьма настойчиво».

– Так это вы искали книгу в лавках?

Она прижимала книгу к груди, как ребенок, получивший новую игрушку. Конор едва заметно улыбнулся.

– Я перевернул вверх дном весь Кастеллан, – сказал он. – И в конце концов обнаружил ее у одного торговца, который приобрел ее в Лабиринте. Он собирался увезти ее в Мараканд – тамошние коллекционеры платят за антиквариат бешеные деньги. Я убедил его в том, что он заработает больше, перепродав ее мне.

– Но… зачем вы это сделали? Откуда… как вы узнали, что она нужна мне?..

– Вы сами сказали мне об этом. Той ночью, в Маривенте.

И Лин вспомнила. Да, верно, той ночью, сидя у его постели, она рассказала ему все: о книге, о махараме, о неудачной попытке проникнуть в шуламат…

Только она не думала, что он ее слушал. Оказывается, все-таки слушал. Ей стало жарко. Что она испытывала? Благодарность… но она не любила быть благодарной, обязанной кому-то, и сейчас это чувство сопровождалось паникой.

– И все равно я не понимаю, зачем вы решили найти эту книгу, – пробормотала Лин. – Я же сказала, что мне не нужна плата…

Взгляд принца стал жестким.

– Да, – произнес он. – Вы отказались от перстня, который я предложил вам в качестве вознаграждения за лечение Кела. Вы отказались брать плату за то, что исцелили меня. Но это не означает, что я вам не обязан. А я терпеть не могу быть перед кем-то в долгу.

Лина расправила плечи, зная, что, должно быть, выглядит нелепо: вот она стоит здесь, в своей неприбранной комнате, босиком, непричесанная, и осмеливается спорить с наследником престола.

– Ну и что? Вы же принц. Принцы не придают значения каким-то «долгам» перед подданными, они только принимают услуги.

– Вы знаете, что это не так. Вы спасли меня от унижения. Вы спасли моего Ловца Мечей от смерти.

Он сделал шаг и приблизился к ней вплотную. Лин некуда было деваться: у нее за спиной стоял стол.

– И пока я перед вами в долгу, я не могу забыть об этом. Я думаю о вас – о долге – и не могу избавиться от этих мыслей. Это похоже на лихорадку.

– Значит, вы хотите, чтобы я вас снова вылечила, – медленно произнесла Лин.

Он стоял так близко – чуть дальше, чем вчера, конечно, но она видела серебристые точки на его серых радужных оболочках.

– От этой лихорадки. От себя самой. От мыслей о том, что вы мне обязаны.

– Это болезнь, – прошептал Конор.

Его дыхание шевелило ее волосы, и Лин почувствовала, как мурашки бегут по коже.

– Мне нужно прогнать эти мысли. Мне нужна свобода. Вы должны понимать это, ведь вы врач. – Принц взглянул на книгу, которую она держала в руках. – Всем нам что-то нужно. Такова людская природа. Не думаю, что вы настолько сильно отличаетесь от других.

Лин крепче сжала книгу. С одной стороны, ей не хотелось выглядеть в его глазах обыкновенной женщиной, такой, как все прочие; гордость побуждала ее отказаться, вернуть ему подарок. Но она подумала о своей подруге, о том, как блестели глаза бедняжки, когда она предлагала принцу сшить для него плащ, и поняла, что не сможет сделать этого. Это было все равно что убить Мариам.

Лин положила книгу Касмуны на стол. Снова взглянула на принца.

– Ну вот, – сказала она, – я ее приняла. Это означает, что теперь вы сможете навсегда забыть обо мне?

Он тяжело дышал. Если бы Конор был ее пациентом, она приложила бы пальцы к его шее, коснулась бы гладкой кожи, слегка надавила бы, чтобы нащупать пульс. Сказала бы: «Дышите глубже».

Но он не был ее пациентом. Он был наследным принцем Кастеллана. А в следующее мгновение Конор наклонился к ней и прижал губы к ее уху. Лин вцепилась в край стола, чувствуя, как жар разливается внизу живота. Услышала его хриплый шепот:

– Я уже забыл тебя.

Она оцепенела. А принц тяжело перевел дыхание, резко развернулся и зашагал к выходу. Хлопнула дверь.

Лин так и стояла, держась за стол.

Она закрыла глаза. На улице раздавались голоса: наверное, все уже знали, что принц Кастеллана пришел домой к Лин Кастер. Знакомые собрались напротив ее дома, чтобы глазеть и судачить. Что будет, если она скажет, что он просто пришел вернуть долг? Вряд ли кто-нибудь ей поверит.

Кел свернул под древнюю каменную арку и пошел по Арсенальной улице. Он никогда не бывал в Лабиринте днем. Подобно цветам Ночного Сада, этот район оживал только после захода солнца. Обычные городские кварталы выглядели веселее в ясный солнечный день, но Лабиринт к ним не относился. В ярком свете хорошо видна была грязь на стенах, мусор, лужи. Пьяные аристократы, шатаясь, расходились по домам после оргий, некоторые останавливались и блевали у лавок с заколоченными витринами. Двери опиумных притонов были распахнуты, на голом деревянном полу шевелились их одурманенные посетители; солнечный свет заставлял их покинуть страну грез и вернуться к отвратительной реальности. Проститутки в сорочках и нижнем белье отдыхали на балконах после ночной «смены», пили карак и курили хиндские сигары. Торговки выкатывали на тротуары тележки с огромными кастрюлями, в которых булькала шэньчжоуская рисовая каша. Такую кашу обычно ели с рыбой или фруктами. Матросы выстраивались в очереди, держа наготове помятые металлические котелки, которые носили в вещевых мешках. Кел часто видел в городе, как привычные к порядку моряки моют свою посуду в резервуарах с водой и фонтанах.

Он едва не прошел мимо нужного здания – бывшей верфи с замазанными краской окнами, куда Джеррод водил его на встречу с Беком.

Непосвященный ни за что не догадался бы, что за закопченным, обшарпанным фасадом прячется популярное игорное заведение и бордель. Фабрика выглядела покинутой, изнутри не доносилось ни звука. Кел, чувствуя на себе любопытные взгляды местных, постучал в дверь. Не получив ответа, он повернул ручку; дверь оказалась не заперта, и он хотел открыть ее, но она разбухла от сырости и не подавалась. Кел толкнул дверь плечом и вошел внутрь.

В длинном коридоре, который он помнил, было темно; лишь тонкие лучики света проникали сквозь стекло в тех местах, где слезла краска. Кел, стараясь не шуметь, прокрался в огромный зал. В помещении никого не было; погасшие стеклянные лампы раскачивались на длинных цепях над перевернутыми столами и обломками мебели. Игорные фишки, разбросанные на пыльном полу вокруг «вороньего гнезда», блестели, словно рыбья чешуя.

Кел взбежал по лестнице, перескакивая через две ступени. Как он и боялся, на втором этаже тоже не оказалось ни души. Бывшая верфь выглядела так, словно сюда много лет никто не заглядывал; комната, в которой он разговаривал с Проспером Беком, была пуста. Исчезли даже ящики с вином.

Он спустился вниз, держась за стену, чтобы не свалиться с лестницы в темноте. Джеррод говорил, что Проспер Бек часто переезжает, но здесь было что-то другое. Из притона забрали все вещи, бумаги, занавески, подушки, все, что придавало зданию более или менее жилой вид. Это походило на бегство.

Кел остановился в центре бывшего цеха, глядя на единственную рваную бархатную подушку, валявшуюся на полу в куче белых перьев. Подумал о пустом золотом кулоне Антонетты, сиявшем в ее раскрытой ладони, и его охватила ярость, смешанная с досадой и еще каким-то чувством, очень похожим на отчаяние.

Он шагнул к «вороньему гнезду» и пнул его изо всех сил. Он думал, что огромная бочка чуть-чуть подастся, но она сразу же перевернулась, и Кел вынужден был отскочить в сторону, чтобы его не придавило. «Воронье гнездо» покатилось по полу, поднимая тучи пыли.

– Бек! – Кел поднял голову, оглядел цепи с крюками, темные окна «кабинета». – Где ты, Проспер Бек, черт бы тебя побрал?

– Здравствуй, Кел.

Он обернулся. У лестницы стояла знакомая фигура в черной одежде «паука». Серебряная маска и сапоги блестели. Капюшон закрывал лоб и верхнюю часть лица, на губах бандита играла неприятная ухмылка.

– Джеррод, – произнес Кел.

– А я думал, что там, во дворце, вас учат хорошим манерам, – издевательским тоном заметил «паук».

– Мне плевать на хорошие манеры! – рявкнул Кел. – Я хочу видеть Бека.

Джеррод сделал несколько шагов вперед, с интересом оглядел остатки «вороньего гнезда».

– По-моему, мы это уже обсуждали. Бек не выразил желания встречаться с тобой во второй раз. Не такой уж ты приятный собеседник.

– Я хочу знать, почему он заставил меня напрасно тратить время.

Джеррод уселся на перевернутый стол.

– Что, не смог стащить цацку у девчонки?

– Смог, – коротко ответил Кел. – Но медальон был пуст.

Джеррод поднял голову, посмотрел в потолок.

– Значит, решил заглянуть внутрь? Беку это не понравится.

Кел молчал. Конечно, он мог бы рассказать о кольце из травы, о потайном отделении в медальоне. Но это означало бы предать Антонетту, а кроме того, ему пока не хотелось делиться с кем бы то ни было этой информацией. Если Бек не знал о кольце, зачем ему, Келу, просвещать бандита? А если знал, то какой смысл имело это задание? Чего он хотел этим добиться?

– Возможно, тебя интересует его мнение, но меня – нет, – отрезал Кел. – Антонетта сама открыла медальон. Зачем Бек велел мне украсть пустой кулон? Он сказал, что внутри содержится какая-то информация, но Антонетта не стала бы держать секретные сведения в кулоне. Я ее знаю. И что это за информация? Если это как-то связано с делами ее матери… – Кел замолчал, потом раздраженно продолжал: – Знаешь, я все понял, хотя и не сразу. Бек хочет, чтобы я сходил с ума, задавая себе бессмысленные вопросы. Хочет, чтобы я думал только об этой побрякушке и об Аллейнах, иначе я начну присматриваться к другим людям, и у меня возникнут подозрения. И когда я это понял, я решил прийти сюда и спросить: что ему на самом деле нужно?

Джеррод болтал ногами, как мальчишка, сидящий на причале.

– Ну что ж. Тогда ты зря пришел.

– Я с ним поговорю. Ты меня не остановишь.

– Говори на здоровье, если сможешь его найти. Потому что я не могу.

Кел замер.

– Что значит «не можешь найти»?

– Значит, что он исчез. Покинул Кастеллан.

– Лжешь…

– Ничего подобного. – Джеррод жестом обвел помещение. – Можешь проверить у своего друга, Короля Старьевщиков, если угодно. Он наверняка уже в курсе. Бек освободил Лабиринт, и Андрейен скоро захватит его.

Кел вспомнил Майеша и его слова насчет малгасийской королевы Ирен. «Как странно. Обычно люди по доброй воле не отказываются от власти».

– Дела у Бека процветали, – сказал Кел. – Почему он внезапно все бросил? – Он прищурился. – С другой стороны, он собирался предать своего покровителя, важное лицо с Горы. Может быть, этот покровитель узнал, что Бек хочет всадить ему нож в спину?

Джеррод махнул рукой с белой от въевшегося мела ладонью.

– Мелко плаваешь, Анджуман. Я понятия не имею, кто давал Беку деньги, – есть вещи, которых лучше не знать. И вообще, меня это не интересует. Но я знаю одно. Ты, как всегда, ни о чем не можешь думать, кроме своего принца и своего Дома Аврелианов, а Бека интересовал весь Кастеллан.

– Что он мог знать о Кастеллане? Лабиринт – это не Кастеллан, точно так же, как и дворец.

– Он знал достаточно для того, чтобы оставить тебе сообщение, – усмехнулся Джеррод. – Кстати, только поэтому я здесь. Он знал, что ты придешь, и велел мне передать тебе кое-что. – Он задумчиво взглянул на свою ладонь, как будто «сообщение» было записано там. – «На Гору надвигается беда, Анджуман, и Маривент не будет исключением. Ты даже не представляешь, как все серьезно. Погибнут люди. Дворец утонет в крови».

У Кела зашевелились волосы на затылке.

– Ничего себе послание, – пробормотал он. – Но Бека мое благополучие не интересует. Может быть, это очередной трюк?

Джеррод загадочно усмехнулся.

– Некоторые люди видят неприятности только тогда, когда они сваливаются им на голову. Можешь не обращать внимания на предупреждения. Разбирайся со своими проблемами сам.

– Очень хорошо.

Кел направился к двери, но на полпути остановился и обернулся; Джеррод по-прежнему сидел на перевернутом столе, и его маска сверкала, как полумесяц.

– Не ответишь на один вопрос? – обратился к нему Кел. – Почему ты не добил меня в ту ночь, когда один из твоих «пауков» ударил меня ножом? Когда ты понял, что вы схватили не Конора, а его кузена. Ты не боялся, что из-за меня у тебя будут неприятности?

– У меня из-за тебя было полно неприятностей, – угрюмо сказал Джеррод. – Проще простого. Я увидел на стене Джиан и понял: ей очень нужно, чтобы ты остался в живых. Решил, что не стоит из-за таких пустяков ссориться с Королем Старьевщиков.

Это звучало вполне логично, но Кел почему-то не верил «пауку». Вся эта история казалась какой-то фальшивой. Он резко произнес:

– От тебя я ничего полезного не узнаю, да?

– Совершенно верно, – любезно ответил Джеррод. – Я выполнил последнее задание Бека. Пора искать другую работу. Может быть, твой Король Старьевщиков снизойдет до меня. Думаю, лишний «паук» ему не помешает.

– Он не мой… – начал Кел и едва не рассмеялся. Зачем пререкаться, давать Джерроду понять, что его задели за живое? – Знаешь что? Попроси его о встрече. Я дам ему знать, что ты хочешь поступить к нему на службу.

– Заодно передай от меня привет хорошенькому мальчишке-отравителю, – сказал Джеррод. – Представь себе, не только он ждет возвращения Артала Гремонта.

И «паук» ухмыльнулся.

Приближаясь к Алой площади, Кел вспоминал свой последний разговор с Андрейеном. Еще несколько дней назад он был уверен в том, что освободился, что ему не придется больше иметь дело с Андрейеном Мореттусом, человеком, носившим титул «Короля Старьевщиков».

И тем не менее, шагая по улицам Садка по направлению к Черному особняку, он испытывал нечто вроде облегчения. Джеррод говорил очень убедительно, но Кел знал многих людей, умевших убедительно лгать. Он вспомнил членов Совета, рассевшихся вокруг гигантского циферблата; все они говорили таким искренним тоном, но никому из них нельзя было доверять.

Разумеется, он знал, что Андрейену тоже доверять нельзя. Но дело не в доверии, думал Кел. Главное – понимать, в каких вопросах человек будет искренним, а в каких случаях он склонен лгать. И Кел не считал, что Андрейен солжет ему в разговоре о Проспере Беке.

Листья деревьев, росших в сквере в центре площади, блестели на солнце. Когда Кел подходил к дому, дверь открылась, и навстречу ему вышли Меррен и Джиан. Он заметил, что девушка плотно прикрыла за собой дверь. Итак, они не собираются впускать его в особняк, подумал Кел. Пока что.

– Он не желает меня видеть? – спросил Кел.

Меррен уселся на ступеньку. На нем была желтая куртка с каким-то подозрительным зеленым пятном на рукаве. Кел вспомнил Джеррода: «Передай от меня привет хорошенькому мальчишке-отравителю».

Меррен расслабленно щурился на солнце, но расслабляться было не в натуре Джиан. Она застыла на крыльце, прямая, как часовой, и, уставившись на Кела, бросила:

– Если ты пришел к Андрейену, его здесь нет.

– Я могу подождать, – ответил Кел.

– Весь день? – фыркнула Джиан. – Возможно, это для тебя новость, но Проспер Бек скрылся. Лабиринт не охраняется. Андрейену необходимо выработать план действий.

– Значит, это правда, – сказал Кел. – Бек действительно исчез?

– Как призрак, – жизнерадостно ответил Меррен. – Его люди бродят по улицам и ждут, когда кто-то скажет им, что делать дальше.

– Не думаю, что тебе известны причины бегства, – произнесла Джиан, не сводя пристального взгляда с Кела. – Хотя ведь это ты говорил с ним.

– Мне хотелось бы думать, что я очаровал его и сумел проникнуть в его планы, – сказал Кел, – но, к сожалению, это не так. По словам Джеррода, он бежал потому, что Кастеллану якобы угрожает какая-то опасность, но…

– Но Джерроду Белмерси верить нельзя, – закончила Джиан.

– Хм-м, – промычал Меррен. – Вот как? Значит, другим ворам и преступникам верить можно? – Игнорируя недовольный взгляд Джиан, он обратился к Келу. – О чем ты хотел поговорить с Андрейеном? Хотел рассказать ему насчет Бека?

– Скорее, подтвердить, что он покинул Кастеллан, – сказал Кел. – Андрейен обратился ко мне с просьбой выяснить, чем занимается Бек. По-моему, расследование зашло в тупик. Так что…

– Так что ваши дела закончены, – подхватил Меррен. – Проспер Бек уехал, у тебя теперь нет ничего общего ни с нами, ни с Черным особняком?

– Я думаю, Андрейен надеялся на большее, – заметила Джиан, обращаясь к Меррену. Но Кел понял, что реплика предназначалась для него. – Он сказал, что Кел может еще кое-что сделать для нас на Горе. Что он не довел свое дело до конца.

– И тем не менее, – возразил Кел, – я устал от всех этих интриг в городе и козней на Горе. Я служу дворцу. Конору. И мне не следовало связываться с вами.

Меррен прикрыл глаза и подставил лицо солнечным лучам.

– Признаюсь, – тихо произнес он, – я надеялся получить от тебя кое-какие сведения насчет Артала Гремонта. Например, когда он возвращается.

Кел поразмыслил, не стоит ли ему передать Меррену фразу Джеррода насчет Гремонта. Но он решил, что, если у Артала есть другие враги, юноше об этом наверняка известно.

– Я могу сообщить тебе, когда услышу о его возвращении, – сказал он. – Но это все.

Он подумал о Ровержах, о ящиках с вином, о медальоне Антонетты и странных намеках Сарду. Но сейчас ему казалось, что расследовать эти нити – такое же бесполезное занятие, как гоняться за призраками. Всегда найдется аристократ, который ведет себя подозрительно. На Горе постоянно плетут интриги, у ее обитателей полно грязных тайн. Так было и будет всегда. Власть и деньги, борьба за них, попытки удержать их в своих руках – такова жизнь королей и принцев как на Горе, так и в городе. Эта жизнь не имеет к нему отношения, и чем больше он увязает в чужих делах, тем меньше у него остается сил на то, чтобы выполнять свои обязанности.

– Прости меня, – обратился Кел к Меррену, – за то, что я отравился в твоем присутствии и едва не умер. Это было невежливо.

Не обращая внимания на недоумение Меррена, Кел обернулся к Джиан.

– А ты прости меня за то, что я позволил себе заинтересоваться твоими личными делами. У всех нас есть что скрывать, и каждый человек имеет полное право оберегать свои тайны.

Джиан слегка улыбнулась; Кел мысленно сравнил ее улыбку с лучиком лунного света, проникающим сквозь просвет в облаках.

– Карета, запряженная вместо лошадей черными лебедями, – сказала она, – звучит эффектно.

Кел поклонился обоим – такие поклоны обычно предназначались высоким иностранным гостям.

– Удачи вам в ваших преступных делах, – сказал он. – И передавайте привет Мореттусу.

Уходя, Кел чувствовал, что Джиан и Меррен смотрят ему вслед. Он ничего не сказал о намерении Джеррода наняться на работу к владельцу Черного особняка, но решил, что это не так уж важно. После исчезновения Проспера Бека и изменений, происходящих в преступном мире Кастеллана – а может быть, и на Горе, – у Короля Старьевщиков не будет недостатка в наемниках.

Королева Адасса явилась Макаби в видении, и он понял, что та, которую он знал прежде в облике смертной женщины, стала иным существом. Ее тело было соткано из гематри, из мерцающих слов и уравнений, похожих на серебряные цепочки. И она сказала ему так: «Не отчаивайся. Вы долго блуждали в пустыне, но вы не одиноки. Я больше не ваша королева, я ваша Богиня. Мое бренное тело сгорело, но дух остался. Я буду заботиться о вас и защищать вас, потому что вы – мой избранный народ».

И она показала ему меч, на поперечине которого было выгравировано изображение ворона – мудрой птицы, чей облик Макаби когда-то принял по просьбе Адассы. «Передай моему народу то, что я сказала тебе. Люди получат доказательство. Завтра идите против чужого короля и сразитесь с его войском. Вы одержите победу, потому что я буду с вами».

И на восходе Макаби выступил во главе армии, и народ Арама победил, хотя вражеских воинов было в десять раз больше.

«Книга Макаби»

Глава 23

Келу нужно было поразмыслить, поэтому он решил возвращаться во дворец самой длинной дорогой. Он выбрал Морскую тропу. На полпути он остановился, чтобы отдохнуть, взглянул на город, раскинувшийся далеко внизу, и ему невольно вспомнились слова Джеррода: «Мелко плаваешь, Анджуман. Ты, как всегда, ни о чем не можешь думать, кроме своего принца и своего Дома Аврелианов, а Бека интересовал весь Кастеллан».

Джеррод, конечно, хотел поддеть его, но Кел, напротив, даже обрадовался, услышав эти слова. Джеррод напомнил ему о цели его существования, и эта цель заключалась в том, чтобы защищать Конора. Его место было рядом с принцем, а Король Старьевщиков и Проспер Бек со своими непонятными махинациями отнимали время и мешали выполнять долг. Из-за близкой дружбы с наследником престола он привлекает внимание разных интриганов и темных личностей, и так будет всегда, размышлял Кел. Его тренировали защищаться от мечей и кинжалов, но, к сожалению, не научили оберегать себя от подобных поползновений.

Лишь несколько недель назад Кел понял, что в его доспехах имеется брешь. Но это оказалось вовсе не стремление участвовать в политической жизни Горы, а желание общаться с людьми, которые знают настоящего Кела Сарена. Не фальшивого кузена принца, не безмозглого двойника, который иногда занимает место Конора, а сироту Кела – наблюдательного, умного молодого человека, Ловца Мечей. Он и не подозревал о том, что ему это необходимо. Опасное желание…

Тропа огибала холм, и Кастеллан скрылся из виду. Кела никогда не оставляла равнодушным красота этих мест. Поросший травой склон спускался к самой воде. Море сегодня было темно-синим, стоял штиль, и по заливу сновали лодки, оставляя за собой белые пенные следы. Башни Тиндариса, торчавшие из воды у выхода из гавани, напоминали пальцы гигантской руки. Запах морской воды, соли и водорослей пробуждал в душе мечты о дальних плаваниях и неизведанных странах.

Кел вдруг вспомнил Вьен и ее фразу насчет того, что он охраняет Конора точно так же, как она охраняет Луизу. Выходит, женщина-воин сумела разглядеть в нем нечто такое, что выдавало в нем Ловца Мечей, – черты, которые не замечали ни Фальконет, ни прочие аристократы, знавшие его больше десяти лет.

Тропа круто уходила вверх, до Маривента оставалась четверть мили; Кел видел вдалеке острые утесы, а где-то в вышине угадывались очертания крепостных стен. Случайно взглянув вниз, на море, он обнаружил очень странную вещь. Из склона прямо под Морской тропой торчала деревянная платформа с перилами. В этом месте спуск был неровным, и Кел, поднимаясь, заметил там нечто вроде выемки или небольшой пещеры. Видимо, платформа «выехала» из туннеля, вырубленного в склоне горы. Кел не помнил, чтобы раньше видел нечто подобное. Однако не могло же это сооружение взяться из ниоткуда только сейчас?

В следующую минуту на фоне синей воды возникли две фигуры в красном. Солдаты Дворцовой гвардии. Они волокли сопротивлявшегося человека со связанными за спиной руками. Его грязные волосы висели космами, спутанная борода была залита кровью. Подбитые глаза на лице, покрытом синяками, едва открывались. Но Кел узнал бархатную мантию, расшитую крошечными бусинками, которые весело сверкали на солнце. Бусинки когда-то образовывали созвездия: Льва, Арфы, Близнецов.

Это был Фаустен.

Наверное, его притащили сюда прямо из Ловушки. Наверное, он упирался, когда тюремщики хотели выволочь его из камеры. А может быть, он безропотно подчинился, но они все равно его избили.

Солдаты, наклонившись друг к другу, вполголоса переговаривались. Но предосторожность была излишней: ветер и шум волн заглушали их слова. Кел слышал свое хриплое, прерывистое дыхание, и больше ничего.

Он спрятался за низким кустом тимьяна. Можно было бы уйти обратно или подняться вверх по тропе, но он боялся, что, если выйдет на открытое место, его увидят снизу. Куст служил каким-никаким укрытием, а зеленая одежда Кела сливалась с травой.

Однако он хорошо видел, что происходит внизу. Ему хотелось закрыть глаза, отвернуться.

Фаустен вырывался из рук стражей, но не издавал ни звука. Он прижался к ограждению и замер, в панике озираясь, а в это время на помост вышел еще один человек.

Король Маркус. Он показался Келу настоящим великаном по сравнению с воинами. На светлых волосах блестела золотая корона. Плащ был сколот на плече тяжелой серебряной фибулой, на руках, как всегда, красовались черные перчатки. За ним следовал Джоливет, прямой и бесстрастный, как изваяние.

К удивлению Кела, гвардейцы сразу же отпустили Фаустена, и старик упал на колени. Солдаты скрылись в туннеле. Джоливет остался стоять в стороне, словно не желая иметь ничего общего с происходящим.

Маркус наклонился, протянул руку и, схватив своего бывшего советника за ворот, поставил его на ноги. Подтащил к себе. Кел расслышал сквозь рев прибоя и крики чаек вопль короля:

– Púnan fiémesis di? Sidis pu veresziv, sidis pu trennaszig…

В переводе с малгасийского это означало: «Почему ты предал меня? Ты же знал, что случится. Ты знал, в кого я превращусь».

Фаустен тряс головой.

– Ваше лекарство! – воскликнул он на языке Кастеллана. – Только я умею готовить его. Если вы меня казните, вам станет хуже. Вы знаете, что будет, мой повелитель, вы знаете, что будет…

Разгневанный король взревел и с силой тряхнул Фаустена. Астроном издавал душераздирающие вопли. Кел увидел, что на нем нет сапог; босые ноги молотили о доски, оставляя кровавые следы.

Келу показалось, что это тянется целую вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько секунд. Фаустен отчаянно сопротивлялся, но король был сильнее. Схватив извивавшегося старика своими могучими руками, он с легкостью поднял его над перилами и швырнул вниз.

Фаустен упал в море, как подстреленная птица.

Кел не слышал плеска. Несчастный скрылся под водой, потом появилась его голова – черная точка на фоне синих волн. Наверное, он вопил, но шум моря заглушал его голос. Рядом возникла черная тень, и Кел едва сдержал вскрик. Из-под воды выступила темно-зеленая спина, покрытая безобразными бугорками; открылась огромная пасть, усаженная белыми острыми зубами. Келу почудилось, будто он видит даже выпученные желтые глаза твари. А потом челюсти сомкнулись, раздался последний вопль, несчастная жертва задергалась, и на поверхности расплылось багровое пятно.

Вода забурлила, и крокодил исчез. Голова Фаустена покачивалась на волнах. Кел даже с такого расстояния мог различить жуткий кровавый обрубок шеи. Потом черная тень возникла снова, и голову тоже утащили под воду.

Келу казалось, что все это происходит во сне. Он скорчился, вцепился в какой-то каменный выступ. Наступила тишина, которую нарушало лишь шуршание кустов и его собственное дыхание.

Король Маркус отряхнул руки и ушел в туннель.

Джоливет, который наблюдал за казнью с невозмутимым лицом, последовал за ним. В какой-то момент он поднял голову, словно услышав шорох на холме, и увидел Кела. Их взгляды встретились. Глаза воина напоминали кусочки льда, холодные и мертвые.

«Вы займете место легата Джоливета, – сказал Король Старьевщиков. – И вам придется, как когда-то пришлось ему, отправиться в приют и выбрать из кучки перепуганных детей следующего Ловца Мечей. Следующего себя. И когда вы это сделаете, умрет частица вашей души».

Секунду спустя Джоливет скрылся. Снизу раздался скрежет механизма, и платформа поехала обратно, в гору; через минуту она тоже исчезла, и теперь ничто не напоминало о страшном событии. Поднявшись на ноги, Кел увидел, что поверхность моря снова стала гладкой, как сине-зеленый шелк.

Кел побрел вверх по тропе к Маривенту. Его ощущения притупились, как будто он наглотался морфеи. На полпути к крепости он вынужден был остановиться и броситься в кусты розмарина. Он даже не почувствовал заранее, что его мутит.

Но стражи у ворот, видимо, не заметили в его внешности ничего необычного. Его впустили с дружелюбным приветствием. Во дворе кастеля Митата Кел подошел к фонтану и плеснул водой в лицо.

Когда он поднимался на этаж, где находилась спальня Конора, его сердце снова затрепыхалось, как птица в клетке.

Конор сидел в оконной нише. Услышав шаги, он повернул голову, и Кел сразу заметил, что принц стал каким-то другим: он улыбался, как будто только что избавился от невыносимого бремени. В последний раз Кел видел у него такую улыбку до истории в «Каравелле», до того, как он узнал о долге и шантаже Проспера Бека.

Келу очень не хотелось, чтобы это выражение исчезло с лица Конора. Но принц должен был знать; утаивать такое было нельзя.

– Кон, – заговорил он не своим голосом, – мне нужно кое-что тебе сказать. Это касается твоего отца.

Началась вторая Стража. Лунного света не хватало для чтения, и Лин со вздохом поднялась из-за стола, чтобы зажечь лампы. Она весь день провела дома, занимаясь переводом книги Касмуны и делая подробные заметки.

Не в книге, естественно. Она не осмелилась бы писать в ней, к тому же переплет был очень старым, книга разваливалась, страницы казались хрупкими, и обращаться с ними следовало очень осторожно.

Лин зажгла свет, вернулась к столу и взяла чашку с остывшим караком. Разумеется, часть текста была ей непонятна, поэтому она решила в ближайшее время взять книгу с собой в Черный особняк; она не сомневалась в том, что среди воров и изготовителей поддельных документов, состоявших на службе у Андрейена, найдется человек, знающий язык Империи. Возможно, в случае необходимости даже Кел сумел бы перевести несколько предложений.

В книге много было написано о том, как использовать магию в медицине. Лин уже знала кое-что о камнях-источниках. Например, что в далеком прошлом маги использовали для исцеления собственную силу, но их возможности были ограничены. Те, кто умел «накапливать» энергию в камнях, были способны на большее. Потом Сулеман (тот самый предатель и обманщик) создал камни, в которых можно было хранить безграничное количество энергии, и возможности целителей тоже стали безграничными. «Когда воин падал, сраженный мечом или стрелой на поле битвы, – писала Касмуна, – чародей-целитель мог заставить его подняться и идти в бой; даже если раны были смертельными, мертвец оживал и сражался дальше».

Эта жутковатая картина заставила Лин оторваться от книги. Ей пришлось даже встать и пройтись по комнате, чтобы успокоиться и отвлечься. Могущество может быть использовано для того, чтобы творить зло, напомнила она себе. Но Лин не собиралась подчинять себе людей или копить богатства. Ей нужно было только одно: спасти Мариам. Ее камень «умер», «погас», его хватило лишь на то, чтобы помочь Конору. Теперь Лин знала, что существует некий способ «перенести» свою силу в камень, «активировать» его, но она не представляла, как это сделать.

Перевод продвигался очень медленно. Лин кое-как уяснила, что сначала маг устанавливал связь с камнем-источником. Этот процесс состоял из нескольких стадий. Некоторые представлялись простыми, для других требовались заклинания, которые Лин не могла перевести даже со словарем. В тексте попадались пробелы – она догадалась, что это были строки, включавшие Слово, которое Богиня «вышвырнула» из этого мира.

И все же сведений оказалось вполне достаточно для того, чтобы попытаться установить связь с камнем. Почему бы не сделать это сейчас, подумала Лин. Зачем ждать?

Не сводя взгляда со страницы, она взяла брошь. Приложила магический камень к груди, как было сказано в инструкции – точно так же она инстинктивно сделала у постели больного принца Конора, – и закрыла глаза.

Представила себе камень. Представила, что он заключен в ее груди, как сердце. Представила, что он живой, что он бьется, пульсирует в такт биению ее настоящего сердца, мигает, словно маяк.

На мгновение ей почудилось, что жестокий ветер развевает ее волосы, в ноздри ей ударил запах дыма. Она увидела кровавое небо, дымящиеся руины Арама, Сулемана на краю площадки, алый камень на эфесе его меча…

Лин ахнула и открыла глаза. Сердце колотилось так сильно, как будто она бежала без остановки несколько часов. Ей не хватало воздуха, она чувствовала резкую боль в груди.

Рука тоже болела. Она разжала пальцы и взглянула на камень. Он был по-прежнему тусклым, как глаз, затянутый бельмом, но ей показалось, что под этой мутной поверхностью что-то движется. Какие-то завитки, напоминавшие струйки дыма над разгорающимся костром… какой-то шепот.

«Используй меня».

Лин вздрогнула от громкого стука. Накинула на раскрытую книгу Касмуны скатерть и вскочила со стула.

– Лин! – раздался с улицы знакомый голос. – Это Хана. Мариам…

Лин распахнула дверь. Лицо стоявшей на пороге Ханы Дорин было суровым.

– Дело серьезное, Лин, – произнесла женщина, отвечая на немой вопрос. – Она кашляет и сплевывает кровь. Началась лихорадка…

– Уже иду.

Лин опустила камень в карман туники, схватила медицинскую сумку и сунула босые ноги в вышитые туфли, которые Джозит привез ей из Хинда. Пока они с Ханой бежали по темным улицам Солта, она повторяла про себя молитвы Богине.

Мариам лежала в постели в своей спальне в Этце Кебет. Ее хрупкое тело сотрясал жестокий кашель. Она прижимала к губам окровавленный носовой платок, по постели были разбросаны скомканные тряпки с бурыми пятнами. Мари побелела как простыня, по лицу тек пот, но девушка смотрела на Хану сердито.

– Зачем ты… побеспокоила Лин… у меня все хорошо, – прохрипела она. – Сейчас все… пройдет.

Лин подбежала к ней, на ходу расстегивая сумку.

– Тихо, тихо, дорогая. Тебе нельзя разговаривать. Хана… отвар пиретрума и ивовой коры. Быстрее.

Когда Хана вышла, Лин закутала Мариам в шаль, хотя та повторяла, что ей не холодно. На шее и подбородке больной виднелись следы засохшей крови.

– Ночью всегда бывает хуже, – с трудом выговорила Мариам. – Потом это… проходит.

Лин хотелось визжать от злости, накричать на Мариам, хотя она злилась вовсе не на подругу. Она злилась на болезнь. В крови на носовом платке была пена – это была кровь из легких.

– Мари, – спросила Лин. – Как давно это у тебя? Сколько дней?

Мариам отвела взгляд. Ее выступающие ключицы блестели от пота. В комнате пахло кровью и болезнью.

– Просто сделай так, чтобы я смогла пойти на Праздник, – медленно произнесла она. – А потом…

Лин взяла тонкую руку Мариам, осторожно сжала ее запястье.

– Позволь мне кое-что попробовать, – прошептала она. – Я знаю, что уже просила тебя об этом несколько раз. Но мне кажется, сегодня у нас есть шанс.

В глубине души Лин понимала, что поступает нехорошо, в очередной раз давая Мариам надежду, которая может оказаться напрасной. Но внутренний голос повторял ей: «Теперь у тебя есть книга. Ты так близка к успеху. Она не может умереть сейчас».

Мариам изобразила слабую улыбку.

– Конечно. Для тебя я готова на все, Линнет.

Лин сунула руку в карман и вытащила камень.

«Используй меня».

Сжимая брошь в правой руке, она приложила левую руку к груди Мариам, которая настороженно наблюдала за ней. Она постаралась отключиться от реальности, погрузилась «внутрь» магического камня, в иной мир, где сквозь дым просвечивали какие-то слова, где цифры и буквы сияли на небосклоне, словно хвосты комет.

«Исцелись», – произнесла Лин про себя, представляя отдельные буквы этого слова, потом все слово целиком; как в гематри, фрагменты составляли целое, идею, понятие, приоткрывая истину, которую скрывает человеческий язык. «Исцелись, Мариам».

– Ах!

Возглас Мариам нарушил тишину, и призрачное слово, парившее перед мысленным взором Лин, исчезло.

Лин открыла глаза. Мариам положила руку ей на плечо. Ее темные глаза казались огромными.

– Лин… мне… что-то случилось.

– Боль прошла? – прошептала Лин, не смея надеяться.

– Не совсем… но болит уже меньше.

Мариам сделала вдох – Лин показалось, что дышать ей по-прежнему тяжело, но хрипов она не услышала.

Лин потянулась к своей сумке.

– Дай-ка я тебя осмотрю.

Мариам кивнула. Лин достала из сумки слуховую трубку и приставила ее к груди Мариам. И действительно, жуткое бульканье и сипение исчезли. Лин слышала слабые хрипы, когда подруга делала глубокий вдох, но, по крайней мере, она могла глубоко дышать. Ее бледные щеки порозовели, синеватые лунки ногтей снова стали белыми.

– Мне лучше, – сказала Мариам, когда Лин убрала трубку. – Правда? Я не совсем здорова, но мне стало получше.

– Да, похоже, что так, – неуверенно ответила Лин. – Если я попытаюсь снова или попробую другой способ… мне нужно еще раз заглянуть в книги, Мари, но я думаю…

Мариам поймала руку Лин.

– Я ведь смогу пойти на Теват, правда? Ведь мне не станет хуже?

Лин очень хотелось сказать, что Мариам, конечно, не станет хуже, но она промолчала. Она ничего не знала наверняка. Зачем напрасно обнадеживать бедняжку? Но ее надежда крепла, ее охватило ликование. Много лет все попытки вылечить Мариам заканчивались неудачей, и ей казалось, что этот успех, пусть небольшой, может служить поводом для оптимизма.

Лин начинала верить в то, что все ее тайные розыски, ложь, сговор с преступниками, словом, все поступки, которые она совершила с целью помочь Мариам, были оправданными. Может быть, она все-таки сделала правильный выбор. Она знала, что пока ей не хватает знаний для того, чтобы продвинуться дальше. Но теперь в ее распоряжении была книга Касмуны…

– Лин? – извиняющимся тоном произнесла Хана, заглянув в комнату. – Я не уверена насчет чая, Лин, ты не могла бы взглянуть?..

Лин не без труда подавила раздражение. Хана прекрасно знала, как заваривать ивовую кору. Она снова спрятала брошь в карман и последовала за женщиной на кухню, где на плите кипел чайник.

– Хана, в чем?..

Хана обернулась и взглянула ей в лицо.

– Забудь о чае, – серьезно произнесла она. – Я только что узнала плохие новости. Махарам пришел к тебе домой. С Ореном Канделем. Они роются в твоих вещах.

– Сейчас?

Лин стало нехорошо. Она ожидала от махарама какой-то реакции на визит принца Конора, но думала, что ее вызовут в шуламат, или, может быть, старик сделает ей выговор, встретив ее где-нибудь на улице. Только в самых крайних случаях махарам входил в дома людей без разрешения.

– Мне нужно идти, – прошептала она и бросилась прочь из кухни.

Хана озабоченно смотрела ей вслед.

Лин бежала по улицам, ругая себя за то, что ей не пришло в голову надежнее спрятать драгоценный том или взять его с собой. Она всего лишь сунула запрещенную книгу под скатерть. Как она могла быть такой неосмотрительной? Руки дрожали от страха. На площади Катот уже начались приготовления к завтрашнему Празднику. На ветвях деревьев развешивали серебряные кадильницы с благовониями, сильно пахло специями.

Выйдя на свою улицу, Лин увидела, что дверь ее дома распахнута. На ступени падал желтый прямоугольник света, за занавесками двигались какие-то тени. Она подбежала к дому, поднялась на крыльцо, и у нее упало сердце.

Произошло то, чего она боялась. Махарам стоял у кухонного стола. Скатерть валялась на полу. Орен Кандель самодовольно улыбался. Когда Лин вошла в дом, его ухмылка стала еще шире.

На столе, как военные трофеи, были разложены все ее книги; разумеется, среди них оказались и сборник произведений Касмуны, и страницы, которые Лин получила от Короля Старьевщиков. Здесь были даже практически бесполезные книги по медицине и магии, которые она покупала на рынке или в лавке Лафонта, – все, что она собирала в надежде найти лекарство для Мариам.

Лин подняла голову и расправила плечи.

– Зухан, – заговорила она. Это формальное обращение к махараму в переводе означало «тот, кто несет людям Слово». – Какая честь для меня. Чем я обязана этому визиту?

Махарам стукнул по полу посохом, и Лин чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Должно быть, ты считаешь меня старым дураком, – гневно произнес он.

Лин никогда не видела его таким: его лицо было искажено гримасой ярости, ненависти, отвращения. Перед ней стоял человек, который приговорил родного сына к изгнанию за изучение магии. По спине Лин пробежал холодок.

– Наследный принц Кастеллана вторгается в наш Солт, в священное для нас место, в наше убежище, идет по нашим улицам, потому что ты пригласила его…

– Я его не приглашала, – возразила Лин. – Я очень удивилась, увидев его.

Махарам покачал головой, сердито глядя на нее.

– Я много чего мог бы сказать насчет твоего деда, но даже он никогда не принимал здесь обитателей дворца. Едва ли сын короля Кастеллана пришел бы в твой дом, если бы знал, что его не ждут.

– Я его не приглашала…

– Давно он снабжает тебя запрещенными книгами? – злобно рявкнул махарам.

Лин поняла, что защищаться бесполезно; возражения лишь приводили старика в бешенство. Орен с удовольствием наблюдал за их спором.

– Ты пришла ко мне с просьбой позволить тебе увидеть книги, хранящиеся в библиотеке, но мой ответ тебя не удовлетворил, так? И ты решила нарушить закон за моей спиной?

– Закон? – дрогнувшим голосом повторила Лин. – Закон говорит, что человеческая жизнь дороже всего. Жизни ашкаров дороже всего, ведь если наш народ исчезнет с лица земли, кто будет помнить Адассу? Кто откроет дверь, чтобы Богиня могла вернуться?

Махарам холодно смотрел на нее.

– Ты повторяешь заученные слова, но понятия не имеешь о том, что они означают.

– Я врач, и для меня они могут означать только одно, – отрезала Лин. – Если у врача появляется возможность спасти жизнь, он не может сидеть сложа руки.

– Ты смеешь говорить о законе? После того как множество раз нарушала его? – прошипел махарам, и Лин поняла, что он ненавидит ее, ненавидит в том числе за то, что она приходится внучкой Майешу.

За то, что в ее жилах течет кровь врага. За то, что, подобно Майешу, она считает Солт слишком тесным для себя, что у нее есть свои планы, свои мечты, не связанные с этим ограниченным мирком.

– Эти книги будут конфискованы. И когда сюда прибудет Санхедрин, я доложу о твоем преступлении непосредственно эксиларху…

– Зухан, – хрипло произнес Орен, и Лин, обернувшись, увидела Майеша, который, наклонив голову, чтобы не задеть притолоку, заходил в дом.

Видимо, он только что вернулся из Маривента: на нем были одежды советника, на груди поблескивал медальон. В резком свете ламп он выглядел старым и усталым.

– Эксиларху? – довольно спокойным тоном переспросил он. – Мне кажется, Давит, ты придаешь слишком большое значение этому недоразумению.

Махарам бросил на Майеша негодующий взгляд.

– Недоразумению? – Он жестом указал на книги, разложенные на столе.

Лин заметила, что дед несколько секунд пристально смотрел на том Касмуны. Когда он снова взглянул на махарама, выражение его лица изменилось.

– По крайней мере одна из этих книг издана еще до Раскола, – возмущенно продолжал махарам. – Одной Богине известно, какие мерзости там описаны…

– Сомневаюсь, что Лин успела заглянуть в нее, – произнес Майеш. Он был совершенно спокоен. Этому спокойствию научила его работа. За пятьдесят лет службы ему не раз приходилось улаживать гораздо более серьезные кризисы. – Как я уже сказал, это всего лишь недоразумение. Ты знаешь, что я отвез ее в Маривент, поскольку им требовалась консультация врача. В знак благодарности принц решил подарить Лин книгу из королевской библиотеки. Видимо, он счел, что это книга по медицине, которая может ей пригодиться. Он совершил ошибку, но это было сделано по неведению. Не верю, что ты, Давит, рискнешь разгневать принца и косвенно обвинить его в святотатстве, наказав женщину, которую он хотел наградить.

Махарам пожевал губами.

– Это не наш принц, – буркнул он. – Наш принц – эксиларх, Амон Бен-Иуда. Конора Аврелиана не касается то, что происходит в Солте.

– Но за этими стенами он – сын монарха, – напомнил ему Майеш. – А за этими стенами лежит весь мир. Ты знаешь, что в Малгаси когда-то тоже был Солт, но в один прекрасный день королева Ирен Белмани приказала сломать ворота и перебить ашкаров. Допустим, по закону Дом Аврелианов здесь бессилен. Но в реальности люди, облеченные властью, могут делать с нами все, что хотят.

Во время этой речи Майеш смотрел прямо в глаза махараму, и Лин почувствовала, что дед намекает на нечто, известное только этим двоим и недоступное ей с Ореном.

– Тогда что ты порекомендуешь, советник? – наконец произнес махарам. – Оставить ей запрещенные сочинения и презреть закон?

– Я этого не говорил. Книги следует конфисковать и представить на суд Санхедрина, если тебе угодно. Лин не против. Напомню, что она не просила дарить ей эту книгу. – Майеш повернулся к Лин и многозначительно взглянул на нее. – Ты же не возражаешь, верно?

Лин сглотнула, вспоминая окровавленные носовые платки на постели Мариам, засохшую кровь на ее лице. Вспомнила, как Мариам сказала, что ей лучше. Лин знала, до выздоровления еще далеко. Но она знала и другое: изучив лишь несколько глав из книги Касмуны, она сумела добиться того, чего безуспешно пыталась достичь в течение многих лет. Она помогла Мариам, используя магию. И мысль о том, что эту возможность отняли у нее, горчила, как пепел.

Однако Лин понимала, что следует отвечать.

– Нет, – прошептала она. – Я… не возражаю.

Несколько секунд все молчали. Потом махарам кивнул.

– Да будет так.

– И это все? – взвился Орен. – Вы просто заберете у нее колдовские книги? Ее не накажут? Не изгонят?

– Ну-ну, молодой человек, – усмехнулся Майеш. – Не надо так волноваться. Махарам сказал свое слово.

– Но…

– Она еще молода, Орен, – перебил его махарам. – Она осознает свои ошибки. Закон тоже может быть милостивым.

«Милостивым», – горько думала Лин, когда махарам приказал Орену собрать ее книги. Получилась жалкая стопка. Орен, бросив свирепый взгляд на Лин, прижал добычу к груди и вышел на улицу. Махарам постоял немного у стола, потом последовал за ним.

Обессиленная Лин рухнула на стул. Внезапно она заметила, что руки трясутся. Ей хотелось визжать от негодования, бить посуду. Это было несправедливо, так несправедливо…

– Все могло быть намного хуже, Лин, – заговорил Майеш. – Если бы я не успел сюда вовремя, если бы махарам был в дурном настроении и отказался бы проявить великодушие…

– Великодушие? – взорвалась Лин. – Это, по-твоему, был великодушный поступок?

– Для него – да. Он ненавидит такие вещи, его выводит из себя даже намек на интерес к не-ашкарской медицине. А что касается изучения магии… – Дед покачал головой. – Поверь, он ни за что не оставил бы тебе эти книги. И, повторяю, могло быть хуже.

– Долг врача – спасать жизни! – воскликнула Лин. – Почему он не может этого понять?

– Он все прекрасно понимает, – вздохнул Майеш. – Но считает, что ради выживания Солта и всех его обитателей допустимо пожертвовать жизнью одного человека. Если среди мальбушим пойдут слухи, что мы здесь занимаемся колдовством…

– Ты забыл, что эту книгу я получила от самого принца мальбушим!

– Ты думаешь, Конор понимает, чтó он подарил тебе? – ответил Майеш. Он не сердился; его голос звучал устало. – Я тебя уверяю, он даже не задумывается о подобных вещах и никогда не задумывался; ему это не нужно. Ты не приняла кольцо, поэтому он предложил тебе дар, от которого, по его мнению, ты не могла отказаться. Ты бросила ему вызов, и он захотел выиграть в этом поединке. Он не любит проигрывать.

Лин некоторое время молча смотрела на деда.

– Ты так хорошо его знаешь, – сказала она. – Наверное, потому, что видел его ежедневно в течение многих лет. Ты был занят им, а не мной и Джозитом.

Это был удар ниже пояса, и оба это понимали.

Майеш не дрогнул, но его взгляд стал суровым.

– Конор Аврелиан опасен, – произнес он, направляясь к выходу. На пороге дед обернулся и еще раз взглянул Лин в глаза. – Он сам не понимает этого, но он опасен. Ты поступила правильно, когда отвергла его первый подарок. Ты не должна была принимать и этот.

Когда битва закончилась, люди Арама, опустившись на колени, возблагодарили небеса за победу, достигнутую ценой пролитой крови и множества жизней. И тогда перед ними появилась белая голубка и произнесла голосом Адассы: «Много лет назад, в другой стране, я была вашей королевой, но теперь я ваша Богиня. Вы мой народ. Арама больше нет, и отныне вас будут знать под именем ашкаров – народа, который ждет. Потому что однажды наступит время, когда мир будет нуждаться в ашкарах. Вы должны выжить, сохранить свои обычаи, веру, свой язык и магию до тех пор, пока не наступит этот день. Вы должны расселиться по всем государствам; если одна община ашкаров будет уничтожена, другие выживут. Вы должны быть повсюду, хотя ни одна страна не станет вашим домом».

«Но как же ты, о Богиня? – вскричал Макаби. – Где будешь ты, где искать тебя?» – «Я буду рядом с вами и среди вас, моя рука будет направлять вас, и мой свет будет для вас путеводной звездой. И когда придет время, я вернусь к вам в теле смертной женщины из народа ашкаров. Я снова стану вашей королевой, мы возродимся, одолеем врагов и будем жить в мире и благоденствии».

После этого Богиня вознеслась на небо. Она взяла с собой Макаби, а меч отдала его сыну и нарекла его именем Бен-Иуда – «сын Иуды». Он стал следующим эксилархом. С того дня все эксилархи были потомками Макаби и носили имя Бен-Иуда и Вечерний Меч, дар Богини.

Так началась новая эпоха в истории народа ашкаров.

«Книга Макаби»

Глава 24

Лин с каменным лицом смотрела в стену, дожидаясь, пока Хана Дорин закончит шнуровать корсет ее праздничного платья. Глаза жгло после бессонной ночи, но слез не было. Она не плакала даже после того, как Майеш ушел, оставив ее одну. Не плакала, глядя на пыльные обрывки старой бумаги – все, что осталось от книги Касмуны. Не плакала в долгие ночные часы, размышляя о происшедшем и обвиняя во всем себя. Как она могла совершить такую глупость? Как она могла подумать, что визит Конора останется незамеченным? Что махарам не захочет узнать, зачем приходил принц? Что Орен оставит ее в покое?..

Лин пыталась снова зажечь искру в магическом камне с помощью воображения и собственной энергии. Но ничего не получилось. Внутри камня что-то тускло светилось несколько мгновений, потом огонек погас, а Лин лишилась последних сил и задремала, уронив голову на кухонный стол.

Ей снился сон. Он был очень правдоподобным, как и все сны, виденные ею с того дня, когда к ней попал камень; но на этот раз ей приснилась не последняя битва за Арам, не башня Балал, не выжженная пустыня. Вместо этого она попала в гавань Кастеллана. Небо было озарено пламенем. Лин слышала слова Киприана Каброля, которые произносил чей-то незнакомый голос: «Огненные письмена моего мщения загорятся на небосклоне. Гавань будет пылать, как будто Боги сошли на землю во всей своей славе. Как будто в мир вернулась магия и чародеи подожгли океан».

Лин проснулась через пару часов; веки горели, словно в глаза ей швырнули горсть песка. Умываясь, она раздумывала о Мариам, о махараме и странном сне. В мозгу начинала формироваться идея. Возможно, ей все-таки удастся заполучить книгу Касмуны.

– Прекрати, – произнесла Хана, ловко заплетая Лин косу. – Я буквально слышу, как ты шевелишь мозгами, замышляя какие-то интриги.

– Я тоже, – поддержала ее Мариам.

Она сидела на постели в сорочке, платье было разложено в изножье кровати. После Лин Хана должна была помочь Мариам: зашнуровать ей платье, завить и уложить волосы. Обычно перед Праздником Богини матери причесывали и наряжали своих дочерей, но у Лин и Мариам не было матерей. Несколько лет назад эту роль взяла на себя Хана; она была матерью для всех девочек-сирот из Дома Женщин.

– Это не твоя вина, Лин, – говорила подруга. – Мне хотелось бы сказать махараму, что именно я думаю о нем и его поступке. Как он мог отнять у тебя книги! Но сегодня вечером Праздник, нельзя позволять им портить нам настроение.

Она закашлялась, и Лин, нахмурившись, обернулась. Она пришла в Этце Кебет на рассвете, чтобы осмотреть Мариам, и с облегчением узнала, что больная спала всю ночь и чувствует себя вполне бодро. «У нее бывают хорошие дни и плохие дни, – тихо сказала Хана, встретив Лин в дверях. – Хвала Богине, сегодня один из хороших».

Увидев озабоченное лицо Лин, Мариам небрежно махнула рукой.

– Все в порядке, – твердо произнесла она.

И действительно, она выглядела более или менее здоровой впервые за последние несколько недель. Лин знала, в чем заключается причина этой перемены, и молилась о том, чтобы магия камня помогла Мариам продержаться хотя бы эту ночь и следующий день.

– Я просто разозлилась. Махарам никогда не забрал бы книги по медицине у врача-мужчины.

Лин сказала Хане и Мариам, что махарам конфисковал часть ее медицинских книг, изданных за границей. Закон действительно однозначно запрещал изучать не-ашкарскую магию, но Мариам была права: этот закон соблюдали не всегда. Может быть, махарам оставил бы ей хоть какие-нибудь книги, если бы не рассердился так из-за сборника Касмуны? Лин не знала этого, но не могла справиться с гневом. Он давил ей на сердце, как тяжелый, холодный камень. Она постоянно ощущала этот гнев… и решимость, которая становилась тверже с каждой минутой. В конце концов, махарам хотел, чтобы она пришла на празднование Тевата. И она придет. Они надолго запомнят этот праздник.

– Вот… – Хана в последний раз поправила что-то в ее прическе. – Красавица.

Лин взглянула на себя в зеркало и увидела ту же самую себя, что видела каждый год в этот день с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать: девушку в темно-синем бархатном платье с длинной рыжей косой, в которую были искусно вплетены цветы яблони. Казалось, цветы росли прямо в ее волосах. Во время Танца Богини Лин вытаскивала цветки из косы один за другим и бросала их на землю, так что она и другие девушки танцевали на ковре из белых и розовых лепестков.

– Теперь моя очередь.

Мариам, улыбаясь, поднялась с кровати. Когда она подошла к зеркалу, в дверь постучали. Это была Ариэль Дорин, младшая сестра Рахель. Она уже оделась в праздничное платье, ее волосы были украшены цветами, щеки раскраснелись от возбуждения.

– Мез говорит, что у ворот тебя ждет пациент, – обратилась она к Лин. – Вроде бы это очень важно. Вот, не забудь прихватить это, – добавила она, протягивая Лин саше на голубой ленточке. – В конце концов, ты их делала!

Пообещав Хане и Мариам вернуться как можно скорее, Лин пошла к воротам Солта. День был солнечный и теплый, ветер дул в сторону моря. Он приносил ароматы цветов. В Солте цветы были повсюду: корзины с нарциссами свисали с ветвей деревьев, стояли на подоконниках, венки из лилий украшали двери. На площади Катот цветов было еще больше, но Лин обогнула ее; в день Праздника девушкам не разрешалось ступать на площадь до захода солнца.

Ворота тоже увили цветочными гирляндами. По обычаю, здесь были нарциссы и лилии (ведь Богиня сказала: «я нарцисс, лилия долин»[32]), а также цветы, растущие в Кастеллане: оранжевая лантана, пурпурная лаванда. На голове у Меза красовался венок из листьев смоковницы; увидев Лин, стражник улыбнулся.

– Не знаю, кто это, – сказал он, открывая ворота. – Сидит в экипаже и не показывается.

Это была простая серая четырехместная коляска; такой экипаж нанимали люди, у которых имелись кое-какие средства, но не хватало денег на покупку собственной кареты. Сидевший на козлах угрюмый старик даже не взглянул на нарядную Лин, когда та подошла к карете и постучала в дверь.

Дверь приоткрылась немного – достаточно для того, чтобы Лин могла увидеть пассажира. Она быстро села в карету и захлопнула за собой дверь.

– Вы, – прошептала она. – Что вы здесь делаете? Разве вам не следует быть на пиру?

Конор Аврелиан пожал плечами.

– Пир начнется вечером, – ответил он. – У вас только одно нарядное платье?

– У вас только один экземпляр книги, которую вы мне привезли? – резко ответила Лин.

Конор, который сидел в углу, развалившись на мягком сиденье, выпрямился и взглянул на нее с неподдельным изумлением. Он был одет просто: в серые штаны и черный льняной сюртук с серебряным позументом. Корону он, видимо, оставил во дворце; его можно было бы принять за купеческого сына, если бы не лицо, которое знал каждый в Кастеллане.

– Вы недовольны книгой?

Конор нахмурился, потер шею, и Лин заметила, что у него на руках нет колец. Можно было разглядеть длинные, тонкие загорелые пальцы, ладони, немного загрубевшие от ежедневных тренировок с мечом. Как может человек быть настолько совершенным?

– Вы же сказали, что ищете именно это…

– Я довольна книгой. – Она помолчала, набрала в грудь воздуха. – Сегодня у вас День Вознесения, и у моего народа тоже важный праздник. Он называется Праздником Богини. Мне некогда отвлекаться; мне сейчас следует быть в Солте. Так что, если вы не против, монсеньер, перейдем сразу к делу. Зачем вы хотели меня видеть? Вам что-то нужно от меня?

Принц наклонился к ней, его взгляд скользнул по ее лицу, груди; он наверняка заметил, как тяжело Лин дышит. Как будто она бежала, спеша к нему на свидание. Он заговорил:

– Я хотел бы получить у вас консультацию. Как у врача. Как у человека, которому можно доверить тайну.

Лин ощутила ужасную усталость. Снова тайны, подумала она, снова ей придется лгать Мариам, Хане, махараму и прочим. Никому не приходило в голову, как это тяжело для нее, чего это ей стоит. Она была всего лишь полезным инструментом, прислужницей, врачом, который не проболтается.

– Вы больны? – спросила она.

Конор отрицательно покачал головой. Под глазами у него чернели круги. При виде этого осунувшегося лица в голову приходили мысли о сочинении стихов при свечах, о долгих ночах, проведенных за изучением старинных книг, но Лин знала, что это лишь фантазии. Скорее всего, у него просто было похмелье.

– Как вы думаете, что такое безумие? – заговорил он. – Это болезнь или, как считается в Кастеллане, слабость духа, порок? Существует ли лекарство, способное исцелить его?

Лин ответила не сразу.

– Возможно, – сказала она. – Я не считаю, что безумие, как вы его называете, – это порок. Иногда это результат душевного потрясения. Иногда это действительно болезнь. Дух, точно так же, как и плоть, может быть больным. Но лекарство… я никогда не слышала о лекарствах для лечения душевных болезней.

– У вас столько книг, неужели там ничего нельзя найти? – недовольно произнес он. – Врачи-ашкары пользуются трудами по медицине, к которым у нас нет доступа…

«У вас столько книг». Холодный ком гнева, похожий на кусок льда, застывший в груди Лин, растаял от слов принца, и по ее жилам растеклась жгучая ярость.

– У меня нет никаких книг, – бросила она.

На шее у Конора вздулись жилы, глаза стали черными.

– Не играйте со мной, – прошипел он. – Для меня это очень серьезно.

– Человек умирает? – спросила Лин. – Смертельно болен?

– Нет, но…

– Значит, это может подождать до завтра. – И Лин протянула руку к дверце кареты.

– Стойте, – гневно воскликнул он. – Лин Кастер…

Она резко обернулась.

– Вы приказываете мне в качестве принца крови остаться и говорить с вами о том, что вы желаете обсудить? Забыть о своих обязанностях, о своем долге? – «О единственном шансе вернуть то, что принадлежит мне?» – Это приказ?

– Я должен приказать вам? – процедил принц. – После того как подарил вам книгу, которую вы так долго искали? Вы действительно такая жадная, грубая, эгоистичная девица?

Лин взглянула на свою руку, лежавшую на ручке двери, и у нее возникло странное чувство – как будто рука не принадлежала ей. Она смотрела на свое тело словно со стороны. Собственный голос тоже показался ей чужим.

– Та книга. Да, вы подарили мне ее. Вы вошли в Солт в окружении толпы телохранителей, чтобы привлечь как можно больше внимания, чтобы все вас заметили, и принесли ее мне.

– Это честь для любого из моих подданных, – произнес он.

Лин не могла понять, что означает этот тон. Против ее ожиданий, в нем не слышалось гнева; это было нечто иное.

– Я оказал вам честь. Я ваш принц…

– Вы с детства знаете моего деда, – перебила его Лин, – но наш народ по-прежнему не существует для вас, вы не понимаете его. Вы не мой принц. Вы сын короля Кастеллана, чужого мне города, в котором мне запрещено жить, где с трудом терпят мое присутствие. Мой дом отделен от вашего города высокими стенами. Вы появляетесь в единственном уголке Кастеллана, где я могу чувствовать себя спокойно, и привлекаете ко мне внимание, которое нужно мне меньше всего. Вы могли бы просто отправить ко мне посыльного, но нет, вам нужно было покрасоваться, устроить спектакль, изобразить милостивого принца, снизошедшего до жалкой девчонки. – Ее голос дрожал от гнева. – Стоило вам уйти, как ко мне явился махарам и забрал книгу, потому что ее принесли вы. И теперь…

Лин чуть не сказала: «И теперь я потеряю Мариам. Если не…» Но сумела сдержаться. Прошлой ночью она не плакала, но сейчас почувствовала, что слезы выступают на глазах. Но нет, сказала она себе. Она не будет плакать перед ним. Ни за что.

Лин повернула ручку двери. К ее ужасу, ручка не подавалась. Девушка застыла, почувствовав его близость, – наклонившись, принц потянулся к двери. Его горячая рука слегка задела ее тыльную сторону ее ладони. Его сильное, мускулистое, стройное тело было совсем рядом.

Конор не сделал движения, чтобы открыть дверь. Лин очутилась почти в его объятиях: мягкая льняная ткань касалась ее руки. Она чувствовала его дыхание, жар его тела. Она знала, что он хочет прикоснуться к ней. Вспомнила, как он целовал ее в доме Ровержей; даже сейчас, несмотря на гнев и отчаяние, Лин понимала, что лишь шаги в соседней комнате помешали ей тогда отдаться ему, сделать все, что он хочет. Она тоже хотела этого.

– Я думала, – прошептала девушка, – что вы желаете забыть меня. Забыть обо всем, что со мной связано.

– Не могу. – Казалось, принцу стоило больших усилий произносить слова, связные фразы. – Это болезнь. Какая ирония – ведь ты врач. Если бы у тебя было лекарство, которое могло бы заставить меня забыть тебя…

– Такого лекарства не существует, – сказала Лин.

– Тогда я проклят, – ответил он. – Я проклят и вечно буду думать только о тебе. О женщине, которая считает меня презренным мерзавцем. Тщеславным мальчишкой, которому обязательно надо красоваться перед другими. О женщине, пострадавшей из-за этого тщеславия.

Лин невидящим взглядом смотрела на дверную ручку. Перед глазами плыл какой-то туман, ручка то увеличивалась, то уменьшалась в размере.

– Я думаю, что вы – испорченный человек, – тихо произнесла она. – Но иначе быть не могло. Всю жизнь вы получали то, что хотели, ни в чем не знали отказа. Наверное, в этом нет вашей вины.

Принц помолчал. Убрал руку, неловко, как будто она недавно была сломана и он боялся ее потревожить.

– Убирайся, – приказал он.

Лин подергала ручку и едва не вывалилась из кареты, когда дверь неожиданно открылась. Слезла на мостовую и услышала его хриплый окрик – но принц обращался к кучеру. Карета поехала, захлопала открытая дверь; потом из кареты высунулась рука и закрыла ее. Экипаж выехал на Великий Юго-Западный путь и исчез.

Ничего не слыша, кроме стука собственного сердца, Лин побрела к воротам, где ее ждал Мез. Стражник озабоченно смотрел на нее.

– Ты такая бледная, – обратился он к Лин. – Что, кто-то серьезно болен?

– Да, – ответила Лин. Ей опять казалось, что говорит не она, а какая-то другая женщина. – Но этот человек болен уже очень давно.

– Не расстраивайся, забудь об этом на время, ведь сегодня Праздник, – попытался утешить ее Мез и вдруг хлопнул себя по лбу. – Чуть не забыл. Ты пользуешься популярностью, Лин. Рано утром тебе оставили письмо.

И он протянул ей сложенный листок веленевой бумаги, запечатанный воском.

Поблагодарив Меза, Лин ушла. На ходу сломала печать, развернула письмо и увидела знакомый убористый почерк. Почерк Короля Старьевщиков.

«Не забудьте: сегодня ночью держитесь подальше от гавани. Никогда не знаешь, куда попадет искра. А. М.»

Лин скомкала записку в кулаке. Она не забыла о черном порохе Киприана Каброля. Пожалуй, нужно будет отправить Королю Старьевщиков ответ и сообщить ему о том, что ей удалось заполучить книгу Касмуны, но ее забрали. И добавить, что она, Лин, уже знает, как ее вернуть.

Когда Кел проснулся, Конора в комнате не было. Это было странно, потому что Кел почти всегда вставал раньше принца. Он провел беспокойную ночь, ворочался в постели, много раз просыпался, слыша во сне предсмертные вопли Фаустена, видя алое пятно, расплывающееся по воде.

Судя по положению солнца, время близилось к полудню, и Кел, выглянув в окно, увидел, что подготовка к празднику идет полным ходом. Он нахмурился – ведь скоро явятся портные, сапожники, ювелиры и прочие. Конор должен был выглядеть безупречно. Как бы ни претила ему мысль об этом банкете, он не мог остаться равнодушным к своему костюму; принц привык, чтобы слуги суетились над каждым стежком, над каждой пуговицей. В тревоге кусая губу, Кел оделся и отправился искать его.

Сначала он заглянул в излюбленные убежища Конора – конюшню Асти, дворцовую библиотеку, Ночной Сад. Однако принца нигде не было.

Вокруг кипела деятельность. Деревья украшали синими и алыми лентами, на ветвях развешивали фонарики в виде яблок, вишен и плодов инжира; их обычно зажигали с наступлением сумерек. Мимо проезжали тележки, груженные фарфоровыми блюдами и серебряными вазами; Келу даже показалось, что везут целые деревья. Двери Сияющей галереи были распахнуты, слуги носились туда-сюда, тащили в пиршественный зал кипы зеленого шелка, посуду, цветы. Несколько человек несли… ягуара из сладкого теста в натуральную величину.

В конце концов Кел вернулся в комнаты принца. Потом он не раз жалел о том, что не остался бродить по дворцовым садам – хорошо бы аж до следующего утра. Увы, спасаться бегством было поздно.

Шкафы Конора оказались открыты, одежда валялась на полу. Королева Лилибет расхаживала по спальне, наступая на вышитые жилеты и пиная меховые шапки, и выкрикивала непристойные ругательства на маракандском языке. Майеш стоял у окна. Келу показалось, что он постарел на десять лет.

Когда Кел вошел, оба на мгновение оживились, потом помрачнели. Было ясно, что они ждали вовсе не его.

– Это ты, – прорычала Лилибет, направляясь к нему. – Наверное, сейчас ты скажешь, что ничего не понимаешь?

Она сунула ему в руки сложенный в несколько раз лист бумаги. Кел понял, что случилось нечто непоправимое. Стараясь подавить дурное предчувствие, он развернул письмо и увидел строчки, написанные размашистым почерком Конора.

«Дорогая матушка!

Я принял решение не присутствовать на праздничном ужине сегодня вечером. Прошу Вас, не думайте, что это решение было спонтанным. Хочу заверить Вас: я долго обдумывал свой поступок и понимаю, что у меня нет никаких уважительных причин для отказа. Я не собираюсь идти на банкет просто потому, что мне не хочется туда идти. Вы вольны поступить, как Вам будет угодно. Если Вы чувствуете, что в мое отсутствие праздник не может состояться, предлагаю Вам отменить его. Если Вы считаете, что это невозможно, то, уверяю Вас, Вы прекрасно справитесь без меня. Поразмыслив, Вы придете к выводу о том, что и помолвка, и свадьба могут пройти без меня, не говоря уже о семейной жизни. Вместо меня вполне сгодится пустое кресло.

Если Вы пожелаете найти меня, я буду в Храмовом квартале. Я слышал, что здесь время от времени устраивают оргии, и внезапно ощутил интерес к подобным мероприятиям. Как бы то ни было, думаю, это принесет мне пользу: я узнаю, как устраивать приемы для большого числа гостей.

С наилучшими пожеланиями, искренне Ваш и т. д. К».

– Клянусь серым адом, – вырвалось у Кела. Он даже забыл о том, что в присутствии королевской особы сквернословие недопустимо. – Он это серьезно?

Лилибет выхватила у него письмо.

– Не прикидывайся, что ничего не знал об этом! – рявкнула она. – Конор рассказывает тебе все; не верю в то, что он умолчал о таком. Бестолковый мальчишка, он, наверное, решил, что это замечательная шутка…

– Нет.

Кел покачал головой. Несмотря на иронический тон письма, ему отнюдь не казалось, что автор забавлялся, сочиняя его. Конор, скорее всего, еще не пришел в себя после рассказа о смерти Фаустена, однако Кел понимал, что говорить об этом королеве нельзя.

– Я не думаю, что Конор хотел подшутить над вами.

Рот Лилибет превратился в тонкую линию. Она обернулась к Майешу, который пристально смотрел на Кела. И этот взгляд встревожил Кела гораздо сильнее, чем нападки королевы.

– Думай, Кел. – Советник говорил низким, хриплым голосом. – Что-то должно было произойти, если настроение Конора изменилось так внезапно…

«Он что, хочет, чтобы я произнес это вслух?» – подумал Кел.

Как он мог обсуждать с ними казнь Фаустена, совершенную лично королем? Но нет, подумал Кел, это игра воображения. Откуда Майешу знать, что Ловец Мечей видел казнь? Если только Джоливет не рассказал ему…

– Ваше величество. Господин советник, – заговорил Кел. – Принц уже давно несчастен. Это вполне естественно и не должно вас удивлять.

Лилибет отвела взгляд и принялась играть изумрудным ожерельем.

– Но он смирился со своей участью и согласился на эту помолвку и брак. Я не могу сказать, почему он написал такое письмо. Я не понимаю причин внезапной перемены, происшедшей с ним. Вероятно, он страдает сильнее, чем казалось всем нам.

Кел развел руками. В конце концов, это была правда: он не знал, куда ушел Конор и почему.

– Я считаю, что я в этом виноват.

Лилибет пробормотала несколько слов. Келу послышалось нечто вроде «я тоже».

– Оставьте его, ваше величество, – вздохнул Майеш. – Кел – Ловец Мечей, он не может читать в душе принца, это не его задача.

Лилибет снова принялась ходить по комнате. Она была одета в зеленое бархатное платье такого же оттенка, как изумруды в ее украшениях; черные волосы были уложены крупными кольцами.

– Наверное, он считает меня холодной и бесчувственной, – произнесла она вполголоса, обращаясь к себе самой. – Думает, мне доставляет удовольствие видеть отчаяние моего единственного ребенка! Он глубоко ошибается. Если бы я могла оградить его от последствий этой ошибки… – Лилибет остановилась и взглянула на Майеша. – Король не должен знать об этом. На банкете его не будет, но…

Ее голос надломился. Кел вспомнил сцену на берегу. Маркуса, который поднимал Фаустена над перилами, как пуховую подушку. Вспомнил кровь на воде, блестящую зеленую спину крокодила.

– Желательно, – заговорил Майеш, – чтобы об этом письме не узнал никто, кроме нас троих. А это означает, что прием отменять нельзя. Кроме того, если мы отменим праздник в честь принцессы Луизы, послы Сарта воспримут это как оскорбление.

– Вы можете сказать, что Конор болен, – предложил Кел. – Они вынуждены будут смириться…

– Никто не поверит в болезнь, – перебил его Майеш. – Они уже на пределе. Инцидент в доме Ровержей не улучшил им настроения.

– Мне очень хотелось бы, чтобы они забрали свою глупую девчонку и уехали домой, но это будет означать разрыв с Сартом, – добавила Лилибет. – Они начнут устраивать засады на Узком Перевале, мешать торговле, убивать наших граждан…

– Мы не можем этого допустить, – заявил Майеш. – Прием пройдет по плану, и принц Конор будет представлять на нем королевскую семью вместе с вашим величеством.

Его взгляд остановился на лице Кела, который понял, в чем дело, в ту секунду, когда Майеш сказал, что прием отменять нельзя. Он знал, что может возразить; и знал также, что никто не будет слушать его возражений.

– Ваше величество, сейчас я позову слуг. Кел, надевай талисман; у нас мало времени.

Прошло немало времени с того дня, когда Келу в последний раз приходилось играть роль Конора на официальном мероприятии – наверное, несколько лет. Но процедура была ему хорошо знакома, и ему даже не требовалось напрягать память. Он механически совершал действия, которых от него ждали, хотя в мыслях царил хаос.

Сначала он отправился в тепидарий, где тщательно вымыл тело лавандовым мылом и побрился. (Конор никогда не появлялся на публике даже с намеком на щетину.)

Когда он вышел из тепидария полностью обнаженный, если не считать талисмана, благодаря которому казался посторонним точной копией Конора, за дело принялись слуги принца. Они хлопотали вокруг него, словно рой трудолюбивых пчел. Его волосы высушили, завили и надушили; на руки нанесли ароматизированный лосьон. Помогли облачиться в парадную одежду: белоснежную батистовую сорочку с золотым шитьем на манжетах и манишке, дублет длиной до колена из черного бархата с нашитыми на него полосами золотой парчи, штаны из того же материала, сапоги из тисненой кожи, верхний камзол из золотой парчи, отделанный мехом белой рыси. Подали кольца с камнями размером чуть ли не с грецкий орех; перстень с изумрудом Кел надел на левую руку, с рубином – на правую. И, наконец, на голову ему надели корону принца – простой золотой ободок, который всегда оставлял красную полосу на лбу.

Талисман, надежно спрятанный под сорочкой, был невидим даже для тех, кто знал о его существовании.

Закончив работу, слуги исчезли бесшумно, как тени, и вошел хмурый Майеш. Кел устало смотрел на советника. Майеш, как и полагалось ашкарам, был одет в серое, но его шелковая туника была перехвачена серебряным поясом, на шее висел тяжелый серебряный медальон – знак его положения.

Он внимательно оглядел Кела.

– Готов?

Кел кивнул. Часы на башне внизу, в Кастеллане, пробили семь, но это не имело значения; Конор часто опаздывал. Кел и советник вышли в коридор, спустились на первый этаж, потом Майеш открыл дверь, ведущую в подземный переход, который соединял жилище принца с другими дворцами.

Только сейчас Кел позволил себе вспомнить о принце. Где же он? Кел сказал королеве, что в последние несколько дней ее сын пребывал в дурном настроении, и это было правдой, однако он не мог представить себе, что стало причиной кризиса и заставило принца покинуть дворец в такой ответственный момент. У Конора имелись уязвимые места, но Кел не понимал, кто мог нанести ему настолько болезненный удар. Он ведь знал, что королева придет в ярость, но, должно быть, решил, что все так или иначе обойдется, его отсутствие будет замято, а приличия будут соблюдены. Он не мог не понимать, что свадьба неизбежна, что ее невозможно предотвратить, как стихийное бедствие.

Они довольно долго шли по коридорам, поднимались по лестницам и наконец вошли в ту самую комнату, заставленную книжными шкафами, которая когда-то так поразила десятилетнего Кела. Сейчас она была хорошо знакома ему и, конечно, не производила большого впечатления после богатой библиотеки Западной башни.

Из Сияющей галереи доносился глухой гул голосов.

Кел шагнул к позолоченным дверям, но Майеш положил руку ему на локоть.

– Дай мне взглянуть на твой талисман, – велел он и, поддев пальцем цепочку, вытащил подвеску из-за воротника Кела.

Он провел пальцем по цифрам и буквам, выгравированным на серебряной пластинке, вполголоса бормоча на своем языке. Кел, естественно, не знал языка ашкаров, но некоторые фразы показались ему знакомыми. Лин говорила нечто похожее, когда обрабатывала его раны. Что это было – молитва? Загово́р? Заклинание, которое должно принести удачу?

Майеш сунул талисман обратно под одежду Кела и произнес:

– Я знаю, что ты беспокоишься о нем.

Как всегда, «он» был только один.

– Забудь об этом на несколько часов. Только так ты сможешь помочь ему.

Кел кивнул. Сердце ухало в груди; он чувствовал покалывание в кончиках пальцев. Он до сих пор испытывал невольный трепет каждый раз, когда приходилось представать перед людьми в качестве Конора. В последний раз он надевал талисман перед тем, как выйти на ступени Дворца Собраний, навстречу гудящей толпе. И он подумал: может быть, так чувствуют себя воины перед началом битвы? Может быть, их тоже охватывает эта головокружительная смесь страха и возбуждения?

Его полем боя была Сияющая галерея, а его врагами – те, кто мог усомниться в том, что перед ними Конор. Его оружием были не мечи и кулеврины, а умение играть роль и чары, заключенные в талисмане.

Конора рядом не было, но, когда стражи объявили о появлении наследника престола, Кел остановился в дверях, опираясь о косяк, и произнес про себя слова ритуала. «Я щит принца. Я его броня. Я истекаю кровью для того, чтобы он не получил ран. Я испытываю мучения для того, чтобы он никогда не страдал. Я умру ради того, чтобы он жил вечно».

Конора не было, и никто не мог ответить ему: «Но ты не умрешь».

Возможно, поэтому странное ощущение нереальности, неправильности происходящего, какое-то дурное предчувствие не отпускало его, преследовало его, как паутина, зацепившаяся за одежду. Краем глаза Кел видел Майеша, который пробирался через толпу к королеве, слышал шум, голоса, смех, стук каблуков по мраморному полу, звон хрустальных бокалов.

Кел знал, что это чувство «неправильности» совершенно безосновательно, – по крайней мере, он не видел никаких причин для беспокойства. Он машинально улыбнулся, когда его приветствовали звуки скрипок и арфы. Музыканты сидели на хорах – широком балконе с резными деревянными перилами, на который вела мраморная лестница.

Стало понятно, для чего предназначались живые деревья, которые Кел видел утром в повозках. По приказу Лилибет центральную часть пиршественного зала превратили в тенистую лесную поляну, затерянную в глухой чаще. Какая ирония, подумал Кел: ни в Кастеллане, ни в Мараканде, стране гор и пустынь, не росли такие леса. И тем не менее все видели похожие картинки в книжках со сказками о принцессах и охотниках: зеленая лужайка, густая листва, чудесные цветы, птицы, чьи голоса напоминают музыку арфы.

Вдоль стен тоже были расставлены живые деревья, покрытые лаком. Среди листвы блестели темно-красные яблоки, которые на самом деле оказались вырезанными из огромных гранатов; кусты были усыпаны «ягодами» из лазурита и оникса. По полу были разбросаны искусственные листья из зеленого шелка. Кондитеры изготовили животных из сахарной пасты и покрыли их королевской глазурью: под кустами притаились белые горностаи, на ветвях сидели сахарные птички, а леопард, обитатель островного государства Кутани, наблюдал за гостями из тени яшмовыми глазами.

В дальнем конце зала, за лесом, стоял длинный резной стол. Его снова поставили на возвышение. За столом никого не было, кроме старика Гремонта, который почти сполз со своего кресла, и принцессы Луизы. Рядом с ней сидела Вьен д’Эсте.

По-видимому, сартские послы решили больше не рисковать и не позволили Луизе общаться с гостями. Девочка, одетая в белое кружевное платье, с лентами в волосах, перешептывалась о чем-то с Вьен. Женщина-телохранитель на этот раз была не в форме Черной гвардии, а в простом платье из серого шелка. Сквозь прорези в рукавах виднелась сорочка из льна с серебряной нитью. Волнистые каштановые волосы были распущены. Видимо, она почувствовала, что Кел смотрит на нее, подняла голову и бросила на него уничтожающий взгляд; он пришел в замешательство и лишь через пару секунд сообразил, в чем дело. Естественно, она приняла его за Конора.

Он легкомысленно улыбнулся в ответ, зная, что так поступил бы Конор. Луиза обернулась, успела заметить его улыбку и засмеялась. Гремонт всхрапнул и пошевелился, удобнее устраиваясь в кресле. Келу показалось, что Андрейен Мореттус шепчет ему на ухо: «Но члены Совета не так уж преданы королевской семье, верно? Они думают только о собственной выгоде. Меррен старается не упускать из виду Гремонта; в последнее время старик зачастил в Лабиринт, встречается с какими-то подозрительными типами».

Однако Кел с трудом представлял себе владельца чайной хартии в Лабиринте или на встрече с бандитами. В первую очередь потому, что для этого требовалось бодрствовать хотя бы два часа подряд. Меррен был одержим Гремонтом, и это легко объяснялось, но, может быть, на этот раз студент ошибся, а Король Старьевщиков не проверил информацию? Старик казался относительно безобидным, особенно по сравнению с другими членами Совета – Сарду, Ровержами… Аллейнами.

Кел поискал взглядом Антонетту. Он не знал, когда это началось, когда она стала той, которую он искал прежде всего, входя в комнату. Знал только, что не может иначе. Он без труда нашел ее в Галерее; он как будто специально учился замечать ее в толпе, точно так же, как учился замечать блеск оружия и подозрительное поведение.

Антонетта стояла в тени дерева, увешанного золотыми «ягодами». Ее платье тоже было золотым, как и туфли на высоких каблуках. Но медальона на шее Кел не увидел.

Его сердце под парчовым камзолом забилось чаще. Она всегда носила это украшение. Где же оно и почему именно сегодня она решила оставить его дома? Ему отчаянно хотелось подойти и спросить ее насчет медальона, но он знал, что это невозможно. Конор не обратил бы внимания ни на медальон, ни на его отсутствие; не потому, что он не был наблюдателен, а потому, что Антонетта его не интересовала.

Что до самой Антонетты, она выглядела усталой и подавленной. Кел удивился и встревожился. Когда она заметила Кела, и их взгляды встретились, ему показалось, что на ее лице промелькнуло выражение облегчения. Девушка смотрела на него многозначительно, как будто у них имелась какая-то общая тайна.

Он воспрянул духом и тут же помрачнел снова. Эта тайна была у нее общей не с ним, а с Конором; она ведь была уверена в том, что смотрит на принца. Но какие у Конора могли быть секреты с Антонеттой?

Какие-то люди заслонили от него Антонетту. Это оказалась Лилибет со свитой. Увешанная драгоценностями королева ослепительно улыбалась аристократам из Дома Узек, Казалетам, Распаям и Сарду и вела очаровательную светскую беседу.

Кел знал свои обязанности – точнее, обязанности Конора. Он присоединился к группе аристократов и, следуя примеру Лилибет, принялся изображать любезного хозяина. Расспросил Эстева о недавно приобретенном табуне породистых лошадей; попросил у Узека совета относительно вина, которое требовалось закупить для следующего Бала Солнцестояния; выслушал Бенедикта Ровержа, который превозносил свои корабли, стоявшие в гавани Кастеллана.

Общаясь с гостями, Кел заметил, что королева внимательно следит за ним. Она беседовала с Джоливетом, облаченным в парадную форму, алую с золотыми галунами, и золотую перевязь. Они стояли рядом с расписной шелковой ширмой. Лилибет не любила видеть вооруженных людей на своих празднествах; по ее мнению, это портило настроение гостям. Но легат считал присутствие телохранителей обязательным. В конце концов они пришли к компромиссу: солдаты Дворцовой гвардии наблюдали за происходящим из-за полупрозрачной ширмы. Кел надеялся на то, что слуги хотя бы приносят им поесть.

– Ваше высочество! Вашей матушке нет равных, когда требуется украсить зал для торжества. Восхитительное зрелище.

Это была леди Лиорада Аллейн в серебристом шелковом платье – если ее дочь слыла Солнцем, то она, пожалуй, напоминала Луну. Неужели они с дочерью поменялись ролями и теперь наряды подбирает Антонетта? Интересно.

– Благодарю вас, госпожа. – Кел поклонился. – Хотя вы должны сказать об этом ей лично; ей всегда приятно услышать похвалы своему искусству.

– Если человек искусен в чем-то, его следует хвалить. – Леди Аллейн улыбалась, но ее глаза оставались холодными, как у леопарда из сахарного теста. Она шагнула к Келу и заговорщическим тоном произнесла: – Поздравляю вас и желаю счастливой семейной жизни.

Что в переводе означало: «Вы женитесь, но не на моей дочери. Можете рассчитывать на мою вечную ненависть».

– Да-да, присоединяюсь к поздравлениям, – добавила Антонетта, подходя к матери.

Она держала в руке бокал с бледно-желтым вином. Кудри цвета старого золота обрамляли ее бледное лицо и шею, падали на плечи, обтянутые золотым шелком. Она тоже улыбнулась Келу, но улыбка показалась ему фальшивой.

– Монсеньер Конор… Кел Анджуман сегодня присутствует на празднике?

Кел поблагодарил небеса за то, что не успел взять бокал, иначе сейчас поперхнулся бы вином.

– Уверен, он где-то здесь, – выдавил Кел. – Откровенно говоря, мне трудно следить за его передвижениями.

– Ничего удивительного. Он пользуется большой популярностью среди молодых дам Горы, – произнесла Антонетта.

– Правда? – Леди Аллейн взглянула на дочь с нескрываемым изумлением, которое Келу показалось довольно обидным.

– Я слышала, что в постели ему нет равных, – ответила Антонетта.

В ее глазах зажглись насмешливые искорки.

Кел почувствовал, что краснеет, потом оцепенел от ужаса. Конор никогда не краснел. Он взмолился о том, чтобы никто не заметил его румянца. К счастью, в зале царил полумрак. «Думай о другом, – сказал он себе. – О чем-нибудь хорошем. Успокойся». Но образ корабля посреди бескрайнего синего моря ускользал от него.

– Антонетта, право! – воскликнула скандализованная леди Аллейн.

– О, прошу прощения, – сокрушенно произнесла Антонетта. – Я постоянно говорю всякие глупости! Сама не знаю, что на меня нашло. Монсеньер, лорд Фальконет прислал меня спросить, не найдется ли у вас нескольких минут для него. Я знаю, что скоро начнется банкет, но мне показалось, что это срочно.

Кел огляделся, но Джосса нигде не было.

– Тогда где же он?

– По-моему, где-то в «лесу», – ответила Антонетта. – Я провожу вас к нему.

Кел знал, что, если бы не его «маскировка», леди Аллейн начала бы возражать; ей явно не понравилось, что ее дочь бегала выполнять поручения Фальконета. Но ей пришлось промолчать, потому что просьба касалась принца. Оставалось только смотреть вслед Антонетте и Келу, которые направились к позолоченным деревьям. Вскоре Сияющая галерея и гости остались позади, и они заблудились в лесу, словно герои истории сказочника.

Кел даже на несколько мгновений забыл, что они находятся в здании. Лес выглядел на удивление реальным: под ногами вместо земли и травы был мраморный пол, который покрывали лоскутки зеленого шелка в форме листьев, на ветвях сидели заводные птицы и фигурки из сахарной глазури, но по коре деревьев текла настоящая смола. В кроне одного из деревьев Кел разглядел птичье гнездо, видимо, не замеченное слугами.

Антонетта прислонилась к лакированному стволу дуба и взглянула Келу в лицо. Нет, поправил он себя; она смотрела на Конора. Ее взгляд и выражение лица предназначались Конору.

– Я не соврала, – начала она. – Джосс действительно хочет с тобой поговорить. Просто я тоже хотела поговорить с тобой, причем без посторонних.

– И это не могло подождать до завтра?

Кел умел напускать на себя высокомерие, присущее Конору. В таких случаях он словно надевал чужой плащ. Но сейчас, перед Антонеттой, этот плащ мешал ему; он был слишком тесно сколот на горле, и Кел с трудом дышал.

Она смотрела на него с удивлением.

– Ты не получил мое письмо?

Кел напрягся. Если Конор получил послание от Антонетты, он ничего не говорил об этом.

– Не помню, – лениво протянул он. В этот момент он был противен сам себе. – Я получаю множество писем.

Кел думал, что этот ответ заденет Антонетту, но ошибся; она лишь нетерпеливо тряхнула головой.

– Конор. Это очень важно.

Он шагнул к ней. Что-то было не так; она вела себя не так, как обычно. И он понял: она не флиртует с ним, нет этой улыбки, видеть которую ему всегда было так больно. Она смотрела на него – то есть на Конора – прямо, твердо и серьезно, не пытаясь скрыть раздражение.

На миг он испугался. «Неужели она узнала меня?» Ему ни разу не приходила в голову подобная мысль в те дни, когда он изображал Конора, – по крайней мере, уже очень давно. Никто не сумел разоблачить его. Никто не задумывался о том, что у принца может быть двойник. Кел давно расслабился, убедил себя в том, что люди видят только то, что хотят видеть.

Но проницательный взгляд Антонетты испугал его. Она смотрела на него так, словно знала его, могла читать его мысли, заглянуть в его душу. И ему вдруг захотелось, чтобы так оно и было на самом деле, хотя он понимал, что это безрассудство. Захотелось, чтобы она назвала его по имени, сказала, что узнала его сразу же. Что догадалась обо всем много лет назад, когда его усадили рядом с ней здесь, в Сияющей галерее, когда у него дрожали руки и он не знал, какой вилкой нужно есть жаркое.

Но нет, это смешно; ей было всего девять лет. Она не могла знать.

Кел подумал о кольце из травы. Если бы Антонетта знала, кто он, он мог бы намекнуть на него. Эта мысль не оставляла его с того момента, когда он открыл потайное отделение медальона, словно светлое пятно, которое остается перед глазами после того, как взглянешь на солнце. Кел начал:

– Антонетта…

Она огляделась, как будто опасалась, что их могут подслушать.

– Я все написала тебе в письме, – вполголоса произнесла она. – У матери новая идея. Она хочет выдать меня за Артала Гремонта. Хочет предложить меня ему сразу же после того, как он вернется в Кастеллан.

Келу показалось, что деревья наступают на него со всех сторон.

– За Артала Гремонта?

Антонетта горестно вздохнула.

– Да, он намного старше меня, но союз с его семьей выгоден матери…

– Артал Гремонт – ублюдок, – прорычал Кел. – Нет, не просто ублюдок, к ублюдкам мы здесь на Горе привыкли. Он преступник.

– Вот почему мне нужна твоя помощь, Конор. Ты должен уговорить мою мать отказаться от этого плана.

Конор. Келу захотелось провалиться сквозь землю; нелепая надежда на то, что Антонетта узнает его, была… да, именно нелепой. Он знал, что может сейчас просто развернуться и уйти – Конору случалось совершать и более странные поступки, – но желание помочь Антонетте оказалось сильнее.

Однако он мало что мог сделать для нее. Он был не Келом, а Конором и должен был ответить ей так, как ответил бы принц. Тайна Ловца Мечей была важнее всего; Кел не мог допустить, чтобы у Антонетты возникла даже тень подозрения.

С трудом ворочая языком, он проговорил:

– Твоей матери не терпится сбыть тебя с рук. Может быть, есть мужчина… за которого ты охотнее пойдешь замуж? Тогда я намекнул бы ей, что мне было бы приятно видеть тебя женой этого человека.

Антонетта сделала глубокий вдох. В странном искусственном лесу ее кожа казалась золотой. Кел знал, что когда-то он не считал ее красивой, но не помнил, почему так думал и какие девушки нравились ему в то время.

– Нет, – ответила она. – Я предпочла бы вообще не выходить замуж. Как мать после смерти моего отца.

– Я не сомневаюсь в том, что она любит тебя, – сказал Кел, – но ты для нее фигура на доске для игры в «замки». Просить ее о том, чтобы она разрешила тебе остаться в девицах, – это все равно что просить ее пожертвовать «королевой».

Антонетта выступила из тени дуба и приблизилась к нему. Положила руку ему на локоть. Кел чувствовал ее тепло даже сквозь плотный материал.

– Ты очень добр, – произнесла она. – Многие говорят, что это не так, но я знаю, что ты добр. Я знаю, ты можешь мне помочь.

И на несколько мгновений он позволил себе расслабиться, полюбоваться ее лицом, понаслаждаться прикосновением ее руки, исходившим от нее ароматом лаванды… Ее нежным взглядом… Он почти забыл о том, что Антонетта смотрит не на него, а на Конора. Кел не знал, какие чувства она испытывала к принцу, но этот взгляд околдовал его; он наклонил голову, коснулся губами ее ключицы. Она слегка отстранилась и взглянула на него в изумлении. Он мог бы сейчас поцеловать ее – ее губы были совсем рядом; он мог бы ласкать ее волосы, прижать ее к себе, и, хотя этот поцелуй был бы предназначен для Конора, он смирился бы с этим. Он принял бы его, как нищий принимает подаяние. Ну и что? Он был рожден в трущобах и жил на улице; он был нищим и привык довольствоваться милостыней.

Ее горячее дыхание коснулось его щеки, он потянулся к ее губам. Антонетта вздрогнула, сделала шаг назад и вытянула руки, словно защищаясь от него. Лукаво улыбнулась.

– Конор, когда ты успел напиться?

Кел недоуменно заморгал.

– Я подумал…

– Нет, ты ничего такого не подумал, – спокойно ответила она. – Ты знаешь, что я к тебе испытываю. А я знаю, что ты ко мне испытываешь. Давай не будем делать глупостей.

– Конор!

Тишину нарушил шорох шелковых листьев. Кел быстро отошел от Антонетты. За деревьями мелькнула чья-то тень. Это был Джосс Фальконет.

– Спасибо за то, что нашла его, Антонетта. – Он подмигнул. – У меня возникла личная проблема, и я нуждаюсь в его мудром совете.

Антонетта любезно улыбнулась и наклонила голову.

– Мы уже закончили, – произнесла она.

Келу хотелось удержать ее, но у Конора не было на это причин. Она скрылась за лакированными деревьями, а Джосс увлек ничего не понимающего Кела в центр зала, к массивной сахарной скульптуре, изображавшей Аквилу.

Город выглядел очень правдоподобно, кондитеры не упустили ни одной детали, даже подъемная решетка на въезде действовала. На самой высокой башне развевались миниатюрные флаги Сарта и Кастеллана.

«Хм», – подумал Кел. Он столкнулся с дилеммой. Конор обязательно отломил бы башенку или на худой конец циферблат от городских часов. И тем самым навлек бы на себя неудовольствие Лилибет и злобные взгляды делегации Сарта. Кел решил пожертвовать правдоподобием ради мира и спокойствия и отвернулся от сахарного города.

– Значит, Джосс, ты хочешь обсудить со мной какие-то личные дела?

Джосс, как всегда, был одет по последней моде. Он явно закапал в глаза магические капли – его зрачки имели форму крыльев. На спине шелковой туники был вышит синий шэньчжоуский дракон, позолоченный хвост чудовища лежал на плече Джосса. Но он выглядел каким-то нервным, что случалось с ним крайне редко. Понизив голос, Фальконет заговорил:

– Вообще-то, я хотел извиниться перед тобой.

Кел удивился. Джосс почти никогда не говорил серьезно и не любил извиняться.

– За что?

– За тот вечер. Когда Шарлон высмеял принцессу из Сарта.

Кел бросил взгляд в сторону обеденного стола. Перед Луизой поставили блюдо пирожков с разными начинками: персиковой, грушевой, вишневой. Она протягивала пирожок Вьен, телохранитель улыбалась и отрицательно качала головой.

– Луиза, – произнес Кел. – Ее зовут Луиза.

– Я хотел, чтобы ты знал: я понятия не имел о том, что затеял Шарлон. Об этом танце. И Монфокон тоже, хотя, по-моему, он решил, что это было забавно.

– А как же. Он наверняка подумал, что это отличная идея, – процедил Кел. – Меня удивляет только то, что Шарлон не угодил тебе.

– Я видел, что тебе это не понравилось, – ответил Джосс, пристально глядя Келу в глаза.

Кел до этого момента не задумывался о том, была ли Конору неприятна жестокость Шарлона; он почему-то решил, что принц слишком занят своими неприятностями и слишком зол на сену Анессу для того, чтобы думать о чувствах и проблемах других людей. Но, возможно, он был несправедлив к принцу. Джосс слыл человеком наблюдательным и замечал то, что ускользало от Монфокона и Ровержа; помимо всего прочего, он хорошо знал Конора.

– Я понял, что тебя это задело… И я хочу сказать, что… неважно, что я думаю о поступке посла Сарта… может, мне и хотелось бы, чтобы все обернулось иначе, но я с тобой, несмотря ни на что. Я верный слуга Дома Аврелианов, но я предан прежде всего тебе.

– Значит, – произнес Кел, – если я захочу, чтобы все вы, все аристократы Горы, относились к Луизе с уважением, как к будущей королеве, ты постараешься повлиять на них?

– Да, хотя это будет нелегко. Люди и раньше недолюбливали Сарт, а после этого грязного трюка их просто ненавидят. Но, – быстро добавил Джосс, – я попытаюсь. Я умнее большинства из них, так что, надеюсь, все будет в порядке.

– И вдобавок ты очень скромный человек, – коварно произнес Кел. – Этого у тебя не отнимешь.

Джосс усмехнулся.

– Я хотел еще кое о чем спросить у тебя, – сказал он. – Насчет той девицы, внучки Майеша. Той, которая танцевала на приеме у Шарлона…

Он замолчал на полуслове и изумленно уставился куда-то за спину Келу. На парчовый рукав Кела легла морщинистая рука.

– Не уделите мне минуту, ваше высочество? Мне нужно побеседовать с вами наедине, – произнес Матье Гремонт.

Джосс поклонился и, прежде чем уйти, бросил на Кела красноречивый взгляд. «Потом ты мне расскажешь, что ему понадобилось».

Кел обернулся к Гремонту. Старик беспокойно озирался; видимо, ему очень не хотелось, чтобы их разговор подслушали.

– Наедине, – повторил он и откашлялся. – Может быть, нам стоит выйти…

– Это насчет Артала? – спросил Кел. Он знал, что не должен спрашивать, потому что это было нехарактерно для Конора, но ничего не мог с собой поделать. – Он возвращается? Скоро?

Гремонт не смотрел ему в лицо.

– Можно сказать и так, – ответил он. – Через несколько недель, если верить письмам. У него были дела в Кутани. Но я хотел поговорить с вами не об Артале, – быстро добавил старик. – О другом.

– Мой дорогой господин Гремонт, – своим самым любезным тоном произнес Кел, – разумеется, я готов обсудить с вами все, что вы пожелаете. – «Например, встречи с бандитами из Лабиринта. И кстати, вы там вообще бывали или это выдумки?» – Но давайте отложим этот разговор на несколько часов. Сейчас мне неудобно покидать гостей; уверен, вы меня понимаете.

Гремонт прошептал:

– Ваше высочество. Мой господин. Ждать нельзя. Понимаете ли, я хотел поговорить с вами о доверии…

– О доверии?.. – повторил озадаченный Кел, но в этот момент зазвонил колокол, означавший, что через несколько минут подадут ужин.

Гости направились к столу, и возникший рядом с Келом Майеш благосклонно улыбнулся Гремонту.

– Идемте, мой принц; вам необходимо приветствовать гостей и сесть, иначе блюда остынут.

Согласно придворному этикету Кастеллана, аристократы не имели права садиться за стол и притрагиваться к еде раньше особ королевской крови; однако Конор обычно игнорировал это правило, считая его дурацким.

Гремонт недовольно нахмурился, но Майеш уже вел Кела к столу. Поднявшись на возвышение, Кел остановился, чтобы поприветствовать сенекса Домицио и сену Анессу. Послы не смогли скрыть изумления, услышав, что ему не терпится посетить Аквилу, Орлиный Город. (Кел подумал, что заграничное путешествие не повредит Конору, и вообще, должен же он был извлечь какую-то пользу из брака с сартской принцессой.)

По дороге к своему креслу Кел обменялся короткими репликами с Шарлоном и Монфоконом. Все это время он чувствовал на себе испытующий взгляд Майеша. Советник разговаривал о чем-то с Джоливетом. Кел знал, что эти двое недолюбливают друг друга, но их объединяли служба королю и королевские тайны. Они напомнили Келу фигуры, изображенные на Дверях Ада и Рая и символизировавшие добро и зло, которые боролись за души людей.

Наконец Кел дошел до своего кресла и сел рядом с Луизой. Вьен сидела по другую руку от девочки, Лилибет – во главе стола, на некотором расстоянии от них. Она была занята беседой с леди Аллейн. Антонетту усадили довольно далеко от матери, напротив Джосса и Монфокона.

Луиза в тревоге посмотрела на Кела. На щеке у нее остался вишневый джем. Конор проигнорировал бы девочку, но он, Кел, не мог так поступить.

– Me scuxia[33], – улыбнулся он. – Прошу прощения. У принца много обязанностей.

– Я уже не надеялась на то, что вы осчастливите нас своим появлением, – враждебно произнесла Вьен на языке Кастеллана. – Неужели вы отказались ради торжественного ужина от своих излюбленных занятий – попоек и флирта с девицами?

Кел не успел ответить; появились слуги с блюдами, и разговоры прекратились. Лилибет заказала на кухне свои любимые маракандские кушанья: тушеных голубей с финиками, каплунов с изюмом и медом, фаршированного вишнями ягненка в гранатовом сиропе. Эти деликатесы соседствовали с национальными блюдами Сарта: каракатицей в черном соусе, фрикадельками, начиненными сухим сыром, цыплятами, маринованными в уксусе, пассателли[34]в ароматном сливочном масле с травами.

Гости вслух выражали свое восхищение изысканными блюдами, и Кел вспомнил свой первый пир во дворце. Вспомнил, как его потрясло изобилие, разнообразие угощения. Ему казалось, что он попал в волшебную сказку. Да, тогда он наелся до отвала.

Теперь это стало всего лишь пищей. Кела нельзя было удивить экзотическими блюдами, он ел просто для того, чтобы утолить голод. А сейчас даже не чувствовал голода. Он пытался игнорировать напряжение, но оно не исчезало, и ему казалось, что где-то у него в животе находится сжатая пружина. Это ощущение отбивало у него аппетит.

Кел подумал: интересно, Вьен волнуется так же, как он? При ней, одетой в обычное платье, не было оружия, да и опасность едва ли угрожала им в сердце Маривента, но, несмотря на все это, она оставалась телохранителем принцессы. Ему хотелось сказать ей, что он ее прекрасно понимает, но вместо этого Кел хмыкнул:

– Попойки и флирт с девицами, значит?

– Да, – ответила Вьен, накалывая на вилку изюм. – Именно этим вы и занимались…

– Я разговаривал с Матье Гремонтом. Ему девяносто пять лет, – перебил ее Кел, – и, хотя он занимается торговлей чаем и кофе, я редко вижу его бодрствующим. Насчет флирта вы преувеличиваете. В его возрасте подобные занятия опасны для жизни.

Вьен изумленно смотрела на него – она явно не ожидала от Конора такой длинной речи.

– Я имела в виду прием, который состоялся позавчера…

– Но это было позавчера, – сказал Кел. – А сегодня уже другой день.

Слуги ходили вдоль стола с большими блюдами и предлагали еду гостям. Кел напомнил себе, что надо взять зайца с засахаренным имбирем и каплунов с корицей, – Конор их обожал.

– Вы хотите сказать, что сегодня все будет иначе? – спросила Вьен.

Она указывала Луизе на разные яства, но девочка отказывалась.

Кел ответил:

– В древней Империи была такая пословица: «Кто ищет недостатки, тот их обязательно найдет».

– Я помню другую древнюю пословицу, – парировала Вьен. – «О человеке можно судить по тому, как он пользуется своей властью».

– Не знал, – сказал Кел, – что в обязанности Черной гвардии входит оценка деятельности королевских особ. И еще замечу: если вы хотели, чтобы Луиза ела за ужином, не следовало ставить перед ней блюдо с пирожками.

Луиза, услышав свое имя, потянула Вьен за рукав.

– Что такое? – спросила она на сартском. – О чем вы говорите? Вьен, я тоже хочу знать.

– Послушайте, видите вон тот гобелен? – обратился к ней Кел на сартском и указал на большое полотнище, свисавшее с хоров. Гобелен закрывал нишу, располагавшуюся под балконом. – Он называется «Обручение с морем». Этот ритуал проводит королевская семья Кастеллана, чтобы поблагодарить море, которое так много дает нам. Король и королева выходят на середину гавани на лодке, украшенной цветами, и бросают в воду золотые кольца. Так мы скрепляем наши отношения с морем и обеспечиваем его благосклонность.

– А мне жалко было бы выбрасывать украшения, – сказала Луиза, и Кел рассмеялся. – Я бы оставила кольцо себе.

– Но этим вы оскорбили бы море, – улыбнулась Вьен. – Представляете, что произойдет, если море разгневается?

Луиза не ответила.

Лилибет поднялась, держа в руке небольшой серебряный колокольчик. По залу разнесся резкий звон.

Музыка смолкла. Королева, как всегда величественная, элегантная, улыбалась гостям. Изумруды сверкали у нее в ушах, на груди, на пальцах.

Возможно, отсутствие ее супруга кого-то и удивило, но люди знали, что следует помалкивать. Король редко посещал пиры, и даже нервные послы Сарта не воспринимали это как оскорбление.

– От имени Кастеллана, – заговорила Лилибет, – хочу поприветствовать делегатов Сарта и принцессу Луизу из Дома д’Эон.

Луиза просияла, услышав свое имя. «Бедный ребенок, – подумал Кел, – уехать так далеко от дома, в чужую страну, по прихоти коварных политиков». Это было все равно что посадить голубку в клетку к ястребам. Конечно, она невеста принца, но это ее не спасет. Да, многие будут добиваться ее благосклонности, но еще больше людей будут строить козни против нее.

– Она приветствует вас, – перевел Кел, и Луиза снова улыбнулась.

Лилибет продолжала говорить: об орле Сарта и льве Кастеллана, о союзе ярости и пламени, о великой империи, которую они построят вместе, о господстве на суше и на море.

Вьен потянулась к графину розового вина, но Кел опередил ее и наполнил ее бокал. Она прищурилась, глядя на него.

– Вы не такой, как… – начала она.

– Не такой, как другие принцы? – переспросил Кел, любуясь своими кольцами. – Я приветлив и очарователен, в отличие от них? Ах, все ясно. Я прекрасен.

Она закатила глаза.

– Не такой, как пару дней назад, – фыркнула она. – Вы не замечали ее. – Она кивнула на Луизу. – А сегодня вы сама доброта и любезность. Может быть, ваше сердце смягчилось, – добавила Вьен, – хотя я в этом сомневаюсь. Никогда не видела принца, у которого имелось бы сердце, которое могло бы смягчиться.

Луиза, которой надоело слушать, как ее соседи говорят на незнакомом языке, грустно вздохнула.

Лилибет закончила свою маленькую речь.

– Вы должны аплодировать королеве, – шепотом подсказал ей Кел и подал ей пример, хотя по этикету наследному принцу не полагалось аплодировать.

Луиза захлопала в ладоши, музыканты снова взялись за инструменты, и когда Лилибет опустилась в кресло, раздались звуки лиора.

Двери для слуг, находившиеся под галереей, открылись, и в зал вошли женщины и мужчины в ярких шелковых костюмах, отделанных золотой тесьмой. Гости одобрительно зашумели: это были бандари. Бандари – танцовщики и танцовщицы – странствовали по Золотым Дорогам, зарабатывая на жизнь своим искусством; они не имели родины, не имели своего языка. Бандари были одеты в короткие облегающие куртки, которые заканчивались чуть выше талии, и низко сидевшие штаны из полупрозрачного шелка. Наряд дополняли золотые атласные туфли.

Они танцевали с распущенными волосами, и на поясах у них звенели золотые монеты. Говорили, что каждый раз, получая плату за представление, бандари оставляет одну монету и надевает ее на цепочку; по длине пояса и количеству монет можно было судить о продолжительности «карьеры» танцора или танцовщицы.

При дворе Джахана существовала своя труппа бандари, и Лилибет восхищалась их искусством. Когда они вошли в зал, королева зааплодировала.

– Мне тоже хлопать? – прошептала Луиза.

Кел покачал головой. Декоративные деревья и кусты убрали, чтобы освободить место для представления; ему было хорошо видно «сцену», потому что кресла напротив него пустовали.

– Пока не нужно, – сказал он. – Делайте, как я, и не беспокойтесь.

Кел испугался, что появление танцоров расстроит Луизу, напомнит ей о том, что произошло на вечере у Ровержей. Но вид бандари заворожил девочку. Они были прекрасны; казалось, эти тонкие, гибкие, грациозные люди появились на свет лишь для танца. Распущенные волосы – светлые, рыжие, черные, каштановые – спадали на плечи.

Вьен не обращала внимания на танцоров; она с подозрением рассматривала Кела. «Мне надо прекратить разговаривать с ребенком», – подумал он. Он знал, в чем дело, почему не может бросить Луизу, отвернуться от нее. Кел сам когда-то был растерянным, одиноким ребенком в этом дворце. Тогда Конор помогал ему: показывал, какой вилкой пользоваться, подсказывал, когда нужно говорить и что именно сказать.

У него зашевелились волосы на затылке – как будто его коснулась призрачная рука. Обернувшись, он увидел, что позолоченная створка приоткрылась. Какой-то человек в плаще вошел в зал и остановился, глядя в сторону стола. Капюшон закрывал его лицо, но Кел узнал эту походку, манеру держаться. Он знал этого человека так же хорошо, как себя самого.

Конор.

Будучи не в силах пошевелиться, Кел смотрел, как принц идет к столу. Бандари занимали свои места, появились слуги с бронзовыми чашами, наполненными розовой водой – видимо, она была необходима для представления. Музыканты настраивали инструменты. Никто, кроме Кела, не замечал Конора, даже Джоливет и Майеш не обратили внимания на вошедшего.

Полжизни Кел учился вести себя, как Конор, предугадывать его поступки, реакцию на те или иные события. Принц шел в тени деревьев, но Кел догадался, что с ним такое. Он видел, что Конор пьян, – он держался за стену, чтобы не упасть.

Но принц был не настолько пьян, чтобы не понимать, где находится и что делает. Он вполне целенаправленно шел к столу, как будто собирался занять свое место рядом с принцессой.

Келу не хотелось даже думать о том, что тогда произойдет. Может быть, извиниться и уйти, соображал он; можно незаметно выскользнуть в Зал Победы, но даже после этого…

Конор дошел до гобелена и двинулся дальше, скользя ладонью по вышивке, изображавшей Обручение с морем. Зазвучал лиор – это означало, что сейчас должен был начаться танец. Лампы стали гаснуть одна за другой, и Луиза ахнула. С потолка падали шарфы из серебристой и черной газовой ткани. Зал превратился в ночное небо, усыпанное звездами. Бандари в сверкающих костюмах начали исполнять свой танец. Это был танец созвездий, понял Кел: они изображали кометы, метеоры, астероиды. Они были пламенем, которое вспыхивало в пространстве между планетами, яркими огнями, мелькавшими на небе.

Они должны были отвлечь внимание.

Пробормотав неразборчивые извинения, Кел поднялся, бесшумно спрыгнул с возвышения, пригнулся и прошел позади стола. Двинулся вдоль стены, по галерее, стараясь, чтобы его не заметили. Музыка заглушала все звуки; в воздухе кружились прозрачные шарфы, мелькали распущенные волосы бандари. Конор остановился около гобелена и уставился на танцоров. Кел подбежал к нему, схватил за полу сюртука, который обнаружился под плащом, и затащил принца под хоры.

Нишу с голыми каменными стенами освещала единственная масляная лампа; гобелен скрывал их от посторонних глаз.

– Кон, – прошептал Кел на ухо вырывавшемуся Конору, – это я. Это я.

Конор обмяк, привалился спиной к стене. Капюшон упал. Короны на нем не было. Он смотрел на Кела налитыми кровью глазами.

– Прости, – произнес он.

Он говорил вполне связно – видимо, все-таки был не сильно пьян, – но очень тихо. Кел почти ничего не слышал из-за музыки, которая играла прямо у них над головой.

– Я бросил тебя. Я думал, что бросаю их, но я предал тебя.

Кел выпустил сюртук принца и сказал:

– И что, по-твоему, должно было произойти? Что они должны были предпринять, получив твое письмо? О чем ты думал? Хотя нет, ты ни о чем не думал, я понимаю. Конор…

– Я думал, что они отменят этот проклятый прием, – прошипел принц. – Я думал, они поймут… я знаю, что обратной дороги нет, это политика, ничего уже нельзя изменить, но все это притворство, эта ложь насчет того, как мы рады свадьбе… что все рады, а не только политики и торговцы, которые разбогатеют на этом…

Он помолчал, сглотнул.

– Я не думал, что они заставят тебя сделать это.

– Это мой долг, Конор, – устало произнес Кел. – Моя служба. Я здесь для того, чтобы играть роль принца. Разумеется, они заставили меня это сделать. А сейчас тебе нужно уйти.

Конор приложил ладони к груди Кела.

– Я хочу все исправить, – объявил он. – Я хочу поменяться с тобой местами. Я пойду туда. Я исполню свой долг.

Келу хотелось спросить его, что случилось, почему он ушел так внезапно и зачем вернулся в разгар банкета. Почему именно сегодня вечером? Но он понимал, что сейчас не время для подобных расспросов. И сказал:

– Кон, ты пьян. Иди обратно в Митат. Ложись спать. Я потом тебе расскажу, что было на пиру. Да и рассказывать особенно нечего.

Конор упрямо выпятил нижнюю челюсть.

– Поменяйся со мной.

– Будет только хуже, – предупредил Кел.

Конор вздрогнул. И Кел вспомнил мальчика с блестящими глазами, который лукаво спросил у него: «И как тебе это? Быть на моем месте?»

Когда же это произошло? Когда погас свет в его глазах? Сейчас глаза Конора походили на две черные дыры, губы были сжаты. Кел подумал: что будет, если тряхнуть Конора, закричать на него; и одновременно ему хотелось загородить его своим телом, защитить от всех опасностей и зла этого мира. Не только от оружия убийц, но и от лжи, от жестокости, от разочарований и отчаяния.

– Я хочу все исправить, – повторил Конор. – Поменяйся со мной.

Кел испустил тяжкий вздох.

– Ну ладно. Хорошо.

Конор сорвал с себя плащ. Сюртук. Кел не помнил, когда он в последний раз видел Конора в такой простой одежде. Он наряжался, даже отправляясь тренироваться на Сеновал. Кел снял парчовый камзол, кольца, корону. Ему стало легче, когда он избавился от нее.

Он протянул все эти вещи Конору, тот быстро накинул камзол и нацепил украшения.

– Штаны… – начал Конор, застегивая пуговицы.

– Штаны я снимать не буду, – твердо произнес Кел, снимая амулет и пряча его в карман черного сюртука Конора. – И вообще, на штаны никто не смотрит.

– Смотрит, уверяю тебя, – возразил Конор, надевая корону.

Поразительно, подумал Кел, как преображает человека тонкий золотой обруч. Корона изменила Конора – нет, наоборот, вернула его, сделала прежним.

– Иначе откуда люди узнают, что сейчас в моде? – Он взглянул на ноги Кела. – Ладно, давай хотя бы сапоги…

Но им не пришлось обменяться ни штанами, ни сапогами. Откуда-то из-за гобелена донесся звук, заглушивший музыку. Вопль, высокий, полный ужаса, потом другой. Музыканты сбились и прекратили играть.

Кел бросился к гобелену и отодвинул его.

– Что?.. – пробормотал Конор, выглядывая из-за его спины.

Они смотрели на происходящее во все глаза. Двери Сияющей галереи были распахнуты настежь, на пороге возникли какие-то фигуры в черном. За спинами у них Кел разглядел ночное небо, луну, огни дворцов и особняков, и у него промелькнула мысль: может быть, это какой-то спектакль, часть развлекательной программы.

Потом он заметил блеск стали и увидел, как упал гвардеец, раненный в живот. По мраморному полу потекла кровь. Сверкнул второй клинок, третий. Келу, как недавно в похожей ситуации, пришло на ум неуместное сравнение со звездами, зажигающимися на небосклоне с наступлением ночи. И он понял: это не спектакль. На Маривент напали.

Махарам,

вы спрашиваете меня о том, как следует действовать в случае возвращения Богини. Вы хотите знать, увидите ли небесный огонь, взглянув ей в глаза. Подобно каждому из нас, вы желаете обрести мудрость и твердую веру.

Будьте же спокойны, махарам. Это бремя нести не вам. Эксиларх – это не просто титул, передающийся от отца к сыну в роду Макаби; отец наследует от сына душу, и душа эксиларха узнает дух Богини в теле смертной женщины. Вам не нужно тревожиться по этому поводу.

У вас иная задача. Когда Богиня придет, вы должны собрать наших людей и вооружить их; ее возвращение означает, что великая опасность грозит не только ашкарам, но и всему миру.

Письмо Даэля Бен-Иуды махараму Изаку Кишону

Глава 25

Воздух над Солтом был напоен ароматами нарциссов и лилий. Лин стояла на крыльце Этце Кебет, нервно поправляя кружева на манжетах и воротнике, приглаживая синее платье. Прикоснулась к шелковому мешочку с травами – талисману, который якобы приносил удачу.

Никогда в жизни она так не волновалась.

Дверь Дома Женщин у нее за спиной отворилась, и появилась группа смеющихся девушек. Ариэль Дорин улыбнулась ей. В другой день Лин нашла бы их веселье заразительным, но сегодня она лишь стиснула правую руку в кулак и мысленно произнесла: «Ты всегда можешь отказаться от этого плана, Лин. Вплоть до последнего момента. Еще не поздно отказаться».

Дверь снова открылась, и вышла Мариам в великолепном платье из светло-голубого шэньчжоуского шелка; манжеты были подвернуты, и виднелась подкладка из атласа шафранового цвета в черную полоску. Ее волосы, как и у Лин, были заплетены в косу и украшены цветами. В этом роскошном платье она выглядела еще более больной и жалкой, чем обычно; на скулах выступил румянец, щеки запали, из высокого жесткого воротника торчала худая шея. Но она улыбалась Лин оптимистично, как всегда.

– Наш последний Праздник, – сказала она и взяла Лин под руку. – С завтрашнего дня мы с тобой официально станем старыми девами.

– Отлично, – отозвалась Лин. – Когда мужчины тобой больше не интересуются, можно перестать изображать очаровательную и любезную девицу.

– Вот это новость, – фыркнула Хана Дорин.

На ней была простая одежда, в которой она работала в саду: серая туника, штаны и грубые башмаки на толстой подошве. Единственной данью празднику стала серебристая шаль, привезенная Джозитом из поездки.

– Впервые слышу о том, что ты пытаешься быть очаровательной и любезной, Лин.

– Это возмутительно, – сказала Лин. – Я протестую.

Мариам рассмеялась, и втроем они направились на площадь Катот. По дороге Лин в подробностях описывала, как именно будет вести себя после этой ночи, когда перестанет быть «девицей на выданье». Будет носить только рваную одежду, говорила она своим спутницам, и только грязные сапоги. Купит себе на рынке ручную крысу и будет выгуливать ее на шелковом поводке. Возможно, заведет еще и кур и даст каждой кличку, и будет рассказывать соседям, что иногда сидит на яйцах, чтобы узнать, не удастся ли ей высидеть цыпленка.

– Потрясающе, – сказала Хана. – Это еще хуже, чем сейчас. Хотя ненамного, – добавила она.

– Кто бы говорил, – съязвила Мариам. – У тебя постоянно грязные башмаки, Хана.

Лин улыбалась, слушая эту перепалку, но ее мысли были заняты другим. Они подходили к центральной площади, и ярко освещенный Маривент был хорошо виден за высокими стенами. Его огни затмевали свет луны.

Лин знала, что сегодня состоится банкет в честь маленькой принцессы из Сарта и по этой причине Майеш не сможет прийти на Теват. Раньше это разозлило бы ее. Дед не счел нужным присутствовать на важнейшем религиозном празднике Солта потому, что Маривент был для него важнее собственного народа.

Но сегодня Лин радовалась тому, что Майеша нет в Солте. Она не была уверена в том, что сможет осуществить свой план, если он будет за ней наблюдать.

На площади Катот было светло как днем. Кованые серебряные лампы раскачивались на ветвях, свечи горели в чашечках из разноцветной вощеной бумаги на длинных столах, покрытых белыми скатертями.

Хана решительно продвигалась сквозь толпу, таща за собой Лин и Мариам. Лин даже приветствовала то, что кто-то ведет ее. Она чувствовала себя раздетой, ей казалось, что ее намерения написаны у нее на лице. «Прекрати», – сказала себе Лин. Этих людей она знала с детства, повсюду были знакомые лица. Рахель смеялась в компании других замужних женщин; Мез в окружении музыкантов сидел у круглого столика и настраивал свой лиор. Кроме нарит – молодых женщин в синих платьях, таких, как Мариам и она сама, – здесь находились молодые мужчины – женихи в непривычных нарядных костюмах. Расположившись за длинными столами, они перешучивались и пили темно-красное вино из серебряных кубков, которые щедро раздавали старшие.

Сегодня праздник, напомнила себе Лин; предполагается, что все счастливы, радуются жизни. Она заставила себя улыбнуться.

– Прекрати это. – Мариам тряхнула ее за руку. – Почему у тебя такое злое лицо?

Хана остановилась под смоковницами. Отсюда хорошо просматривалась площадь. Прямо перед ними находилось свободное пространство, усыпанное лепестками, – площадка для танцев. У подножия ступеней шуламата установили помост. На нем стояло деревянное кресло, увитое цветочными гирляндами. Это кресло предназначалось для махарама. После окончания праздника помост и кресло разбирали и сжигали, и над площадью плыл сладкий запах горящего миндального дерева.

– У меня не злое лицо, – прошептала Лин. – Я улыбаюсь.

– Надо же, верится с трудом.

Мариам посторонилась – Орла Регев, одна из уважаемых матрон Солта, хотела посоветоваться с Ханой. Из перешептываний женщин Лин уловила, что кто-то украсил кресло махарама гиацинтами, хотя все знали, что для этого следует брать нарциссы. Кроме того, вино начали раздавать слишком рано, многие старшие мужчины захмелели, не говоря уже о молодежи.

– О, бедняжка, – с сочувствием произнесла Мариам, когда Орла потащила Хану прочь.

Хана тщетно пыталась объяснить, что махарам даже не заметит, какие цветы украшают его кресло, а Богине, да славится ее Имя, вообще нет до этого дела.

– Ну почему Орла не может оставить ее в покое и позволить хоть немного отдохнуть и развлечься?

– Потому что Орла именно таким образом и развлекается, – сказала Лин.

В этот момент к ним подошел улыбающийся молодой человек. Лин сразу узнала его – это был Натан Горин, старший брат Меза. Он только что вернулся из поездки по Золотым Дорогам.

Подобно всем остальным молодым мужчинам, участвовавшим в Празднике, Натан был одет в простую батистовую рубаху с серебряной вышивкой, и на голове у него красовалась корона из зеленых листьев аралии. Лин почему-то вспомнила другую корону, золотой обруч с крыльями, на блестящих черных волосах. Но у этого человека были медно-рыжие волосы и загорелое лицо. Он протянул Мариам руку с черными татуировками, принятыми у торговцев-раданитов, и весело заговорил:

– У меня есть друг среди музыкантов. – Он подмигнул Мезу. – И мне сказали, что сейчас начнутся танцы. Не потанцуешь со мной?

Мариам порозовела и взяла руку Натана. Мез приветствовал их пронзительной трелью лиора, и Натан с Мариам ступили на танцплощадку.

Глядя на них, Лин ненадолго забыла о своих тревогах. Она покосилась на Меза – тот улыбался. Может быть, это он попросил Натана пригласить Мариам на танец? Неважно, сказала себе Лин; Мариам была довольна, и это главное. Она смеялась, ее глаза блестели, и в лунном свете она не казалась ни больной, ни уставшей.

К ним присоединились другие пары. Лин прислонилась к стволу дерева, смотрела на Мариам и старалась отвлечься от навязчивых мыслей. Она повторяла себе, что надо просто наслаждаться жизнью, пока есть возможность. Окружающие смеялись, беспечно болтали, радуясь предлогу собраться вместе и повеселиться.

Внезапно ей стало холодно. Холодно и страшно.

«Ты должна отказаться от своего плана, – шептал ей внутренний голос. – Ты не можешь так поступить с этими людьми. Они не виноваты в том, что махарам упрям и полон предрассудков. Это уже слишком. Наверняка существует другой способ получить то, что тебе нужно».

Возможно, другой способ существовал, но она пока не нашла его.

– Лин.

Она вздрогнула. Орен Кандель мрачно смотрел на нее сверху вниз. Какой же он высокий, подумала Лин. Ей пришлось задрать голову, чтобы взглянуть ему в лицо. Он хмурился. Короны из листьев на нем не было, и рубаха была простая, без вышивки. Он сухо спросил:

– Потанцуешь со мной?

Лин от изумления не нашлась что сказать. Она механически подала Орену руку и позволила ему увести себя на площадку. От него исходил какой-то слабый кисловатый запах, похожий на запах вчерашнего чая. Пока он неловко исполнял незамысловатые па, Лин думала о том вечере, когда танцевала в последний раз. Когда она выставила себя дурочкой перед людьми с Горы, перед ним; он, Конор, смотрел на нее горько, угрюмо…

Не Конор, сказала она себе. Принц. Она не Майеш, чтобы называть его по имени. И вообще, он ее ненавидит. Она сказала ему, что он испорченный, и вряд ли он простит ей подобное оскорбление.

– Лин, – произнес Орен неожиданно мягким тоном.

Лин даже показалось, что сейчас он скажет нечто вроде «Ты чем-то встревожена» или «Почему у тебя такой грустный вид, ведь сегодня праздник».

– Лин, ты помнишь, как я предложил тебе выйти за меня замуж?

Она едва удержалась, чтобы не поморщиться от досады, и выбранила себя. С чего это она вдруг решила, что Орена Канделя обеспокоит ее «грустный вид»? Если бы он хоть в какой-то степени обладал проницательностью и способностью сопереживать другим, она, возможно, не отказала бы ему тогда.

– Да, Орен, – ответила Лин. – Такие вещи не забываются.

– А ты когда-нибудь задавала себе вопрос, почему я предложил тебе руку и сердце? – Его темные глаза сверкнули. – Несмотря на то, что ты явно неподходящая невеста для нормального мужчины и жить с тобой будет очень тяжело?

Как там говорили Кел и Меррен? «Клянусь серым адом», – подумала Лин.

– Нет, не задавала, – ответила она. – Хотя, должна признаться, сейчас мне стало любопытно.

– Я знаю, что ты сердишься на меня, – продолжал Орен. – Я помог махараму отобрать у тебя книги.

«И просил его изгнать меня из Солта», – со злобой подумала Лин.

– Ты пока не осознаешь этого, Лин, но я думаю, рано или поздно ты поймешь. Я сделал все это только ради тебя. Ради того, чтобы помочь тебе.

– Конфискация книг не поможет мне, Орен.

– Это ты сейчас так считаешь, – возразил он, – но только потому, что заражена грехом. Ты подпала под влияние своего деда, который внушает тебе, что мирская суета важнее всего. Он хочет, чтобы ты стала похожей на этих женщин… – И он кивнул в сторону стен Солта, очевидно, имея в виду жительниц Кастеллана. – Они такие гордые, надменные, считают себя лучше нас. Но я могу спасти тебя от этого развращающего влияния.

– Орен… – Лин хотела отстраниться, но он крепко прижимал ее к себе.

– Подумай о моем предложении, – сказал он.

Его глаза сверкали, но Лин не видела в них ни любви, ни счастья. Он смотрел на нее с отвращением, смешанным с похотью, и Лин почувствовала, что ее сейчас стошнит. Он убедил себя в том, что хочет спасти ее, думала она, но на самом деле хочет лишь изменить ее до неузнаваемости. И Лин невольно сравнила его с Конором. Да, принц тогда был пьян, он не контролировал себя, он, может быть, не соображал, что говорит и делает, – но для него она была… самой совершенной, лучшей, чистой. Так он сказал.

– Я по-прежнему хочу, чтобы ты стала моей женой, – прошептал Орен. – Я хочу… Выйдя за меня замуж, ты вернешь себе репутацию добродетельной, благонравной женщины, брак со мной обелит тебя в глазах махарама и всего Солта…

– Почему? – перебила его Лин.

Орен поморгал.

– Что значит «почему»?

– Почему ты хочешь жениться на мне?

– Помнишь, – сказал Орен, – когда мы были детьми, мы играли в прятки в саду? Никто не мог тебя найти, кроме меня. Я всегда находил тебя рано или поздно. И вот сейчас ты опять потерялась, Лин. Только я могу тебя найти. Без меня ты пропадешь.

Лиор издал фальшивую ноту. Лин обернулась и увидела, что Мез смотрит на нее, вопросительно приподняв брови. «Тебе помочь?»

– Лин, – не отставал Орен, – о чем ты думаешь?

Она едва заметно покачала головой, глядя на Меза, и снова обернулась к Орену.

– Мне вдруг пришло в голову: может быть, Сулеман именно это говорил, когда убеждал Адассу заключить союз с ним и другими королями-чародеями? «Присоединяйся к нам, и будешь в безопасности. Я помогу тебе. Без меня ты пропадешь». Вполне вероятно, как ты считаешь?

Лицо Орена окаменело.

– Но знаешь ли, – усмехнулась Лин, – он, по крайней мере, догадался сказать ей, что любит. А от тебя я не услышала ни слова о любви.

Музыканты прекратили играть. Мез, наверное, не в силах больше смотреть на них двоих, подумала Лин, и она его прекрасно понимала. Она тоже не могла больше смотреть на Орена. Его лицо искажала злобная гримаса, черные глаза пылали ненавистью.

Лин поспешила уйти с площадки для танцев и даже не задержалась около Натана и Мариам. Подошла к столу, взяла серебряный кубок с вином и выпила. Она никак не могла успокоиться. Ее трясло. Она обернулась, обвела взглядом толпу, но Орен исчез, и она позволила себе немного расслабиться.

Орен – это еще не весь Солт, напомнила она себе. Большинство ее друзей и соседей были другими. Орен оставался самодовольным, ограниченным фанатиком и ханжой. А ее друзья понимали ее, как Хана. Сочувствовали ей, как Мез. Они были мудры, как Майеш. (Да, сказала себе Лин, это правда, он мудр, он заботится о своем народе и желает ашкарам добра, хотя не все понимают это.) В свое время старейшины не выступили единогласно за изгнание сына махарама. Ашера изгнали только потому, что этого хотел его отец.

Мез снова начал играть; на этот раз мелодия была медленной, приятной. Лампы рассыпали искры, похожие на рои светлячков. Лин бросило в жар после танца и вина, но по ее спине струился холодный пот.

Она сидела и смотрела на танцующие пары, которые кружились под фонарями. И поняла, что не знает их имен, – эти молодые люди и девушки были на несколько лет моложе их с Мариам. Как будто она смотрела спектакль, представление на Арене. Ей стало больно. Это был ее народ, ее праздник. Но одна песня сменяла другую, луна двигалась по небу, а Лин так и сидела, словно чужая, и смотрела на людей Солта, не делая попытки присоединиться к ним.

– Лин!

Мариам подбежала к ней. Натан шел следом, сунув руки в карманы. У него приятная улыбка, подумала Лин, добрая.

– Ты давно здесь сидишь?

Лин взглянула на часы Ветряной башни и с изумлением поняла, что прошло несколько часов; а ей казалось, будто она рассталась с Ореном пять минут назад. Близилась полночь.

Мариам продолжала:

– Я видела Орена рядом с тобой…

– Все в порядке, – быстро сказала Лин. – Мы танцевали, только и всего. – Она улыбнулась Натану. – Я хотела спросить у тебя…

– Не видел ли я твоего брата на Золотых Дорогах? – подхватил Натан. – Вообще-то, видел. В караван-сарае недалеко от Мазана. Джозит здоров, у него все в порядке, – добавил он. – Он попросил передать привет вам обеим, если я вернусь в Кастеллан раньше него.

– А он не сказал, когда вернется, хотя бы приблизительно? – спросила Лин.

Натан взглянул на нее с легким недоумением.

– Да я его не спрашивал. Он купил себе ручную обезьянку, – ухмыльнулся он. – У одного торговца из Хинда. Она воровала у людей шляпы.

Лин начинала догадываться, что Натан хоть и хорош собой, но умом не блещет.

– Шляпы, – повторила она. – Кто бы мог подумать.

Мариам взглянула на нее с упреком, но Лин видела, что подруга сама едва сдерживает смех.

– В любом случае самое интересное происходит здесь, – сказал Натан. – Наследный принц Кастеллана в Солте? По-моему, такого никогда прежде не случалось.

Лин решила, что пора уже придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение визиту Конора. Допустим, он подцепил неизвестную венерическую болезнь и отчаянно нуждается в ее помощи. Нет, если она начнет рассказывать такое всем подряд, дело кончится тем, что ее арестует Эскадрон стрел.

– Он искал Майеша, только и всего, – ответила Лин.

Мариам улыбнулась.

– Все говорят, что принц собирается увезти Лин на Гору, где она будет жить в богатстве и роскоши.

Лин вспомнила свой последний визит на Гору. Яркие шелка, сверкающие драгоценности. Речи придворных, сладкие и ядовитые. Вспомнила, как плакала от унижения Луиза. Вспомнила бессмысленный взгляд пьяного Конора, прикованный к ней, Лин.

– Что за глупости, – не своим голосом произнесла она. – У принца есть невеста, и потом, он никогда не женится на женщине из народа ашкаров.

– Не женится, – согласился Натан. – Этот союз невозможен. Мы – народ без родины, а короли женятся не на женщинах. Они женятся на королевствах.

Возможно, Натан все-таки не так уж глуп, подумала Лин.

– Но у нас есть родина, – возразила Мариам. – Арам.

– Я проезжал через Арам, когда путешествовал по Золотым Дорогам, – сказал Натан. – Это пустыня. Там не растут даже колючки, негде укрыться, нет жизни, земля и вода отравлены. Путешественники стараются побыстрее убраться оттуда.

Музыка смолкла. Лин взглянула на городские часы. До полуночи оставалось тридцать минут. Сейчас должен был начаться ритуал Богини.

Натан извинился и отошел, но она едва обратила на него внимание. Молодые люди и девушки расходились, как требовал обычай. Танцующие ушли с площадки, смешались с толпой.

Лин почувствовала, что сердце забилось чаще. Она слышала его стук. Руки дрожали. Начинается. Церемония начинается. В дверях шуламата появился махарам.

Старик медленно спустился по ступеням, опираясь на палку, на которой было вырезано имя Арона, первого сына Иуды Макаби, и цифры гематри. Он был облачен в силлон из темно-синей шерсти, с расшитыми бисером рукавами и воротом. Вышивка изображала магические уравнения.

Рядом с ним шел Орен Кандель, глядя прямо перед собой. Он проводил махарама на возвышение, к его креслу, делая вид, что не замечает Лин.

Мез коснулся струн лиора – это был сигнал. Мариам взяла Лин за руку, и они вместе с остальными нарит направились к помосту. Девушки и молодые женщины в синих платьях, с цветами в волосах, смотрели на махарама, который уселся в свое кресло, украшенное цветами. Он обвел взглядом людей, благосклонно улыбнулся. Поднял свой посох и положил на колени.

– Садии Эйзоон, – произнес он.

Так ашкары называли сами себя – «народ, который ждет». Они не пользовались этим словом в общении с мальбушим и другими народами.

– Богиня – наш свет. Она просвещает тьму нашу[35]. Мы в тени, и она с нами в тени; мы в изгнании, и она в изгнании вместе с нами. Но она протягивает руку свою, чтобы озарить наши дни чудесами.

Он поднял посох, и на гладкой деревянной палке, как на живой ветви дерева, распустились цветы и появились плоды миндаля. Несмотря на то что это происходило каждый год, во всех Солтах, каждый раз во время Тевата, в руках всех махарамов, это чудо всегда изумляло людей.

– Наш сегодняшний праздник, – продолжал махарам, – посвящен величайшему из чудес Адассы, которое изменило наш мир и помогло сохранить наш народ. – Он говорил нараспев, и история, которую он рассказывал множество раз, походила на балладу. – Много лет назад, в темные времена, когда Богиню предали, армии Сулемана пошли войной на Арам. Они ожидали легкой победы, но не получили ее. Народ Арама под предводительством Иуды Макаби сдерживал натиск могущественных королей-чародеев Данмора и их бесчисленных армий три долгих дня и три ночи (Королева Адасса сдерживала натиск могущественных королей-чародеев Данмора и их бесчисленных армий два долгих дня и две ночи).

Махарам обвел взглядом собравшихся. Они слышали эту историю каждый год, но все равно Лин видела в его глазах безмолвный вопрос: «Вы можете поверить в это? Можете поверить в это чудо?»

– И когда наконец крепость пала и вражеские армии устремились в Арам, оказалось, что столица пуста. Под покровом ночи Иуда Макаби увел наш народ в безопасное место. Но Сулеман знал, что Богиня осталась.

Он поднялся на крышу Балала, самой высокой башни Арама. Она ждала его там – Адасса, наша Богиня. Ждала во всей своей славе, могущественная и грозная. Ее волосы были пламенем, ее глаза были звездами. Сулеман склонился перед ней, но не мог бежать, потому что ее взгляд приковал его к месту. Она сказала ему: «Пытаясь уничтожить меня, ты приблизил свою погибель. Человек не должен обладать такой властью, как ты, потому что она несет лишь разрушение. И теперь ее заберут у тебя».

Лин закрыла глаза и, сунув руку в карман платья, прикоснулась к гладкой поверхности камня. О, она знала эту историю. Она видела ее во сне, и ей казалось, что она всегда знала ее. Пламя, пустыня. Башня. Она видела встречу Адассы и Сулемана, когда танцевала на Горе в этом мерзком доме, полном мерзких людей. Она видела, как Богиня, которую предал ее возлюбленный, ее единственная любовь, одержала победу и заплатила за это жизнью.

– Богиня протянула руку, – говорил махарам, – схватила Великое Слово, Неназываемое Имя, и вышвырнула его из этого мира. И когда оно исчезло, все магические артефакты были уничтожены. Короли-чародеи погибли на месте, потому что им продлевали жизнь только их черные заклинания. Магические твари исчезли из мира, и армии живых мертвецов рассыпались в прах. Когда башня Балал рухнула и превратилась в пыль, Сулеман, используя остатки своей магии, протянул руки к Богине. Но он схватил пустоту. Она уже ушла в царство теней.

Махарам вздохнул. Его вздох был слышен даже на краю площади. И Лин подумала: что это, магия рассказа или магия Богини? Люди затаили дыхание, никто не шевелился, не издавал ни звука.

Махарам продолжал:

– Это история о великой храбрости и великой жертве, но вы, возможно, спрашиваете себя, зачем мы здесь? Чужаку легко сказать: пойте песнь вашей Богине, если вы верите в нее. Как нам петь песнь Госпожи на земле чужой? Мы долго скитались, но мы не покинуты. Мы долго ждали, но мы не покинуты. Мы рассеяны среди народов Земли, но мы не покинуты. Сейчас родина наша у нас в сердце, и мы ждем. Но мы не покинуты. Богиня вернется и поведет нас к славе и величию.

Лин могла как угодно относиться к махараму, но сейчас это не имело значения. Древние слова, как всегда, потрясли ее до глубины души. Она прикоснулась к подвеске, которую носила на шее, провела пальцами по выгравированной надписи: «Как нам петь песнь Госпожи на земле чужой?» Значит, Кастеллан – чужая земля? Да, подумала Лин, наверное, так и есть. Все земли, все страны для них чужие до тех пор, пока Богиня не приведет их домой.

– Сегодня в каждом Солте, во всех странах, начинается эта церемония, – произнес махарам. – Сегодня прозвучит вопрос, и на него будет дан ответ. Подойдите, нарит, и станьте передо мной. – Он стукнул цветущим посохом по помосту. – Да исполнится Ее воля.

Лин вместе с остальными двинулась вперед; группа девушек походила на медленно текущую синюю реку, а вокруг них читали молитвы. Мариам пробралась к ней; на ее щеках выступил румянец, но Лин не знала, естественный он или это косметика. Она улыбнулась подруге, желая успокоить ее. «Напрасно девицы каждый раз так волнуются, – говорила ей когда-то мать, – это просто древний ритуал. Неужели все думают, что Богиня, пожелав вернуться, будет ждать Тевата? Нет, она придет к нам в столпе огненном, на острие молнии. Одним мановением руки она озарит весь мир».

Девиц было много, и они не сразу выстроились в очередь; до полуночи оставалось десять минут, когда махарам начал задавать вопрос. Нарит подходили к нему по одной. Лин слышала голос старика и ответы, уверенные и четкие, робкие и отрывистые.

– Ты Богиня, вновь пришедшая на землю?

– Нет, это не я.

– Очень хорошо, можешь идти.

Шесть минут до полуночи. А что, если махарам не успеет вызвать ее? Она снова нащупала камень в кармане. Он придавал ей уверенности. Кто-то подбросил дров в костер, золотые искры взвились к небу. Мариам поднялась на помост. Махарам смотрел на нее благосклонно, однако к благосклонности примешивалось нечто вроде снисходительной жалости. «Мы позволили тебе прийти сюда, но это всего лишь формальность. Такая больная и слабая девушка не может быть Ее вместилищем». Он произнес:

– Ты Богиня, вновь пришедшая на землю?

Мариам подняла голову. Ее взгляд был ясным, твердым.

– Нет.

Она отвернулась и, выпрямив спину, отошла к другим женщинам, которые уже дали свой ответ махараму. Лин почувствовала гордость за Мариам, которая не стала ждать, пока ей разрешат уйти. От махарама это тоже не ускользнуло; Лин, подойдя, заметила, что он задумчиво смотрит вслед Мариам. Но выражение его лица изменилось, когда он увидел Лин. Его светлые глаза впились в ее лицо, обшарили ее фигуру, от синих туфель до цветов в прическе.

Она бесстрастно смотрела на него, сложив перед собой руки. Она слышала, как бьется ее сердце, чувствовала, как кровь бежит по жилам. Чувствовала, как пульсирует в кончиках пальцев на руках и ногах, пульсирует в шее, где-то в животе.

Без пяти минут двенадцать.

– Лин Кастер, – заговорил махарам, – сегодня ты в последний раз стоишь передо мной на празднике Теват.

Это был не вопрос, и Лин молчала. Она чувствовала на себе взгляды всего Солта. Однако люди смотрели на нее равнодушно. Никто не ожидал ничего нового. Этот Теват ничем не отличался от остальных. Но Лин… она поняла, что руки дрожат, и спрятала их в складках платья. И только благодаря самообладанию, выработанному за годы врачебной практики, сумела остаться внешне спокойной.

– Говорят, что вся мудрость исходит от Богини, – продолжал махарам.

Лин услышала шепот; махарам никогда не говорил девицам больше, чем требовал ритуал.

– Ты веришь в это, Линнет, дочь Соры?

«Хочет напомнить мне, что знал мою мать». Лин заскрежетала зубами. У нее подкашивались ноги, ладони взмокли.

Она ответила:

– Да.

Махарам, казалось, успокоился.

– Дорогая моя, – сказал он, – ты Богиня, вновь пришедшая на землю?

В детстве они с Мариам плавали в каменных бассейнах в банях Дома Женщин. Одна из них ныряла, а вторая говорила какие-нибудь фразы; нужно было угадать слова, находясь под водой. И сейчас голос махарама тоже доносился до Лин словно сквозь толщу воды, как будто она стояла не на площади, а на дне океана.

«Ты Богиня, вновь пришедшая на землю?»

Лин стиснула руки в кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони, расцарапали кожу.

– Да, – произнесла она. – Да. Это я.

Двери Сияющей галереи повисли на сломанных петлях, и нападающие хлынули в зал. Они были одеты в облегающие шапки и потрепанные военные мундиры красного и черного цветов, на лицах черным и белым гримом были намалеваны черепа. В резком свете качающихся ламп эти люди напоминали монстров из кошмарного сна. Вооружены они были как попало: старыми топорами, булавами, ржавыми мечами. Один размахивал полотнищем с изображением золотого льва, который терзал орла.

Кел вспомнил недавнюю торжественную церемонию на площади и солдат Дворцовой гвардии, оттеснявших в переулки шумных демонстрантов. Он хорошо помнил знамена с вышитым победоносным львом и истекающим кровью орлом. Помнил выкрики, слышанные с террасы дома Ровержей, – «Смерть Сарту! Лучше война, чем союз с Сартом!» – помнил, как члены Семей Хартий смеялись над жалкими оборванцами.

Тогда лица у протестующих не были раскрашены, и оружия у них тоже не было; все это представлялось нелепицей, каким-то балаганом. Теперь Келу стало не до смеха.

Он обернулся, схватил Конора за плечи и толкнул его в нишу. Вытащил из сапога кинжал. Этого было мало. Он понимал, что одним кинжалом не сможет защитить Конора, если дело дойдет до схватки. Он выпрямился, увидел, что принц стоит, привалившись к стене, и наблюдает за ним широко раскрытыми глазами.

– Сиди здесь! – рявкнул Кел. – Не высовывайся.

Он бросил кинжал на пол и ногой толкнул его к Конору. Выглянул из-за гобелена. Прошло всего несколько секунд после появления врагов, но в зале шло настоящее сражение. Шелковая ширма, около которой стоял Джоливет, оказалась повалена, и повсюду мелькали мундиры Дворцовой гвардии. Человек пять гвардейцев устремились к столу, окружили королеву и советника. Вьен загородила собой Луизу. Она кричала на солдат; Кел не мог разобрать слов, но догадывался, что ей нужно. Она требовала, чтобы они защищали принцессу, требовала, чтобы ей, Вьен, тоже дали оружие.

Танцоры разбежались, некоторые спрятались в искусственном лесу; Кел видел в полутьме их яркие костюмы, блестящую золотую мишуру. Половина гвардейцев устремилась навстречу нападающим с мечами наготове. Второй искусственный лес, лес из стали.

Солдаты и повстанцы встретились в центре зала, раздался звон оружия, и Кел почувствовал резкий металлический запах. Пахло кровью.

Убитый гвардеец распростерся на мраморных плитах у входа в Галерею, глядя в потолок остекленевшими глазами. Черный с серебром шарф, зацепившийся за ветку дерева у него над головой, раскачивался на сквозняке. Кел бросился на пол и, оттолкнувшись ногой от стены, поехал по гладкому полу, словно по льду. Он узнал солдата – это был один из тюремщиков, которые недавно впустили его в Ловушку на свидание с Фаустеном. «Пусть он пройдет через дверь беспрепятственно», – произнес Кел про себя слова молитвы, взялся за рукоять меча, торчавшего в животе убитого, и дернул. Клинок выскользнул из раны, и Кел почувствовал, как он задел ребро.

Он поднялся на ноги. Теперь он был вооружен. И…

– Проклятье, – прошептал он.

Конор не послушался его и не стал сидеть под гобеленом. Он вышел из укрытия с кинжалом в руке. Кел беспомощно наблюдал за тем, как он бросается на повстанца с раскрашенным лицом, сбивает его с ног. Потом Конор вонзил кинжал в спину Черепа, выдернул его, и кровь, хлеставшая из раны, забрызгала золотую парчу.

Кел начал пробираться обратно к Конору. Ему приходилось переступать через трупы солдат и мятежников. Мраморный пол был скользким от крови. На него напал какой-то Череп в черном мундире – Келу некогда было придумывать им другие имена. Он парировал выпад врага, нанес мощный удар. Меч вошел между ребрами, кровь выступила на губах умирающего и потекла по подбородку, смешиваясь с белым гримом.

Некоторые аристократы тоже вступили в бой. Джосс Фальконет размахивал тонкой серебристой шпагой. Монфокон извлек из-под кружевной манжеты кинжал, ловко перерезал горло одному из Черепов, потом с самым непринужденным видом взял со стола свой бокал и допил остатки вина.

Шарлон врезался в толпу сражавшихся, словно бык; оружия у него не было, но он в нем и не нуждался; он действовал огромными кулаками.

Леди Сарду достала из-за корсажа узкий кинжал-мизерикорд с рукоятью, усыпанной драгоценными камнями, и яростно атаковала ближайшего врага.

В этот миг Кел понял, что поступал правильно, когда брал с собой оружие на заседания в Палате Солнечных Часов.

Он привык в опасной ситуации сосредотачиваться исключительно на Коноре, но сегодня он не мог не думать об Антонетте. Принца он видел – тот сражался с новым врагом, полностью игнорируя правила поединка на мечах, которые вдалбливал им Джоливет. А девушки нигде не было. Необходимость держать в голове сразу несколько вещей напрягала Кела, и он растерялся. Он ничего не мог с собой поделать; он приказывал себе отвлечься от Антонетты, однако это было бесполезно, он машинально искал ее взглядом. Искал среди гвардейцев и врагов в черных мундирах фигурку в золотом шелковом платье…

Наконец он увидел их с матерью неподалеку от дверей. В ее руке блестел кинжал. Леди Аллейн, белая как мел, жалась к стене, а Антонетта бесстрашно наступала на вооруженного бандита. Девушка пнула врага в колено, потом умелым выпадом ранила в плечо. «Она не зря тратит время и деньги на эти тайные уроки фехтования», – подумал Кел. Череп упал, зажимая рану, а Антонетта схватила за руку оцепеневшую от страха мать и потащила прочь из зала.

Несколько человек последовали их примеру, явно считая, что снаружи безопаснее; однако для того, чтобы добраться до выхода, необходимо было в буквальном смысле слова прорубить себе дорогу.

Кел продолжал двигаться к Конору. Каждый шаг давался ему с трудом. Он обезглавил одного врага, пригнулся, чтобы перерезать сухожилия на ногах другому, но не стал добивать упавшего противника. Голос разума говорил ему, что кое-кого нужно оставить в живых. Их можно будет допросить. У этого нападения были подстрекатели, организаторы, была какая-то причина, о которой Келу оставалось только догадываться…

Со стороны обеденного стола донесся женский крик. Кел оглянулся и увидел, что из плеча сены Анессы торчит черная стрела. «Нет, это не стрела, – подумал он. – Это дротик из арбалета…»

Анесса рухнула на пол, обливаясь кровью. Луиза завизжала и неожиданно вырвалась из рук Вьен – всего на несколько мгновений, но этого оказалось достаточно. Кел не успел обернуться, чтобы взглянуть, откуда был произведен первый выстрел, а в воздухе уже просвистел второй дротик. Он попал Луизе в грудь и отшвырнул ее назад.

Принцесса отлетела к стене. Должно быть, острие дротика, который пронзил ее тело насквозь, застряло в щели между мраморными плитами. Потом выяснилось, что именно это и произошло. Луиза, которая умерла мгновенно, оказалась приколота к стене за обеденным столом, как те бабочки, которых Кел видел в квартире Меррена.

Вьен издала страшный, леденящий кровь вопль и бросилась на тело Луизы. Кел не мог на это смотреть; он отвернулся и заметил какое-то движение на хорах, над большим гобеленом…

Хоры. Конечно, это же самая выгодная позиция для стрелка.

Кел бросился бежать. Впервые в жизни в минуту опасности он бежал не к Конору, а в противоположную сторону. Он взлетел по винтовой мраморной лестнице, распахнул двери, ворвался в помещение. На полу валялись музыкальные инструменты, перевернутые стулья. Но хоры были пусты.

Кел хотел развернуться и уйти, однако в последний момент обратил внимание на окно в противоположном конце галереи.

Это было самое обычное подъемное окно; оно было открыто, занавеска колыхалась на ветру. Но Кел хорошо знал план здания: окно выходило на крышу.

Еще несколько секунд, и он уже протискивался наружу. Поскользнулся на черепице и чуть не упал. Здесь было почти так же светло, как на хорах, – яркая луна заливала крышу и здания Маривента белым светом. И в этом свете Кел сразу же увидел фигуру человека. Тот стоял на краю крыши и смотрел вниз, на город.

У его ног лежал арбалет.

Кел закричал и, спотыкаясь, побежал к убийце. Потом он не мог вспомнить, что именно кричал. Наверное, что-то вроде: «Кто ты такой? Кто заплатил тебе за это?» В любом случае ответа он не получил.

Убийца не пошевелился; казалось, он даже не слышал Кела. Это был стройный, высокий человек, облаченный в какую-то облегающую черную одежду, эластичную, как вторая кожа. Кел не мог понять, кто перед ним, – мужчина или женщина, юноша, девушка или человек среднего возраста, уроженец Кастеллана или иностранец. Он знал только одно: неизвестный не боится высоты.

Когда он приблизился, убийца в черном медленно обернулся, и Кел чуть не заорал от ужаса. У человека не оказалось лица. По крайней мере, Кел не видел его. Только гладкий темный овал. Черный костюм из странного материала скрывал его тело целиком.

Но Кел почему-то был уверен, что убийца улыбается.

– Ловец Мечей. – Голос напоминал шипение змеи. – Киралар. Ты расстроил мои планы. Но не бойся, сегодня ты не умрешь. Твое время еще не пришло.

– Это утешает, – ответил Кел. – Но надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что не могу тебе поверить.

Он сделал еще один шаг вперед. Кел не мог сказать, наблюдает ли за ним черная фигура. У нее не было глаз, только черные провалы на темно-сером лице.

– Ты стоишь на пороге исторических событий, Ловец Мечей, – произнесла фигура. – Сегодняшний день знаменует собой начало падения Дома Аврелианов.

– И ты явился, чтобы ускорить это падение? – воскликнул Кел, охваченный яростью и отчаянием. – Ты готов пролить кровь ребенка ради того, чтобы их уничтожить?

Убийца усмехнулся.

– Падение подстерегает тебя на каждом шагу, – сказал он. – Смотри, куда ступаешь.

Стремительным, неуловимым движением убийца подхватил свое оружие и прыгнул. Не на Кела, а вниз. Келу даже показалось, что он на миг завис в воздухе, прежде чем исчезнуть.

Кел медленно подошел к краю крыши, опустился на колени, уцепился за какой-то выступ и осторожно вытянул шею. У него кружилась голова. Он думал, что увидит на каменных плитах неподвижное тело, расползающуюся вокруг лужу.

Но внизу ничего не было. Двор оказался пуст. Только кипарисы покачивались на ветру. Кел подполз ближе к краю…

«Ты расстроил мои планы».

Наверняка у этого негодяя был третий дротик, предназначенный для Конора. «Лучше смерть, чем союз с Сартом». Выругавшись, Кел побежал обратно к окну.

Кел отсутствовал всего несколько минут, но, когда он вернулся в Сияющую галерею, ситуация в корне изменилась. И причиной тому была Вьен.

Потом ему рассказывали, что после гибели Луизы Вьен вскочила на стол и прыгнула на какого-то гвардейца; оба рухнули на пол, и когда телохранительница поднялась, в ее руке блестел меч.

Она прорвалась сквозь кольцо гвардейцев и бросилась на врагов. Со стороны казалось, что меч – это продолжение ее руки. Он обрушился на ближайшего повстанца, и отрубленная голова покатилась по полу. Из обрубка шеи забил алый фонтан, обезглавленное тело рухнуло на колени и накренилось, как тонущий корабль. Убитый еще не успел упасть на пол, а Вьен уже спрыгнула с возвышения и устремилась в гущу схватки. Кровавые следы туфель тянулись за ней по белому полу.

Как раз в этот момент Кел появился в зале, держа наготове меч. В первую очередь он поискал взглядом Конора и заметил его рядом с Джоливетом. Золотая одежда принца была исполосована, белая меховая опушка покрылась багровыми пятнами.

Но это была не его кровь. Он не был ранен. Он нашел где-то оружие и, похоже, успел зарубить несколько человек. Конор стоял неподвижно, не сводя взгляда с Вьен д’Эсте. На нее смотрели все.

Кел никогда не видел воина Черной гвардии в бою. Ее клинок сверкал, словно молния, вырывающаяся из ладони Айгона. Вьен прыгала и вращалась, убивала врагов одного за другим, оставляя за собой потоки крови и горы трупов.

Она была северным ветром, Ветром Войны. Она была кометой из холодной стали. Она была Госпожой Смерть, которая перерубает нить человеческой жизни.

Для остальных не осталось работы. Пока Вьен сражалась, телохранители выводили аристократов во двор. Зал быстро пустел. Кел увидел за спинами гвардейцев королеву и Майеша; леди Гремонт, бледная от потрясения, опиралась на руку солдата. Фальконет и многие другие отказались от сопровождения Дворцовой гвардии и шагали, высоко подняв головы, как будто их оскорбляло предположение о необходимости охраны.

Конор заметил Кела и поманил его к себе. Кел пошел по залу, переступая через тела, стараясь не поскользнуться на алых лужах.

Услышав стон, он огляделся. Увидел разорванный рукав, седые волосы. Белую бороду, забрызганную кровью.

Матье Гремонт.

Кел опустился на колени рядом со стариком и сразу понял, что ничем не сумеет ему помочь. Из груди Гремонта торчал кинжал; рукоять оказалась отломана, остался только широкий клинок.

Было чудом, что он еще дышал. Кел осторожно коснулся его плеча.

– Гремонт, – пробормотал он с трудом. – Гремонт. Все будет хорошо.

Веки старика дрогнули. Глядя на Кела красными слезящимися глазами, он прошептал:

– Я же сказал вам… нам надо было поговорить. Срочно…

Он закашлялся. Кел молчал. Гремонт, видимо, принял его за Конора. Он снял талисман, но половина ламп в зале погасла, старик умирал, а у них с Конором были одинаковые глаза, волосы. Естественно, несчастный ошибся…

– Никому не верьте, – хрипел Гремонт. – Ни матери, ни советнику, ни друзьям. Никому на Горе нельзя доверять. Доверяйте только собственным глазам и ушам, иначе Серый Змей придет и за вами.

Серый Змей? Должно быть, Гремонт имел в виду Темного Провожатого, лодочника с головой змеи, который встречал умерших на пороге загробного мира и вез их в царство Анибала.

– Я не знал, что это произойдет так скоро, – говорил Гремонт. – Боги простят меня. Я не знал, когда это случится, что это начнется сегодня, но я знал, что они собираются делать. Они пришли ко мне… я не хотел… я не мог…

Старик захлебывался кровью.

Кел машинально сжал его плечо.

– Гремонт, – прошептал он. – Благодарю вас. Вы исполнили свой долг.

Но он напрасно надеялся утешить умирающего. Глаза Гремонта закатились, он судорожно вцепился в рукав Кела и испустил дух. Кел сразу понял, что старик умер, ему даже не нужно было искать пульс.

– Пусть он пройдет через дверь беспрепятственно, – шепотом произнес он молитву, уже во второй раз за этот вечер.

Кел поднялся на ноги, думая о Короле Старьевщиков. Андрейен настаивал на том, что нужно поговорить с Гремонтом. Может быть, если бы Кел прислушался к словам преступного короля, трагедии удалось бы избежать.

Он заставил себя сосредоточиться на текущем моменте. Никто, кроме него, не обратил внимания на смерть Гремонта. Сражение подходило к концу. Вьен схватилась с последним Черепом, крупным мужчиной, вооруженным зазубренным бронзовым мечом. Возможно, его уже ранили, но крови не было заметно на черной куртке, зато Вьен вся покрылась кровью. На ее лице засохли багровые брызги, платье потяжелело. Телохранительница потеряла туфлю, и ее босая нога тоже была окровавлена. Она походила на демона из кошмарного сна, однако была вполне реальна, слишком реальна.

Вьен пригнулась, увернулась от меча врага, а потом стремительным и точным ударом срезала верхушку его черепа.

Убитый повалился в лужу крови. Вьен обвела зал мутным взглядом, как будто все это время находилась в трансе и не могла очнуться. Она не сразу поняла, что сражаться больше не с кем. Кроме нее в Сияющей галерее осталась только кучка гвардейцев, легат, Кел и Конор.

И мертвые. Мертвых оказалось больше всех.

Вьен обернулась к возвышению, на котором недавно сидели гости. К счастью, кто-то вытащил из груди Луизы дротик и положил тело на стол. Она лежала среди перевернутых канделябров и разбитых тарелок и выглядела очень маленькой. Белое кружевное платье стало алым.

– Сена д’Эсте, – обратился к ней Конор. Он говорил негромко, серьезным, убедительным тоном. – Мы выясним, кто за этим стоит. Мы покараем виновных. Сарт будет отмщен. Принцесса…

– Это ты виноват. – Вьен говорила очень медленно, как будто за эти полчаса успела забыть язык Кастеллана. – Если бы не ты, она осталась бы дома. Она не должна была приезжать сюда.

– Нет, – сказал Конор. – Не должна. Но это произошло без моего ведома.

Вьен качала головой, пристально глядя на принца.

– Это ты виноват, – повторила она и, подняв меч, бросилась на Конора.

Джоливет закричал. Гвардейцы устремились на помощь к принцу. Конор не пошевелился – видимо, потрясение было слишком сильным.

Сверкнула сталь. Зазвенели мечи. Кел очутился между Вьен и Конором. Он даже не помнил, как бежал к ним; только что он был там, а сейчас – здесь, перед принцем, его тело и его меч защищали Конора от убийцы.

– Кел Анджуман, – хрипло произнесла Вьен, – отойди. Я не буду повторять дважды.

Их взгляды встретились.

– Ты была права. Я охраняю его, как ты охраняла Луизу.

Ему показалось, что она прислушалась к его словам, смягчилась, передумала – но в ее руке вспыхнула серебристая молния, и Кел едва успел отразить выпад. Удар вышел таким сильным, что он пошатнулся. Ловца Мечей обучали, хорошо обучали, но ему было далеко до Вьен. Кел понял, что сартская воительница сейчас оттеснит его к стене и там убьет. Он был бессилен что-либо сделать.

Он услышал голос Джоливета:

– Ничего не выйдет. Это же воин Черной гвардии, Конор, вы погибнете. Конор…

Кел отступал. До стены оставалось несколько шагов. Вьен занесла над головой меч…

И оторвалась от пола, как марионетка, которую подняли за ниточки. Женщина упала на спину, клинок зазвенел, ударившись о мраморные плиты.

Конор издал какой-то сдавленный возглас, потом пробормотал:

– Отец.

Да, это был Маркус. Он возвышался над Вьен, как гигант из сказки, – одетый в простую черную куртку и штаны, а на руках его, как всегда, были черные перчатки, однако оружия он не взял. Кел оглянулся; в дверях зала стоял Майеш. Должно быть, это он привел короля. Но зачем?..

Вьен в это время успела подняться на ноги и взяться за меч. Ее глаза горели, как у воинственного божества. Она прыгнула к королю и замахнулась.

Неуловимым движением Маркус поднял руку и схватился за клинок. Кел не верил своим глазам. Он знал, что это невозможно, – даже если бы следы от ожогов у него на руках задубели, как подошвы, меч разрезал бы его кисть надвое. Но король поймал клинок, словно ветку, вырвал его из руки Вьен и отбросил в сторону. Женщина пошатнулась.

Конор сказал что-то. Кел не расслышал его слов, но ему показалось, что он произнес нечто вроде «Ты не можешь». Но он сомневался, и переспрашивать было некогда.

Маркус вцепился в плечо Вьен, поднял ее без видимых усилий, как недавно на берегу моря поднял Фаустена, и швырнул на стену.

Кел вскрикнул. Он знал, что никогда не забудет этот тошнотворный хруст. Вьен сползла по стене. Джоливет, выхватив меч, подбежал к ней. Наклонился, коснулся пальцами ее шеи и покачал головой.

– Мертва, – произнес он, снял алый плащ, отделанный золотым галуном, и прикрыл тело.

Кел удивился. Так мог бы поступить солдат на поле боя, увидев тело убитого товарища. Возможно, Джоливет прикрыл ее тело из уважения к Черной гвардии, если не к самой Вьен.

Кел взглянул на короля, ожидая какой-то реакции, но тот уже как будто забыл об убитой. Он подошел к Конору, прикоснулся к его разорванному золотому камзолу и прищурился.

– Твоя кровь, – хрипло произнес он. – Это твоя кровь, дитя?

Кел перехватил взгляд Майеша. «Странная манера спрашивать человека, не ранен ли он». Но если советник и счел это странным, то не подал виду. Он наблюдал за этой сценой бесстрастно, скрестив руки на груди.

– Нет, – холодно ответил Конор. Было ясно, что ему хочется отойти подальше от отца, но Маркус, казалось, не замечал этого. – Я не ранен.

– Хорошо. – Маркус отпустил сына и повернулся к Джоливету. – Королева. Моя супруга. Где она?

Джоливет ничем не выдал своего удивления, лишь моргнул несколько раз.

– В Карселе, ваше величество. Вам следует присоединиться к ней, – добавил он. – Монсеньер Конор…

Конор жестом остановил его.

– Они все мертвы? Те, кто на нас напал?

– Да, – ответил Майеш, не трогаясь с места. – Госпожа из Черной гвардии позаботилась об этом. В живых не осталось никого.

Конор был бледен, и кровь, размазанная по лицу, придавала ему жутковатый вид.

– А послы Сарта?

– Убиты.

– Это означает войну?

– Да, – произнес Майеш. – Скорее всего.

Конор втянул воздух сквозь зубы.

– Сейчас не время рассуждать об этом, советник! – рявкнул Джоливет. – Возможна вторая атака. Мы должны отвести королевскую семью в Карсел.

Майеш молча кивнул, но солдаты Дворцовой гвардии не ждали его разрешения: они повиновались Джоливету. Несколько человек окружили короля, два воина сопровождали Конора. Кел старался не отставать.

Когда они вышли на улицу, Кел вздохнул с облегчением. Только сейчас он осознал, какой тяжелый запах крови и смерти стоял в Сияющей галерее. Он жадно вдыхал чистый и прохладный ночной воздух.

На небе мерцали созвездия. Кел оттолкнул недовольного гвардейца и пошел рядом с Конором.

Они проходили через сад, соединявший два внутренних двора. На ветвях деревьев еще горели разноцветные фонарики, но свечи, расставленные вдоль мощеной тропы, затоптали нападавшие и спасавшиеся бегством гости. Раздавленные куски воска валялись в траве.

Неожиданно Конор остановился и скорчился у стены. В лунном свете Кел разглядел, что принц содрогается всем телом. Его тошнило. Кел, конечно, не в первый раз видел, как Конора рвет, но раньше ему было плохо после попоек. А сегодня его впервые тошнило от потрясения, от горя, от отвращения…

Пошатываясь, Конор поднялся на ноги и вытер губы рукавом камзола из золотой парчи. Кел заметил синяки у него на лице, порез на щеке, на который, как ему показалось, требовалось наложить швы.

Принц положил руку на локоть Кела, и Кел вспомнил, как совсем недавно тот шел по Галерее, держась за стену, чтобы не упасть.

– Я был к ней… я плохо обращался с ней, – едва слышно произнес Конор. – С девочкой.

«Он до сих пор не может заставить себя произнести ее имя».

– Послы Сарта превратили Луизу в свою пешку, – тихо ответил Кел и огляделся.

Король удалялся в сопровождении Джоливета и гвардейца; его широкие плечи были расправлены.

– Ты ни в чем не виноват.

– Нет, я виноват, – возразил Конор. – Я думал, что я умнее всех, что нашел идеальное решение. Хотел произвести на них впечатление – на Джоливета, на мать, на отца. На Бенсимона. Я скрыл от них правду, потому что так подсказали мне тщеславие и гордыня, и теперь за мою гордыню другие люди поплатились жизнью. Это… – он махнул рукой в сторону дверей Сияющей галереи, – это произошло из-за меня. И я должен разбираться с последствиями.

– Ты пытался решить свою проблему в одиночку, – вздохнул Кел. – Но мы не должны решать проблемы в одиночку. – Он взял Конора за лацкан. – Иди в Карсел. Я не могу пойти туда с тобой, ты это знаешь. Но ты должен оставаться там вместе с родителями до тех пор, пока солдаты не осмотрят территорию и не сообщат, что все в порядке. Это лучшее, что ты сейчас можешь сделать.

«Потому что у меня есть свои дела. Я должен сделать то, что нужно было сделать раньше. Я должен был совершить неизбежный выбор, пойти другим путем, чтобы защитить тебя. Но я не могу говорить об этом. Тебе нельзя об этом знать».

В глазах Конора отражалась луна.

– Она сказала, что я испорченный, – пробормотал он. – Ты думаешь, я безнадежен?

– Не бывает безнадежно испорченных людей, – ответил Кел, и в этот момент к ним подошел Джоливет – Конор ушел с ним.

Они направились прямо по траве в Карсел под охраной Дворцовой гвардии. Майеш задержался рядом с Келом, глядя на небо, – как будто, подобно королю, желал найти среди звезд ответы на свои вопросы.

– А как другие Семьи Хартий? – осторожно спросил Кел. – Они в безопасности? Госпожа Аллейн…

– Антонетта вернулась в свое поместье, – холодно произнес Майеш. – Она не пострадала. Никто из аристократов не пострадал. Сегодня их будут охранять тщательнее обычного, – добавил советник. – Охрана королевской семьи тоже, разумеется, будет усилена. А где ты собираешься провести ночь?

– Укроюсь где-нибудь и постараюсь никому не попадаться на глаза, – ответил Кел, отступая. – Обо мне не беспокойтесь.

– А кто тебе сказал, что я беспокоюсь? – бросил Майеш, но Кел уже шагал по газону по направлению к Северным воротам.

Он старался держаться в тени, подальше от стражников, которые патрулировали сады и дворы. Пахло жимолостью и кровью. Часто попадались вещи, в спешке брошенные аристократами, танцорами и слугами, бежавшими из Сияющей галереи: светлая перчатка, напоминавшая отрубленную кисть, цепочка, «яблоко», вырезанное из граната, флакон магических капель, смятый золотой кубок. Украшения сверкали в траве, словно капли росы.

Келу стало нехорошо, когда он пересекал пустой двор, где совсем недавно играли Вьен и Луиза. Он прошел под аркой, растолкал солдат Дворцовой гвардии, охранявших резиденцию наследника. Некоторые в недоумении оглядывали его, но никто не расспрашивал. Кел не знал бы, что отвечать, если бы кто-нибудь стал задавать ему вопросы.

Северные ворота были уже близко. Кел вышел из тени здания, и над ним раскинулось звездное небо. Он видел город, золотые ленты улиц, мерцающие отражения фонарей в воде каналов. Стены Солта.

Кел знал, что быстро доберется до места назначения. Он думал, что уже давно миновала полночь, но часы на башне показывали только без нескольких минут двенадцать.

Внезапно у него за спиной раздался голос.

– Кел Сарен, – произнес Джоливет. – Куда это ты собрался?

«Да. Да, это я».

На площади воцарилась полная тишина. Лин не смотрела ни вправо, ни влево – она смотрела прямо перед собой, на махарама. Его морщинистая рука сжала посох из миндального дерева, костяшки побелели, и казалось, что он сейчас сломает толстую резную палку.

– Что ты сказала, девчонка?

– Я сказала «да», – ответила Лин.

Она ощущала странную легкость. Она все-таки сделала шаг в пропасть, и цепляться было больше не за что. Лин падала, но это падение принесло ей неожиданное облегчение.

– Богиня вернулась во мне.

Люди наконец начали переговариваться, сначала вполголоса, затем громче. Лин услышала среди прочих голос Ханы, испуганное восклицание Мариам. Горло сжал спазм. «Не бойся, Мари. Это ради тебя. Я делаю это ради тебя».

Махарам наклонился вперед. В полумраке его неподвижное лицо было похоже на деревянную маску.

– Ты должна понимать, что тебя ждет, если выяснится, что ты солгала, – произнес он сухо.

Лин сомневалась в том, что понимает это до конца; насколько ей было известно, никто до сих пор не лгал во время ритуала Богини. Никому это даже в голову не приходило.

– Я не лгу. – Она твердо встретила его взгляд. – Именем Адассы, именем Арама я клянусь вам: я Возрожденная Богиня. Ее дух обитает во мне.

Махарам поднялся на ноги. Ей показалось, что он лишился дара речи. Толпа шумела; голоса людей сливались в неопределенный гул, похожий на жужжание роя пчел.

– Если она утверждает, что она Богиня, к ней следует относиться соответственно; так говорит закон, – произнесла Хана неожиданно твердым голосом.

Снова шум, споры. Лин не сводила взгляда с часов на башне. Минутная стрелка приближалась к двенадцати.

Три минуты.

«Все должно произойти ровно в полночь. Все благородные соберутся на этом их пиру. Роверж и его проклятый сын будут там. Я хочу, чтобы они увидели это своими глазами. Огненные письмена моего мщения загорятся на небосклоне».

– Ее следует испытать. – Это говорил Орен Кандель. Его голос дрожал от ярости. – Следует обратиться к Санхедрину, махарам.

Но махарам продолжал смотреть на Лин. У его рта обозначились резкие складки.

– Почему в этом году, в твой последний Теват? У тебя было пять (семь?) лет. Пять (семь?) раз ты могла объявить себя Богиней. Почему ты… почему она молчала?

– Богиня объявляет о своем появлении тогда, когда считает нужным. – Голос принадлежал Мариам. Она стояла, высоко подняв голову, не обращая внимания на любопытные взгляды окружающих. – Она ждала, пока мы будем готовы. Лин была готова уже давно.

Махарам хрипло произнес:

– Богиня не может прийти в облике женщины, которая презирает законы нашего народа…

Минутная стрелка дрогнула. Осталось шестьдесят секунд.

– Я могу доказать, что говорю правду. – Лин развела руки в стороны. Шуршал подол ее платья, позвякивали бусины. У нее шумело в ушах. – Богиня возвращается в столпе огненном, на острие молнии. Одним мановением руки она озарит весь мир.

Тишина встретила ее слова. Лин слышала свое дыхание. Чувствовала на себе взгляды десятков людей. У нее в глазах потемнело от ужаса – от ужаса, который она усилием воли гнала от себя до этой минуты. Было безумием делать ставку на планы неизвестного человека – ведь с того момента, как она услышала разговор преступников в Черном особняке, могло произойти все что угодно.

Ее изгонят, как сына махарама. Она потеряет все: семью, близких и друзей, дом, способность исцелять…

Сначала вспыхнул свет. Золотая вспышка озарила небо, за ней вторая, третья – как гирлянды из огненных цветов. Мгновение спустя Лин услышала грохот, приглушенный расстоянием. Гул взрыва, скрежет металла и треск дерева.

«Две длинных тонны чистого черного пороха. Корабли сгорят прежде, чем спасатели успеют подобраться к ним».

Яркое сияние, подобное свету восходящего солнца, возникло за стенами Солта, и на фоне золотого неба четко вырисовывались черные фигурки стражей-шомрим.

Лин уронила руки.

Махарам, рухнув в кресло, уставился на нее в ужасе и недоумении.

В городе зазвонили пожарные колокола. Лин знала, что сейчас Бдительные бегут по улицам к пристани, где были пришвартованы спасательные лодки. Аристократы с Горы наблюдают за пожаром. Кел видит оранжевое зарево. Принц видит его. Он не думает о ней; взрыв и пожар не имеют к ней никакого отношения, по крайней мере, там, в большом мире.

Словно сквозь вату, до Лин доносились голоса шомрим, которые спустились со стен: шесть самых больших кораблей флотилии Ровержей превратились в черные обгоревшие скорлупки. Они загорелись внезапно, никакого нападения не было.

В первый раз с того момента, как объявила себя Богиней, Лин решилась взглянуть на людей, собравшихся на площади. На свой народ.

Мариам в волнении прижимала руку к губам. Натан качал головой. Мез озабоченно хмурился. Чана стояла прямо, ее глаза сверкали.

И еще она видела Орена – Орен смотрел на нее с ужасом и отвращением.

– На колени, – стальным голосом произнесла Хана. – Садии Эйзоон, на колени перед Богиней. Преклоните колени!

И они повиновались: все упали на колени перед Лин – молодые и старые, убежденные и недоверчивые, и пламя пожара, пылавшего в гавани, озаряло их лица. Даже Орен, который не верил ей, вынужден был последовать примеру остальных.

Лин не могла смотреть на это. Хана, Мариам, Мез… Она не хотела, чтобы они преклоняли колени перед ней, ей даже в голову не пришло, что такое может произойти, когда она обдумывала свой план. Ей стало нехорошо. А потом она с ужасом подумала о том, что скажет Майеш, когда вернется и узнает о совершенном ею. Лин скрестила руки на груди, стараясь подавить головокружение и тошноту.

Махарам неловко поднялся на ноги.

– Что ж, идем, – произнес он.

И Лин поняла, что он в ярости. Что он не верит ей, но бессилен что-либо предпринять. Отныне Давит Бенезар, махарам Кастеллана, стал ее смертельным врагом.

– Позволь мне проводить тебя в шуламат, Богиня. Там мы поговорим о том, что произойдет дальше.

Кел обернулся.

Джоливет стоял у него за спиной на дороге, которая вела от Северных ворот к башням Маривента. Келу никогда не приходилось видеть командира Эскадрона стрел растрепанным, в грязной одежде. Даже во время тренировок на Сеновале он выглядел как на параде. Джоливет всегда, с того самого дня, когда увез маленького Кела из приюта, напоминал ему, Келу, статую героя на городской площади: решительно стиснутые челюсти, взгляд, устремленный в пространство, прямая спина.

И сейчас он выглядел удивительно спокойным, несмотря на все, что произошло совсем недавно в Галерее, несмотря на то, что его мундир был порван и покрыт бурыми пятнами. На шее виднелся длинный кровоточащий порез. В руке воин держал обнаженный меч.

– Можешь не отвечать, – сказал Джоливет, подходя ближе.

Стражи, охранявшие ворота, отвернулись; дела Джоливета их не касались.

– Я прекрасно знаю, куда ты направляешься.

«Сомневаюсь».

– Вы думаете, я иду в «Каравеллу» или другое заведение, где можно расслабиться и забыть этот вечер…

– Нет, – перебил его Джоливет. – Я думаю, ты идешь в Черный особняк.

Кел напрягся, как будто кто-то резко дернул за проволоку, проходившую по его рукам и ногам. Ему потребовалась вся выдержка и все навыки, полученные от самого Джоливета, чтобы сохранить внешнюю невозмутимость. Он незаметно огляделся, но стражники по-прежнему не обращали на них внимания. Они смотрели в сторону Сияющей галереи и обсуждали праздничный пир, который закончился резней.

– Сейчас ты начнешь возражать, – продолжал Джоливет. – Скажешь мне, будто я говорю чушь, будто эти обвинения нелепы. Можешь не тратить мое время. Дворец наблюдает за Королем Старьевщиков. Мы не смогли проникнуть в Черный особняк, но знаем достаточно. Не стоит придумывать объяснения и извинения – как я уже сказал, это напрасная трата времени.

– Значит, вы называете меня предателем? – Келу казалось, что эта воображаемая проволока опутала его сердце. – Я следующий узник Ловушки – и пища для крокодилов, как Фаустен?

Джоливет холодно улыбнулся.

– Я заметил тебя на берегу в тот день, – произнес он. – И подумал: может быть, глядя на казнь астронома, ты увидел свою судьбу.

– Вы знали меня всю жизнь, Джоливет, – возразил Кел. – Вы считаете, меня следует бросить в тюрьму для изменников?

С моря подул ветер, поднимая над землей пыль, травинки и мелкие веточки.

Джоливет грубо сказал:

– Я не только знаю тебя. Я создал тебя. Я всегда стремился сделать из тебя наилучшие доспехи для принца, стремился сделать из тебя идеального телохранителя. Я всегда думал о физической опасности; думал, что ты заслонишь его от меча, стрел, что будешь защищать его с оружием в руках. Но потом я понял: в Кастеллане все сложнее. Здесь больше опасностей, чем представлялось тем, кто придумал должность Ловца Мечей.

Кел прищурился.

– Не понимаю, о чем вы.

– Одно дело – принять на себя удар, предназначенный принцу, – продолжил Джоливет, – и совсем другое – узнать, откуда может прийти опасность, понимать, что врагам не обязательно наносить удар мечом. Я учил тебя защищать принца, но со временем понял, что ты любишь его и предан ему. Я предан королю; Бенсимон служит дворцу. Только для тебя Конор важнее всего и всех.

– Итак, вы хотите сказать, – пробормотал ошеломленный Кел, – что понимаете, почему я связался с Королем Старьевщиков? Почему я решил принять его предложение сотрудничать?

Может быть, это ловушка, промелькнуло в мозгу у Кела. Может быть, Джоливет хитростью хочет вырвать у него признание. Но было уже поздно оправдываться и отрицать свою вину.

– Ты позволил Конору уйти в Карсел без тебя потому, что хочешь переговорить с Королем Старьевщиков. Ты считаешь, что у преступника имеется информация относительно сегодняшних событий; что, добыв эту информацию, ты сможешь предотвратить угрозу.

– Тогда… если вы не возражаете против того, чтобы я уходил… зачем рассказываете мне все это? Зачем говорите, что вам все известно?

– Между Дворцом и Черным особняком всегда существовала тайная связь, – объяснил Джоливет. – Я не хочу, чтобы эта связь оборвалась. Если ты намерен и дальше сотрудничать с Королем Старьевщиков, я хочу знать все, что знаешь ты, иметь в руках все нити, которые ты будешь расследовать. В сегодняшнем нападении замешан кто-то с Горы. Не имея агентов внутри, убийцы не смогли бы проникнуть за стены Маривента.

– И вы хотите, чтобы я выяснил, кто им помог.

– Я не могу заставить тебя, – сказал Джоливет. – Но твое положение уникально, Кел Сарен. Ты – служащий дворца, но ты чужой здесь. Ты рожден в городе, но покинул его. Ты не принадлежишь ни Кастеллану, ни Маривенту, и я думаю, что только человек, обитающий на этой «нейтральной территории», может понять, кто стоит за мятежниками. Кто желает падения Дома Аврелианов.

Кел подумал об убийце с арбалетом: «Сегодняшний день знаменует собой начало падения Дома Аврелианов». Но прежде, чем он успел решить, стоит ли рассказывать об этой встрече Джоливету, небо над городом озарил оранжевый свет.

Обернувшись, Кел увидел, что несколько кораблей в гавани превратились в огненные шары. Они не просто загорелись; он услышал взрыв черного пороха, в воду летели обломки.

Джоливет пристально смотрел на гавань, и Кел видел в его огромных зрачках отражение пламени.

– Еще одно нападение? – спросил он.

– Да, но это не касается монархов Кастеллана, – ответил Джоливет. – Нет, это месть, самая обыкновенная месть. Я знал, что Каброль планирует нечто подобное, но не знал, что именно и когда он собирается это осуществить.

Джоливет взглянул на воинов Дворцовой гвардии, которые высыпали из сторожевой башни на парапет и глазели на корабли, напоминавшие плавающие свечи. Ветер уже принес на Гору запах селитры.

– Иди, – резко приказал он Келу. – Спускайся в город, пока не начался хаос. С охраной у ворот я разберусь. Как и ты, все остальные подумают, что это очередная акция мятежников.

С этими словами Джоливет развернулся и пошел прочь.

Дальнейшее походило на кошмарный сон.

Кел прошел половину пути, когда в городе зазвонили колокола; этот звук едва не оглушил его. Корабли продолжали гореть, заливая золотым светом квартал, прилегавший к пристани. В воздухе кружились хлопья пепла, в воду сыпались пылающие головни, небо заволокло едким черным дымом.

Спустившись в город, Кел очутился среди толпы; горожане топтались на тротуарах, громко переговаривались, смотрели в сторону гавани. Со всех сторон раздавались возбужденные голоса:

– Шесть кораблей. А может, десять. Они стояли на якоре, и все разнесло на куски.

– Это флотилия Ровержей. Вся сгорела. Они лишатся хартии.

– И кто ее получит?

– Уж не ты, тупица, так что какая тебе разница. Это дело благородных. И их проблемы.

– Мудрый человек, – пробормотал Кел, зная, что никто не услышит его.

Ни один из них не обращал на него внимания, хотя в другое время он привлекал бы к себе взгляды всех прохожих на главной улице города: молодой человек с безумным лицом в грязном, рваном бархатном костюме и окровавленной батистовой сорочке.

К счастью, сейчас он никого не интересовал. В Кастеллане происходили вещи поважнее.

Кто-то взорвал корабли Ровержей. Скорее всего, кто-то из семьи Кабролей. Кел подумал о Бенедикте и Шарлоне. Это их деньги сейчас горели там, на воде. Сундуки Дома Ровержей опустели, надменные аристократы лишились не только золота, но и части своего влияния. Кел прислушивался к разговорам зевак, которые описывали сцену в гавани, и мысленно рисовал себе эту картину: шесть галионов сгорели дотла, от них ничего не осталось, только горящие куски дерева, плавающие в маслянистых лужах с разводами ярко-желтого, темно-синего, насыщенно-красного, – самые разные красители смешались с водой, и на берег выносит разноцветную пену. Воины из городской стражи на лодках ходят по гавани, разыскивая среди волн остатки имущества Ровержей. Свет фонарей выхватывает из тьмы качающиеся на воде обломки, бочки, рваные мешки из-под кармина.

В обычный день нападение на корабли Ровержей занимало бы все мысли Кела. Они с Конором обсуждали бы его полночи за бутылкой пастиссона до тех пор, пока не опьянели бы окончательно.

Но сегодня был необычный день.

Кел направился на запад.

Маривент светился, как звезда, высоко на Горе. Людям, которые смотрели на него отсюда, из города, даже в голову не могло прийти, что во дворце только что произошла бойня; белая крепость была олицетворением спокойствия среди всего этого хаоса. Кел представил себе Антонетту, представил, как она снимает окровавленное золотое платье, смотрит, как слуги уносят его прочь, чтобы оно не напоминало Аллейнам об убийствах в Сияющей галерее…

Но он знал, что Антонетта ничего не забудет. Это было не в ее натуре, хотя на Горе предпочитали как можно быстрее отрешаться от всего неприятного.

Однако довольно размышлять об Антонетте, сказал себе Кел. Сейчас нужно сосредоточиться на своей миссии. Он не мог бы сказать, в какой момент решил уйти из дворца и отыскать Короля Старьевщиков. Возможно, после того, как услышал предсмертные просьбы Гремонта не доверять никому; возможно, после слов убийцы в черном насчет опасности, подстерегающей повсюду. Возможно, даже в тот момент, когда король схватился за клинок Вьен д’Эсте и вырвал меч у нее из рук.

Так или иначе, Кел осознал, что не может действовать в одиночку. Увидев у Северных ворот Джоливета, он испугался, что ничего не получится. Что его бросят в тюрьму как предателя. Но больше всего он боялся того, что Конор останется один, беззащитный перед неизвестными врагами.

Но как же там говорил Джоливет? «Ты – служащий дворца, но ты чужой здесь. Ты рожден в городе, но покинул его. Ты не принадлежишь ни Кастеллану, ни Маривенту». Кел всегда знал, что он чужой. Чужой во дворце, чужой для тех, с кем он рос в приюте. Чужой в городе и на Горе. Ему всегда казалось, что в этом его слабость. Странно, но потребовалось познакомиться с Королем Старьевщиков, поговорить откровенно с Джоливетом для того, чтобы понять: возможно, в этом заключается его сила.

Когда Кел вышел на Алую площадь, его качало от усталости. Он думал, что придется подняться по ступеням и постучать в красную дверь, но в этом не было необходимости. Красная дверь оказалась открыта, и Король Старьевщиков стоял на пороге своего дома, глядя на город.

Разумеется, он был не один. Его охраняли стражи в ливреях Черного особняка. Когда Кел приблизился, они шагнули вперед, чтобы преградить ему дорогу, один даже взялся за меч, но Король Старьевщиков поднял руку.

– Пропустите его, – сказал он.

Кел поднялся по ступеням и заметил, что Король Старьевщиков с недоумением разглядывает его окровавленную одежду.

– Значит, что-то случилось? – спросил он. – В Маривенте?

Кел остановился на предпоследней ступеньке и взглянул на Короля Старьевщиков снизу вверх. По дороге с Горы он задавал себе вопрос, известно ли Мореттусу о нападении на дворец. По его лицу стало ясно, что это не так. Впервые за время их знакомства получалось странное: Кел знал то, что было неизвестно Королю Старьевщиков, – но это не принесло ему удовлетворения.

– Вы пытались предупредить меня, – заговорил Кел. – Вы сказали, что мне надо обратиться к Гремонту. Мне следовало последовать вашему совету. А теперь уже поздно.

– Он мертв? – спросил Андрейен.

– Сегодня погибло много людей, – сказал Кел. – Но вы предвидели это. Вы знали, что прольется кровь.

Зеленые глаза Андрейена сверкнули. Пожар в гавани еще не потух, из-за едкого дыма не было видно звезд.

– Я надеялся на то, что удастся обойтись без кровопролития, – произнес он. – Но это осталось всего лишь надеждой.

Кел сделал глубокий вдох и закашлялся – воздух был ядовитым.

– Вы должны понять кое-что, – произнес он. – Я не буду работать на вас. Никогда. – Кел помолчал. – Но я буду работать с вами.

Андрейен задумчиво смотрел на него.

– Знаете, – ответил он, – не в моих интересах сообщать вам это, но лучше сказать сразу. Иначе это может прийти вам в голову потом и испортить вам настроение.

– Что такое? – устало вздохнул Кел.

– Сотрудничая со мной тайно – то есть втайне от обитателей дворца, – вы рискуете жизнью. И ваша смерть будет бесславной. Никто из вашего Дома Аврелианов не узнает о том, что вы погибли, исполняя свой долг, и похоронят вас далеко от вашего принца.

– Я знаю, – ответил Кел. – Но это мой выбор.

Ему показалось, что Андрейен прячет улыбку.

– Ну что ж, – сказал Король Старьевщиков. – Заходите. У нас много работы.

Примечания автора

Данмор – вымышленный континент, но его страны и культуры имеют много общего с реальными. Жители Кастеллана говорят на окситанском, языке романской группы, распространенном в Средние века на юге Франции. Язык Сарта – венетский, родственный итальянскому языку. Языки Малгаси и ашкаров – искусственные; малгасийский язык был создан Николя М. Кампи, разговорный язык ашкаров создал Мэтью Абдулхак Ниеми. (В высоком языке ашкаров используется несколько слов из иврита: Санхедрин, шомрим, мальбушим.) Большинство книг, которые Лин листает на рынке, – реальные старинные сочинения, посвященные путешествиям. Люди странствовали по миру и стремились описать увиденное уже в древние времена. Многие медицинские книги Лин также существуют в реальности.

Посвящается Джошу

Благодарности

Я бесконечно благодарна за помощь и поддержку многим людям: моему мужу Джошу, моим родителям и ближайшим родственникам, Джону, Мелани, Хелен и Мег. Моим партнерам и критикам, Келли Линк и Холли Блэк, и моей команде, которая не дает мне упасть духом: Робин Вассерман, Ли Бардуго и Морин Джонсон. Моим ассистентам Эмили, Джеду и Трейси. Моим самым лучшим в мире агентам, Сюзи Таунсенд и Джо Вольпу, и всем сотрудникам литературного агентства New Leaf. Моему редактору Энн Грелл, да царствует она долго[36]. Командам издательств Del Rey и Pan Macmillan. Хизер Барор-Шапиро и Дэнни Барору. И Рассу Галену, который, прочитав мои наброски, первым понял, что из этого материала может получиться роман.

Хочу также выразить благодарность Маргарет Рэнсделл-Грин (лингвисту и создателю искусственного языка кутани), Франческо Бравину (переводчику с венетского), Майклу Шафранову (переводчику с иврита), редакторам Мелиссе Юн, Наоми Цуй и Патриции Руис, а также Клэри Гудмен, занимавшейся исследованиями и сбором информации.

Об авторе

Кассандра Клэр – автор серии «Хроники Сумеречных охотников», бестселлеров по версии New York Times, USA Today, Wall Street Journal и Publishers Weekly. Также в соавторстве с Холли Блэк она написала серию книг в жанре фэнтези «Магистериум».

Первый роман серии «Хроники Сумеречных охотников» был экранизирован в формате фильма и телесериала. В мире продано свыше пятидесяти миллионов экземпляров книг Клэр, они переведены на тридцать пять языков. Клэр живет в западном Массачусетсе с мужем и тремя свирепыми кошками.

Сайт и социальные сети Кассандры Клэр:

CassandraClare.com

Twitter: @cassieclare

Instagram: @cassieclare1

Примечания

1

Легат – в Римской империи старший офицер, командующий легионом. – Здесь и далее прим. пер.

2

Обручение с морем – традиционная торжественная церемония, символизировавшая обручение могущественной торговой республики Венеция с Адриатическим морем. Дож выходил в лагуну на роскошном парадном судне и бросал в воду золотое кольцо. Церемония была учреждена в 1000 г. и проводилась в день церковного праздника Вознесения.

3

Один фут (брит. и амер. ед. изм. длины) равен 30,48 см. Семь футов – 2,13 м. – Прим. ред.

4

Гематри – от гематрия: толкование слова или группы слов по числовому значению составляющих их букв. «Гематрией слова» называется сумма числовых значений входящих в него букв. У слов с одинаковой гематрией предполагается символическая (скрытая) смысловая связь.

5

Malbesh (множественное число – malbushim) – в переводе с иврита «одежда».

6

Эксиларх – должность светского главы еврейской общины в Вавилонии. В упоминаниях арабских хронистов подчеркивается, что необходимое условие для занятия поста эксиларха – это происхождение от царя Давида. Пост эксиларха просуществовал до XII в.

7

Имя персонажа связано с именем Иуды Маккавея – руководителя восстания евреев (166–160 гг. до н. э.) против сирийского царя Антиоха Эпифана.

8

Арам – в Библии и ранних клинописных текстах область, включающая современную Сирию и северный Израиль, на территории которой жили племена арамеев. Согласно Библии, предком арамеев был Арам, сын Сима, внук Ноя. Среди древних государств арамеев – Арамейский Дамаск.

9

В переводе с иврита «shomer» (множественное число «shomrim») означает «охранник», «сторож», «часовой».

10

Измененная цитата из Библии (Псалтирь, 136:4): «Как нам петь песнь Господню на земле чужой?»

11

«Сефер Рефуот» («Книга исцелений») или «Сефер Асаф» («Книга Асафа») – древнейшая известная медицинская книга на иврите. Ее создание приписывают еврейскому лекарю Асафу ха-Рофе (с иврита «Асаф-врач»), который жил, вероятно, в VI в. н. э. в Византийской Палестине или Месопотамии.

12

Materia medica (с лат. – «Лекарственные вещества», «Медицинские вещества») – совокупность веществ, служащих в качестве медикаментов или употребляемых для их изготовления. Под таким названием известно несколько научных сочинений. «О лекарственных веществах» (лат. «De materia medica») – фармакопея, содержащая сведения о лекарственных растениях, а также веществах и лекарственных препаратах, получаемых из них, написана в 50–70 гг. н. э. Диоскоридом, древнегреческим военным врачом. Одна из наиболее известных работ – «Materia medica» шведского натуралиста Карла Линнея (1749).

13

Твою мать (корейск.).

14

Раданиты – еврейские купцы, которые в IX в. н. э. путешествовали из Западной Европы в страны Востока.

15

Сукин сын (окситанский).

16

Строка из Эль Нора Алила, молитвы, которая читается во время богослужения в Йом-кипур.

17

Клятва Асафа, которую приносили еврейские врачи после окончания обучения, частично напоминает клятву Гиппократа; она содержится в медицинском трактате «Сефер Рефуот» (VI в. н. э.), связанном с именем Асафа ха-Рофе.

18

Географический трактат, составленный в IX в. арабским писателем персидского происхождения Ибн Хордадбехом (820–912).

19

Книга Ибн Баттуты (1304–1368), мусульманского путешественника и купца, объехавшего страны исламского и неисламского мира.

20

Сочинение купца Афанасия Никитина (1475), описывающее путешествие в Индию.

21

Литературное произведение, написанное османским адмиралом Сейди Али-реисом в 1557 г. и повествующее о его путешествиях по странам Южной Азии, Центральной Азии и Среднего Востока.

22

Кальдарий – (лат. caldanus – теплый) одно из отделений древнеримской общественной бани (термы), зал с бассейном теплой воды и подогреваемыми стенами.

23

Длинная тонна – британская мера веса, равная 1016 кг.

24

Обман, хитрость (старофр.).

25

Этикет (окситанский).

26

Териак – мнимое противоядие и панацея, известное еще в античности и употреблявшееся до середины XIX в.; его состав сильно варьировался, он включал до сотни различных компонентов.

27

Самая красивая (окситанский).

28

Санхедрин (Синедрион) – верховный орган политической, религиозной и юридической власти у евреев Палестины в период римского господства – до разрушения Храма, когда Синедрион находился в Иерусалиме, и позже, когда заседания Синедриона происходили в местах проживания его председателя.

29

Дорогая (венетский).

30

Правда (венетский).

31

Чудесно (венетский).

32

Цитата из Библии: «Я нарцисс Саронский, лилия долин» (Песн. 2:1).

33

Прошу прощения (венетский).

34

Итальянское блюдо, короткие спагетти из панировочных сухарей, тертого сыра и яиц, сваренные в мясном бульоне.

35

Цитата из Библии: «Ты возжигаешь светильник мой, Господи; Бог мой просвещает тьму мою» (Псалтирь 17:29).

36

Цитата из государственного гимна Великобритании «Боже, храни Королеву».

Content

Кассандра Клэр
Ловец Мечей

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания автора

Благодарности

Об авторе

Примечания