Фёдор Годунов. Потом и кровью.

Пролог

— Не возражаете, если я войду, Константин Сергеевич?

— Чего уж там, входите, раз пришли, — слова давались тяжело, с трудом протискиваясь сквозь непослушные губы. — С самого утра вас жду.

— Меня? — непритворно удивился седовласый, сухонький старичок, в белом халате и внушительных массивных очках в золотой оправе. — Вас кто-то предупредил о моём приходе?

— Ну, не конкретно вас, конечно, — приложив неимоверные усилия, я заставил свои губы сложиться в подобие улыбки. — Но кого-то из меценатов, организовавших для меня эти апартаменты, давно жду. За всё нужно платить.

— А в бескорыстную помощь вы, разумеется, не верите?

— Ну почему же, верю. Так же, как и в неизбежное торжество коммунизма на всей планете.

— В принципе, вы правы, — рассмеялся посетитель, присаживаясь на стул, стоящий возле моей кровати. — У меня есть в отношении вас определённый интерес. Но всё дело в том, что, согласившись на моё предложение, вы ничего не потеряете, а приобрести можете довольно много.

Я мысленно иронически улыбнулся. Что такого ценного может приобрести одинокий, умирающий старик? Какими благами можно его заинтересовать? Ещё никому не удавалось захватить хоть что-то на тот свет. А на этом у меня никого нет. Во всяком случае, никого настолько близкого, чтобы мне не пришлось подыхать в захудалом хосписе.

Так что нечего вам мне дать, уважаемый! Тут вопрос в другом. Я-то вам зачем? Ради чего нужно было озаботиться судьбой нищего, никому не нужного старика, выбивать ему отдельную палату в и без того переполненном учреждении, подключать к явно недешёвой аппаратуре, тратить дорогие лекарства? Что с меня взять? Меня даже на органы после смерти не пустишь.

Но ведь выбили, подключили, лечат!

— Вы меня заинтриговали. Простите, не знаю, как вас по имени-отчеству?

— Лев Геннадьевич, — склонив голову, представился мне посетитель и внушительно добавил: — Академик Нечаев.

— И чем же я могу помочь целому академику? — в моей голове появилась догадка. Опыты? Да, ну. Что не могли найти экземпляр в менее подержанном состоянии?

— Опыты, — тонко улыбнувшись, подтвердил мою невысказанную мысль академик. — Видите ли в чём дело, уважаемый, — склонился он прямо надо мной. — Я хочу подарить вам новую жизнь.

Как ни абсурдно это звучит, но академику я поверил сразу. Может, потому, что просто очень хотел поверить? Да и какой смысл ему меня обманывать? Какие он с этого дивиденты поиметь сможет? Ну, разве что из спортивного интереса. Так вроде осень за окном, а не 1 апреля.

И, опять же, если Нечаев задумал что-то с моей тушкой сотворить, так тут ему моего согласия и не требуется. Оформят потом свидетельство о моей смерти и концы в воду. Никто никаких вопросов по этому поводу задавать не станет. Кому я нужен?

— Эксперименты идут уже более десяти лет, — вещал между тем Нечаев. — Но настоящий прорыв случился лишь три года назад. Врать не буду, несчастных случаев хватало. Но у нас уже имеются два удачных перемещения реципиентов в прошлое. Первый был перемещён во вторую половину 19 века, в сознание Александра II, а затем мы пошли дальше, сумев внедрить испытуемого уже пусть и в самый конец, но уже 18 века, в Павла I. Вы понимаете? — академик склонился ко мне, фанатично поблёскивая очками. — Это прорыв! На очереди 17 век. И в этот раз я предлагаю попробовать именно вам. Ну, если вы, конечно, согласитесь.

— А разве моё согласие так необходимо? — решил поделиться я своими мыслями с «благодетелем». — Наверняка и против воли засунете, если что. Для того одинокого старика и выбрали, — я закашлялся и с горечью добавил: — Обо мне и не вспомнит никто.

— Вы будете смеяться, но участие в эксперименте абсолютно добровольное, — грустно улыбнулся Нечаев. — И не потому, что я такой из себя весь белый и пушистый и до дрожи в коленках чту законы, что вы! — замахал он руками. — Просто без готовности испытуемого сотрудничать, эксперимент теряет всякий смысл. Предположим, мы забросим вас насильно в прошлое, а вы в отместку не отправите нам подтверждение, что перенос прошёл удачно. И что дальше? Вы предлагаете мне к гадалке сходить? Без подтверждения перенос будет автоматически признан проваленным.

— А других способов…

— Других способов узнать, состоялся ли перенос или нет, не существует, — перебил меня академик. — Наша аппаратура сможет лишь подтвердить факт переноса объекта в прошлое. А погиб он при этом или нет, попал ли в тело заданного носителя и получил ли контроль над данным телом, узнать не представляется возможности. Поэтому одновременно с объектом мы закидываем в прошлое специальный контейнер с карандашом и листком бумаги. Кучу энергии на это, между прочим, тратим, — пожаловался мне учёный. — У вас будет всего несколько минут. Вы быстренько пишите о том, как прошёл перенос и запаковываете бумагу обратно в контейнер. Он возвращается и мы узнаём, что эксперимент прошёл удачно. Пока только так и никак иначе, — Лев Геннадьевич грустно вздохнул и нехотя признался: — Иначе я бы с вами тут не разговаривал. Как видите, я предельно откровенен.

Я задумался, пытаясь понять причины такой откровенности. Собственно говоря, принять предложение неожиданного визитёра, я уже был готов. А что мне терять? И так таймер, что при моём рождении запустили, практически обнулился.

Но и спешить с ответом тоже не стоило. Нельзя заключать сделку, не изучив её условий. Уж чему-чему, а этому меня жизнь научила.

— А почему вы уверены, что я пошлю подтверждение?

— Совсем не уверен, — недовольно скривился Нечаев. — Но два момента позволяют мне надеяться, что вы поступите именно таким образом, — академик поднялся со стула и начал неспешно прохаживаться по палате. — Во-первых; элементарное чувство благодарности. Мы подарим вам новую жизнь, Константин Сергеевич. Вы снова станете молодым, полным сил, абсолютно здоровым человеком, да ещё и царём в придачу. Неужели такая услуга не стоит того, чтобы написать нам коротенькую записочку о том, что всё прошло успешно?

— Прямо таки царём? — добавил я в голос скепсиса.

— Именно царём, — с нажимом подтвердил Нечаев. — Чем большее влияние будущий носитель оказал на ход истории, тем проще осуществить перенос сознания объекта в его тело.

— И в какого конкретно царя вы для этой цели избрали?

— А выбора, собственно говоря, и нет, — склонился надо мной Нечаев, уперев руки в спинку стула. — Существует условие, которое мы, пока, не смогли преодолеть; мы можем осуществить перенос в тело носителя не более чем за десять дней до его смерти. И сдвинуть рамки этого ограничения в сторону увеличения, увы, не получается, — сокрушённо развёл он руками. — Поэтому желательно, чтобы реципиент был на тот момент относительно здоров. Ведь переносить вас в тело умирающего человека просто бессмысленно, согласитесь?

— Ну, да, — хмыкнул я. — Для того, чтобы я умер, совсем не обязательно забрасывать в прошлое. Я и тут с этим вполне успешно справлюсь.

— Вот именно, — академик убрал стул и присел на краешек моей кровати. — В 17 веке умерло 8 царей. И только двое из них подходят по это условие. Вы же всю жизнь историю преподавали, Константин Сергеевич. Наверняка сами обе кандидатуры назвать сможете?

— Лжедмитрий и Фёдор Годунов, — ответил я, мысленно анализируя оба варианта. — И того, и другого убили молодыми. Первому было примерно лет 25, а второму вообще 16. Но так, как и Фёдор в итоге отпадает, то альтернативы Лжедмитрию, собственно говоря, нет.

— Это почему же Фёдор отпадает? — лукаво прищурился мой собеседник.

— Так сами же сказали, что я в тело носителя за десять дней до его смерти попаду. К этому моменту, Фёдор Годунов уже будет обречён. Я просто умру молодым, вот и всё.

— Да, не повезло юноше, — трагически вздохнул Нечаев. — Шансов выжить у него практически не было. Другое дело — Лжедмитрий. Он был настолько популярен в народе, что даже после убийства ещё несколько раз воскресал, находя при этом сторонников. Зная дату заговора и имена его участников, вы легко сможете его предотвратить, ну, а дальше, всё в ваших руках. Ну, так что, вы согласны?

— Вы забыли упомянуть о второй причине, по которой я сообщу о том, что перемещение прошло удачно.

— Забыл, — согласился со мной Нечаев. — Но тут всё очень просто, Константин Сеергеевич. Согласитесь, глупо, получив в дар новую жизнь, тут же подвергать её смертельному риску, — сделал он ударение на последних словах. — Без вашего подтверждения, эксперимент будет признан неудачным. И мы, естественно предпримем другие попытки осуществить перенос, — учёный внушительно заглянул в глаза: — До тех пор, пока не добьёмся положительного результата. — веско добавил академик. — С риском стереть в этот раз уже ваше сознание, Константин Сергеевич. Так что я думаю, отправить сообщение о благополучном переносе, будет и в ваших интересах.

* * *

— Добрый день, Лев Геннадьевич. Всё готово. Аппаратура работает в штатном режиме. Через семь минут пробой.

— Хорошо, Серёжа, — старший научный сотрудник Сергей Николаевич Чижовский на днях как раз отметил сорокалетний юбилей, но академик Нечаев по старой привычке продолжал называть своего бывшего студента по имени. — Каково состояние объекта?

— В пределах нормы, — усмехнулся Чижовский, направившись вслед за академиком к расположенной в центре огромного зала прямоугольной капсуле. Ну, а какое ещё состояние может быть у девяностолетнего старика, одной ногой стоящ… лежащего на пороге смерти? В ближайшие семь минут до начала эксперимента не загнётся, значит, норма.

— Добрый день, Лев Геннадьевич — вразнобой поприветствовал руководителя проекта с десяток людей в белых халатах и расступились, освобождая место напротив небольшого смотрового окна, вмонтированного в стенку капсулы. Сбоку подкатился неопрятный толстячок в мятой спецовке.

— Я всё проверил, Лев Геннадьевич. Оборудование в норме. Заданные параметры введены.

— Надеюсь, в этот раз сбоя не будет? — Михеева академик недолюбливал за его несобранность и постоянное разгильдяйство, но замены главтеху просто не было.

— Ни в коем случае, — горячо заверил тот. — Забросим подопытного куда нужно. Можете быть уверены.

Нечаев демонстративно отвернулся к смотровому окну и заглянул внутрь, по привычке сунув руки в карманы халата и раскачиваясь с пятки на носок и обратно.

— Ну, что же, коллеги, приступим. Начинаем перенос.

Сам перенос подопытного продлился не больше минуты. Капсула утробно заурчала, задорно перемигиваясь световыми датчиками и мелодично звякнула, подтверждая завершение работы.

— Перемещение объекта завершено, — продублировал сигнал Михеев, отворачиваясь от компьютера.

— Значит, ждём.

Больше всего Нечаев ненавидел именно эти минуты ожидания. Минуты, когда уже ничего не зависело от него. Минуты, что заключали в себе либо успех, либо очередную неудачу.

— Что-то долго сегодня, — не выдержал гнетущей тишины один из ассистентов, и тут же смолк, словно испугавшись собственного голоса.

— В прошлый раз, когда Верника в 19 век отправляли, ещё дольше ждали! — тут же взвился Михеев, вскочив из-за стола. — Помните, Лев Геннадьевич? — повернулся главтех к академику.

— Ждём, — припечатал ладонью по столу Нечаев, пресекая завязавшийся было спор. — Время ещё есть.

— Есть! — вторя ему, проорал молодой техник, отлипая от монитора. — Сейчас проявится!

Взволнованные крики учёных, начавших тыкать пальцами в окно капсулы, подтвердили его слова.

Михеев, расталкивая коллег, бросился к компьютеру, оттеснив от него техника и, быстро считав информацию, лихорадочно застучал по клавишам.

В капсуле что-то пискнуло, панель на её стенке вновь перемигнулась огоньками и, в открывшееся круглое окошечко, на специальную подставку выдавило контейнер.

Чижевский, подскочив, цапнул холодный словно лёд шар и быстро протянул Нечаеву.

По установившейся традиции, которую никто не дерзал нарушать, вскрывал контейнер именно он.

Академик нарочито небрежным движением нажал на маленькую кнопочку, располовинив контейнер, отодвинул в сторону карандаш, достал сложенный пополам листок, развернул, вчитываясь в нацарапанные строки.

— Что там, Лев Геннадьевич? — спросил Михеев, нервно топчась возле академика и как мальчишка, норовя заглянуть через плечо. — Судя по всему, получилось? Перенос состоялся?

— Перенос? — переспросил академик, разворачиваясь к нему. — Перенос-то состоялся. А вот получилось ли? — он устало поскрёб пальцами по морщинистому лбу и выдал вердикт: — Боюсь, что нет.

— Это как же? — не понял Михеев, нервно теребя край спецовки.

— А ты сами прочти, Николай, — криво улыбнулся Нечаев, передавая ему листок.

Главтех быстро пробежал глазами по коротенькой записке, побледнел и неуверенно попытался вернуть листок обратно.

— Ты вслух прочти, — демонстративно скрестив руки за спиной, остановил его академик. — Не видишь, люди ждут.

— Идиоты! Кто так работает⁈ Вы меня в Фёдора Годунова засунули! Мазилы!

— Как же так, Лев Геннадьевич, — на Михеева было больно смотреть. — Я был уверен, что в этот раз всё получится! Все данные говорили о том, что на том конце пробоя именно Лжедмитрий! Да и не было такого раньше, чтобы мы сознание испытуемого не в того носителя перекидывали.

— Вот ты и подумай об этом на досуге, — сухо ответил Нечаев. — Работа аппаратуры — это твоя епархия, Коля.

— Значит опять неудача, Лев Геннадьевич, — отодвинул на задний план окончательного сникшего главтеха Чижевский.

— Что поделаешь, Серёжа, — вздохнул в ответ академик. — Потери просто неизбежны. До тех пор, пока мы не научимся полностью контролировать процесс переноса, во всяком случае. Этот хотя бы откликнулся в отличие от предыдущей четвёрки.

Учёные помолчали, задумчиво посматривая на техников, суетящихся у капсулы.

— Повторный пробой готовить? — прервал затянувшееся молчание Чижевский.

— А зачем, Серёжа? — отвлёкся от своих мыслей Нечаев. — Алтуфьев обречён. Его там на куски порежут. Но если даже он каким-то чудом сумеет спастись, предположим, удрав за границу, то вернуть власть он всё равно не сможет, — академик помолчал, пожевав губами и направившись к выходу, веско добавил: — Готовь шестого испытуемого, Сергей. В этот раз мы просто обязаны добиться успеха.

— Хорошо, Лев Геннадьевич, — кивнул Чижевский, следуя за академиком, и тихо одними губами прошептал: — По крайней мере, десять дней жизни мы ему подарили.

Глава 1

Собственно говоря, никакого переноса я не заметил.

Не было ни яркой вспышки света, ни помутнения сознания, ни навалившейся тьмы с прочими полагающимися такому событию спецэффектами. Перемещение произошло мгновенно, одним щелчком вбив моё сознание в тело будущего носителя.

Раз и всё! И вот я уже осознаю себя Фёдором Борисовичем Годуновым, не потеряв при этом собственного «Я» со всеми своими приобретёнными за долгую жизнь знаниями и навыками. Две такие противоречивые по своей сути личности гармонично соединились в одну, образовав сюрреалистический коктейль из скепсиса и суеверий, старческого рационализма и бесшабашной молодости.

Осознаю, и тут же с чувством матерюсь, мгновенно оценив размеры той задницы, в которой умудрился очутиться.

Какой к дьяволу, Годунов⁈ Я же в Лжедмитрия попасть должен был! А этого юношу уже завтра власти лишат и под замок посадят, а через десять дней, и вовсе убьют, то ли задушив, то ли зарезав. Историки по этому поводу давно спорят.

Ну вот, скоро я совершенно точно узнаю, кто из них прав оказался. В полной мере на себе, так сказать, прочувствую. Вот только рассказать об этом, уже никому не смогу!

Так спокойно! Без паники! Паниковать начнём, когда меня вязать придут. Но это, по любому, будет только завтра. Значит, есть немного времени, всё спокойно обдумать. Должен быть выход. Обязательно должен!

Я встал, только теперь осознав, что до этого сидел за небольшим, накрытым цветастым, шёлковым покрывалом столиком с резными ножками, стоящим возле окна. Осмотрелся, фиксируя взглядом, чужую и вместе с тем с детства знакомую обстановку; большой, покрытый чёрным лаком шкаф, стоящий возле стены, массивный кованый сундук с железным кольцом на крышке, расположившийся в противоположном углу, задёрнутый занавеской застенок — полку с несколькими иконами над ним. Дальше дверь, ведущая в царские хоромы.

Вот и весь интерьер личного царского кабинета. Вроде и довольно скромно, но при этом — богато. То же кресло, с которого я поднялся, не каждый боярин себе позволить может. А ковёр, что под ногами лежит, из самой Персии в подарок тамошним шахом Аббасом прислан. Живи, как говорится, да радуйся. Ну, радоваться я,могу сколько угодно, а вот пожить…

«С пожить» большая проблема.

Тяжело вздохнув, поднимаю с ковра контейнер. Отписаться всё же нужно. Конечно, шансов выжить откровенно мало, но вдруг? Буду потом волосы на голове рвать и в холодном поту просыпаться, каждую секунду ожидая, что меня вот-вот сотрут. Нет уж! Лучше отпишусь. Заодно и пару ласковых этим сапожникам от науки напишу, душу отведу!

Упаковал записку в контейнер, проводил глазами растворившийся в воздухе шар, снова вздохнул.

Всё. Вот и последняя ниточка с прошлой жизнью оборвана. Дальше сам.

Вот только куда дальше? Под замок или сразу в окно выброситься? Ну, чтобы не мучиться! Вдруг они меня больно зарежут?

Я ещё раз непечатно выругался и сжал кулаки, упрямо мотнув головой.

Хватит! Распустил, понимаешь, сопли! Это у настоящего Фёдора Годунова шансов выжить не было. У меня перед ним есть одно важное преимущество. Я будущее знаю! И не только своё, а всего этого кровавого куска человеческой истории. Не зря, помнится, в своё время дипломную по Смутному времени писал. Теперь, главное, эти знания использовать грамотно и жизнеспособный план спасения придумать.

Итак, для начала рассмотрим со всех сторон положение, в которое я попал.

Начнём с немногочисленных плюсов. Да и такие пока ещё имеются. Первое — я царь! И пусть править мне осталось меньше суток, но сам статус до самой моей смерти никуда не денется. Так царём и умру. Второе — я молод и здоров! Только этим летом шестнадцать лет исполниться должно. В третьих, — я получил все знания и навыки своего реципиента; хорошо стреляю, неплохо владею холодным оружием, отменно образован для этой эпохи. Вон даже восемью языками владею. Похоже, не врали современники, рассказывая об блестящем образовании, что дал Борис Годунов своему сыну. В четвёртых, — я знаю заранее обо всех событиях, что произойдут в ближайшее время. Не зря более полувека историю в школе преподавал. В пятых…

Что, всё что ли? Больше и похвастаться нечем? Мда… Ну, тогда перейдём к минусам. А вот их как раз многовато будет.

Царь-то я, может, и царь, но на редкость непопулярный и не имеющий поддержки ни у одного из слоёв населения. Ну, разве что церковь в лице престарелого патриарха Иова всё ещё на моей стороне. Да и то ненадолго. Вот зарежут меня, приедет Лжедмитрий на Москву, так почти ослепшего старика сана лишат, да и сошлют в Старицкий Успенский монастырь, свой век доживать. А вместо него более сговорчивого найдут, правильно политику партии понимающего.

Я на секунду задумался. Неужели мне, и вправду, кроме немощного старика и опереться не на кого?

Войско? Так оно вместе с главным воеводой Басмановым уже перешло на сторону самозванца и идёт к Москве; ЛжеДмитрия на трон сажать. Уже к Туле, в данный момент, подходит.

Стрельцы? Так они уже завтра сторону «истинного» царя примут. Во всяком случае, когда моего реципиента власти лишали и убивали, никто из них на защиту не кинулся.

Бояре? Ну, это даже не смешно! Большинство из них выскочку Бориса Годунова люто ненавидело. Соответственно и на сына свою ненависть перенесли. Меня ещё и придушить не успеют, а они уже посольство к самозванцу пошлют и над трупом отца надругаются.

Дворянство? Так значительная часть дворян и детей боярский как раз вслед за самозванцем к Москве и марширует. Да и не собрать дворянское ополчение быстро. Меня десять раз удавить успеют, пока они придут. Это если кто-то вообще на зов откликнется!

Так. Кто у нас там ещё остался?

Народ московский? Купцы, посадские, крестьяне? Вот именно они меня вязать завтра и придут. Они как раз больше других в истинного, «природного» царя верят.

А «я» даже короноваться за то время, что у власти находился, не удосужился. А здесь это значение имеет. Недаром в народе слух ходит, что, дескать, не смеет Федька шапку Мономаха на себя одевать. Бога дескать боится; по неправде против истинного царя идти!

За что же они Годуновых так ненавидят то, а?

Характерный пример. За годы Смутного времени кроме четырёх Лжедмитриев появилось ещё несколько десятков различных царевичей-самозванцев. Иван Грозный наверное в гробу бы перевернулся, если бы узнал, сколько у него сыновей и внуков объявилось. Вымышленных, хочу заметить, которых и в природе, в отличие от того же Дмитрия, не было. Среди них даже сын Василия III затесался, хотя по давности лет на эту роль по возрасту совсем не подходил. Про Дмитрия вообще отдельная песня. Вроде и убивали не один раз у всех на глазах, а всё равно воскресал.

Ну, модно было в то время царевичей плодить. Но среди всех этой плеяды самозванцев не было ни одного воскресшего Годунова. Мда. Неприятный показатель, однако.

Итак, вывод однозначный. Средств удержать власть, у меня нет. От слова совсем. И что же в этом случае прикажите делать? Умирать, буквально чудом вернув себе молодость, что-то совсем не хочется.

В раздумье, я подошёл к окну, открыл его, наполняя комнату гулом, идущим с Красной площади.

Выход, похоже, только один. Бежать мне из Москвы надо. Без оглядки бежать. Укрыться где-то на время и подготовить почву к триумфальному возвращению. Это сейчас мои ставки совсем не котируются. Через пару лет; когда имя Дмитрия себя значительно дискредитирует, а на престоле будет сидеть ещё более непопулярный, чем Годуновы Шуйский; когда страну будут разрывать в клочья польские и шведские интервенты; когда начнут разорять города и деревни казацкие отряды и разбойничьи шайки; вот тогда появится шанс и у меня.

— Государь.

Я дёрнулся, рефлекторно хлопнув створкой окна, резко развернулся, сжав кулаки. В дверях стоял тучный, пожилой боярин в дорогой, обшитой бархатом, собольей шубе.

«Семён Годунов» — тут же подсказало подсознание, выудив информацию из памяти реципиента. — «Мой дальний родственник и глава сыскного приказа».

Вот же, козёл бородатый! Напугал! Кто же так к царю входит? Вот ведь нравы. Ни постучатся тут тебе, ни разрешения войти спросить. Ломятся в кабинет, все кому не лень!

Я тяжело вздохнул, не давая резким словам сорваться с языка. А что я хотел? Царь на Руси — фигура публичная. Постоянно на виду. И даже посрать в сопровождении целой толпы ходит. Иначе никак! И уединиться может только в опочивальне, да в собственном кабинете. И то, вот как сейчас!

Да и боярин явно не о погоде языком почесать пришёл. Вон как перекосило болезного; глаза шальные, борода всклокочена, щека как у припадочного дёргается. Сразу видно; не в себе человек и со мной причиной этакой метаморфозы спешит поделится. Ну, так пусть выскажется. Ничего нового он мне, конечно, не сообщит, но хоть душу себе облегчит.

— Что случилось, Семён?

— Бунт на Москве назревает, государь, — хрипло выдохнул, Годунов. — Народишко о грамотках воровских шепчется да весь твой род, уже не таясь, проклинает. Сегодня ещё двух крикунов поймали.Я их в застенки хотел определить, а люди отбили. Сам еле ноги унёс.

Начинается! Вот он, предвестник завтрашней смуты, когда меня прямо в кремле вязать начнут. А потом девять дней мучительного ожидания и здравствуй удавка или нож убийцы.

— Я стрельцов хотел на помощь позвать, а те лишь скалятся да морды в сторону воротят.

— Это они сегодня скалятся, а завтра за сабли возьмутся, — мрачно пообещал я боярину, усаживаясь обратно за резной стол. — То же Гришку Отрепьева ждут.

Годунов затоптался, не смея без дозволения сесть в другое кресло.

Ничего, ему полезно будет. Человек он, конечно, преданный. Ну, а как иначе? Уж кому, кому, а «правому уху» царя Бориса Годунова, при падении его сына, наверняка несдобровать! Что, впрочем, и случилось в том, другом прошлом. И месяца после «моей смерти» не прошло, как Семёна в Переяславль-Залесский отвезли и там задушили.

Вот только сам он в этом и виноват! После смерти папашки моего, считай Семён правительство и возглавил, власть с моей матушкой разделив. Полтора месяца страной рулил, а что сделано? Просрал всё что можно, а напоследок ещё умудрился и Басманова, что во главе войска стоял, против себя восстановить и к измене в пользу самозванца подтолкнуть. Не знаю. Может исполнителем при царе Борисе он был и не плохим, а правитель из него дерьмовый получился!

— Что делать думаешь? — спросил я, особо не интересуясь ответом.

Ничего он уже не сделает. Раньше нужно было делать. А теперь нет у него для того ни ресурсов, ни власти. Профукал всё.

— Это всё Федька Мстиславский, — заскрипел зубами Семён. — Через него и измена по Москве идёт. Казнить его нужно, государь. Его, да всех Шуйских, да Богдашку Бельского. Они воду мутят. Дозволь, я своих людей пошлю. Не будет их, народишко и поутихнет.

— Уже не утихнут, раз самозванец к Москве подходит. Не ко времени сейчас бояр казнить. Только смуту в городе поднимем. Да и не выйдет у тебя ничего. Стрельцов не поднимешь, а против твоих людишек, у них свои есть. Нет. Мы потом с ними счёты сведём, когда расстригу одолеем. А пока нужно люд московский на свою сторону перетянуть.

— Да как же его перетянешь?

— Значит так, — задумался я. — Вели дьякам несколько указов написать.

О том, что никакие указы меня сейчас не спасут, было предельно ясно. Мёртвого припарками не вылечишь. Но вот на будущее задел создать, можно попробовать. Нужно столько всего народу наобещать, чтобы даже депутаты, сравнив со своими предвыборными обещаниями, головой в восхищении покачали: «Вот, мол, даёт»! Тем более, что мне их выполнять в связи с завтрашним снятием с занимаемой должности, не придётся. Народ, конечно, над этими указами посмеётся. Они Дмитрия ждут. Но и пусть смеются. Посмеются, другим расскажут, чтобы тоже посмеялись, глядишь, молва по стране разойдётся и не забудется. А вот потом через пару лет, когда жизнь совсем хреновая настанет, обо мне и вспомнят. Особенно если всё правильно преподнести. Был, мол, царь, что жизнь простому люду облегчить хотел, да бояре не дали и даже самозванца в Кремле над собой посадили, лишь бы те указы похерить. Вот тут я весь в белом, да на лихом коне и появлюсь.

— Первое об увеличении стрельцам жалования вдвое.

— Дык оттуда деньжищ столько взять, государь — изумился Годунов. — Казна пустая.

— Коль одолеем вора у изменников-бояр имущество конфискуем, а нет, пусть тогда самозванец им и платит, — усмехнулся я. — Второе. Уменьшить все подачи, что в казну посадские да купцы платят, также двое.

— Государь, — Семён, выпучил глаза, уже не зная, что и сказать.

— Третье, — решил я окончательно добить боярина. — Поместья дворянские с этого дня передаются им в вотчины и могут владельцем своим сыновьям передаваться по их усмотрению.

— Этак ты всё государство порушишь, государь, — сумел всё же выдавить из себя Годунов, хватая ртом воздух, словно карась выброшенный на берег.

— Ступай. И чтобы сегодня же эти указы на лобном месте зачитали. А бояр пока не трожь. До поры.

Ну, вот. Небольшой камушек на перспективу я заложил. А заодно и изрядную свинью Гришке Отрепьеву подложил напоследок. Пускай своё правление с отмены этих указов начинает. Популярности ему это точно не добавит. И бояр до поры сохранил. Оно, конечно, заманчиво тому же Мстиславскому или Шуйскому шеи попробовать посворачивать. Вот только, кто потом Лжедмитрия скидывать будет? Так что пусть, пока, живут. От этих я хоть знаю, чего ожидать.

Проводил взглядом понурого боярина, покачал сокрушённо головой. Вот ведь. Вроде ещё живой человек, а уже покойник. И я, на данный момент, в этом отношении от него мало чем отличаюсь. Но у меня хотя бы есть шанс, если сбежать удастся. Вот только куда бежать? За границу?

Я задумался, взвешивая варианты.

Север и Восток сразу отпадают. Нет там никого. На Севере только моржи, а на Востоке до самого Китая никакой серьёзной силы. Остаются Запад и Юг.

Взглянем на Запад. И там мы имеем только две страны, на данный момент воюющие друг с другом: Швецию и Речь Посполитую, то есть Польшу, объединенную с Литвой.

И война эта ещё долго продлится. Там ведь не только Прибалтику никак не поделят. Там ещё и личные счёты у правителей серьёзные. Дело в том, что нынешний польский король Сигизмунд, родился в Швеции. И одно время был одновременно королём в обеих странах. Вот только долго враскорячку простоять не получилось, и в Швеции Сигизмунда родной дядя с престола сковырнул. С тех пор и воюют.

И в какую из этих стран мне бежать? В Польшу? Так там не для того Лжедмитрия приласкали, чтобы обратно скидывать. Тем более, он на первых порах тому же Сигизмунду и иезуитам много чего наобещал. Так что меня там либо сразу прибьют, либо в подземелье какого-нибудь замка навечно заточат, чтобы было кем усевшегося на трон самозванца пугать.

Нет, туда мне не нужно!

Казалось бы, в связи с этим, закономерно вытекает решение искать убежища в Швеции у Карла IX, что правит сейчас северной страной. Уж он-то меня польскому ставленнику на московском престоле, ни за что не выдаст.

Так-то оно так. Вот только не нужно забывать, что у Швеции тоже свои шкурные интересы на Руси имеются. И они в Смутное время также жирный кусок оттяпать попытались. И кое-что оттяпали, между нами говоря. А мне за шведскую помощь ещё больше отдать придётся. Это если они меня вообще поддержат. У них же там свой кандидат на московский престол со временем появился. В общем, быть их марионеткой и разменной монетой, я тоже не хочу. И не буду.

Ну, а ехать ещё дальше на Запад, просто смысла нет. Там до далёком Московии никому никакого дела нет. Буду всю жизнь прозябать при дворе какого-нибудь правителя в качестве полугостя-полушута, подбирая объедки с чужого стола. Разве это жизнь?

Посмотрим на Юг. Там тоже идёт затяжная война. Хотя туркам с персами не привыкать. Они уже не один век между собой режутся. На данный момент там как раз Персия доминирует. Вот только нужно быть совсем безумцем, чтобы стать игрушкой в руках шаха или султана.

О крымском ханстве даже и речи нет. Стать виновником ещё одного кровавого набега татар на Русь? Столько крови и горя моя совесть не вынесет.

И всё же на Юге есть один если не хороший, то сносный вариант. Картли. У меня там даже и невеста уже имеется! Михаил Татищев как раз сейчас из Грузии возвращается, везя согласие картлийского цара Георгия X на брак со мной его дочери Елены. Конечно, в связи со смертью моего реципиента, эта свадьба потом расстроилась, но я-то пока живой и умирать самым решительным образом отказываюсь!

Вот только туда я тоже не побегу, так как сразу стану предметом торга. Ведь в Картли сейчас персидский шах Аббас как у себя дома хозяйничает. Да стоит тому же Шуйскому, став царём, пообещать отдать Персии Астрахань в обмен на мою голову (а он по этому поводу переживать не будет. Отдал же шведам Корелу), и шах, под угрозой вторжения, заставит моего «родственника» меня сдать. И тот сдаст, никуда не денется.

Значит, затаиться внутри страны? Если бы это было так легко! Проще в современном мире с его паспортной системой затеряться, чем на Руси 17 века. Здесь все друг у друга на виду. И любой новый человек внимание привлекает. Так что, за кого бы я себя не выдавал, если искать будут, на меня в первую очередь укажут. А искать будут очень старательно. Тут уж к гадалке не ходи.

Что же делать? Хоть в лес подальше от людей уходи! Хотя…

Я замер, обдумывая пришедшую в голову идею.

А что если мне в каком-нибудь монастыре спрятаться? Выпросить у патриарха грамоту в святую обитель поспокойнее, да от Москвы подальше, да там и затаится. А что? Совершим рокировку. Гришка Отрепьев из монахов в цари, а я из царей в монахи. Как говорится; махнёмся не глядя! Молитвы я хорошо знаю, по грамотности любому из монахов фору дам. Вот уж где меня искать не будут, так это под рясой простого монаха, особенно если ложный след о том, что я в Грузию сбежал, оставить.

Значит, нужно идти к патриарху. А потом уже и детали самого побега обдумать. Решительно открываю дверь и замираю, застыв у порога.

Прихожая была пуста. Раньше у двери в царский кабинет важно восседало несколько бояр, толпились придворные, сновала челядь. Все терпеливо ждали выхода государя, бросались навстречу, стремясь услужить. Да о чём тут говорить, если у дверей даже охраны не было! Заходи, кто хочешь хоть толпою да режь или души своего царя без всяких помех.

— Эй! — попятился я обратно к себе в кабинет. — Мы так не договаривались! У меня же ещё полдня и ночь в запасе должны быть.

Ожидаемо не дождавшись ответа, закрываю за собой дверь, отгораживаясь от пугающей тишины.

Так. Похоже, у меня тут фарс-мажор нарисовался. Не хотят мои подданные до завтра ждать. Им уже сегодня со мной пообщаться, не терпится. Не удивлюсь, если сюда сейчас с десяток вооружённых людей топает. Убить, может, и не убьют (рано мне ещё, если верить Истории, умирать), а вот пленить и под замок запереть, чтобы завтра, ворвавшемуся в Кремль народу, мою тушку передать, вполне могут.

И как я потом, находясь под арестом, свой собственный побег организовывать буду?

Нет. Так не пойдёт! Так просто я не дамся!

Лихорадочно мечусь по комнате в поисках хоть чего-нибудь, что может послужить оружием; заглядываю в шкаф, роюсь в сундуке.

Да как так-то! Ни сабли тебе, ни меча булатного! Вон, у Ивана Грозного хоть посох всегда под рукой был. А тут даже палец себе порезать нечем!

Я в отчаянии оглянулся на дверь, буквально каждой клеточкой чувствуя, как утекает время. Нужно уходить. Попробую всё же в Успенский собор добраться. Защитить патриарх меня не сможет, но в его присутствии больше шансов на то, что мои враги хотя бы видимость приличий соблюдут и до поры не тронут.

Я вновь осторожно выглянул за дверь. Пусто. Вот она, подоплёка придворной жизни. Пока ты у власти, от льстецов и лизоблюдов отбоя нет, но стоило этой власти лишится и всё. Всех будто ветром смело!

Ладно. Раз до меня здесь никому больше дела нет, может незаметно проскочу? Мелькнула мысль сначала добраться до царской оружейной. Мелькнула, и тут же была отброшена прочь. Дверь наверняка на замок закрыта. А ключ вместе с его хозяином в неизвестном направлении усвистал. Только время потеряю.

До выхода из дворца я добрался довольно быстро (что там идти? Пара переходов да вниз по лестнице спуститься), но перенервничал по пути изрядно. Пустые коридоры давили на нервы, намекая на затаившихся убийц, спину сверлили недобрым взглядом, заставляя постоянно оглядываться. Изредка навстречу попадались слуги, но, быстро поклонившись, испуганно прыскали в сторону, норовя поскорее убраться с пути. Не выдержав, схватил за грудки молодого парня, не успевшего скрыться за одной из дверей, встряхнул, впечатывая в стену.

— Куда все подевались⁈ Отвечай!

— Ну, дык… государь.

— Ты мне тут не гдыкай! По делу говори! Куда все бояре вместе со стражей делись? Почему во дворце бардак творится?

— Так это, государь, не знаю я, — заюлил слуга, ошарашенно бегая глазками. — Я истопником тут. Я…

— Если сейчас же не ответишь, — решил я припугнуть юношу, — в темнице сгною.

— Так послы цар… самозванца в Красное село прибыли. Грамоту там читали. Вот слухи сюда и дошли.

Ясно. Дошла до бояр весточка, что послы самозванца уже возле Москвы, поняли, что моему правлению счёт на часы пошёл, вот и слиняли. Так может, и не придёт сегодня никто по мою душу. Может зря я себя накручиваю? Ладно. К патриарху схожу, а там видно будет.

Отпустив впавшего в полуобморочное состояние истопника, я решительно зашагал дальше, к выходу из дворца.

Глава 2

— Государь.

Я нахмурился, разглядывая стоящих передо мной стрельцов. Вот вроде и стоят почтительно, и поклонится не забыли, а смотрят недобро и дорогу между тем перегородили. И как это прикажите понимать? Я всё же арестован или это они так неудачно расположились? Расступятся, если я напролом пойду или вязать начнут? Тот ещё вопрос. И проверять, как они в итоге поступят, мне что-то не хочется. Потому как, если всё же вязать начнут, потом назад не отыграешь.

Ладно. Попробую под молодого дурачка закосить, что даже не понял ещё, что уже власти лишился. Заодно и пределы дозволенного для себя прощупаю.

— Почему возле моих покоев стражи нет? — выделил я по обшитому серебряным галуном воротнику старшего среди стрельцов. — Куда все подевались⁈

— Так неспокойно на Москве, государь, — ткнул древком бердыша в мостовую десятник. — Вот Богдан Яковлевич и встревожился. Повелел охрану всех ворот в Кремле втрое усилить.

— Повелел, значит, — скривил я губы. О том, что Бельский захватит власть в Москве, я знал. Но власть это была чисто номинальной, заполнив вакуум до прихода ЛжеДмитрия. — С каких это пор Богдан Бельский в Кремле распоряжается?

— Так он о твоей безопасности печётся, государь, — в голосе десятника всё же прорезалась издёвка. — Вот и озаботился охраной Кремля, раз больше некому.

— А ты бы вернулся в свои покои, государь, — встрял в разговор один из его подчинённых. — Ни к чему тебе здесь гулять. Опасно это. Вдруг тать какой накинется, а мы и защитить не успеем.

Я глубоко вздохнул, с трудом сдерживая рвущееся наружу отчаяние. Вот всё и прояснили. Переиграл меня Бельский. Я тут голову ломаю, где после бегства из Москвы спрятаться можно, а он саму возможность этого побега на корню зарубил. Это со мной моя уверенность, что до завтрашнего дня ничего не случится, злую шутку сыграла. Не учёл, что информация о предварительном домашнем аресте Фёдора Годунова до нашего времени может просто не дойти.

Или это всё же не арест? Бельский власть нахрапом захватил, потому что она сейчас никому больше не нужна. Никто из родовитых бояр высовываться не хочет, предпочитая выждать, чем дело кончится. А Богдан — фигура дутая, даром что фаворитом Ивана Грозного был. Никто за ним не стоит и поддержки среди знати он не имеет. И ещё неизвестно как самозванец к его самоуправству отнесётся. Вот и боится боярин в отношении меня кардинальные меры принимать. Не по «чину» ему это. Озаботился, чтобы я из Кремля не сбежал, приказал стрельцам, чтобы приглядывали, и всё. Что со мной дальше делать, пусть царевич, когда в Москву приедет, решает.

Ну, что же. Сейчас проверим.

— Дело говоришь, — сделал я вид, что не заметил хамства стрельца. Видимо, меня уже окончательно со счетов списали, раз он к царю с непрошенными советами лезть осмеливается. — Только сначала к патриарху схожу, — выкинул я последний козырь. — Исповедоваться ему хочу.

А вот это сильно. Вон как мои конво… телохранители стушевались. Понимают, что я уже практически не жилец. А отказать православному перед смертью в исповеди — великий грех. Да и куда я денусь с подводной лодки? Патриарх в Успенском соборе службу ведёт. А это тот же Кремль. За пределы его стен не вырвешься.

— Как скажешь, государь, — вновь склонил голову десятник. — Исповедоваться тебе, и впрямь, не помешает.

И вот я иду, по Соборной площади к Успенскому собору и мысленно молюсь, каждую секунду ожидая удара. Мои конвоиры, молча, топали сзади, держась в паре шагов за спиной.

Страшно. Очень страшно вот так идти, буквально каждой клеточкой чувствуя перекрестье враждебных взглядов на своём затылке. Так и хочется оглянуться; не вынул ли десятник саблю из ножен, не вскинул ли кто из бородачей бердыш над головой? Очен хочется оглянуться! Так хочется, что мышцы от напряжения свело.

Вот только нельзя мне своим «телохранителям» страх показывать. Нельзя даже шаг ускорить, чтобы у них и мысли не возникло о возможности такого нападения. Так как соблазн слишком велик!

И пусть приказа меня убивать им Бельский не отдавал, но кто такой для них Бельский? Они подчинились ему лишь потому, что сами того же хотели. А тут…

А тут я иду впереди с неприкрытой спиной. И площадь практически пуста. Если кто из дворцовой челяди нас и заметит, то, издали отбив поклон, тут же в сторону сворачивает, стремясь поскорее с глаз скрыться. Чувствуют люди, что смена власти происходит. Вот и стараются не отсвечивать, чтобы самим ненароком не прилетело.

Так что, если я повод дам, о приказе могут и забыть. Особенно, если один из моих провожатых горячим сторонником спасшегося царевича окажется. Рубанёт с плеча по темечку, и поминай как звали. И то, что в той, прошлой жизни Фёдор ещё десять дней прожил, ни о чём не говорит. Он наверняка завтрашний бунт послушно во дворце дожидался, а меня вон к патриарху понесло. А значит, и сама История немного в сторону вильнула.

Не рубанули. Я остановился, с трудом разжав стиснутые зубы, перед дубовыми дверьми и, наконец, позволил себе обернуться.

Мои конвоиры перекрестились, застыв перед ступеньками храма, склонили головы, не смея идти дальше. Оно и понятно. Войти вслед за мной в храм, рискуя нарваться на проклятие обозлённого моим арестом патриарха, никому не хочется. Русь, конечно, не Запад и церковь здесь не так сильна, но приятного всё равно мало. Тем более, как я уже говорил, деваться мне всё равно некуда. Нужно будет, и в храме достанут.

— Мы здесь подождём, государь, — всё же поднял на меня глаза десятник. — Присмотрим, чтобы тебе никто помолиться, не помешал.

Присмотрят они. Ну, ладно, ждите. Я, собственно говоря, на это и надеялся. Мне в беседе с патриархом лишние уши не нужны. Это мой последний шанс со смертью в салки сыграть. Вот и попробуем из него по максимуму выжать.

* * *

— С чем пришёл, государь?

— Благослови, владыка, — целуя протянутую руку, разглядываю патриарха.

Так этот седой, немощный и почти слепой старик и есть мой единственный сторонник? Да, совсем плохи твои дела, Федька! С таким диагнозом долго не живут.

— С просьбой я к тебе, владыка, — начал я, когда мы уселись в кресла напротив друг друга. — Сам знаешь, самозванец на Москву идёт. Недалече уже.

— Бог того не допустит.

— Сам-то веришь в это, владыка? — патриарх от моих слов опускает голову. — Войско с ним.

— Москвичи расстриге ворота не откроют.

— Москвичи этого расстригу с хлебом да солью ждут. Спасшегося царевича в нём видят.

— То ложь!

— Ложь, — не стал я спорить с патриархом. — Вот только народ в эту ложь верит, — я сделал паузу и переходя к главному, тяжело вздохнул: — Настолько верит, что меня во дворце уже под замок посадили. К тебе вот на исповедь еле вырвался.

— Кто же посмел? — Иов после моих слов ещё больше ссутулился, чуть заметно затряс головой. — Как же стража такое допустила?

Я тяжело вздохнул, с грустью наблюдая за стариком. Совсем Иов плох. Как бы мой визит его раньше времени в могилу не свёл. А мне без его помощи никак. Мне без него можно сразу панихиду по себе заказывать.

— Богдан Бельский сейчас в Москве правит. Он и со стрельцами смог договориться, приставив за мной надзирать. Только дело не в том, что Бельский меня под стражу взял, а в том, что ему никто помешать даже не попытался! Все от меня отвернулись. Все прихода царевича ждут, — я запнулся, подбирая слова и, решившись, выдохнул: — Убьют меня, владыка. Как самозванец к Москве подойдёт, так и убьют. То, правда, сам знаешь.

— Знаю, — ткнул посохом в пол Иов. — Как придёт расстрига на Москву, навстречу выйду. Попробую усовестить.

Я, скептически улыбнувшись, посмотрел патриарху в глаза. Тот, не выдержав, отвернулся. Ну, да. Сам в то, что говорит, не верит. Не для того Отрепьев всё это затеял, чтобы победив, от задуманного отказаться. И мне это скоро наглядно продемонстрируют, если удрать, конечно, не успею.

— Что ты хочешь, государь? — прервал затянувшееся молчание патриарх. — Думаю, не жаловаться на свою судьбу, ты ко мне пришёл.

Ну, вот мы к самому главному и подошли. Сейчас очень важно старика убедить, что я не просто свою жизнь спасти хочу. Что спасаясь сам, я и своих будущих убийц от великого греха спасаю. Ну, и о собственной душе при этом думать не забываю. Только в этом случае Иов мою задумку одобрит и помочь согласится.

— Всё так, владыка. Не жаловаться, — я поднялся и, не спеша, прошёлся по келье. — Укрыться я хочу от смерти лютой. И жизнь свою спасти, — развернулся я к патриарху, — и людишек от греха великого — цареубийства, уберечь.

— И куда же бежать удумал, государь? — недобро нахмурил брови Иов. — К полякам или шведам?

Ишь, как насупился, старик. Знает, что меня убьют, а ни к католикам польским, ни к протестантам шведским отпускать не хочет. Боится, как бы для веры православной это боком не вышло. Ну, так я тебя сейчас успокою.

— Куда же я к схизматикам проклятым побегу, владыка? — деланно возмутился я. — Жизнь спасу да душу потеряю! О том и речи нет! Иная у меня задумка, — я сел напротив патриарха. — Постричься я хочу, отче. В монастырь уйти. Буду за врагов своих молиться, да за батюшку, пред Господом представшего. Думаю, в Пафнутьево-Боровский монастырь отправиться. Там и постриг приму. Только тайно это свершить нужно. Если узнают вороги, где я укрылся, то и в монастыре удавят, Бога не побоятся. Как Малюта митрополита Филиппа удавил.

Нависла тишина. Старый иерарх замолчал, обдумывая мои слова, я же замер, боясь давить на патриарха. Власти у меня над ним теперь нет, если старик упрётся, заставить не получится.

— Ладно, — отмерев, Иов с трудом поднялся, давая тем самым понять, что принял решение. — Не скажу, что я согласен с тобой, государь. Не дело истинному царю словно зайчишке лукавому по Руси бегать, да от ворогов прятаться. Этак будто бы ты сам за собой вину чувствуешь, да расстригу Гришку Отрепьева истинным царём признаёшь. Люди скажут, раз сбежал, значит нет за ним правды. Господь учит нас стойко за веру и правду стоять, — вновь стукнул он в пол посохом. — Остался бы на Москве, глядишь, и устыдились бы воры. Не посмели на божьего помазанника руку поднять. Но если ты своего решения не изменишь, помогу.

Ха. Устыдятся они, как же! На царя руку не поднимут. Держи карман шире! Вот тот же дьяк Ширифутдинов, что в «моём удушении» участвовал, настолько устыдится, что через пару месяцев после «моего убийства» и Лжедмитрия резать пойдёт. Другое дело, что не проканало у него это дело во второй раз, но тут сам факт важен. У этой сволоты рука не дрогнет.

— Нет, владыка. Я принял решение.

— Ну, так быть по сему, — вновь ударил посохом патриарх. — Отпишу грамотку о тебе Иасаафу, игумену Пафнутьево-Боровского монастыря, да с иноком сегодня и отошлю. То человек мне близкий. Не выдаст. Там и пострижёшься. Но учти, государь; постриг примешь, назад дороги не будет!

Ага. Ты это Гришке Отрепьеву скажи. Очень он этому утверждению удивится. И всё же, на душе немного отлегло. Пока всё хорошо складывается. Лучшего места, чем Пафнутьево-Боровский монастырь, чтобы правление Лжедмитрия переждать, мне не найти. От Москвы недалеко, но всё же особняком стоит. Да и игумен там, и впрямь, человек надёжный. Это же он вскоре архимандритом в Сергиево-Троицкую лавру станет и его героическую оборону от отрядов Сапеги и Лисовского возглавит. Так что неплохо бы мне с этим человеком контакты навести и к себе расположить. Ну а постриг… Как только соберётся игумен со мной обряд провести, на Божье видение сошлюсь. Мол, велел мне Господь ровно год в послушниках проходить. В это время таким не шутят. Должен игумен поверить.

Ладно. Будем считать, что надёжное место, где можно будет спрятаться после побега из Москвы, я нашёл. Остался сущий «пустяк». Этот самый побег осуществить.

— Я это понимаю, владыка, — изо всех сил скорчил я рожу, изображая смирение и покорность судьбе. — Вот только чтобы постриг принять, мне сначала из Москвы как-то выбраться нужно.

Иов ещё больше помрачнел. Старый патриарх прошаркал, тяжело опираясь на посох, обратно к креслу, осторожно сел, морщась от боли в суставах.

— Чего ты хочешь?

— Немногого, владыка. Всего лишь письмецо Ивану Чемоданову передать. А ещё Ксении помочь.

* * *

Багровый солнечный диск едва приподнялся над домами, играя по крышам кровавыми бликами. Прохладный утренний ветерок ласково провёл влажными ладошками по щекам, тщетно пытаясь остудить, бурлящую в жилах кровь.

С силой стиснув руками оконную раму, я напряжённо вглядывался в лежащий передо мной город.

Москва уже проснулась. Петухи давно смолкли, устав до хрипоты возвещать о наступающем дне. Теперь на смену им пришёл пока ещё не смелый гул спешащего по своим делам люда: занимали свои места лоточники, вяло переругивались мастеровые, бренчали бердышами стрельцы. Вдалеке жалобно заскулил пёс и тут же смолк, будто захлебнувшись собственным лаем.

Вот так и со мной может получиться, если хоть что-то сегодня не по плану пойдёт. Теперь вся надежда на Чемоданова. Я невесело усмехнулся. Вот же! Чемодан ещё не изобрели, а фамилия уже есть. Или это кто-то из его потомков его и придумал? Впрочем, какая разница? Главное, что если кому и доверял мой предшественник всецело, так это своему «дядьке», воспитывающему царевича с малых лет. Соответственно, пришлось довериться и мне. И теперь гадать, кусая от собственного бессилия губы; дошло ли моё письмо до окольничего, смог ли он собрать хотя бы с десяток верных людей, ждёт ли меня сейчас на Красной площади у Спасских ворот?

Ладно, чего гадать? Хватит и того, что всю ночь, сомнениями терзаясь, глаз сомкнуть не смог. А теперь времени на рефлексию не осталось. Теперь действовать нужно.

Решительно мотнув головой, тяну из-под кровати верёвку с ножом. Всё же хорошо, что Бельский на крайние меры не решился, ограничив мою свободу пределами дворца. Гуляй, где хочешь, вооружайся, как сумеешь. В оружейную я, правда, не попал, так и не сыскав ключ от запертой двери. Зато вон ножом разжился, верёвку у челяди востребовал.

Я невесело усмехнулся, вспомнив вытаращенные глаза истопника. Наверняка подумал, что я вешаться от безысходности собрался.

Ага, сейчас! Не дождётесь! Мне теперь, главное, чтобы под моим окном никто не шлялся и как я спускаюсь, не увидел. Тогда будет шанс и до Фроловских ворот добраться.

Ещё раз выглядываю в окно, теперь уже внимательно оглядываясь по сторонам. Вроде пусто. Стрельцы с другой стороны у входа во дворец расположились. Да и не ждёт этакого трюка от меня никто. Здесь цари через окна не лазиют. Хотя, через год Гришка Отрепьев как раз в окно сиганёт и ногу себе сломает. Ну, так у него просто верёвку себе достать, времени не было!

Криво усмехнувшись, вновь лезу под кровать, теперь уже за подрясником и скуфьей. Мда. Легче было у патриарха согласие на побег добиться, чем разрешение в послушника переодеться получить. Целое словесное сражение выдержать пришлось. В итоге, Иов своей властью посвятил меня в послушники и, лишь свершив обряд, выдал так необходимую одежду.

Мне осталось лишь головой покачать. Экая щепетильность. И после этого некоторые ещё смели называть православных еретиками и к крестовым походам на Русь призывать? Да в той же Италии в это время римские папы, особо не стесняясь, семьи заводят и своих сыновей в кардиналы и епископы с малолетства возводят. Светский кардинал. Этот термин — чисто католическое изобретение. Эксклюзив, так сказать!

Вытаскиваю из сундука небольшой заплечный мешок со всем золотом и драгоценностями, что оказались под рукой, кладу в него царскую печать и шапку Мономаха.

Эх! Саблю бы взять да где я её под подрясником спрячу? Как и царские регалии, что самозванцу в качестве трофеев придётся оставить. Ладно. Пусть годик попользуется. Мне и печати на первое время хватит. Она похлеще иного меча ударить может.

Тут как раз случай можно вспомнить, что уже через год после моего «убийства» случился.

Когда убили первого Лжедмитрия, в Литву сбежал один из его сторонников — дьяк Молчанов. И не просто сбежал, а ещё и царскую печать с собой прихватить не забыл. И начал с этой печатью, от имени будто бы спасшегося царя, грамоты во все стороны рассылать. Так вот. Этого оказалось достаточно, для начала восстания Ивана Болотникова, которое до стен самой Москвы докатилось. Вот она какова, сила печати царской!

Спуск особых затруднений не доставил. Завязал потуже пояс, фиксируя спрятанный под одеждой нож, закинул мешок на плечо, быстро соскользнул, едва не повредив ладони. Прислушался, напряжённо вглядываясь в темноту.

От дворца до Фроловских ворот было совсем недалеко. Всего-то и нужно, мимо всё того же Успенского собора пройти и колокольню обогнуть. Вот только таким образом я как раз мимо стрельцов, что у входа во дворец расположились, пройти должен был. Если узнают, на том мой побег скорее всего и завершится. Вся надежда на предрассветный сумрак, монашескую одежду и то, что на меня внимания не обратят. Тут таких в рясах и подрясниках много шастает.

Иду уверенно, не таясь, внимательно разглядывая кладку из белого камня под ногами. Ни к чему перед стрельцами лицом светить. Оно для меня, в данный момент, главный предатель.

Вот только волновался я зря. Стрельцы если в сторону куда-то идущего послушника и взглянули, то так, мельком. Мало ли куда божий человек спешит? Во дворец не ломится, и ладно!

Точно так же без приключений миновал Успенский собор, обогнул тянущуюся к небу колокольню и невольно замедлил шаг, вглядываясь в темнеющий зев прохода в Фроловской башне. Навстречу шарахнулась одетая в тёмное фигура.

— Федя!

— Заждалась? — прижал я к себе дрожащую сестрёнку. — Что патриарх? Отправил служку к звонарю?

— Вместе со мной шёл. На колокольню уже поднимается.

— Значит, и нам наготове нужно быть, — кивнул я царевне.

К сестре я зашёл сразу после того, как вернулся во дворец. Объяснил, что ничего хорошего ни меня, ни её не ждёт, сообщил о своём побеге и с большим трудом уговорил бежать и её. Вот она на утренний молебен в Успенский собор пошла, а там служка по велению патриарха царевну через другой вход и вывел. Правда, бежать нам придётся в разные стороны. Я сначала, путая следы, в сторону Волги с Чемодановым рвану, а Ксению Семён Годунов из Москвы под шумок вывезет да через Белое море в Данию увезёт. Там сейчас Христиан IV правит. Должен на время приютить несостоявшуюся невесту родного брата.

— Ты главное у меня за спиной держись. Как через мост перебежим, сразу налево сворачивай. Там тебя Семён будет ждать. Все за мной в погоню кинутся, а вы тем временем спокойно через другие ворота уедите.

Гулко ударил колокол. Пора! Это сигнал окольничему, чтобы вместе со своими людьми нам навстречу пробивался.

— Бежим!

Схватив Ксению за руку, я устремляюсь под арку Флоровской башни. И тут же торможу, попав в перекрестье глаз десятка стрельцов. Те обернулись, всматриваясь в две укутанные в рясы фигуры, десятник, поправив саблю на боку, шагнул навстречу.

«А где же Чемоданов с боевыми холопами»? — едва не задал я вопрос в пустоту.

Ну, не стрелецкому же десятнику за опоздание окольничего отвечать? Может дядька моё послание и в глаза не видел и сидит сейчас у себя в хоромах, сбитень пьёт.

— А ну, пост… — запнулся на полуслове десятник, всматриваясь мне в лицо. — Так это же!

Рёв десятка глоток заглушил его слова и под арку ворвалась толпа вооружённых людей, тут же накинувшаяся на не ожидавшую нападения стражу. Проход под башней заполнился звоном железа, яростными криками, стонами раненых. Я выхватил нож, приготовившись встретить рванувшего саблю десятника.

— Беги, государь! — оглушительно хлопнул выстрел и ражый детина, отвернувшись от начавшего оседать командира стрельцов, выхватил ещё один пистоль. — За мостом ждут!

Впрочем, подгонять меня было не нужно. Швыряю нож в ближайшего стрельца и тяну за собой Ксению. Мой противник увернулся, отпрянув в сторону, но при этом не только драгоценное мгновение потерял, но и другому стражнику дорогу перегородил, дав нам возможность проскочить к выходу из арки. Сзади дружно затопали по камню холопы Чемоданова.

— Решётку опускай! — стеганул в спину рёв раненого десятника. — Фитили пали!

Ну, про фитили — это он сгоряча! Пока искру выбьешь, пока порох в затравочное отверстие высыпешь. К стрельбе опять же изготовиться нужно. В общем, с фитильными пищалями, даже если они заранее заряжены, мороки много. Навскидку стрелять не получится. Я к тому времени уже и мост проскочить успею.

А вот про решётку он зря! Опущенная решётка в мои планы никак не вписывается!

Ускоряюсь ещё сильней, не выпуская руку девушки, в два прыжка выскакиваю на мост и вздрагиваю от треска ударившего в камень железа.

— То дело! — задорно рассмеялся бородач с пистолями в руках, улепётывающий вслед за мной. — Сами себе дорогу перекрыли, дурачьё!

«Ага. Может и дурачьё», — зябко передёрнул плечами я, проскакивая мост. — «А только не успей я немного и нас бы с Ксенией этой решёткой к камню припечатали»!

— Сюда, государь! — вывалился из-за книжной лавки Михайло, сын Чемоданова, держа двух коней за узду. — Быстрее!

Рядом оказался Семён, молча дёрнув царевну в сторону лавок.

Должны уйти под шумок. тем более, что у Годунова здесь своих людишек хватает. Значит, и мне спасаться нужно.

Рывком забрасываю тело в седло и сходу бросаю коня вскачь, одним махом вырываясь в торговые ряды, уже основательно заполненные толпой. Копыта гулко зацокали по деревянному настилу из толстых досок, уложенных между каменными лавками. Следом пристраивается ещё несколько всадников, сформировав за моей спиной небольшой отряд.

— С дороги! — рявкнул вынырнувший откуда-то сбоку окольничий, потрясая саблей. — Затопчем!

Люди отхлынули в стороны, освобождая путь. Крики, гомон, бабий визг. Кто-то грозит нам вслед кулаком, другие выкрикивают проклятья.

— Так это же Федька Годунов⁈ — ахнул кто-то из толпы, узнав меня несмотря на одетый подрясник и заполошно заорал во всю глотку. — Держи его! Не дайте вору уйти, люди добрые!

Откуда же ты такой голосистый взялся, а⁈ Чисто труба иерихонская. Когда вернусь, найду и язык вырву!

— Держи вора! — подхватили в толпе.

— Ах вы, охальники! — вскинулся у меня за спиной один из всадников. — Царя вором называть⁈ Вот я вам!

— Стой! Потом! — рявкнул я, извернувшись на полном скаку. — Не сейчас! Уходить нужно!

Поздно! Несколько всадников, отделившись, врубились в толпу, полосуя плетьми всех, кто попадался на их пути. Народ вскинулся, сбиваясь в грозно кричащую толпу. Холопов потянули с коней.

Проклятье! Упаси меня Боже от услужливых дураков! И сами сгинут, и людей ещё больше обозлят!

Со всех сторон понеслись гневные выкрики, оскорбления, насмешки. Толпа вспучилась прямо на глазах, ощетинилась, ещё не решаясь напасть, набираясь смелости. Ей не хватало лишь последнего толчка этой толпе, чтобы переступить черту, превращающую её в безжалостного зверя.

Вперёд! Вот уже и река совсем рядом. А там сверну направо и ворота из города недалеко. Главное вырваться!

Прорвёмся! Должны прорваться!

Сбоку, решившись, бросился наперерез какой-то мужичок в рваном армяке и, не успевая, запустил вслед чем-то тяжёлым. Высунулся, наперерез, жилистый бородатый мастеровой и отлетел в сторону, сбитый конём Чемоданова. Выкрикнула проклятье дородная тётка, запустив вслед пирожком с лотка. Толпа начала постепенно сдвигаться, зажимая в клещи.

Но мы уже вынеслись к реке, оставив бурлящую площадь позади.

Оглядываюсь. Следом держатся Чемоданов с сыном и тог бородач, что помог у Фроловских ворот.

Неужто, вырвались⁈ Облегчённо перевожу дух, отпускаю рукоять так и не вынутого из подсумка пистоля, смахиваю липкий пот, обильно заливающий лицо. И тихо матерюсь, вздрогнув от гула набатного колокола, разнёсшегося над Москвой.

Что-то быстро опомнились. У них что, звонарь уже на колокольне сидел? Всё равно быстро. По-видимому, стрелецкий десятник, что у Фроловских ворот меня схватить хотел, очень сообразительным оказался и когда с опущенной решёткой не срослось, сразу к колокольне гонца послал.

— С дороги, — в который раз яростно проревел Иван Чемоданов, на шарахнувшегося в сторону посадского.

Я лишь подхлестнул коня, стремясь как можно быстрее добраться до ворот. Сейчас всё в скорость и упиралось. Крики взбунтовавшейся толпы остались позади, доносясь до меня лишь невнятным гулом, а в чём причина набата, гулко разносящегося над полусонной Москвой, сразу и не разберёшь. Может пожар какой или мор?

Одно плохо. При набате стража, что на воротах стоит, их сразу закрывать начинает. От греха. Вдруг враг к городу подступает? И если успеют до моего появления закрыть — беда. Не уверен, что я с ними потом смогу договориться.

— Ворота, государь, — сунулся ко мне сбоку Михаил, выпучив от возбуждения глаза. — Толпится так кто-то.

— Вижу, — процедил я сквозь губы. Рука привычно легла на один из пары пистолей, заботливо положенный окольничим в подсумок, притороченный к седлу. — Рядом со мной держись!

Оставшееся до ворот расстояние мы преодолели буквально в полминуты, осадив коней перед закупорившими выход людьми. С десяток стрельцов в запыленных коричневых кафтанах с трудом сдерживали напор толпы, выставив перед собой бердыши.

— Да куда же вы прёте, окаянные⁈ — во всю глотку надрывался их десятник, потрясая саблей. — Не слышите разве? Набат бьёт? Может мор какой на Москве, а вы напираете!

— Осади! — на передний план из толпы выдвинулся дородный дядька средних лет с густой окладистой бородой одетый в тёмно-синюю однорядку, небрежно наброшенную поверх охабня из бежево-красного цвета. — Дело государево!

Пушкин. Один из посланцев самозванца. Не успел я, всё-таки!

— Мы грамотку от истинного государя на Москву везём! — высунулся из-за плеча Пушкина низенький старичок в подбитом мехом кафтане. А вот и Плещеев! — Мы…. — Наум осёкся, встретившись со мной глазами. — Да как…

— Чума на Москве! — взревел я, воспользовавшись секундным замешательством послов Лжедмитрия, и бросил коня вперёд сквозь толпу. Если сразу не прорвусь, потом вообще шансов не будет. Вмиг сомнут. — Спасайтесь, православные! Бегом из города, пока ворота не закрыли!

Народ всколыхнулся, поражённый страшной вестью, и, в следующий миг, я оказался в центре бешеного потока, устремившегося через ворота.

— То ложь! Не верьте ему православные! Хватайте его!

Бессильный крик Плещеева потонул за спиной и я, миновав ворота, вырвался на простор и пришпорил коня.

Глава 3

Солнце, поднявшись высоко над головой, нещадно припекало, норовя пробиться сквозь кроны обступивших нас деревьев. Мы уже несколько часов кружили по лесу, накручивая немыслимые петли. В какой-то момент у меня даже опасение появилось, что дядька Иван с пути сбился, потеряв направление в дремучем лесу.

И ведь не скажешь, что далеко от города ушли! Не удивлюсь, если мы даже кольцо будущего МКАДа пересечь не успели. Как говорится, всё познаётся в сравнении. Да, разрослась Москва за четыре столетия, разрослась!

Впрочем, свои сомнения я пока держал при себе. Коней на переправе не меняют, проводника в лесу не поучают. Заблудились мы там или нет, а только всё равно в здешних местах Чемоданов намного лучше меня ориентируется. Коли он не выведет, я сам тем более не выберусь. И бывший владелец тела мне в этом тоже не помощник. Не больно-то он в прежней жизни по лесам шастал!

Вот и пёрлись мы вслед за окольничим, продираясь сквозь густой кустарник и преодолевая овраги. И молча сопели, терпеливо смахивая с лица пот пополам с налипшем паутиной. Ну, не скажу за Михаила с Ломтём, а я точно сопел.

Кстати, из этих двоих, Михайлу я хорошо знал. Сын окольничьего, будучи на год младше Фёдора, являлся спутником и товарищем царевича, являясь неизменным участником во всех его играх и проказах. А Гаврила Ломоть, тот здоровенный детина, что так помог мне при побеге, был мелкопоместным рязанским дворянином, давним приятелем Чемоданова, что случайно оказался в это время в Москве.

Заимка появилась внезапно. Я как раз, начиная окончательно терять терпение, продирался сквозь мелколесье, то и дело уворачиваясь от бьющих наотмашь веток, как неожиданно вывалился на небольшую поляну с добротной избушкой посередине.

— Добрались, — облегчённо выдохнул Ломоть, подтвердив тем самым мою догадку, что и он начал всерьёз задумываться о наметившейся перспективе заночевать в лесу. — Добротная избушка, — добавил он, обращаясь к Чемоданову. — В такой и боярину переночевать не стыдно будет.

— Да что боярину, — усмехнулся тот в ответ и уточнил, повернувшись ко мне. — Здесь единожды даже твой батюшка, Борис Фёдорович гостевать изволил, когда на охоту с Москвы выехал, да обратно припозднился.

Изба, и впрямь, была знатная: сруб из дубовых брёвен, доски на крыше толстой дерюгой покрыты, в окнах дорогущее по нынешним меркам стекло. По всему видать, дядька Иван заядлым охотником был и домик для себя строил с любовью, на века, чтобы и потомкам досталось.

Тронулись к дому. Со злобным лаем навстречу бросились два здоровенных, лохматых пса, но тут же завиляли хвостами, закружившись вокруг окольничего. Следом, настежь распахнув дверь, из дома вывалился кряжистый седой дедок с огромным колуном в руке.

Хозяин окинул нас быстрым, цепким взглядом, развернулся, вогнав топорище в широкую массивную колоду, стоящую возле поленицы, неспешно поклонился.

— То Фрол, государь, — спешиваясь, кивнул на старика Чемоданов. — Человек мне верный. В том не сомневайся.

Вот только слова окольничего меня совсем не успокоили. Всё в склонившемся передо мной человеке выдавало опасного хищника: лицо, волевое, жёсткое, с багровым шрамом, тянувшимся через левую щёку и лоб; хитрые, с прищуром глаза, смотрящие на меня исподлобья, вроде бы неспешные, но отточенные движения. Встреться он мне в лесу, за разбойника бы принял и даже сомневаться в том не стал.

Хотя почему «бы»? Не удивлюсь, если передо мной сейчас бывший работник ножа и кистеня и стоит. И крови людской этот работничек за свою жизнь немало пролил.

Ну, да ладно. Выбирать мне не приходится. Дядька Иван вроде не вчера родился, знает, что делает. Да и не успеет старик нас никому выдать. Завтра с утра рванём в сторону Волги; только нас и видели.

Я спешился, ласково похлопал коня по холке и передал узду Михайле. Тот, молча, повёл коней к внушительному сараю приткнувшемуся сбоку к избе.

— Всё сделал, как я тебе намедни говорил? — спросил между тем Чемоданов, нависнув над стариком.

— А то, — степенно кивнул Фрол. — Всё что нужно в дорогу в мешки уложил. Припасов хватит, в том не сомневайся. Васятка у тётки Акулины заночевал. Ежели кто в деревню заявится, да вас искать станет, сразу прибежит — предупредит, — и, развернувшись ко мне, дед ещё раз поклонился. — Прошу в дом, государь. Не побрезгуй скудным угощением. Всё что в кладовке есть, на стол выложил — расстарался.

— Подожди чуток, государь, — остановил меня окольничий. — Нам бы до одного места сходить, — выразительно посмотрел он на меня. — Тут недалече. А потом и отобедать можно будет. Ты вон пока Михайлу с Гаврилой, покорми, — бросил он Фролу через плечо. — Да по сторонам поглядывай. Не дай Бог, тати какие на огонёк нагрянут.

— Что за спешка такая, дядька Иван? — спросил я, когда мы вновь углубились в лес. — Неужто чуть позже сходить было нельзя? Ты бы мне хоть переодеться дал. Неудобно в подряснике по лесу бродить.

— Ты же сам просил заранее подумать, где царскую печать и драгоценности понадёжнее спрятать, государь, — прохрипел в ответ тот, продираясь сквозь колючки. — Схрон у меня тут неподалёку, Фёдор Борисович, — пояснил окольничий. — Ночью в него и спрячу. А пока, показать хочу. А то, не ровен час, случится что со мной и пропадёт всё добро. Потерпи, государь, — успокоил он меня. — Тут недалече.

Ну, да. Прося Чемоданова помочь с побегом, я и о печати упомянул. Тащить её с собой — глупость несусветная. Мало ли что меня впереди ждёт? Пусть уж лучше полежит в надёжном месте. Целее будет. Другое дело, что вымотался я уже довольно прилично. Бессонная ночь, побег и полдня блуждания в лесу бодрости никому не прибавят. С ног валишься, а тут опять куда-то идти.

По счастью, идти оказалось, и впрямь, недалеко. И десяти минут не прошло, как мы вывалились на край широкого болота, густо заросшего травой.

— Мы сюда круголя добирались, — огладил бороду окольничий. — А на будущее запомни. Если нужда будет, иди от заимки прямо на закат, в болото это и упрёшься. Оно как видишь широкое, а до избушки с полсотни шагов всего; не заблукаешь.

— Понятно, — кивнул я. — А дальше куда?

— А ты оглянись, Фёдор Борисович, — ответил Чемоданов, поворачиваясь спиной к болоту. — Видишь вон берёзку на два стола расщеплённую?

— Вижу.

— Ну, так вот. Она тут одна такая, ежели что не обознаешься. Встанешь значит, возле этой берёзки спиной к болоту и восемь шагов сделаешь. Там и копай. Как раз схрон под ногами у тебя будет.

— Сходим?

— Не надо, государь, — отрицательно мотнул головой Иван. — Фрол раньше о схроне не знал, а теперь подозревать начнёт. Человек он бывалый; по следам найти может. Зачем в искушение вводить?. Мы лучше в другую сторону круг сделает, да обратно и вернёмся. Пущай потом ищет, если охота есть.

Тут я возражать ничего не стал. Правильно всё. Не знаю как Чемоданов, а я бы этому Фролу и еловых шишек на сбережение не оставил.

Мы ещё около получаса покружили по лесу, затем окольничий решительно пошёл напрямик, явно в сторону заимки.

Скорей бы уже. Перекушу чем Фрол послал и спать завалюсь до завтрашнего утра. К предстоящему походу Чемоданов с Ломтём и без меня всё подготовят.

Вот только отдохнуть мне было не суждено. Судьба готовила другое.

— Стой, государь, — внезапно встал как вкопанный Чемоданов, подняв вверх руку. — Слышишь? Вроде голосит кто-то у заимки. Баба какая-то. И, похоже, не одна.

— Откуда они там?

— Да кто его знает, — покачал головой Иван, потянувшись к эфесу сабли. — Окромя моей деревеньки, что за три версты отсюда стоит, вроде бы и неоткуда.

Мы осторожно подобрались к кромке леса. У избы толпились люди, что-то бурно обсуждая: сердитые выкрики мужиков, детский плач, причитание женщин, захлёбывающийся лай собак. По всему видать, что-то серьёзное произошло. Вон как мужики кулаками размахивают, пытаясь стоящему перед ними Фролу что-то втолковать. Один даже за грудки старика схватить попытался, да только тот миндальничать не стал, без лишних разговоров так в лоб зарядил, что бедный селянин кубарем покатился.

— А ну, идите отсюда, покуда целы! Сказал не пущу в избу, значит не пущу! — донёсся до меня злой выкрик старика. — До Воробьевки вон идите!

Толпа грозно зашумела, надвигаясь на хозяина заимки. В руках Фрола блеснул топор.

— Переждать бы, государь, — придержал меня за рукав Иван, заметив, что я дёрнулся к дому. — Негоже тебе местным людишкам на глаза показываться. Фрол их прогонит.

— Сомнут они твоего Фрола, дядька Иван, — со вздохом возразил я, обернувшись к окольничему. — А потом и до Ломтя с Михайлой, что в избушки затаились, доберутся. И что тогда делать будем? Одежда, припасы, кони; всё там. Всё равно идти придётся.

Обстановка возле заимки и вправду всё больше накалялась. Мужики всё плотнее подступали к Фролу, взяв его в полукольцо. Тот, прижавшись к двери, отмахивался, пластая топором воздух, но было понятно, что долго ему не продержаться; даже если и убьёт одного-двух, остальные навалятся.

— А ну, осади! — поняв, что удержать меня в лесу не получится, Чемоданов решительно направился к толпе, рванув из ножен саблю. — Вы что творите, мужики⁈ Бунтовать вздумали⁈

Толпа отхлынула, развернулась на властный голос.

— Никак Иван Семёнович? — выдохнул худощавый мужик с всклокоченной бородёнкой, смахивая потёртым рукавом кровь, сочащуюся из носа. По всему видать, как раз тот буян, что недавно Фрола за грудки хватал. — Из лесу!

— Да не один, а с послушником, — поддакнули ему из толпы. — Смотрите бабы, молоденький какой!

Я мысленно поморщился. Вот ведь. Мне ещё в поглядушки с местными поиграть не хватало. Москва недалеко. Наверняка многие из деревенских там не раз бывали. Как бы не узнал кто. Может, обойдётся?

— Так то ж царь! — разом развеяла все мои надежды пожилая баба в сером платке. — Я его на пасху во время крестного хода с митрополитом рядом видела!

— Ох, ты ж божечки! — отшатнулась, вытаращив глаза рядом с ней молодуха. — И я видела!

В наступившей тишине все уставились на меня. Неверяще, поражённо, не в силах осознать увиденное. Ну, да. Разрыв шаблона ещё тот. Не в обычае тут у царей почти в одиночку в подряснике по лесам шастать. Вот и стоят, глазеют, слова вымолвить не в силах. И только ветер деревьями поскрипывает, да Фроловы собаки продолжают лаять, не в силах успокоится.

И тут вся толпа, словно по отмашке невидимого дирижёра, внезапно бухнулась на колени, взвыв разноголосицей голосов.

— Царь-батюшка, спаси!

— Уйми татей, государь!

— Почто поруху и смертушку лютую чинят⁈

— Защити, царь-батюшка!

— Да что случилось то? — растерявшись, я даже отступил на пару шагов от коленопреклонённых людей. Ну, не привык я в прошлой жизни к такому вот отношению к своей персоне. Тот же самый разрыв шаблона, как говорится налицо. — Объясните толком. И встаньте, наконец, с колен!

Вот только люди будто не слышали меня, продолжая голосить. Какой-то старичок, сунувшись вперёд, припал к ногам, норовя их обнять.

Положение спас Чемоданов.

— Тихо! — истошно рявкнул он, оттолкнув от меня старика. — Слышали, что царь повелел⁈ А ну, встали все и прекратили голосить! — люди испуганно смолкли и поднялись с колен. — Тимоха, — повернулся окольничий к мужику с подбитым носом. — Сказывай, что там у вас приключилось. Да только внятно сказывай! По порядку!

— Да что тут сказывать, Иван Семёнович. Разбойники на деревню наскочили нечаянно. Кого сразу порубили, кого схватили да насильничают. Мы вон насилу сбежали, да сюда на заимку и подались. Боле некуда!

— Что за разбойники? — посмурнел Чемоданов, надвинувшись на мужика.

— На откудова мне знать, Иван Семёнович? — скривился тот, понурив голову. — По всему видать, воины. Одеты не бедно, да и оружие у них доброе. На простых душегубов не похожи. Вот только лопочут не по-нашему.

— Ляхи то, боярин, — сунулся вперёд сурового вида дедок, сердито поджав губы. — Я, когда царь Иван Васильевич Ливонию воевал, в ополчении службу нёс. Навидался.

— Что ты мелешь, дед? — нахмурился окольничий. — Откуда тут полякам взяться? Где Москва, а где Речь Посполитая⁈

— Так из армии Гришки Отрепьева, что к Москве идёт, — ответил я окольничему вместо старика. — К нему поляков много прибилось. Вот один из отрядов вслед за Пушкиным и Плещеевым и увязался. В Москву пока не сунулись — побоялись, а вон окрестные деревеньки пограбить, так это они завсегда рады.

— Царь-батюшка, спаси. Они там Нюшку убивают, — я оглянулся на незаметно подошедшую ко мне девочку лет шести.

— А кто такая Нюшка? — присел я перед ней на корточки.

— Так-то сестрица моя. Она хорошая! Она мне волосы расчёсывает и лепёшками завсегда делится.

Я замер, вглядываясь в эти заплаканные глаза на чумазой мордочке, смотревшие на меня с непоколебимой верой во всемогущего царя.

— Государь, нельзя нам на супостатов идти, — тихо дыхнул мне в ухо придвинувшийся Чемоданов. — На тебе даже броньки нет. Опасно. Да и времени нет совсем.

И вот как поступить? Я задумался.

С одной стороны, что мне за дело до одной подмосковной деревеньки, ставшей предвестником бедствий, только надвигающихся на Русь? Пройдёт совсем немного времени и кровь по всей стране рекой польётся. Целые города вырезаться будут, что там о деревнях говорить!

Да и я не в том положении, чтобы о спасении других думать. Самому бы ноги унести. Я ведь беглец и, в скором времени, самая разыскиваемая в стране персона. Об этом тоже забывать не стоит!

Но с другой стороны; что, вот просто так взять и удрать? Наплевать, что тут моих людей убивают и насилуют. Лишь бы шкуру свою спасти. Да, да. Именно моих! Хоть я и в бегах теперь, но царём быть ещё не перестал. Корону с меня никто не срывал, да и Лжедмитрий на царство ещё не скоро повенчается. Да и тогда с юридической точки зрения большие вопросы останутся. Если я, конечно, к тому времени ещё живой буду.

И какой же я после этого правитель, коли иноземцам позволяю безнаказанно свои деревни разорять?

Да и о пропагандистской составляющей спасения деревни забывать нельзя. Слух о том, что даже оставив Москву, невзирая на погоню, Фёдор Годунов бросился ляхов бить, русскую деревеньку грабивших, быстро по стране разойдётся. И этот слух на фоне борьбы с польскими захватчиками в будущем на мой имидж хорошо поработать может.

Ну, и наконец, просто девочку жалко. Вот как можно отказать, когда на тебя с такой надеждой и доверием смотрят? Я же тварью последней всю оставшуюся жизнь себя чувствовать буду!

— Сколько ляхов напало на деревню? — повернулся я к Тимофею.

— Примерно два десятка.

Проклятье! Многовато! Два десятка обученных солдат. А что я могу им противопоставить? Я посмотрел на Чемоданова, нашёл глазами переставших прятаться в избе Ломтя с Михаилом. Пятеро бойцов, если Фрола считать и чуть более десятка мужиков. Нет, по численности почти сопоставимо, но вот если на выучку воинскую посмотреть, то практически безнадёжно. Вот только выхода другого у меня нет. Не смогу я мимо пройти.

— Нужно помочь, Иван Семёнович. Нельзя ляхам русские деревеньки безнаказанно разорять! — окольничий попытался что-то возразить, но я решительно его оборвал: — Я так решил. Поляки нападения не ждут. Если внезапно навалимся, да ударим дружно, должны одолеть. Найдётся у тебя на заимке, чем мужиков вооружить?

— Найдётся, государь.

— Так доставай быстрей. Нам ещё через лес этот продираться. Как бы не вырезали ляхи всех крестьян.

* * *

К деревне подошли незаметно. Спрятались за деревьями, разместившись у самой кромки леса, осмотрелись.

Грабёж был в самом разгаре. Задорно горланили поляки, доносились крики женщин, громко орал связанный мужик, деловито избиваемый двумя ляхами. Рядом примостился третий, каля на костре нож. Ещё пятеро иноземцев усердно угощались, периодически черпая что-то из огромной бочки. Остальных грабителей видно не было, но судя по выкрикам и бабьему вою, они увлечённо шарились по домам.

— Пиво старостино пьют и его же и пытают, — проворчал старик, пристраивая пищаль на ветку.

План предстоящего боя, придуманный Чемодановым, был довольно прост. Залпом из пищалей сметаем сидящих у костра, быстро добиваем выживших и толпой несёмся вдоль домов, не давая остаткам отряда объединиться.

Так себе план, между нами говоря, но ничего лучшего с такими силами придумать было нельзя. Вся надежда была лишь на внезапность и ошеломление от первого залпа. Благо на заимке целых три пищали нашлось, коими и вооружили меня и Чемоданова с сыном. Ну, и Ломоть со своей пищалью к нам в компанию присоединился, да ещё Фрол где-то из личных запасов лук достал, доведя огневую мощь нашего отряда до пяти выстрелов. Остальным выдали топоры и рогатины. Такая вот сборная солянка у нас получилась.

— Фитили зажигай, — отдал приказ Чемоданов.

Это был самый опасный момент в нашем плане, могущий свести на нет наш главный козырь — внезапность. Вроде и не громко кремнем о кресало бьём, а только до врагов несколько метров всего. Услышат характерные удары-щелчки; враз разбегутся. Хорошо ещё что сами пищали заранее зарядили.

— Держите его, — каливший нож лях поднялся от костра и развернулся к избиваемому. Его мучители навалились, прижав несчастного к земле. — В последний раз спрашиваю, где гроши? — перешёл, между тем, на русский язык главный палач.

— Целься, — прошептал окольничий, припав к своему мушкету.

— Да откуда у меня гроши! — взвыл староста, извиваясь в тщетной попытке вырваться. — Вы же уже вынесли всё!

— Бей!

Жахнуло, пыхнув в лицо гарью. Я бросил пищаль и, схватив воткнутую в землю саблю, тут же рванул вперёд. Главное не дать им опомнится. Рядом хрипло взревели мужики, потрясая рогатинами.

Всех перебить мы не смогли. Рухнул прямиком в костёр несостоявшийся палач, захрипел рядом со старостой, норовя дотянутся до кровоточащей спины, один из его мучителей, схватился за торчащую из груди стрелу кто-то из выпивох. Остальные, оцепенев лишь на мгновение, потянулись за оружием.

И всё же, они немного не успели. Второго поляка, до этого державшего старосту, я зарубил сразу, наискось рубанув по искажённому страхом лицу. Тот даже нож из-за пояса толком не вытащил и, едва успев подняться, снова рухнул в траву рядом с умирающим собратом. Остальных смели мужики, буквально утыкав тела незадачливых грабителей железом.

Вот только на этом наши успехи почти сразу же и закончились. Нет, мы ещё успели ворваться в пару ближайших домов, попутно убив ещё одного ляха, увлечённо насилующего молодую крестьянку. Но основные силы поляков находились в другом конце деревни, очевидно успев обчистить всё в ближайших домах до нашего появления и теперь, выскакивая из домов, сбивались в небольшой, ощетинившийся сталью отряд.

— Вот теперь кровью и умоемся, — зло выдохнул, потрясая саблей, Чемоданов и зычно закричал: — Чего встали, мужики⁈ Давай в строй! А то порубят ляхи нас по одному! У кого рогатины, наперёд вставай. Ляхи хоть и не медведи, а рогатину шибко не любят!

Мужики засмеялись, оценив немудрёную шутку и, приободрившись, сбились в кучу вокруг окольничего. Вот только нормальный строй это даже отдалённо не напоминало. Не укрылось это и от наших противников.

— Это всего лишь смерды! — взревел, выйдя вперёд одетый побогаче остальных поляк, размахивая пистолем с горящим фитилём. — Порубим московитов! — вскинул он пистоль.

— Государь! — возникший рядом Ломоть, рывком потянул назад, заслоняя собой. Но целил предводитель поляков не в меня, а в окольничего. Ну, да. Хотя подрясник я снял, переодевшись в одежду что Михайла носил, но на фоне Чемоданова победнее выгляжу. Вот лях в потенциального командира и выстрелил.

Резкий хлопок выстрела. Мимо. Дядька Иван воином был опытным. Не в одной сече за свою жизнь поучаствовать успел. Вот и тут, не стал пулю грудью встречать, вовремя в сторону отпрянув.

— Вперёд! — раздосадованный поляк выматерился по-польски и взмахнул саблей. — Порубим смердов!

— Ну, теперь мой черёд, паскуда, — отодвинул я в сторону Михайлу, потянув пистоль из-за пояса. — Уж я-то не промахнусь!

Выстрел, и шляхтич падает под ноги своему же отряду, несущемуся прямо на нас. А что он хотел? У меня пистоль с колесцовым замком, а не фитильный. И бой у него хороший, и осечки практически не даёт. Другое дело, что грязи боится и с зарядкой морока. Но зарядить пистоли, я ещё утром успел.

— Бей супостатов! — взревел Чемоданов, решивший воспользоваться возникшей у поляков сумятицей

— Бей! — азартно подхватили со всех сторон. — В топоры татей!

— Бей! — выкрикнул и я, бросаясь вперёд вместе с толпой. Рука, отбросив разряженный пистоль, потянулась к поясу за другим. Хоть враги по численности нам теперь и уступали, но выучкой мужиков они значительно превосходят, да и в доспех хоть и плохонький все одеты. Так хоть ещё одного перед столкновением из боя выведу. В мелких стычках каждый боец на вес золота.

Схлестнулись. Успеваю выстрелить почти в упор в дико орущего усача и тут же приняв на клинок чью-то саблю, заученным движением отвожу её в сторону и вспарываю горло невзрачному ляху с одутловатым лицом. Тот захрипел, потянувшись к лезвию пальцами. Рядом хекнул Ломоть, рубанув по голове нерасторопному противнику. Тот закрутился волчком, забрызгивая всё вокруг себя кровью. Во всё горло заголосил мужик, выронив рогатину вместе с перерубленными пальцами и тут же смолк, забулькав перебитой гортанью. С другого бока высунулся вперёд Чемоданов, отражая нацеленное мне в лицо копьецо и резко сблизившись, вгоняет в грудь копьеносцу клинок. Я, в свою очередь, вспарываю бок безусому юнцу, наметившего было, напасть на раскрывшегося окольничего сзади. И оглядываюсь вокруг, дрожа от нахлынувшего возбуждения.

Враги закончились. Яростная схватка, не успев как следует разгореться, завершилась, не продлившись, наверное, и минуты. Стоны и крики на польском и русском языках, залитые кровью трупы под ногами, и шестеро, включая меня бойцов, оставшихся на ногах.

— Как ты, государь? — тут же сунулся ко мне Чемоданов, потрясая окровавленной саблей. — Не ранен случаем?

— Бог миловал, — выдохнул я, пытаясь унять нервную дрожь, начавшую сотрясать тело. Всё-таки первый бой, как в той, так и в этой жизни. И четверых я убил собственноручно. Вернее, пока, троих. Пышноусый поляк продолжал хрипеть возле ног, зажимая руками горло. Ну, так и он теперь тоже не жилец.

— Добей, — попросил я Ивана, кивнув на него и развернувшись, согнулся в приступе внезапного рвотного позыва.

Ну, что же. Похоже я окончательно вписываюсь в этот мир. Вот уже и людей убивать научился, особыми сомнениями не терзаясь. Вживаюсь. Теперь самое главное самому раньше времени не загнуться.

Глава 4

Я стоял на берегу реки, провожая взглядом скрывшихся за холмом всадников. Вот и всё. Нет больше царя Фёдора Годунова. Сгинул где-то по дороги в Грузию. Зато вновь появился брат Фёдор, что в Самару по поручению отца игумена ездил. Мне теперь бы ещё до Боровска без приключений добраться и первую часть марлезонского балета можно считать успешно завершённой.

Ну, думается, это гораздо проще будет сделать, да и безопаснее к тому же. Разве что гораздо медленнее. Хотя, ну её к лешему, такую скорость!

Дорогу протяжённостью более чем в тысячу километров мы преодолели за девять дней. И ведь не совсем по прямой сюда добирались. Попетлять, путая следы и обходя засеки и небольшие селения, довольно серьёзно пришлось. Чуть совсем лошадей не загнали. Да что там говорить! Без сменных, что у поляков позаимствовали, загнали бы наверняка!

Вот только себе родимому замену как лошадкам сыскать, увы, нереально. В одну харю пришлось с раннего утра по поздней ночи из седла не вылазить. И хоть тело мне досталось молодое и выносливое, да и к верховой езде с малолетства приученное, к длительным конным переходам я, как оказалось, не готов.

Как итог, всё путешествие от Москвы до небольшого лесочка, что расположился на берегу Волги севернее Самары превратилось в череду отупляющей, изматывающей скачки с вкраплениями короткого отдыха на привалах без костра.

В общем, добрался я сюда можно сказать на морально-волевых. Но оно того стоило!

И погоня, пущенная вслед, так ни разу на горизонте не обозначилась, и весть, о смене власти на Москве, никого по пути не всколыхнула. Всё легче затеряться будет.

Да и не будут меня, в первое время, на Волге искать. Наверняка, погоня по кратчайшему пути на Кавказ поскакала.

Я, тяжело вздохнув, отвернулся от дороги и не спеша спустился к реке. Сунув руку, зачерпнул прохладной водицы, с наслаждением выпил.

С большим трудом подавил в себе желание искупаться ещё раз. Некогда. До сельца, где струги с купцами на ночлег встают, ещё полдня топать. Хорошо, если к вечеру добраться успею. Ближе дядька Иван подвезти не решился. Слишком оживлённо там становится. Не дай Бог, приметит кто.

А мне пересуды не к чему. Царь Фёдор Борисович без следа сгинуть должен, словно камень в реку оброненный. Пускай дальше народ сам додумывает.

Да и моим врагам лишнюю зацепочку оставлять не стоит. Нужно, чтобы ни у кого даже сомнения не возникло, что беглый царь вниз по Волге ускакал. Поэтому Михаило в царской одежде вместе с Чемодановым и Ломтём на юг и уехал. В крупные города на вроде той же Самары заезжать не будут, но по небольшим селениям да крепостцам глаза местным жителям изрядно помозолят. А затем, не доезжая до Астрахани уйдут в степь и попытаются добраться до Грузии.

В Москву Чемоданову возвращаться нельзя. Там его быстро на дыбу определят. Да и вообще, на Руси ему спрятаться проблематично будет; все бояре и дети боярские на виду. Быстро вычислят и опять же в кандалах до Москвы отправят. Так что пусть уж лучше дядька Иван в Картли эти поиски переждёт; и сторонникам ЛжеДмитрия лишний довод к тому, что меня именно в Грузии искать нужно, и полезные знакомства завести попытается. С тем же Георгием Саакидзе, известным в истории как Великий Моурави, я бы на будущее задружиться совсем не отказался.

Ну, а я в Боровске пережду, потихоньку слухи о себе распуская. На Руси ещё те сказочники водятся. Если уж убитого царевича оживить смогли, то что о живом, невесть куда пропавшем царе навыдумывают? Особенно потом, когда Отрепьева на куски порвут, а страна в братоубийственную пучину рухнет.

Стоп! А ведь сегодня десятое июня! День моей смерти. Возможно, именно сейчас и должны были подойти к моему дому убийцы во главе с Молчановым и дьяком Шерефединовым, чтобы затем, то ли зарезать, то ли задушить….

Кхм. В общем, подробности меня не интересуют. Хотя нет, очень даже интересуют. Вот я в будущем при личной встречи эту сладкую парочку и расспрошу, что там у них на уме было. Ну, и с князем Мосальским заодно побеседую. Он в этом действе тоже, поучаствовать успел.

Ладно. Хватит рефлексовать! Дорогу осилит идущий.

Вздохнув, я поправил на голове скуфью и быстро зашагал вдоль реки на север. Лишь бы до ночи успеть. В постели выспаться хочу, да пожрать чего-нибудь горячего, а то Чемоданов за всё время в пути даже костра разжечь ни разу не дал. Хорошо ещё, что ночи не шибко холодные!

Так что теперь высплюсь по-людски, а заодно с людишками торговыми поговорю. Глядишь, и подвезут молодого послушника, что с самой Самары пешкодралом топает, до Нижнего Новгорода. Крюк, конечно, получится приличный, зато безопасно.

По словам дядьки Ивана, что пару раз в этих краях бывал, купцы всегда на постой в этом сельце останавливаются; отдохнуть своим людям дают. Подниматься по Волге против течения — не сахар. А если нет там никого из гостей торговых, тоже ничего страшного. Я теперь никуда не тороплюсь, так что и подождать могу.Лишь бы крыша над головой была. Ночёвками на природе я уже сыт по самое горло.

Так и шёл себе, не спеша, долгожданный отдых предвкушая. Даже песенки вполголоса начал напевать, чувствуя, как постепенно уходит прочь напряжение, что все эти дни на плечи давило.

Не так уж всё и плохо, если хорошенько поразмыслить! Смерть свою неминучую я обхитрил и от погони, пустив загонщиков по ложному следу, сумел скрыться. Теперь и пожить спокойно можно; дух перевести да по сторонам, не торопясь, оглядеться. А там ещё посмотрим, как оно обернётся!

Солнце уже начало ощутимо клонится к закату, когда я встретил Степана с Настей. Они расположились у самой воды, чуть в стороне от вольготно раскинувшего вдоль берега кустарника, вот и заметил я сидевших на травке путников лишь в последний момент, поравнявшись.

— Здравия тебе, путник, — старик неспешно поднялся и легонько поклонился, не снимая видавшего виды треуха. Одет он был очень бедно: в серые видавшие виды штаны, заправленные в онучи, да в синюю рубаху без ворота подпоясанную плетёным поясом. На ногах традиционные лапти, на голове упомянутый мною треух.

— И вам здравствовать, люди добрые, — кивнул я в ответ. — Зовут меня братом Фёдором, — представился я, вернув старику поклон. — Духовного имени, пока, не заслужил, ибо ещё не был удостоен благодати пострижения, — и перевёл взгляд на девушку.

Та тоже поклонилась и, зардевшись, начала зачем-то поправлять платок на голове.

— Меня Степаном кличут, а это Настенька, внучка моя, — степенно представился старик и гостеприимно махнул рукой на выцветший отрез ткани, аккуратно разложенный на траве. — Откушай с нами, брат Фёдор. Не побрезгуй отведать, чем Бог послал. Как раз вечеря́ть присели.

Я мазнул взглядом по двум небольшим луковицам, да разломленной надвое краюхе хлеба.

Не густо. То-то девчушка такая худая, да бледная. На таких харчах сильно не разжиреешь.

— Благодарствую, добрый человек. Не откажусь, — принял я предложение Степана. — Только не привык я с пустой ложкой к чужому столу садиться, — скидываю с плеч мешок и, присев, тяну за узелок. — Тогда уж и вы моих гостинцев отведайте.

Выкладываю на «достархан» изрядный кусок сала, десяток варёных яиц, да полкаравая ржаного хлеба. Вроде и немудрёная еда, а только по всему видать, мои собеседники и к такой не сильно приучены. Вон как глазами зыркают.

— Экое изобилие, — не выдержав, выдохнул Степан.

— Что Бог послал, — усмехнулся я, нарезая сало и, быстро прочитав молитву, кивнул на выложенную снедь. — Угощайтесь.

Дважды просить не пришлось. И если Степан, соблюдая приличия, ещё пытался есть степенно, то Настя набросилась на еду словно коршун на зазевавшегося зайца, только зубы заклацали.

Я же, не спеша, пережёвывая кусочек сала, незаметно присмотрелся к девчушке. Сколько ей? Лет четырнадцать, от силы пятнадцать. А по всему видать, горюшка хлебнуть уже успела.

Да, батенька. Тут тебе не двадцать первый век. Люди живут очень бедно, зачастую просто выживая. День прожил, и слава Богу, сытым спать лёг, уже счастье, а коли пару монет заработать удалось, то вообще — местный Крез.

Вот, пожалуй, и положительный момент в том, что я на первых парах престола лишился. Хоть своими глазами посмотрю, как простой народ живёт. С самого низа посмотрю, без прикрас и показухи. Может тогда получше понимать буду, когда к власти вернусь, что для этих людей сделать можно будет.

Когда Степан наелся, завязался неспешный разговор.

— Мы с внучкой с Самары идём, — разоткровенничался старик. — В пригороде жили, в сельце рыбацком. Как раз рыбой сынок мой и промышлял, — решил пояснить он мне. — Жили не богато, но на прокорм хватало. Волга — река щедрая, кто с неё кормится, с голоду не помрёт. И на стол всегда есть что положить, и деньгу какую-нито, купцам рыбу продавая, заработать можно. Да только на нашу беду забрала Волга-матушка моего Васятку. Перед самой зимой забрала. Зиму ещё кое-как пережили, старые припасы подъедая. А по весне совсем худо стало. Мне старику рыбацкий промысел не по плечу теперь. В артель не возьмут, а что сам поймаю, даже подати заплатить не хватает. Ещё одну зиму нипочём бы не пережить. Вот и бредём, теперича, с внучкой до города Казани.

— А в Казани что?

— Так сынок мой второй там живёт, Мишаня, — оживился Степан. — В большие люди выбился, лавку скобяную открыл. Богато живёт! Чай не оставит в беде дочку братину, приютит. Мне бы только довести её, а там и помереть можно.

— Не нужно помирать, дедушка! — вскинулась, скромно помалкивающая до этого, девушка.

— Может, и не помру, — согласился с ней Степан, пряча улыбку в седых усах. — Тут уж как Бог даст.

До сельца решили идти вместе. Тем более, что Степан, бывавший прежде в этих краях, утверждал, что оно уже совсем недалеко. Ну, а там, решил я для себя, пристрою своих спутников в струг к какому-нибудь купцу, плывущему в Казань. Слава Богу, небольшую горсть полушек мне дядька Иван в кожаный кошель сунул. Может деньги и невеликие, но, и самому до Боровска добраться, и проезд Семёна с Настей до Казани оплатить, хватит. Если не шиковать, конечно. А шиковать я и так не собираюсь. Мне по неприметней сейчас быть нужно.

Татарский отряд выскочил из-за холмов неожиданно. Я в первый миг даже собственным глазам не поверил.

Откуда бы им тут взяться? Слишком далеко они от шляхов, по которым обычно набеги совершают, забрались.

— Настюха! В реку сигай! Живо!!!

Степан, толкнув девушку в сторону Волги, развернулся, выдернув из-за пазухи кистень. Я пристроился рядом, потянув нож и мысленно матерясь.

Что же так не везёт-то, а? Немного же совсем не дошли! Судя по словам Степана, не более версты до сельца оставалось! Там бы, глядишь, и отбились!

Очень хотелось броситься вслед за Настёной к реке. Если и был шанс спастись, то только там. В воду вслед за беглецами степняки не сунутся. И из лука вслед стрелять, вряд ли будут. Смысла просто нет. Ну, утону я, и дальше что? Навару никакого, а стрела ещё пригодиться может. Пока в родные степи не вернёшься, запасы не пополнишь!

Вот только как-то не привык я женщин в беде бросать, да за их спинами прятаться. Не так меня в той, прошлой жизни воспитывали. Так что даже если бы и спасся, потом всю жизнь как оплёванный ходил. Да и поздно уже. Татары, заметив путников, тут же взяли в галоп, резко сокращая дистанцию. Четверо окружили нас со Степаном, пятый, обогнув, поскакал вслед за Настей, раскручивая аркан над головой.

— Вот и всё, брат Фёдор, — закрутился старик, отмахиваясь кистенём от наседающих всадников. — Смертушка моя пришла. Сейчас не срубят, так потом горло перережут. Им старики в полон не нужны. Помолись за меня, коли в живых будешь.

Я не ответил, резко отпрянув в сторону. Петля хлёстко ударила по плечу, не достигнув цели. Тут же бросаюсь вперёд, в надежде добраться до ближайшего врага, но тот ловко кинул коня в бок, уходя с траектории.

Степняки засмеялись, весело комментируя мою попытку.

Играют, суки! Весело им, тварям! Эх! Хоть бы одного достать перед смертью!

Об том, чтобы сдаться, я даже не помышлял. Знаем, наслышаны! Что может быть хуже участи раба? Когда ты превращаешься из человека в живую вещь? Твои желания, чувства, надежды с этой минуты ничего не значат. Скажут козликом заблеять, и заблеешь, никуда не денешься! Методы принуждения тут веками отработаны.

Отчаянно закричала за спиной Настя.

— Настёна! — крутанулся было за моей спиной Степан и осёкся, с громким стоном заваливаясь на землю. Нависший над ним степняк весело оскалился, крутя в руках окровавленную саблю.

— Ах ты ж, сволота!

В глазах потемнело от накатившей ярости и я, не раздумывая, метнул в его сторону нож. Резко, одной кистью, почти без замаха. Лошадь, всхрапнув, прянула в сторону, унося схватившегося за горло степняка. А я уже падаю рядом со Степаном, вновь уходя от брошенного аркана, вырываю из скребущей траву руки кистень, распрямляюсь и успеваю заметить натянутый лук в руках одного из врагов. Резкий удар в грудь буквально вышиб дух, сзади кто-то навалился, опрокидывая на землю и, в следующий миг, я потерял сознание.

* * *

Отчаянный, полный животной боли крик немилосердно стеганут по ушам, прорвавшись сквозь липкую пелену беспамятства. А следом вернулась боль, окончательно заставив прийти в себя.

Я с трудом разлепил запорошенные песком веки, с силой выдавил на подбородок густой красноватый комок слизи и дёрнулся, попытавшись смахнуть это безобразие с лица.

Осуществить данную задумку у меня не вышло; связанные за спиной руки помешали. А вот боль, с готовностью откликнувшись на резкое движение, значительно усилилась.

Не выдержав, я громко застонал. Надо мной тут же склонилась Настя, заботливо обтерев лицо какой-то тканью.

— Кажись, послушник очнулся, — рядом с девочкой появился мужик, тряся всклокоченной рыжеватой бородкой. — Как ты? Я уж думал, не очнёшься.

— Воды, — прохрипел я в ответ сквозь стиснутые зубы. В этот момент невидимый мной мученик взвыл как-то по-особенному, умудрившись вложить в голос столько муки, что я на миг даже о собственной боли забыл. — Кто же там кричит-то так, а?

— Неоткуда здесь воде взяться, — безрадостно вздохнул рыжебородый. Настя энергично закивала, подтверждая, что мужик не врёт. — Не до нас покуда басурманам. Вот струг купеческий дограбят, тогда перед дорогой, может, и напоят. Кого водой, а кого и собственной кровушкой. А кричит купчина заезжий. Ногаи его насчёт схоронки пытают, что в струге запрятана. А после, глядишь, и наш черёд настанет.

— Я хотела у них попросить, дядечка, да только прогнали они меня, — высунулась вперёд Настя. Личико осунувшееся, опухшее от слёз, но держится, не истерит понапрасну. А что я хотел? Времена на дворе жестокие, народ тут сызмальства ко всему привычный. Боюсь, что и мне настала пора привыкать.

— Не мели, чего не знаешь, Силантий, — подсел ко мне с другой стороны парень чуть старше двадцати лет. Под глазом лилово багровел синяк, губа у самого края рассечена, рубаха, надорванная у ворота, но смотрит дерзко, с лёгким вызовом в серых глазах. — Ногаям нас голодом или жаждой морить не с руки. Впереди нелёгкий путь через степь предстоит. Да ещё с поспешанием! И так, к концу пути, половина полоняников своими костьми землю устелет. А если не напоить…. Хотя, — мотнул он стриженной головой, — в этот раз мы для степняков добыча не главная. Могут и глотки всем перерезать, если воевода самарский прижимать начнёт. Им главное товар, что со струга купеческого сняли, уберечь. За ним и шли.

Вопль купца пресёкся, словно захлебнувшись собственным криком, и перешёл в невнятный хрип: страшный, шипящий, с надрывом.

— Кончится скоро торговый гость, Илья Степанович Руковишников. Отмучится, — тяжело вздохнул парень. — И не перекрестишься даже. Ты бы помолился за него, брат послушник. Хоть постриг ещё не принял, а всё же человек божий.

— Так отдал бы им он эту захоронку, — с трудом выдавил я и попытался хоть как-то приподняться. — Стоит ли его добро того, чтобы муку такую принимать?

— Так нет никакой захоронки, — пожали плечами в ответ. — Он может, и рад бы отдать, да нечего.

— Эва как, — судя по шуму за спиной, к нам подполз ещё кто-то. — А ты откуда знаешь?

— Так я при том струге в охране воинской был, — охотно начал объяснять мой сосед. — Меня Илейкой кличут. Казак я с Терека. Мы с хлопцами в Астрахань заглянули, расторговаться товаром, что с похода взяли, так там нас Руковишников в охрану и подрядил на свою голову. Он с самой Персии вертался, товар знатный вёз. Вот его опаска и взяла.

— А почему на свою голову? — поинтересовался Силантий.

— Да с нами Арипка был. Ногай беглый, что пару лет назад на Терек от своего мурзы сбежал. Вот он, пёс продажный, о богатом товаре ногаям знать и дал. И уже тут на торжище как-то своих упредил, да ворота в село открыл. То я сам увидел. Да только сделать ничего не успел. Налетели нехристи!

— А разве среди казаков мусульмане есть? — боль в груди немного утихла и я решил принять участие в разговоре.

— Так кого только нет, — усмехнулся Илейко. — И мусульмане, и католики, и даже евреи. Терек всем беглым людишкам защиту даёт. Ты лучше скажи, за что тебя ногаи так изувечили? Ты молод и довольно смазлив. Они таких берегут и просто так не калечат. В Кафе за такого невольника хорошую деньгу получить можно.

— Я убил одного из них.

— Ишь ты. А послушник то шустёр! — хмыкнули из-за спины. — Это чем же ты его убил?

Отвечать на вопрос я не стал. Какая разница, чем убил? Главное, что убил. Метать ножи дядька Иван наследника престола хорошо обучил. Да только, что теперь в этом проку? Это же надо было так попасть? Сам себя перехитрил, называется!

Мда. Такого быстрого спуска по социальной лестницы, пожалуй, не один попаданец, о которых я в прошлой жизни любил книжки почитывать, продемонстрировать не смог. Десять дней назад, я ещё был царём, затем трансформировался пусть и в знатного, но беглеца, сегодня утром опустился до простого послушника, а к вечеру уже превратился в полоняника, с прекрасной перспективой закончить свою жизнь рабом. И это ещё если повезёт! Смерть по дороге в ногайские степи пока никто не отменял!

— Теперь понятно, отчего тебе бока намяли, — словно прочитав мои мысли, прервал затянувшееся молчание Илейко. — Тут главное, чтобы внутри ничего не отшибли и кости целы остались. Иначе не выдержишь, в дороге сгинешь.

— А почему они так далеко на север ушли? — поинтересовался я, наблюдая за суетящимися кочевниками. Судя по всему, разгрузку судна они уже закончили и сейчас торопливо увязывали тюки на спинах лошадей. — Неужели раньше нельзя было напасть: у Астрахани или Царицына?

— А как они там нападут? — упрямо помотал головой Илейко. — Мы там с опаской шли. Сторожились. Да и казачки городовые с детьми боярскими всегда на стороже. Разъезды густо бредут. А здесь, ни ногаев, ни татар считай со времён астраханского похода не было. Вот и перестали сторожиться на свою головушку.

Крики купца окончательно смолкли. Ногаи громко загалдели между собой, очевидно выражая своё недовольство ненайденной захоронкой.

— Отмучился, раб божий, — мрачно изрёк Силантий, уронив голову себе на грудь. Я зашептал вполголоса молитву. Пусть нисколько не священник, да и в Бога, откровенно говоря, не очень-то верю, но пусть будет. Так оно правильнее просто. Всё-таки человек умер, не собака какая-нибудь, да и из образа выходить, я пока не хочу.

Посовещавшись, ногаи направились к нам.

— Ой, дядечька! Страшно-то как! — прильнула ко мне Настенька.

— Не бойся. Тебя не тронут, — попытался я успокоить её. А что я ещё могу для девушки сделать? Защитить даже себя не могу. Вот возьмутся они сейчас за меня в отместку за убитого товарища и сдохну, вопя и плача, как тот купец. Может, зря я сбежал? Там бы хоть умер как царь, с гордо поднятой головой. — У купца они мошну требовали, а с тебя что взять?

— Ну, взять то с неё есть что, — хмыкнул в ответ Илейко — Но тут ты прав. Не тронут они молодуху. За неё тогда хорошую цену никто не даст.

Хоть пытали купца ногаи недалеко от нас, там и пяти десятков шагов не наберётся, к нам они подъехали на конях. Окружили собранных в кучу пленников, покружили вокруг для порядку.

В глаза сразу бросился ещё не старый, плотно сложенной степняк на вороном коне. По всему видать не рядовой воин. Если остальные ногаи были одеты довольно просто, в основном в овчинные тулупы вывернутые шерстью наружу, а не внутрь (как на Руси водилось), наброшенные на красные или голубые холщовые рубахи, то этот щеголял пусть и в слегка покорёженной, но кольчуге. Да и на коне было настоящее седло надето, а не попоны или овечьи шкуры. В руке сабля, за поясом неизменные для степняков плеть и нож, к седлу приторочены мешок, аркан и пучок сыромятных ремней для вязания пленных.

Предводитель окинул нас цепким взглядом и что-то коротко рявкнул, грозно насупив брови.

Ногаи начали шустро выдёргивать людей из толпы и, ставя по трое, связывали друг с другом верёвками, соединяя полоняников друг с другом. Я попал в одну тройку с Силантием и Илейкой

— Так-то зачем? — удивился я. — Мы же мешать друг другу будем. Кто-то быстрее идёт, а кто-то отставать начнёт.

— Отставать нельзя, — не согласился Илейко. — Кто отставать начнёт, тому сразу горло перережут. Пока силы есть, наравне с другими держись. А в этот раз они нас сильнее обычного гнать будут, — мрачно добавил он.

— Почто так думаешь? — нахмурился Силантий.

— Так далеко они забрались. Перехватить на обратном пути могут. Так что уходить изо всех сил будут. Тем боле, что мы для них довесок к товару купеческому. Добыча уж больно богатая. Не даром, они даже заводных коней под тюки нагрузили. Когда такое бывало? Так что нас совсем жалеть не будут. Сколько доведут, столько доведут.

Я лишь вздохнул. настраиваясь на нелёгкий путь.

Глава 5

Набеги кочевников издревне были бичом для русского народа, жившего по соседству со Степью. Хазары, печенеги, половцы, монголы — Степь никогда не бывала пустой и стоило нашим предкам избавиться от одной напасти, как на смену ей приходила другая.

С взятием Иваном Грозным Казани и Астрахани, Русь сумела обезопасить свои границы с Востока. Степь начала покорятся.

Но на Юге ещё оставалось Крымское ханство — последний осколок некогда грозной Золотой орды. Последний, но от этого ещё более страшный и беспощадный.

Сколько людей было угнано в рабство за те века, что просуществовало Крымское ханство? Сколько убито во время набегов? Сколько умерло по дороге в Крым? Мы до сих пор не знаем точных цифр. Сотни тысяч, наверное. И вот судьбу такого вот полоняника на своей шкуре довелось примерить и мне.

Поначалу я успевал без труда. Всё-таки перед ногаями стояла задача, как можно больше пленников довести до родных степей живыми. Зачем тогда и поход затевать, коли весь полон по степи костьми ляжет? Но и спешили они при этом изрядно. До низовьев Дона далеко, силы большой за ними не было, а значит, погони они опасались довольно сильно. От того и темп задали на пределе человеческих возможностей. То есть заставили нас почти бежать, активно подбадривая всех участников «похода» ударами плетей.

Ближе к ночи, я почти выдохся. Ноги всё больше наливались непомерной тяжестью, подрясник на спине взопрел, прилипнув к спине, в боку ощутимо закололо.

— Этак мы до степи не выдюжим, — словно читая мои мысли, повернул голову Силантий.

— Выдюжим, — упрямо повёл головой Илейко. — До ночи недалече, вот они и лютуют. Знают, что на ночёвку скоро вставать, вот и торопятся от Волги как можно дальше уйти. А нам главное первые деньки продержатся. Как поймут нехристи, что погоня отстала, так потише пойдут. Им без полона набег не в радость будет.

Предсказания казака сбылись. С наступлением сумерек степняки, согнав нас в кучу, повалили на траву и начали шустро связывать ноги.

— Дайте хоть по нужде сходить, ироды! — возмутился было Силантий, и тут же болезненно охнул, схлопотав плетью по спине.

— В порты мочись, — невесело хмыкнул казак, пытаясь расположиться поудобнее.

— Так мне по-большому припёрло!

— А коли по-большому, то до утра терпи. Раньше не пустят.

Силантий горестно застонал. Я лишь хмыкнул, радуясь про себя, что, пока, таких проблем не испытываю.

— Как ты, дядечька? — ко мне подползла Настя. Ей ногаи ноги вязать не стали, сохранив возможность хоть какого-то манёвра.

— Да что со мной сделается? — покосился я на девчонку. Судя по всему, рядом со мной решила Настёна держаться. После смерти деда, я тут для неё самый родной человек. Как-никак почти полдня вместе пыль на дороге месили. И что самое поганое, и я к ней привязываться начинаю. А это очень плохо, ведь помочь девушке я практически ничем не смогу. Только, расстройство одно. — Утомилась?

— Я привычная, — Настя потупилась и с трудом выдавила: — Можно я рядом прилягу, дядечька? Боязно мне одной.

— Ложись, — разрешил я, подавляя тяжкий вздох. — И спи, давай. Завтра силы понадобятся. Дорога нам предстоит дальняя.

Настя уснула быстро, почти мгновенно, едва положив голову на траву. Рядом захрапел Силантий. Его поддержали другие. Да и ногаи, напоив коней, и немного погорланив промеж себя, вскоре угомонились. Оно и понятно. В эту эпоху люди привыкли одним днём жить. И коль выдалась возможность поспать, то спят, оставив все накопившиеся проблемы дню завтрашнему.

А вот ко мне сон не шёл. Мысли вновь и вновь возвращались к той безнадёжной ситуации, в которую я попал. Должен же быть выход! Может попробовать сбежать, пока далеко от Волги не ушли? Мне бы только до неё добраться, а там!

Я пошевелил руками, пытаясь понять, насколько прочны путы. Нет. Туго затянуто. Без ножа самому развязаться и думать нечего.

— От них так просто не сбежишь. Сам видишь, вязать умеют, — тихо прошептал мне прямо в ухо Илейко, заставив вздрогнуть от неожиданности. — Да и наблюдают за нами всё время. Ты не гляди, что вроде рядом нет никого. Только дёрнись в сторону, враз появятся. Да и не уйдёшь ты в степи далеко, если даже сбежать сможешь. Искать беглецов эти шакалы навострились. Ты пеший, они на коне. Догонят. А как догонят, то считай всё, не жилец.

— Убьют?

— Не, сразу не убьют. Обратно пригонят, а тут уж как их старшой решит. Может кишки выпустят, чтобы другим неповадно было. А может, засекут до полусмерти, а потом дальше вместе со всеми погонят. Вот только, надолго ли тебя тогда хватит? И полдня не пройдёт, как отставать начнёшь, и тебе глотку перережут. Хотя, — Илейко сделал паузу, задумавшись, — Слышал я о таких, что выдерживали. Но сам не видел, врать не буду.

— И что ты предлагаешь? Покорно в рабство идти. Словно телок на бойню?

— Не! — задорно хмыкнул в ответ казак. — Бежать, конечно, нужно. Но не сейчас, а когда к низовью Дона спустимся. Ногаи к тому времени успокоятся, в безопасности себя почувствуют и за нами не так внимательно следить будут. Вот там и побежим. Оттуда до казацских становищ недалече будет. А пока спать давай. До Низовья ещё дойти надо!

Нас подняли ранним утром. Солнце над горизонтом ещё не показалось, лишь только обозначив своё появление, окрасив бледным багрянцем восток.

Развязали, позволив облегчиться (причём нужду пришлось справлять тут же, на виду у женщин и детей), затем хмурый, пожилой ногай досыта напоил пленников, и сунул по куску обугленного, сочащегося кровью мяса.

Давясь, всё же прожёвываю свой кусок. Голодный я точно далеко не уйду. Остальные едят не менее тщательно, мрачно поглядывая в сторону седлающих коней степняков.

— Воды не жалеют, — жуя, заметил Илейко. — По всему видать знают, где запасы можно пополнить.

— А верёвки даже на ночь так и не сняли, ироды, — не преминул пожаловаться ему Силантий. — Я уже ног почти не чувствую.

— Ничего. Расходишься, — убеждённо возразил казак. — На следующую ночь вязать не будут. Тут просто Волга рядом была. Вот они и стереглись, кабы кто к ней не утёк.

Нас грубо подняли на ноги, повторив процедуру привязывания друг к другу. Я подсуетился, вновь попав в тройку с Илейкой и Силантием. Какие-никакие, а всё знакомцы. Да и слова казака о грядущем побеге из головы не шли.

Илейко, по всему видать, несмотря на относительную молодость, человек бывалый и знает, что здесь почём. С таким, шансов сбежать, да и просто выжить, побольше будет. А, значит, возле н пристроилась Настя. Девочке, в отличие от мужиков, руки в этот раз связали впереди, привязав другой конец к моему поясу.

И начался затяжной, изнуряющий марафон под палящим солнцем. Ноги вновь постепенно наливаются свинцом, а лицо заливает потом. Мне оставалось только радоваться, что в наследство от прежнего носителя досталось молодое, здоровое тело. Многим было ещё тяжелее. Люди всё чаще спотыкались, слышался свист плетей, болезненные вскрики истязаемых.

Днём сделали короткий привал у небольшого ручья. Ногаи спешившись, подвели к нему коней. Затем напоили и нас, вновь сунув прямо в рот по небольшому куску мяса.

— Хоть бы получше поджарили, нехристи, — не выдержал я в этот раз, давясь сырыми прожилками. — Словно зверей диких кормят.

— Это ещё ничего, — не согласился со мной Илейко, тщательно прожёвывая свой кусок. — Вот кончится у них свежатина, что в селе забили, начнут тухлятиной кормить. Вот тогда взвоешь!

К вечеру двоих полоняников ногаи убили. Просто перерезали бедолагам горло и, отвязав от спутников, так и оставили валяться в траве на радость воронам. Я дошёл с трудом и, как только отвязали от шеста, рухнул бессильно на траву.

На этот раз руки нас развязали, выразительно при этом проведя кинжалом возле горла. Мол, если что, церемонится не будут. Затем напоили, но уже не вдоволь. Видимо на завтра никаких водоёмов степняки встретить не планировали. Я заставил себя сжевать свою порцию и вытянулся на траве, тяжело дыша. Прежние мысли о побеге казались теперь наивными. Какой побег? Далеко ли я уползу, когда сил практически не осталось?

Впрочем, остальные выглядели ненамного лучше: потухшие глаза, прерывистое дыхание, осунувшиеся лица. Ускоренный марш, затеянный степняками, полностью вымотал людей, лишив почти всех сил.

— Завтра полегче должно быть, — не потерял оптимизма Илейко, растирая руки. — Погони вроде не видать. То ли сбились со следа, то ли и гнаться не стали. Убыток не велик. Сельцо малое разорили, да несколько десятков людишек угнали. Воевода может и рукой махнуть. Прибытку, даже если и догонит, почти никакого. Морока одна!

— А купец? Товар его? — повернулся я к казаку, растянувшись на траве. Какое это оказывается блаженство — просто лежать, ничего не делая!

— А что ему купец? На то и купец, что к риску готов быть должен. Да и не сильно он товаром в Самаре хвастался. Для Казани берёг.

— Хоть руки развязали, — тяжко вздохнул Силантий. — Затекли совсем.

На мужика было жалко смотреть. Лицо синюшнее, опухшее, в глазах кровяные жилки. Все признаки предынфарктного состояния, между нами говоря. Мне ли не знать? Сам в прошлой жизни, что это такое, на собственной шкуре испробовал. Вот только тут доктора никто не вызовет. И отлежаться не дадут. Тут в лечении только один метод практикуется — ножом по горлу.

— Ты это, Силантий, — состояние мужика не укрылось и от Илейки. — Завтра, когда ногаи вязать начнут, промеж нас с братом Фёдором вставай, а не с краю. Ежели что, подмогнём немного. Только уж и ты не плошай. На своей хребтине мы тебя далеко не унесём. И сил не хватит, и ногаи не дадут. Как увидят, что тащим, враз глотку резать полезут, — казак повернулся ко мне и спросил: — Ну что, подмогнём товарищу, брат Фёдор?

— Подмогнём, — не стал отнекиваться я. — Господь заповедовал, всегда, ближнему своему, в беду попавшему, помогать.

Сказал, а сам задумался, искоса посматривая на казака. Очень я не люблю, когда чего-то не понимаю. Это мешает просчитать ситуацию и принять верное решение. Но вот что за человек Илейко, я, пока, до конца не понимал.

Нет. Что хитрован он ещё тот, это сразу понятно. По всему видно: человек себе на уме, с какого конца булку с маслом в рот совать, знает и про выгоду свою не забывает. А с другой стороны, вот Силантию помочь собрался. Ведь не может не понимать, что тот обречён. Не дойти Силантию, нипочём не дойти. И помогать ему — это только уменьшать свои шансы на выживание.

Ладно. Поживём — увидим. Нам ещё долго с ним по степи бок о бок топать. Надеюсь, что долго. Ничто так не проясняет натуру человека, как борьба на грани выживания.

Утром одного полонянина не досчитались. Мы ещё спали, когда в стане ногаев возникло оживление: звякало оружие, недовольно всхрапывали кони, хрипло переругивались на своём степняки. А затем несколько почти неразличимых на фоне догорающего костра теней скрылись вдали, погоняя коней.

— А ты говорил, что бежать бесполезно, — заметил я казаку, смотря им вслед. — Видишь. Удрал кто-то!

— Удрал, — согласился со мной Илейко и с горечью добавил: — Вот только далеко ли уйдёт? Дали страдальцу в степь отбежать, да вслед и пустились.

— Неужто, специально отпустили? — охнул сбоку Силантий. — Это зачем же? Одна морока беглецов по степи искать.

— А вот скоро увидишь, зачем, — обнадёжил мужика казак. — Дай только вернуться.

Вернулись степняки быстро и тут же направились к нам.

— Мне страшно, дядечка, — придвинулась ко мне Настя.

— Нам с тобой пока нечего бояться, родная моя, — постарался я успокоить её, косясь на привязанного к одной из лошадей пленника и уже примерно догадываясь, что задумали свершить ногаи. — А вот кому-то сейчас тяжко придётся.

Вперёд выехал знакомый хмурый бей в покорёженном доспехе. Не спеша окинул нас взглядом, покосился на понурого беглеца, и хищно оскалился, обнажив крепкие, крупные зубы.

Небрежный взмах руки и на пленника накинулось сразу несколько кочевников с обнажёнными ножами, повалив на землю.

— Помолись за меня, святой отец! — отчаянно донеслось до меня из-под кучи тел. — За Тимоху Лутаря помолись! Ыааа!!!

В сменившем крик вопле было столько боли, что даже живущие не в самое гуманное время мужики сжались, втянув в головы плечи. Несколько женщин заплакали: горько, жалобно, тихо.

— АААА!!! — никак не желал смолкать крик, выворачивая душу наизнанку.

— Тимоша! — девушка возрастом чуть старше Насти с такой силой рванулась в сторону ногаев, что проволокла пару метров вцепившегося в неё мужика. Тот, с трудом справившись, попятился назад, оттаскивая извивающуюся женщину.

— Куда прёшь, дура⁈ Охолони! Не поможешь ты ему ничем! Сама только голову сложишь, да нас под расправу подведёшь!

— Пусти, ирод! — зарыдала та, безвольно повисая на руках.

— Суки, — выдавил я из себя, чувствуя, как несмываемой волной поднимется бессильная ярость. — Нет, просто убить. Покуражиться им надо.

Рядом горько зарыдала Настя. Вот ведь. Когда деда убивали, крепилась, а тут прорвало.

— Ты бы потише буянил, — толкнул меня в бок Илейко. — А то, не ровен час, и до тебя доберутся. Вон как их старшой в твою сторону зыркает. Ему сейчас застращать полоняников надо, чтобы в дороге покорнее были и о побеге даже не мыслили. Может и тебя заодно порешить. Им что мирянин, что послушник, всё едино. Одно слово — нехристи.

— Зыркает, говоришь?

Я развернулся в сторону вожака ногаев и встретился с ним глазами. Нескрываемая насмешка, замешанная на презрении в прищуренных серых глазах, взбесила ещё больше, заставляя терять остатки осторожности.

С вызовом, не отводя глаз, я начал читать молитву: громко, перекрывая плач и бормотание мужиков.

— Что же ты делаешь, монах? — забывшись от волнения, Илейко возвёл меня в так и не полученный мною сан. — Глаза хотя бы опусти! Может и не тронет тогда. Молитвы читать, они нам не запрещают.

Между тем, крики несчастного, наконец, смолкли, захлебнувшись в кровавом бульканье. Степняки поднялись с травы, раздались в стороны, посмеиваясь и оживлённо переговариваясь между собой.

И я запнулся на полуслове, отшатнувшись от жуткого зрелища. По толпе пронёсся приглушённый, почти материальный стон, острым краем резанув по самой душе. Таким же острым, что и ножи, которыми заживо выпотрошили несчастного Тимоху.

— Твари, — выдавил я из себя, вновь подняв глаза на командира ногаев. — Ну, ничего. Я твою рожу на всю жизнь теперь запомню. Бог даст, свидимся.

Тот лишь задорно рассмеялся, махнув рукой. И вновь продолжилась моя дорога в рабство: тяжёлая, выматывающая все силы, замешанная на крови и страданиях.

Вечером на привале, вместо мяса дали чёрствые, твёрдые как камень лепёшки. Всем, кроме меня.

— Это тебе от их старшого весточка, — хмыкнул Илейко, усердно работая челюстями. — За то, что норов свой показал. Тебя теперь через раз кормить будут, да и водой иногда обнести могут. Так что, до конца пути навряд ли дотянешь, — резюмировал он, дожёвывая свой кусок.

Я промолчал, сам уже жалея о своей несдержанности.

И чего на меня нашло? Зачем на рожон полез? Ясно же, что кроме неприятностей, ничего от моей выходки ожидать не приходится. И то, что меня только с лепёшкой прокинут, то, считай, очень сильно повезло. Как бы у этой истории, и впрямь, продолжение не случилось. Бей строптивого уруского священника наверняка на заметочку взял.

Ладно. Что сделано, того обратно не вернёшь. Но на будущее, нужно себя в руках научиться держать. Строптивые здесь долго не живут.

— Возьми мою лепёшку, дядечька, — ткнулась ко мне Настя. — Я не голодная, покамест.

Ага, не голодная! А сама с этого лепёшки глаз не сводит. Отказываюсь. Нет. Так-то я себя особо хорошим человеком никогда не считал. Жизнь она штука полосатая. Были в ней и поступки, которыми гордится не приходится. Но не сволочь же я последняя, чтобы у голодной девчонки последний кусок отнимать?

Ничего. У меня, вопреки прогнозам Илейки, надежда дойти есть. Всё-таки тело мне от реципиента досталось молодое, здоровое, сильное. И что немаловажно, на данный момент, не измождённое. Даже во время бешеной скачки из Москвы, питались мы регулярно и сытно. Небольшой жировой запасец имеется. Я бы и лепёшку эту с трудом проглотил, да и сейчас особого голода не испытываю. В такую жару больше пить тянет, а не жрать.

И вот тут глядя, как Настя дожёвывает, стыдливо пряча глаза, свой кусок, я впервые твёрдо решил выжить. И не только выжить, но и вернуть себе трон. Назло всем. Вопреки всему.

Рабством меня испугать решили? Так рабство не могила! Сбегу. Непременно сбегу и вернусь. А как вернусь, то сделаю всё, что будет в моих силах, чтобы не ходили больше такие вот Настеньки через всю Степь с верёвкой на шее. Понимаю, что сделать это будет не легко. Если тех же ногаев довольно скоро приструнят, то Крымское ханство ещё полтора века кровь из Руси сосать будет. В той прошлой истории. Но теперь история другая.

Главное выжить. Непременно выжить.

А утром выяснилось, что ещё один полонянин совершил побег. И судя по поведению степняков, побег на этот раз вышел ими не контролируемый. Зло защёлкали плети, вымещая на нас закипевшую злобу, и два всадника спешно прянули куда-то в сторону.

— Может, уйдёт, — посмотрел я им вслед, от всей души желая беглецу удачи.

— Навряд ли, — вздохнул в ответ Илейко. — Степь тут ровная, да и трава в полную силу ещё не поднялась. Толком и укрыться негде. Найдут, проклятые.

— А он ещё и ногу подволакивал, — нехотя пробурчал Силантий. — Дурость это, с такой ногой убегать.

— Видел, как он сбежал? — повернулся я к рыбаку.

Тот промолчал, лишь тяжело вздохнув в ответ

Беглеца вернули к полудню, как раз к тому моменту, когда ногаи устроили привал. Русоволосый юноша примерно моих лет, был раздет до пояса и весь иссечён плетьми. Тело, грудь, спина, лицо: всё это представляло собой сплошной кровавый рубец. Один глаз закрыт. То ли вытек, то ли просто заплыл.

— Дядька Илейко, а они его тоже живым резать будут? — побледнела Настя, прижавшись ко мне.

— Не, — покачал тот головой, разглядывая пленника. — Для него они что-нибудь похуже придумают. Им запугать нас надо посильнее. Чтобы и в мыслях о побеге думать не смели. Тогда им в дороге гораздо проще будет. Слышь, брат Фёдор, — развернулся он ко мне. — Ты в этот раз потише будь. Помочь, всё равно не поможешь, а сгинуть вместе с ним запросто можешь.

— Да куда уж хуже? — пропыхтел Силантий, очевидно вспомнив о прошлой расправе.

— Есть куда, — отрезал казак, раздражённо поведя плечами. — Его счастье, что торопятся они. На выдумку ногаи сильны. Так запытать могут, что света белого невзвидишь!

Илейко оказался прав.

— Я вижу, одного урока вам мало, — снизошёл на этот раз бей до разговора с полонянами. — Ну что же, я преподам ещё один. Кудай, — повернулся он к нашему «повару».

Четверо дюжих степняков повалили юноша на землю, навалившись на руки и ноги, остальные окружили нас, выразительно помахивая плетьми. Кудай, потянув из-за пояса кинжал, склонился над жертвой, скалясь в зловещей ухмылке.

— Не надо! Христом богом молю! Не надо! А!!!

Железо вспороло живот, вываливая наружу кишки, крики сменились отчаянными воплями. Ногай ухватился за жуткий отросток и вскочил на коня, несчастного рывком поставили на ноги и отпустили.

— Мамочка родная!!! — юноша, рыдая и покачиваясь на нетвёрдых ногах, зажал руками живот, прижимая вываливающийся ливер. — Вот и смертушка моя пришла!!!

— Нэт! Ящё нэ прышла! — коверкая слова, засмеялся палач и стронув коня с места, весело крикнул: — Нэ отставай, урус!

— Господи, прими к себе раба твоего, Михайлу, — выдохнул кто-то из толпы, не сводящей глаз с удаляющейся жуткой пары: страшного ногая на коне, сжимающему в руке конец всё удлиняющейся темно-бурой ленты и рыдающего рыбака, изо всех сил пытающегося не отстать от набирающей ход лошади.

— И с каждым так будет, кто бежать удумает! — прорычал в толпу бей, рубанув саблей по воздуху. — Чего встали⁈ Давайте, догоняйте сотоварища своего!

И вновь защёлкали плети, понукая невольников в дорогу.

— Вот так-то оно, от ногаев бегать! — горько посетовал бредущий передо мной мужик в разодранной почти пополам рубахе. — Лучше уж горло под нож подставить, чем так!

— А мы всё едино сбежим, — зло прошептал мне одними губами прямо в ухо Илейко. — Только по уму всё сделаем. Не дуриком!

— Дай-то Бог, — тяжко вздохнул я, не сводя глаз со скорчившегося на земле юноши. Не далеко же он убежал, на пару сотен шагов, не более! И ведь жив ещё. Правда, уже и не стонет. Только трясётся мелко, страшную рану на животе сжимая.

А ногаи ещё и прямо на него полонян завернули, чтобы рассмотреть получше, смогли, чтобы до самого нутра прониклись.

— Как хоть звали его? — спросил я громко, перешагивая через умирающего. — За чью душу Господу помолится?

— Гришкой его кликали, — бросил через плечо мужик, предостерегающий до этого от побега. — Племяш он мой. Говорил же я ему, что не к добру его затея. Не послушал!

Тяжело вздохнув, я забубнил молитву, одновременно размышляя о перспективах собственного побега.

Нет, от мысли сбежать, я не отказался, хотя показательная казнь произвела очень тягостное впечатление. Страшно! Очень страшно, если догонят! И ведь даже с собой покончить, если что, не получится. В этой заросшей травой равнине даже камня, чтобы голову себе проломить, не найдёшь.

А значит, что? Значит убегать нужно так, чтобы не поймали. Ну, тут одна надежда, на Илейку. Есть у него какой-то план насчёт побега.

Ну, что же, подождём. Тут главное дойти, а не костьми посреди степи лечь. И силы, хоть немного, сохранить. А там посмотрим, как оно всё сложится.

Глава 6

Азов на меня большого впечатления не произвёл. Ну, крепость, ну стены каменные. Да таких крепостей тут столько понатыкано! А сам по себе городок невелик.

Ещё на подходе к городу в нашу сторону выстрелила пушка. Нет, стреляли не в ногаев. Просто дали понять, что подход к городу вооружённого отряда заметили и гарнизон уже начеку. Ну, и как бы намекнули заодно, что с боеприпасами у турецкого паши всё в порядке. На ядрах тут не экономят.

Ногайцы нарываться не стали. Остановились на берегу Дона, демонстративно спешились, и начали обустраивать лагерь, в свою очередь, давая, понять туркам, что никуда уходить не торопятся, но и агрессивных намерений тоже не имеют.

Нас согнали в кучу, но развязывать не стали, а, усердно работая плетьми, заставили усесться на траву.

— Хотя бы водицы испить дали, сволочи, — простонала какая-то баба. — В горле пересохло.

— Да и пожрать бы не помешало, — поддакнул ей из толпы. — С ног валимся.

— Завтра новые хозяева накормят! — зло хохотнул Илейко, поведя иссечёнными плечами. — А заодно и приласкают!

— Думаешь, дальше не погонят, дядька Илейко? –поинтересовалась Настя, пытаясь поудобнее расположится на траве.

— А зачем? — удивился казак. — Не для того сюда гнали, чтобы ещё куда-то тащиться. Хитро придумали, — добавил он, хмыкнув. — Погоня наверняка в сторону Астрахани кинулась, думая, что нехристи, как обычно, к себе в становище возвращаются, а они вишь сюда попёрлись к крепостце турецкой. Тут свои купцы тоже есть. Цену за полон и товары дадут.

— Да зачем мы тут? — не поверил Силантий. — Крепость небольшая. Народу мало.

— Так в Каффу отвезут, там и перепродадут, — вздохнул я, вглядываясь в него. Дошёл всё-таки рыбак, не сгинул в бескрайней степи. На пределе морально-волевых, считай, но дошёл. Вот только выглядел совсем плохо. Как говорится — краше в гроб кладут. — А может и в Истамбул сразу через море перевезут. Тут уж кому как повезёт.

— Кончилась наша волюшка, — пригорюнился пожилой рыбак.

Кончилась? Ну, это мы ещё посмотрим. Я нашёл глазами развалившегося на травке Илейку. Тот, заметив мой взгляд, задорно подмигнул. Значит в силе наш с ним договор. Не собирается молодой казак на невольничий рынок отправляться. Ну и я, вслед за ним, со всех ног рвану.

Вот только с Настей как быть, не знаю. Тут бросить, совесть не позволяет. Буду потом всю жизнь вспоминать и себя ругать. С собой взять? А выдержит ли она предстоящую мне дорогу? Не сгинет ли со мной на пару где-нибудь в бескрайней степи? У меня ведь ни оружия, ни запасов продовольствия нет. И это я о возможной погоне молчу. Что эти твари с девушкой сделать могут, если поймают, подумать страшно.

Так и мучился последние дни, терзаясь сомнениями и всё же склоняясь к мысли взять Настю с собой. Вот только судьба сама за меня всё решила, рассудив по своему.

Подъехал бей к нам ближе к полудню. Огляделся, хищно сдвинув брови, нашёл взглядом Настю, коротко рявкнул. Рослый ногай решительно двинулся в нашу сторону, довольно скалясь.

— Не тронь, девочку, — встал я на его пути. Сердце обдало могильным холодом. Что я со связанными руками опытному воину противопоставить могу? — Она ребёнок совсем!

Тот, не останавливаясь, резко взмахнул рукой, опрокидывая меня на землю. Отчаянный крик Настёны резанул по ушам.

В ярости, я быстро перевернулся и, проклиная проклятую верёвку, попытался встать, но на спину посыпались удары плетью, кто-то пнул ногою в бок, вновь опрокидывая в примятую траву. Весело заржали.

— Охолонись, монашек! — донёсся взволнованный крик Илейко. — Девке ты всё равно не поможешь! До смерти забьют!

Не забили. Прошлись по спине ещё пару раз и оставили в покое. Я вновь, скрипя от боли зубами. попытался подняться.

— Совсем ополоумел, брат Фёдор? — приткнулся ко мне сбоку казак. — Не поможешь ты ей. Сам сгинешь, а её всё равно увезут, раз забрать решили. Тут их сила. Знать судьба такая у Насти. Тебе повезло ещё, что мы уже у города стоим. Иначе, как есть казнили бы. Не хотят басурмане, уже доставленный до места товар, увечить. Жадные. За тебя они хорошую деньгу получат.

— А её куда повезли?

Я с трудом поднялся с земли, постанывая, встал на колени и нашёл глазами командира степняков. Тот, в сопровождении ещё двух ногаев, уже преодолел половину расстояния до города. Девушка сломанной куклой болталась у него поперёк седла.

— Вестимо куда, — вздохнул казак, также провожая всадников взглядом. — Подарок азовскому паше повёз. Тот, как я слышал, до девок сильно охоч. Целый гарем собрал. А взамен паша купцов к ногаям пустит и торговать с ними разрешит.

Я только зубами заскрежетал от бессилия. Что может быть страшней, чем чувство собственной беспомощности? Особенно, когда происходит что-то страшное с близким тебе человеком, а ты ничего не можешь для него сделать? Да-да. Эта простая крестьянская девочка перестала быть для меня чужой. Успел я к ней прикипеть душой за время совместного нелёгкого пути по степи. Основательно так прикипеть!

В стане ногаев между тем царило оживление; зарезали двух коней, в котлах аппетитно забурлило, распространяя вокруг дразнящий, дурманящий мясной дух.

— Что пригорюнился, брат Фёдор? — вновь подсел ко мне Илейко. — Всё о девке горюешь? Так по мне, ей тут побольше других повезло. Попадёт в гарем к паше, как сыр в масле кататься будет. Турки своих наложниц в сытости держат, да и работой не утруждают. А если сына родит, так паша её и в жёны взять может. Другим доля похуже может выпасть.

— Это какая же?

— Да купит бедняжку какой-нибудь зажиточный татарин. И будет с утра до вечера на винограднике горбатиться, а ночью вместо отдыха ещё и хозяина ублажать. И так из года в год, пока не сдохнет, — казак помолчал, разглядывая текущие в полусотне метров от нас воды Дона и, вздохнув, прошептал мне почти в ухо: — Бежать со мной не раздумал?

— Нет. Когда?

— Сегодня ночью, как только басурмане спать улягутся.

— А не догонят, как тех двоих?

— Так-то в степи дело было. Там пешему от конного далеко не утечь. Да и следили за нами внимательно. А тут Дон. И вода под боком, и спрятаться в случае чего есть где. Опять же ногаи сегодня удачный поход праздновать да добычу делить станут. Присмотр за нами не такой, как раньше будет, — Илейко помолчал и нехотя добавил: — А если и догонят, то уже, вряд ли казнят. В худшем случае плетей всыпят, да и то не много. До Азова мы дошли, зачем товар портить?

— А куда бежать? — пригнулся я ещё ближе к Илейке.

— Вверх по реке, к казакам. Их становища отсюда совсем недалеко. К тому же разъезды казацкие почти до самого Азова доходят. Не решатся ногайцы далеко от Азова отъехать. Если в первый же день не поймают, то скорее всего на дальнейшие поиски плюнут. Они с добычей сейчас, им жизнью теперь рисковать неохота. Только уходит уже этой ночью надо. Завтра купцы придут и всё, прощай, волюшка. Те колодки сразу оденут, в них далеко не убежишь.

— Я тоже с вами, — присунулся к нам с другой стороны Силантий.

— Ты-то куда? — недовольно покосился в его сторону казак. — Совсем ополоумел? Ты и сюда насилу дошёл. Вон, на ногах еле стоишь! Я грешным делом уже вчера думал, что тебе горло перережут. Повезло. Азов рядом был, пожадничали ногаи. А тут быстро уходить нужно будет. Не сдюжишь ты!

— Илейко прав, Силантий, — со вздохом признал я. — Обессилел ты. Какой уж тут побег? Оставайся. Жить и в неволе можно. А там может и на волю когда-нибудь повезёт вырваться.

— Нет, — пожилой рыбак уныло покачал головой. — Если сейчас не сбегу, так на чужбине и сгину. Я ведь не дурной, Илейко, — повернулся он к казаку. — Я с пониманием. Задерживать вас с братом Фёдором в побеге буду. Ты освободи меня, когда срок придёт, и бегите. А я уж сам, потихоньку, вдоль бережка. Бог даст, и не найдут супостаты. Сызмальства у реки живу, прятаться у воды умею. А коли найдут, то на тебе вины нет. Помирать буду, всё равно тебя добрым словом помяну, за то, что надежду дал, не бросил тут связанного. Освободи, — ещё раз тихо попросил Силантий. — Не сдюжу, значит, судьба такая! Я знаю, у тебя есть, чем путы перерезать.

— Ладно, Силантий, — согласился с рыбаком казак. — Будь, по-твоему. А что касаемо побега, — посмотрел он мне в глаза, — То уходить все по одиночке будем. Глядишь, и повезёт кому до казацких становищ добраться. Вы, главное, и впрямь, возле Дона держитесь: и вода под боком, и спрятаться легче.

— Хорошо, — резюмировал я, подводя черту под нашим решением. Правда, насчёт маршрута побега у меня немного другие мысли были. Но, это я уже после с Силантием обсужу, вдвоём. Раз казак своими планами делится не хочет, так и я не буду. Разрежет верёвки и разбежимся, каждый в свою сторону. Я ему ничего не должен и отвлекать на себя погоню, не собираюсь. — Значит, решено. Как стемнеет, уходим.

К сожалению, судьба вновь решила внести коррективы в мои планы. До вечера всё было спокойно. Ну, как спокойно? Ногаи веселились вовсю, празднуя удачный набег, но нас не трогали. Даже пожрать соизволили дать. Но вечером вспомнили и о нас.

Вначале утащили двух женщин. Мол, деньга деньгой, а о себе родненьком тоже забывать не надо. После опасного набега и расслабиться немного нужно.

Нам оставалось только женские крики слушать да зубами от бессилия скрипеть.

Затем степняки, насытив плоть, начали бряцать оружием, устроив что-то вроде показательного выступления.

— Плохо, — тяжко вздохнув, констатировал средних лет бородач, сидевший неподалёку от меня. — Как бы до беды не дошло.

— Так мы и так в беде. Куда уж дальше? — вздохнули я ему в ответ.

— Есть куда! — вызверился мужик. — Вишь, басурмане, пока, на чучелах свою удаль показывают? А кровь взыграет и до нас не ровен час доберутся!

— Кто же полон перед торгом убивает? — усомнился я. — Не для того нас от самой Самары сюда волокли, чтобы затем просто перебить. Купцам трупы без надобности.

— А весь полон и не тронут, — возразил мне мужик. — А вот самых слабых и никчёмных порешить могут.

Оракул бородатый, блин. И получаса не прошло, как несколько воинов к нам двинулись. Выхватили из толпы худосочного молодого паренька, растолкав людей подошли к нам, подхватили с земли Силантия.

— Куда ж вы меня? — задёргался тот, дико вращая глазами. — Отпустите, Христа Ради! — и закричал под обрушившимися на него ударами плетей.

— Прощай, Силантий! — приподнявшись с травы, прокричал вслед ему Илейко. — Не поминай нас лихом!

— Прощайте! Помолись за меня, брат Фёдор!

— Куда их? — крутанулся я к казаку.

— Вестимо куда, — понурился тот. — На смерть лютую. Вон видишь, двое отроков отдельно от ватаги на конях сидят, да саблями помахивают? То для них гостинец. Будут учиться, как ловчее с коня пешего рубить. На живых оно сподручнее, учиться-то!

— А как же барыш?

— Да какой с Силантия барыш? — кривился как от зубной боли Илейко. — Так, баловство одно. Они же самых слабых выбрали. Теперь понятно, почему его вчера не убили. Для своих шакалёнков сберегли.

Страдальцев выгнали за пределы стойбища в степь, сняли путы с рук, подъехавший десятник что-то сказал, хрипло рассмеявшись, и двое обречённых побежали, сопровождаемые восторженными улюлюканьями степняков.

Тяжело вздохнув, я начал привычно читать молитву. Сколько я уже их по пути сюда прочитал? Так, и вправду, настоящим священником заделаюсь.

Как и ожидалось, далеко беглецам убежать не дали. Двое юношей кинули коней вскачь и, задорно гикая, бросились вдогонку. Первый, обогнав тяжело дышащего Силантия, настиг юношу, хлёстко взмахнув саблей. Несчастный молча рухнул, ткнувшись в густую траву. Силантию повезло меньше. То ли нагнавший его степняк был менее искусен, то ли сам мужик, что-то почувствовав, в последний момент дёрнулся, но в следующий миг степь огласил полный мучительной боли крик и несчастный рыбак, обливаясь кровью и шатаясь, засеменил дальше.

— Вражина косорукая! — зло выругался у меня под ухом Илейко. — Кто же так рубит⁈

Впрочем, мучился Силантий недолго. Торопясь исправить свою ошибку, степняк развернул коня и вновь сблизившись с рыбаков, ударил ещё раз, вложив в этот удар всю злость за досадный промах. Силантий охнул, сделав по инерции ещё пару шагов и неловко осел на землю.

— Сгубили нехристи души христианские, — прохрипел рядом казак. — Перекреститься бы сейчас, да нельзя. Руки связаны.

Я не ответил, продолжая читать отходную.

Ногаи угомонились только поздней ночью, долго продолжая пировать возле костров. Я уже изрядно перенервничал, считая безвозвратно уходящее время и опасаясь, что они так и до утра прогулять могут. Наконец, всё успокоилось. Костры погасли, кроме одного, возле которого остался сидеть одинокий дозорный.

— Пора, — дохнул мне прямо в ухо жаркий шёпот. — На бок ляжь.

Я послушно перевернулся на бок и уже через несколько секунд, сел, потирая затёкшие запястья.

— Уходим, — наклонился ко мне еле различимый в темноте силуэт. — Прощай, брат Фёдор. Теперь каждый сам за себя. Берега Дона держись. Он к казакам выведет.

Чуть слышно прошуршало и Илейко окончательно исчез, растворившись в ночи. Я, осторожно, выверяя буквально каждый шаг, выбрался из скопления людей и пополз в сторону реки. Спустился к берегу и под прикрытием кустарника, двинулся вверх по реке. Мне главное подальше от становища незаметно отойти, чтобы ногай-охранник не заметил, а дальше….

А дальше я по берегу Дона не пойду. Это пусть Илейко другого дурака ищет. Сам-то наверняка напрямик в Степь рванул.

Спросите, почему? Да потому, что погоня ногайская в первую очередь вдоль реки и кинется. И очень быстро идиота, то бишь меня, вздумавшего по бережку прогуляться, нагонит. Ну, а потом, уверившись, что беглецы вдоль берега идут, по замыслу Илейки, и дальше там искать будут.

В общем, ну его. Не хочу я для ушлого казака этаким отвлекающим внимание дурачком быть. Мы тоже напрямик на Север подадимся. Благо небо безоблачное, звёзды видно, а как полярную звезду найти, я знаю. Зря что ли несколько лет вместе с историей астрономию преподавал?

Отойдя вдоль берега примерно на километр, вдосталь пью воду и, найдя знакомую звёздочку, решительно направляюсь в её сторону. Впереди меня ждал изрядный марафон. За ночь нужно как можно дальше от реки уйти, пока степняки не опомнились. Мне главное пару дней продержаться. Вряд ли они больше искать будут. Не стоит моя шкурка таких энергозатрат. Им сейчас барыш делить охота, а не по степям рыскать.

Вы когда-нибудь гуляли ночью по степи? Я нет. И вот теперь довелось на старости ле…. в другой жизни, в общем. Правда, прогулкой мой забег под звёздным небом назвать было довольно затруднительно. Так вот. Никакая эта степь не ровная! И всякий неровностей и кочек в ней хватает. И если днём ты как-то умудряешься их миновать, то ночью, особенно когда спешишь, изо всех сил стараясь оторваться от погони, то обязательно за какую-нибудь, да запнёшься. Это я вам теперь авторитетно заявить могу. На собственном опыте убедился! Хотя небо над головой было довольно чистым и задорно сияло целой россыпью звёзд, да и Луна, высоко поднявшись над горизонтом, ярко светилась почти полным диском, вокруг практически ничего не было видно. Я даже руку, поднося к своим глазам, с трудом разглядеть мог.

Вот и брёл вслепую навстречу Полярной звезде, периодически спотыкаясь и матерясь вполголоса. А под утро и звёзды скрылись, спрятавшись за набежавшими облаками и заморосил мелкий, не по-летнему противный дождь. Стало совсем весело.

На рассвете вышел к небольшой речушке, медленно текущей в сторону Дона. Передохнул немного под непрекращающимся дождём, напился впрок. Сглотнув слюну, побродил вдоль берега, ощупывая руками кочки. Через полчаса выругался, бросив бесполезное занятие. И как я в детстве таким образом мелкую рыбёшку ловил, ума не приложу. То ли кочки здесь не такие, то ли рыба другая, то ли сам я… Махнув на оказавшееся бесполезным занятие рукой, переплыл речку (благо до другого берега всего с десяток метров было). И вновь побрёл, держа алеющий Восток по правую руку. Голодный, промокший, уставший.

Начавшийся день не принёс ничего нового. Разве что спотыкаться меньше стал да окрестности видны стали. Хотя — это преимущество сомнительное. Меня же тоже теперь издалека видно будет.

Интересно, далеко ли до казачьих станиц? В душе начало закрадываться сомнение, не проскочу ли я мимо, удалившись от Дона. Наверняка, их поселения к воде жмутся. Поразмыслив, решил в этот день никуда не сворачивать. У реки значительно больше шансов на ногаев нарваться, чем на казаков. Зачем мне такая лотерея? Вот только от голода брюхо уже сводить начинает. Сколько я так продержусь? Два дня, три? Потом с голодухи сам с ногаями обниматься полезу.

Ближе к полдню дождь закончился. Солнце, решительно раздвинув облака в стороны, начало не на шутку припекать, довольно быстро добавив к мукам от голода жажду.

— Этак меня на долго не хватит, — со вздохом поправил я скуфью на голове. — Хорошо, если ещё какую речушку по пути встречу? А если нет? Решено. Сегодня на север до упора шагаю, а завтра после ночёвки на запад начну заворачивать. Ещё не факт, что я там со степняками встречусь, а вот от жажды, если к воде не выйду, точно загнусь.

Вот только встреча с моими преследователями гораздо раньше состоялась. Пара всадников появилась с Востока, откуда я их не ждал. На Юг и я постоянно поглядывал, опасаясь погони, хотя и понимал бесполезность этого действия. Всадник на коне сидит и обзор у него лучше. А значит, и заметит он меня гораздо раньше, чем я его. Но всё же страх быть пойманным, заставлял меня раз за разом оглядываться, до боли в глазах вглядываясь в утопающий в зелёном горизонт.

Вот, в очередной раз оборачиваясь, в попытке рассмотреть появившуюся вдали погоню, я и зацепил взглядом скачущий совсем с другой стороны всадников.

Рванулся было бежать, и тут же остановился. А смысл? Соревноваться в степи в скорости с лошадью? Только устану. А мне судя по всему, ещё обратно к Азову топать. Это если, конечно, меня, тут, на месте не прирежут.

Так и стоял, наблюдая за неспешно приближающимися степняками.

Ногаи осадили коней метрах в двадцати от меня и уставились на загнанную добычу, довольно скалясь. Бей потянулся было за саблей, передумал, вытащил из-за пояса плеть, его спутник сжал в руке аркан. Мне же за неимением какого-либо оружия, оставалось в бессилии сжимать кулаки, проклиная своё невезение.

Недолго же я на свободе погулял. И суток не прошло! Зато заплатить за эту прогулку по полной программе придётся.

— Что не бежишь, урус? — поинтересовался бей, помахивая плетью. — Или ноги со страху не слушаются?

Второй всадник тронул коня в сторону, заходя мне за спину.

— Так тебя жду, — не стал отмалчиваться я. — Вижу, догоняешь, вот и подумал; может я там, возле Азова потерял чего-нибудь, а ты нашёл и теперь вернуть хочешь?

Ногай весело рассмеялся, оскалив крепкие зубы. Я сделал шаг в бок, стараясь держать в поле зрения его спутника.

— Насмешил, — признался, между тем, кочевник. — Хотел я тебя за побег оскопить, да в гарем хану продать, да передумал, — он сделал паузу, откровенно наслаждаясь моим страхом, и вынес вердикт: — На галеры тебя продам. Анвар-паша у меня с десяток гребцов для своего корабля собирается купить. Вот я тебя ему и продам. В море куда бежать?

Я не ответил, развернувшись боком к командиру степняков. Другой ногай всё же объехал меня по кругу и мне пришлось то и дело вертеть головой, чтобы не упустить обоих врагов из вида.

— Да ты никак биться с нами удумал, монах, — мои телодвижения, похоже, бея только рассмешили. — Совсем от страха ошалел?

Издевается, тварь басурманская!

Хотя тут он был прав на все сто. Пеший голыми руками один против двух вооружённых, опытных всадников много не навоюешь. Но не самому же послушно голову в петлю совать, чтобы как барана обратно в стойло повели⁈ Ну, уж нет! Я хотя бы попытаюсь.

— На колени, раб, — грозно рявкнул, между тем, степняк, наезжая на меня конём. — И говори, в какую сторону твой сотоварищ побежал. Скажешь правду, может, и пощажу! Промолчишь, быть тебе гребцом на галере!

— Он уже далеко отсюда, — процедил я в ответ, набираясь решимости. — Тебе не догнать, — и бросился вперёд к слишком близко подъехавшему всаднику. Если у меня и был мизерный шанс даже не на победу, а на достойную смерть, то только так; наброситься на зазевавшегося противника, выхватить у него из-за пояса кинжал, всадить ему же в брюхо и, завладев саблей, развернуться в сторону другого противника.

Захлестнувшийся вокруг шеи аркан, резко дёрнул назад, опрокидывая в густую траву.

Глава 7

Бум.

Рабы налегают на весло, с натугой вытаскивая его из воды, и перебрасывают мокрую лопасть вперёд, по ходу движения галеры. Я, скрепя зубами, наклоняюсь, игнорируя тупую боль в пояснице, и подгибаю колени под себя. В унисон звякнула цепь на ноге, скользнув по влажным от морских брызг доскам.

Бум.

Изо всех сил тяну неподъёмное весло на себя. Ноги упираются в толстый брусок, прибитый к доскам и я, помогая всем телом своим рукам, протаскиваю весло под водой, толкая галеру вперёд.

Опять гудит барабан под ударом невольника и всё начинается сначала. Я вновь тяну весло из воды, чтобы сделать очередной гребок.

— Равномернее тяни, Чернец, без надрыва, — хрипло советует сидящий рядом старшо́й. От своей легенды, попав на галеру, я не отступил, вот соответствующее прозвище и прилипло. — Спину порвёшь, сразу за борт скинут.

— А не побоятся, что до берега доплыву? — кивнул я в сторону виднеющейся на горизонте береговой линии. — Тут недалеко.

— В кандалах далеко не уплывёшь, — хмыкнул мне в ответ Тараско Мало́й, крепкий чубатый юноша примерно моего возраста, с которым я успел сойтись за те несколько дней, что провёл в зиндане перед отправкой на галеру.

— Ты о свободе даже не мечтай, — посоветовал с другого бока старшо́й, покосившись на проходящего мимо надсмотрщика. — Жить и тут можно. Это поначалу, с непривычки тяжко, а потом пообвыкнешь. Я вон уже третий год веслом машу и ничего. Притерпелся!

Свисток аргузина (главный надзиратель за рабами) звучит божественной трелью, извещая о временной приостановке пытки. Свист тут же дублируют двое надсмотрщиков с плетьми, расположившиеся между нами. Дружно поднимаем вёсла над водой и склонившиеся над бортом моряки, зацепив их крюками, заводят вдоль борта в специальные скобы, закрепляя там.

Ещё одна трель и моряки бросаются поднимать паруса.

Я облегчённо распрямляю спину, давая отдых натруженным мускулам. Да уж. Только второй день на весле сижу, а уже вымотался. И впрямь, каторжный труд. Спасибо тебе, попутный ветер! Ты истинное счастье для галерного гребца!

Кошусь на Тараску, сидящего слева от меня. Молодой казак отдыхал, распрямив плечи и блаженно вытянув ноги. Именно он и стал тем источником информации, благодаря которой у меня развеялось несколько мифов, сложившихся в той, прошлой жизни о судьбе галерного раба.

Нет. Жизнь его полна лишений и безнадёги. Тут спору нет. И те же надсмотрщики с нарушителями особо не церемонятся. Так в первый же час после выхода из крепости одного гребца насмерть плетьми забили и без церемоний сбросили тело за борт. И на что этот несчастный надеялся, отказываясь взяться за весло? У галерных гребцов профсоюзов не существует! Но при этом, бессмысленной жестокости тут тоже нет. Те же надсмотрщики, например, не ходят постоянно вдоль гребцов, бесконечно орудуя плетьми, как я, помнится, в каком-то фильме видел. Зачем? Избитый гребец теряет силы и быстрее выдыхается, что вскоре самым пагубным образом скажется на производительности его труда и, соответственно скорости галеры. А если таких избитых будет много?

Нет. Это не рационально! Это то же самое, что, путешествуя на катере, сознательно гробить его мотор.

Так что тут уж скорее от своих схлопотать можно. Симулянтов и халявщиков галерные гребцы не любят. Ведь если ты не работаешь в полную силу, значит, перекладываешь дополнительную нагрузку на своих соседей по веслу. Так, я ещё вчера увидел, как одному молодому невольнику неожиданно припечатал по спине, сидевший сзади гребец, а когда тот попытался, возмутившись, оглянуться и дать сдачи, то схлопотал сразу с двух сторон ещё и от своих соседей. Надсмотрщик даже подходить не стал, почитав провинившегося достаточно наказанным, и лишь издали выразительно плетью погрозил, обещая тем самым, что если выбившееся из ритма весло нормально не заработает, то в дело вступит уже он.

Те впряглись в работу, но, когда настала их очередь отдыхать, страдалец огрёбся ещё и от старшо́го.

Да! Вы не ослышались. Гребцы на галерах не гребут постоянно, даже если ветра нет. Они работают по очереди в три смены, чередуясь между собой. И, отмахав примерно два часа, ты потом мог отдохнуть в течении следующих четырёх. Блаженно вытянуть ноги, положив из на брус, облегчиться в лохань, разносимую помойным рабом, напиться, поесть.

Насчёт еды — был сломан ещё один стереотип. Рабов тут голодом не морили. От слова совсем. Ну, сами посудите. Много ли нагребёт ослабевший от полуголодного существования человек? А если бой или погоня? Этакое скупердяйство капитану боком выйти может. Так что после каждой смены, всё тот же раб ставил перед гребцом кружку воды с положенным сверху ломтём хлеба, сыром и вяленой рыбой. А перед боем или погоней, по слухам, ещё вина наливают и фрукты дают. Вот тогда галера и начинает работать во все вёсла, набирая полный ход.

И есть ещё один слом стереотипов, связанный с рабским трудом на галерах. Смертность здесь, и вправду, высока. Вот только умирают в основном гребцы не от голода или побоев, а от элементарных болезней.

— Что, умаялся, Чернец? — добродушно спрашивает Тараско, заметив мой взгляд. — Это ты ещё в нашу работу не втянулся. Оно по началу всем тяжко, — продолжил он, усаживаясь поудобней. — Ничего. Правильно дядько Иван говорит. Детина ты крепкий, даром, что бывший послушник. Со временем пообвыкнешь.

— Разве к этому можно привыкнуть? — усомнился я.

— Человек ко всему опривыкнуть может, — вздохнул в ответ старшо́й. — Вот я, к примеру, из детей боярских буду. Отец мой Исай Матвеевич самому Ивану Грозному служил! То-то же! А настали на Москве голодные годины, Бориской Годуновым накликанные, и обнищал вконец. Пришлось к князю Телятевскому в боевые холопы идти. Тоже поначалу привыкнуть не мог. Из детей боярских, да в холопы! — гребец тяжело вздохнул: — А три года назад, так и вообще в полон к татарве угодил, да сюда на галеру попал. Первое время думал, с ума сойду. А ничего, привык. Вот и ты привыкнешь.

Я замер, затаив дыхание и боясь поверить своей удаче. Это что же, я сейчас рядом с самим Иваном Болотниковым сижу? Если так, то я же самый настоящий выигрышный билетик, на эту галеру попав, вытянул! Болотников появится в Польше в июле 1606 года, а до того почти целый год на немецком подворье в Венеции проживёт. Вот и получается, что галеру, на которой я нахожусь, не позже чем через месяц венецианцы на абордаж взять должны.

Вот только как?

Я задумался, лихорадочно соображая.

Каким образом венецианский корабль в Чёрном море оказался? Им же сюда хода нет. Или опять что-то в истории приврали? Хотя, если подумать, время ещё есть. Мы же в Истамбул сейчас плывём. А куда дальше? Вдруг в Средиземное море? Вот тогда можно будет реально радоваться. Там главное, во время боя случайно не погибнуть. Обидно будет, коли так случится.

Одно плохо. Годуновых Болотников сильно ненавидит. Такой человек очень бы мне мог в будущем пригодиться.

— Так ты думаешь, что в бедах на Москву обрушившихся, Годунов виноват?

— А то, кто же? Неправдой венец царский на голову одел, вот Господь и разгневался! То, что ты слух о появлении царевича Дмитрия подтвердил, меня сильно радует. Сядет истинный царь на троне московском, на Руси всё и наладится.

— Да он уже сидит в Москве, Дмитрий твой, — поморщился я. В голосе Ивана было столько веры, что переубеждать его было бесполезно. — Он уже в Тулу пришёл, когда я в полон к ногаям угодил.

— Слух был, казаков с ним много с Сечи в поход подалось, правда ли? — поинтересовался Тараско и задорно громыхнул цепями. — Эхех! Кабы не неволя эта, я бы тоже в том походе погулял. И угораздило же нас в прошлом году под Гёзлев сунуться! Хотели купцов османских пощипать, да сами в западню и угодили. Не благословил, видать, Господь тот поход.

— Ты на Господа не кивай, — обернулся к нам пожилой казак, сидевший за веслом впереди. — Он за тебя воевать не будет. И свобода твоя на конце твоей сабли обитает. Не удержал саблю в руке, вот и греби, теперича, не жалуйся!

Подошёл галерный раб, сунул мне в руки кружку полную воды, выдал положенную за работу снедь, наделил таким же образом соседей. Завязавшийся было разговор, тут же затих, сменившийся сосредоточенным чавканьем.

Я тоже впился зубами в чёрствый хлеб, сдобренный забрезжившей в душе надеждой.

Итак, что мы имеем, на данный момент? А имеем мы радостную новость, что в самом ближайшем будущем эта галера будет захвачена венецианцами и все гребцы освобождены. Допустим, повезёт спастись и мне? И что дальше? Перезимовать в Венеции на немецком подворье вместе с Болотниковым или сразу пробираться на Русь? Немного поразмыслив, я начал склоняться к первому варианту.

А всё почему? Вот какая у меня была первоочерёдная задача, когда я из Москвы сбежал? Правильно! Переждать пару лет в безопасности!

Вот вернусь я на Русь сразу, а там самый разгар царствования Лжедмитрия и активные поиски меня любимого. А к появившимся из-за границы в то время внимание пристальное и большинство воевод приграничных с Польшей волостей, наверняка меня в лицо знают. И зачем мне этот риск, если я могу самый опасный для себя год в Венеции пересидеть?

Вернусь на Русь вместе с Болотниковым. Кто будет в одном из приближённых Большого воеводы Лжедмитрия II пропавшего царя Фёдора Годунова искать? Такой абсурд даже в голову никому не придёт. Да и утихнут поиски с началом восстания. У Василия Шуйского другие проблемы будут, а значит, и приоритеты другие. Тут бы от самозванца отбиться да трон под собой удержать, а не сгинувшего больше года назад змеёныша Годуновых искать!

К тому же, участвуя в восстании Болотникова, я смогу завоевать авторитет у части дворянства и казачества, состоявшего в нём и затем ставшей частью той силы, что осело в тушинском лагере, а позже примкнуло к первому и второму ополчению. Налажу, так сказать, связи на будущее, знакомствами обрасту, людей подберу. Тут, главное, незаметно, когда болотниковцы под Москвой стоять будут, в сторону Костромы смыться, да в замок сандомирского воеводы вместе с Болотниковым не соваться. Грамотку-то от «спасшегося» царя Дмитрия ему там дьяк Молчанов выдаст; один из тех иуд, что меня не так давно в Москве «зарезать» должен был. Уж он-то меня непременно узнает!

Ветер ещё яростнее хлестанул по лицу, всё выше поднимая за бортом почерневшие волны.

— Как бы шторм не начался. — поёжился я от намокшей одежды. — Крепчает ветер.

— Это всего лишь попутный бриз, — бросил мне через плечо пожилой казак. — Пока мы в Азовском море — бояться нечего. Вот выйдем в Чёрное, там берегись. Не приведи Господь, в бурю попасть!

Буря нас миновала и уже на седьмой день плавания на горизонте появился Истамбул. Впрочем, эту новость я узнал из криков матросов. Сидя за веслом, особенно спиной по ходу галеры, вдаль особо не посмотришь.

Аргузин свистнул в свою дудку как-то по-особому и промеж рабов прокатился тяжкий вздох.

— Сейчас галера полным ходом пойдёт, — пояснил мне помрачневший Тараско. — Видишь, Истамбул показался, вот капитан и заторопился. На берег сойти скорей хочет! Так что крепись, брате. Пока не причалим, роздыху басурмане не дадут.

— А коли не сдюжит кто? — поинтересовался я, наблюдая, как сразу несколько пожилых рабов разносят промеж гребцов пищу.

— А кто не сдюжит, того за борт с горлом перерезанным. Порт рядом, там новых найдут, — откликнулся на мой вопрос Янис, невысокий, коренастый литвин средних лет.

Я за те несколько дней пути в Туретчину успел со всеми гребцами перезнакомится. Имеется в виду с теми, кто рядом сидел.

Так со мной весло кроме Болотникова, Тараски и Яниса, делил ещё мрачный, угрюмый поляк Войцех, бывший, как шепнул мне по секрету Тараско, лыцарем в отряде самого старосты велюнского Александра Конецпольского.

Спереди тянули лямку пожилой запорожский казак Петро Нагиба, два моих земляка; Михайла, молчаливый крестьянин из-под Калуги и весёлый, неунывающий Аника, бывший в той прошлой жизни до рабства мелким приказчиком у своего же отца; тверского купчины, средних лет грузин, именующий себя Георгием и заявляющий, что раньше служил азнауром (грузинский дворянин) у кахетинского царя, во что, впрочем, никто особенно не верил и здоровенный татарин Икрам, сосланный на галеру своими единоверцами за неизвестно какие грехи.

Сзади меня расположились ещё два поляка Тадеуш и Матиуш, болгарин Радко, Богдан из Валахии и баск Инеко.

Такая вот сборная-солянка! И я был совершенно уверен, что, если опросить остальных участников нашего дружного и сплочённого коллектива, список стран значительно расширится.

Ну, а что я хотел? Оттоманская Порта в начале XVII века ещё довольно сильна и продолжает действовать наступательно. По крайней мере, в Европе. И только после разгрома турок под Веной в 1683 году австрийцами и поляками, наметится обратная тенденция. Ну, мне до этого времени всё равно не дожить, даже если благополучно из этой переделки выпутаюсь и к власти прийти умудрюсь.

Кстати, разговаривать гребцам, вопреки ещё одному расхожему штампу не возбранялось. Лишь бы это гребле не мешало и не в тёмное время суток происходило. Ночью вообще любая активность среди невольников не поощрялась. Мало ли о чём в темноте шушукаются? Может бунт или побег затевают?

— Не, мне за борт нельзя, — покачав головой, признался Аника, и взяв у подошедшего помойного раба положенный ему паёк, захрустел яблоком. — Домой вернуться хочу. Там, при новом царе, жизнь полегче будет. Да и на спасшегося царевича посмотреть охота.

— Это что же? Воскресший сынок Грозного на Москве к власти пришёл? — застыл разносивший еду раб, оглянувшись в сторону бывшего приказчика.

— Пришёл, — нехотя подтвердил я, всматриваясь в неожиданного собеседника.

Передо мной стоял глубокий старик: грязный, вонючий, заросший бородой по самые брови. По всему видать седьмой, а то и восьмой десяток разменял человек, вот и был из-за почти полной непригодности в помойные рабы определён.

А что? Еду гребцам разносить, да вонючее содержимое помойной лохани за борт вываливать сил хватит и ладно. Не здорового же раба на такую работу определять?

Вот только смотрел он на меня как-то странно, словно диковинку какую-то перед собой увидел. Неужто так новостью о воскресшем царевиче впечатлился?

— А Фёдор, сынок Бориски Годунова куда делся? — сощурил глаза помойный. — Сбежал или зарезали?

— Точно не знаю, — не стал я строить из себя всезнайку. — Но слух прошёл, что в Грузию сбежал.

— В Грузию? — явно заинтересовался Георгий, развернувшись ко мне. — Уж не в Кохетию ли?

— Нет, — покачал я головой, слегка улыбнувшись. Каждый кулик своё болото хвалит. Вот и для бывшего азнаура кроме его Кохетии в Грузию и бежать больше некуда. — В Картли. Ему же ещё при его отце, царе Борисе дочку тамошнего царя просватали. Вот к будущему тестю и сбежал.

— Может и в Картли, — отмер, наконец, старик, протягивая мне в руки кружку с водой, с положенными поверх неё лепёшкой, сушёной рыбиной и яблоком. — Вот только туда ещё добраться нужно. А семя у царя Ивана сильное, если его сынок даже с того света вернуться смог. Сильное!

— Чего это с того света? — возмутился Болотников. — Подменили царевича в последний момент! Спасся он!

— Спасся он, как же! — не согласился старик, продолжая раздавать еду гребцам. — Давно уже и косточки сгнили, поди. Мне ли не знать!

— А ты что, знаешь, что-то о царевиче? — крикнул я ему уже вдогонку.

— Да я его в глаза не разу ни видел, — обернулся тот. — Зато с Бориской Годуновым, когда он ещё на посылках у царя Ивана бегал, знакомство свести довелось. Хваток был и шибко шустёр. Такой, если убийство царевича удумает, то обязательно дело до ума доведёт. А вы говорите, спасся!

— Языком мелет, что помелом в хате метёт, злыдень старый, — зло сплюнул ему вслед Болотников. — Он, как я слыхивал, уже лет тридцать как на галере этой безвылазно сидит. А то и поболее! Сначала веслом, как мы, махал, потом по старости в помойные определили. Ведать не ведает, что на Руси творится, а всё туда же — судить берётся, о чём не знает!

Новый заливистый свист аргузина и мы берёмся за весло.

— Жив царевич, — продолжил, между тем, Иван, налегая на весло. — То мне доподлинно известно.

— Да хоть бы и жив. Тебе то что за дело, московит? — зло спросил обычно больше помалкивающий Войцех. — Всё равно ведь здесь в цепях рабских сдохнешь!

— Может, и сдохну, — криво усмехнулся в ответ Болотников, — а может и нет. То Господу решать. А то, что по правде на Руси жить будут, то душу греет. За правду и жизнь отдать не грех!

Я лишь вздохнул, матерясь сквозь зубы. Не перетянуть мне Болотникова на свою сторону. Фанатиков не переубедишь. Более того, в будущем он может стать серьёзной проблемой, особенно если предстоящую казнь, устроенную Василием Шуйским, переживёт. Такой за мифического доброго царя до последнего всем глотки грызть будет!

Впрочем, вскоре мне стало не до размышлений. Следующие несколько часов мы, обливаясь потом, налегали на вёсла, работая без перерыва под жарким летним солнцем. Усталость непомерным грузом навалилась на плечи, выворачивая мышцы, сводя судорогой руки, рвя жилы на спине. Последний час я тянул неподъёмное весло уже на морально-волевых, сцепив до зубовного скрежета зубы и не замечая ничего вокруг.

— Матка борза! Не могу больше! Силушек моим нет! — раздался полный страдания выкрик на польском у противоположного борта.

— Греби давай! — гаркнули ему в ответ сразу в несколько глоток. — Берег уже рядом! А не то забьют до смерти!

— Не могу! — в голос зарыдал поляк.

— Чего это он? — повернул голову Михайла, не забывая, впрочем, налегать на весло.

Я промолчал, не желая выдавать своего знания польского языка. Оно, конечно, тайна не велика, но чего светиться? Чем меньше обо мне знают, тем крепче я сплю.

— Не видишь разве? Не выдержал, лях, — Болотников со злостью потянул на себя весло. — Вот и плачется!

К несчастному между тем подскочил надсмотрщик, резко взвизгнула плеть, заставив гребцов привычно вжать голову в плечи. Второй встал рядом, крутя головой во все стороны и выискивая признаки зарождающегося недовольства.

— Не смотри в ту сторону, — шепнул мне Болотников. — Сейчас они в раж войдут. Тут как бы тоже плетей не получить ненароком!

Удары плетью участились, несчастный уже не кричал, а истошно выл, бессвязно что-то выкрикивая.

— Убьют ведь, твари, — пожалел поляка пожилой казак, с надрывом тяня весло на себя.

— Убьют, — тяжело дыша, согласился Болотников. — Берег рядом, так чего его жалеть? Замену быстро найдут, а нам урок будет.

— И так учёные уже, — зло прохрипел в ответ Нагиба. — Ну, ничего, — чуть слышно добавил он: — Бог даст, может и выйдет когда, должок вернуть.

Забили ли поляка до смерти, я не знаю, но в какой-то момент крики смолкли, и плеть гуляла уже по бесчувственному телу, смачно впиваясь в окровавленное мясо. Затем один из палачей, забрав у аргузина, молча наблюдавшего за экзекуцией, ключ, снял с ноги несчастного цепь. Бесчувственное тело демонстративно протащили мимо хмурых гребцов на корму и, перерезав горло, перевалили за борт.

— Отмучился, — со вздохом резюмировал казак.

— Ты бы помолился за него, что ли, Чернец — тихо попросил меня гребец, сидящий за спиной. — Ты хоть и не монах, а всё же ближе к Богу.

— Так он же не православный, — выдохнул я в ответ. — Тут ксёндз нужен.

— В Христа верует, и будет с него, — жёстко отрезал в ответ Болотников. — Помолись, — внушительно велел он. — Лишним не будет.

— Будешь теперь у нас за рабского священника, — хрипло хохотнул кто-то из гребцов.

Свисток аргузина и мы поднимаем вёсла над водой. Вновь засуетились матросы с крючками.

— Немного совсем лях не дотерпел, — выдохнул с облегчением Тараско, вытирая липкий пот с побагровевшего лица.

— Коли сломался, всё едино конец один, — не согласился с ним Иван. — Тут такие долго не выживают.

— И что теперь? — проводил я взглядом начавших высаживаться на берег янычар. — Так и будем тут сидеть?

— Если завтра отплывать, то будем, — пожал плечами Болотников. — А коли надолго встали, то раскуют и в зиндан местный загонят. Им здоровые гребцы нужны, а здесь мы толком не отдохнём.

Будущий великий воевода царя Дмитрия оказался прав. Вскоре к нам подошли надсмотрщики в сопровождении нескольких рабов, нагруженных цепями. С гребцов стали снимать с ноги цепь, прикреплённую к палубе и тут же сковывать ноги между собой. Дошла очередь и до меня.

— Шевелись! Чего встал? — тычок в спину, и я бреду в сторону приставленного к галере трапа, часто переставляя ноги. Мда. Такими шажками далеко не убежишь. В миг догонять. Ладно. Хоть город посмотрю. Как-никак одна из мировых столиц для этой эпохи.

Вот только город посмотреть мне не дали. Здание, где турки держали галерных рабов, оказалось совсем недалеко, тут же, в порту.

Глава 8

— Что тут думать, Чернец? — Тараско возмущённо тряхнул огромной, доверху наполненной рыбой корзиной, что мы тащили на пару с ним. — Другой такой возможности, может, и не будет никогда! Так и сдохнешь на галере этой проклятой!

Я страдальчески скривился, морщась как от зубной боли. Ну, как же не вовремя мои друзья этот побег затеяли! Последние пару дней, нас гоняли на погрузку галеры. Значит, до её отплытия считанные дни остались! А учитывая, что мы уже почти месяц в этом проклятом всеми богами зиндане паримся, то к гадалке не ходи, галера в Средиземное море пойдёт. По срокам как раз время пришло, венецианцам Болотникова освобождать!

И вот что мне теперь делать прикажите? Бросаться в авантюрный, абсолютно неподготовленный побег, с крайне сомнительными шансами на успех?

— Слишком рискованно, — оглянулся я на молодого казака. — Залив очень длинный, да ещё и узкий к тому же. Нам, чтобы к Босфору выйти, несколько миль проплыть по нему придётся. Турки шум поднимут и нас любой встречный корабль перехватит. И не разминёшься! А на выходе ещё пушки стоят, да цепь эту проклятую того и гляди натянут. Сгинем не за грош!

— Да кто шум-то поднимет? — не унимался Тараско, обливаясь потом под палящим солнцем. — Турка, что нас охраняет, цепью по голове, двух рыбаков придушим и всё! Никто больше за нами не следит! Ну, разгрузилась рыбацкая фелука, да обратно в Чёрное море на промысел рыбный пошла. Эка невидаль! Пока сообразят, пока погоню снарядят, мы в Босфор и выскочим. А там гонись за нами, — жарко дыхнул он мне в ухо. — Фелука — посудина юркая, да быстроходная. Янис божится, что нипочём не догонят!

Я покосился на идущего впереди охранника и мысленно выругался.

Совсем расслабились турки! Нет, я понимаю, что мы сейчас находимся в самом центре Оттоманской империи в их столице на берегу знаменитого Золотого Рога. И наличия огромных флота и войска, в пределах этой самой столицы, тоже отрицать не собираюсь. Но это не повод совсем уж бдительность терять!

Вот, сейчас, например. Договорился капитан нашей галеры с какими-то рыбаками о закупке рыбы перед рейсом. Ну, и ладно. Дело, как говорится, нужное. Но зачем было посылать восьмерых галерников за этой самой рыбой в сопровождении всего одного охранника? Зачем в искушение-то вводить?

И тем не менее, у пристани стоит маленькая фелука, практически готовая к отплытию. Весь экипаж — двое моряков, причём один из них старик, в охране полусонный стражник с саблей за поясом. И восемь страстно жаждущих свободы рыл, закованных только в лёгкие ручные кандалы.

Нет. Вернее, семь. О свободе я мечтаю не меньше других, вот только планы по получению оной у меня несколько другие. Более реалистичные, я бы сказал.

Но другим-то этого не объяснишь! Вот что я им скажу? Что у меня видение было о том, что мы в Средиземное море поплывём и там нас освободят? «Потерпите, мол, мужики. Незачем рисковать»!

Даже не смешно. И что самое поганое, Болотникова с нами нет. Не попал он в отряд по разгрузке злополучного судёнышка. То есть он теперь навстречу свободе поплывёт, а мы… в несколько другом направлении.

Вот ведь гадство-то, а⁈ И когда только сговориться успели!

Кряхтя, заносим неподъёмные корзины в трюм галеры и охранник гонит нашу команду обратно в сторону фелуки. Последняя ходка! Во всех отношениях последняя! Обратно, с пустыми корзинами мы пошли, сбившись в плотную кучу. Охранник приотстал, приложившись к баклажке.

— Ну что, Чернец, ты с нами? — требовательно дыхнул мне в спину Петро Нагиба. — Или как?

— С вами, — нехотя выдавил я сквозь стиснутые зубы. — Куда же я без вас?

А куда я денусь? И дело тут вовсе не в солидарности со своими собратьями по веслу. Западло, мол, товарищей в такой момент бросать. Можно было бы, не задумываясь, от данной авантюры отказался.

Хотят люди своей головой рискнуть, пусть рискуют. Это их головы, и их решение! Моего совета Нагиба с Янисом, этот побег затевая, не спрашивали. И кидаться за ними вслед без оглядки, я не обязан! Своя голова на плечах есть!

Другое дело, что выбора они на самом деле не оставили. Это «или как» с явным подтекстом задано было. Откажись я в побеге участвовать и лягу, цепью удушенный, рядом с незадачливым охранником. Ренегатов галерные гребцы сильно не любят. До самой смерти. Вот и удавят меня заодно с турками. Так, на всякий случай. А то вдруг я выслужиться перед османами решил и, как только фелука от пристани отчалит, шум подниму?

Удавят, удавят, даже не сомневайтесь. Тараско Мало́й, может, и не тронет, а Нагиба, наверняка, живым не отпустит. Этот казак много на своём веку повидал. Старой закалки человек!

— Тогда как на ладью взойдём, так и начнём, — удовлетворённо проворчал Петро. — Я с Михайлом воина придушу, Тараско с Федькой рыбака, тебе Георгий с Икрамом старик остаётся, а ты Янис фелуку сразу в море выводи. Аника тебе в том поможет. Господь нам в помощь.

«Божья помощь нам точно пригодится», — с тоской подумал я, оглядываясь на безлюдный порт

Эх, в такую жару даже торговцев сладостями не видно. Было бы людно, может и отказались бы мои товарищи от своей задумки. И фелука как на грех довольно далеко от нашей галеры пришвартовалась. То есть разглядеть что на ней происходить с нашего корабля невозможно. Так что теперь только и остаётся, что богу молиться, чтобы наша безумная затея благополучно завершилась.

Вот и фелука; маленький кораблик на фоне громоздящихся у пристани огромных галер и величавых парусников. Пожалуй, даже не кораблик, а так большая лодка с высокой мачтой с двумя реями посередине. И на этом судёнышке мои товарищи надеются от всего османского флота удрать и Чёрное море переплыть?

Мда. Безумству храбрых поём мы песню.

Поднимаемся по приставленной к борту доске на корабль. Глаза осматривают открывшуюся картину, отмечая каждую мелочь, что может сыграть решающую роль в предстоящей авантюре.

Четыре наполненных до краёв рыбой огромных, плетёных корзины в центре, рыболовные снасти у кормы, старый, с налётом ржавчины багор, брошенный у борта. Рыбаков двое: старик, в линялой куртке, надетой прямо на голое тело, стоял возле корзин, другой — голый по пояс мужчина лет сорока возился возле спущенного паруса, явно собираясь отчаливать, как только заберут товар.

Ну, что же, это он хорошо придумал. Чем быстрее мы отшвартуемся и паруса поднимем, тем больше шансов на благоприятный исход затеянного нами безумства.

Ладно. Тот, что с голым торсом — наш с Тараской клиент. Подхожу к крайней корзине, той что ближе всех к моряку, задумчиво топчусь, будто примериваясь к тяжеленной ноше. Рядом останавливается запорожец. Кошусь в сторону будущей жертвы.

Оглядываюсь. Ну, что. Все наши вроде правильную диспозицию заняли. Георгий с Икрамом рядом со стариком толкутся, Петро с Михайлой возле трапа застыли, явно стражника поджидая, Аника к багру примеряется, а Янис в сторону кормы посматривает, к румпелю примериваясь.

— Чего встали, скоты⁈ — взъярился стражник, поднявшись по трапу. — Живо хватайте корзины и на галеру тащите!

Пожилой казак сгорбился, вжав голову в плечи, шагнул в сторону, пропуская турка на корабль. Тот сделал шаг и развернулся к Михайле, поднимая сжавшийся кулак. Захлестнувшаяся вокруг шеи цепь, остановила руку на полпути.

И тут события сразу понеслись вскачь. Бросаюсь в сторону рыбака, с которым уже сцепился опередивший меня Тараско. Бью намотанной на кулак цепью по голове и тот оседает, так и не дотянувшись до висящего у пояса ножа.

— Старика держите!

Крик Аники заставляет развернуться, посмотреть, что происходит за спиной. Со стражником уже всё было кончено. Петро как раз, звеня цепями на руках, тянул из ножен убитого саблю, а Михайло, поднявшись с окровавленным кинжалом в руке, бросился к противоположному борту. Там отступал старик, отмахиваясь ножом от наседающего грузина. Рядом у его ног лежал Икрам, скорчившись в позе эмбриона.

— Старика не упустите! — вновь прокричал Аника, упираясь багром в пристань.

Оглядываюсь назад в поисках ножа, но им уже завладел Тараско, со всех ног кинувшийся к месту схватки. Бросаюсь следом. Поздно! Турок, умудрившись задеть ножом и Георгия, заставил грузина на миг отступить и, воспользовавшись мгновением передышки, перевалился через борт, разминувшись с ножом казака.

Всплеск, и старый моряк скрывается под водой.

Тараско грязно выматерился, перегнувшись через борт и, развернувшись к Георгию, зло бросил:

— Упустили! Что же ты за азнаур такой, что со стариком справится не можешь⁈

— Нужно догнать, — пробормотал тот, зажимая залитое кровью плечо.

— Поздно догонять, — прошипел Нагиба, поигрывая обнажённой саблей. — Уходить нужно, пока турки не всполошились. Что с Икрамом? — повернулся он ко мне.

— Живот вспороли, — я как раз склонился над скулящим от боли татарином. — Не знаю, выживет ли.

— На помощь! — раздался вдалеке истошный вопль старика. — Рабы фелуку захватили! В море уходят!

— Парус! — синхронно со стариком взревел Янис. — Ставьте парус!

— Дуй к парусу, Чернец! — присел рядом со мной Петро и потянулся к Икраму. — Я посмотрю.

Фелука, между тем, отвалив от пирса, начала медленно удаляться от берега.

Я бросился к парусу, и лихорадочно начинаю возиться с узлами, удерживающими нижнюю рею, прижатой к верхней.

— Погоди-ка, — оттолкнув меня в сторону, Тараско, рубанул по канатам ножом. Рея с гулким свистом рухнула вниз, чуть не съездив по голове незадачливому запорожцу.

— Крепи, — рявкнул он мне, не обращая внимания на то, что только что чуть не проломил сам себе голову. Быстро завязываю рею. Янис, навалившись на румпель, чуть-чуть повернул корабль, ловя ветер, и парус ожил, задорно надуваясь серым полотнищем.

«Может, всё-таки вырвемся»? — забрезжила у меня в груди надежда. — «Хорошо же плывём, быстро»!

Фелука, поймав ветер, и впрямь, весело заскользила вдоль берега, направляясь к ещё не видимому отсюда выходу в Босфор.

Вновь повторившиеся крики старика, стеганули по нервам, напоминая, что радоваться ещё рано. Мы лишь в начале пути и любая случайность может свести все усилия на нет.

— Всполошились, — подтвердил мои опасения Мало́й, смотря на удаляющийся пирс. — Смотри, как забегали!

— Как бы погоню не выслали, — с опаской согласился Михайло, положив ненужный теперь багор.

— Не догонят, — задорно отозвался с кормы Янис. — Ходко идём!

Литвин, дорвавшись до управления кораблём, буквально преобразился на глазах. Грудь выпрямилась, глаза сверкают, губы искривились в счастливой улыбке. Вот что значит, человек до любимого дела добрался!

— Икрам плох, — остудил наши восторги, подошедший Нагиба. — Кишку ему турок в пузе пропорол. Не выживет.

— Ножом старый турок владеть умеет, — с горечью согласился с ним Георгий. — По всему видать, в прошлом повоевать успел.

— Вас было двое, — зло сверкнул глазами Петро. — И напали вы внезапно. А он старик! Что с плечом? — кивнул он глазами на окровавленную тряпку, перетягивающую рану.

— Царапина, — вернул запорожцу косой взгляд грузин. Упрёк Нагибы бывшего кахетинского азнаура явно задел.

Гулко рявкнула пушка. От причала, нехотя разворачиваясь в нашу сторону, начала отходить галера. Вёсла с всплеском вспенивали воду, создавая сходство корабля с хищной морской птицей, устремившейся вслед за добычей.

— Опомнились! — весело засмеялся Янис, кивком головы стряхивая солёные брызги с волос. — Ветер нам в помощь! Не догонят!

— Хорошо, коли так, — кивнул ему запорожец и, склонившись над убитым турком, мотнул мне головой. — подсоби, Чернец. Нечего нехристям на нашем корабле делать. Пусть здесь остаются.

Вслед за стражником за борт полетел и моряк, вспенив плещуюся за бортом воду. Вновь грохнула пушка, вспоров ядром море далеко в стороне. Я разогнулся, саркастически скривив губы. Бросившаяся в погоню галера меня не беспокоила. Тут литвин был прав. Если попутный ветер не стихнет, быстроходную фелуку им ни за что не догнать. Меня тревожило то, что находилось впереди.

Не знаю. Надеялся ли своим выстрелами в нас попасть канонир с галеры или нет, но своей основной цели он достиг, подняв тревогу на весь Золотой Рог. Залив был довольно узким. И сотни метров в ширину не наберётся. И сейчас я с замиранием сердца наблюдал, как поднимается суета на расположенных вдоль двух берегов кораблях, как с недоумением смотрят нам вслед, находящиеся там моряки. Пока просто смотрят, не в силах осознать тот факт, что кучка дерзких рабов осмелилась захватить судёнышко и устроить побег в самом центре их логова.

Но всё чаще удивление на их лицах сменялось злостью, всё громче раздавались крики ярости, разносясь вдоль берега быстрее плывущего корабля. Ещё немного, и какой-нибудь капитан, догадается выйти нам наперерез. Мы не в море и уйти в сторону, чтобы разминуться, будет довольно проблематично.

— Ишь, всполошились. — помрачнел Нагиба. Старый казак, похоже, мысленно пришёл к тем же выводам, что и я. — Янис, — окликнул он литвина. — Побыстрее бы нам плыть.

— Куда уж быстрее? — отмахнулся тот, ловко вписывая корабль в поворот, — И так весь ветер парусом захватили. Хорошо всё будет, атаман, — впервые так назвал литвин Нагибу. — Вот уже и выход в Босфор показался. А там уйдём!

Я отвернулся от изрядно приотставшей галеры и посмотрел вперёд. И впрямь, вдалеке берега резко расходились в стороны, разжимая свои тиски и сменяясь широкой тёмно-синей полосой знаменитого пролива.

Неужто уйдём⁈ В душе тёплой волной поднималась надежда. Сердце гулко застучало, в радостном предчувствии. Конечно, уйдём! Иначе просто быть не может.

Впереди от берега отвалилась ещё одна галера и начала поспешно разворачиваться в нашу сторону. Гулко застучал барабан, задавая ритм гребцам, суетятся канониры у единственной пушки на носу.

Медленно, слишком медленно! Не угнаться им за нами! Лишь бы турки цепь на выходе из залива поднять не успели, да из пушек палить не начали.

— Эгей! — рядом задорно прокричал Тараско и неожиданно заливисто засвистел: — Лови теперь нас!

— К середине держи, Янис, — отрывисто бросил литвину Нагиба, хищно всматриваясь вперёд. — Про пушки на берегу не забывай.

— Не успеют, — весело хохотнул тот, — Вот пушкари только к орудиям бегут. Совсем обленились, басурмане!

Мимо начали проплывать редуты с пушками, возле которых бестолково суетились пушкари, под крики махающего кулаками офицера.

— Проспали! Лови, теперича! — вновь задорно закричал Тараско и тут же запнулся, подавившись собственный криком.

Мы замерли, не веря своим глазам. Из Босфора в залив неторопливо вплывала большая шебека, хлопая на ветру парусами.

— Чего это? — выдавил в наступившей тишине Михайло, огромный кулаком стирая несуществующий пот с лица. — Откуда он взялся⁈

— Вот и смертушка наша появилась, — резюмировал увиденное Георгий. — Не разминёмся.

— Ничего, проскочим, — зло сплюнул Янис, резко заворачивая фелуку к берегу. — То случайный корабль. Ещё не поняли, что мы беглецы! Пока поймут, в чём дело, мы мимо пройдём.

О том же подумали и на преследующей нас галере. Вновь громыхнула пушка, паля скорее для того, чтобы обозначить преследование, а не попасть. И, неожиданно попала. Издалека, практически на излёте, но попала, разворотив в щепу корму фелуки.

Грубо брошенный на дно корабля, я вскочил почти сразу, и проклиная на все лады вражеского пушкаря-снайпера, бросился к лежащему ничком Янису.

— Живой? — разворачиваю литвина на спину.

— Не проскочили, друже, — прохрипел тот в ответ, харкая кровью. — Прости!

Поднимаюсь с колен, оглядываюсь. Медленно погружающаяся в воду фелюка, насупленные, ни на что больше не надеющиеся друзья.

— Эх, попытаюсь хоть одного турка с собой прихватить, — мрачно изрёк Нагиба, потрясая саблей. — Больше я им в руки живым не дамся.

Остальные сплотились вокруг своего атамана. Тяжело вздохнув, я поднял валяющийся багор. Пришло время умирать.

* * *

К вечеру погода испортилась. Солнце, всё реже и реже прорываясь сквозь заслон из набежавших из-за горизонта облаков, затем окончательно сдалось. И следом заморосил мелкий, не по-летнему нудный дождь, нехотя выцеживая по капле влагу, словно скупердяй, подливающий масло в общий котёл. Впрочем, это дождь был во благо. Он прогнал удушающую жару, позволяя полной грудью вдыхать влажный, пропитавшийся солью и водорослями ветерок.

Вот только вдыхать его мне, осталось совсем не долго. В этом мире за всё нужно платить. И плата эта по самой высокой ставке взимается!

Вот и стоят семь закованных в тяжёлые кандалы узников (с Икрамом возиться не стали, попросту перерезав горло на почти затонувшей фелуке), в ожидании, когда с них за неудачный побег полной мерой востребуют. А что востребуют, можно даже не сомневаться. Не зря пришедший в сопровождении двух десятков янычар толстомордый турок, нас из галерного трюма на берег вытащить приказал. Вон и семь четырёхметровых, грубо заострённых с одного края кольев рядом в вырытыми ямами лежат. Подготовились…

Следом выгнали с галеры остальные гребцов, подошли матросы, столпились неподалёку зеваки.

Всё, как всегда; одним в муках смерть, другим — бесплатное развлечение. Ещё и комьями грязи кидаются, сволочи! Суворова на вас нет.

Смотрю в сторону изгаляющейся толпы и замираю, не веря собственным глазам. Этот рыбак, что со дна залива всплыл? Я же собственными руками его за борт фелюки скинул. Так нет же, стоим рядом со стариком и зло скалится, предстоящую казнь предвкушая. Вот же! По всему видать, не убил я его во время побега, а только оглушил, а он потом в воде оказавшись, очухался.

Важный турок громко оглашает приговор. Хотя, чего там зачитывать? И так всё ясно. По колу на рыло…. Вернее, на другое место. Толпа раздвигается, пропуская янычара, ведущего под узду двух лошадей-тяжеловозов.

Ну, вот и всё. Как всё-таки всё глупо получилось! И от этого вдвойне обидно! Даже не столько страшно, а именно обидно! Страх придёт чуть позже, когда меня на казнь потащат. А сейчас я и не осознаю ещё толком, не верю подспудно, что именно со мной такой ужас произойти может.

Турок даёт отмашку и двое дюжих янычар выталкивают вперёд Нагибу, разрывают одежду, волокут к крайнему колу.

— Прощайте, православные, — хрипло кричит запорожец и найдя меня глазами, простит: — Чернец, помолись за меня!

Помолюсь, куда же я денусь. Вот только кто за меня потом помолится⁈

Турки тем временем, навалившись на казака, снимают с него кандалы и захлестнув ноги петлями, шустро привязали концы верёвок к лошадям. Нагиба завертелся, отчаянно матерясь, попытался вскочить, но натянувшиеся верёвки валят его обратно на землю. Один из янычар наклонился, направляя острие туда, куда надо.

И тут Петро закричал. Жутко, во весь голос, с надрывом. Тело казака изогнулось дугой, извиваясь словно большой червяк, насаживаемый на крючок. Среди сгрудившихся гребцов пронёсся тяжкий вздох.

Лошади делают ещё один шаг. Крики сменяются хрипами, натужными, с придыханием и оттого ещё более жуткими.

И вот уже янычары, шутя и смеясь в голос, опускают другой конец кола в заранее приготовленную яму. Кол проваливается вниз, несчастный захрипел, побагровев, ещё сильнее, до жути комично болтая ногами. По дереву потекла вниз жуткая смесь из крови, густо замешанной на дерьме.

И вот тут мне стало по-настоящему страшно. Да что там страшно! Я просто оцепенел от ужаса, только теперь до конца осознав, что пройдёт совсем немного времени и рядом на соседнем бревне вот так же буду сидеть и я, мазюкая его собственными нечистотами.

А янычары уже выхватывают и волокут в голос заверещавшего Михайлу.

Господи! Да что же это творится такое! Разве же можно так над живыми людьми измываться⁈ Что же они за изуверы такие!

В панике я оглядываюсь по сторонам и неожиданно сталкиваюсь взглядом с Болотниковым. Сдержанный кивок и сочувственный взгляд из-под густых бровей.

И паника ушла. Нет. Я по-прежнему до ужаса боялся того, что должно было сейчас произойти, но этот ужас больше не мешал трезво мыслить. Я вспомнил, что я человек, а не кусок дрожащей плоти.

И я начал молиться. Истово, горячо, впервые, пожалуй, искренне обращаясь к Богу.

Истошно взвыл Михайло, занимая место рядом с атаманом. Янычары вновь разворачиваются к нам, направляясь за очередной жертвой. Кто следующий? Я, Тараско, Янис?

И тут рявкает толстый турок, останавливая схвативших было Георгия палачей. Я замер, от души радуясь, что моего реципиента обучили турецкому языку и боясь пропустить хоть слово.

— Правоверные! Взбунтовавшийся раб заслуживает смерти. Но сегодня любимая наложница нашего повелителя Кёсем-султан подарила ему сына. Вознося молитвы к всевышнему, наш повелитель султан Ахмед в милости своей повелел, сохранить жизнь тем из рабов, кто в дерзости своей не пролил крови правоверного.

Я выдохнул, ещё не до конца веря услышанному. И только увидев, как отпустили уже подтащенного у колу грузина понял, что моя смерть ненадолго откладывается.

Глава 9

Гигантская волна с диким рёвом обрушилась на борт, круто завалив галеру на бок и тысячью ледяных игл окатила с ног до головы. Ветер, негодуя на очередную неудачную попытку опрокинуть корабль, неистовствовал, со страшным скрипом раскачивая мачты.

— Матерь Божия! Вот и смертушка моя пришла!

Вопль одного из гребцов был едва слышен за шумом разбушевавшегося моря и тут же захлебнулся под напором очередной волны.

Ну, что сказать? Хоть кричать тут бесполезно, но не согласится с невидимым крикуном, я не мог. Под ногами до самой скамьи поднялась ледяная вода, истлевшая рубаха облепила тело мокрым, ледяным панцирем, промозглый ветер, заливая лицо солёной водой, перехватывал дыхание, вызывая безудержный кашель.

Нет! Долго я так не продержусь! Да и не только я! Даже если галера и переживёт этот страшный шторм, оставшись на плаву, к утру на ней ни одного живого гребца не останется! Все в ледышки превратимся!

— Помолись за меня, Чернец, — прохрипел, тесно прижавшийся ко мне, Тараско, клацая зубами. — По всему видать, и впрямь, умирать время пришло.

— Да тут за всех помолиться надо, — повернул ко мне голову Янис. — Я больше десяти лет по Балтике ходил, а такие штормы редко видел. Хорошо, что нехристи паруса убрать успели, не то уже давно бы ко дну пошли.

С громким треском, словно подтверждая его слова, одна и мачт сломалась почти у основания и рухнула в море, едва не выломав борт.

— Не потонем, так околеем от холода, — возразил я ему, отчаянно трясясь. Туркам хорошо. Попрятались в трюм как крысы и нос наружу не высовывают. Бросили галеру на произвол судьбы.

— Не бойся, Федька, — Аника, оставался единственным из моих товарищей, кто ещё сохранял оптимизм. — Не для того мы от казни спаслись, чтобы замёрзнуть на галере этой проклятой. Жмись друг к другу теснее, браты! Выдюжим!

Я вздохнул. Что да, то, да. Уже поболее трёх месяцев прошло, а день тот до сих пор с дрожью вспоминаю. На кол я тогда просто чудом не сел. До чего же всё-таки вовремя у султана сын родился. Хотя я и тут по самому краю прошёл. Не выжил бы после моего удара рыбак и сидеть мне на колу с Нагибой по соседству.

Страшная казнь! Как мне потом рассказали, несчастные больше двух суток промучились. Сам то я в это время в зиндане сидел. Турки, после оглашения помилования, о нас словно забыли, будто не зная что делать дальше; и казнить нельзя, и просто так отпускать не хочется. Так и просидели в душной, вонючей конуре до осени, пока гребцы для очередной галеры не понадобились.

И сейчас вон все вместе за одним веслом сидим. Разве что Георгия куда-то на другую сторону галеры загнали, да Болотникова с нами нет. Он уже, наверное, в Италии свои косточки греет. Вместо него за старшего на весле был суровый казак Данила Порохня, этакий хрестоматийный запорожец с большим чубом на выбритой голове и иссечённым сабельными ударами лицом. И чем только стричься в неволе умудряется! И не спросишь. Молчит как партизан, ограничиваясь лишь необходимыми при гребле командами.

— А что им тут делать? — поинтересовался, между тем, литвин. — Паруса вовремя убрали, уже хорошо. До берега далеко, за ночь на скалы не сядем. А дальше, как Бог решит. Выстоит корабль — хорошо, а нет, мечись по палубе, не мечись, толку не будет!

Новая волна накрывает с головой, вновь заваливая жалобно скрипящий корабль на бок.

Всё, похоже, и вправду, конец! И угораздило же капитана попереться в море в конце октября! Вообще-то в эту эпоху навигация в Чёрном море уже в сентябре заканчивается. Позже если и плавают, то вдоль берега, тесно прижимаясь к береговой полосе. Но нашему капитану видимо законы не писаны: то ли дело было спешное, то ли просто понадеялся успеть за два дня по хорошей погоде проскочить. Но как говорится, русское «авось» в туретчине не действует. Вот и тонем где-то у берегов Болгарии за милую душу!

Я не ответил, заметив какое-то движение на юте. Ночь ещё не вступила полностью в свои права и не успела скрыть в непроницаемом мраке окружающие нас предметы, превратив их лишь в размытые тени. Вот такая тень перед спуском с юта и застыла, не решаясь двигаться дальше. Неужто человек? Кому это сейчас в трюме в тепле и сухости не сидится? Точно, человек! Вон и другие невольники его заметили; зашевелились, позвякивая цепями и вытягивая шеи, какой-то смельчак рискнул даже поднять со скамьи, но тут же был опрокинут очередной волной вниз, на заматерившегося напарника.

— Кто это там? — вскинулся Тараско. — В этих сумерках, да за волной и не разглядишь толком, — пожаловался он мне, перекрикивая ветер.

— Уж точно не капитан, — хмыкнул я, напрягая глаза.

В душе неожиданно шевельнулся робкий росток умершей в Истамбуле надежды. Здорово тогда меня расставание с Болотниковым подкосило! Я ведь уже почти свободным себя на тот момент чувствовал. Уже и планы на будущее строил. И тут такой облом. Разменял наметившееся освобождения на мрачные стены зиндана!

Помнится, от нахлынувшей тоски и безнадёги, чуть умом не тронулся. Уже и мысли разные, нехорошие в голову полезли. Почти три месяца прожил на одном упрямстве, ни на что более уже не надеясь. Так что, как ни странно, этот непредвиденный рейс меня здорово выручил. Останься я в зиндане на всю зиму, неизвестно чем бы всё закончилось. А так сижу теперь, гадаю; замёрзну я тут или всё-таки утонуть быстрее успею? Креативненько. И, главное, рефлексовать особо некогда о том, что шансов на свободу почти не осталось.

Ведь на что может надеяться галерный раб? Сбежать не получится; цепи хоть и подзаржавевшие слегка, но крепкие. За этим аргузин строго следит. Вольная на султанской галере даже за выслугу лет не полагается. Тут только один выход на пенсию практикуется; ногами за борт. Выкупать меня тоже никто не собирается. Дядька Иван может и смог бы, да только как весточку на волю подать? Да и где он теперь, окольничий Иван Чемоданов? Добрался ли до Картли? Или, может, уже тризну свершил?

В общем, вариант на свободу только один, тот самый, что я, разлучившись с Болотниковым, один раз уже упустил; захват галеры в бою неприятелем. Вот только и на это надежда ничтожно мала. Тут море Чёрное, а не Средиземное. Это там у турок врагов вагон и маленькая тележка. Там и испанцы, и австрийцы, Генуя с Венецией, папский флот, наконец. А тут…. А тут внутренне турецкое море. Вокруг только земли Оттоманской Порты и её вассалов. С кем им тут воевать?

Хотя есть у меня одна небольшая надежда: запорожские казаки. Примерно в это время у них Пётр Сагайдачный к власти прийти должен. При нём начнутся смелые набеги запорожцев на турецкие владения. Вот уже в следующем году Варну разорить должны.

Но пока эти набеги немногочисленны и направлены на приморские города, а не на войну с турецким флотом. Настоящий террор турецких владений и флота только через несколько лет начнётся. И какие шансы на то, что наша галера под замес попадёт и на то, что я до тех пор доживу?

Смельчак, между тем, наконец, решился. Выждав, когда по палубе прокатит очередная волна и галера на мгновение выправится, он быстро спустился вниз и отчаянно метнулся вперёд к гребцам, покатился под ударом волны, немного не добежав, зацепился за что-то, подполз к крайнему невольнику и приник, что-то крича тому прямо в ухо.

«Помойный»! — разглядел я всклокоченную бороду старика, которому выпала судьба вновь оказаться со мной на одной галере. Он тогда в зиндане так сильно заболел, что думали помрёт. Но видать не пришло ещё его время перед Богом ответь держать — выжил, вот только, как и я, на корабль, что вместе с Болотниковым к свободе отплывал, уже не попал. Но сейчас-то какого лешего его на палубу вынесло? Сидел бы себе в тепле и сухости, раз такая возможность имеется. Древний же совсем. Казалось на чём душа держится, а гляди ка, что вытворяет!

— Чего они там? — прохрипел, клацая зубами Аника.

— Да Бог его знает, — с трудом разжал я посиневшие губы. Надежда начала разгораться, превратившись из чуть тлеющей искорки в небольшой костерок. — Одно скажу. Не спроста старик в разгар бури наружу выполз. Непроста.

Среди рабов началось непонятное поступательное движение. Наконец, оно дошло до Данилы. Сидевший перед ним гребец что-то проорал запорожцу прямо в лицо и сунул продолговатый предмет в руку.

Ключ! Я дёрнулся в сторону казака, не обращая внимания на порывистый ветер, стараясь получше рассмотреть! Точно, ключ!

Данила как раз вставлял его в замок, поджав ногу на колодке. Миг и он отбрасывает цепь в сторону. Затем бывший атаман передаёт его Тараске, и проорав что-то уже ему на ухо, рывком бросается вдоль палубы к юту.

— Порохня велел передать, — проорал мне Тараско, жизнерадостно скалясь. — Снимаем цепи и сидим на месте. Ждём. Как все снимут, идём разом турок резать.

— Справимся ли? — усомнился Аника, не сводя жадного взгляда с ключа. — Нас и сотни не наберётся. Кто сдох уже, кто обессилел вконец. И безоружны все. А там янычар полста, да моряки, да обслуга с аргузином во главе.

— Янычары на суше привыкли воевать. В море у них такой сноровки нет. А аргузина помойный зарезал. Думаешь, откуда у него ключ взялся?

В этот момент дошла очередь до меня. Я сжал негнущимися пальцами ключ, ткнул в скважину, не попал с первого раза, противно скрежетнув по металлу, всё-таки вставил со второй попытки и приналёг, с натугой проворачивая заржавевший язычок. Скинул с облегчением металлический обруч с ноги, передал ключ Янису, проорав заодно ему Данилину инструкцию.

Следующие полчаса ожидания, пока гребцы за спиной снимали цепи, были самыми длинными в моей жизни. Я вновь жался к скамье, стараясь хоть немного отогреть негнущиеся пальцы и напряжённо ждал, позвякивая цепью, сковывающую руки.

Скоро всё решится. Свобода или смерть. Не знаю, как другие, но для себя я всё решил. Если не удастся победить, живым я янычарам не сдамся. Уж лучше в море утонуть, чем на колу на солнышке загорать. Во второй раз меня турки вряд ли пощадят. Всё же не каждый день у их султана сыновья рождаются!

— Пора, — дёрнул меня за рукав Янис.

Я двинулся вслед за литвином к корме, цепляясь по пути за скамьи гребцов. Корабль по-прежнему нещадно болтало, несколько раз слышались крики смытых за борт людей. Но я уже ничего не боялся. Страх ушёл. Над всем довлело лишь одно желание, чтобы всё скорее кончилось и можно было хоть немного согреться, спустившись в тёплый трюм. Или не спуститься. Тут уж, как карта ляжет.

— Собираемся возле спуска в трюм и ждём. Потом все разом туда кинемся и перебьём янычар, — взяв за локоть, проорал мне стоящий возле юта Данила и повернулся с теми же наставлениями к ползущему следом Тараско.

Серьёзный дядя — этот Порохня. По словам всё того же Тараски, он на Сечи куренным атаманом был. Да в одном из походов в Крым года два назад вместе со всем куренем и сгинул, как теперь выяснилось, на галеру попав. Но навыков своих старый казак не утратил. Вот и взял процесс освобождения в свои руки. Каждого, подходящего в корме, встречает.

Вот только, что-то неладное он задумал. В трюме около полусотни янычар. Не задавим мы их массой. Просто этой самой массы создать не получится. Люк узкий, в него по одному спускаться придётся. Вот там нас янычары со своими ятаганами и встретят!

— Не задавим мы их толпой, дядька Данила, — решил я поделиться своими сомнениями с атаманом– Они нас по одному порубают.

— Струсил? — оглянулся на меня тот. — Так уйди в сторону. Недосуг мне с тобой возиться.

— Да, нет, — и не подумал отойти я. — Тут по-другому можно.

— И как же ты по-другому сделаешь? — навис надо мной Порохня. — Янычары сами себя не убьют.

— Так открыть люк, что к ним в трюм ведёт и пускай их топит. А мы рядом постоим, подождём. А как они наверх полезут, уже мы их по одному бить будем, а не они нас.

— А что, дельно! — хмыкнул из-за спины Тараско.

— Как бы нам галеру не утопить, — оглянулся, приостановившийся литвин.

—. Не утопим, — ощерился бывший куренной в хищной улыбке. Предложенная мною идея, ему явно понравилась. Безусловно атаман и сам понимал, что в трюме у невольников на победу шансов мало и просто собирался подороже продать наши жизни. — Как вода хлынет, шустро наверх полезут. А и утопим, — жёстко резюмировал он свои слова. — Так хоть всех басурман за собой в могилу прихватим!

— А с капитаном как быть? Они наверху в каюте живёт, не зальёшь.

— Так припрём чем-нито до поры, — окончательно развеселился Порохня. — Пускай сидит, дожидается, пока до него черёд дойдёт.

Поднялись на ют, где от столпившихся людей стало тесно.

— Долго ещё ждать?

— Околели совсем!

— Порохня, командуй! Мы этих янычар голыми руками разорвём!

— Зачем же с голым пузом под саблю лезть? — оскалился запорожец в ответ. — А ну, вы впятером, — ткнул Порохня в Анику и ещё четырёх невольников. — К каюте капитанской идите. Дверь приприте и сами рядом встаньте! Если покажется басурман, бейте нещадно. Сами внутрь не суйтесь. А мы тут с туркой погутарим.

Разделились. Я встал у люка, зажав обеими руками цепь в виде цепа. Неудобно немного, но ничего, сойдёт! Тараско с кряканьем поднимает люк и опрокидывает его на палубу. Внутрь сразу хлынула налетевшая волна. Вот ведь! Даже запереться изнутри не удосужились! Хотя, чего им было бояться? Разве что шторма.

— Какой шайтан открыл люк⁈ — тут же рассерженно взревели по-турецки. — Я тебе сейчас руки поотрываю!

В отверстие просунулась голова с пышными усами, вытаращила от удивления глаза и тут же встретилась в опустившейся на неё цепью. Янычар обиженно всхлипнул, залившись кровью, но завалиться обратно вниз не успел, заботливо подхваченный сразу десятком рук. Труп тут же выдернули, шустро раздели и выбросили за борт.

— А дело то пошло, — зло процедил Данила, сплюнув через отверстие в трюм. В дележе одежды он участия не принял, зато завладел ятаганом и сейчас, жизнерадостно скалясь, сжимал его в руке.

— Хорошо, — согласился я с ним, привычно крутя в руке кинжал. Я на него сразу нацелился, проигнорировав тёплые вещи, вот и успел выхватить из-под чьих-то ловких рук. Да и по голове вражину цепью именно я огрел. Так что считай, законный трофей!

— Правильно, — одобрил Порохня, заметив его у меня в руке. — Воин в первую очередь к оружию тянется. Будет оружие, всё остальное добудешь.

Вода между тем продолжала заливать трюм, не на шутку встревожив засевших там янычар. Мы успели убить ещё двоих, прежде чем до турок дошло, что люк открылся не просто так и наверху их ничего хорошего не ждёт. Затем они затихли.

— Скоро на штурм полезут, — подмигнул мне Тараско, помахивая цепью. — Ну, ничего. Своей кровью и умоются.

— От люка отойдите, ребятушки, — крикнул Данила. — Как бы из самопала не пульнули!

— Из самопала в такую погоду много не постреляешь, — весело загоготал молодой невольник с небольшой клинообразной бородкой и, заглянув в люк, добавил: — Там уже в воде всё.

Хлопок выстрела и безвольно обвисшее тело падает в люк.

— Говорил же, — зло сплюнул наш вожак. — Ну, ничего, много не постреляют.

Со стороны капитанской каюты раздались яростные крики.

— Вот, черти, — покачал Порохня головой. — По всему видать, вырвался турок.

— Ничего, — помял бороду широкоплечий армянин, в янычарском колпаке, напяленном поверх взъерошенных волос. — Там наших больше. Сомнут. А это что? — развернулся он в другую сторону.

— Янычары! — послышались крики вокруг

— Ох ты, — охнул Янис, развернувшись в сторону носа галеры. — Это откуда же они взялись?

— Откуда, откуда! — проревел, бросаясь обратно на палубу, Порохня. — Ещё видать один люк был! Вперёд, хлопцы! Нужно этих остановить, пока остальные не повылазили. С десяток у люка останьтесь, остальные за мной!

Что может быть более жуткого, чем ближний бой? Пожалуй, только ночной ближний бой на залитой водой палубе во время страшного шторма.

Галера в очередной раз завалилась на бок, жутко заскрипев оставшейся мачтой и двое каторжников даже не добрались до врага, с криками улетели за борт. Я тоже кувырнулся было вслед за ними, но, проскользив по мокрым доскам пару метром, умудрился зацепиться за одну из скамей. Затем резко поднялся, отплёвываясь, и бросился дальше, с громким воплем пытаясь задавить рвущийся наружу страх.

Схлестнулись.

На наше счастье, на беснующемся словно взбесившаяся лошадь, корабле, любая тактика и даже умение владеть оружием отходили на второй план. Какие уж тут приёмы, когда палуба из-под ног уходит? На первое место в такой битве выходит банальная численность и, самое главное, готовность умереть за победу.

Насчёт численности у восставших всё было нормально. Кто-то успел улететь за борт, кто-то остался у первого лаза, ведущего в трюм. И всё же более полусотни бывших гребцов врубилось в размахивающих ятаганами янычар. Один к трём, если учитывать, что из трюма, к тому моменту, успело вылезти едва два десятка турецких воинов.

Что же кается бесстрашия, то и тут, пожалуй, невольники превосходили своего соперника. Нет, о храбрости янычар на всю Европу ходили легенды. Вот только эти бойцы были обучены биться на суше, а не на полузатонувшем корабле посреди бушующего моря. Гребцы, пережившие на галере ни одну бурю, были к ней более привычны. Да и деваться им было некуда. Рабы шли в бой, предпочитая смерть, перспективе вернуться на вёсла или того хуже, подвергнуться жестокой казни. Во всяком случае, я бежал навстречу туркам именно с такой мыслью.

Завязалась схватка, мгновенно превратившаяся в кровавую мясорубку. Каждый понимал, что проигравшего ждёт только смерть. Потом с корабля не убежишь; найдут и обязательно кишки выпустят. Люди рубили, кололи, порой даже душили, зачастую срываясь вместе с хрипящим врагом в море.

Я, едва не вылетев за борт, слегка приотстал, ворвавшись в схватку в последних рядах. Тут же едва не напоролся на выставленный молодым янычаром ятаган, с трудом отклонился, полоснув по лезвию цепью, отмахнулся зажатой в левой руке ножом, не достал и, снова грохнулся на ушедшую из-под ног палубу, приложившись о злополучный настил. Рот наполнился солёной водой, заставив судорожно закашляться и подавив на корню матерные слова. Рывком поднимаюсь, каждое мгновение ожидая смертельный удар сверху, и встречаюсь глазами с моим противником, лихорадочно копошащимся в метре от меня.

Что, тоже не весело пришлось? Качка, она такая! Для всех качка. А вот ятаган ронять не нужно было. Я вон, хоть и треснулся, а нож не выронил, да и цепь само собой никуда не делась!

Рывком бросаюсь на потянувшегося к оружию турка, опрокидываю, с силой вгоняю нож в бок и вновь прикладываюсь головой о ненавистный настил.

Проклятый шторм! На мне так скоро живого места не останется! Вот только некогда шишки щупать, схватка у на палубе ещё кипит. И, по-моему, не очень удачно для нас. Недаром Порохня так орёт призывно, что его голос даже сквозь бурю слышно.

Несусь обратно, сжимая в руке ятаган. Оружие, конечно, непривычное, не чета сабле, но всё же получше куска цепи будет! Опускаю его на голову одному из турок, преградившего было путь, вгоняю нож в спину второму, и вновь качусь кувырком теперь уже вдоль палубы, ткнувшегося носом в пучину корабля.

На этот раз от души матерюсь, поминая всех святых и угодников вместе взятых. И, получив мощный пинок по жалобно захрустевшим рёбрам, опрокидываюсь на спину, заняв тем самым удобное положение, чтобы хорошо рассмотреть летящее мне в лицо клинок ятагана. Очередной крен, и усатого турка опрокидывает навзничь, отшвыривая прочь от меня.

— Ну, извините, граждане святые, — прохрипел я, тяжело поднимаясь на ноги. — Погорячился!

Бросился было к моему несостоявшемуся убийце, но тому уже проломил цепью голову подскочивший сбоку помойный. Старик тут же вырвал у убитого ятаган и радостно засмеялся, оглянувшись на меня. В его глазах отражались безумие и безграничное торжество.

А старик-то, судя по всему, явно в прошлом воином был. И натерпелся он на этой галере поболее нашего. Есть что супостатам высказать!

— Братья! К люку пробивайтесь! — на этот раз расслышал я отчётливо крик Данилы. — Беда будет, коли всех басурман из трюма выпустим!

Оглядываюсь по сторонам, нахожу глазами злополучный люк. Вокруг него сгрудилось несколько янычар, на которых яростно наседало с десяток невольников во главе с атаманом.

Вот оттуда показался ещё один янычар. Начав лихорадочно подниматься на палубу, но прорвавшийся сквозь вражеский строй молодой гребец смачно бьёт ногой по лицу, опрокидывает несчастного обратно. И тут же сам заваливается следом, получив сабельный удар в спину. Очередной креп опрокидывает всех к правому борту. Люди начали резаться прямо там, лёжа, пуская в ход ножи и цепы, выковыривая глаза, вгрызаясь зубами в горло.

Мне удалось удержаться, зацепившись за обломок поломанной мачты, корявым обрубком торчавший из палубы. Вскочил, подбежал к уже никем не охраняемому люку, рубанул показавшегося было из трюма турка.

— Извини! — выдохнул я, сплюнув в трюм, — но нельзя к царю вот так, без доклада ломиться. Да и не принимаю я по пятницам!

В ответ тоже плюнули — огнём из мушкета. Я отпрянул от края, радуясь, что турок умудрился промазать. Вот ведь, нехристь шустрый! Даром, что мушкет фитильный, а не искровой, всё равно в такой сырости выстрелить умудрился!

Сбоку наваливаются ещё два янычара. Сразу стало не до размышлений. Я попятился, отмахиваясь ятаганам и стараясь не дать им сблизиться. Отбил выпад одного из своих врагов, отшатнулся от железного росчерка, едва не располосовавшего лицо, от другого и упёрся спиной в уцелевшую мачту, с ужасом понимая, что очередной выпад, я могу уже и не отбить.

Положение спас старик, выскочивший у меня из-за спины. Бывший помойный хитро крутанув саблей, поймал одного из янычар на ложный финт, и походя вогнал клинок тому в живот. Турок закричал, попытавшись схватить своего убийцу за руку, но старик, выдернув оружие, уже устремился к его товарищу. Тот развернулся в сторону нового врага, пластая сталью воздух и захрипел, получив удар уже от меня.

А вот нечего было бок подставлять!

— Благодарствую, дедушка! — выдохнул я устало, схватившись за мачту, чтобы не оказаться смытым очередной волной. — Ты мне жизнь спас.

— Все под Богом ходим, внучок, — старик склонился над зажимающим живом янычаром и, вынув у того из-за пояса нож, перерезал ему горло. — Случай будет, сквитаемся.

— Надо к люку идти, — оглянулся я на крики гребцов. — Помочь.

— Да нет там более ворогов, — в голосе бывшего помойного слышалась откровенная досада. — Порубили всех супостатов, разве не видишь.

Я ещё раз взглянул в сторону люка и увидел показавшуюся из него голову радостно лыбящегося Тараски.

Глава 10

— И что дальше? Куда мы теперь?

Вопрос, заданный кем-то из бывших невольников, повис в воздухе. Очень уж непростым был этот вопрос. Так сразу на него и не ответишь!

Вчера, сцепившись с турками в яростной схватке не на жизнь, а на смерть, мы таким вопросом не задавались. Самим бы выжить, да врага одолеть. Дальше на тот момент никто не заглядывал.

Да и после, оставшимся в живых, не до того было. Люди так умаялись, что, разместив раненых в капитанской каюте, сняв цепи с рук и позаимствовав у турок одежду, сразу спуститься в трюм и повалились без сил на гамаки, наплевав на всё: и на продолжавший бушевать снаружи шторм, и на заполнившую почти на четверть трюм воду, и на рухнувшую с жутким треском вторую мачту.

Выживем до утра — хорошо, тогда и думать будем, что дальше делать, а нет, так хоть умрём свободными, без цепей и кандалов проклятых.

И вот наступил новый день. Море почти успокоилось, весело покачивая многострадальное судно на своих плечах. На небе, всё чаще прорываясь сквозь начавшие расступаться облака, задорно светило солнце. Мы были свободны!

Вот только эта свобода досталась дорогой ценой. Из почти ста двадцати галерных гребцов на ногах осталось тридцать восемь человек, да и то добрая половина из них имели какие-нибудь ранения. Ещё пятеро тяжелораненых лежали в капитанской каюте. Да и сам корабль представлял теперь довольно жалкое зрелище. Обе мачты сломаны, борта местами покорёжены, в трюмах вода плещется.

Вот и собрались победители, чтобы решить, что делать дальше.

— Вестимо, куда, — наконец, прервал затянувшееся молчание Тараско Мало́й, поглаживая эфес трофейного ятагана. Забинтованное плечо молодого казака нисколько не смущало. — На Сечь пойдём.

— И как же ты до неё дойти удумал, до Сечи этой? — зло спросил его коренастый Георгий. — Мачты поломаны, а коли опять на вёсла сесть, там мало нас.

— Не так уж и мало, — возразил я. — Нас сто двадцать поначалу было, а так как мы на сменках были, то разом только сорок человек гребли. Сейчас нас тридцать восемь. Правда, раненных много, но если постараться, неспешно плыть сможем. Вот только на Сечь нам дороги нет.

— Отчего же нет? — поднял на меня глаза Порохня. Бывший куренной атаман запорожцев был сосредоточен и хмур.

— А не удастся нам скрытно мимо Крыма пройти. Галеру издалека видать, а двигаться еле-еле будет. Не у Гёдзева, так в Лимане перехватят.

— А где не перехватят? — горько усмехнулся Аника. — Тут куда не ткнись, повсюду земля турецкая.

— Вот потому и надо просто до ближайшего берега доплыть и там счастья пытать, — влез в разговор бывший помойный. А старика стало не узнать! Приоделся в турецкое, бороду расчесал, саблю с кинжалом за пояс сунул и преобразился бывший невольник. Спина гордо распрямилась, в глазах огонь загорелся, в голосе властные нотки прорезались. Ох, непрост старик, совсем не прост! Надо бы к нему приглядеться. — В море мы как на ладони. Любой нас издалека увидит, легко догонит и без труда потопить сможет. А на берегу брызнем в разные стороны. Может, кому и повезёт.

— И в какую сторону плыть? — усмехнулся Данила. — С какой стороны ближе до земли?

— На Запад, — не терпящим возражения голосом, отрубил старик. — Капитан путь в Болгарию держал. Думаю, недалеко она.

— Недалеко! — презрительно фыркнул в ответ Степан, коренастый донской казак — Буря всю ночь бушевала. Куда угодно галеру отнести могла. Да и не в этом дело, хлопцы, — окинул он взглядом бывших гребцов. — Что нам в той Болгарии делать? Так турок полно! Схватят и опять в цепи закуют!

— А куда тогда ты предлагаешь путь держать? — прищурившись, поинтересовался Аника.

— А на Кубань. Места там дикие, османских крепостей нет. Высадимся в глухом месте и к терским казакам пробиваться!

— Так тебя и пропустили черкесы на Терек! — презрительно фыркнул в ответ Георгий. — Либо вырежут, либо опять в железо закуют! Тогда уж лучше в Грузию! Доберёмся до Кахетии, всех как родных у себя в доме приму!

— А доберёмся ли? — невесело усмехнулся я. — Туда через Имеретское царство добираться придётся. А там турок не меньше, чем в Болгарии будет и флот османский вдоль берега плавает.

— И про море не забывайте, — зло сверкнул глазами старик. — Нам что в Кубань, что в Грузию через всё море плыть. Не осилим мы такой путь. И галера второй бури не выдержит. А Болгария тут, недалеко!

— Да с чего ты взял, что недалеко⁈ — начал закипать Георгий.

— Ветер нас всю ночь на юг гнал, немного в западу забирая — вмешался в спор Янис. — Думаю Болгария рядом совсем. Да и до Молдавии недалеко.

— Это ты как определил? — недоверчиво хмыкнул Тараско. — Да он со всех сторон дул!

— Что ты о морском ветре знаешь? — презрительно скривил губы литвин. — Думаешь, если раз на своей лодчонке через пролив до Гёнзова дошёл, так моряком стал? Я больше десятка лет по Балтийскому морю хаживал. До островов англицких добирался! Всякого в жизни повидал. А коль про ветер не веришь, на птиц внимательно посмотри. Видишь на западе кружатся? Потому как гнездовье у них там.

— Правильно говоришь, — поддержал литвина Войтек, один из трёх поляков, выживших в ночной схватке. — В Молдавию нужно плыть. Там турок нет! А оттуда каждый своей дорогой пойдёт!

— То дело! И кораблей турецких там плаваем намного меньше. Должны разминуться, — поддержали поляка земляки.

«Ишь как оживились», — хмыкнул я про себя. — Ну да, для поляков это оптимальный вариант. В Молдавии сейчас правит Симеон Могила. Он хоть себя вассалом султана и признаёт, но на престол поляками посажен. Да и до самой Польши оттуда совсем недалеко. А с другой стороны — это вариант явно лучше Болгарии. Из той давно турецкую провинцию сделали. Там нас враз повяжут. А из Молдавии нетрудно будет и в Сечь перебраться.

А что, чем не вариант, у запорожских казаков правление ЛжеДмитрия переждать?

Я с наслаждением потянулся, вдыхая в себя свежий морской воздух. Как же всё-таки хорошо свободным себя почувствовать. Больше я в плен никому не сдамся. Уж лучше смерть.

— Ну, что же, — подытожил обсуждение Порохня. — Значит попробуем до Молдавии добраться. Выбора у нас всё равно нет. А там как Бог рассудит. Будет удача с нами — глядишь и поживём ещё, а нет — так умрём с оружием в руках, как можно больше басурман на тот свет за собой прихватив.

* * *

Турки появились неожиданно. До горной гряды, нависшей каменной стеной над морем, оставалось примерно около мили, когда из-за мыса вынырнула галера, размеренно махая вёслами словно птица крыльями.

Бывшие невольники сгрудились возле борта, наблюдая, как турецкое судно решительно пошло на сближение.

— Вот и смертушка наша плывёт, — хрипло выдохнул кто-то у меня под самым ухом.

— Доплыли же почти! — выдохнул Аника и упрямо мотнул головой. — Может попробуем их опередить, а, Данила? Если на вёсла дружно подналяжем, должны к берегу успеть доплыть.

— И толку? — недовольно пробурчал атаман, впившись пальцами в борт галеры. — Не видишь разве, скалы кругом? Куда ты там денешься? Лучше уж тут бой принять. Порох, слава Богу, не отсырел, из пушек пульнём, потом пищали в басурман разрядим, и в железо их! Глядишь, и заставим турка перед смертью кровью умыться.

Я невесело усмехнулся. Ишь ты. Помирать он собрался. А если я ещё пожить хочу? Не для того я себе свободу зубами выгрызал, чтобы вот так в шаге от спасения сдохнуть! Хотя понять Данилу можно. В сорок рыл от галеры, где мачты целые и гребцы в полном составе имеются, не убежишь. Они нас враз нагонять. Догонят и из пушек расстреляют. Ни манёвренностью, ни умением галерой управлять, мы с турками тоже поспорить не сможем. Казалось бы, безнадёга. И ничего опытному атаману в такой безвыходной ситуации простой историк, и в море в той прошлой жизни ни разу не ходивший, посоветовать не может.

Вот только я в той жизни довольно много читал. И среди любимого, помнится, была трилогия о похождениях капитана Блада, который очень любил своих врагов в заблуждение вводить, своим для них прикинувшись. Так почему бы и нам не попробовать? Хуже точно не будет.

— Зачем сразу умирать? Можно попробовать и выжить.

— Что Федька, опять что-то удумал? — покосился на меня Тараско. Мало́й, крепко сжимая здоровой рукой ятаган, хмуро наблюдал за приближающимся кораблём. По всему видать, тоже к геройской смерти готовится.

— Так турок их себя изобразить.

— Ты никак умом рехнулся? — навис надо мной Порохня. — Каких турок?

— Ты выслушай сначала, — отмахнулся я и продолжил: — Что сейчас перед собой османский капитан видит? — задал я вопрос, кивнув в сторону корабля, и сам же на него ответил: — Потрёпанную бурей турецкую галеру он видит. И то, что она нами захвачена, он, пока, не знает.

— Ну, и что, — язвительно хмыкнул Войтек, сплюнув за борт. — Поближе подойдут и всё сразу поймут.

— А это смотря как мы их встретим, — не согласился я. — Я что предлагаю. Поднимаем османский флаг. С десяток человек оставляем в турецкой одежде, остальных раздеваем и сажаем на вёсла. Пусть турки думают, что на галере по-прежнему их единоверцы хозяйничают.

— Не поможет — покачал головой Порохня. — Они ближе подойдут. Переговорить захотят.

— Пусть подходят, — усмехнулся я весело. — Я по ихнему хорошо говорить обучен. Вот про бурю и расскажу. Мол, поломало всю галеру да народу много утонуло.

— Так они помощь предложат. Захотят сблизиться.

— Так нам того и надо, — кровожадно оскалился я. — Зарядим пушки и рядом пару умельцев в одежде янычар приставим. Доводилось кому-нибудь раньше из них стрелять?

— Я умею, — неожиданно заявил бывший помойный. — Приходилось в своё время по татарве палить.

— Вот, — довольно кивнул я в ответ. — Плывём к ним навстречу, ну вроде как сами рады, что встретились, а как вплотную подойдём, из пушек в упор и жахнем. Если повезёт, может и совсем галеру потопим, а не повезёт, так хоть дыр наделаем и прыти поубавим. А дальше все на вёсла и ходу. Глядишь и оторвёмся.

— Даже если и не оторвёмся, всё больше басурман прибьём. Славная смерть получится! — оскалился Тараско.

— Добре, — чуть посветлел и Данила.

На галере закипела работа. Несколько человек кинулись к пушкам на корме и носе и под руководством Тараски и старика начали их заряжать, в каюте капитана нашли флаг — нарисованный на жёлтом фоне с красными полосами по кроям зульфикар — раздвоенный меч-ножницы и за неимением целых мачт, привязали к одному вынутому веслу и так и подняли, закрепив на носу. Остальные быстро уселись на вёсла, положив рядом с собой уже заряженные пищали и ятаганы. Я же, переодевшись в одежду османского офицера, встал рядом с флагом.

— Держи, — подошёл ко мне Порохня, протягивая колесцовый пистоль. — За пояс сунь, рядом с саблей. Какой же офицер без пистоля?

— Заряженный?

— Нет, — покачал головой атаман. — Чтобы его зарядить, ключ особый нужен. Не нашли, — вздохнул он огорчённо. — Видно в море во время боя смыло.

— Ладно, — отмахнулся я, всматриваясь в приближающийся корабль. — Всё равно из пистоля с такого расстояния стрелять бесполезно.

И медленно потекло время. Я стоял на носу галеры и не сводил глаз с вражеского корабля. Наша галера еле двигалась навстречу; сидевшие за вёслами люди, особо и не напрягались. Силы им ещё понадобятся, когда удирать будем.

— Ты бы не стоял так, будто истукан из древесины вырезанный, — прошипел сбоку старик, одетый в форму чорбаджи, командира янычар.

Проведя годы на галере, бывший помойный раб неплохо изучил турецкий язык и тоже в случае нужды мог принять участие в предстоящей беседе. Лишь бы мои знания не подвели. Так-то мой предтеча был уверен, что на турецком говорит свободно, но за его акцент я не поручусь.

— Да не страшно, — возразил облокотившийся на пушку Георгий. — Увидят с того корабля, что их сопляк встречает, а не капитан, подумают, что он так со страху тянется. Вон у них какой важный турок вперёд вышел.

На носу сближающего с нами корабля без сомнения стоял капитан. Богатый кафтан, расшитая золотом чалма, два пистоля и огромный кинжал за поясом. Этот ещё не старый, сильный мужчина с густой, короткой бородой производил внушительное впечатление и явно выделялся на фоне ещё нескольких человек, выстроившихся у него за спиной.

— Я Култук-паша, капитан этой галеры, — прокричал он мне, едва мы сблизились настолько, что можно было понять друг друга. — Что случилось? Где капитан?

— Я Юнус-эфенди, ага, — почтительно склонил я голову. — Была страшная буря. Многие погибли. Мой господин, Ибрагим-паша погиб, пытаясь спасти корабль.

— Буря была знатная, — согласился со мной Култук-паша. — Нужно быть безумцем, чтобы выйти в море в такую погоду. Почему вы не укрылись на берегу?

— Мы спешили. Повелитель приказал срочно доставить в Варну фирман и Ибрагим-паша решил рискнуть, поплыв напрямик. Но увы, Аллах не благословил в этот раз его замыслов.

— Сколько людей у тебя осталось?

— Мало, Култук-паша. Восемь человек вместе со мной. И на веслах три десятка гребцов.

— Этого действительно мало. Я дам тебе ещё два десятка неверных и сопровожу до Варны. Тут уже недалеко.

Варна. Значит всё-таки Болгария. Плохо. Даже если удастся победить в предстоящей схватке и добраться до берега, всё равно плохо. Выбраться отсюда будет значительно труднее, чем из Молдавии. Турки непременно облаву устроят. Ладно. Будем решать проблемы по мере их поступления. Нам пока до берега как пешком до Луны.

— Да благословит тебя аллах, Култук-паша.

На вражеском корабле начали убирать вёсла, закрепляя в петли. Появился толстый аргузин и под его присмотром с некоторых гребцов начали снимать цепи. Ну, что же. Поверил в наш спектакль, доблестный паша. Вон и гребцов расковывает, чтобы потом времени не терять и сразу их к нам перевести.

Даю отмашку гребцам тоже убрать вёсла. Ничего. Этот момент мы успели обговорить. Петли сильно подрезаны. Как только пушки во врага разрядим, их сразу переружут.

— Пора! — выдохнул старик. По-нашему уговору, команду к залпу должен был отдать он. К этому моменту обе галеры окончательно сблизились, находясь всего в паре десятков метров друг от друга.

Я бросаюсь к пушке, с натугой разворачивая её чуть вбок, выцеливая прямо в нос вражеской галеры. Рядом пыхтит Георгий разворачивая туда же другую. Топчущийся сзади старик, ударив кресалом о кремень, поджигает заранее заготовленные фитили, тыкает одним из них мне в руку.

Отчаянные крики и турок с носа галеры словно ветром сдуло. Оно и понятно, выстрелить из своих пушек они уже не успеют, а изображать из себя мишени, никому не охота.

Выхватываю фитиль, подношу к запальному отверстию.

Пушки выстрелили практически одновременно, оглушительно рявкнув. Треск поломанного дерева, людские крики, наполненные болью. Я отхожу в сторону, отчаянно кашляя и тряся головой.

— Вёсла! Ружьте петли, хлопцы! — донёсся голос Порохни.

Проморгавшись, смотрю сквозь рассеявшийся дым. А что, удачно получилось! Нос турецкого корабля представлял собой ощерившиеся в разные стороны концы досок. Ни людей, ни пушек на нём не было. На самом корабле царил настоящий хаос. Турки носились вдоль него, отчаянно крича и ругаясь. Кто-то грозил нам саблей, несколько человек потянулись за луками, у вёсел завязалась драка между раскованными гребцами и надсмотрщиками.

Опустив между тем вёсла на воду, гребцы на правом борте сделали несколько энергичных гребков, стараясь как можно быстрее развернуть нашу галеру кормой к противнику.

Медленно! Слишком медленно!

С вражеской галеры посыпались первые стрелы, с противным свистом вспарывая воздух. Грохнул в ответ нестройный залп из пищалей, усиливая на вражеской галере сумятицу.

И всё же враги всё больше приходили в себя. Вон уже и мушкеты заряжать начали! Учитывая, что от нас до вражеского борта и десятка метров не будет, кого-то и задеть могут. А у нас каждый человек на счету!

— Пушки! — прохрипел рядом со мной старик, оглушительно кашляя. — На корме, пушки!

Точно! Мы их тоже зарядили! И галера к вражескому кораблю кормой разворачивается!

Во весь дух несусь по палубе в сторону кормы. Следом, натужно дыша, пристроился грузин.

Мы успели вовремя. Галера как раз почти развернулась кормой к противнику, собираясь уходить в сторону по касательной, как я, хватая губами воздух, поднёс фитиль в затравочное отверстие. Георгий кинулся к другой пушке. Эх, прицелиться бы как следует, но из нас с бывшим азнауром ещё те пушкари! Ладно, куда попадём, туда попадём, с десяти метров промахнуться сложно.

И вновь два выстрела практически слившихся в один. И треск покорёженного борта, слившийся с криками несостоявшихся стрелков. Паника среди турок усилилась, о нас на время забыли.

— Поднажми, хлопцы, — проревел за спиной Данила.

И галера дёрнулась, начав медленно удалятся от повреждённого судна. Вслед отчаянно закричали остатки взбунтовавшихся невольников, зажатых пришедшими в себя турками к борту галеры.

Простите, братцы. Знаю, что вы поднялись в драку в надежде на нашу помощь. Но вот только помочь мы вам ничем и не сможем. Не выстоять нам против всего турецкого экипажа. Мало нас слишком!

Несколько невольников, гремя цепями, бросаются в море.

— Это куда же они⁈ — охнул, размахивая горящим фитилём грузин. — Утонут!

— Конечно утонут, — зло прохрипел, приковылявший на корму бывший помойный раб. — С цепями на руках особо не поплаваешь. А только их всё едино за бунт казнь лютая ждала. Лучше уж так! Куда⁈ — развернулся он ко мне. Но я уже хватаю лежащую рядом верёвку, свёрнутую в бухту и, изо всех сил, бросаю в сторону ещё барахтающихся в море людей. — Не поможешь ты им, — тут же выговаривает мне старик. — Далеко!

— Так добросил почти, — горячо возразил ему Георгий и в досаде запустил догорающим фитилём в сторону вражеской галеры. — У, вражины проклятые!

Верёвка, лениво сползая за корму полусонной змейкой, вдруг неожиданно натянулась, резко ускорившись. Старик охнул, прекратив ругаться, судорожно ухватился за неё.

— Подмогните! — вскричал он, натужно тяня верёвку на себя. — Чего встали⁈

Я кинулся к нему, ещё до конца не осознав, что совершённый с отчаяния поступок неожиданно принёс результат и за верёвку всё же кто-то смог ухватиться. Ну, теперь-то я её нипочём не выпущу! Лишь бы турки про нас не вспомнили, да опять стрелять не надумали.

— Тяните, — засопел мне в ухо Григорий и прохрипел, вторя моим мыслям: — Пока турки не опомнились.

Втроём дело пошло быстрее. И пару минут не прошло, как через борт на корму повалился, громыхая цепями на руках, здоровенный детина с длинными мокрыми волосами, залепившими лицо.

— Живой, — склонился над ним грузин, потрепав по плечу. — Нахлебался, поди, водицы морской!

Тот закашлялся, сплёвывая на палубу зеленоватой жижой замешанной на желчи, приподнялся, ошалело мотая головой.

— Проклятые кандалы! Чуть было на дно не утянули!

— Чего? — переспросил Георгий, не поняв ни слова из сказанного по-польски.

— Уходить нужно, вот чего! — рявкнул в ответ старик. — Басурмане, вон, опять за луки взялись! Оглянуться не успеешь, как стрелами утыкают, — бывший помойный склогился над спасённым, потянув его за рукав. — Бежим! — рявкнул он ему, переходя на польский. — Не то убьют!

— Быстрее на палобу. Там нас корма от выстрелов прикроет, — скомандовал было я и замер, встретившись с выпученными глазами поляка.

Чего это он? Смотрит так, будто чёрта перед собой увидел. Или просто меня узнал? Да нет? Мой реципиент его не помнит. Хотя…

Рявкнули вразнобой мушкеты, выбивая щепу в корабельных надстройках и мы со всех ног вываливаемся с юта к налегающим на вёсла гребцам.

— Мы где-то встречались, пан? — выдавил я из себя, с трудом переводя дух.

— Все московиты, которых я встречал, в земле лежать, — криво усмехнулся в ответ поляк, преображаясь на глазах. Вот вроде бы только что едва на корм рыбам не отправился, а уже и в движениях неуловимое пренебрежение проскальзывает, и смотрит сквозь тебя словно на пустое место. — Выходит, не встречались.

— Чего он тебе лопочет, Чернец? — Георгий, не поняв ни слова из сказанного поляком, тем не менее что-то уловил в голосе спасённого и ощутимо напрягся. — Неужто лаяться?

— Скажешь тоже — лается! — захихикал, отдуваясь, старик. — Это он так нас так благодарит да радуется. Ещё и кошель, набитый золотыми червонцами, за спасение своё обещал! По всему видать, важный пан!

Вот ведь! А бывший помойный, оказывается, ещё и по-польски понимает. Непростой старик!

А поляк, как раз наоборот; русский знает, а говорить на нём принципиально не хочет. Ещё и оскорблять почему-то сразу начал, несмотря на то, что я ему жизнь только что спас.

Что это: обычное для знатного шляхтича высокомерие или он специально мне грубить начал?

Я ещё раз внимательно вгляделся в лицо спасённого шляхтича. Хищные, слегка раскосые глаза, ястребиный нос, искривлённые в презрительной улыбке тонкие губы.

Нет. Не помню. Вот и думай теперь! Вытащил из моря на свою голову проблему! Рыбак хренов!

— Но я то, пока ещё живой, — вернул я шляхтичу ядовитую улыбку. — И умирать не собираюсь. А, пока, прошу за вёсло, ясновельможный пан. А то турки рядом, а у нас каждый гребец на счету. Нам бы на берег поскорей выбраться. А там может и выяснится, кому из нас в земле лежать.

Но на берег выбраться было не так уж и просто. Мы уже пару часов изо всех сил вёслами махали, а по левому борту по-прежнему медленно проплывали отвесные горы, начисто перекрывая доступ к берегу.

— Что же так не везёт-то? — выдохнул я с натугой налегая на ставшее неподъёмным весло. — Должна же, наконец, самая завалящаяся бухточка показаться?

— Зато туркам везёт, — процедил сквозь зубы бледный как снег Тараско. — То-то, наверное, радуются, да сабли точат!

— Видать сильно мы этого Култук-пашу разозлили, раз в вдогонку кинулся, — оскалил зубы Аника, смотря на нагоняющую нас галеру. — Сам едва на плаву держится, а вцепился будто пёс косуле в бок! Не отстанет теперь!

— Бросай вёсла, хлопцы, — Порохня похоже тоже понял, что от разъярённого турка нам не уйти. — К бою готовьтесь! Федька, Василий! Пушки заряжайте!

Бросаю весло и бегу к кормовым пушкам. Ну, вот и всё, похоже. На это раз, точно не выжить! И лучше мне в этом бою умереть. А то, есть у меня уверенность, что Култук-паша больше всех именно на меня обиделся. Так что живым в его руки попадать, категорически не рекомендуется.

Заряжаю пушку, кошусь на суетящегося возле второй старика. Его оказывается Василием зовут. А то уже полсуток вместе сражаемся, а я имени спросить так и не удосужился.

— Зря всё это, — заметил старик, деловито засыпая порох в жерло пушки. — Капитан у турок не дурак, с кормы к нам не сунется.

— А зачем тогда заряжаешь? — поинтересовался я, закатывая в ствол ядро.

— А оружие перед схваткой всегда заряженным быть должно, — задорно захихикал Василий. — Бой ведь по-всякому повернуться может! Только я бы на это сильно не надеялся. Култук-паша с боку зайдёт, из пищалей и луков нас сначала расстреляет, а только на абордаж пойдёт.

— Раз пойдёт, значит встретим, — хмыкнул я, хлопнув по плечу полубезумного собеседника. — Выходит, пришло время умирать.

— Мне да, — посерьёзнел Василий. — Ну, то не беда. И так долго на этом свете задержался. Пришла пора и перед Господом ответ держать, — старик сделал паузу, размашисто перекрестившись, и внушительно добавил: — А вот ты, Чернец, можешь попробовать спастись.

— Это как? — приподнял я от удивления брови.

— Тут под нами пороховой погреб находится, — топнул Василий по крышке люка под ногами. — Я туда спущусь и, как только турки с нашей галерой сцепятся, порох-то и подпалю. Ты только в бой не лезь и как только Култук-паша на абордаж пойдёт, за борт прыгай. До берега недалеко, а туркам после взрыва не до тебя станет.

— Щедро, — кивнул я головой, покосившись на нависающие над морем скалы. Берег, и впрямь, был недалеко, хотя выбраться по этим камням будет нелегко. — Только у меня вопрос к тебе появился, Василий. Чего это ты за меня свою жизнь класть удумал? Или корысть какая есть?

— Смерть моя и так у порога стоит, — задорно засмеялся старик. — Вон она изо всех сил вёслами махает, — кивнул он в сторону уже почти сблизившейся галеры. — Но корысть у меня, и вправду, есть, — бывший помойный тяжко вздохнул, по своей привычке легко переходя от веселья к печали и с горечью добавил: — Сын у меня на Руси остался. Жив или нет — не знаю. Так вот, Чернец, — твёрдо взглянул он мне в глаза. — Обещай, что коли жив останешься, да со временем на Русь вернёшься, то снавестишь его и весточку от меня передашь.

— Думаешь, я смогу вернуться? — покачал я головой, поражённый просьбой старика. Вот ведь! Не один десяток лет в неволе провёл, а о сыне помнит.

— Это вряд ли, — не стал меня обнадёживать Василий. — Но выбора у меня всё равно нет.

— Нет, Василий, — твёрдо заявил я, наблюдая, как турецкая галера начала забирать правее, норовя зайти к нам сбоку. — Не побегу я, товарищей своих тут на смерть бросив. Не смогу просто. Но имя своё всё же назови. Вдруг Господь чудо явит, и я выживу и домой из чужбины вернуться смогу. Тогда сына твоего найду, то обещаю.

— Василий я, — усмехнулся в усы старик. — Сын Григория Грязного.

— Грязной⁈ — я был настолько поражён, что на мгновение забыл о неумолимо надвигающейся смерти. — Так ты же….

— Запорожцы! — бешеный рёв трёх десятков глоток, оборвал меня на полуслове, заставив оглянуться.

Глава 11

— Свои! — бешено проорал мне прямо в лицо Порохня, вскинув вверх ятаган, — Во время хлопцы подоспели! Ну, теперь мы туркам жару зададим!

На меня тут же навалились со всех сторон, сжали в объятиях подбежавшего следом Грязного. В сторону лихорадочно разворачивающейся галеры понеслись злорадные выкрики:

— Смотри, турки наутёк бросились!

— Далеко не уйдут!

— Побежишь тут! Чаек вон сколько!

— Эх, жаль нам не угнаться! Я бы все кишки басурманам выпустил!

Чаек, и впрямь, было много. Выныривая одна за другой из-за скалистого мыса, они, похлопывая парусами на ветру, резво устремились в нашу сторону.

— Гей, хлопцы, меня захватите! — перегнулся Данила через борт, зазывно махая ятаганом. — Очень хочется с турками поквитаться!

Ближайшая к нам чайка в ответ полыхнула огнём и атамана окатило фонтаном морской воды, поднятой не долетевшим ядром.

Порохня бешено крутанул головой и, ударив по борту кулаком, взревел медведем: — Вы что же творите, собачьи дети⁈ В своих ядрами мечете⁈

— Знамя! — охнул я и опрометью бросился на нос галеры. — Они же нас за турок принимают!

Ну, а за кого же запорожцам нас принимать должны, позвольте спросить? Перед ними турецкая галера, на корме Порохня в одежде янычара ятаганом машет, флаг турецкий развивается. Турки мы и есть! Я бы и сам на их месте по таким из пушки пальнул!

На нос галеры я влетел в несколько прыжков, с размаху рубанув по верёвке, крепящей турецкий флаг к веслу. Полотнище, развиваясь на ветру, ухнуло в море. С одной из чаек вновь полыхнуло огнём. От весла отлетела щепа, слегка оцарапав лицо. Я отшатнулся, заметив ещё несколько горящих фитилей и вскинутые казаками мушкеты.

— Гей, казаки! Не стреляй! — Порохня, оттолкнув меня, сдёрнул с головы юскуф (белый войлочный колпак, носимый янычарами) и встал во весь рост, махая руками. — В своих бьёте! — продолжал он орать во всё горло, ударив кулаком в голую грудь. Янычарскую одежду атаман успел скинуть ещё на бегу. — Это же я, Данила Порохня!

— Гляди! И впрямь, Порохня! Живой! — радостно закричал, поднявшийся на ближайшей к нам чайке, дородный казак, приложив козырьком руку к глазам. — А я думал, что ты сгинул где-то под Килией! А что за турки с тобой рядом стоят?

— Да то не турки, Яцко! — задорно засмеялся Данила, неожиданно приобняв меня за плечи. — То гребцы галерные! Мы турок перебили, да одежду их себе забрали! Уйми хлопцев, Яцко и греби к нам! Разговор есть!

— И то, — не стал спорить с Порохнёй атаман запорожцев. — Только вы оружие всё же бросьте, — к нам уже причалили с двух сторон четыре чайки. Остальные, не снижая хода, устремились дальше к галере Култук-паши. — И, смотрите! Ежели что, всех порешим!

— Оружие бросьте, братцы, — развернулся к гребцам Данила. — А то, и впрямь, перебьют ненароком. После вернём.

Я, тяжело вздохнув, бросил на палубу ятаган. Потом, подумав, вытащил из-за пояса пистоль и аккуратно положил рядом. Прав, атаман. Зачем рисковать? Дёрнется кто-нибудь из наших и понесётся бойня. Нервы то у всех на пределе. Обидно будет умереть, практически уже вырвавшись из неволи. Я бы себе этого потом ни за что не простил!

На палубу, подобно саранче, хлынули запорожцы, быстро рассредоточились по кораблю и вскинув в сторону бывших невольников сабли, луки и пистоли. Мне прямо в глаза посмотрел взведённый арбалетный болт. Я замер, боясь неловким движением спровоцировать стрелка. Уж больно молодой хозяин у арбалета оказался!

— Вы чего это, хлопцы? — возмущённо поднялся из-за весла Тараско. — Или не видите, что свои мы? Петро, а ну, не балуй! То друг мой, Федька Чернец!

— Мало́й! Ты откуда здесь взялся⁈ — не на шутку обрадовался молодой казак, разворачиваясь к моему другу и опуская арбалет. — Ты же сгинул под Гёнзевом! Ещё и оделся как басурман!

— Так осень наступила, Мохина. Холодно по ночам стало. Вот мы у турок одежду и забрали. Им на дне черноморском всё равно она без надобности, а нам в самый раз будет.

Запорожцы засмеялись незамысловатой шутке. Некоторые, так же узнав Тараску, полезли обниматься. Напряжение спало.

— Эка вас буря-то потрепала! — в нашу сторону уверенной походкой шагал Яцко в сопровождении ещё нескольких казаков.

Выглядел предводитель запорожцев представительно. Хоть сейчас на картину Репина рисуй: малиновый жупан, обтянутый шёлковым зелёным поясом, бордовые шаровары, сафьяновые сапоги, за поясом сабля торчит, да колесцовый пистоль засунут, в руке небольшая, шипастая булава, на голове высокая шапка с длинным шлыком на выпуск. Внушительный дядя, чего уж там. Разве что огромная уродливая бородавка на правой щеке всю картину портила. Зато усы, до груди свисающие, просто шикарно смотрятся!

— Ну, здорово, Порохня, — Яцко, не церемонясь, приобнял нашего атамана и трижды облобызал: — Уж и не надеялся тебя в живых увидеть, друже. Думал, сгинул ты с концами в Туретчине со всем своим куренём.

— И тебе не хворать, Бородавка! — похлопал Данила по плечу старого товарища. — Смотрю, тебя никак кошевым атаманом выкликнули? (глава запорожского войска) — спросил он, кивнув на булаву. — То любо. Сечевик ты справный!

— Так курень, похоже, и сгинул, — встрял в разговор, скривив губы, худощавый запорожец, холодно наблюдавший за объятиями боевых товарищей. — Один атаман остался.

— Сгинул, — не стал отрицать Данила, смерив оппонента оценивающим взглядом. — Так ведь похода на турка без риску не бывает, — ласково, словно дурачку неразумному, начал объяснять он. — Мы как раз к Килии подходили, а тут пять галер турецких навстречу. И ветер как на грех пропал совсем. Вот басурмане на нас и навалились скопом. Хлопцы храбро бились, да не сдюжили. Считай, на каждого казака по три турка было, — атаман замолк на мгновение, оценивая какое впечатления произвели его слова на казаков, и демонстративно повернувшись к обвинителю спиной, спросил у Яцко, — А это кто таков будет, Бородавка? Что-то я его раньше в Сечи не видел.

— Это Пётро Сагайдачный, обозным старшино́й (глава артиллерии у запорожцев) его в прошлом году казаки выкликнули. Он три года назад в Сечь пришёл, аккурат после того, как ты с хлопцами в поход отправился, — с некоторой прохладцей ответил Яцко.

Сагайдачный⁈ Да, ну!

Я совсем другими глазами посмотрел на будущего знаменитого гетмана, одно имя которого повергало в дрожь турок и татар.

Надо же, а по виду и не скажешь. Одет неброско, как простой казак, внешность тоже самая заурядная, разве что нос чуточку с горбинкой, да взгляд надменный и как будто сквозь тебя глядит. Да и молод ещё довольно, чтобы в вожди лезть. На вид лет тридцать — тридцать пять будет, не больше. А между тем, уже в этом году его выкликнут кошевым атаманом, а в следующем и гетманом станет. И гетманом не простым, а самым великим за всю историю Запорожской сечи. Ну, на мой взгляд, разумеется.

А какие, собственно говоря, альтернативы? Более известные Хмельницкий и Мазепа? Так они такой власти не имели, став по сути своей разменной монетой в борьбе за Украину между Россией, Польшей, Швецией и Турцией и постоянно шли в фарватере того или иного государства.

Сагайдачный же, хоть и подчинялся формально польскому королю, вёл фактически независимую от кого-либо политику и если и выступал на стороне поляков, то на своих условиях.

Именно Сагайдачный реорганизовал запорожское войско, превратив казацкую вольницу в регулярное войско и наведя в нём дисциплину. Именно он постоянно громит турецкие города по всей акватории Чёрного моря, попутно уничтожая целые эскадры и фактически на полтора десятка лет взял «внутреннее» турецкое море под свой контроль. Именно он настолько затерроризировал крымское ханство, что татары и носа боялись высунуть со своего полуострова, чем кстати здорово помог русскому государству, фактически не дав крымскому хану воспользоваться междоусобицей «Смутного времени», именно он в 1618 году дошёл до Москвы и стоял под её стенами. И именно он в значительной мере способствовал победе поляков над огромной турецкой армией в Хотинской битве.

Крутой, в общем дядька, вот только, судя по всему, в общении не очень приятный.

— Без риску, оно, конечно, никак, — согласился, между тем, с Данилой Сагайдачный. — Но и голову на плечах иметь нужно. На то казаками куренным атаманом и выбран был, что они на твой ум и рассудительность надеялись, свои жизни в походе вверив. Безветрие переждать нужно было, а вы плыть удумали. Вот на турок и нарвались.

— Ты меня учить будешь? — Порохня, побагровев, надвинулся на обозного.

— Хватит! — решительно вмешался в наметившуюся ссору кошевой атаман. — Виновен Порохня или нет в гибели казаков — это Сечевой раде решать, а не тебе, Петро. Вот с похода вернёмся, Раду и соберём. А до той поры ты Порохню попрекать не смей! — потряс он кулаком перед Сагайдачным. — Я в этом походе атаман и склок не потерплю! Ясно тебе⁈

— Ясно, батьку, — Пётр покаянно склонил голову, но было заметно, что обозный старшина остался при своём мнении. — Тогда командуй, что дальше делать. Вон хлопцы уже и галеру турецкую взяли.

На турецкой галере, и впрямь, уже хозяйничали казаки, деловито расковывая гребцов и выбрасывая трупы турок за борт.

— Вот разберусь, что здесь произошло и скажу, — отрезал в ответ Яцко и повернулся к Даниле. — Выходит вы турок перебили, да галеру захватить сумели? Изрядно. А это кто? — соизволил кошевой заметить меня.

— То Федька Чернец, — похлопал меня по плечу Порохня. — Боец изрядный и голова на плечах есть. Когда мы во время бури освободились, он сообразил крышку в трюм к янычарам открыть, чтобы их водой заливать начало. Так они сами под наши сабли и полезли. Если бы не его задумка, не совладать нам с басурманами. А так, мы тут стоим, а турки рыбу на дне морском кормят.

— И турок на той галере ловко обманул, — добавил подошедший к нам Тараско. — Здрав будь, батька, — поприветствовал он кошевого. — Когда галеру басурманскую встретили, он предложил нам османами притвориться и сам в одежду янычара оделся. А как нехристи поближе подошли, мы их в упор и расстреляли! Едва совсем не потопили!

— Ну, не потопили же! — в глазах Сагайдачного, посмотревшего в мою сторону, мелькнула искорка заинтересованности. — Нужно было не в нос галеры целить, а ниже, там, где борт с водой соприкасается! Если в упор вдарить, турок сразу тонуть бы начал, а не за вами по морю гоняться.

— Тебе виднее, — хмыкнул скептически Порохня. — На то ты и обо́зный старшина!

— С пушками Пётр, и впрямь, управляться горазд, — нехотя признал Яцко. — Стреляет он знатно. Этого не отнять.

— А чего это вы поход в этакую пору затеяли? — поинтересовался Данила. — Кто же осенью по Чёрному морю плавает? Того и гляди, буря чайки во все стороны разметает!

— Так всё он, — вздохнул Бородавка, вновь кивнув на Сагайдачного. — Взбаламутил казаков на Раде, что осенью турки нападения не ждут. Вот сечевики в поход и поднялись.

— А чем плохо вышло? — усмехнулся тот в ответ. — Аккерман и Килию, считай, без боя взяли, наскоком! Теперь вот в Варну неожиданно нагрянем! Город богатый, торговый. Добычу хорошую возьмём. А буря что? От бури и укрыться можно. Для того вдоль берега и идём!

Стоп! А вот сейчас не понял! Варну же запорожцы в 1606 году разграбили. А сейчас осень 1605 года на дворе стоит. Это как же так? Нестыковочка получается! Да и командовал этим походом в той прежней истории опять же Сагайдачный, а не Бородавка. А здесь он только в замах ходит.

Оно, конечно, не мне претензии предъявлять. Этот преждевременный поход мне жизнь спас. Но как бы мне и в дальнейшем с этими датами не обмануться. Этак будешь, предположим, ждать нападение неприятеля в мае, а он в апреле или марте неожиданно нагрянет!

— Шустёр больно, — мрачно заметил Бородавка. — Варну с Килией не сравнишь. Крепость там сильная, да гарнизон изрядный. Они нас издалека заметят, да к обороне подготовиться успеют.

— Одолеем, — отмахнулся Сагайдачный. — Для того и пушки везём.

— А зачем нас напролом в Варне идти? — рискнул я влезть в разговор атаманов. — Не лучше ли хитростью крепостью овладеть?

— Никак опять что-то придумал, Чернец? — оглянулся на меня Порохня.

— А зачем что-то новое придумывать, когда можно то же самое повторить? — пожал я плечами. — У нас две галеры турецкие есть. Садимся за вёсла, часть казаков в басурманскую одежду наряжаем, других в трюме прячем, остальных на вёсла сажаем. И идём прямым ходом в Варну, турков из себя изображая. Запорожцев там не ждут, поэтому за своих и примут. А мы, как только войдём в порт, сразу всеми силами в крепость и ворвёмся! Если быстро и дружно ударим, они даже ворота закрыть не успеют. И держимся в крепости, пока подмога не подоспеет.

— Дельно, — пригладил усы кошевой. — Может получится. Такой наглости от нас турки точно не ожидают.

— А если они всё-таки успеют закрыть ворота? — засомневался Сагайдачный. — Пока казаки от галер до крепости добегут, время уйдёт.

— Не успеют, — категорично заявил я. — Как только причалим, капитаны, в сопровождении нескольких офицеров пойдут в крепость, якобы с докладом к местному паше. У нас и фирман, что турецкий капитан паше в Варну вёз, в целости сохранился. Как только пройдём ворота, подаём сигнал и набрасываемся на охрану. Крепость же рядом с портом стоит, у моря? — повернулся я к Сагайдачному.

Тот задумчиво кивнул, поглаживая пальцами рукоять пистоля.

— Значит, должны продержаться до подхода остальных казаков. Не думаю, что у ворот охрана большая будет. Кого туркам тут боятся? На них уже сотню лет никто не нападал. Как только проходим через крепостные ворота, вырезаем всех янычар, что там будут, захватываем ворот, что решётку у ворот опускает и держимся до подхода основных сил. Ещё и пушками, что в крепости на стенах стоят, поможем, если отбить сумеем. Только нужно несколько человек, которые хорошо по-турецки говорят. И волосы, — скользнул я взглядом по оселедцу, (длинному чубу на бритой голове) Яцко, — обычные должны быть, а не как у казаков.

— Я пойду, — решительно заявил Сагайдачный. — По-турецки хорошо говорю и обычаи их знаю. За капитана как раз сойду. И других хлопцев потолковей для этого дела подберу.

— Я тоже пойду, — решительно мотнул я головой.

Если и можно завоевать у запорожцев уважение, то только отвагой и храбростью в бою. К тому же, с самим Сагайдачным буду бок о бок биться, жизнью рискуя. Такое обычно сильно сближает.

— Ой ли? — оглянулся на меня обозный старшина. — То наш поход, казацкий. Сторонним людишкам в нём делать нечего!

— От чего же? — несогласно повёл плечами кошевой. — О гребцах, что с той галеры сняли, — кивнул он на бывшую галеру Култук-паши, — речи нет. А здесь невольники сами свободу себе добыли, собственной кровушкой за неё заплатив. Значит, люди храбрые и уважения достойные. Таких не зазорно и в поход к себе принять. К тому же мы собираемся на двух галерах к Варне идти. А эта галера — их законный трофей. И если мы её в дело берём, то и они имеют право в нём участвовать.

— Согласен, — кивнул Порохня. — Люди тут подобрались храбрые. Я сам всех в деле видел. Бились смело, труса никто не праздновал.

— На том и порешим, — рубанул рукой Яцко. — Если будут охотники среди гребцов, могут с нами идти на штурм Варны. Только доля их в добыче вдвое меньше супротив казачьей будет.

— Как скажешь, атаман, — недовольно скривился Сагайдачный. — Я тогда на той галере пойду и сам людей на неё подберу. А тут вы сами решайте.

Но уйти с корабля Сагайдачный не успел.

— Пётр!

На палубе, между тем, бывшие невольники уже давно смешались с казаками, братаясь и пересказывая новости. И среди этой суеты, усевшись на скамью, обозного старшину поджидал спасённый мною невольник.

— Станислав? — не на шутку удивился Сагайдачный. — Чаплинский? Ты как здесь оказался? Ты же Дмитрия на престол сажать отправился.

— Да вот, то же веслом помахать пришлось.

— Ну, пошли со мной, — кивнул ему обозный. — Расскажешь, как вместо Москвы на турецкой галере оказался.

И они ушли, пересев на одну из чаек. Я задумчиво посмотрел им вслед, вспоминая информацию из истории Смутного времени. Был там один Чаплинский, что служил ротмистром у самого Юзефа Лисовского, кровавого кошмара земли Русской. Уж не он ли? И, если он, то, и вправду, каким образом так далеко от Москвы оказался? И что его с Сагайдачным связывает?

— Ну, что там атаманы решили? — возле меня оказались Аника, Янис и Георгий. Неподалёку пристроился и Грязной, явно прислушиваясь к нашему разговору.

— А сами чего не подошли?

— Не с руки нам к начальным людям без зову лезть, — скривил губы Аника. — А ты вроде там и стоял. Вот мы и подумали, что нам потом перескажешь.

— Казаки на Варну походом идут. Если охота есть и нас с собой возьмут за половинную долю. И ещё решили вперёд галеры турецкие пустить с казаками в турок переодетыми, чтобы врасплох турецкий гарнизон захватить. Я тоже поплыву.

— Нет. Я уже смерти в глаза досыта насмотрелся, — мотнул головой Янис. — Нельзя, чудом из неволи вырвавшись, сразу ради наживы жизнью рисковать, — пояснил он мне своё решение. — Удача может и отвернуться.

— И то, — под одобрительный кивок Георгия согласился с литвином Аника. — На вёсла сядем, раз деваться некуда. А под ятаганы опять лезть, — бывший приказчик махнул рукой, давая понять, что тут и говорить не о чем.

— Ну, как хотите, — пожал плечами я. — То дело добровольное.

— Чернец! — ко мне подошёл Тараско со своим другом Петром. — Знакомьтесь. Это Петро Мохина, мой побратим, а это Фёдор Чернец, товарищ мой по веслу.

— Да познакомились уже, — улыбнулся я, разглядывая побратимов. Да уж. В чувстве юмора сечевикам не откажешь. Назвать здоровенного Тараско Малым, и щуплого, росточком мне по плечо Перто — Мохиной. Вся Сечь, наверное, над этой парочкой потешается. Но если и потешается, то по-доброму. Прозвища своим товарищам запорожцы хоть и едкие дают, не в бровь, а в глаз, как в этом данном случае, но оскорбительного смысла в них не вкладывают. — Когда мне твой побратим болт арбалетный в глаз чуть не залепил.

— Не, — задорно замотал головой запорожец. — Я без нужды не стреляю.

— Ну, и хорошо, — не стал я заострять на этом инциденте внимания. — Ты лучше расскажи Петро, что на Руси с этого лета делается. А то давно с родного края никакой весточки не было.

— А что там сделается? — пожал плечами тот. Было заметно, что-то, что творится в далёкой Московии, молодому казаку не очень и интересно. — Как сел на Москве истинный царь Дмитрий, так и сидит. Эх, — сокрушённо помотал он головой. — Надо было тоже в поход вместе с товарищами податься. С царевичем много казаков из Сечи ушло. Сейчас на Москве золотыми червонцами гремят.

— И что, мирно царствует Дмитрий или как? — придвинулся к запорожцу Грязной, искоса посматривая в мою сторону.

— Да вроде мирно, — почесал голову Петро. — Правда, слух был, что вроде бояре хотели его убить, да не вышло у них ничего. Простой люд сразу на защиту поднялся!

Ага. Ну, это видимо о неудачном заговоре Василия Шуйского речь. Ничего. Это товарищ деятельный, во второй раз получше подготовится.

— А о Фёдоре Годунове, что слышно. — уже откровенно не сводил с меня глаз старик. — Не поймали?

— Да что его ловить? — встрял в наш разговор один из проходивших мимо запорожцев. — Вести дошли, что утонул змеёныш в Оке, когда без оглядки с Москвы бежал. Вот в реку сдуру и кинулся. А о том, что мешок с золотом за плечом тяжёлый, не подумал. Так и потонул из-за своей жадности, мешок тот из рук не выпустив.

— Утонул, значит? — задумчиво переспросил я, поглаживая подбородок. — И что, даже тела потом не нашли?

— Так говорю же, мешок тяжеленный его ко дну тянет, — начал горячится казак. — Телу всплыть не даёт. Люди сказывают, тамошние людишки уже всю реку бреднями да баграми перебаламутили. Казну царскую ищут!

Ну вот, уже и похоронили. Да ещё и смерть не самую лучшую придумали. Горазд у нас народ на выдумки.

— А царице с дочерью, что говорят?

— О царевне слухи ходят, что сбежала куда-то, — поскрёб голову Мохина. — То ли к шведам, то ли ещё куда. По-разному рассказывают. А вот царицу, в собственном доме удавили, — оживился молодой запорожец. — Говорят, что трое мужиков насилу управились.

— Брешут, — авторитетно заявил так и не прошедший мимо казак. — Не бабе с мужиками силой мерится.

Я отвернулся, не желая участвовать в завязавшемся споре. Убили всё-таки Марию. Мог ли я её спасти. Нет. Я и Ксению то чудом вытащил. Но надежда, что и царицу, решив сделать из неё заложницу, не тронут, была.

Ну, ладно. Хоть человек она для меня и чужой, а с её убийцами, если всё сложится, всё равно посчитаюсь. Тем более, это скорее всего те же самые люди, что и меня убить должны были.

— Хлопцы, хватит лясы точить, — прервал мои размышления резкий голос кошевого. — Варна ещё не взята. А ну, давай делиться, кто на вёсла сядет, а кому в трюме до поры затаиться. А те, кто язык басурманский хорошо знает, ко мне подходи!

Казаки вокруг засуетились, разбредаясь по галере.

— А нам, слава тебе Господи, делать ничего не надо, — Грязной широко перекрестился. — и так в одёже турецкой стоим. Пойдём лучше, Фёдор Борисович в сторонку отойдём. Разговор до тебя у меня есть.

Я замер, вглядываясь в холодные, полные злой решимости глаза старика, машинально потянулся к поясу, нащупывая брошенную на палубу саблю.

Это как⁈ Старик же меня в глаза не видел⁈ Как он мог узнать?

— А вот это ты зря, — от бывшего опричника не укрылись мои телодвижения. — Люди вокруг, — развёл Грязной руками, неприятно оскалившись. — Нам бы без лишних ушей поговорить, — внушительно добавил он.

— Поговорим, — решительно кивнул я в ответ. — Как только казаки за вёсла усядутся и в трюме спрячутся, так и подходи.

Тяжело вздохнув, я пошёл к носу галеры, гадая, что потребует ушлый опричник за сохранение моей тайны. Умирать бывший любимец Ивана Грозного, теперь явно передумал.

Глава 12

Вёсла с всплеском вонзились в морскую гладь, разбрасывая во все стороны пенные брызги и толкая корабль вперёд. Гребцы работали чётко и слаженно, с весёлым задором. Обе галеры, несмотря на полученные повреждения, шли довольно ходко.

Оно и понятно. Не из-под плетей гребём, что над спинами невольников незримо нависают, а собственной волей, богатую добычу в конце пути захватить предвкушая. И основания для этого у запорожцев были немалые.

Варна в тот период времени была городом большим и богатым. Являясь самым крупным портом в западном Причерноморье, она сильно разбогатела на торговле между Западом и Востоком. При этом, находясь уже более двухсот лет под властью Оттоманской Порты, город не видел под своими стенами неприятеля с 1444 года, когда султан Мурад II разгромил здесь короля Венгрии и Польши Владислава III.

И это была вторая причина, которая давала большие основания рассчитывать на успех. Наверняка, и паша, и гарнизонные командиры за полтора века мирной жизни основательно зажрались и обросли жирком, утратив бдительность. Уже и забыли, наверное, каково это — кровь проливать. И нападения на свой город они уж точно ниоткуда не ждут. Тем более осенью, да ещё и средь бела дня.

Первоначальный план запорожцев неожиданно напасть на Варну ночью, после моего предложения, претерпел изменения. И сейчас мы плыли открыто, ни от кого не скрываясь, нагло направляясь прямо к ничего не подозревающему городу.

Главное, захватить крепость и продержаться до подхода основных сил запорожцев. Учитывая численность передового отряда, мероприятие вполне реальное. На каждой галере за вёслами сидело по сто двадцать гребцов, ещё по две сотни пряталось в трюмах, ну и на палубах, изображая из себя турок, по три десятка воинов расположились. В общем, всего около семисот бойцов набралось. Четверть войска, выведенного Яцко Бородавкой в поход. Отчего же и не продержаться? Не думаю, что в Варне гарнизон такой уж большой.

Другое дело, что я в чрезвычайно опасную авантюру ввязался. В крепость, для захвата ворот, лишь несколько человек пойдёт, потому как большая толпа турок насторожить может. И вот продержаться этим нескольким до того, как остальные от галер до ворот добегут, будет довольно нелегко.

Хотя, по словам Сагайдачного, шансы на то, что продержимся, не так уж и малы. От причала до крепостных ворот всего несколько сотен метров будет. Помощь через пару минут подоспеть должна.

Мда. Учитывая, что казарма янычар, наверняка, находится рядом с воротами, эта пара минут может превратиться в серьёзную проблему.

— Переживаешь, Фёдор Борисович? — голос старика у меня за спиной прозвучал вкрадчиво, сочась ядом от участия. — Ничего, воин ты добрый, сабелькой тебя владеть неплохо научили, то я сам видел. Не должны срубить, супостаты. Да и я за тобой пригляжу.

Я развернулся к Василию, словно медведь, в зад которого уцепилась гончая, быстро огляделся по сторонам. На носу галеры мы были со стариком одни; гребцы далеко, услышать не должны, а переодетые под турок казаки на юте сгрудились, возле, оставленного на нашей галере за старшего, куренного атамана Ивана Сидоренко, игравшего роль османского капитана.

— Переживаю, Василий Григорьевич, — разглядываю я в упор старика. — Дело нешуточное предстоит. Но то впереди. А пока о наших с тобой делах поговорим, раз сам подошёл. Помирать мы с тобой пока что раздумали, а значит, нам теперь, как дальше жить будем, подумать нужно. Говори, чего хотел?

— Для начала предупредить, — сощурил глаза старик. — Поляк, которого мы из моря вытащили, узнал тебя.

— Узнал, значит, — закусил я от досады губу. — А откуда он меня знать может? Я вот его и не помню даже!

— Этого я не ведаю, — пожал плечами Грязной. — А только, как только он тебя увидел, так сразу глаза выпучил и прошипел сквозь губы: — «Годунов». Тихо так прошипел, еле слышно, а потом опомнился и на меня посмотрел; не услышал ли? Ну, я и не услышал, — искривил губы бывший опричник.

— Ладно, Господь с ним с поляком. И что ты теперь думаешь делать, раз не услышал?

— А что тут думать, государь? — Грязной прислонился спиной к борту, зорко наблюдая за палубой. — По всему видать, неспроста судьба нас с тобой свела, если даже на другую галеру за тобой потащила да за тридцать лет на этой каторге сдохнуть не дала.

— С тех самых пор, как Иван Васильевич выкупить тебя из плена татарского отказался?

— С тех, — согласился со мной бывший опричник. — Осерчал, видишь ли, хан, что выкуп богатый получить не смог.

Я задумался, рассеянно наблюдая, как кружат над галерой крикливые чайки.

Вот и вторая нестыковка между известным мне прошлым и нынешним настоящим. В той, описанной в учебниках истории, Иван Грозный хоть и изрядно покуражился над попавшим в плен к татарам опричником, но в итоге Грязного всё же выкупил. Да и умер Василий Грязной ещё в правление грозного царя. И хоть точная дата смерти одного из лидеров опричнины историкам неизвестна, но после 1577 года никаких упоминаний о нём нет. А ведь с тех пор почти тридцать лет прошло.

И вот что с этим прикажите делать? Я ещё толком и не сделал ничего, а история прямо на глазах меняться стала. Я же теперь ни в одном предстоящем событии полностью уверенным быть не смогу. Вот усидит, вопреки всем реалиям, на троне самозванец и всё. Все мои усилия и потуги гроша ломаного стоить не будут. Тогда уж лучше среди тех же запорожцев до конца жизни затеряться. Хоть умру свободным и без удавки на шее.

Ну, ладно. К этой проблеме я позже вернусь, в более спокойной обстановке. Это если выживу, в предстоящем сражении, конечно. Сейчас в отношении Грязного нужно что-то решать. Взять бывшего фаворита Ивана Грозного себе на службу? А нужен ли он мне? На Руси у старика уже ни связей, ни влияния не осталось. Только слава дурная, да куча врагов из родовитых бояр, чьих родственников он когда-то загубил. Да, и признаки зарождающегося безумия налицо. Хотя мне ли его в этом упрекать? Я за пару месяцев, что в зиндане провалялся, чуть с ума не сошёл, а он три десятка лет в подобном кошмаре просуществовал.

А с другой стороны, Грязной, ни смотря на свой возраст, ещё довольно крепок и воин хороший. Не хуже других во время шторма рубился. Опытный воевода, опять же. Ещё при Иване Грозном полки и в Ливонскую войну, и против татар водил. И предан будет мне не хуже, чем Малюта тому же Грозному. Тут его безумие мне как раз на руку играет. Он ведь, и впрямь, неистово верит, что наша встреча по промыслу Божьему произошла. И моё появление — это награда за все те лишения, что он в неволе перенёс. Да он теперь надо мной как наседка над золотым яичком трястись станет! Иного шанса с почётом на Русь вернуться, у него нет.

Так что нужно всё-таки брать бывшего опричника к себе на службу. В моём положении преданными людьми не раскидываются, потому, как и кидаться-то особо некем. Раз-два, отчёт окончен. Да и то, насчёт «два», я уже погорячился. Грязной первым и последним на данный момент будет.

— Ты не сомневайся, Фёдор Борисович, служить тебе верно буду, словно пёс цепной, — верно истолковал мои раздумья Грязной. — А нужда придёт и голову за тебя сложу, сам знаешь.

— Что за службу хочешь? — напрямик спросил я, уже всё для себя решив.

— Не по чину холопу у царя что-то требовать, да условия ему ставить, — покачал головой бывший опричник. — Если будет на то Божья воля и вернёшь ты, Фёдор Борисович престол отца своего, то и вознаградишь слугу своего преданного Ваську Грязного, как сочтёшь нужным. Об одном прошу, — твёрдо посмотрел мне в глаза старик. — Если сгину я, не оставь милостью своей сынка моего, Тимошу, если жив он окажется и детишек его, если народились таковые.

— По весне был жив, — решил успокоить я старика. — Полковым воеводой в Смоленске служил. Уже и два внука у тебя выросли: Борька да Васька. Чуть старше меня годами будут.

— Неужто, — подался ко мне Грязной всем телом. В его глазах начали набухать слёзы. — Благодарствую за добрую весть, государь, — неожиданно отвесил он мне поясной поклон. — Я только надеждой сына повидать, все эти годы и жил.

— Ладно, — кивнул я старику, оглядываясь по сторонам. Как бы не заметил кто и не задумался: «Чего это бывший помойный Федьке Чернецу поклоны бьёт»? — Беру я тебя к себе на службу, Василий Григорьевич. И если престол батюшкин вернуть получится, в думу тебя введу. Рядом с троном встанешь.

— Неужто, думным дворянином пожалуешь? — не поверил своим ушам Грязной. Ну да, рода бывший опричник был худородного и, хоть и ходил в любимчиках у самого царя, больший придворных чинов так и не выслужил. Для него в царскую думу попасть — несбыточная мечта.

— Зачем дворянином? — раз уж я решил услугами старика воспользоваться, то нужно привязывать к себе наверняка. Чтобы и мысли потом предать не было. — В думные бояре тебя пожалую. Да стой ты! — еле успеваю подхватить бросившегося было ко мне в ноги новоиспечённого боярина. — Совсем из ума выжил! Ещё увидят! Выдать меня, хочешь, старик?

— Прости, государь, — Грязного аж затрясло от нахлынувшего возбуждения. — Вот и дождался на старости лет! Худородные Грязные в бояре вышли! Я отслужу! Глотки ворогам твоим грызть буду, в том именем Господа нашего клянусь!

Ну вот, дела в гору пошли. Преданный воевода у меня уже есть. Остался сущий пустяк — войско где-то для него набрать.

— А для начала нужно ляха этого убить, — поднял на меня горящие глаза будущий боярин. — О том не заботься. Тут другое, — Василий запнулся, подбирая слова и так и не подобрав, рубанул на прямую. — Ты уж прости, государь, но никто на Руси не должен узнать, что ты в неволе у басурман побывал. Кандалы ты, слава Господу, совсем недолго носил. Зиму где-то перезимовать, следов и видно не будет.

— В Сечи и перезимуем.

— Можно и в Сечи, — не стал спорить со мной Грязной. — Но по весне ты погибнуть для всех запорожцев должен. Так погибнуть, чтобы ни укого и сомнения не было, что Федька Чернец на чужбине сгинул.

— Придумаем что-нибудь, — попытался я успокоить своего будущего воеводу. — Ладно. Позже наши планы как следует обсудим, после боя. Вон уже и Варна показалась. Пора мне. Вон уже и Сидоренко рукой машет.

* * *

Варна расположилась у самой кромки большого залива, прильнув крепостными стенами к прибрежной полосе. Рядом с крепостью в жутком беспорядке лепились узкие улочки домов, гудел довольно внушительный рынок, раскинулась пристань с пришвартованными к ней несколькими галерами, парусниками и множеством рыбацких судёнышек.

Солнце совсем недавно перевалило через зенит, поэтому в порту было довольно людно. С одного из кораблей выгружали рыбу, рядом торговались купцы, толпился разномастный народ, лениво прохаживалось с десяток янычар.

Нас заметили. К пристани начали подтягиваться любопытные, наблюдая за двумя покорёженными кораблями, быстро приближающимся к суше.

— Говорить буду я. Остальные больше помалкивайте, — отрывисто велел нам Сидоренко, величественно возвышаясь на юте. — И турок на галеру не пускайте, как мы уйдём. Заметят, что гребцы не прикованные, крик поднимут, ломись потом в закрытые ворота!

Я нервно облизал губы, сжав руку на рукояти пистоля. Вот сейчас всё и начнётся. Лишь бы какой-нибудь форс-мажор все карты не спутал. В таких случаях любая мелочь может роковой оказаться и весь план кобыле под хвост засунуть.

Причалили. Спускаясь по трапу, краем глаза замечаю, пристроившегося сбоку Грязнова.

Вот ведь, старый хитрец! Решил лично присмотреть за своими инвестициями в спокойную и богатую старость! А ведь изначально он в нашу команду по захвату ворот не входил. Вон и Сидоренко недовольно на старика косится. Да только поздно уже. Назад не переиграешь!

Подходим к небольшой толпе, образовавшейся вокруг сошедших с другой галеры Сагайдачного с казаками.

— Я баш-эски Гизем, — развернувшись к Ивану, представился командир стоящих рядом янычар. — Анвар бей, — кивнул он на обозного старшину, — сказал, что ваша галера попала в бурю. Может, требуется помощь?

— Хвала аллаху, мы отделались лишь сломанными мачтами, — выпятив грудь, важно изрёк Сидоренко. — А появившихся пиратов помог отогнать Анвар-бей, да продлит аллах его дни, — величественный кивок в сторону Дорошенко. Тот поклонился в ответ, прижав руку к сердцу. — Он так быстро потопил их лодочку, что мне не пришлось даже вступать в бой, — Иван перевёл взгляд на янычара и продолжая играть в важного турка, соизволил представиться. — Я Ибрагим-паша. Повелитель вселенной султан Ахмед повелел мне доставить фирман достопочтенному Мустафе-паше, — казак потряс перед глазами янычара фирманом, изъятым мною в капитанской каюте. — Он в городе?

— Да, паша, — Гизем почтительно поклонился при виде султанского фирмана. — Я немедленно доложу о твоём прибытии, Мустафе-паше.

— Это ни к чему, — вальяжно отмахнулся рукой Сидоренко. — Я сам передам Мустафе-паше послание повелителя, да продлит аллах его дни.

— Ты прав, Ибрагим-паша, — тут же поддержал его Сагайдачный. — Приказы повелителя должны выполняться быстро и без проволочек. Если не возражаешь, я провожу тебя.

Сидоренко кивнул соглашаясь.

— Как прикажешь, паша, — не посмел возразить баш-эски — Я покажу дорогу.

Я, буквально, почувствовал, как напрягся Сидоренко. Отказать командиру янычар у него не было никакого повода, а между тем «провожу» от Гезима подразумевало и сопровождение его десятка янычар. Учитывая стражу у ворот и любопытных, которые обязательно там будут тереться, для нашей восьмёрки дел предстоит выше головы. А нет, не восьмерых. Грязнова-то я не посчитал. Так что хорошо, что он с нами увязался. Тут каждый боец на счету будет.

Не спеша идём через городской рынок, огибая лавки с товарами. Вокруг галдёж, суета, выкрики торговцев. На появление «важного» турка внимания, практически, не обращают. Разве что, толпа чуть раздаётся в стороны, пропуская наш отряд, да зазывалы со своим товарам поперёк дороги не лезут. Но хорошего в этом мало. Когда казаки к нам на выручку бросятся, им по пути через эту мешанину из людей и товаров прорываться придётся. И хотя толпа вооружённого сопротивления скорее всего не окажет, но самим фактом своего наличия продвижение запорожцам к воротам существенно осложнит; пытающиеся спасти свой товар купцы, мешающаяся под ногами детвора, мечущиеся в панике горожане. Быстро через этакий сумбур не прорвёшься.

Подходим к воротам. Возле раскрытых настежь массивных створок переминаются два янычара с фитильными ружьями в руках.

Это хорошо! Из них без зажжённых фитилей не выстрелишь. А времени их запалить, мы местным мушкетёрам точно не дадим. Да и ятаганы из ножен ещё успеть достать нужно. Совсем я смотрю тут мух не ловят, забыли как службу нести нужно. Но ничего. Вот мы разъяснительную работу и проведём.

Проходим в ворота. Напряжение достигает апогея. По договору с оставшимися на галерах, они бросаются в бой, как только мы исчезнем за воротами. Счёт пошёл на секунды. Оглядываюсь по сторонам и замечаю на стене ещё троих янычар с мушкетами. Чёрт, а вот это уже неприятно. У них время, хотя бы к одному выстрелу подготовиться, будет. И не достать их никак! Тут у ворот бы продержаться, а не по стенам лазить.

Ладно. Эту проблему мы как-нибудь решим. Не зря у каждого участника самоубийственной вылазки за поясом по паре пистолей засунуто. По всему войску собирали, только бы восемь пар колесцовых пистолетов добыть. Для этих игрушек огонь не нужен и бьют они практически без осечек. Вот с их помощью и попробуем этих воробушков на землю приземлить!

Хуже то, что внутри двора ещё с десяток бойцов в нашу сторону глазеют. И пусть, стоящие там воины совсем не янычары, да и вооружены кое-как, но численности нашим врагам они добавили, доведя его до соотношения один к двум.

— Э, шайтан! — останавливается Сидоренко, как только мы вошли во внутренний двор. — Я же забыл подарок для уважаемого Ибрагим-паши взять! — в отчаянии закачал он головой.

Горевал куренной атаман очень натурально, но при этом и головой крутить, оценивая обстановку, не забывал.

— Какой подарок? — недоумённо нахмурил брови Гезим и тут же обернулся назад, в сторону поднявшихся с пристани криков. — Что это там?

— А вот такой! — разворачивается к нему Сидоренко, вгоняя нож в горло.

Баш-эски обиженно забулькал, давясь железом и опускаясь к ногам своего убийцы.

И мир вокруг взорвался, резко ускоряя свой бег.

Рванув саблю, резко опускаю её на голову ближайшего турка. Тот охнул, роняя на землю мушкет. Разворачиваясь, наискось рублю по шее другого, кинувшегося было к подъёмному механизму, удерживающему на цепи решётку над воротами и отшатываюсь, с трудом уклоняясь от другого мушкета, летящего дулом мне прямо в лицо. Турок с перекошенным от ярости лицом, замахивается ещё раз, явно задавшись целью, вогнать мне здоровенное дуло прямо в глаз, но спотыкается на полушаге, оседая под ударом пожилого запорожца, в съехавшем набок тюрбане.

— Не журись, хлопец, — успевает подбодрить он меня и тут же дёргается, словив пулю в грудь.

Стрелки на стене! Выхватываю пистоль, нахожу глазами злополучную троицу. Нет, не троицу! Один уже падает со стены, схватившись руками за нож, торчащий из груди. Другой тоже временно не у дел, поспешно насыпая в разряженный мушкет порох. Ладно, не до него! На перезарядку мушкетов уйма времени уходит. А вот третий как раз кого-то в толпе сражавшихся выцеливает. Вон, и фитиль дымится! И когда только успели огонь добыть?

Стреляю навскидку, почти не целясь, и со злорадством вижу, как стрелок, выронив оружие, хватается руками за живот.

Всё! Это не боец! Тянусь за другим пистолем и не нахожу цели для выстрела. Всё! Неужели всё⁈ Неверяще оглядываюсь вокруг и вижу только своих. Кончились турки! Правда, и мы троих потеряли. Но твое против трёх десятков врагов, — это прекрасный размен! Вот что значит — фактор внезапности. Я даже повоевать-то толком не успел.

Снаружи доносится оглушительный рёв, рвущихся к воротам казаков.

— Наша взяла! — радостно ревёт им в ответ, Сидоренко. — Ох, и побьём басурман!

И тут же атаман затыкается, неверяще глядя перед собой.

Из-за угла дома вываливает три десятка янычар и так же поражённо смотрят на нас. Мушкетов и пищалей у них нет. Явно свободные от службы воины решили за стены крепости прогуляться.

Мушкетов может и нет, но сабли и ятаганы у каждого в наличии. Без холодного оружия эти головорезы и посрать не ходят. У одного вон даже булава из-за пояса торчит.

— Пистоли достаём! — взревел, первым опомнившийся Сагайдачный и, показывая пример, выстрелил в сторону турок. Один из стоящих впереди воинов осел, со стоном повалившись назад. Остальные потянулись за оружием.

Вскидываю второй пистоль, не спеша выцеливаю. Промахиваться нельзя. Если мы их сейчас не уполовиним, можем и не устоять. А запорожцы всё к воротам бегут и никак добежать не могут. Черепахи сраные! Хотя, судя по звону оружия и редким выстрелам, у них там тоже не всё гладко.

Ну, уполовинить, не уполовинили, но проредили мы янычар здорово. Оно и понятно. Когда почти в упор стреляешь, промахнуться трудно.

А затем началась сеча: беспощадная, скоротечная, кровавая. Янычары врубились в наши ряды с яростью бешеного зверя, которому нечего терять. Мы встали плечом к плечу, закрывая своими телами подъёмный механизм.

— Держись, хлопцы! Подмога рядом! — перекрывая дикие выкрики, стоны и звон стали, проревел вдалеке голос Яцко.

Да, держимся, куда нам деваться? Всё равно теперь даже сбежать возможности нет Турки со всех сторон обступили. Если даже каким-то чудом сквозь их строй прорвёшься, тебе вслед в спину железом полоснут.

Отбиваю хлёсткий удар, сыплющего ругательствами одного янычара, со скрежетом отвожу в сторону ятаган другого и, понимая, что не успеваю отбить повторный удар своего первого противника, швыряю ему в лицо разряженный пистолет. Попасть, не попал, но отшатнуться заставил, чем тут же и воспользовался, вспоров саблей бок. Рядом, рассерженной коброй стремительно высунулся Грязной, зарубив ещё одного янычара. Зарубил, и тут же, охнув, отшатнулся назад, зажимая рукой окровавленную грудь. Пытаюсь достать саблей его обидчика, но лишь попусту вспоров железом воздух, делаю шаг назад, уступая бешеному напору врага и упираюсь спиной в подъёмник. Рядом, болезненно охнув, валится на землю Сидоренко.

Всё, доигрался ты, Федька! Сейчас зарубят!

В отчаянии с трудом отбиваю ещё один удар ятагана, падаю на колени, пропуская над головой гулко просвистевшую булаву и замираю, оглушённый рёвом ворвавшихся в крепость казаков.

Глава 13

Боя не получилось. Турецкий отряд просто смяли, нашпиговав железом, втоптав в землю, размазав по стенам. Запорожцы неудержимой волной рванули дальше, растекаясь по улицам вглубь города.

Я, тяжело дыша, привалился к стене возле так и не закрывшихся ворот и трясущейся рукой вытер пот, обильно заливший лицо.

Уф! По самому краю прошёл. Опоздай подмога всего на пару мгновений и нашинковали бы меня османы в мелкий винегрет, а потом сказали, что так и было. Надо завязывать, на рожон лезть! Доблесть свою запорожцам показал, нужное впечатление произвёл, и хватит! Думаю, для того, чтобы завоевать среди них авторитет, этого достаточно будет. А то, в следующий раз, может и не повезти. И так уже Грязной мне в который раз жизнь спасает! Кстати, а как он там? Его же янычар срубил!

Отлепляюсь от стены и оглядываюсь по сторонам. Натыкаюсь взглядом на молодого запорожца, зажимающего руками окровавленное лицо, рядом замечаю Сагайдачного, склонившегося над пускающем кровавые пузыри Сидоренко, и, наконец, нахожу глазами своего боярина, лежащего возле непонятно кем брошенной у ворот телеги.

Да уж! Уполовинили нас! Из девяти человек только пятеро задуманную мной авантюру пережили. Вернее, четверо. Уж больно рана у куренного атамана нехорошая. Вряд ли выживет. Да и насчёт Грязнова и незнакомого мне запорожца, тоже вопрос открытый. Учитывая уровень местной медицины, любая рана может смертельной оказаться.

— Опять ты мне жизнь спас, Василий Георгиевич, — бросаюсь я к Грязнову. — Как ты? Сильно ранили?

— То пустое, г… — старик по привычке хотел добавить государь, но осёкся, заметив подходящего к нам обозного старши́ну. — Грудь, вражина басурманская, не шибко сильно рассёк. Если будет на то воля Божья, поживу ещё маленько на этом свете. Но бронькой нам на будущее разжиться бы не помешало. Сам-то как, цел?

— Да что со мной сделается, когда этакий телохранитель рядом? — я потянулся к набухшей от крови одежде. — Давай, показывай, что там у тебя за рана.

— Ты зачем с нами увязался, старик? — навис, в этот момент, над нами Сагайдачный. — Ты же на галере должен был остаться.

— Может, оно и к лучшему получилось? — покосился я в сторону обозного старшины, вспарывая ножом субун (камзол сшитый из зелёного сукна): — В этой схватке каждая сабля на счету была. А Василий троих янычар зарубил.

— В походе всё должно быть по плану, как заранее условились! — прошипел в ответ Пётр, зло скривив губы. — Сегодня к лучшему вышло, а в следующий раз погубить всё дело может. Тут с казацкой вольницей сладу нет, так теперь ещё и за вами присматривать нужно!

— Да какой уж тут теперь присмотр, — примирительно заявил я, с облегчением разглядывая рану Василия. Турецкий ятаган, и впрямь, вспорол грудь боярину не глубоко, черканув самым кончиком. Теперь, главное, чтобы туда никакая инфекция не попала. Эх, продезинфицировать бы чем-нибудь. — Варну мы взяли. Осталось только обратно в Сечь добраться. Что с атаманом?

— Умер Иван Сидоренко, — прямо на глазах сдулся Сагайдачный, утратив злой задор. Было заметно, что обозный старши́на гибель куренного атамана сильно переживает. — Всю грудь ему располосовали, и бронька не спасла, — Пётр истово перекрестился и с горечью добавил: — Добрый был казак!

— Добрый, — тихо повторил я, соглашаясь.

— Чернец! Живой! — возле меня, приобняв за плечи, приседает Тараско. — Экое дело сделали! — восторженно восклицает мой друг, прислушиваясь к рёву сражающихся где-то в окрестностях варнской крепости казаков. — Город, считай, без боя взяли!

— У тебя горилка есть? — разворачиваюсь я к казаку, не сомневаясь в положительном ответе. Тараско хлопец расторопный, общительный и с какой стороны масло на булку намазывать, хорошо знающий.

— Есть, — виновато покосился в сторону хмурого обозного Тараско. — Только бой же ещё не закончился. Может вечером.

— Дай.

Выхватываю из рук казака протянутую баклажку и, выдернув пробку, щедро лью на рану. Грязной взревел, грязно матерясь.

— Терпи, — велю я Василию, разрывая на полосы свою рубаху. — Это чтобы Антонова огня не было, — поясняю уже, недовольно скривившему губы из-за такой растраты, Тараске. — Обидно будет, выжив в такой заварухе, из-за банального заражения умереть.

Тот бурчит что-то в ответ, поспешно пряча баклажку обратно. Сагайдачный задумчиво посматривает на меня.

Стягиваю что есть силы импровизированную повязку на груди бывшего помойного, критически смотрю на то, что получилось. Вроде нормально. Не должно быть инфекции. Так-то я и близко не врач.

— Поможешь до галеры довести? — оглядываюсь я на друга.

Тараско мнётся, пряча глаза. Оно, конечно, ему в городе погулять хочется. Хоть и не оправился толком от раны, а в бой рвётся.

— Помогу, — пересилив себя, соглашается запорожец. — А то вон уже и чайки к пристани подходят. Ещё порубят вас казаки сгоряча, из-за одежды за басурманов приняв.

Ещё десять минут назад задорно кипящий жизнью базар, обезлюдел. Брошенные как попало товары, несколько трупов убитых турок, горящая турецкая галера и чайки на всех парусах спешащие к городу. Хотя Варна и так уже взята. Разве что в крепость запорожцы ворваться не успели. Ну, это уже без нас. Мы им и так город на блюдечке принесли.

Поднялись на галеру, занесли Грязного в капитанскую каюту.

— Что там с городом, — придвинулся к нам Янис, топорща усы.

— Почти взяли, — пожал я плечами, поудобнее укладывая раненого. — Сейчас основные силы в крепость ворвутся и всё, конец турку.

— Может тоже в город сходим, — замялся возле меня Тараско. Глаза молодого казака азартно блестели.

— Иди, коли хочешь. — не стал я его удерживать. — А я на сегодня своё отвоевал.

— Пойдём, — хлопнул по плечу запорожца литвин, тряхнув головой. — Не хотел я в штурме города участвовать, да что-то кровь в жилах закипела.

Я проводил своих друзей долгим взглядом, прислушался к задорно заскрипевшими под их ногами досками палубы, развернулся к раненому.

В город возвращаться, и впрямь, не хотелось. Представляю, что там сейчас творится: грабежи, убийства, пытки, изнасилования. Горожанам, чей город взять на щит, всегда несладко приходится. И запорожцы в этом отношении исключением не являются.

Ну, так вот. Я, в этом участвовать, не хочу. Не готов я ещё морально на такие зверства смотреть. Это надо сердцем очерстветь, вжиться до конца в это страшное, беспощадное время.

Так что пускай без меня грабят. Тем более, что добычу всё равно потом в общий котёл снесут и каждому его положенную долю выделят. Крысятничество у запорожцев не в чести. За утаивание добычи и головы лишиться можно.

А я пока с Грязновым по душам побеседую. Свою полезность он мне сегодня ещё раз доказал, даром, что старик. Поэтому нелишним будет мне его к себе ещё сильнее привязать.

Он и так в нашей встрече Божий промысел увидел. Вот на этой его вере и сыграем.

— Поговорить хочу с тобой, Василий, пока рядом нет никого, — начал я важный для себя разговор.

— Слушаю, государь.

— Ты теперь мой ближний человек, — веско заявил я. — Вот и думаю с тобой планами, как трон себе вернуть, поделиться, да совета твоего спросить.

Было заметно, как просветлело лицо Грязного. Ну как же, сам царь, пусть пока и в изгнании, его ближним человеком называет. Даже во время пика своей карьеры при Иване Грозном, он так высоко не летал.

— Ты думаешь, почему я с Москвы ушёл, не попытавшись самозванца у стен встретить, да в честном бою одолеть? — проникновенно заглянул я в глаза боярину и, понизив голос почти до шёпота, признался, перекрестившись: — Видение мне было.

— Неужто сам Господь в ведении том тебе явился, государь? — Грязной, умудрившись ещё больше побледнеть, в свою очередь перекрестился.

— Да, явился — признался я, придав голосу торжественности. — Господь приказал мне не лить кровь людскую, а смиренно удалится прочь из Москвы. Ибо ещё придёт моё время, а приспешник дьявола, что поляков на Русь ведёт и веру латинскую на Москве установить хочет, и года на троне не усидит, — я сделал внушительную паузу, давая боярину осмыслить услышанную информацию и продолжил: — Самозванец на трон в начале июля взошёл, вот в мае и будем о его гибели весточку ждать.

— Тогда ты на Москву и пойдёшь? — подобрался, как гончая заметившая дичь, Грязнов.

— Нет, сразу я не объявлюсь, — со вздохом опроверг я надежды своего ближника. — Не любят меня на Москве. Не поддержит никто. Но когда я на галеру попал, было мне ещё одно видение Господне. Сказал мне спаситель, что воскреснет самозванец снова и именем его придёт на Русь воевода Иван Болотников, — я, скривив губы, уточнил. — Тот самый, что со мной за одним веслом сидел. И схватится он не на жизнь, а на смерть с новым царём боярами выкликнутым, Василием Шуйским. И начнутся на Руси кровавые годы, когда брат против брата пойдёт, когда поляки будут разорять города и деревни, когда кровью людской землю зальёт словно водой дождевой. Вот тогда я и объявлюсь на Руси, — подытожил я свой рассказ. — А покуда готовиться нужно. Сторонников искать, да силы копить.

— Васька Шуйский царём станет! Дела!

По лицу Грязнова было видно, что новый боярин впечатлён, хотя полностью на веру мои слова не воспринимает. Гложут его сомнения, хоть виду и не подаёт. Ну, и ладно! Я всё равно собираюсь в Сечи эту зиму переждать и только после гибели Отрепьева в сторону Московии отправится. А в мае Гришку убьют, да Шуйского в цари выкликнут. И вот тогда Грязной поверит. Так поверит, что вместо иконы на меня молиться будет.

— Ладно, — поднялся я. — Выздоравливай покуда. Зиму в Сечи перезимуем, а заодно постараемся разузнать, что на Руси творится. Ну, и решим, в каком месте мне объявиться и в где я до этого целый год пропадал.

Выхожу на палубу. Чайки уже пристали к берегу, выплеснув на берег казачьи отряды и те, с задорными криками, устремились к воротам. Всё. Если и остались в Варне какие-нибудь боеспособные отряды турок, можно про них забыть. Наша Варна!

— Ты как там, Чернец, живой? Хлопцы говорят, что чуть не порубили вас всех у ворот янычары.

— Было дело, дядька Порохня, — обернулся я к подошедшему казаку. — Что-то долгонько вы до ворот добирались. Я уже и с жизнью прощаться начал, когда подмога подоспела.

— Да, припозднились мы, — покачал головой бывший куренной. — Оно, как на грех, с галеры той, что у причала стояла, турки сходить начали. С полсотни, однако, будет. И что они там делали, почему раньше в город не ушли, только их Аллах и знает. А вы уже за воротами скрылись. Пришлось на них ударить. А они ещё и из пищалей пальнуть успели. В общем, осерчали хлопцы. Загнали их на галеру и давай там всех, кто под руку попал, рубить. Бородавка насилу докричался, что к воротам бежать нужно.

Мда. Дьявол кроется в деталях. Сколько блестящих планов провалилось из-за вот таких вон непредвиденных случайностей, возникающих непреодолимыми препятствиями в процессе реализации. И не сосчитать!

— А ты молодец, знатно бился. Даже Сагайдачный тебя похвалил, — при упоминании обозного старши́ны, Данила слегка поморщился. — По всему видать, воинскому делу не один год обучался, перед тем как в монахи пойти решил, — хлопнул он меня по плечу. — Языки опять же знаешь. Лекарское дело ведаешь. Ещё и грамоте басурманской обучен, — вспомнил он прочитанный мной фирман. — По всему видать, что сам из знатного рода происходишь.

А вот это уже не хорошо. Видимо, я выделяться из общей среды начал, раз запорожцы моим прошлым интересоваться начали. И не надо мне говорить, что это Порохня такой любопытный. Тут уж скорее на него Бородавка надавил или тот же Сагайдачный. И хоть как такового вопроса задано не было, лучше на него сейчас ответить, чем потом на меня начнут коситься.

— Прав ты, дядька Данила, — решил я выдать давно заготовленную версию. Пока веслом махал, до моего прошлого никому дела не было. Зато вот теперь пригодилась. — Из дворянского рода я. У отца поместье небольшое было. Он меня воинскому делу и обучал. Жили хоть и небогато, но дружно, — вздохнул я. — Да что там говорить — хорошо жили! Да на беду наткнулся на поместье большой разбойный отряд и всю мою семью порубали. Даже сестрёнке малолетней горло перерезали, нехристи. Вот и решил я в монастырь податься. Да видно не судьба. Не благословил Христос моего порыва, если по дороге в монастырь ногаям в руки отдал, да за весло на галере посадил

— Вот тут ты прав, — довольно улыбнулся в усы Порохня. — Какой из тебя монах? Ладно, пошли. Кошевой тебя кличет.

— Зачем? — не на шутку удивился я.

— Там узнаешь, — напустил туману запорожец. — Пошли, Чернец. Дело верное.

* * *

Вы когда-нибудь были в только что захваченной средневековом городе? Вот и я, в той, в прошлой жизни не был. И я вам так скажу, и век бы там не бывать! Вокруг царил настоящий хаос. Со всех сторон доносись крики, стоны, плач. То и дело навстречу попадались запорожцы: полупьяные, разухабистые, озверевшие от вседозволенности и безграничной власти над местными жителями.

Я шёл вслед за Данилой, стараясь не смотреть по сторонам и чувствуя, как душу гложет вина за происходящее вокруг.

Нет. Я точно знаю, что Варну бы взяли и без моего участия. Как говорится, чему быть, того не миновать. И всё же, не мог отделаться от гаденькой мысли, ядовитым червяком вгрызающимся в мою совесть. Это моя вина. Это я впустил в город захватчиков.

А ведь впереди целые годы, которые до краёв будут наполнены кровью, страдания, горем. Готов ли я к такому? Ведь люди, которые будут сражаться по моему приказу, также будут убивать, грабить и насильничать, прикрываясь моим именем. Нет, я, конечно, попытаюсь эти зверства к минимуму свести и бороться с мародёрами и насильниками буду нещадно. Вот только, что себя обманывать? Полностью мне это зло не искоренить. Это как гидра о семи головах. Одну отрубишь, на её месте две другие вырастают.

— Помогите! Дядька Фёдор! Спаси!

Знакомый до боли голос, стеганул по нервам не хуже плети, вырвав меня из пучины мрачных раздумий. Резко оборачиваюсь и успеваю заметить краем глаза Настю, грубо оторванную от окна. Следом выглянул усатый казак с вытянутым как у ворона носом и, задорно засмеявшись, прикрыл ставни.

— Федька, ты куда⁈ — дёрнулся, было, ко мне Пороня.

Куда там! Я уже врываюсь в распахнутую дверь, оставив вопрос запорожца без ответа.

Вокруг царил погром: перевёрнутая мебель, разбитая посуда, сорванные ковры. Лихорадочно осматриваюсь, слышу сдавленные крики за одной из дверей. Так, похоже, мне сюда. Рву дверную ручку на себя, врываюсь в комнату, едва не споткнувшись об мёртвого турка, тяну саблю из ножен.

В комнате трое казаков. Двое как раз увлечённо срывают одежду с Насти, третий копается в стоящем у стены сундуке.

— Девушку отпустите, — я неожиданно для себя успокаиваюсь. Мысли работают чётко, анализируя ситуацию. С Настей ничего страшного произойти ещё не успело. Одежду только порвали, да и то не до конца. И уже не произойдёт, пока я жив. Вот только бросаться мне на казаков очертя голову, не стоит. И вовсе не потому, что я сразу с тремя противниками не справлюсь, хотя и это, скорее всего, правда. Просто напав без всякого предупреждения на своих союзников, я автоматически стану виновным в глазах всего остального лыцарства. Тут уж либо они меня сразу убьют, либо потом на сходке своей приговорят. И Порохня, что сейчас у меня за спиной дышит, помочь мне ничем уже не сможет.

Так что тут тоньше нужно. Тут нужно под свои действия законодательную базу подвести, так сказать.

— Чего тебе? — обернулся на мой голос один из насильников, средних лет запорожец с располосованным двумя сабельными ударами лицом. — То наша добыча. Иди отсюда по-хорошему, пока цел.

Копошившийся в сундуке казак развернулся, сощурил и без того раскосые глаза. Азиат, что ли? Он то что тут делает? Хотя, раз крестик с шеи свисает, значит, православный.

— Это сестра моя названная. Её ногаи летом в полон увели, да в рабство продали. Но то, нехристи. Какой с них спрос? А что же вы, православные, во Христа верующие, делаете? Вы суда басурман бить пришли или над нашими сёстрами, да матерями, в рабство угнанными, измываться?

Проняло! Про басурман — это я хорошо завернул! Продолжать насильничать, значит им уподобиться. И про сестёр тоже неплохо выдал. С Украины татары народу угнали едва ли не больше, чем с Руси. Это для них тоже больная тема.

— То правда. Неладное вы хлопцы затеяли, — выступил вперёд Порохня. — Не по-христиански это, Богдан.

Меченый переглянулся с тем казаком, что в сундуке рылся, и нехотя дёрнул за рукав третьего, того, что ставни зачем-то в окне недавно закрыл: — Отпусти её, Гаркуша. Прав, Порохня. Худое мы умыслили. Была бы она мусульманкой — другое дело.

— Чего же тут худого, Богдан? — развернулся к меченому длинноносый, всё же отпустив Настю. Девушка тут же забилась в угол, плача навзрыд и норовя прикрыть обнажённые груди. — Это турка, что ты порубил, жинка. А всё что у турка было, то наша добыча на саблю взятая!

Да он пьяный в лоскуты! И молодой ещё совсем, горячий. А тут ещё вседозволенность кровь будоражит: грабь, убивай, насилуй сколько душа пожелает! С таким трудно будет договориться.

— Сестру товарища своего бесчестить не следует, — покачав головой, окончательно отступил от Настёны, Богдан.

— Так-то товарища! — забрызгал слюной Гаркуша, набычив голову. — А то московит пришлый, нами с рабской галеры спасённый. Какой же он мне товарищ? — запорожец выхватил саблю и сделал шаг в мою сторону. — Пошёл отсюда, пёс! Не путайся под ногами у воинов! А за девку свою продажную не волнуйся. Я ей после даже заплачу!

— Это ты, что ли, воин? — моё спокойствие растаяло словно снег на солнцепёке, сменяясь всё сильнее закипающей злостью. — Что-то я не видел тебя, воин, у ворот крепости, когда мы вдевятером против полусотни янычар рубились. Оно и понятно! С девкой геройствовать куда безопаснее будет! Против девки ты и за воина сойдёшь!

Зря я, конечно, сорвался. Как бы вино не туманило голову молодому запорожцу, думаю, Богдан с Порохнёй всё же в итоге заставили бы его отступиться. Не попёр бы он против своих. Вот только и я не железный. И так, по дороге сюда на бесчинства сечевиков вдоволь насмотрелся, а тут Настю прямо на глазах насилуют и ещё и хамят при этом. Ну, я ещё ладно. Меня Гаркуша сколько угодно мог оскорблять, но вот девушку своим языком поганить не стоило. Она мне за то время, что мы вместе по степи в полоне брели, как родная стала.

— Гаркуша! — Богдан попытался было ухватить ринувшегося в бой казака за плечо, но чуть-чуть не успел.

Молодой запорожец уже налетел на меня, наотмашь хлестанул саблей, норовя раскроить голову. Легко ухожу от удара (кто же тебя так саблей махать научил? Я ведь не чучело, на месте стоять не буду) и просто выставляю саблю острием вперёд, намереваясь остановить бешеный порыв сечевика. Вот только Гаркуша не остановился, споткнувшись в самый неподходящий момент. И охнул, напоровшись грудью на клинок.

Да как так-то⁈ Вот увалень неуклюжий! Это же надо было так ужраться, чтобы самого себя на саблю нанизать? И что теперь прикажите делать?

— Гаркуша! — бросился к осевшему на пол казаку Богдан. — Ахмедка, помоги. Порохня.

Казаки склонились над раненым, шустро срывая одежду. Я отступил, не зная, что делать дальше. Помочь сечевикам? Так они и без меня справятся. Наверняка, не впервой раненых товарищей перевязывать. К тому же не ясно, как они к этой помощи отнесутся. Всё же рану, пусть и невольно, я нанёс. Тяжело вздохнув, бреду к Насте, приобнимаю плачущую девушку, глажу по спутавшимся волосам.

— Всё. Всё, Настя, успокойся. Не тронет тебя больше никто. Теперь всё будет хорошо.

Девушка ревёт ещё сильнее, уткнувшись лицом в грудь. Ну да, чего это я? Наверняка, её уже раньше тронули. Как-никак несколько месяцев среди турок прожила. А значит, с ней уже по определению хорошо быть не может. В эту эпоху «порченой» только две дороги; на кладбище или в монастырь на суровое покаяние. Грех свой всю оставшуюся жизнь замаливать.

Ну, ничего. Это мы ещё посмотрим. Если трон себе вернуть смогу; придумаю что-нибудь. Сейчас, главное, последствия ранения Гаркуши как-то пережить.

— Неладно вышло, — подошёл ко мне, в этот момент, Порохня. — Боюсь не выживет.

— И что теперь?

— Забирай девку и возвращайся на галеру. Тихо там сидите. А я к Бородавке пойду. Пусть казаков собирает. Иначе, если Гаркуша умрёт, хлопцы тебя разорвут.

— А так не разорвут?

— Скорее всего разорвут, — не стал скрывать от меня Порохня. — Но так хоть надежда есть.

Надежда — это хорошо. С надеждой умирать веселее.

Тяжело вздохнув, я потянул Настю за собой.

Глава 14

— Смерть ему! Смерть! На своего в походе руку поднял! Зарубить как собаку! Казака убил! Вместе их закопать!

Крики с требованием моей казни неслись со всех сторон. Перекосившиеся от ненависти лица, мелькающие перед глазами сабли и пистоли, тянущиеся к горлу руки. Я шёл сквозь беснующуюся, полупьяную толпу в сторону видневшегося в центре площади помоста, каждую секунду ожидая, что на меня сейчас набросятся, разорвут, порежут на куски. Слишком неуправляема и страшна запорожская вольница в своём гневе. Иной раз, и кошевого, не на шутку разбушевавшись, без всякого суда зарубить могли. И двое сечевиков, что сопровождали меня на помост в качестве охраны, воспрепятствовать этому никакой возможности не имели.

Ну, а что я хотел? Гаркуша не выжил, совсем немного не дотянув до рассвета. Вот его товарищи, проспавшись к утру, бучу и подняли, всколыхнув сначала свой курень, а затем и всё запорожское войско. Народ запорожцы горячий, порывистый, многие к тому же успели поправить здоровье дармовой выпивкой. Вот и вскипела в разгорячённых головах жажда немедленного суда и расправы над выродком, что посмел их сотоварища подло убить. Даже продолжение разграбления захваченного города, ради такого дела, на время отложили.

Я был на удивление спокоен. Перегорело как-то всё внутри за ту ночь, что суда и неминуемой казни ждал. А то, что казнь в скором времени воспоследует, сомневаться не приходилось. Несмотря на видимость полной анархии, вся жизнь запорожцев подчинялась довольно суровым законам. И за нарушения этих законов следовала не менее суровая кара. Поэтому неудивительно, что за убийство казака, кроме как на поединке, следовало только одно наказание — смерть. Смерть неотвратимая, скорая и беспощадная. И это в мирное время. А во время похода какие-то ссоры между запорожцами были запрещены ещё строже и даже за банальную драку между соратниками, кошевой атаман имел полное право смерти предать. А тут убийство! Да и убил не казак даже, а пришлый! Да он и суда-то казацкого не заслуживает!

Так что теперь вся интрига, на данный момент, строилась лишь вокруг одного вопроса; дойду я до помоста, где казацкие старшины стоят или не дойду, и вынесут ли мне смертный приговор или баловство всё это? Так закопают, да ещё и плюнут напоследок на могилу.

Мда. Хорошо ещё, что своих друзей сумел отговорить, от попытки за меня попробовать заступится. Тут мне Порохня здорово помог, доходчиво объяснив Янису с Аникой, что разгорячённые сечевики их даже слушать не станут. А вот порвать приблудных москаля и литвина за компанию со мной, могут запросто. Другое дело — Тараско. Но и ему бывший куренной атаман посоветовал поперёк батьки не лезть, упирая на то, что сам Бородавка помочь обещал. Если уж у кошевого ничего не выйдет, то молодому запорожцу тем более голову снесут.

Вот только не по плану всё пошло. Не учёл Порохня, что уже с утра напившись дармового вина, часть сечевиков озвереют, и уже по пути на судилище меня покромсать возжелают.

И с этим ничего не поделаешь. Совсем немного мне не повезло. Всего через год пришедший к власти Сагайдачный запретит употребление спиртного в походе. Под страхом смертной казни запретит. И карать нарушителей будет без пощады. Вот только, сейчас, мне от этих знаний ничуть не легче.

— Ты зачем Гаркушу зарубил, свиное рыло? — перегородил мне дорогу дородный казак, дыхнув прямо в лицо перегаром. — Он добрый казак был. Да таких, как ты с десяток супротив него мало будет!

— Да что с ним говорить⁈ — отодвинул пьяного, не дав ему говорить, другой запорожец. — Пускай сполна за смерть Гаркуши ответит! Порубать его прямо здесь, да куски собакам разбросать! Чтобы другим неповадно было на запорожца руку поднимать!

Охранявшие меня казаки благоразумно отвалили в сторону, растворившись в толпе.

Значит, не дойду. С десяток шагов всего до помоста осталось, но не дойду. Я закрутил головой со всех сторон, натыкаясь на хищные, жаждущие моей крови лица и начал мысленно молиться. Вот и всё. Как ни старайся, а от судьбы не убежишь. Суждено было Фёдору Годунову умереть, значит так тому и быть. Сбежав, я только немного отсрочил неизбежное, не протянув даже полугода.

Жалел ли я, в этот момент, о том, что так безоглядно вступился за Настю? Да, жалел. Но не о том, что вступился. Тут, как говорится, без вариантов было. Не мог я девчонку на растерзания озверевшим казакам бросить. Это каким же дерьмом надо быть, чтобы так поступить?

А жалел я о том, что безоглядно это сделал! Не нужно было, эмоциям поддаваться! Гаркуша этот пьян был как нерадивый конюх. Саблю в руках с трудом держал. Включи я тогда голову и мог бы спокойно его обезоружить. Или хотя бы схватку затянуть, а там бы Порохня с Богданом вмешаться успели.

— А ну, отпусти его, — резко оттолкнув вопящего запорожца, из толпы вынырнул Тараско. — Забыл, что мы в походе? Тут лишь кошевому решать, как его казнить.

— А ты куда лезешь? Уйди прочь, пёсья кровь! У, жидовская морда! Толкаться тут удумал⁈

Толпа ощетинившимся зверем сдвинулась ещё плотней, угрожающе рыча. Меня начали тянуть во все стороны, примериваясь, куда половчее ударить.

Всё. Сейчас, порвут. Ещё и друга за собой в могилу утащу.

— Тараско, уходи! Не поможешь ты мне! Пропадёшь только зря!

Тот набычившись, упрямо мотнул головой. Меня ухватил кто-то сзади за волосы, резко дёрнул, обнажая горло.

— Гей, хлопцы. А ну, тащите его на помост. Там кошевой ему казнь заморскую придумал.

Оборачиваюсь на знакомый голос, умудрившийся перекричать запорожскую многоголосицу, встречаюсь глазами с Грязным. Он-то здесь как очутился? Пластом же на галере лежал.

— И то, пускай он эту собаку лютой смерти предаст, — подхватили из толпы выкрик моего боярина. — Посмотрим, что за казнь такая — заморская.

— Тягай московита к кошевому, товарищи. Пускай судит вражину.

— Тащи, пёсьего сына.

Десятки рук, буквально, вынесли меня на помост, вытолкнув под ноги Бородавке. Поднимаю голову, оценивая состав судейской коллегии. Рядом с кошевым атаманом стоят ещё двое: уже знакомый мне обозный старши́на Пётр Сагайдачный и неизвестный мне, ещё довольно молодой запорожец, одетый как простой казак в тёмно-синий кафтан и шаровары. И не подумаешь сразу, что передо мной стоит третий глава похода на Варну, кошевой есаул Григорий Тискиневич. Разве что сабля с богатой гардой, да ещё довольно редкие для этого времени, дорогущие колесцовые пистолеты за поясом, его статус выдают.

Поднимаюсь, чертыхаясь про себя, вновь нахожу глазами бывшего опричника.

Нет. Если я каким-то чудом этот день переживу и к власти всё же приду, быть Василию Грязному возле самого трона. В который раз ведь меня выручает. Да, и мужиком при этом умным оказался. Сообразил, что силой супротив толпы ничего не сделаешь. И на кровожадности этой же толпы и сыграл. Психолог, блин, доморощенный. Но служит мне, не за страх, а за совесть. Вон бледный весь, на ногах еле стоит, а всё же нашёл силы подняться и пришёл.

Казаки, между тем, продолжали бесноваться, требуя моей немедленной казни.

— Тихо, товарищи! — во всю глотку орёт Бородавка, подняв вверх булаву. — Слово сказать хочу.

Запорожцы нехотя затихают, недовольно ворча и кидая в мою сторону многообещающие взгляды.

— Я вот хочу спросить вас, казаки, — вопросил, между тем, кошевой, грозным взглядом окидывая притихшую толпу. — Вы православное войско или поганые язычники, что ни порядка, ни законов воинских не знают?

— Какие же мы язычники, батько? Вестимо, войско православное! — донеслось в ответ со всех сторон.

— А если так, то что же вы буйствовать в походе удумали, да расправу без суда вершить, словно басурмане какие?

Со всех сторон вновь поднялись выкрики, требующие предать меня лютой смерти. Вот только кричали при этом сечевики уже не так уверенно, без прежней страсти.

— Так предадим, — не стал перечить толпе Бородавка, согласно кивнув. — Только по суду предадим, как среди христианского лыцарства заведено. На том Сечь Запорожская стояла и стоять. Или кому-то из вас законы, что на Раде нами всеми приняты были, не по нраву?

Я криво усмехнулся, наблюдая за окончательно притихшей толпой. Ну, что же, этот раунд кошевой выиграл. И теперь меня грохнут строго по закону. Надо же! Вот прямо на душе полегчало!

— Товарищи, — потряс, между тем, булавой Яцко. — А ну, выходи в круг те, кто видел, как Чернец Гаркушу зарубил.

Из толпы вышли двое уже виденных мною казаков и хмурый Порохня. Встали, развернувшись к толпе, поклонились лыцарству.

— Все ли вышли? — выдержав паузу, вопросил кошевой. — Больше видоков нет среди вас?

— Все вышли, батьку! Нет среди нас больше видоков! — зашумели в ответ из толпы.

— Ну, тогда больше сюда никому и лезть нечего, — резко заявил Бородавка. — Послушаем, что товарищи наши расскажут, которые всё своими глазами видели. Богдан, рассказывай, как дело было, — кивнул кошевой меченому.

— Ну, дык, вошли мы в дом, а там богатый турок живёт, — чувствовалось, что оратор из Богдана был никакой и к долгим монологам он был непривычен. — Ну, я его и зарубил. Стали добычу искать, а там, смотрим, девка басурманская прячется! Ну, мы с Гаркушей и решили, что того… Не убудет, мол, с неё. Раз с басурманином жила, то православному завсегда рада быть должна, — хохотнул он неуверенно. — А тут этот московит прибежал, — зыркнул запорожец в мою сторону. — Кричит, ногами топает, да за саблю свою хватается! Спор у них с Гаркушей начался. Тот тоже саблю из ножен потянул. Я хотел было товарища остановить, да не успел. Схлестнулись. Ну, московит его и зарубил.

— Так ли всё было, Ахмед? — под негодующие крики спросил Сагайдачный у казака-азиата.

— Всё так, бачка атаман, — кивнул тот, выразительно поведя бровями. — Только Гаркуш пьян был сильно, — азиат неодобрительно покачал головой. — Какой из него воин? Этот, — ткнул в меня пальцем казак, — его легко убил.

— Вот же нехристь, — смачно сплюнул в мою сторону Тискиневич. — Что тут думать, Бородавка? — хмуро бросил он кошевому, под одобрительный рёв толпы. — Закопать его вместе с Гаркушей, чтобы другим неповадно было.

— Больно шустрый ты, Гришка, — взмахом руки остановил войскового есаула Порохня. — А меня, значит, выслушать не желаешь? А ведь ты ещё безусым в Сечь пришёл, когда меня товарищи атаманом Батуринского куреня выкликнули, — отвернувшись от побагровевшего есаула, Данила повернулся к притихшим запорожцам. — Дозвольте и слово сказать, панове!

— И то, правда, — неожиданно выступил вперёд Сагайдачный. — На суде каждый казак может слово сказать. На том наше товарищество и держится. Пусть говорит, если есть что сказать.

— Говори, Порохня. Только быстрей. Не до вечера же здесь нам стоять⁈

— Пусть, скажет. Порохня, казак добрый.

— Гаркуша с Богданом не турецкую девку обрюхатить хотели, а нашу православную, в Туретчину неволей уведённую. И девка та, Чернецу сестрой названой была. Вот ты Гричко помнишь ли, как у тебя сестру татарва поганая увела? Мы тогда молодые были. В погоню кинулись, да так и не догнали.

— Помню, как не помнить, — ответил из толпы пожилой казак. — Матушка тогда сильно по ней убивалась.

— А что бы ты сделал, если бы здесь встретил и увидел, как её казаки снасильничать хотят?

— Порубил бы, — решительно махнул рукой Грицко. — Как есть, порубил бы.

— А вы, панове? — обвёл взором запорожцев Порохня. — Неужто смотреть бы стали, как ваших матерей и сестёр насильничают?

Толпа заревела, возмущённо потрясая кулаками.

— Вот, — удовлетворённо протянул казак. — А он сразу за саблю хвататься не стал, — ткнул в меня пальцем Порохня. — По-хорошему сказал Гаркуше да Богдану, что сестра это его. И насильничать над ней, он не даст. Так ли было, Богдан или я брешу, как старый пёс? — развернулся он к несостоявшемуся насильнику. Тот промолчал, понурив голову. — Мы разве сюда пришли над нашими сёстрами насильничать, а не турок бить, а, товарищи?

Запорожцы загудели, как растревоженный улей.

А хорошо Порохня говорит, даже не ожидал от него! Думал, он только саблей махать умеет. В моей душе начал загораться робкий огонёк надежды на то, что всё может обойтись.

— А Гаркуша не угомонился и сестру Чернеца девкой продажной обозвал, а самому убираться подобру-поздорову велел, — продолжил, между тем, Данила. — Кто-нибудь смог бы такое стерпеть, товарищи? — запорожец выразительно посмотрел на окончательно притихших сечевиков. — Да я бы первый ему в морду плюнул, если он бы такое стерпел! Потому как если ты за честь своей сестры постоять не можешь, то какой же ты казак? Такому трусу не саблю, а юбку впору носить. И всё же Чернец и тогда сразу в драку не полез, а только в ответ всё что о Гаркуше думает высказал. Так ли было, Ахмед? — развернулся пожилой казак теперь уже к азиату. — Если лгу, то здесь, прямо перед всем лыцарством о том скажи!

— Так, — кивнул тот, сузив свои раскосые глаза. — Не лез Чернец первым в драку.

Я буквально кожей почувствовал, как меняется настроение среди казаков. Кто-то из толпы меня даже подбадривать начал.

— Ни один казак бы не стерпел, — согласился с Порохнёй Тискиневич. — Да только он не казак. А город нами на щит был взят. И погулять в нём хлопцам не воспрещается.

— Не казак, — продолжил удивлять меня Сагайдачный, неожиданно встав на защиту. Видно сказывается то, что мы с ним вчера бок о бок сражались. — Но и не холоп бесправный, а тоже участник похода. И у ворот города, рядом со мной плечом к плечу стоял, смерти неминучей в глаза глядя. Так что тут ты Гриша не прав.

— И как Варну взять почти без крови он придумал, и за чужими спинами отсиживаться не стал, а в самое пекло полез. — приободрился Порохня поддержкой обозного старшины. — А мы, за его геройство, его сестру у него на глазах насиловать взялись, — Данила презрительно сплюнул и резюмировал: — Мол, по заслугам тебе от всего казачества и награда.

— Так ты что же предлагаешь, ему убийство товарища нашего без наказания оставить? — не пожелал сдаваться Тискиневич. — Поединки во время похода запрещены.

— Он защищался, — пожал плечами Порохня. — Гаркуша первым на него набросился. Или ты предлагаешь, когда на тебя с саблей кидаются, самому шею под клинок подставлять? Может ещё на колени упасть и нагнуться, чтобы противнику поудобней рубить было?

Запорожцы весело заржали, оценив шутку бывшего куренного. А я понял, что, похоже, сегодняшний день смогу пережить.

* * *

— Ну, что же, братья, до сих пор некогда было, а теперь самое время, — Порохня потряс кружкой, расплёскивая во все стороны дорогое, заморское вино. — Выпьем же за наше освобождение из рабства басурманского, за свободу в нелёгком бою добытую, да товарищей наших в проклятой Туретчине сгинувших, помянем.

Все поднялись, молча потянув кружки к губам, постояли, вспоминая погибших друзей.

— Не знаю, как судьба нас в будущем раскидает, — заявил Янис, приглаживая пышные усы, — но хочу сказать, что вы мне, и впрямь, как братья стали. И тех, с кем я весло под плетью аргузиновой делил, всю оставшуюся жизнь помнить буду.

— А ты куда после похода думаешь податься? — поинтересовался я, забрасывая в рот виноградину. — Обратно в Литву или другое место на примете есть?

Литвин мне нравился: сильный, надёжный, монументальный какой-то. Такой не предаст и спину от вражеского меча завсегда прикроет. Вот только как его с собой остаться уговорить, я пока не представлял.

— Не знаю, — задумчиво повертел кружку в руках Янис. — Наверное, да, в родные края вернусь. Только не ждёт там меня никто. Пинас (парусное судно), на котором я по Балтике ходил, уже больше года на дне морском лежит. И из родни нет никого. Все от морового поветрия полегли.

— Так оставайся с нами, в Сечи, — бухнул кулаком по столу Тараско. — Корабли и у нас есть. Будем вместе на чайке Чёрное море бороздить да турок топить!

— Чайка не корабль, а лодка большая, — насупившись, покачал головой литвин. — Да и на море жить нужно, а не наскоками к нему раз в несколько лет бегать.

— Тогда ты оставайся, Чернец — развернулся мой друг ко мне. — Зачем тебе в Московию возвращаться, коль родных никого не осталось? Неужто опять в монахи подашься?

— Может и останусь, — сделал я вид, что задумался. Не знаю, решусь ли открыться кому-то из своих товарищей, но лучше сделать вид, что навсегда в Сечи остаться хочу. В итоге и останусь. До самой «смерти». — Вот только как бы казаки за смерть Гаркуши на меня не озлобились.

— За Гаркушу ты ответ перед лыцарством уже держал и вины на тебе более нет, — Порохня, не спеша, начал по новой наполнять вином опустевшие кружки. — Вот только в запорожцы теперь тебя не скоро принять получится. Хотели мы вчера с Бородавкой, да сам видишь, как вышло, — Данила, отставив кувшин в сторону, уставился на меня.

— Ничего. Я подожду.

Ага. Мне только запорожцем заделаться и не хватало! Может ещё и волосы сбрить да чуб оставить?

— А я на Русь вернусь, в Тверь, — мечтательно заявил Аника, прихлёбывая вино. — Меня там уже и похоронили наверное. Матушка все слёзы выплакала. Один я у неё, — пояснил нам бывший приказчик. — Двое братьев ещё в младенчестве в землю сырую легли. И батя горюет. Кому он теперь дело своё передать сможет?

— Зато когда вернёшься, вот радости-то будет, — приобнял его за плечи Тараско. — Я тоже до дому на хутор съезжу, — поведал он нам. — Опять меня матушка женить попытается, — грустно улыбнулся казак. — Да только не выйдет у неё ничего. Я к Сечи сердцем прикипел и иной жизни для себя не мыслю.

— А я ведь так и не поблагодарил тебя, дядька Данила, за заступничество твоё, — поднявшись, поклонился я запорожцу. — Если бы не ты, да не Василий, не сидеть бы мне сейчас с вами за одним столом, а в земле сырой лежать.

— Пустое, — небрежно отмахнулся от меня Порохня. — Бородавка бы и без меня тебя казнить не позволил. Да что Бородавка, Сагайдачный и то такого бы не допустил, — нехотя признался мне запорожец. — Он казак справедливый, это даже Яцко признаёт, хоть они с ним и сильно друг друга не любят. А вот Василий тебе, и вправду, жизнь спас. Я уж думал, что порвут тебя сечевики до суда, не дадут до помоста дойти. Сам к тебе пробиться пытался, да Василий своим выкриком опередил. Ловко он придумал, — от души засмеялся атаман. — Даже мне интересно стало, что это за казнь такая — заморская!

Дружно рассмеялись и мы, даже обычно хмурый литвин улыбнулся.

— Умный старик, — признал он, пригладив усы. — Жаль только, что рану свою в той сутолоке ещё больше воспалил. Опять пластом лежит.

— Настя выходит, — лукаво покосился в мою сторону Тараско. — Ни на шаг от старика теперь не отходит.

— Дай-то, бог, — согласился я с другом, размашисто перекрестившись.

За Грязного я, и впрямь, сильно беспокоился. Вот ведь! Вроде и рана не очень серьёзная, а оно вон как повернулось!

Узнав о предстоящей казни, старик на месте сидеть не стал и, не поддавшись на доводы Яниса с Аникой, что ничем мне помочь не сможет и только хуже сделает, всё-таки поднялся с постели. Попёрся на пару с Тараской на созванный, по такому случаю, казачий суд.

И что самое удивительно, и вправду, смог помочь, вовремя выкрикнув в бурлящую толпу нужные слова. Вот только рану себе боярин при этом так разбередил, что сейчас в горячке мечется.

Мда. Если бы не уверения Порохни, что рана неопасная, да неусыпные хлопоты возле раненого Настёны, я бы тоже сейчас метался, места себе не находя. Дорог мне стал Василий после недавних событий. И не как верный слуга, а как друг неподдельный — дорог! Может, и не так уж он и неправ, утверждая, что нас сама Судьба вместе свела?

Я задумался, подводя некоторый итог событиям, последовавшим после моего бегства из Москвы.

Главную часть намеченного мною плана, удалось выполнить. Мне удалось скрыться и найти относительно безопасное место, где я смогу дождаться гибели ЛжеДмитрия. В Запорожской Сечи, среди бывших гребцов-галерников меня точно никто искать не будет. И самое главное, я начинаю потихоньку обрастать людьми. Кроме Грязного, почти уверен, что смогу Тараску перетянуть под свои знамёна, стоит ему только открыться. Попробую поговорить с Янисом, возможно с Порохнёй. Разве что Анику домой отпущу, не буду вводить в соблазн купеческого сынка. Но в дальнейшем и ему весточку передать можно будет. Свой человек в Твери мне в будущем точно не помешает.

Но это всё будет завтра. А пока я отдыхаю в кругу друзей.

Глава 15

— Вот такие дела. — вздохнув, резюмировал Порохня. — Ухватили нас за горло басурмане. Так ухватили, что не знаю, как и вырываться будем.

— Да уж, — сокрушённо покачал я головой. — Оказывается, мало удачно в поход сходить, да богатую добычу взять. Нужно ещё домой суметь вернуться, да добытое в целости сохранить.

Мы сидели у костра на левом, низком берегу Днепра, приходя в себя после ночного сражения. Вернее, сражением этот расстрел казацких чаек, попавших под перекрёстный обстрел крепостных пушек, можно было назвать с большой натяжкой. Тут уж скорее на ум слово «избиение» подходит. Хорошо ещё, что мы не кучно шли и под основной удар только авангард попал. Иначе тут бы больше слово «разгром» уместно было.

Но, я, пожалуй, всё по порядку расскажу. Поначалу, возвращение запорожского войска из похода, протекало на редкость удачно. Море, для этого времени года, было на удивление спокойным, а ветер, исправно надувая паруса, попутным. Так что за то время, что мы к Днепру добирались, даже вёслами помахать практически не пришлось. И ни одного турецкого корабля по пути не встретилось, что характерно. Попадались иногда рыбацкие лодчонки, да и те испуганно шарахались в разные стороны, только завидев вдалеке грозные казацкие чайки.

Турецкие галеры, уходя из Варны, запорожцы сожгли. Поэтому мы с друзьями устроились на одной из чаек, где за старшего был старый друг Порохни, куренной атаман Иван Зубенко. Именно его выкликнули запорожцы главой Батуринского куреня, после неудачного похода и исчезновения Данилы. Но наш вожак возвышению своего товарища только порадовался, приняв его старшинство как должное. Да и у Тараски, среди " экипажа' хороших знакомцев хватало. Поэтому и плыли мы одной дружной, сплочённой командой, без каких-либо эксцессов и неуместных придирок.

Разве что Настя первое время всех дичилась, затравленно жавшись ко мне. Оно и понятно. Любому не по себе будет, когда его окружает шесть десятков головорезов, совсем недавно зверствовавших в захваченном городе. И то, что на чайке было ещё с десяток бывших невольников (запорожцы, возвращаясь из удачного набега, забрали из разграбленного города довольно много рабов-христиан, давая им возможность вернуться на Родину), её нисколько не успокаивало.

Я же на этот счёт был гораздо спокойнее. Просто мне Зубенко с Порохнёй популярно объяснили, что одно дело, когда запорожцы в захваченном городе гуляют, и совсем другое, когда они бывших невольников обратно из Туретчины везут. Настя теперь под защитой всего запорожского войска находится и, если что, любого насильника сами казаки и порвут. А потом догонят и ещё раз порвут. Если так, конечно, хоть что-то, что порвать можно, останется.

Хорошо так объяснили, внушительно. Так, что я им сразу поверил. Вот только девушке этого не объяснишь. Вернее, объяснить то я ей объяснил, а всё равно диким зверьком по сторонам смотрит, да ко мне и Грязному жмётся.

Но вернёмся к нашим баранам. До днепровского лимана мы таким образом дошли без приключений. Там, правда, турецкую каракку заприметили, но корабль, не приняв боя, на всех парусах ушёл в сторону Крыма. Вошли в Днепр, дружно сев за вёсла. К Тавани подошли уже ночью, как и было задумано с самого начала. Вот тут-то всё и началось.

Остров Тавань, довольно крупный сам по себе, делил Днепр на две почти ровные части, тем самым значительно сужая русло реки. Удобнее места, для того, чтобы контролировать выход в Чёрное море, было просто не найти. Именно так, захватив эти земли, турки и решили, построив на острове крепость Эски-Таван, а напротив острова, на левом берегу крепость Ислам-Кермен. И всё же полностью закрыть Чёрное море от набегов запорожцев, эти меры не помогли. Днепр у острова Тавань был довольно широк, достигая порядка пяти сот метров от острова к каждому берегу и сечевики быстро проскакивали ночью вдоль правого, не имеющего крепости берега. Раньше проскакивали. До тех пор, пока туркам это не надоело. Вот и начали османы в начале нынешнего лета (как раз в то время, когда я из Москвы со всех ног улепётывал) спешно возводить на правом, скалистом берегу ещё одну крепость, Казы-Кермен, собираясь таким образом взять реку в клещи. И если к Чёрному морю запорожское войско ещё смогло беспрепятственно проскочить, то вот обратно… С «обратно» наметились проблемы.

Мимо этой пробки, закупоривавшей Днепр словно бутылочное горлышко, запорожцы решили, по своему обычаю, проскочить наскоком, огибая остров сразу с двух сторон. Шли тихо, убрав паруса, плавно погружая вёсла в воду и не решаясь даже шёпотом словом друг с другом перекинутся. Да что там говорить, я лишний раз вздохнуть боялся, напряжённо вслушиваясь в каждый всплеск под своим веслом и поминутно бросая взгляд через плечо на нависающее над головой тёмное пятно Казы-Кермена.

Ну, вот откуда здесь эта крепость взялась? Нет. Понятно, что турки построили. Тут вопрос в другом; почему они Казы-Кермен раньше чем положено, построили⁈ Его же только в 1665 году возвести должны были. На целых шесть десятков лет позже! Так нет же! Стоит, зараза, да жерлами пушек над головой нависает. Что за исторический беспредел в этом времени творится, а⁈ То Варну на год раньше разграбят, то крепость не вовремя построят! Хотя, насчёт крепости не всё так однозначно. Не дошло до нашего времени ни одного упоминания об более ранней постройке, вот и датируется её основание шестьдесят пятым годом. А, может, она и раньше до этого себе преспокойненько стояла? Вернее стоит уже. И с этим фактом мне теперь приходится считаться.

Ну, и ладно. И пусть себе стоит. Лишь бы нам своей дорогой дальше плыть не мешала. Должны мы мимо неё проскочить. Ведь как-то в будущем запорожцы к морю и обратно пробиваться умудрялись. Да и запорожцы в той, прошлой реальности с богатой добычей обратно на Сечь вернулись. А, значит, не должны нас турки здесь перехватить. Не по правилам это!

Только вот у турок, по поводу беспошлинного прохода казаков с награбленным товаром мимо их таможни, было другое мнение.

Нас ждали. Неожиданно ночное безмолвие разорвал резкий звон невидимого во тьме гонга; звонко, хлёстко, болезненно стеганув по напряжённым нервам. И тут же повторился, с каждым разом становясь всё увереннее, набирая силу. Впереди кто-то громко выругался, нецензурно поминая Аллаха, пророка и всех басурман вместе взятых. И словно устрашившись этих слов, ночная мгла впереди начала постепенно рассеиваться, отступая под натиском вспыхивающей поперёк реки цепочки костров.

— Что это⁈ — приподнявшись, уставился в сторону разгоравшихся огоньков Аника.

— Турки реку цепью перегородили, — оскалился я в ответ, вычленив из отчаянных ругательств доносящихся с идущих впереди чаек словосочетание «антихристова цепь». — Да ещё плоты с дровами под костры вдоль цепи заранее закрепили. Ждали они нас!

— Это что же теперь будет? — испуганно перекрестилась Настёна.

— Да уж будет, — зло процедил я в ответ, не сводя глаз с разворачивающейся в отблесках костров катастрофы. — Так будет, что кровушкой все умоемся!

Между тем огонь на плотах разгорался всё сильнее, выхватывая из мрака, сгрудившиеся перед ними чайки. Жахнули с острова пушки: одна, вторая, затем слились в одном залпе сразу несколько. Вторя им, полыхнуло огнём с берега из Казы-Кермена. Судя по звукам, открыли османы огонь и по чайкам, обходившим остров с другой стороны.

Начался ад. Ядра, посланные практически в упор, крошили лодки в щепы, снося всё живое в воду. Крики бессильной ярости, стоны раненых, вопли тонущих слились в жуткую какофонию, способную свести с ума.

Запорожцы, даже не пытаясь огрызнуться в ответ, начали разворачивать лодки, стремясь уйти из-под обстрела в спасительную тьму.

— Нужно поворачивать назад! — крикнул я, от души радуясь, что наша чайка шла почти в самом хвосте казацкой флотилии и не попала под обстрел. — Иначе сгинем все здесь напрасно!

— Погоди, — не согласился со мной Зубенко. Атаман выглядел на редкость спокойно, словно это и не его товарищей у него на глазах вбивали ядрами в воду. Разве что желваки на скулах выдавали истинное состояние куренного. — Подождём немного, хлопцы, — обратился он к казакам. — Мы в темноте стоим. По нам турки ядра швырять не будут. Может из разбитых чаек доплывёт кто. Хоть так поможем.

Я сконфуженно промолчал. Ну, да, не подумал немного. Вода в Днепре уже довольно холодная. Как-никак конец октября на дворе стоит, но проплыть пару сотен метров, тем более по течению, вполне можно.

Вот только, никого мы не спасли. Мимо, под мат и стоны уцелевших казаков, проплывали полупустые чайки, тыкались в борт щепой деревянные обломки, качались на волнах обрывки парусины. Живых не было. Некоторых на дно одетый доспех утянул, иных уцелевшие чайки, уходя от острова, подобрали. Выждав ещё немного, тронулись вслед за разгромленной флотилией и мы.

— Божечки мои! И что же теперь будет⁈ — захныкала с кормы одна из бывших полонянок. — Неужто опять в полон попадём⁈

— Я не хочу в полон, дядько Фёдор, — прижалась ко мне Настя. — Лучше в реку сигануть!

— Ничего, — попытался успокоить я девушку, невольно оглядываясь на постепенно сливающиеся со тьмой огни. — Запорожцам не впервой в такие передряги попадать. Уверен, они что-нибудь придумают. Нам главное от войска в темноте не отбиться. Хотя, далеко они уплыть не могли. Где-то рядом на ночёвку встанут.

Запорожцы, и вправду, далеко от Тавани уходить не стали, спустившись вниз всего на пару километров. Вытащили чайки из реки, разожгли костры, перевязали раненых. Настя, наконец, нашла себе дело, хлопоча возле раненых сечевиков. Ну, хоть за неё теперь полностью спокойным можно быть. Запорожцы люди простые, добро долго помнят. Так что девушка для них совсем своей станет. Вот только как теперь из турецкой западни выбраться?

— И что теперь делать будем, Порохня? — вторя моим мыслям поинтересовался Тараско, бессильно сжимая и разжимая кулаки.

— Старши́ны решат, — пожал плечами наш вожак, раскуривая люльку от костра. — Хотя раньше на левом берегу у басурман крепости не было. Теперь так просто не пройдёшь.

— А может бросить лодки, да напрямки, через степь? — завертел головой во все стороны Аника. — Отсюда же до Сечи недалеко?

— Недалеко, — криво усмехнулся Данила, пыхнув трубкой. — Ежели на коне, быстро добраться можно. А пёхом…. — Порохня хмыкнул, прищурясь, посмотрел на Анику. — Пёхом ты ещё быстрее дойдёшь. Видал, пока мы сюда плыли, отряды татарские всё время вдалеке крутились? Они тебя и встретят. Всё чин по чину: арканом на шею, плетью по спине. А может и саблей приголубят, если рожа твоя не понравится. Но то, вряд ли, — успокоил он вскинувшегося юношу. — Ты мужик крепкий, а им крепость эту поганую достраивать нужно. Не убьют они тебя.

Я усмехнулся, посмотрев на вытянувшееся лицо купеческого сынка. Нет, в целом я его понимаю. Кому охота гибнут или опять в неволю попадать в шаге от заветной цели? Тем более в штурме Варны он не участвовал и ни на что из добычи, лежащей в лодках, претендовать не мог. Так чего ему о чужом добре радеть? Своя рубаха она завсегда к телу ближе. Другое дело, ломиться сквозь степь поздней осенью пешком — дурость ещё та. Тут и без всяких татар в первую же ночь от холода загнёшься. Это у нас в чайках запас дров, под Варной взятых, есть. А на себе много ли унесёшь.

— А если одну из крепостей взять, да цепь разомкнуть? — поинтересовался Янис.

— Ишь, шустрый какой⁈ — невесело улыбнулся Порохня. — Да если бы это так просто было, неужто бы мы эти крепости терпели? Они же как кость в горле застряли и полной грудью дыхнуть не дают. Особенно теперь, когда третью на скале построили. Только в каждой крепости по нескольку сотен турок сидит, — наклонился он к литвину. — И пушек на стенах множество. С какого боку по реке не сунься, тебя с двух сторон расстреливать будут; с острова и с берега. Пороха у них много. А тут ещё цепь эта. Аккурат промеж двух крепостей и встанешь.

— А если с берега навалиться? — прищурился я, тыкая щепкой в костёр. — Ещё и пушки с чаек снять, да к крепости подтянуть. Нас намного больше. Неужто, не одолеем?

— Может, и одолеем, — пожал плечами Порохня. — А только к крепости ещё подойти нужно. Вокруг степь голая, со стен пушки в упор бьют, а за спиной ещё татарва крутится, да наскакивает. Пока к стенам дойдём, нас и уполовинят. А сколько ещё под ними полягут? Хорошо, если каждый третий на Сечь вернётся! А пушки? Слабые у нас для штурма крепостных стен пушки. Брешь за раз не пробьют, а в осаду садиться нам не с руки. Того и гляди, с Крыма или Джан-Кермена турки и татарва на помощь осаждённым подойдёт. Тогда совсем худо будет.

— Сурово, — покачав головой, признал Грязной. За то время, что мы из Варны до устья Днепра добирались, мой боярин почти поправился, хотя и ходил осторожно, стараясь резких движений не делать. — А если с другой стороны татарва навалится, да гарнизоны двух других крепостей в спину ударят, может и никто не вернётся.

— И так бывало, — философски пожал плечами Порохня. — Казак завсегда со смертью бок о бок ходит.

— Нужно было в Молдавию плыть, — насупился Аника. — Теперь сгинем ни за грош.

— Так, чтобы в Молдавию попасть, тоже мимо турецких крепостей пройти нужно, — не согласился с ним Василий. — Мы же в неё плыть от безысходности собирались. С запорожцами надежды куда больше было. Всё-таки войско.

Помолчали, подавленно смотря в отблески жалкого костерка. Я, напряжённо думал, лихорадочно перебирая в памяти сотни историй крепостных осад, которыми увлекался в своё время. Ну, не может всё так безнадёжно быть. Должен быть выход. В прошлом и не такие крепости брали! А если…

— Скажи, дядька Данила, — прервал я затянувшееся молчание. — А цепь эту, что реку возле крепостей перегородила, где-то рядом с рекой возле крепостной стены натягивают? Не будут же они её через всю крепость тянуть?

— Вестимо, не будут, — Порохня, хмыкнув в усы, выбил из люльки пепел и сунул её за пояс. — Наверняка ворот с цепью возле самой стены стоит. Вот только как ты в крепость попадёшь? Турки теперь вполглаза спать будут. По всей стене дозоры выставят.

— Дозоры, говоришь, — оглянулся я в сторону утонувшей в ночном мраке крепости. — Дозоры — это хорошо.

* * *

Утром все запорожцы собрались на берегу реки, чтобы решить, что делать дальше.

— Пошли, — позвал и нас какой-то сечевик, решительно махнув рукой. — Старши́ны всех на совет зовут.

— Почему не сходить, раз зовут, — степенно пригладил усы Порохня. — По всему видать спор промеж Старши́ны вышел, раз сечевиков сзывать начали, — пояснил он мне.

Ну, да. Мы же в походе сейчас. А в походе кошевой волен единолично решать, как дальше действовать. Да видно опять Бородавка с Сагайдачным к взаимному консенсусу прийти не смогли. Вот и решили на казацкий суд свой спор вынести. Хотя, может быть как раз наоборот. Что-то надумали, да только от собственного решения с души воротит. Вот и хотят, чтобы всё войско его поддержало, тем самым ответственность за него с ними разделив.

Тройка лидеров запорожского похода, залезли на одну из чаек, чтобы их было лучше видно почти трёхтысячной толпе. Я всмотрелся в мрачное лицо Яцко Бородавки, полюбовался кислой рожей Сагайдачного, скользнул мимолётно взглядом по насупившемуся Тискиневичу. Судя по увиденному, тут второй из моих вариантов более верным будет. Ничем хорошим с такими лицами нас порадовать не могли.

Ну, ладно. Посмотрим. Может, я просто нагнетаю?

— Други мои! — начал кошевой, как только все собрались. — Сами ведаете, что произошло. Перекрыли собаки неверные единственную дорогу цепью, да из пушек палят, грозя смертью лютой каждому, кто мимо крепостей их поганых пройти попытается. Вот и нам изрядно досталось, товарищи. Четыре чайки на дне Днепра лежат, две хоть и доплыли до берега, а не многим лучше будут. Почти полсотни наших сотоварищей погибло в той бойне лютой, что нам басурманы устроили, — Бородавка помолчал, давая запорожцам время осмыслить всю глубину постигшей их трагедии. Ответом ему была тишина. Молчат сечевики, скорбно опустив головы. Только окрепший ветер усы с чубами теребит, да волны о чайки ритмично плещутся. — Вот только есть ли на этом свете сила, что может казака остановить? — спросил, между тем, Бородавка, прожигая слушавших яростным взглядом. — Нет такой силы! Так вот, панове. Я думаю так. Дождёмся мы ночи, да ударим дружно на крепость турецкую Ислам-Кермен, а с реки к ней чайки подойдут, чтобы огнём из пушек своих товарищей поддержать. Возьмём крепость, опустим цепь, что реку перегораживает, да и пропустим чайки. Дело предстоит нелёгкое, хлопцы, — признался в конце своей речи, кошевой. — Но, если дружно насядем, да смерти не побоимся — должны мы нехристей одолеть.

Казаки загудели, обсуждая услышанное. Кто-то рвался в бой, призывая старейшин вести на крепость, кто-то выражал сомнения в разумности плана, говоря, что все мы под этой крепостью и поляжем.

— Этот план мы обсудили со всеми старейши́нами и куренными атаманами, — выступил вперёд Сагайдачный, поклонившись казакам. — Погибнут многие, тут спору нет. Да что там говорить, может так случится, что все мы у крепости этой поляжем, — обвёл он мрачным взглядом притихшее войско. — Но ляжем в бою, с честью, досыта кровушки басурманской пролив! Лучшего плана всё равно придумать нельзя, но если есть кому что сказать, то говорите. Или кто хочет на милость турок сдаться и ноги им целовать? Так тем с нами не по пути.

Крикуны смолкли, не найдя, что возразить обозному старши́не.

— Так что, хлопцы, есть у кого из вас другой план, как ворога одолеть, да мимо крепостей турецких до Сечи пройти? — ещё раз спросил кошевой, уперев руки в бока.

— Есть! — решившись, я выступил вперёд, почувствовав, как рубаха на спине покрывается липким потом.

— Тебе бы и помолчать можно было, Чернец — окинул меня мрачным взглядом Сагайдачный. — Не казак ты вовсе, да смутьян к тому же, чудом казни избежавший, — и махнул рукой, давая понять, что и слушать меня не собирается.

— Нет, ты погоди, Петро, — выступил вперёд Порохня. — Он хоть и не казак, но тоже участник похода, сам же о том толковал. Ворота Варны опять же вместе с тобой брал и бился там храбро. А, значит, и высказаться, как и любой казак может. То всё по закону, дедами нам заповеданными.

— К тому же, ту же Варну мы благодаря его совету малой кровью взяли, — поддержал Данилу Бородавка. — Голова у хлопца варит, а, значит, и выслушать его не грех. Вдруг ещё что дельное скажет? Иди, сюда, Чернец, да встать рядом, чтобы все тебя видели, — махнул он рукой, подзывая к себе. — Только попусту тут не мели, недосуг нам. Дело говори, раз есть что сказать.

Я залез на лодку, встал рядом с кошевым, окинул взглядом запорожцем. Под прицелом тысячи глаз сразу стало неуютно.

Вот зачем я опять высунулся? Хоть на воинском совете у запорожцев каждый участник похода высказаться право имеет, выскочек тут особо не любят. Особенно, если этот выскочка — чужак. Если моя идея не понравится, запросто могут и по шее надавать, невзирая на прежние заслуги. А ко мне, после убийства Гаркуши, и так отношение неоднозначное. Вот только кости уже брошены и отступать теперь нельзя.

— Я так скажу, казаки. Крепость нам брать, конечно, нужно, только не Ислам-Кермен, — я сделал внушительную паузу. — Там нас турки как раз и ждут. А мы пойдём к Казы-Кермен.

— Это чем же тебе Ислам-Кермен не понравился? — последовал ожидаемый мною вопрос из толпы.

— А он на левом берегу стоит, — хмыкнул я в ответ. — И там берег пологий. А вот Казы-Кермен стоит на правом, обрывистом.

— А зачем тебе обрыв-то понадобился? — вновь невольно подыграл мне всё тот же казак, вальяжно засунув руки за кушак. — Чтобы с кручи спрыгнуть, если крепость не возьмёшь?

Из толпы раздались ехидные смешки, поддерживая крикуна.

— Можно и спрыгнуть придётся, но это потом, когда дело сделано будет, — парировал я в ответ. — Но сначала ворот, что цепь на реке натягивает, разрушить нужно. И штурмовать для этого крепость всем войском совсем не обязательно. Ну, разве что для виду, чтобы внимание басурман отвлечь.

— Это как же ты тот ворот разрушить собрался, Чернец? — презрительно скривил губы Тискиневич. — Вылазка? Так к крепости, что по суши, что по реке, незаметно не подберёшься.

— А это смотря как подбираться будем, — не согласился я с войсковым есаулом. — Если умеючи, то могут и не заметить.

Я, глубоко вздохнул, невольно ёжась под перекрестьем взглядом многотысячной толпы и, стараясь не выдать волнения в голосе, приступил к изложению задуманной мной авантюры.

Глава 16

— Ну, что там, Чернец? Не пора ли?

— Не пора, — вздохнул я, прислушиваясь к всё усиливающейся канонаде. — Не даёт пока сигнала обозный старши́на. По всему видать, выжидает, когда совсем стемнеет.

— Да куда же больше выжидать? — не согласился со мной Мохина, поддержав Тараску. — Я и так дальше своего носа почти ничего не вижу. А там браты гибнут.

— Это ты не видишь, а турки непременно разглядят. Зря, что ли, они плот подожгли, да вниз по течению спустили? — окоротил молодёжь чубатый пожилой казак, Евстафий Корч (своё прозвище, по дошедшим до меня слухам в лице всё того же Тараски, Евстафий получил за то, что однажды почти двое суток под корягой просидел, от татарского отряда прячась) вольготно расположившийся у моих ног. — Сагайдачный — казак опытный. Раз велит ждать, значит, так тому и быть.

Я мысленно усмехнулся, соглашаясь с сечевиком. В полководческом даре знаменитого гетмана сомневаться просто глупо. Он потом всей своей жизнью это докажет. И в храбрости ему опять же не откажешь. И под Варной вместе со мной в самое пекло сунулся, и здесь за спинами казаков отсиживаться не стал, собственнолично вылазку на турецкую крепость возглавив. Эх. Ещё бы на меня лютым волком не смотрел, и совсем золотым человеком стал!

И, в данный момент, Сагайдачный безусловно прав. Я вгляделся в догорающий плот, застывший между чайками и Эски-Таваном. Мы сейчас из этой крепости, возвышающейся посередине Днепра, как на ладони видны. Заметят, что чайки к правому берегу поплыли и тут же своим соседям в Казы-Кермене об этом сообщат. Нет. Там и так, наверняка, гарнизон в полной боевой готовности стоит. Но зачем же усугублять? Нужно выждать. Откуда здесь в приднепровских степях туркам дров набрать, чтобы всю ночь плоты жечь? Да и Бородавка с запорожцами сейчас под Ислам-Керменом во всю старается, подготовку к решительному штурму изображая. Даже пушки с чаек снял да с собой прихватил. Должны внимание турок на себя отвлечь.

Во всяком случае, в главном, моя задумка уже удалась. Османы настолько в готовящийся штурм левобережной крепости поверили, что часть гарнизона из двух других крепостей на пароме в Ислам-Кермен перебросили. Если бы не пушки, хоть сейчас Казы-Кермен брать можно было бы. Вряд ли там в гарнизоне больше двух-трёх сотен бойцов осталось.

— Ничего, долго они плоты палить не будут, — подтвердил мои мысли Янис, третий и последний член нашего братства по веслу, решивший принять участие в вылазке.

Порохню Бородавка себе в помощь забрал, а Грязнова, хоть тот в бой и рвался, я под присмотром Настёны вместе с другими бывшими рабами оставил. Слаб ещё Василий Григорьевич, хоть на ноги уже и встал. Не дай Бог, опять рану разбередит. Да и староват он по крепостным стенам лазить. Случись что, где я ему замену найду?

Аника же, как и при взятии Варны, желания принять участие в наметившейся авантюре, не выказал. Он, похоже, как и всякий торговый человек, хоть кровавой драки и не боялся, но и возможности в ней поучаствовать, не искал. Ну, хоть за Настей приглядит. То же дело нужное. особенно если со мной что-то очень нехорошее случится.

— Убедятся, что мы тишком стоим, да успокоятся, — продолжил, тем временем, литвин, у которого на этот счёт было другое мнение. Если набег на Варну его никаким боком не касался, то тут о его свободе речь идёт. А в таких случаях он за чужими спинами отсиживаться не привык. — Тем более, что запорожцы громко вокруг крепости шумят. Отсюда, и впрямь, кажется, что всерьёз дело к штурму ведут.

Я согласился, радуясь про себя, что попал в число той четвёрки, что должна была одну из чаек к середине реки отогнать, а значит, прятаться на дне большой лодки, подобно остальным, мне было не нужно. По задумке турки должны были решить, что всё запорожское войско для штурма на берег высадилось, а лодки к середине Днепра отогнали, чтобы полоняников и добытое в Варне от татарских наскоков уберечь. А то, что в чайках кроме того ещё с полтысячи запорожцев лежит, им было знать совершенно необязательно. Так что разворачивающиеся возле Ислам-Кермена боевые действия, я мог довольно неплохо рассмотреть (благо турки, при наметившемся наступлении сечевиков, подожгли заранее выложенные перед крепостью костры, знатно осветив окрестности). Запорожцы, с готовностью ретировавшись под натиском пушечного огня со стен, теперь в свою очередь обстреливали крепость из чего только можно. Урона крепостным стенам это практически не несло, но смотрелось в сполохах бушующего огня довольно красочно.

— Пора, — прошептали у меня за спиной.

Отрываюсь от завораживающего зрелища, вглядываюсь в заскользившие чёрными тенями к противоположному берегу лодки.

Действительно, пора! Вот сейчас всё для меня и решится. Смогут запорожцы прорваться мимо турецких крепостей, выживу сам в предстоящей схватке и первую часть моего плана, задуманного ещё в Москве, можно считать выполненным. Лучшего чем Запорожская Сечь места, где можно будет спокойно переждать до смерти ЛжеДмитрия мне, пожалуй, и не найти. И искать там меня никто не будет, и до Руси не так уж и далеко.

Сажусь на скамью рядом с Тараско, налегаю на весло.

— Ну, с Богом, хлопцы, — перекрестился сидящий передо мной Евстафий, поставленный в нашей лодке за старшего. — Вёслами ровней гребите, без всплеска чтобы.

Ну, тут, конечно, он перестраховывается немного. Это каким же слухом обладать нужно, чтобы в этакой канонаде всплеск вёсел услышать? Здесь уж больше на глаза рассчитывать приходится, что тоже, пока, не очень актуально. Мы ведь для начала вниз по Днепру пошли, прочь от почти догоревшего плота. И тут я с Сагайдачным полностью согласен. Лучше, лишний километр протопать, чем раньше времени на глаза туркам попасться. Тем более, они вон ещё один плот подожгли и на цепи по течению пустить собрались. Бдительные, сволочи!

— Шевелись, казаки, шевелись, — пробасил между тем Корч. — Подналегли. И так в хвосте идём!

Подналегли, направив чайку в правому, слившемуся с ночной чернотой берегу. Некоторое время молча гребли, напряжённо вслушиваясь в незатухающий грохот пушек и мушкетов.

Мда. Разошлись запорожцы! Похоже, Бородавка решил весь свой запас пороха изничтожить, лишь бы всё достоверно выглядело. Поставил, так сказать, успех всего похода на одну карту.

Берег появился неожиданно, резко ткнув крутым обрывом в нос чайки. Так же молча вылезли на сушу, (благо с борта чайки как раз грудью в конец обрыва упираешься), молча слились с другими еле различимыми в ночи силуэтами.

— Все ли? — откуда-то сбоку раздался хриплый голос Сагайдачного.

— Все, батьку.

— С Богом, товарищи. К крепости тихо подходим, чтобы нехристи не увидели. И чтобы ни слова, покуда крики да пальба не начнутся. А там к стене бегите без оглядки. Спуску нехристям не давайте!

Ну, да. Напор и натиск — наше всё! Ну, и численное преимущество. Всего к правому берегу Днепра чуть более полтысячи запорожцев высадились, а османов, по подсчётам (надеюсь верным) не больше трёх сотен в недостроенной крепости осталось. Почти один к двум, в общем.

Вроде бы и хорошая арифметика получается, правильная, но, как в таких случаях говорится, дьявол кроется в нюансах.

Начнём с того, что соотношение штурмующих по отношению к осаждённым, по правилам того времени, должно было быть не меньше чем пять к одному. И это ещё при поддержке пушек и стрелков огненного боя, что осаждённым мешали активно отстреливаться. У нас же все пушки вон, на противоположной береге порох показательно изводят.

А вот у турок пушек хватает. Что в сторону Днепра, что в степь, не один десяток стволов хищно ощетинилось. И главное, всё вокруг крепости давным-давно пристрелено. Местным пушкарям и целится особо не нужно. Только ядра подносить успевай да незадачливых вражин пачками в землю утрамбовывай.

Ну, тут ещё ладно. С голой грудью на стены никто лезть и не собирается. У атакующих будет только одна задача; боем основную часть турецкого гарнизона ненадолго связать. Чтобы у басурман даже возможности не было сколь-нибудь значительные силы на выручку пушкарям к противоположной стене бросить. Чтобы дать хоть немного времени тем четырём десяткам смельчаков, что примут участие в дерзкой вылазке в крепость. А там уже всё от нас зависеть будет. Сможем незамеченными к крепости подобраться и на стену залезть, успеем пока враги не опомнились к вороту с цепью добраться да стопор вырвать — хорошо. Все чайки сразу на прорыв пойдут и выживших по возможности подберут. Так что слова о том, что со скалы в Днепр сигать придётся, шуткой не были. Иной возможности убраться относительно целым из Казы-Керменя после успешной акции, просто не было. А если не получится у нас дорогу запорожскому флоту освободить… Ну, тогда это меня волновать уже не будет. Пусть тогда у Бородавки, о том, что дальше делать, голова болит.

Собственно говоря, моя идея незаметно взобраться небольшим отрядом на стену и воспользовавшись внезапностью нападения и растерянностью врага, совершить диверсию, была не нова. К такому приёму с древних времён осаждающие постоянно прибегали. Вот только процент успешной реализации данной авантюры, был крайне низким. Севшие в осаду воины, как правило, идиотами не были и за подступами к собственным стенам, внимательно приглядывали. И, соответственно, встречали «дорогих гостей» со всем доступным им радушием. Поэтому и моё предложение запорожцы поначалу подняли на смех, от души потешаясь над наивным московитом.

— Ты, видимо, обезумел, Чернец⁈ — уже не скрывая издёвки, продолжил наседать на меня нынешним утром Тискиневич. — Как это — умеючи? По Днепру не подойдёшь. Турки с реки глаз не спустят и даже маленькую лодочку ещё издалека заметят и в щепу ядрами покрошат. Берегом? Так там степь голая! Турки даже траву вокруг крепости выжигают. Там не то что отряд, — подытожил войсковой есаул, — мышь незаметно к крепости не подберётся.

— А мы по той степи к крепости не пойдём. Мы её по дуге обойдём.

— С севера подобраться хочешь? Так и там у турок дозор во все глаза смотрит.

— Вот и пускай смотрит, — усмехнулся я в свою очередь. — А мы как к берегу Днепра севернее Казы-Кермена выйдем, там вплавь по течению к крепости и спустимся. Берег крутой. Если к нему вплотную держаться, с крепости ни один дозорный нас не заметит. А там поднимемся на берег возле самой стены, дождёмся, когда товарищи с другой стороны на крепость навалятся, внимание на себя отвлекая, и на стену залезем. Благо, турки крепость до конца достроить не успели и стены Казы-Кермена не высоки.

В общем, споров было ещё много, но откровенно глумиться над моей идеей прекратили. А в итоге, с небольшими доработками навроде отвлекающего штурма под командованием Бородавки и заклёпки по возможности пушек, держащих под прицелом Днепр, приняли к действию.

Тронулись, стараясь не споткнуться в темноте. Ну, хоть заблудиться не получится! Казы-Кермен, усыпанный яркими факелами-точками на стенах, служил отличным ориентиром. К нему поначалу и двинулись, постепенно всё больше забирая влево и обходя крепость широким полукругом. Остановились как раз напротив ворот, едва различимых несмотря на свет всё тех же факелов.

— Вам тут до поры стоять, — приобнял Сагайдачный Тискиневича. — Как Радко вернётся, выжди ещё трохи и наваливайтесь на ворота.

Войсковой есаул кивнул, молча приобняв товарища.

— Пошли.

Мы тронулись вслед, обнимаясь на прощание с остающимися.

— Удачи, — хлопнул меня по плечу Янис. В штурмовой отряд Сагайдачный бойцов лично отбирал и литвину, который даже казаком не был, места в нём не нашлось. Да что там говорить, если он и меня брать не хотел. Если бы идею с вылазкой именно я не озвучил, сам бы с основным отрядом остался.

— Я за ним пригляжу, — жизнерадостно фыркнул Тараско.

— Вот это меня и пугает, — со вздохом, парировал я в ответ.

На то, чтобы окончательно обогнуть крепость и выйти к Днепру с севера, ушло ещё с полчаса. Потоптались у обрыва, вслушиваясь во всплеск речной воды, поправили пояса с саблями и топорами, проверили мешочки с гвоздями для заклёпки орудий.

— Ступай, Радко, — развернулся Сагайдачный к одному из казаков. — Как раз, пока мы к крепости подберёмся, дойдёшь.

— Понял, батько.

Я проводил глазами растворившийся в темноте силуэт. Дойдёт. Лишь бы не заплутал в ночи. Ну, а как иначе? От крепости сигнал Тискиневичу не подашь. А так, как Радко обратно вернётся, он и ударит. Тут, главное, нам не оплошать и к тому времени у стен наготове затаиться.

— Ну, и нам пора. Бог нам в помощь. Если будет на то его воля, погуляем ещё в Сечи, а нет, так и умрём за веру Христову.

Сагайдачный, показывая пример, первым соскользнул с трёхметровой кручи, с головой окунувшись в воду.

— С Богом, браты, — зашептали со всех сторон.

Вода в реке вспенилась, принимая в себя десятки тел. Стиснув зубы, прыгаю и я, оттолкнувшись подальше от каменистого берега.

Вода оказалась на редкость холодной. Мда. Вот этот момент я в своих планах не учёл. Забыл, что на дворе уже давно не лето. Доплыть, конечно, доплыву, но как бы потом воспаление лёгких не схватить. Здесь эта болезнь лечится с трудом, забирая на тот свет почти каждого первого. Так что вся надежда теперь на то, что тело мне от прежнего носителя досталось молодое и здоровое. И на то, что у крепости мы не долго провозимся и быстро обратно на эту кручу вскарабкаться успеем.

— К берегу. К берегу плотнее жмитесь, — донёсся из темноты шёпот обозного старшины.

Ну, это Сагайдачный уже перестраховывается. Обрыв над головой естественным козырьком нависает, создавая слепую зону. Со стен Казы-Кермена нас увидеть просто невозможно. Другое дело — остров. Но и оттуда нас разглядеть практически нереально. Мы просто с берегом в ночном мраке сливаемся. Хотя наверху становилось всё светлее. Освещённая множеством факелов крепость медленно приближалась, каменной глыбой нависая над головой. Слишком медленно, на мой взгляд. Просто тело уже начало коченеть, наливаясь холодом.

Нет. Так не пойдёт! Я не для того бурю в Чёрном море пережил, чтобы в какой-то речушке утонуть.

Я ещё энергичнее заработал руками, стараясь хоть немного разогнать застывшую в жилах кровь, ускорился, скользя по течению вдоль берега и неожиданно резко ткнулся в прижавшееся к скале тело.

— Кого там несёт на мою голову⁈ — раздражённо фыркнули мне прямо в ухо знакомым голосом. — Ошалел? Доплыли уже. Цепляйся за камень. Скоро подниматься будем.

— Холодно, дядько Корч, — наплевав на гордость, признался я. — Ног уже не чувствую.

— Ты, что ли, Чернец? — заметно смягчился пожилой казак. — Потерпи. Кривонос уже на скалу залез и верёвку скинул. Недолго осталось.

Ай да, Кривонос! Ай да, молодец!

Я, конечно, сразу поверил этому невысокому, довольно невзрачному на вид запорожцу с изуродованным, сплюснутым набок носом, когда он заявил, что без проблем по скале подняться сможет. Мол, и склон не особо крутой, и высота всего несколько метров. С его Карпатами и сравнивать не приходится. Но то, что он так быстро справится, не ожидал.

Ждать, и впрямь, долго не пришлось. И пары минут не прошло, как настала моя очередь за верёвку цепляться. Сверху резко потянули, вытянув словно рыбёшку из реки, попутно хорошенько обтесав об шершавый берег. Я невольно охнул, цедя обними губами отборные ругательства, отполз в сторону, освобождая место для следующей жертвы садистов-рыболовов.

— Тише ты, — зло прошипел мне прямо в ухо Сагайдачный. — Турки прямо над нами. Услышат, все здесь сгинет. Ползи к стене. К ней прижмись.

Подняв голову, вглядываюсь в стену с примыкающей к ней башней. Несколько метров всего. По всему видать, сильно турок разорение Варны обозлило, раз они недостроенную крепость в борьбе с запорожцами задействовать решили. Это нам на руку. Вот только и нас заметить в любой момент могут. Тут хоть жмись к стене, не жмись. Всего делов-то; через край перегнуться да на её подножие взглянуть. Одна надежда. Не ожидают нас турки под стеной увидеть. Они дальше, за подходами к ней присматривают.

Дрожа от холода, подползаю к склонившем над двумя длинными жердинами Тараске. Растягиваем их в стороны, тем самым натягивая обрывки верёвки, выполняющие роль ступенек, распираем получившуюся таким образом лестницу специально приготовленными распорками. В итоге у нас получились этакие сухопутные ванты с выбленками.

А что? Дёшево и сердито. Всё лучше, чем с громоздкими лестницами с обрыва в Днепр прыгать, а потом их на тот же обрыв вытягивать. Так что мою идею запорожцы оценили и пять таких складных лестниц заранее перед вылазкой приготовили.

Возле этих лестниц мы и сгрудились, вслушиваясь в пальбу и ор продолжавших веселиться на противоположном берегу сечевиков. Молча отстегнули сабли с поясов, сжались в стену, стараясь как можно меньше выделяться на её фоне, застыли, страшась даже вздохом привлечь внимание турецких дозорных.

Время замерло, сочась по капле, словно влага в прилипшей к телу одежде. Тело всё больше цепенело, отдавая последние капли тепла холодному, ночному ветерку, тянувшемуся от реки. Ожидание становилось всё более невыносимым, напрочь смывая страх перед предстоящим боем и возможной гибелью.

Пусть так. Зато хоть согреюсь напоследок. А там, может, и выживу. Там посмотрим. Лишь бы Тискиневич не медлил. По моим подсчётам, Радко, к этому времени, до него уже добраться должен. Так чего войсковой старшина казаков в атаку не ведёт? Ждёт, пока мы все тут в водяные сосульки превратимся?

Дикий рёв сотен глоток прозвучал для меня райской музыкой, доставив почти эстетическое наслаждение.

Началось, наконец-то! Пришло время действовать!

Оглушительно грохнуло. Ого! Это, похоже, запорожцы прежде чем к стенам лезть из пищалей по защитникам крепости залп дали. Серьёзный ущерб противнику, таким образом, они, конечно, нанести не могли, но окончательно его вниманием завладеть, точно сумели. А нам это как раз и нужно.

— Лестницы, — вытаращив глаза, отчего его лицо приобрело черты киношного злодея, прошипел Сагайдачный, первым ухватившись за одну из них. — Быстрее!

Я резво бросился помогать, попутно настороженно поглядывая наверх; не заметили ли османы начавшееся прямо под ними движение, не целятся ли в нас из мушкетов и луков. Но бойницы были пусты. По всему видать, дозорные, о своих прямых обязанностях позабыв, в другую сторону на подступающих к воротам запорожцев посматривают.

Ну, и ладно. Я разве против? Я только за! Может получится на стену без лишних хлопот залезть.

Давя, всё же начавшие подниматься к горлу комки страха, лезу вслед за Тараской по одной из лестниц, шустро поднимаясь по слегка прогибающимися под ногами ступеням. Вот и край. Мой друг, яростно взревев, перескочил через огромную булыгу, венчающую недостроенную крепостную кладку и рванул в сторону, освобождая место для меня. Я скакнул следом, оказавшись на грубом деревянном настиле, лихорадочно крутанулся, оглядываясь по сторонам.

Крепость была небольшой. Отсюда, это особенно хорошо было видно. Собственно говоря, это и крепостью в полной мере назвать было нельзя. Невысокие стены сжимали в кольцо неровную каменистую площадку не больше сотни шагов в поперечнике; неказистые, явно построенные на скорую руку деревянные постройки, сваленные в кучи мешки, тюки, укрытые под хлипкий навесом бочонки и огромный с намотанной на него толстенной цепью ворот, стоящий у стены под соседней башней. В общем, турки к нашему приходу только основу будущей цитадели заложили. И только через полвека этот бастион значительно вытянется вверх, вторым поясом стен опояшется, пригородом прирастёт и в настоящий город-крепость превратится.

Сами же турки расположились на выложенных вдоль стен деревянных настилах, сгрудившись основной массой над массивными воротами в противоположном конце крепости. На нас эта толпа внимания пока не обращала, увлечённо расстреливая из пушек, фитильных мушкетов и луков, невидимых отсюда запорожцев.

Ну, это пока. Расположившиеся у недостроенной соседней башки османы, нас как раз заметили и дружно взревели, стремясь привлечь внимание остальных сил.

— Вперёд! — уже не понижая голоса проревел Сагайдачный, перепрыгивая через зарубленного им пушкаря. Нескольких турок, что перед атакой находились прямо над нами, застали врасплох и к тому моменту, когда я залез на стену, уже перебили. — Сметём этих, пока остальные не опомнились!

— К цепи прорываемся, хлопцы! — подхватил призыв обозного старшины Корч. — Нужно цепь опустить!

Ну да, чайки, что нас высадили на берег, затем вернулись к остальным. И сейчас, едва начался бой, со всей доступной им скоростью плывут вверх по течению, прижимаясь к нашему берегу в расчёте на то, что нам и цепь удастся опустить, и большинство пушек, что на Днепр смотрят, заклепать.

— Без нехристей! — проревел Мохина, влезший на стену вслед за мной. — На сабли басурман!

Мы бросились вперёд, оставив за спиной двух запорожцев, занявшихся тремя захваченными пушками. Оно, конечно, полностью испортить вражеские орудия не получится, но быстро расклепать их турки не успеют. Времени мимо проскочить, чайкам вполне хватит. Вот только цепь эта…

Быстро смести со своего пути с десяток османов, перегородивших дорогу к спуску вниз, к злосчастному вороту, не получилось. Всё же деревянный настил, по которому мы наступали, был достаточно узким, позволяя поставить в ряд не более трёх человек и одетые в доспех и хорошо вооружённые воины смогли вполне уверенно сдержать напор полуголых, вооружённых одними саблями запорожцев. Оказавшиеся на острие атаки Сагайдачный с Корчем буквально вгрызались в пятившихся под их напором врагов, но те отступали слишком медленно, окончательно сводя на «нет» эффект внезапности. Хлопнуло несколько выстрелов, отозвавшиеся криками боли среди казаков. Мимо, едва не срезав кончик носа, хищно просвистела стрела.

Проклятье! Малые размеры строящейся крепости сыграли против нас. И минуты не прошло, как мы в бой ввязались, а внизу уже целая толпа османов топчется. И их с каждой секундой их становилось всё больше и больше. Искрили фитилями мушкеты, щерились наконечниками стрел вскинутые луки, потали по лестнице на помощь почти перебитым пушкарям мечники.

Мда. Похоже, не вышло ничего с задуманной мной авантюрой. Не пробиться нам теперь к проклятому вороту! Там уже с полсотни осман топчется.

— Вперёд, хлопцы! — Корч, зарубив последнего из своих противников, кинулся к лестнице, ещё на что-то надеясь. — Ударим дружно!

— Куда⁈ — ухватил старика за рукав Сагайдачный, брызгая слюной. — Не пробиться нам к вороту! Половину пока спускаться будем, перестреляют, остальных порубят за зря!

— Так что же, не с чем бежать, атаман⁈ — поддержал Евстафия Тараско. — Там чайки уже на подходе, — махнул он в сторону реки зажатой в руке саблей.

— Погибнув, ты им не поможешь! — раздражённо отмахнулся от моего друга обозный старшина. — Хлопцы! Держи лестницу! Не давайте басурманам наверх подняться! Пушки клепайте! Может удастся ту цепь с чаек порвать.

Турок встретили примерно на середине подъёма, ударили, опрокидывая вниз на камни самых ретивых. В ответ вновь рявкнули мушкеты, выбивая казаков одного за другим.

Маты, хрипы, стоны, плач, всё это смешалось в какую-то жуткую, леденящую кровь от ужаса какофонию, замешанную на звоне и скрежете стали.

Я заскрежетал зубами в бессильной ярости.

Ну как, так-то⁈ Хорошая же задумка была! А теперь, выходит, все жертвы зря? Ещё и чайки опять под раздачу попадут. А там Настя, Грязной, Аника тот же! Не должно так быть! Должен быть выход!

Дико матерясь, посмотрел вниз и зацепился взглядом за навес с бочками, оказавшийся как раз под ногами.

— Дядько Корч, — окликнул я старого запорожца, увлечённо вбивающего в этот момент обухом топора гвоздь в запальное отверстие пушки. — А в бочках, что внизу стоят — порох?

— Порох. Не успели турки для него нормальный склад построить.

— Вот бы его взорвать. Их же там очень много. Глядишь, взрывом и ворот с цепью снесёт.

— Как же ты его взорвёшь? — озадачился запорожец, взглянув вниз. — Факел бросить? Так там навес.

— А если ядра скинуть? — пнул я ногой один из кругляшей, сложенных возле пушек. — Навес хлипкий. Насквозь его пробьют.

— А сверху потом ещё порох высыпать, — хищно оскалился, услышав моё предложение Тараско и хлопнул рукой по одному из мешочков с отмеренным пороховым зарядом для пушки. — Тогда наверняка взорвётся!

— Гей, хлопцы! — тут же загорелся идеей Евстафий. — Хватайте ядра да кидайте вниз на бочки с порохом.

— Ты что задумал, Корч? — вырвавшись из схватки на лестнице, подбежал к нам Сагайдачный.

— Порох внизу взорвём, — оскалился тот в ответ. — А заодно и ворот этот проклятый с места сковырнём. Глядишь, чайки и проскочат!

Навес, между тем, не выдержав ядропада, затрещал, покрываясь пробоинами. Казаки, следуя командам старого сечевика, схватились за мешки с порохом, вспарывая их и высыпая вниз содержимое.

Напор турок, почти пробившихся было наверх, сразу ослаб. Сообразив, что задумали их враги, османы бросились прочь, прячась за постройками.

— Забегали, вражьи дети! — заливисто засмеялся Корч, вскинув вверх сжатый кулак. — Взрыва испугались!

— Так и нам достанется, если взорвём, — озадачился Сагайдачный. — Тут никому не выжить.

— Уходите, — облизал я пересохшие губы, сам удивляясь своему безрассудству. — Моя задумка, мне и ответ держать. Чайки уже рядом. Подберут вас.

— Я с тобой, Чернец, — решительно заявил Тараско. — Одного убьют, другой факел кинет.

— Пусть так, — решительно мотнул головой обозный старшина и обернувшись к казакам, гаркнул: — Все в реку! Уходим, товарищи!

Запорожцы, пользуясь тем, что враг отступил, дружно ринулись к стене, один за другим прыгая в бездну.

— Уходи, Тараско, — рявкнул я на друга. — Незачем обоим погибать.

— Я друга не брошу, — мотнул он головой и дёрнулся, обернувшись на вскрик. — Мохина!

Молодой запорожец упал, держась за простреленный бок.

— Уходи, — повторил я, взяв в руку факел. — За Петро, присмотри. Он один не выплывет. Я следом.

— Ты главное выживи, Чернец, — проскрипел тот зубами, помогая подняться Мохине. — Обязательно выживи.

Я лишь кивнул, наблюдая за неловким падением в реку друзей, выждал немного, убедившись, что они всплыли и давая время хоть немного убраться от крепости, всмотрелся вдаль, различая силуэты подплывающих чаек.

— Дурак ты, Федька. Как есть — дурак! Более глупой гибели и придумать нельзя! И ведь сам вызвался!

Упрямо мотнув головой, я глубоко вздохнул, набираясь решимости, и, кинув факел вниз, тут же сиганул со стены.

Глава 17

Запорожская сечь в то время располагалась на острове Базавлук у места впадения в Днепр сразу трёх рек: Чертомлыка, Подпольны и Скарбны.

Мы добрались туда в начале ноября, появившись у острова ближе к полудню, вместе с первым выпавшим снегом. Впрочем, праздничного настроения это никому не испортило!

Загрохотали пушки, приветствуя вернувшихся из похода казаков, у пристани столпился народ, паля из пищалей и пистолей и размахивая клинками, басовито забубнил молитву пузатый поп, размашисто крестя вернувшееся воинство. Сечевики подналегли на вёсла, торопясь скорее добраться до острова.

— Эх, и загуляет сегодня Сечь! — в голове Тараски сквозило ничем не прикрытое предвкушение. — Вино да горилка рекой потекут!

— И ты загуляешь? — усмехнувшись, покосился я на него.

— А то! — расплылся в улыбке мой друг. — Нам с тобой, брат гульнуть сам бог велел! С галерного весла вырваться — удача немалая! А мы ещё и в удачном походе поучаствовать успели. Вот пристанем к острову, соберёт кошевой казаков на площади, да всё добытое по справедливости и поделит.

— Это как? — заинтересовался, сидевший рядом, Аника. В захвате Варны он не участвовал, но всем, что касалось денег, живо интересовался.

— Это дядько Порохня лучше моего объяснит, — почесал голову Тараско. — А по мне сколько не дадут, всё моё. На Сечи делёж честно ведут, без обману.

— Поначалу всё что в походе добыто, в общий кошт сносят, — не стал отнекиваться от объяснений Данила. — Кошевому, значит, на попечение. Ежели тебе что-то из захваченного тобой добра по нраву пришло, сабля там али доспех кольчужный, о том сразу говоришь. То в сторону отложат и, в счёт твоей доли, тебе и отдадут. Затем половину добычи отбирают на нужды Сечи и пожертвования церкви. То дело нужное и богоугодное, — категорически заявил запорожец, остановив начавшего было возмущаться Анику, — и среди казаков противников этому нет. Остальное делят на разные доли. Участвовавшим в походе сечевикам полагается полная доля, а зимовым казакам и прочим сотоварищам, что к войску христианскому примкнули — с усмешкой покосился Порохня на меня с Грязным — половинная. Оставшиеся в Сечи казаки также получат полдоли, а зимовые — пятую часть.

— Зимовые? — переспросил сидевший впереди нас Янис.

— Семейные казаки, что не в Сечи живут, а по паланкам, вокруг Сечи разбросанным, — пояснил литвину Данила. — Навроде той, где мы жинок из Туретчины вызволенных оставили. Ежели семейный казак ещё может в Сечь по делу какому прийти, но бабам там не место, — строго взглянул на меня Порохня, продолжая наш недавний спор. Очень уж мне не хотелось Настю, пусть и ненадолго, одну оставлять. Только клятвенное заверение Тараски, что девушке в паланке ничего не грозит, и убедило. — Ну, и пришлые недавно в Сечь, там же живут, но этим ничего не полагается. Сначала в поход сходи, да удаль в нём свою покажи, а уже потом и на долю в добыче рассчитывай.

— Это выходит, что Федьке и дядьке Василию долю дадут наравне с теми, кто в Сечи отсиживался? — скривил губы Аника, обидевшись за нас с Грязным. — Зря, выходить, они у городских ворот геройствовали.

— Так они не казаки, — пожал плечами Данила. — Хотя Чернецу Бородавка хотел полную долю дать. Да только после гибели Гаркуши не решился. И без того, многие тем, что Чернеца не казнили, недовольны.

— Ну, и ладно, — небрежно махнул я рукой. — Мне и половины хватит. Деньги в этой жизни не главное. Сегодня они есть, завтра уже нет. Была бы сабля в руке, да верные друзья рядом, и новую добычу возьмём.

— Вот это хорошо сказал, — одобрительно разгладил усы Порохня. — По-нашему, по-казацки!

О потерянных деньгах я, и впрямь, особо не жалел. Добычу в Варне мы взяли очень богатую и той доли, что причиталась мне, вполне должно было хватить на то, чтобы в Сечи пару лет безбедно прожить. Это, конечно, если по шинкам не кутить. Нет уж! Пускай запорожцы свою добычу быстро спускают. А мы народ бережливый.

Значительно больше меня волновало то, что я сам, того не желая, оказался сторонником Бородавки, противопоставив таким образом себя Сагайдачному.

И тут всё дело в том, что несмотря на грандиозный успех похода, положение Бородавки на должности кошевого атамана было крайне неустойчиво. Сторонники Сагайдачного не уставали повторять, что именно Пётр был организатором и идейным вдохновителем похода на Варну, и, если бы не его настойчивость, он бы вообще не состоялся. Напоминали, как противился кошевой этому на Раде, упирая в то, что осенью в море не ходят, как хотел повернуть на Сечь, после взятия Килии.

Как итог, победоносный набег на один из богатейших городов Причерноморья вместо того, чтобы поднять на недосягаемую высоту авторитет кошевого, существенно его уронил, завоевав множество сторонников его политическому оппоненту и извечному сопернику Петру Сагайдачному.

Печально всё это. Ведь вырвавшись из турецкого рабства вместе с Порохнёй, старым другом и сторонником Якова Бородавки, я тоже был автоматически зачислен в его приверженцы. Соответственно, отношения с обозным старши́ной с самого начала не заладились. А ведь именно Сагайдачный победит в этой борьбе и вообще на ближайшие пятнадцать лет станет самой влиятельной фигурой на Украине. И о какой-то поддержке с его стороны в моей борьбе за московский трон, теперь рассчитывать не приходится. Скорей уж наоборот, как бы на стороне моих врагов не выступил.

Ну, да ладно. Будем решать проблемы по мере их поступления. А пока определимся с планами на ближайшие восемь месяцев, то есть до начала восстания Ивана Болотникова. Я само собой, до лета пережду здесь. На Сечи, пожалуй, это будет даже безопасней, чем в монастыре. Кто в здравом уме исчезнувшего царя среди запорожцев искать станет? Тем более, что в Сечи нет привычки спрашивать пришедших на неё людей об их прошлом. Хм. Ну, почти нет. Я тут скорее исключение из правил. Немного засветился. А так к новоприбывшим здесь относятся гораздо проще Обычаи наши чтишь? В Христа веруешь? И слава Богу!

Да и рясу одевать теперь точно не придётся. Сбросить её потом, конечно, можно, но расстриги на Руси популярностью не пользуются и мои шансы найти сторонников, этот факт значительно поубавит.

Итак, решено, зимую в Сечи. Вернее, в одной из паланок, входящих в юрисдикцию запорожцев. В самой Сечи мне жить никто не позволит. Насчёт Насти я с Тараской договорился. Он её к своей матушке под Киев отвезёт, пусть там эпоху Смутного времени переждёт. В ближайшие годы на Украине гораздо спокойнее, чем на Руси будет. Может, и замуж за местного хлопца выскочит. Треть своей добычи ей отдам. По местным временам приданное богатое. А если не выйдет, то, придя к власти, к себе возьму, да среди дворян жениха найду. Названной сестрой самого царя многие не побрезгуют и даже на крестьянское происхождение не посмотрят.

Ну, а пока начну потихоньку дружбу с сечевиками заводить, да делать вид, что в Сечи навсегда остаться собираюсь.Кто знает, может и кого полезного для своего дела найду. Эх, жаль Тараско до весны с Настей под Киев уезжает. Но пара дней до его отбытия есть и со своими товарищами он меня за это время перезнакомить успеет.

Похоже одному мне здесь зимовать придётся, если, конечно, Порохню не считать. Янис отправится вместе с Аникой на Русь, там поляков, да литвинов в Москве много сейчас. Так что никто не удивится, если ещё один приедет, милостей у благоволящего к ним царя искать. Поживёт немного, обстановку разведает, а заодно с бывшим патриархом повидается. Литвину и Тараске перед самым прибытием в Сечь, я всё же решился открыться, и не прогадал. Двумя верными сторонниками стало больше.

Покидаем меня до весны и Грязнов, отправляющийся повидаться с сыном. Тот сейчас одним из полков в Смоленске командует. А что? Стратегическая должность! Мне бы сторонники в Смоленске точно не помешали.

Но главное, конечно, была всё же встреча Яниса с Иовом. Как он там? Живой ли? Надеюсь, что да. В той иной оставшейся в прежней жизни истории патриарх ещё больше года прожил. Надеюсь, что и в этой тоже самое будет. Старик на ЛжеДмитрия и бояр сильно обижен, да и завсегда сторонником Годуновых был. Вот пусть у него литвин рамотку о том, что я истинный царь возьмёт да мне весной в Сечь и привезёт. Это первейшим доказательством в мою пользу будет.

Пока я размышлял, пристали к острову. Сразу началась суета. Запорожцы разгружали наполненные до краёв чайки, переносили товары на площадь, скидывая всё в одну кучу, не забывая попутно обниматься с друзьями и рассказывать, привирая в три короба, о своих подвигах в походе.

— Ну, что, пошли в шинок, друже? — приобнял меня за плечи, широко улыбающийся Тараско. — Трофеи кошевой только завтра делить будет. А сегодня вся Сечь в загул уйдёт!

— На что же гулять, если свою доли мы завтра получим? — удивился я. — У меня и гроша ломанного в кармане нет.

— Сегодня шинкарь и без злотых нальёт сколько душе угодно. Он завтра своё возьмёт! — задорно рассмеялся мой друг и повернулся к остальным. — Вы с нами али как?

Грязной отказался, ссылаясь на не до конца зажившую рану, Аника остялся с ним, а вот Яниспошёл с нами, так что дальше тронулись втроём.

Пить мне откровенно не хотелось, но только Порохня, прощаясь, посоветовал Тараски сегодня держатся, намекнув, что это будет полезно для безболезненного вживания в местный социум… Ну, и к тому же в шинке можно и полезные знакомства завязать, которые пригодятся в будущем. Как говорится: попал в волчью стаю — вой по-волчьи!

Шинок оправдал мои худшие ожидания. Большая, покрытая соломой хата была переполнена. Казаки, набившись в неё словно шпроты в консервную банку, были повсюду: сидели на лавках, столах, полу, на земле возле шинка. Шум стоял невозможный. Со всех сторон горланили вразнобой какие-то песни, увлечённо спорили, ругались и обнимались, и дружно сходились лишь в одном; в требовании у шинкаря ещё горилки.

— Может, внутрь не полезем, а, Тараско, — попробовал остановить я казака, решительно направившегося к дверям переполненного заведения. — Там же духота невозможная!

— Ничего! — задорно заржал тот в ответ, деловито распихивая сечевиков. — Мы поближе к окну протиснемся!

— Холодно уже на улице, — поддержал его литвин, зябко поведя плечами. — В тепло хочу.

Я, тяжело вздохнув, поплёлся следом. Ладно. Зато хоть представление теперь буду иметь, как запорожцы гуляют. Душегубство у них даже во время пьянок под строгим запретом, так что ничего кроме головной боли на утро мне не грозит. Может, и познакомлюсь с кем поближе. Ничто так не сближает людей, как совместная пьянка.

Протиснулись. Внутри, и впрямь, было очень душно. Тараско, забыв о своём обещании насчёт окна, пробился к одному из столов и занял место уже дошедшего до кондиции сечевика. Того толпа бережно передала из рук в руки в окно. Там приняли, вынеся на свежий воздух.

«Как бы и меня так же не вынесли, » — проводил я бесчувственное тело взглядом, присаживаясь на край скамейки, рядом с Тараской. Янис примостился напротив, умудрившись втиснуться промеж казаков.

Тараску узнали. Посыпались приветствия, похлопывания по плечу. Передо мной бухнули большую глиняную, кружку, наполненную доверху подозрительной мутной жидкостью. Я, осторожно понюхав, скривился, чуть не задохнувшись от резкого противного запаха, шибанувшего в нос.

О боже! Как они это пьют вообще⁈

— Что принюхиваешься, московит⁈ — чуть не сбросив меня на пол размашистым ударом по плечу, дружески поинтересовался чубатый детина Валуевской комплекции. — Горилку не нюхать, её пить нужно! — подмигнул он мне, пьяно щерясь и потянулся за своей кружкой. — Давай выпьем, друже! Видел я, как ты у ворот Варны с янычарами на саблях пластался! Любо! Добрый из тебя казак выйдет!

— Так не хотят старши́ны его в казаки принимать! — возмутился сбоку Тараско. Он уже опустошил содержимое своей кружки и теперь тянулся к крупно нарезанным на столе кускам сала.

— Почему не хотят? — с пьяным азартом заинтересовался громила и залихватски опрокинув в себя пойло, уставившись на меня, на весь шинок поинтересовался: — Что не пьёшь, московит?

Я чертыхнулся, оказавшись под перекрестьем десяток глаз. Вот ведь привязался, чёрт чубатый.

— Рожей видать не вышел, — процедил я в ответ на первый вопрос, вызвав смех за столом и выдохнув, решительно опрокинул в себя дурно пахнущую жидкость. И задохнулся, изо всех сил пытаясь удержать застрявшее в горле вонючее пойло.

Да уж! Это явно не ключница делала! Перегонный куб тут похоже ещё не изобрели!

— Что, хороша горилка! — засмеялся старый казак с отрезанной мочкой на левом ухе и пододвинул ко мне миску с квашенной капустой. — Вон, капустой похрусти, хлопец. А в казаки мы тебя завтра сами на Раде кликнем. Нам тут старши́ны не указ. Мне про тебя Порохня уже говорил. Шибко ты ему люб, если он поруку за тебя держать хочет.

— Хороша, — согласился я с запорожцем сквозь набежавшие слёзы и продавив гигантским усилием воли своенравную жидкость внутрь. Потянулся к миске. — Вот только вонюча больно!

Вокруг весело засмеялись, подтверждая моё вливание в коллектив.

И вечер потёк своим чередом. Вокруг шумно гуляли, горланя песни, спорили о польской круле и новом русском царе, вспоминали старые походы и собирались в новые. Несколько раз вспыхивали драки, но драчунов быстро успокаивали и через минуту бывшие противники уже вместе пили, обнимаясь и горланя что-то о боевом братстве.

Я больше налегал на закуску, стараясь казаться значительно больше пьяным, чем был на самом деле и внимательно слушал краем уха новости.

Ну, что же, судя по всему, дела у самозванца пока идут неплохо. Во всяком случае, большого недовольства его правление в народе не вызывает. Что, впрочем, не помешает компании «Шуйский с сотоварищи» его в мае с трона сковырнуть. Но пока высовываться мне явно рано. Так что правильно я решил с рассылкой грамот от моего имени подождать. Толку будет от этого мало будет.

На подсевшего на место свалившегося под стол верзилы, сечевика, я сначала внимания не обратил. Запорожцам на месте не сиделось. Постоянно кто-то вставал, уходил, возвращался, кого-то просто выносили. Лица вокруг всё время менялись, сливаясь с общим фоном. Но в какой-то момент я буквально кожей почувствовал на себе недобрый, пронизывающий взгляд. Поднял глаза от кружки и мысленно чертыхнулся, всем нутром предчувствуя наступающие неприятности.

Сидевший напротив запорожец одетый в красную рубаху без ворота, пристально, практически не мигая, таращился на меня, словно желая загипнотизировать. Злые с прищуром глаза, крупный, волевой подбородок, шрам от сабельного удара, высунувшийся на край лба из-под густых волос. На вид лет тридцать, не больше, но по всему видать, что человек бывалый, опытный, на своём веку уже немало повидавший и не меньше повоевавший. Серьёзный такой дядечка и меня почему-то не очень любящий. Настолько нелюбящий, что даже на кружку горилки, перед ним стоящую, не смотрит.

— Ты что ли, Федька Чернец будешь, что к нам возле Варны приблудился? — спросил, как выплюнул, казак, вложив в свои слова максимум презрения.

— Ну, я-то Фёдор. И запорожцев я действительно под Варной встретил, после того как в шторм янычар вырезав, галеру захватил, — я уже понял, по тону своего врага, что добром нам не разойтись и юлить перед ним не собирался. Хамить мы тоже могём, вернее можем. — А ты что за рак с горы? Что-то я тебя, когда мы вдевятером у ворот Варны с толпой турок рубились, не видел. Дома, под жинкиной юбкой отсиживался?

Запорожец побледнел и, потянувшись, одним глотком осушил кружку, сдерживая ярость. Вытер усы, не закусывая и, продолжая сверлить меня глазами, представился: — Я Данил Щербина. Ты моего брата Гаркушу в Варне зарубил.

Ну, всё, приехали! Мне тут для полного счастья ещё кровной мести не хватало!

— Чернеца казаки неповинным признали, Щербина, — хмуро высунулся вперёд Тараско. Мой друг к этому моменту был уже изрядно пьян, но некоторую ясность ума сохранил: — Не можешь ты его опять на суд казачий выкликнуть. Не по обычаям это.

— Да какой суд? — звонко треснул по столу пустой кружкой Щербина. — С каких это пор запорожцы своего кровника в круг волокут? Казак сам за свою обиду постоять должо́н! Иначе и не казак он вовсе, а баба беременная. Этакому трусу впору юбку носить, а не саблю на боку.

Народ вокруг одобрительно загудел, полностью соглашаясь со сказанным, а какой-то вусмерть пьяный сечевик даже обминаться к Щербине полез, норовя расцеловать в обе щёки.

— Ну, так что, московит? — перегнулся ко мне через стол Данил, попутно оттолкнув упившегося казака — Готов за смерть Гаркуши ответ держать? Зелёных юнцов рубить, храбрости много не нужно.

Эк завернул! А то, что я и сам не старше его брательника буду, это ничего? Это скорее уж ты сейчас такого вот юнца зарезать хочешь.

— Ты, мил человек, хоть и во хмелю, а за языком следи, — на плечо Щербины легла тяжёлая рука Яниса. — Чернец свою храбрость не раз доказал. И под Варной, и в Тавани, и в бою на галере турецкой. То многие видели. И в том, что запорожцы с богатой добычей на Сечь вернулись, тоже во многом его заслуга. Это даже кошевой признал.

— Верно говорит! — неожиданно высунулся у меня из-за спины Евстафий Корч. — Если бы не Чернец, много сечевиков под Таванью осталось. И хоть Федька и не казак пока, но товарищ верный. И в Сечи он званый гость, а не абы нехристь какой. А потому и смертоубийства над ним творить не гоже!

Я в недоумении оглянулся на старого сечевика. Он то откуда здесь взялся⁈ Что-то до начала наметившегося конфликта с Щербиной, Корч мне на глаза не попадался. Наблюдал или просто вовремя в шинок зашёл?

— А я с ним как с ворогом и не поступаю, — набычился Щербина, резким движением плеча скинув руку литвина. — Я дело по чести веду, как среди лыцарства заведено. Я на честный поединок вызываю, хоть он и не ровня мне… Не казак он сечевой. Доблести его, что в походе на турку проявил, должное отдаю. Иначе давно бы зарубил как собаку, да плюнул на останки поганые! Ну, так что, московит, — развернулся Данил в мою сторону. — Примешь мой вызов, как у нас в лыцарстве водится, — запорожец хищно скривился и добавил издёвки в свой вопрос, — или за спину Корча спрячешься?

Медленно поднимаюсь из-за стола, мысленно проклиная свою горячность. Мог же тогда в Варне Гаркушу просто разоружить или ранить так, чтобы не смертельно? Мог, конечно, если бы гневу не поддался. Молодой казак на саблях был мне не соперник, да и на ногах, к тому моменту, еле держался.

И что мы поимели в итоге? Кучу проблем на свою дурную задницу, вот чего!

Сначала там же в Варне чуть не прибили, теперь здесь в Сече зарезать норовят. И что самое печальное, данное мероприятие вполне может получиться.

Нет, Иван Чемоданов из меня хорошего рубаку сделал, многому, из того, что сам умел, обучив. И эта наука мне уже не раз жизнь спасла. Вот только до настоящего мастера мне ещё далеко. На этот счёт я нисколько не заблуждаюсь. Ибо настоящее мастерство приобретается в сотнях кровавых стычек с жаждущим твоей смерти врагом. С настоящим врагом, а не той челядью, что в тренировочных поединках лишний раз и ударить посильней царевича боится, больше смерти, страшась, покалечить наследника престола.

У запорожцев таких проблем нет. Тут с младых лет в многочисленных схватках пластаются, даже в обучении не щадя ни себя, ни других. Недаром в 17 веке сечевики если и уступали в мастерстве владения саблей, то только признанным виртуозам сабельного боя той эпохи — полякам и венграм.

И, вызвавший меня на поединок Щербина, ту же школу прошёл и рубака среди запорожцев наверняка не последний.

Вот только выбора мне мстительный брат Гаркуши не оставил. Откажусь, и хоть сегодня из Сечи уезжай. Каждый встречный вслед плеваться будет и прежние заслуги не помогут. Это завоевать уважение этих людей трудно, а потерять — что высморкаться!

— Ну, пошли, коли не шутишь. — решительно мотнул я головой в сторону двери. — Покончим с этим поскорей, да я выпью. А то в горле пересохло.

Вываливаюсь вместе с пьяной, весело ржущей над моей шуткой толпой из шинка, скидываю на землю вслед за Щербиной тёплый жупан, оставшись в холщовой рубахе, тяну из ножен саблю, замираю, слегка покачиваясь, пока образовывается широкий круг из азартно галдящих сечевиков.

— Левый бок береги, — вполголоса советует оказавшийся рядом Корч. — То любимый удар у Щербины. Вроде в голову метит, а как саблю вскинешь, по боку и полоснёт.

Я кивнул, стараясь унять нервную дрожь. Вот ведь! Вроде не первый раз в бой иду, а привыкнуть никак не могу. Всё равно каждый раз страшно. Хотя, поединок — это немного другое. Тут ты один против врага выходишь; глаза в глаза. И нет рядом товарища, что в критический момент помочь может.

— Ну, что застыл, Чернец? — вышел Щербина в середину круга. — Или передумал?

Ага, передумаешь тут. Данная опция в связи со сложившимися обстоятельствами для меня просто не существует.

— Настю сбереги, — бросил я протрезвевшему Тараске и решительно шагнул навстречу казаку.

Бой не задался с самого начала. Мой враг, не размениваясь на прощупывание противника, сразу взвинтил темп, заставив уйти в глухую оборону. Я пятился, с трудом парируя сыплющиеся со всех сторон удары, смещался в сторону, пропуская рядом с собой свистящую сталь, отскакивал, не успевая отразить очередной выпад. И лихорадочно пытался найти хоть какой-то путь к спасению.

Нет, так дело не пойдёт! Совсем не атакуя, даже в шахматы не выиграешь. И плевать, что мой враг искуснее меня! Не настолько уж и искуснее, раз я всё ещё жив. А значит, шанс поймать его на ошибке всегда есть.

Отбив очередной выпад, пытаюсь контратаковать и охаю от резкой боли в левом предплечье. Вновь отступаю, чувствуя, как рука наливается болезненным жаром.

А вот это я зря! Теперь он меня легко дожмёт. Теперь ему лишь немного выждать нужно, пока я слабеть начну.

Вот только Щербина ждать не захотел. Наоборот, никак не прокомментировав удачный удар, запорожец ещё больше взвинтил темп, бешено пластая клинком воздух.

Проклятье! Я так долго не выдержу! Вновь отступаю, с трудом отбыв рубящий удар в голову и клинок противника резко соскальзывает вниз.

Как я отбил коронный удал Щербины, и сам наверное объяснить не смогу. Просто на автомате, не осознавая, что делаю, резко опустил саблю, остановив смертоносную сталь в последний момент.

Не ожидал такого и мой противник, замешкавшись буквально на мгновение. Но мне и этого хватило! Отбросив клинок противника в сторону, бросаюсь в отчаянном выпаде, коля словно рапирой. И тяжело опускаюсь на колени, с натугой втягивая в себя влажный воздух.

Глава 18

Проснулся я от головной боли, удушливым обручем стянувшей череп. Я невольно застонал и, превозмогая накатившую слабость, сел на лавке, служившей мне ложем в эту ночь. Попытался сглотнуть и не смог. Во рту полыхала пустыня, немилосердно выжигая внутренности. Меня затошнило.

Вот же! Явно вчера перебрал. А куда было деваться, если после победы над Щербиной, меня чуть ли не силком опять в шинок затащили? И даже из-под лавок казаки к кружкам потянулись, чтобы за мою победу выпить? В общем, на своих двоих я оттуда уже не ушёл.

— Очухался? — скрипнула дверь, полоснув лучом света по сумраку хаты и ко мне подошёл Порохня. — Эк тебя вчера развезло, — хмыкнул он с одобрением и, развернувшись, скрылся в потёмках. Характерно булькнуло. — На вот квасу выпей, — сунул мне казак в руки деревянный ковш. — Немного полегчает.

Я жадно приникнув к живительной влаге, в три секунды выдул весь ковш. Посидел немного, бездумно таращась в полусумрак и прислушиваясь к собственным ощущениям Вроде, и впрямь, немного полегчало. Во всяком случае, бушующий внутри пожар, удалось немного пригасить и тошнота почти прошла.

— Оно бы лучше горилки выпить, — заметил, между тем, Данила, заставив меня передёрнуться. — Да тебе нельзя. Нужно голову ясную иметь, — пояснил он мне, отбирая ковш. — Пошли во двор.

— Пошли, — обречённо прогнусавил я, чувствуя по голосу пожилого сечевика, что он всё равно не отстанет.

По-видимому, спокойно отлежаться, мне здесь не дадут. Вот только насчёт ясной головы, Порохня погорячился. Мысли словно жернова еле ворочаются.

Снаружи было довольно свежо. Я поёжился, вдыхая влажный, слегка отдающий гарью воздух, вздохнул, шагнув на сочащиеся влагой ошмётки снега.

Ни слова не говоря, казак подвёл меня к стоящей возле стены бочке, доверху наполненной водой и, разбив ковшом тонкую корку льда, зачерпнул.

— Снимай рубаху.

Слова протеста застряли в горле, натолкнувшись на непреклонный взгляд запорожца. Тяну через голову рубаху, стараясь не задеть туго затянутую рану на предплечье, топчусь возле бочки, поёживаясь на промозглом ветерке и чуть не реву, окаченный ледяной водой.

Процедура повторилась ещё пару раз, чуть не превратив меня в ледяную статую. Затем, сунув в руки кусок материи, казак завёл меня обратно в курень, усадив за стол.

— Давай поедим да заодно обсудим, кое-чего, Чернец.

— А что там обсуждать? — тяжело вздохнул я. Похмелье, не выдержав пытки ледяной водой, почти отступило, но настроение у меня от этого не улучшилось. — Думаешь будут проблемы из-за того, что я убил Щербину? Так он вроде сам меня на поединок вызвал. То многие видели. И одолел я его честно, у всех на глазах.

— Про Щербину ты забудь — пренебрежительно махнул рукой казак. — Это для дела даже хорошо, что он тебя на поединок вызвал. Теперь никто на Сечи не скажет, что ты плохой воин и саблей владеть не умеешь. Как-никак опытного казака зарубил. Да и выживет Щербина, скорее всего, если лекарь не врёт, — весело оскалился Порохня. — Грудь ты ему знатно проткнул, да по всему видать, не в том месте, где нужно было. Так что теперь у тебя лютый недруг в Сечи появился.

— Опять драться придётся? — тяжко вздохнув, поинтересовался я.

— Не придётся. Дважды за одну обиду на поединок вызывать, не по обычаю будет. Лыцарство такое не одобрит. Так что о Щербине, пока, забудь. Тем более, что ты его на лавку надолго уложил. Хорошо, если к весне на ноги встанет.

— А что тогда? — не понял я, куда клонит Данила. — Думаешь, меня при дележе добычи могут обойти?

— Об своей доле ты Чернец, не волнуйся. Там всё честно будет. Сегодня же и получишь сполна всё, что за своё участие в походе заслужил. Но сначала нужно в церковь сходить, там отец Иннокентий за упокой души погибших в походе службу вести будет. Хоть все и знают, что ты чуть было монахом не стал, но то, что в вере крепок, показать будет не лишним.

— А зачем? — удивился я.

Дело в том, что хоть Сечь и являлась в этих краях оплотом христианской веры, но отношение к посещению церкви и соблюдению религиозных правил и обрядов было довольно терпимое. Хочешь зайти в церковь помолиться — идти, мимо пройдёшь, ну и пёс с тобой. Твоя душа — тебе, на том свете и ответ перед Богом держать. Остальным до этого дела нет. Лишь бы крест на шее носил да имя Христово открыто не ругал.

— А ты думаешь, зачем тебя Тараско в шинок вчера потащил? — усмехнулся Данила. — Нет. Удачное завершение похода отпраздновать — это дело нужное. Но главное, он товариществу тебя показал, сечевиков к тебе расположил. Он ведь, пока вы там гуляли, многим о тебе рассказал; о том, сколько ты пользы в походе принёс и как несправедливо с тобой старши́на обошлась. Да и мы с Грязным с сечевиками знатно посидели. Здесь ещё помнят, как он с татарвой рубился, — Порохня усмехнулся в усы и со значением добавил: — А сегодня казакам по ковшику поднесут, а заодно об обещании за тебя на Раде слово кликнуть и напомнят. Так что готовься, Федька. Быть тебе сегодня в запорожцы принятым.

Здрасти. Вы пицу заказывали? Нет? Всё равно мы идём к вам!

Похоже Порохне и Бородавке и заняться больше нечем, ктоме того как меня в казаки пропихнуть. И моего мнения по этому поводу отчегото никто не спрашивает.

— А разве не старши́на решает, когда и кого в казаки принимать? — осторожно поинтересовался я.

— Старши́на, — согласился Данила. — И, если бы они все против были, ничего бы и не вышло. Сагайдачный, Тискиневич, да Барабаш, что войсковым писарем недавно выкликнут был, и впрямь, против тебя будут. Что Григорий, что Дмитрий, сторонники Петра. Его в кошевые кликнуть хотят. А значит, все, кто сторону Бородавки держат, им не по нраву будут. Но сам кошевой атаман и войсковой судья Евстафий Стеблевец казаков, что про тебя на раде выкликнут, поддержат. Ты, главное, молча стой до поры, — внушительно пробасил казак, грохнув кулачищем по столешнице. — Если обвинять в чём будут, не отвечай, а вот как я выступлю да перед лыцарством за тебя поручусь, то тебе сигнал будет. Поклонись казакам и скажи: — «Мол, если тебя достойным в казаки принять не считают, то и награды за поход тебе не нужно. Жертвуешь, мол, половину своей добыче церкви, чтобы помолились за упокой души казаков из похода не вернувшихся. А другую половину, пусть шинкарям отдадут, чтобы казаки могли сегодня бесплатно также своих товарищей помянуть». Понял ли?

И ведь даже не сомневается в моём ответе. Ладно. Казаком я буду или вселенским патриархом, не так уж и важно. Всё равно ближе к весе «погибну». Так зачем с Порохнёй отношения портить?

— Понял, дядька Данила. Как не понять, — грустно улыбнулся я.

Всё-таки оттуда из будущего как-то по-другому представлял я себе Запорожскую Сечь и жизнь казаков. Более прямой и открытой, что ли. Без подковёрной борьбы свойственной другим государственным формированиям. Так нет. И тут всё как у людей: интриги, поиск сторонников, подкуп электората. Видимо не могут люди без этого и даже в первобытном племени обязательно начнётся борьба за власть.

— Да ты не бойся, Чернец, — по своему интерпретировал выражение моего лица Порохня. — Твоя доля за тобой и останется. Не примет отец Иннокентий твоего пожертвования. Ещё и старшину пристыдит. А там и старые сечевики своё слово скажут; всколыхнут хлопцев.

Надо же, какие бескорыстные священники в В Запорожской Сечи служат! Или это на отца Иннокентия Бородавка с Порохнёй надавили? Впрочем, какая разница? Главное, что всё моё при мне останется. Хоть за богатством я сильно не гонюсь, а лишними деньги, что мне за поход причитаются. точно не будут. Тут и к предстоящему в следующем году походу снарядиться нужно, и казаков в свой отряд привлечь, и Насте что-то для безбедной жизни выделить.

Возле церкви встретили, топтавшегося у входа Грязного. Тот оживился, заметив нас, бодро затрусил навстречу.

— По здорову ли, Фёдор? — участливо поинтересовался боярин, мазнув глазами по раненой руке. — Заждался я тебя.

— По здорову, — усмехнулся я в ответ. Ишь какой заботливый. Наверняка последними словами себя костерит, что без присмотра меня вчера оставил. И то, что предотвратить поединок он всё равно бы не смог, в расчёт не принимает. Старой закалки человек! — А где Янис, Тараско, Аника?

— Так на струг купеческий грузятся. И Настя с ними. По Днепру до самого Киева доберутся. А оттуда уже кто куда. Я в Смоленск, Тараско с Настей к нему на хутор, а Янис с Аникой на Москву подадутся. Всё как с тобой обговорено было, — солидно заключил Грязной.

— А что так спешно? — неприятно удивился я. — И не попрощались даже.

— Так купцы спешат. Расторговались вчера с кошевым, добычу, что мы в Варне взяли, на струги погрузили, вот теперь до того как морозы ударят, до Киева добраться торопятся. Дорога нелёгкая, пороги по пути опять же. Ну, и мы с ними сговорились до города вместе добираться. Государь, — понизив голос, продолжил Грязной, заметив, что Порохня прошёл вперёд. — Могу ли я что-то обещать от твоего имени людишкам, на которых сынок мой, Тимоха укажет?

— Обещай, — кивнул я, соглашаясь. — А Тимохе передай, что, как трон себе вверну, быть ему думным боярином. Да и весь род твой возвышу, как обещал.

Бывший опричник приложил руку к сердцу, не решаясь кланяться на виду у спешащих в церковь казаков.

— Когда вернуться думаешь?

— Так весной, государь, — почесал голову Грязной. — Зимой до Сечи добраться трудно. Купцы не поплывут, так как добычи ждать не приходится, а степью добираться, только сгинуть без пользы.

— Хорошо, — кивнул я, соглашаясь с доводами боярина. — Только помни о мае. Я и Янису о том говорил. Чтобы в марте, крайний срок в апреле здесь был. Потом события как кони дикие понесутся. Не успеешь за узду ухватить, потом не догонишь.

— Буду, государь, — вновь приложил руку к сердцу Василий. — Дозволь идти. Купцы ждать не будут.

— Ступай. Удачи тебе, Василий Григорьевич.

— Береги себя, Фёдор Борисыч.

Я ещё немного постоял, провожая взглядом Грязного. Ну, вот и всё. Своих людей в Москву и Смоленск заслал. Теперь остаётся только ждать. Как вернуться, хоть что-то прояснится.

— Чернец, чего встал? — оглянулся на меня Порохня. — Пошли. Отец Иннокентий уже службу начал.

Я мотнул головой, отгоняя прочь невесёлые мысли и решительно вошёл в храм.

Церковь была набита казаками. Дородный, одетый в роскошную ризу поп уже начал службу, тягуче выговаривая слова молитвы.

Запорожцы — люди глубоко верующие, но при этом отношение к церкви у них довольно своеобразное.

С одной стороны, трудно найти более ярых ревнителей православия. Сколько казаков погибло, сражаясь за неё, сколько сгинуло на чужбине, отказавшись сменить веру? И не скупились при этом, возвращаясь из удачного похода, добровольно жертвуя в пользу церкви половину своих доходов. Половину! В то время как в Европе римский папа положенную ему десятину зачастую лишь под угрозой отлучения выбивал.

С другой стороны, трудно найти среди православных в то время людей так наплевательски относящихся к церковным службам и ритуалам. Глубоко верующие, запорожцы были нечастыми посетителями находящейся в Сечи церкви, ограничиваясь благословением батюшки перед походом и поминальной службе о погибших. А о том, чтобы заставить соблюдать какие-либо посты и мечтать было нельзя. И вместе с тем, в случае нападения на Сечь, в первую очередь именно церковь они были готовы отстаивать до последнего, умирая у её порога.

Я встал в стороне, размашисто перекрестившись и огляделся по сторонам. Вся сечевая администрация была уже здесь, заняв место в первых рядах. А вот простых казаков было не столь много. Очевидно, многие ещё не пришли в себя после вчерашнего загула. Или уже поправляли здоровье, через силу доковыляв до шинка.

Ну, и ладно. Если церковную службу кто-то и проигнорировал, то к наметившемуся после неё дележу добычи, все соберутся.

Так и оказалось. Получив благословение от отца Иннокентия, все дружной толпой направились на площадь. Старшины вышли на середину, со всех сторон начал дружно подтянулся народ. Бородавка, немного постоял, выжидая, пока хоть немного спадёт поднятый сечевиками гвалт и поднял булаву.

— Товарищи, — окинул он взглядом притихшую толпу. — Мы славно погуляли в последнем походе. Взяли на щит Аккерман, Килию, Варну. Теперь на всём западном побережье Чёрного моря басурмане дрожат от страха только при одном упоминании о запорожцах. А ещё товарищи мы взяли в этом походе столько добычи, сколько никогда ещё до этого на Сечи не брали! — кошевой прервался, пережидая одобрительный рёв запорожцев. Вверх взметнулись сабли, хлопнули выстрелы из пистолей. — А ещё панове, мы на обратном пути смогли прорваться сквозь цепь, выставленную османами поперёк Днепра. Не только прорваться, но и изрядно разрушить турецкую крепость Казы-Кермен, утерев тем самым нос собаке-султану, захотевшему не пустить нас обратно на Сечь! — Бородавка выразительно потряс булавой под ещё более громкий рёв сечевиков. — Товарищи! Настало время поделить между собой добытое ратным трудом. Честно, по совести, как Христос нам заповедовал! — Яцко обвёл орлиным взором ревущую толпу и продолжил: — Тем, кто хотел взять себе что-то из взятых им на саблю трофеев, уже взял вчера в счёт своей доли. Остальное, как водится, мы сбыли купцам, превратив в звонкую монету. Пусть войсковой писарь, Игнатий Барабаш отчитается в полученной им выручке, — кошевой чуть повернулся и поклонился в сторону войскового писаря.

Вперёд вышел уже довольно пожилой, худой, неброско одетый казак. Поверх серой рубахи наброшен суконный кафтан, синие шаровары, поверх яловых сапог, традиционный чуб, свисающий на гладко выбритой голове, седые, но ещё густые усы, свисающие до плеч.

— Значит так, ребятушки, — пробасил он неожиданно густым, сочным голосом, разительно диссонирующим с его комплекцией. — После расчёта с купцами мы получили 80 тысяч золотых монет, — вокруг охнули, поражённые гигантским размеров суммы. — Половина, как водится, будет пожертвована церквям и монастырям, дабы процветали они и хранили веру православную, пятая часть пойдёт в кошевую казну на нужды Сечи. Остальное делится между участниками похода и сечевыми казаками, что Сечь запорожскую от ворога в это время охраняли. Итого каждый казак, участвовавший в походе, получит по 16 золотых, а сечевые казаки, что в походе не участвовали по 8 золотых.

Запорожцы сдержанно загудели. Сумма для тех времён была немалая. Скажем на один золотой можно было три коровы купить. Я же озадаченно почесал затылок, соображая. Это откуда же у простых купцов такая огромная сумма да ещё в звонкой монете при себе оказалась? И главное, вовремя как. Как раз к возвращению запорожцев с похода на Варну.

Случайность? Даже не смешно! А значит и сам поход в Болгарию был не случаен. Кто-то за него Сагайдачному хорошо заплатил. И этот кто-то точно не польский король. У Сигизмунда в сокровищнице уже давно мышь повесилась. Уж не иезуиты ли? Мало им смуты в Московском царстве, решили ещё и Турцию пощипать? По всему видать, святые отцы решили сыграть по-крупному и на мелочи размениваться не собираются.

— Деньги эти кровью казацкой пропитаны, — раздался голос из толпы, перекрывая одобрительный гул предвкушавших получение звонких монет запорожцев. — Что это за кошевой, что столько хлопцев зря на обратной дороге положил?

Сечевики замерли, недоумённо переглядываясь между собой. Я, бросив быстрый взгляд, поймал довольную улыбку Сагайдачного. Вот рубль за копейку даю, что без его участия этот выкрик не обошёлся! А значит, и продолжение задуманного им спектакля, мне скорее всего не понравится.

— Это кто там меня хает? — нахмурился Бородавка. — Выйди в круг, да прямо в глаза скажи, а не лай из-за спин, будто пёс из-под забора.

В центр, раздвигая в стороны сечевиков, вышел коренастый казак средних лет с засунутым перначом за поясом. По всему видать, атаман одного из куреней, входящих в запорожское войско. Встал рядом со старши́нами, расправил пышные усы, поклонился, и заявил, строго глядя на кошевого:

— Я товарищи так мыслю. Если ты удачно казаков в поход сводил, да знатную добычу там взял, то хвала тебе за это и низкий поклон, — куренной атаман демонстративно поклонился в сторону кошевого. — Вот только зачем же на обратной дороге столько хлопцев понапрасну губить?

— О чём ты, Грицко? — навис над куренным Стеблевец. — Если о казаках под Таванью погибших, так кто же знал, что турки засаду по возвращению устроят? К Чёрному морю мы спокойно прошли.

— А на то и атаман, что, если не знать, так догадываться должен! — выразительно махнул в ответ Грицко. — Товарищи ему жизни свои доверили в поход за ним пойдя. Уму его доверились, да голове ясной! А он что? — куренной выразительно посмотрел на внимательно слушавших его запорожцев, сделав эффектную паузу. — Нахрапом хотел мимо острова проскочить, разом. Вместо того чтобы сначала одну чайку вперёд послать, да всё как следует разведать! А ведь ему советовали так поступить!

— Правильно говорит! Без оглядки мимо турецких крепостей поплыли, все разом, вот кровью и умылись!

Я вгляделся в помрачневшего Бородавку, перевёл взгляд на уже не скрывающего своего торжества Сагайдачного и понял, что сегодня мне запорожцем, пожалуй, всё же не стать. И вообще, лучше мне сегодня на Раде не отсвечивать. Выгадать я теперь здесь, уже ничего не выгадаю, а вот огрести, если что, по полной могу.

Ясно же что этот концерт был заранее подготовлен и отрепетирован. И зная не понаслышке знаменитого гетмана, можно было не сомневаться, что сегодня он сделает ещё один шаг к власти. К власти над всей Украиной, которую не выпустит из цепких рук в течении полтора десятка лет.

Яцко Бородавка мне нравился. Правильный казак, прямодушный, храбрый, не умеющий хитрить и вести подковёрную борьбу. Но именно поэтому он и был обречён в этой борьбе с Сагайдачным. Сегодня он проиграет в борьбе за влияние в Запорожской Сечи, а в 1619 уступит Сагайдачному и в схватке за гетманскую булаву. И это поражение уже будет стоить ему жизни.

Хотя, посмотрим. Я к тому времени или укреплюсь на русском престоле, либо в тесную могилу лягу. И в первом случае попробую поддержать Бородавку в его неравной борьбе. Кто знает, может имея такого союзника, он сумеет склонить чашу весов в свою пользу? Ну, а пока, что имеем, то имеем.

— Это кто же так ему советовал? — усомнился в словах куренного Балабаш.

— Я советовал, — со вздохом признался Сагайдачный. — Очень уж мне эта новая турецкая крепость не понравилась. И сами турки затаились, будто вымерли все. Даже факелы у стражи на стене не густо горели, — обозный старши́на покосился в сторону кошевого и притворно вздохнул: — Вот и предложил я батьке сначала разведать всё и уже потом дальше плыть. Ночи сейчас длинные. Времени на разведку достаточно было.

Бородавка ещё более помрачнев, ничего на это обвинение не ответил. Значит, и вправду, Сагайдачный ему разведку предлагал. Хотя, чему я удивляюсь? Не будь он талантливым полководцем, таких высот в своей жизни не достиг бы.

— Вот и я о том, — правильно истолковал молчание кошевого Грицко. — Понапрасну полтыщи казаков загубили. Вот я и спрашиваю вас панове, нужен ли нам такой кошевой?

— Не нужен! Правильно говоришь, Грицко! Он и против похода поначалу был! Это Сагайдачный на Варну идти придумал! — взревели со всех сторон. — Клади булаву, собачий сын! Клади, пока, не прибили!

Бородавка молча поклонился и, сложив булаву, отступил в толпу.

На то как выдвигали в кошевые атаманы Сагайдачного, я глядеть не стал. А смысл? То что именно его изберут, даже дураку понятно. Лучше я к причалам пойду. Вдруг купцы ещё отплыть не успели? И с друзьями попрощаюсь, и к самим купцам повнимательнее пригляжусь.

— Чернец! Постой. Куда так спешишь? Мне поговорить с тобой нужно.

— И о чём нам с тобой говорить, пан Станислав?

Я невольно морщусь, совсем не радуясь внезапному появлению спасённого мной поляка. И чего его принесло? С той самой поры, как мы на галере с ним расстались, умудрялся мне на глаза не попадаться, а тут сам чуть ли не обниматься лезет. Ещё и русский язык «внезапно» вспомнил. Странно это как-то.

— Так поблагодарить за своё спасение хочу, — ещё больше оскалился лях. — Если бы не брошенный тобою канат, я бы с кандалами на руках далеко не уплыл.

О как! Это он что, только теперь понял? Как-то я таким внезапным озарениям не очень доверяю. особенно если учитывать, что он знает, кто я есть на самом деле. Эх! Жалко Грязной под Варной ранение получил. Сейчас бы я с поляком не разговаривал.

— А ещё прощения попросить, — решил окончательно добить меня поляк. Это когда такое было, чтобы благородный шляхтич, будь он даже трижды не прав, перед поганым москалём стал извиниться? Может он отравился чем или головой ударился? Мне даже как-то неловко перед ним за его же извинения стало. — Злой я тогда сильно был, что вы товарищей моих в море тонуть бросили, — продолжил, между тем, извиняться Чаплинский. — Вот и набросился на тебя понапрасну.

— Ладно, пан Станислав, — кивнул я, желая отвязаться от неприятного собеседника. А о чём мне с ним говорить, если в его искренность я ни на грош не верю? Ясно же, что Чаплинскому от меня что-то нужно, раз он ни с того, ни с сего, со мной захотел помириться. — Я зла на тебя не держу. Сам товарищей с которыми за одним веслом сидел, потерял. А сейчас прости, я спешу.

— Постой! — не дал мне далеко уйти поляк, бесцеремонно схватив за руку. — Я хочу загладить свою вину, Чернец. Приходи сегодня в шинок. Их горилка, жуткая гадость, но шинкарь обещал мне две бутылки отличного вина из самой Италии.

Ага, сейчас. Менее подходящей компании для совместной попойки, чем стоящий передо мной поляк и придумать трудно. Ничем хорошим для меня она точно не закончится.

— Благодарю, пан Станислав, но после вчерашнего я дал обет трезвости. Боюсь, что это вино вам придётся выпить без меня.

Я развернулся, выдернув руку, но уйти мне вновь не дали.

— Ты отказываешься от приглашения сделанного шляхтичем⁈ Ты в своём уме, московит⁈

Ну, вот. Вот и истинное лицо сквозь напяленную маску вылезло. Вон как его перекосило.

— А мы с тобой не в Польше, лях.

А чего с ним церемонится? Понятно же, что подляну мне готовит. Но одно радует. Не сообщил чаплинский никому, котоя есть на самом деле. В свою игру играет.

Чаплинский не ответил, резко развернувшись ко мне спиной. Я смотрел ему вслед, пока поляк не скрылся в толпе проходивших мимо казаков.

Глава 19

— Бог в помощь, Чернец! Давненько не виделись!

Я повернулся на голос и напрягся, почувствовав недоброе.

С крутого склона, на засыпанный талым снегом берег, неспешно спускались четвёрка воинов, беря меня в полукруг.

Распрямляюсь, отступаю в сторону от самодельной удочки, со вздохом кладу руку на рукоять сабли.

Порыбачил, называется! И чего мне в хате не сиделось? Хотя, конечно, сколько ещё в ней сидеть можно? И так не знаю, как зиму перезимовал. До того тоскливо, хоть волком вой.

В общем, после смещения в прошлом году из кошевых Яцко Бородавки и, как следствие, неудачной попытки поверстать меня в запорожцы, пришлось мне из Сечи уехать. В ней ведь по обычаю только сами казаки постоянно жить могли, а остальные только так, наездами. Вот и переселился я в Самарскую паланку (небольшую, обнесённую деревянным частоколом слободу, построенную в пяти верстах от впадения реки Самары в Днепр). Здесь стоял небольшой гарнизон из запорожцев во главе с назначенным кошевым полковником, жили зимовые, то есть семейные казаки, не пожелавшие войти в «товарищество», и такие как я, не заслужившие пока этого права и находящиеся на «испытательном сроке».

Поселился я, по совету Данилы, у всё того же Евстафия Корча. Старый казак зимовать в самой Сечи не любил, предпочитая пережидать морозы в собственной хате, что построил ещё в молодости в паланке. Пары монет вполне хватило, чтобы встать у Евстафия до самой весны на полный кошт, включающий в себя крышу над головой, немудрёное пропитание и долгие истории о былом длинными зимними вечерами. Ещё за два дуката опытный рубака каждый день пластался со мной на саблях, обучая различным хитрым приёмам, выученным им за долгую жизнь. К моему обучению Корч подошёл серьёзно, не давая заезжему московиту спуску, ибо, по его словам, на мой бой с Щербиной, ему даже глядеть тошно было.

И всё же долгая зима с её однообразием вымотала до предела, заставляя ломать голову в поисках досуга. В охотничью артель меня не взяли, рыбачить на Самаре под сквозным ветром, не рвался сам. И только лишь в апреле, не выдержав, соорудил простейшую удочку и пошёл на реку, хоть таким образом немного времени убить. Не скажу, что в прошлой жизни я сильно рыбалкой увлекался, но хоть какое-то развлечение.

— Ты смотри-ка, пан Станислав, он трохи поймал! — кивнул на десяток рыбин, застывших в снегу, Данил Щербина, сжимая в руке небольшое копьецо.

— Я вижу ты рыбак знатный, Федька, — усмехнулся поляк, встав напротив меня и, скривив презрительно губы, добавил с усмешкой: — Добытчик!

— И не говори, Станислав, — покачал я головой, недобро покосившись в сторону мстительного запорожца. Оклемался, гад. И раз по-честному отомстить не получилось, решил исподтишка посчитаться. — Всё время из воды что-то добываю: то рыбу, то тебя.

Четверо! Многовато для меня одного будет. Это ведь только в фильмах герой с шуточками против десятка врагов сражается и ещё и пенделей им отвешивать успевает. В жизни сразу против четверых противников и опытный воин долго не продержится. Особенно когда вокруг месиво из снега и травы, свободу манёвра ограничивающее. И угораздило же так резко похолодать в середине апреля. Обычно в это время здесь уже солнышко вовсю пригревает. Правда из окружившей меня четвёрки, только троих можно по-настоящему серьёзными противниками считать. Четвёртый хоть и был крупнее и на полголовы выше остальных, но судя по лицу совсем мальчишка ещё. На пару лет даже меня моложе будет. Силы много, а вот умения. Вот только мне и остальных троих за глаза. Тем более двое копья в руках сжимают. Беда.

— Ловить ты мастак! — весело засмеялся, между тем, шляхтич. — Вот только иная рыба и рыбака съесть может.

— А в чём дело-то, Станислав? — я не спешил хвататься за саблю, пока ещё оставалась надежда договорится по-доброму. Если схватка начнётся, шансов отбиться у меня практически нет. — Ты погостить ко мне пришёл или просто мимо проходил?

— Не, — недобро усмехнулся тот в ответ. — Тебя в гости звать пришёл. В прошлый раз ты со мной выпить отказался. Вот хочу ещё раз в шинок тебя пригласить, да вином заморским угостить. Так что сбирайся, Чернец. Доберёмся до Сечи, да посидим.

— А что ж там далеко ехать? — притворно удивился я. — Шинок и у нас имеется, — кивнул в сторону Самарской слободы.

— Да не, — покачал головой шляхтич. — Тут такого вина нет. Говорю же, заморское! Да и лодочка наша тут недалече привязана. Мигом домчим!

— Хватит из пустого в порожнее переливать, пан Станислав, — потерял терпение пожилой казак в сером армяке. — Не дай Бог, увидит кто ненароком.

— Да кто тут увидит? — пожал плечами поляк, но совету внял. — Но ты прав, Януш. День короток, а нам плыть далече. Так что, Чернец, сам пойдёшь или сопротивляться будешь?

— Сам только баран на бойню ходит, — пожал я плечами, вынимая саблю.

— Ну, то дело твоё.

Я попятился, не давая двинувшимся в мою сторону врагам полностью окружить. Оба копьеносца двинулись в разные стороны, перевернули копья тыльной стороной. Живьём взять хотят. Вот только радости от этого мало. В чистом поле сабля копью завсегда проиграет. А тут сразу двое с двух сторон в мою сторону целятся.

Понимая, что шансов выйти победителем у меня нет, я решил попробовать рассчитаться хотя бы с Щербиной. Отчаянный рывок в сторону запорожца, скрежет стали и резкий удар в спину, опрокинувший в снег. Подняться мне уже не дали, навалившись сверху.

— Эва шустрый какой! — пробасил Януш, выкручивая руки. — Гринька подсоби-ка, давай.

Вмешательство здоровяка Гриньки окончательно сломило сопротивление и, через несколько секунд, я уже стоял со связанными за спиной руками, а Януш шустро шарил по одежде, грамотно обыскивая.

— И стоило сопротивляться? — хмыкнул поляк, вкладывая саблю в ножны. — Ну что, пойдём?

— Никуда я не пойду. — сплюнул я кровью на снег, с трудом подавляя бешенство. — Хочешь убить, здесь режь или волоком по сугробам тащите!

Идти добровольно куда-то со своими врагами, я, и впрямь, не собирался. Не знаю уж, что насчёт меня поляк задумал, а вот Щербина добрых чувств точно не питает. И оказаться в его власти где-то в укромном месте — это, наверняка, долгая смерть в страшных мучениях. Знаю я таких. Ему просто убить мало будет. Ему обязательно покуражиться нужно, да страданиями своей жертвы насладится. Так пусть лучше здесь убивают. Тут долго со мной возиться не с руки. Всё же слобода совсем недалеко.

— Можно и здесь, коли хочешь, — пожал плечами поляк, кивнув Щербине. Тот, недобро оскалившись, вытащил нож. — Оно, конечно, лучше бы живым тебя привезти. Но в крайнем случае и голова сойдёт.

— Это зачем же тебе моя голова понадобилась? — не понял я.

— Не мне, а царьку вашему новому, Дмитрию, — усмехнулся щляхтич. — Или ты думаешь, если с Москвы сбежал, так тебя и не узнает никто?

— Ты рехнулся совсем? — воскликнул я, чувствуя, как внутри всё похолодело. — Али спутал меня с кем⁈

— Не спутал, — криво улыбнулся Станислав. — Я, видишь ли, пять лет назад с посольством в Москве уже бывал. И тебя, хоть ты и сопляком совсем был, хорошо запомнил. Потому вслед и кинулся, когда Дмитрий награду великую за поимку пообещал. Вот только поначалу не свезло мне, — покачал он головой. — В степи татарва наскочила. Думал, не судьба, а оно, видишь, как обернулось! Так что ты уже сам решай, Чернец. Либо я только голову на Москву свезу, либо сам в лодку пойдёшь. До Москвы путь неблизкий, глядишь и поживёшь ещё немного.

Я ошарашенно покачал головой. Это же надо! Всё-таки нашли! И что самое обидное, сам во всём и виноват. Рыбак хренов. Вытащил из воды собственную смертушку. Но в одном поляк прав. Дорога до Москвы длинная. А в дороге как известно всякое может случиться. Особо учитывая близкую гибель самозванца. Так что строить из себя героя, да горло под нож совать, пока смысла нет. Ну, как же всё-таки обидно получилось! Ведь переждал почти!

— Ну что, решил? — поторопил меня Станислав, вглядываясь в глаза. — Сейчас умрёшь или опосля немного?

Я задумался, прикидывая свои шансы на освобождение по дороге к Москве. На то, что запорожцы меня освободят, надежды не было. Сейчас только утро, а Корч раньше, чем сумерки не упадут, не хватится. Искать, хорошо если поутру пойдут. Это если вообще пойдут. Кто я такой, чтобы за ради меня по степи снежную слякоть месить? В любом случае, мы к этому времени уже далеко отсюда будем, а искать меня возле Самары станут.

На Руси шансы на то, что кто-то освободит, тоже не велики. Скажет тот же Станислав, что татя на Москву везёт, кто к четырём вооружённым воинам проверять сунется? Уж точно не крестьяне. А большие города и объехать можно. А если даже и сунутся, то сторонников на Руси у меня нет! Не те, так другие в Москву повезут.

И всё же надежда была. Дорога до белокаменной не близкая, а моим похитителям ещё до Киева вёслами махать и махать. И это ещё днепровские пороги не считая! А десятого мая ЛжеДмитрия уже убьют. Не должен поляк успеть меня к сроку довезти. И как он поступит, узнав, что Дмитрий мёртв, а польские гости, на свадьбу к царю приехавшие, почти поголовно вырезаны? Награду уже не получить, а тут под рукой законный претендент на трон имеется.

В общем, появится шанс поторговаться. Наобещаю ляху в три короба, горы золотые посулю, глядишь и ударим по рукам. Во всяком случае, надежда на то, что сумею договориться есть. Личной вражды промеж нас нет, наоборот, жизнь я ему всё-таки спас, а сам Станислав, по своей натуре, тот ещё авантюрист. Не зря в погоню за мной на Кавказ сунулся.

Другое дело, что мне такой попутчик не нужен и вместе мы пройдём лишь до первого поворота. Ну, до этой поры ещё дожить нужно. А значит….

— Опосля, — нехотя выдавил я, подытоживая своё решение.

— Так и знал, что струсишь, — презрительно сплюнул в мокрый снег Щербина. — Гонору много, а как до дела дошло…

— Так даже лучше, — перебил запорожца шляхтич. — Ну, тогда пошли. Лодка у нас недалече.

Лодку мои похитители, и вправду, оставили недалеко, как раз у впадения Самары в Днепр. И даже прятать её мои похитители не стали, лишь наполовину на берег вытащив.

— Что-то лодочка у вас махонькая совсем, — криво усмехнулся я, когда мы начали спускаться к реке. — На такой далеко не уплывёшь.

— Уплывём, — обнадёжил меня Януш. — Мала, да устойчива. И ветер попутный нам в помощь. Парус поставим, хорошо пойдёт. А мы ещё на вёслах подмогнём.

— Нам теперь ходко плыть нужно, — согласился с ним Щербина. — До Кременчуга путь не близкий.

Отчалили. Лодка закачалась на волнах, норовя повернуть вспять вниз по течению, но несколькими решительными гребками послушно развернулась к северу. Грицко, поёживаясь от холода, ловко поставил небольшой парус, тут же надувшийся под напором ветра. Казаки дружно налегли на вёсла и судёнышко понеслось, набирая ход и вспарывая носом белёсый туман, густой ватой окутавший со всех сторон.

— Вестимо ходко, — продолжил я начатый разговор. — Вот снарядят вдогонку погоню. От чайки на такой лодчонке не уйдёшь. Или Сагайдачный знает о твоей задумке, Станислав? — оглянулся я на поляка. Нет, ни на какую погоню, как уже говорилось, я не рассчитывал. А вот вопрос об участии в моём похищении новоиспечённого кошевого, прояснить бы не помешало. С Сагайдачным мне дела иметь ещё придётся, если, конечно, из этой заварухи выбраться смогу. Так что лишний штрих к портрету будущего гетмана, мне не помешает. — Неужто кошевой решил перед новым царём выслужится?

— А тебе что за дело, москаль, знает о тебе Сагайдачный или нет? — зло прищурился поляк, оглянувшись на прислушивающихся к разговору казаков. — Ты лучше о Дмитрии думай. За такой подарок новый царёк не поскупится. Щедро наградит! А о погоне, государь не переживай, — добавил Станислав, с издёвкой выделив слово государь. — Никто здесь ради безродного московита суету поднимать не будет. Сгинул где-то? Ну, и чёрт с ним! И вот ещё что, — недобро прищурил он глаза. — Я для тебя пан Станислав. Смотри, об этом не забывай. Не то, в Москву можешь и калекой приехать.

— Пальцы ему совсем ни к чему, — согласился с вожаком Щербина. — Да там много чего отрезать можно.

Я благоразумно заткнулся, решив не искушать судьбу. В реальности исполнения угрозы сомневаться не приходилась. Вся надежда на то, что поляк не решится «товар» попортить. Ещё неизвестно, как воцарившийся на троне самозванец. этакое своевольство воспримет. Может, я ему целый до поры нужен?

— Как мешок золота получу, так на хутор к себе вернусь, — мечтательно заявил Грицко, с силой опуская весло в воду. — Сапоги сафьяновые в Киеве куплю, кафтан как у шляхтичей, чтобы в позолоте весь, да в мехах. И Ганьке на глаза покажусь. Посмотрим, как она тогда нос воротить станет!

Ну, с этим всё понятно. Из-за несчастной любви сначала на Сечь подался, а теперь большой наградой прельстился, мечтая обратно с триумфом вернуться. Вот только думается мне, как бы обстоятельства не сложились, Грицко своего барыша не видать. Как только награду царскую получит, тот же Щербина его и зарежет, заманив в кабак, удачу отметить.

С самим Щербиной тоже всё понятно. Ненависть сечевику глаза застила. Ну, и от денежного вознаграждения, само собой, не откажется. Потому глотку мне резать и не лезет. Месть и так свершится, если он меня с рук на руки палачам передаст, а тут ещё за это и золотом полные карманы набьют. Два в одном, в общем!

А вот что движет Янушем, мне непонятно. Жажда наживы, ненависть к москалям (всё же, судя по имени, он тоже, как и Станислав, поляк), честолюбие или может должен чего Станиславу, да теперь отрабатывает? Ответа пока что нет, а между тем, узнать это просто необходимо. Там под Москвой, когда весточка о смерти самозванца придёт, мне эти знания жизненно необходимы будут. Торг вести со всей четвёркой придётся. И знать, на кого можно ставку делать, и на какие струны при этом давить, просто необходимо.

Ну, ничего. Путь до Москвы неблизкий. Успею ещё к Янушу приглядеться и решить; союзник он мне потенциальный или враг лютый, как тот же Щербина.

К вечеру погода совсем испортилась. Зима, в последней безнадёжной попытке повернуть время вспять, навалилась на степь, яростно забрасывая её жёстким, непривычно колючим снегом, попутно пытаясь заморозить всё живое вокруг хлёсткими порывами ледяного ветра. Мы свернули в небольшую заводь, ощетинившуюся жидким, изломанным кустарником, высадились в приткнувшейся к воде ложбине, кое-как защищающей от ветра, развели костёр.

— Это что же за ненастье такое? Сыпет и сыпет! — проворчал Грычко, заедая выпитую горилку изрядным куском сала. — Продрог весь!

— Этакого ненастья в эту пору и не упомню, — со вздохом признал Януш, прижимаясь поближе к костру. — Хорошо шкур с собой изрядно прихватили. На землю под себя положим, глядишь эту ночь и переждём. Главное, костру погаснуть не дать.

— Не дадим, — приложился к баклажке с горилкой Станислав. — Всё равно за царьком пригляд нужен. Вот и будем до утра в свой черёд в дозоре сидеть.

— Да куда он денется, связанный-то? — удивился Грицко, в свою очередь потянувшись к баклажке. — Да и не уйдёшь далече в такое-то ненастье!

— Уйдёт или нет — не твоего ума дело, — неожиданно разозлился шляхтич. — Может в реку скатится да утонет, лишь бы нам во вред. Ты за ним в воду полезешь? И хватит горилку пить, — вырвал он баклажку у казака. — До полуночи тебе у костра бдеть.

— Может жилы ему на ногах перерезать, — задумчиво посмотрел в мою сторону Щербина. — Тогда и присмотр не надобен будет. Без ног далече не уползёшь.

Я похолодел, с замиранием сердца ожидая, что ответит поляк. Мне для полного счастья ещё в инвалида превратиться не хватало. Вот же, сволочь! Зря я его во время поединка не добил.

— А потом на своём загривке таскать будешь? Ты не забывай, что нам ещё через пороги лодку тащить, так там лишние руки не помешают, — скривился Станислав, раздражённо ковыряя палкой в костре. — Да и неизвестно, как оно дальше обернётся. В дороге всякое бывает, сам знаешь. Вдруг пёхом идти придётся. Нет уж. Вот доберёмся до Киева, купим телегу, там и решим, как дальше быть. Ладно, — хлопнул ладонью по колену поляк. — Давай на ночлег устраиваться. Завтра весь день вёслами махать.

Мне связали ноги, предварительно покормив, уложили на шкуры рядом с костром.

— Ты только, смотри, не замёрзни, Чернец, — жарко дыхнул мне в лицо перегаром Данил. — Я в награду попрошу, лично тебя казнить, когда на то пора придёт. Как думаешь, не откажет ваш царёк в такой милости?

— Не откажет, — согласился я со своим врагом. — Я, придёт час, за тебя перед русским царём лично ходатайствовать буду.

Вскоре все уснули, закапавшись в ворох шкур. Только Грицко продолжал бдеть, периодически вороша палкой в костре, да я размышлял, вслушиваясь в протяжное завывание ветра.

Мда. Всё, до Киева я вам не попутчик! От плана договорится с этой шайкой, придётся отказаться. А то ведь, и вправду, искалечат! Бежать нужно! Во что бы то ни стало бежать! Только вот как? Если по ночам всё время кто-то бодрствовать будет, освободится не получится.

Я покосился в сторону Грицко и мысленно охнул, не веря своей удаче.

Неужто, заснул? Если так, то это практически единственный шанс. Завтра незадачливому дозорному Станислав такую взбучку за недосмотр устроит, что тот до самой Москвы больше глаз не сомкнёт.

Ладно. Перейдём к плану Б. Хорошо, что мои похитители в юности фильмы про шпионов не смотрели. А вот я смотрел и у меня теперь целых два лезвия в потайные кармашки в рукав, и шаровары вшиты. Это я так перестраховаться, после попадания в плен к ногаям, решил. Паранойя, конечно, но вот пригодилось же! К рукаву мне пальцами тоже не дотянутся, а вот в шароварах лезвие у самого пояса вшито. Лишь бы бдительный охранник не проснулся!

Не проснулся. У молодых сон вообще крепкий. Я больше опасался, что кто-то из его подельников более чутко спит, потому и провозился с путами довольно долго, стараясь ничем себя не выдать.

Свободен, наконец-то! И что дальше? Он мысли спустить на воду лодку сразу отказался. И тяжеловата будет для одного человека, и нашумлю так, что только мёртвый не услышит. Значит, будем уходить на своих двоих. Страшно, конечно, в такую метель ночью по степи бродить, да другого выхода нет. К тому же, далеко уплыть за полдня против течения мы не могли. Есть шансы обратно добраться.

Медленно поднимаюсь, стараясь не глядеть в сторону своих похитителей (где-то слышал, что бывалый воин даже во сне может почувствовать, направленный на него взгляд. Правда это или нет, не знаю, но проверять на собственном опыте не хочу), тяну из лодки свою саблю и первый попавшийся мешок и, преодолев соблазн, растворяюсь в темноте.

Пусть живут покуда. Нет у меня ещё такого опыта, чтобы быть уверенным, что никто ни звука не издаст, пока я им горло резать буду. А сразу от троих мне потом не отмахаться. Ну, и ладно! Думаю, судьба меня с ними ещё сведёт.

Стоило мне выбраться из ложбины, как ветер с яростным рёвом ударил наотмашь по лицу, норовя сбить с ног. Лицо запорошило снегом, мешая хоть что-то разглядеть в и без того непроглядном мраке днепровской ночи и лишая ориентации.

Нет. Этаким манером я далеко не уйду. Надо вдоль берега топать. Вода на фоне суши чуть светлее, да и всплеск волн слышен. Лишь бы в какой-нибудь ручеёк, в Днепр впадающий, не вляпаться. С мокрыми ногами я в такую погоду не жилец.

И всё же, первые пару часов я шёл довольно бодро. Обретённая свобода пьянила, удачный побег придавал сил. Ничего. Даже если метель не утихнет, к утру до паланки дойду. А одну ночь прошагать, сил даже в такую погоду у меня хватит.

Чтобы приободрить себя, представил рожи моих похитителей, когда обнаружат пропажу. Да, не позавидуешь Грицко. Станислав с Щербиной будут в ярости. Могут и прибить под горячую руку. А вот кинутся ли в погоню? То, что я вдоль берега пойду, и дураку ясно будет. Вот только ночью в такую погоду по Днепру даже самоубийцы не плавают. Да и что можно сейчас разглядеть на берегу, сидя в лодке? Я сам–то себя с трудом разглядеть могу. А утром уже поздно будет. Я к тому времени уже до цели дойду, если не заблужусь, конечно.

Сглазил. Русло реки и так едва просматривалось, а тут, в какой-то момент, ветер совсем осатанел, буквально вырывая почву из-под ног и пригибая к земле. А я ещё небольшую заводь, припорошенную снегом, обходить взялся….

И долго потом крутился, делая небольшие рывки в разные стороны и отчаянно матерясь про себя.

Ведь рядом же где-то Днепр! В двух-трёх десятков шагов всего! А выйти к нему не могу. Только закрутился окончательно!

Дальше я шёл наугад, упрямо преодолевая километр за километром. Была, конечно, мысль на том месте, где направление потерял, утра дождаться. Летом бы так и сделал, наверное. Вот только нельзя в степи в метель на одном месте стоять. Верная смерть. Двигаться нужно, если выжить хочешь.

А то, что возможно не в ту сторону иду, не так страшно. Метель эта аномальная, а значит долго не продержится. К утру, наверняка, погода наладится. Вот тогда с ориентацией определюсь, да, на запад шагая, обратно к Днепру и выйду.

И я брёл всё дальше и дальше, упрямо склонив голову вперёд.

Глава 20

Я очнулся, разлепив набухшие свинцом веки. Сознание продолжала окутывать тяжёлая липкая хмарь и мысли ворочались как-то вяло, словно вязнув в густом киселе. С трудом оторвав от подушки голову, слегка приподнялся, пытаясь осмотреться в царящем в помещении сумраке.

Обычная казацкая хата, коих я за прошедшие месяцы порядком навидался. Вот, и ладно. Вот, и хорошо. Всё-таки добрался я до какого-то поселения. Очень уж было бы обидно в степи из-за собственной глупости замёрзнуть.

В голове начали прокручиваться нечёткие обрывки воспоминаний: побег, дорога назад, слепое блуждание в степи, глаза Корча, всматривающегося мне в лицо, когда я ненадолго приходил в себя, всплывая из пучины горячечного забытья.

Это что же, я чуть было коньки не отбросил? Повезло мне, однако. Дважды повезло!

В первый раз, что к жилью выйти умудрился, а второй, что выжить, горячку подхватив, смог. Учитывая уровень нынешней медицины, запросто мог загнуться.

Скрипнула дверь, и, впустив внутрь полоску света, в хату вошёл Порохня.

— Очнулся? — добродушно покачал он головой, подходя ко мне. — Жар спал, — удовлетворённо констатировал он, пощупав лоб. — Значит ушла болезнь-то. Не смогла тебя за собой утянуть, — и добавил, заглянув мне в глаза: — Крепко ты за жизнь уцепился, если горячка совладать не смогла.

— Мне воды бы, дядько Данила, — разлепил я набухшие коростой губы. — Внутри будто огонь пылает.

Казак отходит в угол хаты, черпает воды из бочки. Я долго пью, не в силах напиться. Затем откидываюсь на подушку, тяжело дыша. Всё-таки сил из меня болезнь порядком высосала. Слегка приподняться — уже, практически подвиг.

— Ну что, полегчало? — сотник ещё раз потрогал лоб, коснулся пальцами горла, внимательно заглянул в глаза. — Вижу отпустила тебя болезнь. Силы ещё не вернулись, но мыслить ясно можешь.

— Никак разговор серьёзный предстоит? — понял я по глазам Порохни.

— Да уж куда серьёзнее, Фёдор Борисович, — глаз запорожца буквально впились в меня, отслеживая реакцию.

— Кто сказал? — замер я, обливаясь холодным потом.

— Да ты сам в бреду и сказал, — криво улыбнулся Данила. — Ну, а так как ты ещё и Тараску заодно несколько раз упомянул, я с ним всерьёз и поговорил. Он аккурат через день вслед за тобой с побывки вернулся. Ты на него сердца не держи, — усмехнулся запорожец. — Выхода у него другого не было. Если бы мне не открылся, то и другие твой бред услышали, а так я с Корчем переговорил и он больше никого в хату не пускал. Вот мы втроём с Евстафием да Тараской и караулили. Поэтому, об этом никто кроме нас и не знает.

Я задумался, напряжённо размышляя, чем мне это разоблачение грозит. Порохня в моём понятии был истинным запорожцем. До мозга костей и последней капли крови, так сказать. Сечь была для него всем: матерью, домом, Родиной. И интересы Сечи этот казак ставил превыше всего. Собственно говоря, именно поэтому я ему так и не решился довериться. Ведь как можно использовать во благо Сечи такой козырь, как потерявший корону царь? На престол посадить не получится. Там самозванец пока крепко сидит. Да и польский король не позволит запорожцам в эту авантюру ввязаться. Не для того иезуиты ЛжеДмитрия на московский трон сажали, чтобы казаки им всю игру испортили.

А раз я как претендент на данном этапе не котируюсь, то моментально превращаюсь в ценную добычу, которую можно выгодно продать. Тому же Сигизмунду, например. Думаю, у польского короля хорошие привилегии для казаков выторговать можно в обмен на пропавшего царя Фёдора.

С другой стороны, вот он я; лежу в лавке, а не в тюрьме в цепи закованный и о том, что я царь, Порохня тайну постарался сохранить. И Корча помалкивать убедить смог. Хотя старик ко мне довольно тепло относится. Сжились мы с ним за зиму, сдружились, можно сказать. Но вернёмся к Порохне. По всему видать, есть у него на меня какие-то другие виды. Да и мужик он не гнилой, со своими принципами. И выдать товарища, с которым одним веслом в неволе махал, да потом турок плечом к плечу рубил, ему будет сильно не камильфо.

— Значит, правда, — сделал для себя какие-то выводы Порохня. — Тогда понятно, отчего Грязной над тобой как над писаной торбой трясётся. Тараске голову задурить ещё можно, а вот старику этому ушлому, — сотник сделал внушительную паузу. — Он то меня до конца и убедил.

— Василий здесь? — приподнялся я с кровати, чувствуя, как тревожно забилось сердце.

— Здесь, — усмехнулся казак. — Третий день уже идёт, как вернулся. Видать, и впрямь, тебя Господь отметил, если мы все, едва снег сошёл, сюда разом потянулись. Да и спасся ты просто чудом.

Выслушав рассказ Данилы, я был вынужден с этими словами согласится. Действительно очень сильно повезло!

Я ведь в небольшой ручеёк, втекающий в Самару, под утро провалился. И что обидно, всего с километр до того места, где рыбачил, не дошёл! Вот только ни самой реки, что в паре сотен метров от меня была, ни скрытых за небольшим холмом домов не разглядел и поплёлся совсем не в ту сторону, постепенно удаляясь в степь.

Вот так и удалялся бы до самой смерти, если бы не Корч. Всё-таки не совсем я безразличен старому казаку. К вечеру, когда метель разошлась не на шутку, Евстафий, встревожившись, дошёл до реки и, не найдя меня на обычном месте, с рассветом продолжил поиски.

Вот и разглядел меня каким-то чудом.

Мда. А я ведь этого и не помню совсем, хотя, по словам Корча, с его помощью, конечно, на своих ногах до паланки добрёл. Ещё и об похищении своём рассказать умудрился. Но старику я теперь в любом случае по гроб в жизни должен. Если смогу себе трон вернуть, будет ему полный пенсион и грамота царская, на вроде той, что Михаил Романов родственников Сусанина наградил.

А к вечеру неожиданно в слободу Порохня из Сечи приплыл. Дожали бывший куренной атаман на пару с Бородавкой ста́ршину. Вот и поспешил меня скорее в Сечь звать, чтобы обряд приёма в запорожские казаки поскорее провести, пока конъюнктура не изменилась. Я к тому моменту уже в горячке метаться начал и соответственно за языком следить никакой возможности не имел. Вот и озадачил опешившего сечевика своими откровениями. Он бы может и усомнился, мало ли что человек в бреду сказать может, да тут, как на грех, Тараску принесло.

Вот ведь! Один из Сечи приплыл, другой из-под самого Киева сюда добирался, а всего на час разминулись! Как будто ворожит там кто-то на небе сильно ехидный.

Мой друг поначалу ещё попытался запираться. Но врать Тараско совсем не умеет, а после очной ставки с моей бредящей тушкой и вовсе поплыл.

А потом и Грязной приплыл, — продолжил свой рассказ Порохня. — Как узнал, что с тобой случилось, меня чуть на куски не разорвал за то, что не уследил. Так лаялся, что со всей паланки хлопцы сбежались послушать.

— Значит Василий тебе тоже обо мне признался?

— Что ты, — замахал руками Порохня. — Он о моей догадке и не ведает. И Тараске о том я запретил говорить. Мне ещё не хватало по Сечи с оглядкой ходить, ножа в спину в любой момент ожидая. Ты уж Фёдор сам ему о том скажи, если мы с тобой к согласию придём.

Ну вот и торги начинаются. Послушаем, что от меня Порохня получить хочет.

— Я так понял, ты трон себе вспять вернуть желаешь? — начал издалека сотник.

— Есть такое намерение.

— А силёнок хватит? Супротивник твой на царстве крепко уселся, как я слышал. Да и тебя московиты, как только узнают, что ты галерным рабом был, обратно не пустят.

— Галерный рабом был Федька Чернец. Да вот беда. Уплыл по весне с Тараской на рыбалку и утонул на обратном пути. По дурости своей утонул. Об этом и Тараска всем рассказывать будет.

— А в Московии, значит, уже Фёдор Годунов объявится? — пригладил усы Порохня. — Хитро. Вот только Дмитрий тебе добровольно власть на Моске не уступит.

— Самозванца скоро москвичи убьют, — твёрдо заявил я. — Или тебе Тараско о моём видении не рассказал?

— Рассказал. Да только виденьям тем я не шибко верю, — криво улыбнулся запорожец. — Я больше на себя и верных товарищей рассчитываю.

— А ты подожди немного, дядько Порохня, — вернул я ухмылку Порохне. — Скоро май наступит, а там и весточка о смерти расстриговой придёт.

— Действительно скоро, — согласился со мной казак и тут же огорошил: — Уже третий день, как май на дворе. Так что немного можно и подождать, — усмехнулся он в усы и заметив моё изумление, добавил: — Ты более двух недель в горячке метался.

— А если, по-моему, выйдет и весточка о гибели Дмитрия придёт?

— Ну, если, и вправду, царя Дмитрия вскоре москвичи изведут, то поверю тогда, что Христос твою руку держит, — согласился Порохня. — Может и сам тебе тогда службу сослужу. Коли в цене сойдёмся.

— И какова же будет цена?

— Ты поклянёшься, что всегда будешь держать сторону Сечи, государь, — заявил Порохня, впервые назвав меня по титулу. — И если случится в Сечи беда, подмогнёшь.

— Клянусь, — просто ответил я и спокойно добавил: — А как может быть иначе? Я с вами бок о бок кровь проливал, да смерти в глаза смотрел. И все сечевики мне как братья.

— То верно, — было видно, что мои слова пришлись запорожцу по сердцу.

— Но и вы тогда мою сторону держите, — а вот это уже запрос на будущее. Как я уже говорил, Сечь — становится реальной силой. И иметь такую силу на своей стороне будет выгодно.

— Сразу не выйдет, — внушительно заявил Данила. — Супротивнику твоему, Дмитрию, многие симпатизируют, то ты и сам знаешь. Да и слово Сигизмунда на Сечи немалый вес имеет, особенно теперь, когда Сагайдачного кошевым выкликнули. Но я сразу на твою сторону встану. И Бородавку попробую уговорить.

— И то дело, — посмотрел я в глаза запорожцу. — Значит ждём вестей с Москвы?

— Ждём вестей, — согласился он и с нажимом добавил: — До конца мая ждём.

И тут я похолодел. Просто неожиданно мне на ум пришла одна возможность, о которой я совершенно не подумал. А что если Лев Геннадьевич, сочтя мою заброску в прошлое неудачной, предпринял ещё одну попытку и сейчас в теле ЛжеДмитрия очнулся ещё один посланец из будущего. Вряд ли он тогда безропотно себя пристрелить даст. Скорее уж сам на опережение сработает.

И что тогда? Как я тому же Тараске в глаза смотреть буду. И не только Тараске. И как в отношении меня поступят те же Грязной или Порохня?

— Ну, раз мы с тобой договорились, дядько Данила, — я постарался ничем не выдать своих сомнений. Вот придут вести с Москвы, там и будем решать. — Покличь сюда Грязнова.

Боярин появился практически следом, словно у двери поджидал: всклокоченный, возбуждённый, радостный. Хлопнул дверью чуть ли не вырвав её с петель, бегом пересёк комнату, склонился передо мной, жадно пожирая глазами.

— Жив государь! Ну, слава тебе Господи! — размашисто перекрестился он. — Напугал ты меня до смерти. Уже и не чаял, что в себя придёшь!

— Не дождутся, — скривил я губы.

— Кто не дождётся? — не понял меня Василий.

— Вороги смерти моей не дождутся, — пояснил я боярину. — Сами сгинут.

— То дело, — оживился Грязной. — Вот теперь сразу видно, государь, что на поправку идёшь!

— Как съездил, Василий Григорьевич? — решил прервать я излияния боярина. А то, так и будет радоваться бесконечно.

— Не шибко хорошо, но и не совсем плохо, — пожевал губами Грязной.

— Это как?

— Тимоху в Смоленске повидал. Он там одним из стрелецких полков командует, государь. Вот только князь Иван Хованский, что в Смоленске сейчас на воеводстве сидит, руку самозванца держит крепко и баловства среди людишек не допускает. Не решился пока Тимоха людишек на твою сторону звать. Толку не будет, только головы лишится.

— Ну, это понятно, — посмотрел я выжидательно на Василия.

— Но вотполтора десятка своих людей к июню Тимоха в Путивль пришлёт. Под моё начало встанут. Всё, государь не один на Русь вернёшься. Будет кому оборонить, ежели чего.

— Ещё Порохня с нами поедет, — проинформировал я боярина. — Он теперь с нами заодно.

— Не выдаст ли? — напрягся Грязной.

— Хотел бы выдать, давно бы уже выдал. Сам то как зиму провёл?

— Хворым всё прикидывался, — усмехнулся Василий. — Хованский, собачий сын, всё норовил меня в Москву отправить. Даже гонца к расстриге послал с весточкой, что я объявился.

— И что?

— А ничего. Вернулся гонец, да плечами пожал. Не интересен я никому на Москве. Ну, и воевода сразу ко мне интерес и потерял.

— На Москве, что слышно? — требовательно посмотрел я в глаза Грязному.

— Матушка твоя государь, и вправду, умерла, — виновато опустил глаза боярин. — В народе слух идёт, что придушили её.

— Кто⁈

— Того не ведаю.

Не испугались значит моей мести Рубец Мосальский со своими подручниками Молчановым да Шерефединовым. Выслужиться решили перед новым царём. Ну, ладно. Мы ещё посмотрим, как оно всё обернётся. И пусть для меня эта женщина была совсем чужая, такое всё равно прощать не собираюсь. Сполна вознагражу!

— Софья? — глухо спросил я, зная ответ.

— За море уплыла с Семёном Годуновым, — замялся Грязной. — Куда точно делась, никто не ведает. Кто говорит, что к шведам, кто к Датчанам. Люди сказывают, что самозванец очень из-за её побега гневался. Чуть голову Бельскому не снял.

— А в целом как народ к самозванцу относится.

— Появились слухи, что будто к латинянам государь склоняется. Да веру их поганую на Москве установить хочет, — оживился Грязной. — А ещё поляками сильно недовольны. Шибко много их в Москву понаехало. И ведут себя нагло.

Начинается. То без сомнения Шуйского проказы. Почву для свержения самозванца и захвата власти подготавливает. Начинается на Руси Смутное время. Начинается.

— Ещё весть до меня дошла, что на Волге царевич Пётр объявился. Сыном самого Фёдора Иоанновича себя обзывает! По Волге сейчас с терскими казаками гуляет.

— Откуда же он взялся? — через силу усмехнулся я, прекрасно зная ответ. История ЛжеПётра, в дальнейшем сыгравшего одну из ключевых ролей в восстании Болотникова, мне была хорошо известна. Как, впрочем, и легенда, служившая обоснованием его появления. Но то по книгам и историческим источникам. Почему теперь не послушать её из первых уст? Вдруг новые подробности, не дошедшее за века, всплывут. — Ирина же только девочку родила?

— Так в том то и дело, что царица Ирина на самом деле родила не девочку, а мальчика, — горячо зашептал мне в ухо Грязной. — Просто царица наследника девочку подменила, боясь что Год… — боярин закашлялся, поперхнувшись словами.

— И тут на моего батюшку поклёп возвели, — невесело резюмировал я. — Ладно Василий Георгиевич, не тушуйся. Твоей вины в этом нет. Скоро таких самозванцев, что комарья на Руси будет. И каждого из них злодей Бориска Годунов в младенчестве уморить пытался. Экий он, однако, нерасторопный оказался, — покачал я головой. — Младенцев десятками из дворца выносили, а он ни слухом, ни духом.

— И как теперь с тем Петькой быть, государь, — поспешил Грязной перевести разговор в деловое русло. — Слух был, что самозванец его в Москву позвал. Как бы Петька на трон не влез, если Дмитрия, и вправду, убьют.

Я призадумался. В своей позиции в отношении этого авантюриста, я так до конца и не определился. Очень уж фигура неоднозначная! И на первом этапе зарождающейся смуты — довольно сильная!

Это сейчас за спиной у бывшего сидельника в лавке купца в Нижнем Новгороде небольшой отряд терских казаков. К осени его войско пополниться отрядами донских и терских казаков и превратиться в довольно грозную силу. Настолько грозную, что начнёт в лоскуты громить царских воевод и самого Болотникова спасёт, из осаждённой Калуги вызволив. Так что наладить с Илейкой Муромцем контакт, а ещё лучше перетянуть его на свою сторону, было бы совсем неплохо.

Вот только если это и приведёт на мою сторону значительные силы казаков, то дворянские отряды наоборот оттолкнёт, так как ЛжеПётр прославится жестокими казнями представителей многих знатных родов. Да и союзник из него очень уж ненадёжный получится. Так и жди удара в спину от возмечтавшего залезть на трон «родственника».

— Не залезет, — решил развеять я опасения боярина. — Васька Шуйский не для того своей головой рискует, самозванца убивая, чтобы первому встречном трон отдать. О Чемоданове, что слышно? — не скрывая тревоги перешёл я к следующему вопросу.

— Сказывают в Грузию сбежал, после того как ты в реке утоп.

— Жаль. Хороший был человек, — оторвал я голову от подушки. — Ну, ничего. Придёт время, воскресну и всем по их заслугам воздам. Я и зло, и добро крепко помню. Ступай, Василий Григорьевич. Отдохнуть мне надо. И готовься, боярин. Через месяц в поход. На Руси кровавая каша заваривается. Будем расхлёбывать.

Эпилог

— Пресветлый пан, подай горемычному грошик на пропитание. Я потом всю жизнь буду Бога молить за твоё здравие?

— Ты откуда такой будешь? Никак с Московии? — примеченный Саввой незнакомец остановился, не сводя с инвалида острого как бритва взгляда.

— Я католик, панове, видит Бог, католик, — зачастил Савва, вжав голову в плечи и кляня свой ломаный польский. Сколько не старался бывший подьячий, а так и не выучился так же ладно как ляхи по-польски говорить, даром что в былые годы в Посольском приказе служил. Всё равно язык проклятый выдавал. — Уж год как в истинную веру перекрестился! То и местный ксёндз, отец Герберт, подтвердить может!

— Да ты не журись, друже, — неожиданно расплылся в широченной улыбке незнакомец. — Я ведь тоже русский. Закружила меня судьба на чужбине, еле вырвался. Вот теперь домой возвращался!

— Отчего же возвращался? –переспросил Савва, настороженно рассматривая странного земляка. Одёжа иноземная. Немецкая. Сапоги опять же на немецкий манер скроены, да и говорит по-польски складно, не чета ему. Какой же он русский? Как есть немчин али лях! — А теперь чего же? Не возвращаешься?

— Теперь не возвращаюсь, — со вздохом согласился неправильный русский и, решительно мотнул головой, отгоняя мрачные мысли. — Ладно, земляк, пошли в трактир, — с силой хлопнул он по плечу опешившего нищего. — Я тебя накормлю до отвала, а ты мне о том, что на Руси делается поведаешь. Почитай, четыре года там не был.

Трактир встретил Савву одурманивающими запахами, заставив болезненно сжаться давно пустой желудок. Бывший подьячий робко прошёл в зал, прячась от бдительного трактирщика за широкой спиной земляка и осторожно присел на самый краешек лавки, моля изо всех сил Бога, чтобы новый знакомец не передумал.

— Чего изволите? — возникший перед ними трактирщик окинул Савву грозным взглядом, но прочь не погнал, видно уяснив намётанным взглядом для себя что-то о незнакомце.

— Мяса тащи, да вина заморского, — последовал небрежный ответ. — Не видишь разве, гуляем мы. — В руке русича блеснул серебром новенький гроссо, моментально заставивший трактирщика расплыться в радушной улыбке.

Савва и глазом моргнуть не успел, как стол уже ломился от разнообразной снеди.

— Ну, давай земляк, выпьем на последние деньги, — встряхнул головой незнакомец. — А завтра в вои к местному пану пойду проситься. Как думаешь, возьмёт?

— Тебя возьмёт, — уверенно заявил Савва, опрокидывая в себя огненную жидкость и тут же впился зубами в куриную ножку. — Только зачем бы тебе, коли обратно на Русь путь держал?

— Тебя как звать-то? — тут же помрачнел незнакомец.

— Саввой кличут. Я тут уже девятый год живу, — неожиданно признался он. — Сначала ничего было. Писарем на жизнь зарабатывал. А как рука усохла, так и всё. Теперь вот с хлеба на воду перебиваюсь.

— А меня Иваном зовут. Болотников я, — в свою очередь признался приезжий. — На Русь я возвращался, потому как царь там истинный сел, Дмитрий. Люди говорят, что по правде правил, служилых людишек в обиду боярам не давал. Зато и сгубили его эти бояре, — Болотников с силой грохнул по столу кулаком. — За правду его и сгубили, змеи проклятущие! Так нечего мне теперь на Руси делать, Савва. Разве что народишку набрать, да кровушки боярам пустить в отместку.

Болотников ещё больше помрачнел, опрокинул в себя ещё одну кружку огненного зелья и, забросив в рот целиком здоровенную сосиску, яростно заработал челюстями.

— Так жив царь Дмитрий. Не убили его, — робко заметил Савва, не забывая при этом налегать на еду.

— Врёшь⁈ — бешено сверкнули глаза и могучие руки притянули бывшего подьячего к вскочившему из-за стола Болотникову. — Я сам слышал, что его на куски боярские холопы порубили!

— Порубили, да не того! — засучил ногами Савва, тщетно пытаясь вырваться из стальной хватки. — Обознались они, да другого лицом похожего убили. А Дмитрий сбежать с Москвы сумел, да до Польши добрался. Теперь вот народишко со всех сторон кличет, престол отчий обратно отвоёвывать сбирается да бояр, что измену сотворили, покарать. Ты бы отпустил меня, мил человек. Задушишь ведь!

— А ты не брешешь? — Савву Болотников не отпустил, но хватку немного ослабил.

— Дык кого хочешь спроси. Третий день прошёл, как его грамоту здесь читали. А сам царь в Самборе гостит у своего тестя вельможного пана Ежи Мнишека.

Хватка неожиданно сменилась объятиями, да такими, что у окончательно ошалевшего подьячего кости затрещали. И в следующий миг хлопнула дверь, оставив Савву за столом одного.

— Этот добром не кончит, — покачал головой вслед исчезнувшему Болотникову бывший подьячий и вновь потянулся к еде.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Федор Годунов. Потом и кровью

Content

Фёдор Годунов. Потом и кровью.

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Nota bene