Давид Юм

АНГЛИЯ ПОД ВЛАСТЬЮ ДОМА СТЮАРТОВ

Том I

Глава I

ЯКОВ I

Введение. — Первые события царствования Якова. — Положение дел в Европе. Переговоры с маркизом де Рони. — Заговор Рэли. — Конференция в Гемптон-Корте. — Парламент. — Мир с Испанией.

ВВЕДЕНИЕ

Английская корона никогда не переходила от отца к сыну так мирно и спокойно, как перешла она к дому Стюартов от дома Тюдоров(1)[1]. В продолжение всего царствования Елизаветы взоры ее подданных были заняты поиском преемника; когда же преклонный возраст приблизил перспективу ее смерти, выяснилось, что, кроме шотландского короля, уже никто не способен предъявить сколько-нибудь обоснованные права или притязания на английский престол. Он был правнуком Маргариты, старшей дочери Генриха VII(2), и по пресечении мужской линии династии Тюдоров его наследственные права стали неоспоримыми. Если вероисповедание шотландской королевы Марии и прочие предрассудки на ее счет и создавали какие-либо важные помехи для наследования ею английского трона, то эти препятствия, будучи всецело личного свойства, к ее сыну отношения не имели(3). К тому же люди принимали в расчет, что хотя права, основанные на кровном родстве, после нормандского завоевания нередко нарушались, подобные отклонения проистекали скорее из интриг или насилия, нежели из каких-либо ясных и продуманных принципов правления. В конечном счете каждый раз торжествовал прямой наследник, между тем как отстранение его от власти, так и последующее восстановление в правах сопровождались обыкновенно такими потрясениями, которые были вполне достаточными, чтобы предостеречь любого благоразумного человека от подобного рода безрассудств, И хотя завещание Генриха VIII, утвержденное актом парламента, молчаливо подразумевало отстранение шотландской ветви от английского престолонаследия(4), тиранические наклонности и капризное непостоянство этого монарха были столь очевидными, что подобное решение, не опиравшееся на сколько-нибудь разумные и справедливые основания, не могло иметь для народа никакого авторитета.

К тому же сама королева Елизавета признала на смертном одре бесспорные права своего родственника Якова(5), и, казалось, вся нация готова была встретить его с искренней радостью и весельем(6). Он родился в чужой стране и вырос среди враждебного народа, но репутация человека сдержанного и рассудительного позволяла надеяться, что он сможет усвоить принципы английского монарха, и потому люди благоразумные рассчитывали, что выгоды от союза с Шотландией окажутся значительнее, нежели возможные неудобства от подчинения государю-шотландцу. Радостное нетерпение, с которым ожидали англичане наследника, показалось Елизавете столь откровенным, что вместе с иными обстоятельствами повергло королеву в глубочайшее уныние; эта мудрая государыня, чей опыт и острый ум позволяли ей прежде с необыкновенной тонкостью судить о делах человеческих, так и не сумела в достаточной мере оценить неблагодарность придворных и легкомыслие народа.

ПЕРВЫЕ СОБЫТИЯ ЦАРСТВОВАНИЯ ЯКОВА

Правлению этой королевы сопутствовали победы за границей и мир внутри страны, а потому она оставила государство в столь цветущем состоянии, что ее преемник, вступив на английский престол, получил все мыслимые преимущества, и лишь сравнение с прославленным именем Елизаветы было для него невыгодным. Путешествие короля из Эдинбурга в Лондон тотчас же представило пытливым умам повод для сопоставлений, которые, даже при всей естественной симпатии подданных к новому монарху, никак нельзя было истолковать в его пользу. Он ехал в Лондон, и люди всех званий, влекомые личной выгодой или простым любопытством, стекались к нему отовсюду. Все вокруг веселились, искренние приветствия гремели со всех сторон; при этом каждый мог припомнить, каким образом среди ликующей толпы подданных обнаруживала свой открытый нрав и простые манеры покойная королева. Между тем Яков, общительный и любезный с друзьями и придворными, терпеть не мог шум и суматоху разношерстной толпы и хотя отнюдь не был врагом лести, предпочитал все же покой и тишину. Он издал прокламацию(7), запрещавшую подобные стечения народа, ибо они, как утверждал король, неизбежно влекут за собой недостаток съестных припасов и множество иных неудобств.

Впрочем, король Яков не остался совершенно равнодушен к столь бурным проявлениям любви со стороны своих новых подданных и, будучи по натуре человеком доброжелательным и мягким, поспешил, насколько мы можем судить, ответить на них знаками любезности и внимания. Кажется, именно этим побуждением и следует объяснять необыкновенную щедрость короля в раздаче титулов, которой отмечено начало его царствования, когда за полтора месяца после своего приезда в Англию он успел возвести в рыцарское достоинство не менее двухсот тридцати семи лиц(8). Свойственная Елизавете крайняя сдержанность в жаловании почестей и денег прежде вызывала ропот, однако теперь ее оценили по достоинству, ибо каждый чувствовал, что своими поспешными и чрезмерными милостями король так и не сумел привязать к себе тех самых особ, на которых они изливались. Всевозможные титулы, превратившись в нечто общедоступное, почти перестали служить знаками истинного отличия, а поскольку раздавались они весьма необдуманно и неразборчиво, лицам, совершенно государю неизвестным, то видели в них скорее доказательство добродушия и снисходительности самого Якова, нежели свидетельство подлинного уважения и дружеских чувств к определенным людям(9).

Тогда же на стене храма Св. Павла появился пасквиль, обещавший научить всех лиц со слабой памятью чрезвычайно важному искусству запоминать имена новой знати^2.

Можно предположить, что англичане не стали бы так сурово порицать щедрость короля в расточении всевозможных милостей, если бы последние изливались только на их нацию, а не распределялись в слишком неравных пропорциях в пользу его прежних подданных. Яков, в продолжение своего царствования следовавший скорее склонностям и настроению, нежели законам политического благоразумия, привез с собой в Англию великое множество придворных-шотландцев(10), чьи нетерпение и назойливость во многих случаях действительно могли взять верх над податливым нравом их владыки и добиться от него желанных милостей, а это, разумеется, должно было вызывать громкий ропот английских подданных Якова. Герцог Леннокс, граф Марр, лорд Юм, лорд Кинлос, сэр Джордж Юм, государственный секретарь Элфистоун^3 были тотчас же введены в состав английского Тайного совета(11). Сэр Джордж Юм, коему Яков присвоил титул графа Данбара, до конца своих дней оставался признанным фаворитом короля; он был одним из самых мудрых и честных, хотя и наименее влиятельным из всех, кого монарх когда-либо почтил этим отличием. Некоторое время спустя Хэй был удостоен титула виконта Донкастера, затем графа Карлайла и получил от короны громадные богатства, которые расточал с истинным блеском и великолепием, Рамси добился титула графа Голдернесса(12); многие другие лица, внезапно вознесенные на вершину знатности, высокомерием своим лишь усиливали ту естественную зависть, которую возбуждали они как чужеземцы и старинные враги.

Следует, однако, признать, отдавая должное Якову, что почти все важнейшие посты он оставил в руках елизаветинских министров(13), а ведение государственных дел, как иностранных, так и внутренних, доверил своим английским подданным. Среди последних его первым министром и главным советником всегда считался государственный секретарь Сесил, получивший один за другим титулы лорда Эссендена, виконта Кранберна и графа Солсбери(14). Способности и острый ум этого министра были достаточно известны, и однако милость, оказанная ему королем по восшествии на престол, вызвала удивление. Тайная переписка, в которую вступил он когда-то с Яковом и которая в немалой степени способствовала благосклонному приему короля в Англии, положила начало влиянию Сесиля, и в то время как все его прежние соратники — сэр Уолтер Рэли, лорд Грей, лорд Кобем, вследствие своей вражды с Эссексом и по иным причинам утратили расположение монарха(15), Сесил продолжал занимать свой пост, пользуясь величайшим доверием и уважением.

Дипломатические таланты Якова и его министров тотчас же подверглись важному испытанию: в Лондон явились послы почти от всех европейских держав и государей, желавшие поздравить английского короля со вступлением на престол и заключить с ним новые договоры и союзы. Кроме представителей Венеции, Дании и Пфальца прибыл посол Соединенных Провинций Генрих Фридрих Нассаусский в сопровождении Барневелга, великого пенсионария Голландии(16). Эрцгерцог Альберт направил в Лондон Аремберга, в скором времени ожидалось прибытие из Испании Таксиса, но тем человеком, который как собственными заслугами, так и достоинствами своего владыки возбуждал наибольший интерес, был маркиз де Рони, впоследствии герцог де Сюлли(17), первый министр и фаворит короля Франции Генриха IV.

ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ В ЕВРОПЕ. ПЕРЕГОВОРЫ С МАРКИЗОМ ДЕ РОНИ

После того как владения дома Габсбургов перешли к Филиппу II(18) всю Европу поразил ужас при мысли о том, что мощь династии, вознесенной некогда благодаря счастливой судьбе, может теперь достигнуть небывалой высоты стараниями и мудрым правлением этого государя. Но никогда еще человеческие опасения не оказывались столь безосновательными. Медлительный без благоразумия, честолюбивый без предприимчивости, лживый и вероломный, но неспособный кого-либо обмануть, хитрый и утонченный, но не обладавший подлинной рассудительностью, — таким был характер Филиппа, и подобный отпечаток при его жизни и после его смерти получила вся испанская политика. Восставшие или обезлюдевшие провинции, недовольные или праздные жители — такое зрелище явили эти владения, разбросанные по всему свету, новому королю Испании Филиппу III, государю слабому и неспособному, и герцогу Лерма, министру слабому и отвратительному(19). Но хотя выучка и дисциплина, по-прежнему сохранявшиеся в испанской армии, оставались тем единственным, что сообщало какую-то видимость жизни и энергии этому дряхлеющему телу, страх, порожденный прежней мощью и амбициями Габсбургов, был столь велик, что ослабление этого дома превратилось в главный предмет желании всех христианских государств Люди тогда еще не поняли, что французская держава, объединенная внутренним миром и управляемая самым храбрым и очаровательным из государей, украшающих современную историю, сама по себе стала достаточным противовесом испанской силе. Вероятно, и сам французский король этого не видел, когда через своего посла предлагал Якову заключить союз и вместе с Венецией, Соединенными Провинциями и северными королевствами напасть со всех сторон на владения Габсбургов, чтобы ослабить непомерное могущество этой честолюбивой династии^4. Но характер английского монарха совершенно не соответствовал столь обширным предприятиям. Главной его страстью была любовь к миру, и, благодаря счастливому для Якова стечению обстоятельств, предмет желаний короля оказался чрезвычайно выгодным и полезным для его народа.

Таким образом, послу Франции пришлось оставить эти далеко идущие планы и вести с Яковом переговоры о средствах обеспечения безопасности Соединенных провинций; впрочем, и этот предмет не был вполне свободен от трудностей. До своего восшествия на английский престол Яков питал известные сомнения по поводу восстания в Нидерландах(20) и, будучи обыкновенно человеком открытым и искренним^5, нередко даже именовал голландцев "бунтовщиками"6, однако при более близком знакомстве с английскими министрами и придворными обнаружил, что их привязанность к этой республике столь велика, а убеждение в общности интересов столь прочно, что вынужден был пожертвовать политике собственным чувством справедливости — чувством для монарха редким и достойным уважения даже тогда, когда оно ошибочно. Итак, Яков договорился с маркизом де Рони о том, что, действуя заодно с королем Франции, он будет оказывать тайную поддержку Генеральным штатам, дабы слабость и отчаяние не заставили их покориться прежнему владыке. В статьях договора, ясных и немногочисленных, было предусмотрено, что оба монарха предоставят голландцам право набирать в своих королевствах войска, а на их оплату секретно ассигнуют республике один миллион четыреста тысяч ливров ежегодно, причем полную сумму внесет французский король, однако третья ее часть будет вычтена из его долга королеве Елизавете; кроме того оба государя обязывались оказать друг другу помощь (Генрих — десятью, Яков — шестью тысячами солдат), если один из них подвергнется нападению со стороны короля Испании. Этот договор, один из самых разумных и справедливых договоров, заключенных в правление Якова, был в большей мере делом самого государя, нежели кого-либо из его министров^7.

ЗАГОВОР РЭЛИ

Среди прочного мира, как внутреннего, так и внешнего, коим наслаждалась тогда английская нация, ничто не могло показаться более неожиданным, чем раскрытие заговора с целью свержения правительства и возведения на трон Арабеллы Стюарт(22), близкой родственницы короля по семейству Ленноксов(23) и, как и Яков, происходившей от Генриха VII. Все в этом заговоре по-прежнему остается таинственным, и история не может дать нам никакого ключа к его разгадке. Обвинения были предъявлены Уотсону и Кларку — двум католическим священникам; лорду Грею, пуританину; лорду Кобему, легкомысленному человеку, не имевшему каких-либо твердых принципов; сэру Уолтеру Рэли, подозревавшемуся в принадлежности к той философской секте, члены которой, тогда еще весьма редкие в Англии, впоследствии получили название «свободомыслящих», а кроме того — м-ру Броку, брату лорда Кобема; сэру Гриффину Маркему, м-ру Копли и сэру Эдуарду Пархему(24). Какие узы могли соединить столь несходных по своим взглядам лиц в столь рискованном предприятии, какова была их действительная цель, какие средства предполагали они употребить для ее достижения, — все это не ясно до сих пор, и даже догадки на этот счет строить не так уж просто. Считалось, что после смерти Елизаветы Рэли, Грей и Кобем возражали против признания нового короля до заключения с ним особых договоренностей; по этой причине они были в высшей степени ненавистны двору и министрам, и поначалу люди склонялись к мысли, что весь этот заговор сочинил государственный секретарь(25) Сесил, желавший таким образом избавиться от своих прежних союзников, ныне превратившихся в заклятых врагов. Однако суд и признания обвиняемых развеяли все сомнения^8. И хотя никаких следов общего плана действий никто так и не сумел обнаружить, выяснилось, что люди честолюбивые и неистовые, часто собираясь вместе и полагая весь свет таким же недовольным, как они сами, строили некие преступные козни и даже (по крайней мере некоторые из них) вошли в переписку с послом эрцгерцога Фландрии Арембергом с целью помешать вступлению на престол нового короля.

Оба священника^9 и Брок^10 были казнены; Кобем, Грей и Маркем — помилованы^11 (после того, как их головы уже коснулись плахи)12; Рэли получил отсрочку в исполнении приговора, хотя помилован не был и еще много лет оставался в заключении

Как явствует из мемуаров Сюлли, Рэли тайно предлагал свои услуги французскому послу, и мы вправе допустить, что, получив с этой стороны решительный отказ, он обратился с теми же безрассудными предложениями к посланнику эрцгерцога Фландрии Подобные догадки мы можем строить сейчас, следует, однако, признать, что в ходе самого процесса не обнаружилось, судя по всему, никаких прямых доказательств этой интриги, равно как и серьезных улик, способных оправдать столь суровый приговор Обвинил Рэли один лишь Кобем, причем сделал это в приступе ярости, когда узнал, что во время допроса Рэли открыл некоторые обстоятельства, способные обнаружить и доказать виновность самого Кобема Затем он отрекся от своего обвинения, а вскоре взял назад собственное отречение И, однако, на основе письменных показаний этого единственного свидетеля, человека бесчестного и недалекого, не имевшего очной ставки с Рэли и столь откровенно противоречившего самому себе, показаний, не подтвержденных какими-либо другими уликами, присяжные вопреки всякому закону и справедливости признали этого славного мужа виновным Имя Рэли было тогда в высшей степени ненавистно для англичан, и потому каждый с величайшей охотой согласился бы подать свой голос против человека, который был главным врагом народного любимца Эссекса

Интересы короны в ходе процесса представлял сэр Эдуард Кок(26), знаменитый юрист и тогдашний генеральный атторней, необыкновенно грубые оскорбления, которыми осыпал он Рэли, бросают тень не только на память самого Кока, но даже до известной степени и на общие нравы эпохи «Изменник», «чудовище», «адский змий», «мерзкий паук» — столь изящные выражения употреблял он в адрес одного из самых прославленных людей в государстве, человека, который, оказавшись под судом, перед угрозой потери состояния и самой жизни, защищался с изумительным спокойствием, мужеством и красноречием^13

КОНФЕРЕНЦИЯ В ГЕМПТОН-КОРТЕ. 1604

Занятие, коему посвятил себя король впоследствии, доставило его душе полнейшее удовлетворение он диктовал свою волю богословам, призванным для разбора некоторых вопросов вероучения и церковного устройства, и получал от этих благочестивых особ громкие похвалы за великое свое усердие и необыкновенную ученость. Религиозные споры между англиканской церковью и пуританами побудили его созвать в Гемптон-корте конференцию, дабы изыскать средства к примирению обеих сторон

Суровые меры, принятые Елизаветой в отношении католиков, весьма ослабили ату партию, чей дух явно противоречил преобладающим настроениям английской нации, однако подобные же строгости так мало подействовали на пуритан, этими самыми настроениями поощряемых, что не менее 750 священников упомянутой партии подписали петицию к королю(гл по восшествии его на престол, и, вероятно, еще большее число склонно было ее одобрить14. Все они надеялись, что Яков, воспитанный в Шотландии и выражавший порой симпатии к тамошней государственной церкви, пожелает, по крайней мере, смягчить суровые законы, принятые против пуритан и в поддержку англиканской обрядности, а может быть, и вовсе удостоит эту секту особых милостей. Однако мысли и поступки короля приняли совершенно иное направление чем ближе знакомился он с пуританскими священниками, тем менее благосклонно к ним относился. В их шотландских собратьях он уже успел заметить яростный республиканский дух и фанатичную преданность гражданской свободе — качества, неотделимые от двигавшего ими религиозного исступления. Он обнаружил, что люди эти по большей части незнатные, плохо образованные и дурно воспитанные, а потому высокомерная самонадеянность, свойственная их фамильярным обращениям к небесному Творцу, чьими особенными любимцами они себя посчитали, побуждает их к непростительным дерзостям и в отношении земного суверена. И как монарх, и как теолог Яков уже имел случай почувствовать, сколь мало почтения склонны были эти люди оказывать его персоне они ограничивали его власть, оспаривали его религиозные принципы и перед лицом всей нации открыто осуждали его действия и образ мыслей. И если когда-то он подчинился унизительной необходимости перед ними заискивать, то тем большую злобу таил он против них теперь, твердо решив дать им когда-нибудь почувствовать всю тяжесть своей власти. Прежде ему часто приходилось сталкиваться с сопротивлением, интригами и упрямством шотландского дворянства, однако никакой вражды к этому сословию он не питал и даже оказывал ему в Англии больше милостей, чем это можно было оправдать соображениями здравой и разумной политики, зато с тем влиянием, которого добилось над ним пресвитерианское духовенство (2!1, монархическая гордость Якова так и не смогла совершенно смириться^15

Яков страшился также влияния подобных лиц на простой народ обоих королевств. Во многих религиях принято воображать, будто бесполезный аскетизм и бессмысленное самоограничение делают нас особенно угодными благому Существу, создавшему нас единственно лишь для радости и счастья, и Яков мог заметить, что грубая суровость этих священников и всей их секты сообщала им в глазах толпы вид людей святых и добродетельных. Сам весьма склонный к веселью, вину и всякого рода забавам, он предчувствовал, что эти люди станут жестоко порицать его вольный образ жизни, и потому, испытывая как по личным, так и по политическим причинам сильнейшую неприязнь к секте пуритан, он решил воспрепятствовать, насколько возможно, дальнейшему ее распространению в Англии (М).

Но в продолжение всего царствования Якова планы его отличались скорее мудростью и справедливостью целей, нежели благоразумной расчетливостью средств. Он верно понял, что ни одна часть гражданской администрации не требует более неусыпной заботы и трезвого суждения, чем дела религиозных партий, но он не заметил, что насколько понимание этой, практической стороны богословия является для монарха необходимым, настолько же интерес к умозрительным тонкостям есть для него дело низкое и даже опасное. С необыкновенным пылом вмешавшись в пустые споры, король придал им ту видимость достоинства и важности, которую они бы никогда не получили иным путем, а коль скоро он сам стал участником богословской перебранки, то уже не мог прибегнуть к насмешке и пренебрежению, единственному способу положить ей конец. В то время англиканская церковь еще не отказалась от строгой доктрины благодати и предопределения, а пуритане еще не успели отделиться от церкви и открыто отвергнуть ее епископальное устройство. И хотя эти партии существенно отличались по своему общему духу, явными предметами спора были тогда лишь крестное знамение при крещении, обмен кольцами при бракосочетании, стихарь и поклон при имени Христа. Именно эти глубокомысленные вопросы и обсуждались с величайшей важностью и горячностью в присутствии короля и его министров на конференции в Гемптон-корте, в которой участвовали, с одной стороны, несколько епископов и прочих видных представителей клира, а с другой — некоторые вожди пуританской партии^16.

Пуритане оказались настолько безрассудны, что пожаловались на пристрастное и несправедливое ведение диспута (4 января), — как если бы целью подобных совещаний хоть в какой-то мере являлся поиск истины и как будто совершенную беспристрастность, столь редкую даже среди частных лиц, исследующих вопросы философские, можно было всерьез ожидать в теологической дискуссии с участием государей и прелатов. Следует, впрочем, согласиться, что уже с самого начала конференции король обнаружил явное расположение к государственной церкви и упорно проповедовал принцип, который, хотя он и не является совершенно ложным, нужно принимать с большими оговорками: НЕ БУДЕТ ЕПИСКОПА — НЕ БУДЕТ И КОРОЛЯ. Епископы, в свою очередь, расточали щедрые похвалы августейшему диспутанту; архиепископ же Кентерберийский заявил, что Его Величество, вне всякого сомнения, говорил через особое содействие Духа Божьего^17. В конце концов было решено внести кое-какие мелкие изменения в литургию, после чего обе стороны разошлись, чрезвычайно недовольные друг другом.

У английских пуритан прежде существовал обычай устраивать особые собрания, именовавшиеся на их языке пророчествами, во время коих эти люди, как бы движимые духом, поочередно выказывали свое рвение, молились и проповедовали, доводя таким образом до высшей точки как собственное исступление, так и энтузиазм слушателей, причем совершалось это благодаря заразительной силе настроения толпы, столь неотразимо действующей на слишком пылких праведников, а также своеобразному соревнованию, возникавшему на этих турнирах религиозного красноречия Елизавета запретила подобного рода опасные сходки, и на конференции в Гемптон-корте пуританские священники ходатайствовали перед королем об их возобновлении. Но Яков ответил им весьма резко «Если вы добиваетесь шотландской пресвитерии, то знайте с монархией согласуется она так же хорошо, как Бог с дьяволом Джек и Том, Билл и Дик будут там собираться, чтобы осуждать меня и мой совет. Итак, я повторяю прежние слова Le Roi s’avisera(31). Потерпите, прошу вас, с вашим ходатайством еще семь лет, и тогда, если обнаружится, что я стал тучным и страдаю одышкой, я, быть может, и выслушаю вас снова. Но только мне кажется, что правление в вашей стране не оставит меня без движения»18. Подобные политические соображения определяли выбор короля в споре враждующих религиозных партий

ПАРЛАМЕНТ

На следующем собрании, где король Яков имел случай показать свою ученость и красноречие, дух свободы обнаружился в большей степени, нежели среди епископов и богословов Уже готов был собраться парламент (19 марта), так долго откладывавшийся из-за вспыхнувшей в Лондоне чумы, которая свирепствовала с такой силой, что, согласно подсчетам, унесла свыше тридцати тысяч жизней, притом что общее население города составляло тогда немногим более ста пятидесяти тысяч человек Речь, которую произнес король при открытии парламента, вполне отражает его характер, доказывая, что Яков обладал скорее обширной эрудицией и литературными способностями, нежели политическим благоразумием и сколько-нибудь верным чувством приличия и такта^19 И хотя немногие произведения эпохи превосходят это сочинение изяществом слога и глубокомыслием, ему все же недостает величественной краткости и благородной сдержанности, столь подобающих королю в его обращении к высшему совету нации Тем не менее мы находим здесь следы замечательного прямодушия — в том месте, где Яков искренне признает свою чрезмерную уступчивость к ходатайствам всевозможных просителей^20, слабость, которую он обещает исправить, но которая осталась с ним до конца его правления, доставляя ему немало неприятностей и хлопот Первый вопрос, коим занялась палата общин, имел огромную важность для защиты ее привилегий, и здесь депутаты не обнаружили недостатка ни в твердости духа, ни в хладнокровной решимости

В более ранние периоды английской истории влияние палаты общин на весах конституции было столь невелико, что ни корона, ни народ, ни даже сама палата не придавали особого значения вопросу о порядке избрания и продления полномочий ее членов. Обычно после того как парламент распускался на каникулы, канцлер, пользуясь своей дискреционной властью, по собственному усмотрению назначал новые выборы для замены тех членов, которые, на его взгляд, были неспособны посещать парламент в следующую сессию ввиду забот по службе, болезни или иных препятствий. Подобная практика предоставляла этому министру, а следовательно, и государю неограниченную возможность по собственной воле формировать состав представителен нации; и однако она вызывала так мало подозрений, что сами же общины, без всякого нажима или интриг со стороны двора и вопреки некоторым своим прежним постановлениям, одобрили ее в двадцать третий год правления Елизаветы^21. Некоторые депутаты, прежде замещенные по болезни и затем поправившие свое здоровье, явились тогда в палату и потребовали восстановления своих прав, но авторитет канцлера был столь велик, что из одного лишь уважения к этому лицу решение его было исполнено и новые члены сохранили свои места. Корона таким образом получила опаснейшую прерогативу, и однако — и это превосходно характеризует дух века или, скорее, те каналы, по которым циркулировала тогда реальная власть, — корона видела в этом полномочии так мало ценности, что уже через два дня канцлер сам уступил его общинам, предоставив нм право в каждом отдельном случае решать вопрос о вакантных местах в своей палате. Когда же в конце сессии опять встал вопрос о распоряжениях канцлера о новых выборах, общины были так мало встревожены описанным прецедентом, что, хотя и вернул и в свой состав некоторых прежних членов, чьи места освободились по причине легких недомоганий, тем не менее подтвердили решение канцлера относительно тех случаев, где болезнь казалась опасной или неизлечимой^22. В защите своих привилегий они ограничились постановлением о том, что во время сессии парламента ни одно распоряжение о новых выборах или о законности избрания какого-либо члена не может быть издано без согласия самой палаты. Но в правление Елизаветы, как и в предшествующие царствования, сессии парламента не превышали по своей продолжительности двенадцатой части его вакаций, и таким образом на время последних власть канцлера, если ему было угодно ее употребить, подтверждалась или, по крайней мере, сохранялась упомянутым постановлением в прежнем, ничем не ограниченном виде.

В следующем парламенте самовластие королевы проявилось еще более откровенно и впервые внушило общинам тревогу. При полном отсутствии вакансий канцлер издал распоряжение о новых выборах; когда же этот инцидент вызвал споры, королева направила в палату послание, указав ее членам, что их вмешательство в подобные предметы есть недопустимая дерзость. Эти вопросы, объявила королева, находятся в исключительном ведении канцлера; для разрешения же всех споров по поводу выборов ему предписано устраивать особые совещания с судьями. Через несколько дней общины имели мужество постановить, что «если после законного избрания двух рыцарей от какого-либо графства будет издано без согласия самой палаты распоряжение о новых выборах, то этот акт надлежит считать опаснейшим прецедентом; что обсуждение и окончательное разрешение этого и подобных ему споров относятся к исключительному ведению палаты и что лорд-канцлер не должен получать никаких посланий, даже с целью осведомления о том, что он уже успел предпринять по данному вопросу, ибо такой образ действий есть нарушение прав и привилегий палаты»23. Перед нами самый важный и едва ли не единственный пример смелой зашиты парламентом своих прав, который можно встретить в царствование этой государыни.

Людей, ограниченных в правах по причине долгов или правонарушений, судьи^24 объявили неспособными к занятию мест в палате, где эти лица сами должны быть законодателями; но это решение суда нередко игнорировалось. Однако я обнаруживаю, что когда возник вопрос о соответствующих правах Богена^25 и последний доказал, что все его долги были взяты под залог и большей частью честно погашены, ему разрешили сохранить место в парламенте ввиду этих смягчающих обстоятельств, из чего с ясностью следует, что при отсутствии таковых оно бы освободилось по причине ограничения депутата в правах^26.

Созвав этот парламент, Яков издал прокламацию^27, где среди многих советов и увещаний, коими монарх, как добрый наставник, щедро награждал свой народ, он строго ему запрещает избирать в палату общин ограниченных в правах лиц. Он добавляет: «Если кто-либо, не будучи избран законным образом, в согласии с существующими на сей счет актами и статутами и в соответствии с целями, содержанием и истинным смыслом настоящей прокламации, осмелится занять в парламенте место рыцаря или горожанина, то всякий подобный нарушитель закона должен быть подвергнут денежному штрафу или тюремному заключению». Королевская прокламация недвусмысленно приравнивалась здесь к закону, причем в столь важном пункте, как право быть избранным, и это обстоятельство можно было бы счесть весьма тревожным, не будь у нас причин думать, что данная мера, принятая уже в самом начале правления Якова, проистекала скорее из неловкой поспешности и неверного расчета, нежели из какого-либо серьезного умысла посягнуть на привилегии парламента^28.

Сэр Френсис Гудвин стал членом палаты общин от графства Бекингемшир; вопрос о законности его избрания был, как обычно, передан на рассмотрение лорда-канцлера(32). Канцлер, признав сэра Френсиса ограниченным в правах, назначил новые выборы^29, и вместо Гудвина от Бакингемшира был избран сэр Джон Фортескью. Однако палата первым же своим актом аннулировала решение канцлера и вернула депутатское место сэру Френсису, Лорды, действуя по внушению короля, предложили провести конференцию палат(33) по этому вопросу, но встретили категорический отказ общин, сославшихся на то, что данный предмет всецело относится к их собственным привилегиям^30. При этом общины решили предоставить королю через своего спикера(34) особую ремонстрацию(35), где утверждалось, что, хотя согласно форме вопросы о результате выборов передаются в канцлерский суд(36), исключительное право судить о законности избрания депутатов принадлежит самой палате, а не канцлеру^31. Рассерженный Яков приказал созвать конференцию с участием палаты и судей, чье мнение по данному вопросу совершенно расходилось с позицией общин.

Устроить эту конференцию, заявил Яков, он велит в качестве абсолютного короля^32, — эпитет, надо полагать, не слишком приятный для английских ушей, однако уже ставший для них до некоторой степени привычным благодаря речам королевы Елизаветы^33. Он добавил, что все их привилегии происходят из королевского пожалования, и выразил надежду, что они не будут обращены против монарха^34, — мнение, которое, судя по ее образу действий, разделяла также и королева Елизавета и которое было руководящим принципом для ее министров и придворных, равно как и главной пружиной всей системы ее правления.

Общины пришли в некоторое замешательство. Теперь их глаза открылись, и они ясно увидели последствия этой власти, присвоенной некогда канцлером; власти, которой их предшественники в известных случаях слепо подчинялись. «Подобные действия, — заявил один из членов, — уничтожают свободу выборов в графствах, поскольку отныне избран может быть лишь тот, кто угоден королю и совету. А значит, нам следует с твердостью, искренностью и благоразумием встать на защиту нашей привилегии. И это не должно быть истолковано как неуважение к власти; нет, это лишь законное стремление сохранить наши общие права, которые унаследовали мы от предков и которые мы по всей справедливости обязаны передать потомкам»35. Другой депутат сказал^36; «Это можно назвать quo warranto(43) для будущих посягательств на все наши свободы». «Такой образ действий. — добавил третий, — позволит канцлеру получить парламент, составленный из угодных ему людей. Любое внушение от любого лица может стать поводом для указа о новых выборах. Итак, дело сводится к следующему простому вопросу: кто должен обладать властью — парламент или судлорда-канцлера?»37

Несмотря на этот ревностный дух свободы, обнаружившийся теперь в палате общин, их почтение к монарху было так велико, что они назначили особый комитет для совещания с судьями в присутствии короля и совета. В ходе этой конференции вопрос о законности оспариваемой практики показался Якову несколько более сложным, чем это представлялось ему вначале, и чтобы выйти из затруднения с некоторым достоинством, король предложил палате освободить места обоих депутатов, Гудвина и Фортескью, и назначить новые выборы. Гудвин не возражал, и общины согласились на эту меру, но так, что, выказывая всевозможное почтение королю, они тем не менее гарантировали на будущее свободное владение своими местами и закрепляли за собой исключительное право судить о выборах и о законности их результатов^38.

Подобного рода право, весьма важное для осуществления всех других прав парламента, которые сами по себе столь необходимы для защиты народных свобод, нельзя счесть незаконным покушением со стороны общин в нем следует видеть неотъемлемую привилегию, счастливо избавленную от двусмысленного положения, в котором оказалась она из-за небрежности предшествующих парламентов.

Тогда же в связи с делом сэра Томаса Шерли(44) общины утвердили за собой право наказывать тех, по чьим доносам кто-либо из членов палаты будет арестован, а также должностных лиц, которые подвергнут депутата аресту или заключат под стражу По поводу защиты общинами данной привилегии можно повторить сказанное выше^39

В это время по всей Европе и особенно в Англии в человеческих умах произошел постепенный, но полный переворот Правда, словесность возродилась еще в предшествующем веке, однако прежде занимались ею главным образом лица, далекие от мирских забот, и лишь теперь интерес к ней стал распространяться среди людей света Искусства, как механические, так и свободные, совершенствовались день ото дня, мореплавание распространилось по всему земному шару, путешествия стали приятными и безопасными, а общая система европейской политики приобрела более сложный и универсальный характер

Вследствие этого повсеместного брожения человеческие понятия расширились, и отдельные части средневековых государственных устройств, долгое время, казалось, пребывавшие в косной неподвижности, всюду начали действовать и приходить в столкновение друг с другом. На континенте, где потребность в дисциплинированном и обученном войске вызвала к жизни постоянные армии, государи силой или хитростью брали верх над народными свободами и, как правило, добивались неограниченной власти. В Англии же любовь к свободе, которая при отсутствии внешних препятствий расцветает в благородных натурах до необыкновенной степени, обрела новую силу, но теперь ею руководили более широкие взгляды, подобающие развитому уму, который день ото дня становился все более обычным среди людей знатных и хорошо воспитанных. Близкое знакомство с драгоценным наследием древности внушало благородным сердцам любовь к более свободному государственному устройству, порождая в них честолюбивое стремление подражать тем мужественным добродетелям, которые, в столь живых образцах и столь волнующих выражениях, прославили греческие и римские авторы. Строгое, хотя и популярное правление Елизаветы стеснило этот поднимающийся дух весьма узкими пределами, но когда трон унаследовала династия новая и чужеземная, государь, которого меньше боялись и меньше любили, нация тотчас же обнаружила признаки более свободного и независимого образа мыслей.

К счастью, государь этот не обладал ни достаточной проницательностью, чтобы заметить указанные перемены, ни достаточной ловкостью и энергией, чтобы остановить их уже в самом начале. Сознавая недостаток личной популярности и потому ревниво заботясь о привилегиях короны, он создал в своем уме отвлеченную теорию абсолютной монархии, которую, как он искренне полагал, лишь немногие из его подданных — исключительно изменники и бунтовщики — поколеблются с чистой совестью принять. Куда бы ни обращал он свой взгляд, все вокруг лишь укрепляло его предрассудки. Сравнивая себя с другими наследственными государями Европы, Яков вообразил, что, обладая тем же титулом, он имеет право на те же прерогативы, совершенно не приняв в расчет ни недавних новшеств, введенных этими государями, ни военной силы, на которую опиралось их могущество. Почти абсолютную власть монарха, существовавшую в Англии более столетия и особенно обширную в последнее царствование, он объяснял исключительно королевским саном и происхождением, а вовсе не характером и образом действий отдельных монархов или сложившимися тогда обстоятельствами. Даже оппозиция, с которой пришлось ему бороться в Шотландии, еще более утвердила короля в его стремлениях, ибо там он мог наблюдать, как сопротивление власти монарха в то же самое время попирает всякий закон и порядок, открывая путь бесчинствам полудикой знати или еще более возмутительным дерзостям мятежных проповедников. А потому он считал, что, согласно наследственному и божественному праву, вся законная власть сосредоточена в его особе, и мнение это могло бы оказаться опасным и даже губительным для английской свободы, если бы его кажущаяся очевидность и твердое убеждение короля в собственной правоте не побудили Якова полагаться только на свое право, не предпринимая ни малейших мер, военных или политических, для того чтобы это право поддержать.

Таковы были противоположные воззрения парламента и короля по восшествии на престол шотландской династии, причем в парламенте они только начали зарождаться и ясно обнаруживаться^40, тогда как в государе твердо укрепились и исповедовались им совершенно открыто.(48)

Твердость и благоразумие палаты общин проявились не только в защите собственных привилегий, но и в попытке (в тот раз, впрочем, безуспешной) освободить английскую торговлю от оков, которые наложила на нее Елизавета своей монаршей прерогативой, или, было бы лучше сказать в данном случае, своим неразумным деспотизмом

Король Яков уже отменил по собственному почину все многочисленные монопольные патенты(49), пожалованные его предшественницей и чрезвычайно стеснявшие все отрасли отечественной промышленности, в Англии, однако, продолжали существовать привилегированные компании(50), и еще одна разновидность монополии, по вине которой почти вся торговля с заграницей (кроме французской) оказалась в руках кучки жадных оптовиков, а любые надежды на будущее улучшение дел в коммерции навсегда приносились в жертву мелким и преходящим выгодам государя. Компании эти отбирались совершенно произвольно, однако их привилегии были столь обширны, что почти вся английская торговля сосредоточилась в Лондоне, и мы обнаруживаем, что таможенные сборы лондонского порта составляли 110 тысяч фунтов в год, тогда как все прочие порты королевства давали лишь 17 тысяч фунтов^41. Более того, всю лондонскую торговлю контролировали около двухсот горожан^42, которым было совсем нетрудно, сговорившись между собой, устанавливать выгодные им цены на любые предметы вывоза и ввоза. Комитет, назначенный для расследования этого чудовищного злоупотребления, одного из величайших в английской истории, упоминает как об известном и бесспорном факте (хотя и противоречащем нынешнему общепринятому мнению) о том, что в течение всего предшествующего царствования английское судоходство и торговый флот постепенно приходили в упадок^43. И хотя нет ничего более обыкновенного, даже в самые цветущие эпохи, чем жалобы на упадок торговли, однако упомянутое недовольство могло быть естественным следствием подобных произвольных установлений, действовавших в то самое время, когда во всех других государствах Европы, кроме Шотландии, торговля пользовалась полной свободой и поощрением.

Стремясь таким образом освободить от стеснений торговые и промышленные слои, общины попытались также избавить земельную собственность от бремени опеки^44 и уничтожить остатки феодального права, от которых все еще страдала нация. Интересы короны в этом деле были должным образом учтены, а предложенное средство рассматривалось не как вопрос права, но как предмет милости и доброй воли монарха. Был подсчитан общий доход короля от права опеки и вассальных повинностей(51); отказ от этих прерогатив предполагалось возместить отдельным надежным источником денежных поступлений. Но после дебатов в палате и конференций с лордами обнаружилось, что данный вопрос заключает в себе больше затруднений, чем их можно было с легкостью преодолеть в то время, и ни к какому определенному решению стороны тогда так и не пришли.

Та же судьба ожидала сходного рода попытку освободить нацию от неудобств, связанных с преимущественным правом короля приобретать товары по льготным ценам. Прерогативой этой чрезвычайно злоупотребляли поставщики двора^45, и общины изъявили намерение предложить королю 50 000 фунтов в год за ее отмену.(52)

При обсуждении другого важнейшего вопроса, поставленного перед парламентом, общины выказали скорее упрямство, нежели сколько-нибудь верное понимание национальных интересов. С величайшим усердием и даже нетерпением король добивался унии(53) двух королевств^46. Особым счастьем, выпавшим его правлению, Яков по справедливости считал то, что ему удалось положить конец кровавой вражде соперничающих народов и объединить под одной властью весь остров, наслаждавшийся теперь внутренним миром и надежно защищенный от любых вторжений извне. Он надеялся, что его подданные в обоих королевствах, вспомнив о прежних бедствиях, не только преисполнятся любви и благодарности к его драгоценной особе, но и почувствуют сильнейшее желание навсегда застраховать себя от подобных несчастий через полное объединение парламентов, законов и привилегий Англии и Шотландии. Яков не учел, что память о прошлом все еще действует на человеческие предрассудки прямо противоположным образом, поддерживая между обеими нациями ту ненависть, которая в прежние времена доходила до крайности и не могла ослабеть так быстро. И чем упорнее добивался король принятия столь полезной меры, тем неохотнее шел ему навстречу английский парламент: необыкновенное рвение монарха парламент приписывал его пристрастию к прежним подданным, на которое, по мнению депутатов, они имели повод сетовать в других случаях. А потому их почтительность к королю не пошла дальше создания специальной комиссии из 44 англичан, которые должны были встретиться с 31 шотландским представителем для обсуждения условий унии; комиссии, не имевшей, однако, никаких полномочий ставить вопрос о ее принятии^47.

Тот же дух независимости и, пожалуй, ничуть не больше здравомыслия палата общин проявила и тогда, когда некоторые ее члены, близкие ко двору, поставили вопрос об ассигнованиях короне. Тщетно указывали депутатам на то, что хотя король и получил субсидию, утвержденную парламентом для Елизаветы, но так и не собранную до ее кончины, субсидия эта была обременена долгами королевы, равными ее полной сумме; что мир с Испанией все еще по-настоящему не заключен, а Ирландия по-прежнему обходится королю очень дорого; что переезд из Шотландии короля, а затем королевы и королевской семьи, сопровождавшиеся громадным стечением народа, вовлекли монарха в немалые расходы; и что подобно тому, как придворные, ожидавшие от короля по восшествии его на престол больших, чем обычно, милостей, добились своего и не были разочарованы щедростью Якова, так и государь, в свою очередь, вправе рассчитывать на некоторые знаки преданности и любви со стороны народа и на известное внимание к собственным нуждам. Все эти речи не произвели на палату общин никакого впечатления; стало очевидно, что большинство палаты твердо решило отказать королю в любых субсидиях. Между тем бремя правительства было тогда для народа удивительно легким, и то самое обстоятельство, которое нам сейчас может показаться побуждением к известной щедрости, явилось истинной причиной того, что парламент неизменно выказывал поразительную сдержанность и экономность. Общины еще не привыкли раскошеливаться так же великодушно, как это научились делать их преемники, чтобы удовлетворить потребности своего суверена, и самая скромная просьба, сколь угодно обоснованная, казалась им неразумной и чрезмерной претензией. По-видимому, общины стремились ввергнуть корону в еще большую нужду; они отклонили билль, представленный в нижнюю палату лордами и предусматривавший на вечное закрепление коронных земель за наследниками короля без права отчуждения^48. Вероятно, щедрая раздача этих земель Елизаветой убедила Якова в необходимости такого закона, общинам же открыла глаза на то, как выгодно им будет отказать королю в его принятии.

Желая скрыть свою досаду по поводу субсидий, которая могла быть не лучшим образом истолкована как в Англии, так и за границей, Яков направил в палату специальное послание^49 (7 июля); он заявил депутатам, что ни в каких субсидиях не нуждается, слишком поспешно отказываясь от того, чего ему никто не предлагал. Вскоре он объявил перерыв в работе парламента, обнаружив при этом в своей речи явные знаки неудовольствия. Уже в самом начале своего правления король нашел повод публично сетовать на дерзко-беспокойный дух пуританской партии и на то недоброжелательство к особе монарха, которое стремилась она внушить общинам. Эти жалобы не были лишены оснований, а пуритане действительно обладали немалым весом в парламенте, ибо, едва почувствовав себя свободными от деспотической власти Елизаветы, общины подали прошение о конференции с лордами, а также особую петицию к королю, причем цель обоих документов заключалась в том, чтобы добиться смягчения церковных законов к выгоде пуритан^50. Главным предметом недовольства были крестное знамение при крещении и стихарь, однако решения, судя по всему, ожидали исключительно от монаршей прерогативы делать изъятия(54) из существующих законов^51. В парламентских бумагах, которые содержат упомянутые прошение и петицию, мы находим свидетельства неистовой злобы общин против католиков, а также свойственного этому собранию духа крайней нетерпимости^52.

МИР С ИСПАНИЕЙ

Летом 1604 был окончательно заключен мир с Испанией: 18 августа его подписали испанские посланники в Лондоне^53. На предшествовавших заключению договора переговорах выяснилось, что у обеих наций очень мало претензий друг к другу, и потому, если не считать вопроса об английской помощи Нидерландам, могло показаться, что война продолжалась скорее из-за личной вражды между Филиппом и Елизаветой(55), нежели каких-либо противоречий между политическими интересами их подданных. Некоторые статьи договора, на первый взгляд направленные против Голландской республики, никогда Яковом не исполнялись, а поскольку сами испанцы ни разу не выражали недовольства на сей счет, то мы можем заключить, что по особому секретному соглашению английский король оставил за собой право оказывать помощь голландцам^54. Чтобы скрепить мирный договор печатью, в Лондон прибыл коннетабль Кастилии, из Англии в Нидерланды с той же целью отправился граф Гертфорд(56), а в Испанию — лорд-адмирал граф Ноттингем(57). Свита последнего была на редкость многочисленной и великолепной; рассказывают даже, что испанцы пришли в великое изумление, увидев цветущие лица и изящные манеры англичан, — тех самых люден, которых испанский фанатизм, всячески разжигаемый католическими священниками, рисовал не иначе как в облике адских демонов и чудовищ.

Хотя в последние годы испанской войны Англия, благодаря своему флоту, находилась в полной безопасности, король Яков выказал нетерпеливое желание положить конец военным действиям и вскоре после восшествия на престол, еще до того, как условия мира были согласованы или хотя бы предложены Испанией, аннулировал все каперские свидетельства, выданные королевой Елизаветой^55. Некоторые сходные меры предпринял вначале эрцгерцог Альберт, что и побудило короля сделать этот дружественный шаг^56. Но вот что замечательно: в своей прокламации Яков очевидным образом исходит из того, что поскольку сам он, будучи королем Шотландии, всегда жил в мире с Испанией, то и нынешний мир связан исключительно с его персоной, иначе говоря, самим фактом своего восшествия на английский престол, без каких-либо специальных договоров и соглашений, он и положил конец войне между двумя королевствами^57. Подобное незнание основ международного права может показаться удивительным для государя тридцати шести лет от роду и с детства правившего своей страной, если, конечно, не принять в расчет, что король Шотландии, живущий в тесной дружбе с Англией, не часто ведет дела с иностранными государями и просто не имеет возможности приобрести соответствующий опыт. К несчастью для Якова, его робость, лень, предрассудки и любовь к развлечениям (особенно к охоте, которой он был предан всей душой) помешали ему и в дальнейшем сделать какие-либо успехи в теории и практике иностранной политики, быстро уменьшив то уважение, которым пользовалась Англия со стороны всех соседних держав в царствование его предшественницы^58.

Глава II

Пороховой заговор. — Парламент. — Перемирие между Испанией и Соединенными провинциями. — Парламент. — Смерть короля Франции. — Арминианство. — Положение дел в Ирландии.

Теперь нам предстоит рассказать об одном из самых достопамятных событий, которые сохранила для потомства история Англии; о событии, заключающем в себе единственное в своем роде доказательство как силы, гак и слабости человеческого духа, его поразительного отступления от всех законов нравственности и его упорнейшей привязанности к религиозным предрассудкам. Речь пойдет о Пороховом заговоре — факте, который является настолько же достоверным, насколько он может показаться невероятным.

ПОРОХОВОЙ ЗАГОВОР

По восшествии Якова на английский престол католики ожидали для себя больших милостей и послаблений — как потому, что новый король происходил от Марии Шотландской, чья жизнь, как они думали, была принесена в жертву их делу, так и потому, что сам Яков, по их убеждению, обнаруживал в ранней юности известную симпатию к католикам, которую, как им казалось, сдерживали впоследствии лишь суровая необходимость и государственный интерес. Утверждалось даже, что он дал положительные обязательства отнестись к их религии с полной терпимостью, как только станет английским королем возможно, доверчивость католиков истолковала в этом смысле какие-то любезные речи Якова, а может быть, он действительно использовал подобную уловку, чтобы обеспечить их благосклонность^57. Очень скоро они обнаружили свою ошибку и пришли одновременно в изумление и ярость видя, что Яков при всяком удобном случае выражает твердую решимость в точности исполнять законы против католиков^58, ни в чем не отступая от суровой политики Елизаветы, Кэтсби, даровитый джентльмен из старинного рода, первый задумал необыкновенный способ мести, он открыл свои намерения Перси, потомку знаменитого дома Нортумберлендов^59. Во время одной из бесед о бедственном положении английских католиков, когда у Перси в приступе гнева вырвались слова об убийстве короля, Кэтсби воспользовался случаем, чтобы открыть ему иной, более обширный и замечательный план измены, который не только обеспечивал верное и неотвратимое возмездие, но и давал известные надежды на восстановление католической религии в Англин. «Тщетно, — говорил Кэтсби, — тщетно лишите вы жизни короля: у Якова есть дети, которые унаследуют и его корону, и принципы его правления. Напрасно истребите вы всю королевскую фамилию: знать, дворянство, парламент — все они, зараженные одной ересью, смогут возвести на престол другого государя и другую династию, которыми, помимо ненависти к нашей религии, будет двигать жажда мести за страшную смерть их предшественников. А значит, чтобы добиться настоящего успеха. мы должны одним ударом уничтожить короля, королевскую семью, лордов и общины, похоронив всех наших врагов под одними развалинами. К счастью, все они собираются на первом заседании парламента, предоставляя нам отличную возможность совершить славную и полезную месть. Особых приготовлений не требуется: некоторые из нас могут сделать подкоп под тем зданием, где они сойдутся вместе, и, улучив момент, когда король обратится с речью к обеим палатам, предать гибели этих заклятых врагов всякой веры и благочестия. Мы же, находясь поодаль, в полкой безопасности и вне подозрений, будем торжествовать, чувствуя себя орудиями Божьего гнева и с ликованием наблюдая, как эти святотатственные стены, в которых были приняты указы, осудившие нашу церковь и обрекшие на безжалостную бойню верных ее чад, разлетаются на тысячу кусков, а их нечестивые обитатели, в эту самую минуту, быть может, умышлявшие против нас новые гонения, низвергаются из пламени земного в пламя адское, дабы нести там вечные муки за свои страшные грехи^60.

План Кэтсби совершенно очаровал Перси, они решили посвятить в него еще нескольких лиц, среди прочих —- Томаса Винтера, которого затем отправили во Фландрию за Фоксом, офицером на испанской службе, чьи рвение и отвага были им всем хорошо известны(60) При вербовке каждого нового заговорщика, желая принудить его к сохранению тайны, они использовали не только клятву, но и причастие, священнейший обряд своей религии^61. И, что замечательно, ни один из этих благочестивых фанатиков так и не почувствовал ни малейших угрызений совести по поводу столь ужасного замысла — устроить кровавую бойню для всех выдающихся и значительных лип государства. Некоторых из них смущала лишь мысль о том, что в здании парламента должно будет присутствовать немало католиков (зрителей, людей из королевской свиты, членов палаты лордов), однако Тесмонд, иезуит, и Гарнет, глава ордена в Англии(61), рассеяли эти сомнения, ясно доказав, что высшие интересы религии требуют принести в жертву вместе с виновными несколько невинных людей.

Все это происходило весной и летом 1604 года, тогда же заговорщики сняли на имя Перси дом, примыкавший к тому зданию, где должен был собраться парламент. В конце года они начали действовать. Чтобы реже отвлекаться и внушать меньше подозрений соседям, они запаслись провизией и работали без остановки. Фанатично преданные своему делу, укрепляемые страстью, принципом и взаимными увещаниями, они больше страшились неудачи, чем смерти, и, имея при себе не только инструменты своего труда, но и оружие, твердо решили умереть на месте в случае разоблачения. Упорство продвигало работу, и вскоре они проделали отверстие в стене (толщиной в три ярда), однако, приблизившись к противоположной стороне, были несколько озадачены, услышав непонятные звуки. Наведя справки, заговорщики выяснили, что шум доносится из подвала, расположенного непосредственно под палатой лордов; что там устроен склад угля и что, когда весь уголь будет распродан, подвал сдадут внаем на торгах. Этой возможностью тотчас же воспользовались: помещение снял Перси, в него перенесли тридцать шесть бочек с порохом, забросав их сверху хворостом и поленьями; дверь в подвал смело распахнули настежь и впускали туда всех подряд, как будто ничего особенного в подвале не было.

Уверенные в успехе, заговорщики начали теперь задумываться о последующих шагах, разрабатывая дальнейшую часть своего плана. Король, королева, принц Генри(62) — все они должны были явиться на открытие парламента; герцог же Йоркский(63) по причине нежного возраста не должен был присутствовать; и заговорщики решили, что Перси захватит его или убьет. Принцесса Елизавета(64) также еще дитя, жила в доме лорда Гаррингтона(65) в Уорикшире; сэр Эверард Дигби, Руквуд и Грант, посвященные в план заговора, обязались под предлогом охоты собрать своих друзей и, захватив принцессу, тотчас же провозгласить ее королевой. Эти люди были настолько увлечены гневом против своих врагов и до такой степени очарованы перспективой мести, что совершенно не заботились о собственной безопасности; полагаясь на всеобщее смятение, которое должно было последовать за столь неожиданным ударом, они не предвидели того, что ярость народа, уже не обуздываемая никакой законной властью, непременно обрушится на них самих и, вероятно, вполне насытится лишь всеобщим избиением всех католиков в Англии.

И вот приблизился долгожданный день, на который было назначено открытие парламента. Ужасный замысел, известный более чем двадцати лицам, почти полтора года удавалось сохранять в строжайшей тайне. Ни совесть, ни сострадание, ни страх перед карой, ни надежда на награду — ничто не смогло до сих пор заставить хотя бы одного-единственного заговорщика отказаться от этого предприятия или донести о нем властям. Религиозное бешенство погасило в их сердцах всякое иное чувство, и только неловкая неосторожность, проистекавшая в сущности из тех же фанатических предрассудков и страстей, спасла в последний момент нацию.

За десять дней до открытия парламента лорд Монтигл (католик, сын лорда Морли) получил следующее письмо(66), доставленное его слуге неизвестным лицом: «Любовь к некоторым из ваших друзей, милорд, внушает мне заботу о вашем спасении А потому я хочу дать вам совет если вам дорога собственная жизнь, выдумайте какой-нибудь предлог, чтобы уклониться от присутствия в этом парламенте, ибо и Господь, и люди решили сообща покарать грехи века нашего Не пренебрегайте же предупреждением, но удалитесь в свое поместье, где вы сможете в полной безопасности ожидать исхода событий, ибо хотя, на первый взгляд, все вокруг спокойно, можете мне поверить этот парламент получит страшный удар (blow) и даже не узнает, чья рука его нанесла Советом моим не должно пренебрегать, ведь он может принести вам пользу и не способен причинить вреда, ибо, как только вы сожжете настоящее письмо, всякая опасность останется позади Надеюсь, вы сделаете из него правильное употребление, и да поможет вам в том милость Господа нашего, чьему святому покровительству я вас ныне и поручаю»62

Монтигл не знал, что и подумать об этом письме, склоняясь к мысли, что это лишь глупая попытка его напугать или выставить на посмешище, он, однако, нашел более безопасным передать письмо государственному секретарю лорду Солсбери Хотя Солсбери также не был расположен принимать его всерьез, он счел нужным вручить письмо королю, прибывшему в Лондон через несколько дней Якову же дело не показалось столь пустячным, по искреннему и серьезному тону письма он заключил, что речь здесь идет о чем-то действительно важном и угрожающем Страшный удар (взрыв) — и притом виновники его останутся неизвестными, опасность совершенно нежданная и притом столь громадная, — все эти детали указывали, похоже, на некий злой умысел, связанный с употреблением пороха, а потому было сочтено целесообразным тщательно осмотреть все подвалы под обеими палатами парламента Заняться этим должен был лорд-чемберлен граф Суффолк(67), он намеренно отложил обыск до самого последнего дня перед собранием парламента Суффолк обнаружил огромные штабеля дров и множество вязанок хвороста, лежавших в подвале под верхней палатой, а в темном углу заметил Фокса, который выдавал себя за слугу Перси Твердость и дерзкая отвага, отличавшие этого заговорщика даже среди прочих героев злодейства, были ясно написаны на его лице и не остались незамеченными лордом-чемберленом(68) К тому же столь громадное количество дров казалось немного странным для человека, лишь недавно приехавшего в город^64, и по сопоставлении всех обстоятельств было решено устроить еще более тщательный осмотр Около полуночи на место прибыл мировой судья Томас Невет с надлежащей охраной, встретив перед входом в подвал Фокса, только что закончившего последние приготовления, он немедленно его арестовал, а затем, разбросав вязанки хвороста, обнаружил порох В карманах Фокса нашли спички и все необходимое для того, чтобы поджечь несколько бочек с порохом, сам же Фокс, понимая, что вина его теперь совершенно бесспорна, и не видя иного спасения, кроме отчаянной дерзости, выразил величайшую досаду из-за того, что упустил случай сразу же поджечь порох, усладив собственную гибель смертью своих врагов^65 На допросе в Тайном совете Фокс обнаружил такую же бесстрашную твердость, смешанную даже с некоторой надменностью и презрением; он отказался выдать сообщников и думал лишь о неудаче своего предприятия^66. Упорство это продолжалось два или три дня, но когда Фоксу, брошенному в Тауэр и оставленному один на один с мыслями о своей вине и об угрожающей опасности, показали дыбу, его мужество, обессиленное столь долгим напряжением и не имевшее опоры в надежде или в человеческом обществе, наконец изменило ему, и Фокс назвал имена всех заговорщиков^67.

Хотя Кэтсби, Перси и другие находившиеся в Лондоне участники заговора слышали о вызванной письмом к Монтиглу тревоге и знали об обыске, который устроил лорд-чемберлен, они решили идти до конца, не оставляя надежд на успех^68. Но, узнав об аресте Фокса, они спешно направились в Уорикшир, где сэр Эдуард Дигби, вполне уверенный в успехе своих сообщников, уже готовился захватить принцессу Елизавету. Принцесса бежала в Ковентри, а заговорщикам пришлось думать о защите от жителей графства, поднятых по тревоге и вооруженных шерифом. Со всеми своими слугами участники заговора насчитывали не более восьмидесяти человек и, будучи окруженными со всех сторон, уже не могли надеяться ни на победу, ни на спасение. И потому, исповедовавшись и получив отпущение грехов, они смело готовились к смерти, решив как можно дороже продать свои жизни врагам. Но даже в этом жалком утешении им было отказано: часть их пороха загорелась, и сопротивление стало невозможным^69. Последовала яростная атака, Перси и Кэтсби были убиты первыми же выстрелами, Дигби, Руквуд, Винтер и другие были схвачены и преданы суду; они признали свою вину и приняли смерть, как и Гарнет, от руки палача. Несмотря на весь ужас преступления, фанатичные католики боготворили Гарнета настолько, что вообразили, будто кровь его творит чудеса^70, а в Испании его считали мучеником^71.

Нельзя сказать, что к этому предприятию их толкнуло отчаяние или что прежняя беспутная жизнь подготовила их к столь великому злодейству. Напротив, до этой дерзкой попытки поведение их казалось в целом безупречным. Кэтсби заслужил столь высокую репутацию, что Руквуд и Дигби пошли на преступление, обманутые слепой верой в его слова; они заявили, что из одной лишь дружбы к нему были готовы в любую минуту пожертвовать жизнью^72. Сам Дигби пользовался всеобщим уважением и любовью, как ни один другой человек в Англии; королева Елизавета ценила его необычайно высоко^73. Таким образом, один лишь исступленный фанатизм — самый нелепый из предрассудков, скрывающихся под маской разума, самая преступная из страстей, прикрытых личиной долга, — только это и ничто другое толкнуло их к действиям, которые погубили их самих и едва не оказались роковыми для их отечества^74.

Лорды Мордант и Стортон(69), два католика, были подвергнуты штрафу Звездной палатой^75 первый — в размере 10 000, второй — 4000 фунтов: их неприсутствие в парламенте заставило подозревать, что они знали о заговоре. Граф Нортумберленд был оштрафован на 30 000 фунтов и несколько лет содержался под стражей в Тауэре, поскольку (не говоря уже о прочих поводах для подозрений) стало известно, что, принимая когда-то Перси в королевскую гвардию, граф не взял с него необходимой присяги^76

Король в своей речи к парламенту заметил, что хотя к столь греховному предприятию толкнула заговорщиков их религия, не должно считать виновными всех католиков или думать, будто все они в равной мере способны на столь бесчеловечные деяния. Многие благочестивые и добродетельные люди, сказал король, в том числе и наши предки, соглашаясь по неразумию со схоластическими теориями этой церкви, тем не менее никогда не разделяли ее мятежно-подстрекательских принципов относительно права папы низлагать королей или освящать убийство. Гнев Божий карает преступления, однако невинное заблуждение вправе уповать на милость неба, а потому не может быть ничего более отвратительного, чем жестокосердие пуритан, призывающих вечные муки на головы даже самых безобидных приверженцев папизма. Что до меня, добавил король, то этот заговор, при всей своей гнусности и жестокости, нисколько не изменит образ моего правления одной рукой я намерен карать вину, а другой — защищать и поддерживать невинность.76 После этой речи он распустил парламент до 22 января.77

Умеренность и, можно сказать, великодушие короля, только что едва избегшего смерти от руки гнусных заговорщиков, вовсе не пришлись по вкусу его подданным. Их враждебность к папизму достигла высокой степени еще до этого вызывающего акта, и со стороны Якова было бы, пожалуй, благоразумнее прибегнуть к некоторому притворству и в чем-то ей уступить. К счастью, теологическая ученость короля, укрепленная религиозными спорами, прочно утвердила его рассудок в протестантской вере, однако сердце Якова было не вполне равнодушно к обольщениям Рима, и король остался бы доволен, если бы с помощью неких авансов ему удалось добиться объединения с этой древней церковью-матерью(70). Он всячески старался ослабить ненависть своих подданных к религии их отцов — и в итоге сам стал предметом их отвращения и недоверия. Какие бы меры он ни предпринимал — пытался ли ввести епископальное устройство в Шотландии, обеспечить авторитет государственной церкви в Англии или поддержать ее обряды и церемонии — все это истолковывалось как движение в сторону папизма и изображалось пуританами в качестве явных признаков суеверия и идолопоклонства. Не задумываясь о последствиях или не желая жертвовать политике своими пристрастиями, которые он называл своей совестью, король упрямо держался прежнего образа действий, почти в равной мере жалуя чинами и милостями своих католических и протестантских подданных. Обнаружив, что как человек и как король он менее ненавистен римской церкви, чем Елизавета, Яков постепенно ослаблял строгость законов, принятых против этой церкви и столь милых сердцу его фанатичных подданных Впрочем, влияние этих действий на обе стороны оставалось не слишком заметным вплоть до конца его правления

ПАРЛАМЕНТ

А в это время казалось, что даже у своих английских подданных Яков пользуется любовью, а также немалым уважением и авторитетом. До сих пор их жалобы относились преимущественно к чрезмерной привязанности короля к старинным друзьям — качеству, которое, сопровождайся оно большей экономностью в расходах, люди мудрые могли бы извинить, а люди чистосердечные даже одобрить. Его немалые способности и обширная ученость, превозносимые до небес при дворе и в университетах и все еще не испытанные на каком-либо сложном деле (для которого он был непригоден), создали высокое мнение о нем, и не всегда из одной только лести или лицемерия называли Якова вторым Соломоном (71). Слух об убийстве короля, внезапно распространившийся около этого времени, поверг в явный ужас людей всякого звания^78. Даже общины несколько умерили на этой сессии крайнюю свою бережливость и вотировали денежное пособие королю, каковое надлежало выплатить за четыре года в виде трех субсидий и шести «пятнадцатых*; согласно тому, что говорил в палате сэр Френсис Бэкон^79, их сумма составляла 400 000 фунтов, и на сей раз король и парламент расстались, полные дружеских чувств и взаимного расположения. Еще дороже для своего народа король стал в это время из-за очевидной ненависти, которую питали к нему католики. Единственным важным обстоятельством, вызывавшим неудовольствие короля против общин, было их неизменное покровительство пуританам, в чьих интересах палата желала устроить конференцию с лордами^80, однако получила отказ.

Главным вопросом следующей сессии (18 ноября) стала предполагаемая уния двух королевств^81. Страстное увлечение короля этим замечательным проектом могло сравниться лишь с предубеждением и упрямством парламента. Сохранились две превосходные речи в пользу унии — короля^82 и сэра Фрэнсиса Бэкона, — которые было бы вполне уместно поставить рядом. Тот, кто по всякому поводу спешит выразить презрение к талантам Якова, будет удивлен, обнаружив, что как по основательности аргументов, так и по изяществу композиции его рассуждение немногим уступает речи того человека, который был, несомненно, одним из величайших гениев тогдашней Европы. Несколько мелких неловкостей и не совсем удачных резких выражений, свойственных публичным речам этого монарха, лишь доказывают, что перед нами подлинное произведение Якова. В целом же опрометчивой неловкостью можно назвать всю эту удивительно прямую и откровенную декларацию в пользу унии, поскольку король совершенно не позаботился о том, чтобы обеспечить ее успех какими-либо предварительными мерами или интригами. Искусство манипулировать парламентами через эгоистические интересы клик или частных лиц, в котором прежде не было особой пользы или нужды, еще не успело стать частью английской политики. При обычном ходе дел управление государством можно было осуществлять без помощи парламентов; когда же короне требовалось их содействие, она добивалась его (исключая времена больших смут и беспорядков), как правило, без особых усилий.

Шотландский же парламент — кажется, благодаря влиянию короля — делал искренние шаги навстречу унии. Преимущества, которых могли ожидать от подобной меры шотландцы, были существеннее, однако и поводы для возражений со стороны этого королевства представлялись более серьезными и очевидными. Англия должна была получить немалые выгоды благодаря росту своей силы и новым гарантиям безопасности, а поскольку англичане были народом гораздо более многочисленным и именно в Англии находилось правительство, то никаких обоснованных препятствий со стороны их самолюбия или зависти возникнуть не могло. А потому казалось, что английским парламентом в этом деле движет одна только вульгарная национальная злоба. Парламент с таким упорством цеплялся за свои предрассудки, что все усилия короля добиться более тесного союза и объединения двух государств имели своим следствием лишь отмену законов, принятых когда-то в обоих королевствах на случай войны между ними^83.

Некоторые опрометчивые шаги, сделанные королем в пользу своего любимого проекта вскоре после восшествия на престол, принесли ему в Англии, как оказалось, больше вреда, чем пользы. Собственной властью он принял титул короля Великобритании, а на всех монетах, знаменах и вымпелах велел изображать рядом с английским шотландский герб. Он также побудил судей объявить, что всякий родившийся после унии корон в любом из двух королевств, становится тем самым подданным каждого из них. С точки зрения тогдашних понятий это был чрезвычайно сложный вопрос, допускавший весьма тонкие доводы с обеих сторон. Король был один, парламенты — разные, а значит, чтобы мыслить единым народ, нам приходится предположить, что главным носителем верховной власти являлся государь, народные же собрания созывались преимущественно для помощи короне деньгами и советами и не обладали какими-либо контролирующими полномочиями или реальными правами в деле управления страной. «Совершенно очевидно, — говорил Бэкон в прениях по этому вопросу, — что все прочие государства, кроме монархий, могут существовать лишь благодаря предшествующим законам. Ибо там, где власть разделена между многими правителями, каковые являются не пожизненными, но временными, и полномочия свои получают только через выборы (причем правом голоса на этих выборах наделены лишь некоторые люди), мы имеем весьма сложные и непрочные формы правления, для руководства коими непременно требуется предшествующий закон, писаный или неписаный. Зато в монархиях, особенно в монархиях наследственных, где многие семьи или поколения подчиняются одной династии, королевской либо императорской, повиновение является более простым и естественным; через последующий закон оно совершенствуется и приобретает более упорядоченную форму, но изначальная его основа — в природе вещей»84. Из этого рассуждения можно сделать вывод, что хотя понятие наследственной неограниченной монархии и подразумевалось опосредованным образом во многих государственных делах, едва ли какой-либо английский юрист или политик имел о ней в то время ясное и точное представление.

Если не считать упрямства в вопросе об унии и посягательств на церковную юрисдикцию короля^85, парламент в ходе этой сессии вел себя весьма любезно и почтительно, хотя по-прежнему обнаруживал дух бдительности и неусыпную заботу о правах нации. Принятые общинами решения свидетельствуют также о том, что немалого влияния в палате добились пуритане^86, которые, помимо предрассудков религиозных, проповедовали политические идеи, более сообразные с республиканской, нежели монархической формой правления. Естественная жажда власти заставляла общины охотно внимать любой доктрине, оправдывавшей расширение их собственных прав и полномочий.

Нижняя палата представила петицию о более строгом исполнении законов против рекузантов-папистов(72) и о смягчении мер по отношению к тем протестантским священникам, чья совесть не позволяла в точности придерживаться обрядов государственной церкви. Оба эти пункта были одинаково неприемлемы для короля, и он велел палате прекратить дальнейшее обсуждение данного вопроса. Поначалу общины склонны были счесть этот приказ нарушением парламентской привилегии, но вскоре, когда им было заявлено, что король в данном случае опирается на многочисленные прецеденты эпохи правления Елизаветы, они подчинились. Если бы общины обнаруживали постоянную готовность превращать прецеденты этого царствования в руководящий принцип для собственного образа действий, то у них никогда бы не возникало поводов для разногласий со своими монархами.

Английские купцы громко жаловались на грабежи и нападения со стороны испанцев^87. Нижняя палата направила послание лордам (5 июня), предложив созвать конференцию, дабы представить королю совместную петицию по данному предмету. Лорды ответили не сразу, ибо, как они заявили, упомянутый вопрос является весьма важным и исключительным. Вероятно, вначале им пришло на ум, что вмешательство парламента в дела внешней политики может показаться чем-то странным и совершенно небывалым; но затем, желая доказать, что руководит ими здесь отнюдь не влияние двора, лорды, посовещавшись, дали согласие на конференцию.

Палата общин чувствовала себя теперь столь важным органом, что по предложению сэра Эдвина Сэндиза, весьма влиятельного депутата, впервые распорядилась вести регулярные протоколы своих заседаний^86. Когда со всеми делами было покончено, король объявил перерыв в работе парламента.

Примерно в это же время в Нортгемптоншире происходили волнения сельских жителей (73) во главе с неким Рейнольдсом, человеком низкого происхождения. Крестьяне принялись разрушать изгороди, но любых иных беззаконии тщательно избегали Беспорядки были с легкостью подавлены (4 июля), и хотя в целом к смутьянам отнеслись весьма милосердно, некоторые из их вожаков были казнены Главная причина этого мелкого бунта сама по себе представляется отнюдь не мелкой дело в том, что в тогдашней Англии по-прежнему выводили из употребления пахотные земли, огораживая их под пастбища Вследствие подобной практики население государства уменьшалось или, во всяком случае, не увеличивалось настолько, насколько этого можно было ожидать при постоянном росте торговли и промышленности

ПЕРЕМИРИЕ МЕЖДУ ИСПАНИЕЙ И СОЕДИНЕННЫМИ ПРОВИНЦИЯМИ. 1609

1608 год не принес ничего замечательного, зато весной следующего, 1609 года после долгих переговоров было заключено 12-летнее перемирие, положившее конец войне, которую в течение полувека с необыкновенным ожесточением вели Испания и Соединенные провинции. Никогда еще ни один спор не казался вначале столь неравным, и никогда еще подобная борьба не завершалась с большей честью для слабейшего из противников. На стороне Испании было численное преимущество, громадные богатства, влияние, воинская дисциплина, на стороне восставших провинций — преданность свободе и религиозный энтузиазм. Благодаря своим морским предприятиям республика содержала сухопутную армию, а соединив прилежание в мирных ремеслах с воинской доблестью, она смогла защитить себя собственными силами, все в меньшей степени полагаясь на соседних государей, чья враждебность к Испании заставляла их поначалу оказывать поддержку восставшим голландцам. Непомерная гордыня долгое время брала верх над действительными интересами этой монархии, не желавшей и слышать о каких-либо условиях примирения с мятежными подданными. Но убедившись в том, что военный флот штатов сделал невозможной всякую связь между ее владениями, Испания, наконец согласилась признать голландцев свободной нацией и официально отказаться от любых притязаний на господство над ними

После того как удалось решить этот главный вопрос, мирный договор был легко заключен (30 марта) при совместном посредничестве и гарантиях Франции и Англии.(74) При этом всех внешних знаков почета в равной мере удостоились обе короны, однако чувства, которые Генеральные Штаты, как и вся Европа, питали к государям, их носившим, были весьма различными Бережливость, сила и энергия — главные качества, обеспечивающие монархам уважение чужеземных народов, — столь же ярко выделялись в характере Генриха, сколь очевидно отсутствовали они у Якова. Кажется, что к общему пренебрежению английским королем Генрих потрудился добавить изрядную долю подозрительности и недоверия, причем без всяких к тому оснований. Во всех своих сношениях с союзниками Яков вел себя честно и справедливо^89, однако из тогдашних мемуаров явствует, что каждая из сторон считала его неравнодушным к своему противнику, воображая, будто Яков вступил с ним в некую тайную сделку в ущерб ее интересам^90. Столь превратно судят люди о своих собственных делах, и столь невыгодной оказалась полная беспристрастность, к которой стремился английский король!

ПАРЛАМЕНТ. 1610

Равнодушие Якова к внешней политике превращает внутренние дела, и в особенности парламентские, в самую интересную часть его правления. Весной открылась новая сессия (9 февраля); король был полон надежд получить субсидию, общины — ограничить его прерогативу. Граф Солсбери, произведенный в государственные казначеи(75) после смерти графа Дорсета(76), подробно изложил нужды короля, сначала — пэрам, а затем — комитету нижней палаты^91. Он настойчиво говорил о неизбежных расходах, связанных с содержанием флота и подавлением недавнего ирландского мятежа; он упомянул о трех многочисленных дворах, которые должен содержать король (свой собственный, королевы и принца Уэльского); он заметил, что королева Елизавета, хотя и не была замужем, в последние годы перед своей кончиной получала весьма значительные ассигнования; он указал, что в течение своего царствования Елизавета продала немало коронных земель — средство, которое позволяло удовлетворять ее текущие потребности, не обременяя народ, однако чрезвычайно увеличило нужду ее преемника. По всем этим причинам, продолжал Солсбери, не следует удивляться, если утвержденные и регулярные расходы короля превышают его доходы на громадную сумму в 81 000 фунтов, и это без учета непредвиденных издержек, каковые всегда надлежит оценивать в четвертую часть годового расхода. А поскольку в настоящее время корона отягощена срочными долговыми обязательствами на 300 000 фунтов, то отсюда, заключил Солсбери, вытекает абсолютная необходимость крупной и безотлагательной субсидии со стороны нации. Несмотря на все эти аргументы, которые приводил и сам Яков в речи к обеим палатам (21 марта), общины остались непреклонны; однако, не желая оскорблять короля безоговорочным отказом, все же вотировали одну субсидию и одну «пятнадцатую», размер которых едва достигал 100 000 фунтов. Яков же испытал горькую обиду от того, что напрасно открыл всю свою нужду и тщетно молил о помощи собственных подданных, так и не пожелавших проявить к нему должное уважение или снисходительность.

Среди разнообразных причин вражды и взаимного недоверия между государем и парламентом, умножавшихся теперь с каждым днем, денежный вопрос следует отнести к самым серьезным. После открытия и завоевания Америки в Англии, как и в остальной Европе, постоянно увеличивалось количество золота и серебра, и в итоге цены на товары и продукты поднялись на такую высоту, какой не достигали они со времен упадка Римской империи, А поскольку доходы короны не выросли в соответствующей пропорции^92, то государь, постепенно бедневший посреди всеобщего процветания своих подданных, нуждался теперь в дополнительных средствах, чтобы поддержать силу и великолепие монаршей власти, существовавшие при прежних английских королях. И здесь стоит отметить, что в то самое время, когда в Англию мощным потоком хлынули драгоценные металлы — и, вероятно, именно по этой причине, — искусство и ремесла получили сильнейший толчок к развитию, а изящный вкус ко всякого рода удовольствиям жизни распространился среди людей всякого звания. Лица, состоявшие на королевской службе, как гражданской, так и военной, королевские министры, придворные, уже не довольствуясь той простой и скромной жизнью, которая удовлетворяла их предков, требовали от обедневшего государя все более крупного содержания. Да и сам государь начал думать, что рост пышности и великолепия совершенно необходим для того, чтобы поддержать достоинство королевского сана и сохранить должное превосходство над своими подданными, коим обладали его предшественники на английском троне(77). С его стороны было также вполне естественно желать известного равенства и соразмерности с прочими государями Европы, а поскольку все они умножили свои доходы и увеличили налоги, то английский король считал, что его подданные — как правило, не уступавшие в богатстве подданным монархов континента, — поступят разумно, если с терпением отнесутся к некоторым новым податям и обложениям.

К несчастью для короля, эти самые богатства вместе с расширившимся кругозором вызвали у его подданных прямо противоположные чувства и, породив дух свободы и независимости, подвигли не обращать особого внимания ни на просьбы, ни на угрозы своего владыки. В прежние времена бароны, обладавшие громадными поместьями и обширными судебными полномочиями, при всяком поводе для недовольства готовы были угрожать своему монарху, приводя в полное расстройство управление страной; но подобные смуты нередко оказывались весьма выгодными для монарха, побуждая нацию вновь ему подчиняться, дабы восстановить в государстве правосудие и мир. Когда же отчуждение королевских земель вместе с ростом торговли изменили баланс собственности в пользу общин, новому положению дел и состоянию умов стало соответствовать более свободное и упорядоченное государственное устройство, при котором законы опирались бы не только на авторитет суверена. И хотя в этот период — после упадка прежней знати и до того, как почувствовал свою силу народ, — государи присвоили себе огромную власть и почти совершенно свели на нет конституцию собственной прерогативой, но как только общины вышли из состояния летаргии, они, пораженные существующей опасностью, твердо решили оградить свободу более прочными и надежными стенами, чем те, коими успели ее окружить их предки.

Если бы Якову была свойственна строжайшая бережливость, он смог бы несколько отсрочить этот кризис и, терпеливо ожидая благоприятного момента для того чтобы увеличить свои доходы и сделать их постоянными, сумел бы, пожалуй, сохранить унаследованные от предшественников обширные полномочия. С другой стороны, если бы общины обнаружили больше щедрости и доброжелательности в отношениях со своим государем, они, вероятно, смогли бы обратить его нужду к собственной выгоде, побудив Якова за известное вознаграждение добровольно отказаться от самых опасных для нации пунктов королевской прерогативы. Но он был чужеземец, совершенно несведущий в искусстве нравиться народу, а они были озлоблены религиозными предрассудками и не желали расставаться со своими деньгами, а потому не удивительно, что во всем этом царствовании едва ли найдется хотя бы один краткий период взаимного доверия и согласия между парламентом и государем.

Несколькими годами ранее король собственной властью изменил ставки таможенных пошлин, установив более высокие налоги на некоторые виды товаров. Нам подобный акт должен, естественно, казаться деспотическим и незаконным, однако с точки зрения обычаев и понятий того времени он мог найти известное оправдание. В первый раз потонный и пофунтовый сборы были предоставлены короне постановлением парламента и на ограниченный срок, а так как впоследствии он нередко продлевался парламентом же, то никаких сомнений по поводу того, откуда происходит право короля взимать эти сборы, возникнуть не могло: данный налог, подобно всем остальным, имел своим источником добровольное согласие народа. Но поскольку Генриху V и всем последующим королям соответствующие доходы предоставлялись пожизненно, то государи, так долго собирая эти пошлины, постепенно привыкли видеть в них свое безусловное право и наследственное достояние, а постановления парламента стали считать чистой формальностью, которая скорее означала признание народом монаршей прерогативы, нежели предоставляла монарху право на какой-то новый налог или сбор.

Когда парламент впервые разрешил короне взимать пофунтовый сбор, он не установил никаких точных норм в денежном отношении: платили по шиллингу с фунта, или пять процентов со всех товаров. Сам король и его Тайный совет, пользуясь справками тех купцов, к которым они сочтут нужным обратиться, должны были определить стоимость товаров, а значит, и размер пошлины, но поскольку стоимость эта была зафиксирована еще до открытия Америки, то по сравнению с реальной ценой почти всех товаров на европейских рынках она резко упала, а следовательно, пошлины на многие товары, хотя и считавшиеся пятипроцентными, на самом деле были значительно ниже. И потому Яков пришел к вполне естественной мысли, что размер налога, теперь уже явно не соответствовавший действительности, следует изменить^93; что оценка стоимости товаров, установленная одним указом Тайного совета, может быть исправлена другим; что если право на пофунтовый сбор является неотъемлемым достоянием короны, то он, как король, должен также обладать правом устранять несообразности в его применении; если же право на этот налог исходит от народа, то король должен, по крайней мере, поступать согласно духу закона, устанавливая новые и более точные цены на все товары. Но помимо этих логических доводов — кажется, не лишенных смысла и даже вполне основательных, — король в своих произвольных действиях опирался на прямые прецеденты, относившиеся к правлению королевы Марии и к началу царствования Елизаветы^94. Обе государыни без согласия парламента изменяли размер пошлин, а поскольку установленным ими налогам безропотно подчинялись и пошлины эти взимались по-прежнему, то у короля не было причин опасаться, что дальнейшее использование того же права может подать повод к каким-либо жалобам. Чтобы возбудить еще меньше неудовольствия, король проявил умеренность в установленных им новых тарифах; за все время его правления пошлины увеличились с 127 000 лишь до 190 000 фунтов в год, хотя наряду с увеличением пошлин в этот период произошел заметный рост торговли и промышленности; кроме того, все товары, которые могли служить пропитанием для народа или сырьем для мануфактур, были освобождены Яковом от нового обложения^95. Однако вся эта мягкость и осторожность так и не смогли предотвратить жалобы общин. Дух свободы уже завладел палатой, выдающиеся ее члены, люди широких взглядов и независимого ума, стали соразмерять свои мнения и замыслы скорее с теми последствиями, которые предвидели они в будущем, нежели с прецедентами прошлого, на которые ссылались их противники; они стремились в большей степени не к сохранению старинной конституции, но к созданию новой, лучшей и более свободной. B своих ремонстрациях королю по данному поводу они указывали, что, согласно общему убеждению, аргументами, лежащими в основе подобной практики, можно было бы оправдать и вещи гораздо более серьезные, вплоть до эпохи полного уничтожения древних свобод королевства, равно как и права собственности подданных короля на свои земли и имущества^96. И хотя король прямо запретил им посягать на его прерогативу, общины приняли отменяющий эти пошлины билль, отвергнутый затем палатой лордов.

В другом обращении к королю они протестовали против обычая брать взаймы под гарантию малой государственной печати(78) и выразили желание, чтобы подданных более не принуждали ни к займам Его Величеству, ни к объяснению причин отказа таковые предоставить. В палате прозвучали также голоса недовольства вновь учрежденной монополией на выдачу разрешений виноторговцам^97. Следует признать, что практика монополий и принудительных займов, хотя и противоречившая явным образом всем принципам свободного правления, опиралась на многочисленные прецеденты как старинные, так и относительно недавние^98.

Кроме того палата выказала известное недовольство по поводу королевских прокламаций(81). Яков ответил ей, что хотя он хорошо знал о том, что, согласно конституции и обычаям королевства, прокламации не обладают равной силой с законами, тем не менее он счел своим прямым долгом и неотъемлемым правом короны предотвратить и смягчить бедствия и неудобства, возраставшие, как он ясно видел, в государстве, против которых не существовало никаких наличных законов и которые могли бы причинить огромный ущерб его подданным, если бы до созыва следующего парламента не было принято никаких мер. Этой прерогативой, добавляет Яков, предшественники наши обладали и пользовались во все времена^99 Отметим, что перерывы между сессиями нередко были весьма продолжительными, и ото делало необходимым использование монархом своей прерогативы. Легальность этих актов верховной власти, утвержденная на неизменном и неоспариваемом обычае, признавалась даже юристами, которые, однако, проводили следующее различие между законами и прокламациями: авторитет первых был постоянным, тогда как последние теряли силу после смерти издавшего их монарха^100. Однако никакие правила разума и принципы политики, кажется, не способны нам объяснить, что за авторитет, отличный от авторитета законов и низший по отношению к нему, мог бы тем не менее иметь обязательную силу для подданных; на данном примере, как и на многих других, легко видеть, сколь неточной и неопределенной оставалась английская конституция до того, как парламент посредством непрерывных захватов и присвоений новых прав сумел утвердить ее на ясных и непреложных принципах свободы.

Та обширная ветвь власти, которая относилась к делам церковным, после Реформации осталась без владельца и, казалось, принадлежала первому, кто ее себе присвоит; Генрих VIII не преминул ее тотчас же захватить и воспользоваться ею самым тираническим образом(83). Эту власть унаследовал Эдуард, после Марии ее вернула себе Елизавета; честолюбивая государыня столь ревниво оберегала это украшение своей короны, что всякий раз, когда парламент осмеливался вмешиваться в церковные вопросы, делала ему строгие внушения; парламент же испытывал перед ней такой благоговейный страх, что непременно изъявлял свою покорность и просил у Елизаветы прощения. Зато парламенты короля Яковы были гораздо менее послушными: они отважились поднять голову и обратить пристальный взор на эту прерогативу. Они увидели обширную область управления, находившуюся под исключительным контролем короля и едва ли как-либо связанную с парламентом. Они чувствовали, что с точностью определить границы этой области невозможно. Они уже осознали, что в прежние века римский первосвященник под предлогом интересов религии, постепенно вел дело к тому, чтобы узурпировать всю гражданскую власть. И теперь они опасались, что притязания их собственного суверена, который жил среди них и во многих иных отношениях уже обладал подобного рода неограниченной властью, могут иметь еще более опасные последствия. А потому коммонеры сочли абсолютно необходимым ограничить эту ветвь монаршей прерогативы и соответственно на предшествующей сессии приняли билль, воспрещавший введение каких-либо новых церковных канонов без согласия парламента^101. Но палата лордов встала, как обычно, на защиту трона и отклонила билль.

На сессии 1610 года, повторно приняв тот же билль, общины заявили протест против действий суда Высокой комиссии^102. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять, сколь громадную опасность для свободы представляют при монархическом правлении обширные дискреционные полномочия этого органа(84) Но Яков не пожелал удовлетворить прошение общин. Вероятно, он чувствовал, что помимо ограничения его власти, отмена дискреционных полномочий всех должностных лиц и судей неизбежно повлечет за собой множество затруднений и неудобств; и что законы, даже сколь угодно тщательно продуманные и сформулированные, не способны предусмотреть все возможные случаи и обстоятельства, тем более там, где они сами еще не достигли надлежащей степени точности и совершенства.

Но главным вопросом, занимавшим в ходе этой сессии общины, была отмена королевской опеки и права поставщиков двора закупать товары по льготным ценам — привилегий, которых коммонеры так или иначе касались на каждой сессии парламента в течение всего царствования Якова, Б этом деле общины прибегли к верному средству, позволявшему надеяться на успех: в качестве компенсации за те полномочия, от которых должен был отказаться король, ему предложили постоянный годовой доход, и король выразил готовность обсудить условия. После долгих споров он согласился уступить данные прерогативы за 200 000 фунтов в год, а общины согласились их ему предоставить^103. Для окончательного заключения сделки общинам оставалось теперь лишь определить, из каких источников будет собрана эта сумма. Однако сессия продолжалась уже слишком долго, времени на решение столь сложной задачи не было, и хотя парламент опять собрался в конце года и вновь занялся данным вопросом, он так и не сумел завершить дело, в котором, казалось, был чрезвычайно заинтересован. Протоколы этой сессии не сохранились, а поскольку историки царствования Якова проявляли крайнюю небрежность в изложении парламентских дел, важность которых не могли в достаточной мере оценить, то нам неизвестна точная причина этой неудачи. Известно лишь, что король остался весьма недоволен поведением парламента и вскоре его распустил. Это был его первый парламент, и заседал он около семи лет.

Посреди всех этих атак на королевскую прерогативу, то более, то менее решительных, король по-прежнему высказывал свои возвышенные представления о монархии и о власти государя, делая это, как обычно, с полнейшей откровенностью и прямотой. Даже в той речи к парламенту, где он просил о субсидии и должен был, казалось, пустить в ход любую хитрость, чтобы снискать расположение этого собрания, король выразился так: «Вопрос о полномочиях королей я заключаю следующей аксиомой теологии: подобно тому, как спор о том, что вправе или не вправе совершить Бог, есть богохульство, и лишь о том, что Бог хочет совершить, могут законным образом спорить и рассуждать богословы, так и со стороны подданных спор о том, что вправе сделать король на вершине своей власти, есть бунт. Но справедливые короли, не желающие навлечь на себя Божье проклятие, всегда охотно объявят, что они намерены предпринять. Я не позволю спорить о моей власти, однако я всегда готов объяснить причину моих поступков и сообразовывать мои действия с моими законами»104. Несмотря на широкий объем тогдашней королевской прерогативы, подобные речи звучали, вероятно, до некоторой степени вызывающе. Здесь, однако, можно отметить, что если королевский деспотизм был тогда скорее умозрительным, нежели практическим, то свободомыслие общин отличалось противоположным характером и хотя находило мощную поддержку в их нынешнем положении и настроениях, все еще оставалось слишком новым явлением, чтобы обрести опору в каких-либо систематических теориях или устоявшихся взглядах^105.

СМЕРТЬ КОРОЛЯ ФРАНЦИИ

Этот год был ознаменован достопамятным событием, чрезвычайно встревожившим и взволновавшим Англию: от кинжала изувера Равальяка погиб французский монарх (3 мая). С его смертью слава французской монархии на несколько лет померкла, и так как это государство оказалось под властью правителей слабых, бездарных и фанатичных, а страну охватили смуты и беспорядки, то мощь Габсбургов вновь начала внушать ужас Европе. В Англии же после этого трагического события опять пробудилась ненависть к католикам, и некоторые законы, принятые когда-то для устрашения этой секты, стали теперь исполняться с большей точностью и строгостью^106.

АРМИНИАНСТВО. 1611

Свойственные Якову робость и лень в продолжение большей части царствования удерживали его в весьма благоразумном безразличии к иностранным делам, однако в этом году в Европе произошло событие, последствия коего оказались настолько громадными, что смогли вывести короля из состояния летаргии, пробудив все его усердие и решительность. Профессор теологии по имени Ворстиус, ученик Арминия(86), был приглашен из одного немецкого в один голландский университет, а поскольку он расходился с Его Британским Величеством в некоторых весьма тонких вопросах касательно сокровенной сущности и неведомых предначертаний Господа Бога, то его сочли опасным соперником по части ученой славы, и в конце концов Ворстиусу пришлось капитулировать перед легионами августейшего доктора, чьи силлогизмы он, вероятно, смог бы опровергнуть. Если в прочих делах Якову недоставало смелости, то здесь он повел себя даже с некоторой дерзостью и высокомерием, и в итоге после нескольких его протестов Генеральные штаты были вынуждены лишить Ворстиуса кафедры и выслать из страны^107. В своей вражде к профессору король дальше не пошел, хотя несколько ранее сделал штатам намек, полный редкого человеколюбия. Что же касается сожжения Ворстиуса за его богохульство и атеизм, то этот вопрос он оставляет на усмотрение их христианской мудрости, хотя, бесспорно, не существовало на свете еретика, который заслуживал бы костра в большей степени^108. Следует отметить, что в ту эпоху по всей Европе, и даже в протестантских странах (за исключением Голландии), по-прежнему сжигали еретиков; происходило подобное и в Англии в правление короля Якова.

Чтобы представить Якова в более выгодном свете, мы должны взглянуть на него как на законодателя Ирландии, а поскольку большинство учреждений и законов, созданных им для цивилизования этого королевства, появилось примерно в этот период, то было бы уместно немного рассказать о них сейчас. Свое управление Ирландией Яков часто восхваляет как вершину искусства, и при ближайшем рассмотрении оказывается, что в данном пункте его гордость и тщеславие не вполне лишены оснований.

ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ В ИРЛАНДИИ. 1612

После покорения Ирландии Елизаветой(87) другая, более сложная задача по-прежнему оставалась нерешенной: нужно было цивилизовать местных жителей, привить им любовь к труду и уважение к закону, сделать их подчинение английской короне прочным и полезным. Яков трудился над этим упорно и целенаправленно, в согласии с хорошо продуманным планом, и, по словам сэра Джона Дэвиса, за девять лет достиг больших успехов в преобразовании Ирландии, чем его предшественники за четыреста сорок лет, прошедших со времени первой попытки англичан завоевать остров^109.

Прежде всего необходимо было покончить с ирландскими обычаями, действовавшими вместо законов, обычаями, из-за которых этот народ мог навеки остаться в состоянии варварства и дикости.

Согласно брегонским(88) законам и обычаям, карой за любое, даже самое чудовищное злодеяние служила не смерть, но штраф, или денежная пеня, взыскиваемая с преступника. Как и у всех варварских народов древности, даже преднамеренное убийство искупалось подобным способом; любой человек имел, соответственно своему положению, особенную стоимость, или цену, и каждый, кто готов был ее заплатить, мог без всякой опаски прикончить своего врага. Называлась эта цена эрик. Когда сэр Уильям Фитцвильямс, лорд-наместник Ирландии(89), сообщил Магиру, что намерен послать шерифа(90) в область Ферманна, незадолго до того превращенную в графство и подчиненную английским законам, Магир ответил ему так: «Вашего шерифа я приму с великой радостью, но только прежде сообщите мне его эрик, или цену за его голову, чтобы, если мои люди ее отрежут, я мог бы собрать деньги с жителей графства»110. Что же касается притеснений, вымогательств и прочих насилий, то на них обращали так мало внимания, что никакого штрафа не взыскивали вовсе, и получить удовлетворение за подобные обиды было совершенно невозможно.

Обычаи гавелькайнд и танистри(91), связанные с распределением собственности, отличались той же нелепостью. По обычаю гавелькайнд землю делили между всеми лицами мужского пола, принадлежавшими к септу (клану), или роду, как законными, так и побочными, а если после раздела кто-нибудь из них умирал, то вместо того чтобы раздать его часть сыновьям, вождь по собственному усмотрению производил повторный раздел всех земель септа, заново определяя долю каждого^111. В силу этого обычая ни один человек не обладал постоянным правом собственности на какой-либо участок, а потому пахать, сеять, строить, огораживать или заниматься усовершенствованиями не имело ровно никакого смысла.

Вожди и танисты, хотя и происходившие из самых знатных родов, наследственными не были; они определялись с помощью выборов, а по сути — через насилие и принуждение. Власть их была почти абсолютной, и несмотря на то что их звание предполагало собственность на определенные земли, главным источником их доходов служили всевозможные вымогательства, поборы и платежи, которые взыскивались произвольным образом, без всяких определенных правил^112. Отсюда — популярная среди ирландцев поговорка: «Мы обитаем к западу от закона, а закон действует по ту сторону реки Барроу» (имеется в виду населенная англичанами область, простиравшаяся не далее чем на двадцать миль вокруг Дублина)113.

Уничтожив эти ирландские обычаи и поставив на их место английские законы, Яков принял всех туземцев под свою защиту и объявил свободными людьми; управлять ими он стал через регулярную администрацию, гражданскую и военную.

В Ирландии держали небольшую армию, за ее дисциплиной тщательно следили, а жалованье высылали из Англии, чтобы удержать солдат от грабежей местного населения, обычных в прежние царствования. Когда Одогертн поднял бунт(92) на остров направили подкрепления, и пламя мятежа было тотчас же погашено.

Всеобщая амнистия успокоила умы^114, в Ирландии начали действовать выездные сессии суда, отправлялось правосудие, притеснения со стороны вождей кланов были запрещены, всякого рода преступления и беспорядки сурово карались^115. Поскольку почти все ирландцы участвовали в восстании против Елизаветы, от них потребовали безусловного отказа от прав на особую юрисдикцию, пожалованных в прежние времена; теперь в Ирландии признавалась только одна власть — власть короля и закона^116. Ирландцев также принудили отказаться от прав на частные поместья; когда же эти земли были возвращены хозяевам, прежние собственники получили их на новых условиях, которые должны были сделать невозможными в будущем акты тирании и жестокое притеснение простого народа. Был точно определен размер обычных платежей, которые получала со своих вассалов ирландская знать, а всякие произвольные поборы были запрещены под страхом суровых наказаний^117.

Так как вся провинция Ольстер ввиду лишения бунтовщиков гражданских и имущественных прав поступила в распоряжение короны, в Лондоне была учреждена специальная компания для колонизации этого плодородного края(93). Землю разделили на небольшие по размерам участки, не более двух тысяч акров каждый, арендаторов везли из Англии и Шотландии, ирландцев сгоняли с гор, холмов и труднодоступных мест и селили на равнинах(94), им обеспечивали постоянные места жительства, их обучали земледелию и ремеслам, разбой и воровство строго наказывались — и вскоре с помощью подобных мер Ольстер превратился из самой дикой и буйной ирландской провинции в самую цивилизованную и цветущую часть страны^118.

Таким путем приучал Яков к гуманности и правосудию народ, прозябавший дотоле в глубочайшем варварстве. Это был достойный труд, бесконечно превосходящий преступную и суетную славу завоевателей, требующий, однако, многих веков упорства и настойчивости, чтобы довести до конца столь удачно начатое дело.

Примерно в это время в Англии совершился похвальный акт правосудия в отношении шотландского аристократа лорда Сэнкхира, виновного в подлом убийстве Тернера, учителя фехтования. Англичане, в большинстве своем не любившие шотландцев, были взбешены этим злодеянием, столь же гнусным, сколь зверским, но Яков успокоил их гнев, поставив строгость закона выше ходатайств друзей и родственников преступника^119.

Глава III

Смерть принца Генри. — Брак принцессы Елизаветы с курфюрстом Пфальцским. — Возвышение Сомерсета. — Его женитьба. — Возвращение залоговых городов. — Отравление Овербери. — Падение Сомерсета. — Возвышение Бекингема. — Взятые в залог города возвращены голландцам. — События в Шотландии.

СМЕРТЬ ПРИНЦА ГЕНРИ

В этом же году всю нацию глубоко опечалила неожиданная смерть Генри, принца Уэльского (8 ноября). Хотя молодость и королевское происхождение — качества, сами по себе весьма притягательные — сильнейшим образом располагают людей в пользу юных государей, следует отметить, что о принце Генри историки говорят с особенной любовью, и он, похоже, обладал достоинствами во всех отношениях выдающимися. Еще не достигнув восемнадцати лет, он отличался более благородными манерами и внушал больше почтения, чем его отец при всем своем опыте, учености и солидном возрасте. Ни молодость, ни высокий сан не увлекли принца к беспутным забавам; жажда славы и деятельности была, казалось, единственной его страстью. Склонности и любимые занятия Генри относились к воинскому искусству. Когда французский посол, прощаясь с принцем, спросил, что ему будет угодно передать французам, Генри, упражнявшийся в этот момент с пикой, ответил: «Расскажите вашему королю, за каким занятием вы меня оставили»120. Величайшее уважение и симпатию принц питал к доблестному сэру Уолтеру Рэли. Он часто повторял: «Право, ни один король на свете, кроме моего родителя, не стал бы держать подобную птицу в клетке»121. Кажется, он и в самом деле слишком презирал короля за малодушие и педантизм, поощряя таким образом воинственный и беспокойный дух английской нации. И если бы Генри прожил дольше, то, пожалуй, сумел бы многое совершить для славы, но отнюдь не для благополучия своего народа(95). Злосчастная симпатия, которую люди обычно питают к дерзкому честолюбию, мужеству, отваге и прочим воинственным добродетелям, побуждает возвышенные натуры, неизменно любящие славу, к таким предприятиям, которые губят их собственный душевный мир и лишают покоя остальное человечество.

Упорно распространялись слухи о том, что Генри был отравлен, однако врачи, вскрыв его тело, не обнаружили никаких признаков, подтверждающих это мнение^122. Дерзкая и преступная злоба людских уст и перьев не пощадила в данном случае даже короля. Но характер этого государя грешил скорее избытком мягкости и добродушия, нежели чрезмерной жестокостью и бессердечием. Он был весьма снисходителен к принцу, а назначив ему уже в столь юном возрасте крупное независимое содержание, поступил, пожалуй, не вполне благоразумно.

БРАК ПРИНЦЕССЫ ЕЛИЗАВЕТЫ С КУРФЮРСТОМ ПФАЛЬЦСКИМ. 14 ФЕВРАЛЯ 1613

Брак принцессы Елизаветы с курфюрстом Пфальцским Фридрихом, заключенный через некоторое время после кончины принца, рассеял скорбь, вызванную этим печальным событием(96). Но хотя брак этот был отпразднован с великой помпой и весельем, он не принес счастья ни королю, ни его зятю и имел самые скверные последствия для репутации и положения обоих. Полагаясь на столь внушительного союзника, курфюрст ввязался в предприятия, намного превосходившие его силы, а король, не способный помочь зятю в беде, утратил в конце жизни остатки любви и уважения собственных подданных.

ВОЗВЫШЕНИЕ СОМЕРСЕТА

Если исключить периоды сессий парламента, историю этого царствования правильнее было бы называть историей двора, нежели историей нации. В течение нескольких лет внимание придворных приковывал к себе весьма занимательный объект — это был обожаемый королем фаворит, к которому Яков питал привязанность пылкую и безграничную, не оставлявшую места для соперников или конкурентов.

В конце 1609 года, проведя некоторое время в путешествиях, в Лондон прибыл Роберт Карр(97), молодой человек двадцати лет от роду, происходивший из хорошей шотландской фамилии. Все его природные достоинства заключались в миловидности, а все благоприобретенные совершенства — в изящных манерах и непринужденном обращении. Он имел при себе рекомендательные письма к своему соотечественнику лорду Хэю, и этот вельможа мгновенно распознал в юноше таланты, вполне достаточные для того, чтобы уже в скором времени рассчитывать на важную роль в правительстве. Зная о пристрастии короля к молодости, красоте и наружному блеску, он задумался о том, как следует повести дело, чтобы сей новый предмет произвел на Якова самое сильное впечатление. Не упоминая о нем при дворе, Хэй подыскал для юноши подходящую службу он должен был подавать королю щит во время турнира и таким образом, как надеялся лорд, привлечь к себе внимание монарха. Судьба улыбнулась его замыслу — благодаря происшествию, которое поначалу приняло не самый удачный оборот. В тот момент, когда Карр готовился исполнить свою обязанность, строптивая лошадь сбросила его с седла, и он сломал ногу в присутствии короля Яков, полный жалости и участия, приблизился к юноше, молодость и красота Карра пробудили в его сердце нежные чувства, и государь велел тотчас же перенести его во дворец и окружить всяческой заботой. После турнира Яков лично посетил Карра в его покоях, а затем часто навещал, пока тот оставался прикованным к постели. Простодушное невежество и наивность юноши окончательно покорили сердце монарха, тронутое вначале его очаровательной внешностью. Другие государи также предпочитали выбирать себе фаворитов среди подданных низшего звания и относились к ним с безграничной нежностью и совершенным доверием по той причине, что всеми почестями и богатствами предмет их выбора был обязан исключительно монаршей милости Якову же хотелось, чтобы его любимец получил от него еще и все свои познания, разум и опыт. Будучи весьма высокого мнения о собственном уме, он тешился мечтами о том, как благодаря его урокам и поучениям этот несведущий юноша сравнится вскоре с мудрейшими из его министров и в совершенстве постигнет глубокие тайны искусства правления, коему сам король придавал необыкновенную важность. А так как это существо было его творением в более полном смысле, чем какое-либо иное, то к своему смазливому фавориту он относился с безграничной нежностью и снисходительностью и, кажется, любил его больше, чем собственных детей. Вскоре он произвел Карра в рыцари, затем даровал ему титул виконта Рочестера, пожаловал орден Подвязки(98), ввел в состав Тайного совета и, хотя не предоставил поначалу никакой особой должности, передал ему высшее руководство всеми государственными делами. Стремительному росту доверия и потоку всевозможных почестей и отличий сопутствовали богатства, коими был осыпан нищий фаворит, и пока Солсбери вместе с умнейшими из министров с трудом изыскивал необходимые средства, чтобы поддержать едва работавшую машину правительства, Яков щедрой рукою расточал сокровища перед этим пустым и ничтожным созданием^123. Рассказывают, что королевский воспитанник оказался настолько необразованным, что не имел даже самых элементарных сведений в латинском языке, и потому монарх, отложив в сторону скипетр, взял в свою августейшую десницу розги и принялся обучать его основам грамматики. Перерывы в столь возвышенных занятиях посвящались делам государственным, и тогда юноша, благодаря приобретенному им влиянию, получал возможность вознаградить короля политическими советами за то, что усвоил от него в грамматической науке. Подобные сцены кажутся скорее смешными, нежели отвратительными, ибо увлечение Якова не имело в себе, насколько можно судить, ничего греховного или постыдного. О чудовищных преступлениях, а тем более о великих добродетелях рода человеческого история повествует весьма охотно, но она, похоже, опускается ниже своего достоинства, когда бывает вынуждена подробно останавливаться на столь нелепых эпизодах и ничтожных особах.

Поначалу фаворит не был опьянен успехами до такой степени, чтобы совершенно забыть о собственном невежестве и неопытности. Он прибег к помощи и советам друга, и выбор его оказался удачнее, чем у большинства подобных баловней судьбы. В лице сэра Томаса Овербери(99) он нашел честного и здравомыслящего наставника, который, связывая все надежды на собственное возвышение с успехами юного фаворита, стремился привить тому благоразумие и скромность. Карру рекомендовали оказывать усердные услуги всем и каждому, чтобы ослабить таким образом зависть, которую мог возбудить его стремительный взлет; отдавая предпочтение англичанам, он учился избегать действия предрассудков, враждебных его стране. И до тех пор, пока ему было угодно руководствоваться дружескими советами Овербери, Карр, что случается весьма редко, пользовался исключительным благоволением короля, не вызывая при этом ненависти со стороны народа.

Чтобы исполнить меру изысканного придворного счастья, Карру недоставало теперь лишь блестящей подруги; там же, где богатству и высокому положению сопутствуют все чары молодости и красоты, обзавестись таковой совсем нетрудно. Но именно здесь встретился фаворит с подводными камнями, на которых его фортуна потерпела полное крушение, погрузив его навеки в пучину греха, бесчестья и страданий.

Взойдя на английский престол, Яков тотчас же вспомнил о своей дружбе с несчастными семействами Говардов и Девере(100), пострадавшими за преданность делу королевы Марии и его собственному. Восстановив юного Эссекса в его наследственных правах и пожаловав титулы графов Суффолка и Нортгемптона двум братьям из рода Норфолков(101), он задумал совершить новое благодеяние, соединив эти фамилии через брак графа Эссекса с леди Френсис Говард, дочерью графа Суффолка. Ей было всего лишь тринадцать, ему — четырнадцать, а потому решили, что до Достижения обоими возраста зрелости Эссекс отправится за границу и проведет некоторое время в путешествиях^124. После четырехлетнего отсутствия он вернулся в Англию и с радостью обнаружил, что его графиня находится в расцвете красоты и служит предметом любви и восхищения для всего двора. Но когда граф сделал следующий шаг и пожелал вступить в права супруга, он не встретил ничего, кроме признаков сильнейшего отвращения и решительного отказа в какой-либо близости. Он обратился к ее родителям, которые заставили дочь отправиться с графом в деревню, чтобы разделить с ним ложе, однако ничто не могло побороть ее упрямство и суровую непреклонность, и она по-прежнему покидала супружескую постель, так и не познав радостен брака. Возмущенный многократными отказами, граф наконец прекратил свои попытки и, разъехавшись с женой, предоставил ее отныне собственному ее благоразумию

Подобная холодность и отвращение к мужу возникли в душе леди Эссекс не без влияния чувств к другому предмету Дело в том, что за ней начал ухаживать фаворит, и не без успеха, на нежное сердце юной графини он произвел сильнейшее впечатление^125. Она вообразила, что до тех пор, пока она уклоняется от объятий Эссекса, ее нельзя считать женой графа, и что раздельное жительство и развод по-прежнему в силах открыть ей путь к новому браку с обожаемым Рочестером^126. Хотя страсть их была столь бурной, а возможности для встреч столь частыми, что они уже успели насладиться всеми радостями любви, они по-прежнему сетовали на свою горестную судьбу, ведь союз их еще не стал полным и нерасторжимым. И потому любовникам не терпелось увенчать свой взаимный пыл браком.

Нельзя было решиться на столь важное дело, не спросив прежде совета у Овербери, с которым Рочестер привык делиться всеми своими тайнами Пока этот верный друг видел в привязанности своего покровителя к графине Эссекс обычную интригу, он всячески поощрял ее, и сами ухаживания Рочестера имели такой успех отчасти благодаря умным и страстным письмам, которые сочинял Овербери. Как опытный придворный он понимал, что подобного рода победа придаст новый блеск юному фавориту и сделает его еще милее для Якова, который обожал слушать рассказы о любовных приключениях и галантных интригах своих приближенных. Но когда Рочестер сообщил ему о своем намерении жениться на графине, Овербери чрезвычайно встревожился и пустил в ход все средства, чтобы отговорить друга от столь безрассудного плана. Он твердил о том, как трудно будет добиться для нее развода, сколько вражды и злобы вызовет это предприятие, сколь опасно принимать в свое ложе распутную женщину. которая, выйдя замуж за молодого блестящего аристократа, не постыдилась опозорить собственную репутацию, подарив свою благосклонность предмету капризной и мимолетной страсти. В искреннем пылу дружбы он зашел так далеко, что даже пригрозил Рочестеру навсегда его оставить, если тот забудет о своей чести и о своих интересах настолько, чтобы и далее домогаться задуманного брака^127.

Рочестер имел глупость сообщить об этой беседе графине Эссекс, когда же она разразилась против Овербери яростным гневом, он имел слабость присоединиться к ее планам мщения и поклялся отомстить своему другу за то, что явилось наивысшим свидетельством его верной дружбы. Для осуществления их замысла потребовалась известная доля хитрости. Рочестер обратился к королю и, посетовав на то, что его чрезмерная снисходительность к Овербери породила в этом человеке некоторую самонадеянность, в высшей степени неприятную, попросил отправить Овербери с посольством в Россию, представив эту миссию как своего рода почетную и прибыльную отставку. Когда же сам Овербери пожелал узнать его мнение, Рочестер настойчиво его убеждал не принимать это предложение, пообещав успокоить короля, если тот как-либо выразит недовольство отказом^128. Перед королем же он всячески подчеркивал дерзость поведения Овербери и в конце концов добился ордера на его арест и заключение в Тауэр (2 апреля) — меру, которую Яков считал легким наказанием за непокорность. Комендант Тауэра был человеком Рочестера, назначенным на должность недавно и именно ради этой цели; он держал Овербери в чрезвычайной строгости: в течение шести месяцев, которые провел в тюрьме несчастный узник, ему не позволяли видеться даже с ближайшими родственниками, полностью лишив его всякой связи с миром.

Устранив это препятствие, любовники принялись за осуществление своего замысла, и сам король, забыв о достоинстве монаршего сана и о дружбе с семейством Эссексов, усердно хлопотал о том, чтобы устроить для графини развод. Эссекс также был не прочь навсегда расстаться с ненавидевшей его распутной женщиной и потому выразил готовность содействовать успеху их плана любыми достойными средствами. Предлогом для развода стала его неспособность исполнять супружеские обязанности; он согласился объявить, что сознает за собой подобный недостаток в отношениях с графиней, хотя никогда не замечал его с другими женщинами. Графиню же в ходе судебного освидетельствования коллегией почтенных матрон(102) заменяла, как рассказывают, юная девственница в маске. После подобного процесса, успеху коего способствовали влияние двора и нелепая вера в магию и колдовство, суд объявил брак между Эссексом и его женой расторгнутым^129. А в довершение всего король, весьма озабоченный тем, чтобы эта дама вследствие нового замужества ничего не потеряла в знатности, пожаловал своему любимцу титул графа Сомерсета.

ОТРАВЛЕНИЕ ОВЕРБЕРИ

Однако этот успех не удовлетворил графиню Сомерсет, и потому, желая до конца утолить жажду мщения, она вовлекла своего мужа, а с ним и своего дядю, графа Нортгемптона, в чудовищный замысел — погубить Овербери тайно, с помощью яда(103). Последовало несколько неудачных попыток — яд оказывался слишком слабым, — но в конце концов Овербери получил столь сильный и быстродействующий яд (16 сентября), что признаки отравления были очевидными для каждого, кто приближался к его телу^130. Похоронили его с величайшей поспешностью, и хотя в обществе тотчас же возникли сильные подозрения, бесспорные доказательства злодеяния обнаружились лишь несколько лет спустя.

Страшная смерть Овербери усилила или породила слухи о том, что и жизнь принца Уэльского унес яд Сомерсета(104). Люди не замечали, что как раз противоположный вывод был бы гораздо более обоснованным, Сомерсет показал себя полнейшим новичком в этом омерзительном искусстве: человека, который в течение пяти месяцев был его пленником и не общался ни с кем, кроме его агентов, он едва сумел отправить на тот свет, причем столь топорным и неловким образом: но если так, то неужели мы вправе думать, что юный принц, живущий посреди собственного двора, в окружении слуг и друзей, мог оказаться совершенно беззащитным перед покушениями Сомерсета и что его можно было свести в могилу столь искусно составленным ядом (если таковой вообще существует), действия которого не сумели бы распознать даже самые опытные медики?

Граф Солсбери, самый способный из всех министров, которые когда-либо были у Якова, уже умер^131; его сменил Суффолк, человек не слишком даровитый, и теперь на нем лежала эта нелегкая задача — удовлетворять из истощенной казны расточительные наклонности короля и его молодого фаворита. В продажу поступил титул баронета(105), который изобрел Солсбери, и двести патентов на этот род личного дворянства удалось сбыть, выручив за них 200 000 фунтов; каждый ранг знатности также получил свою цену^132, займы под гарантию государственной печати составили 200 000 фунтов, добровольных пожертвований было затребовано на сумму в 52 000 фунтов^133, учредили также несколько монополий, не слишком, впрочем, доходных для короны. Но хотя Яков и начал задумываться о некотором сокращении своих расходов^134, все эти меры оказались недостаточными для того, чтобы удовлетворить потребности короля. В общем, при всей мизерности надежд на успех, пришлось созвать очередной парламент и вновь испытать это средство, ставшее теперь весьма рискованным. .

ПАРЛАМЕНТ

Собравшись на свое первое заседание (5 апреля), общины проявили крайнюю обеспокоенность по поводу слухов о так называемых поручителях^135. Утверждалось, что несколько преданных королю лиц вступили в сговор, составили регулярный план действий на новые выборы и, распределив свои усилия и влияние по всей Англии, поручились перед двором за то, что обеспечат ему большинство в парламенте. Общины оказались столь невежественными, что не сумели распознать в этом событии первый верный знак упрочившейся свободы. Ведь если бы они строго следовали правилам своих предшественников, которые, как говорил последнему парламенту граф Солсбери, лишь три раза за шестьсот лет отказали монарху в субсидии^136, им бы никогда не пришлось страшиться того, что корона может заинтересоваться их выборами. Прежде короли даже прямо требовали, чтобы придворных не избирали в парламент, и хотя впоследствии соответствующая хартия была объявлена недействительной,

Генрих VI из великой своей милости к городу Йорку даровал его жителям особую привилегию, избавив их от этой обузы^137. Хорошо известно, что в прежние времена место в палате общин считалось тягостным бременем, не приносившим ни выгоды, ни чести, а потому графства и представленные в парламенте города должны были платить своим депутатам особое вознаграждение. В описываемую нами эпоху место в парламенте начали воспринимать как нечто почетное, и сельские джентльмены уже соперничали за него, хотя обычай собирать плату депутатам исчез еще не полностью. Лишь много времени спустя, когда свобода по-настоящему упрочилась и народные собрания стали влиять на все отрасли общественных дел, члены парламента присоединили к почету выгоду, а корона нашла нужным распределять среди них все важнейшие посты в государстве.

В царствование Якова двор располагал столь ограниченными средствами влиять на исход выборов(106) (или проявил в этом так мало искусства), что в новой палате дух свободы обнаружился, пожалуй, еще сильнее, чем в предшествующей, и вместо того чтобы заняться вопросом субсидий, о чем настоятельно просил король, несколько раз выказывавший общинам знаки своего расположения^138, они тотчас же вернулись к вопросу, который был поставлен прошлым парламентом, и стали оспаривать право Его Величества вводить новые пошлины и налоги в силу одной лишь королевской прерогативы. Характерно, что в прениях по данному предмету приверженцы двора нередко ссылались в качестве прецедента на пример всех других наследственных монархов Европы и, в частности, упоминали королей Франции и Испании, причем подобные аргументы не вызывали в палате ни гнева, ни удивления^139. Сторонники противной партии либо довольствовались тем, что отрицали справедливость вывода, либо подвергали сомнению истинность исходной посылки^140. А один патриотически настроенный член палаты, сэр Роджер Оуэн, приводя доводы против произвольных обложений, тем не менее откровенно признал, что английский король обладает столь же обширными правами и полномочиями, как и любой другой христианский государь^141. Отметим, что в ту эпоху народы континента все еще сохраняли какие-то малые остатки прежних свобод и что у англичан их было ненамного больше.

Общины предложили лордам устроить конференцию по поводу новых налогов. Резкие слова Нила, епископа Линкольнского, в адрес нижней палаты вызвали пререкания между общинами и пэрами^142, и негодующий король тотчас же (6 июля) воспользовался случаем, чтобы распустить этот парламент, который обнаружил столь твердую решимость ограничить его прерогативу, однако не пожелал взамен выделить даже самой малой субсидии для удовлетворения его нужд. В своем гневе Яков зашел так далеко, что велел заключить в тюрьму нескольких депутатов, наиболее энергично противившихся его действиям^143. В оправдание же своего насильственного акта он тщетно ссылался на пример Елизаветы и других государей из династий Тюдоров и Плантагенетов (107). Ни с одним из этих прецедентов, сколь угодно древних и привычных, народ и парламент не могли бы смириться, не отказавшись навеки от всех своих вольностей и прав. Но даже признав авторитет подобных прецедентов, из них, самое большее, можно было вывести лишь то, что тогдашняя английская конституция(108) представляла собой внутренне противоречивую систему, нестройные и несогласные элементы которой должны были вскоре разрушить друг друга и на развалинах старой формы правления породить новую, более упорядоченную и единообразную.

В публичных действиях короля и палаты общин в продолжение всего этого царствования мы находим достаточно причин для ссор и взаимного недовольства, однако не следует думать, что это был единственный источник подозрительности в их отношениях. В ходе прений в нижней палате нередко случалось так, что кто-то из депутатов, более страстный и горячий, чем остальные, обнаруживал в своих речах крайнее свободомыслие; общины довольствовались тем, что молча и с кажущимся одобрением их выслушивали, а король, извещенный об этих пылких разглагольствованиях, делал вывод, что вся палата заражена теми же принципами и уже составила некий заговор против его прерогативы. Сам же король хотя и держался весьма высокого мнения о своем искусстве правителя и, вероятно, не был совершенно лишен способности к притворству, даром скрытности обладал в наименьшей степени: за столом, в каком угодно обществе, он готов был без всякого стеснения проповедовать твердо усвоенные им монархические идеи. Однажды в присутствии многочисленных слушателей он крайне пренебрежительно отозвался об английском общем праве(109), отдав предпочтение праву гражданскому(110), и за этот неблагоразумный поступок ему пришлось затем оправдываться в речи перед последним парламентом^141. В качестве примера обычной для короля откровенности можно привести историю (хотя и относящуюся к более позднему времени), которую мы находим в жизнеописании Уоллера(111) и которую сам поэт нередко рассказывал друзьям. Как-то раз молодой Уоллер имел любопытство посетить двор, во время обеда он расположился в кругу зрителей и наблюдал за Яковом; за столом же среди прочих гостей сидели епископы Нил и Эндрюс. Король громко задал вопрос: вправе ли он, если случится такая нужда, брать у своих подданных деньги без всех этих парламентских формальностей? Нил ответил: «Боже вас избави поступить иначе, ведь вы — дыхание ноздрей наших». Эндрюс поначалу уклонился от ответа, сославшись на то, что он-де не сведущ в парламентских делах, но когда король стал настаивать, заявив, что отговорок не потерпит, епископ шутливо отвечал: «Ну что ж, в таком случае Ваше Величество может законным образом взять деньги моего брата Нила, ведь он их сам предлагает»145.

ПАДЕНИЕ СОМЕРСЕТА. 1615

До сих пор фаворит ускользал от правосудия, но он не смог укрыться от того тихого голоса, который заставит себя услышать посреди всей придворной суеты и лести, удручая преступника безжалостно-точным описанием его самых тайных злодейств. Мысль об убийстве друга не давала покоя Сомерсету, и его уже не могли утешить ни радости любви, ни высочайшее благоволение государя. Очарование его молодости постепенно исчезло, веселый нрав потускнел, утонченную любезность обхождения сменила мрачная замкнутость. И король, чью привязанность к Сомерсету поддерживали именно эти внешние достоинства, начал отдаляться от человека, который уже ничем не мог его позабавить и развлечь.

Проницательные придворные быстро заметили первые признаки этого отчуждения, а недруги Сомерсета тотчас же использовали удобный момент, чтобы представить королю нового любимца. Джордж Вильерс(112), юноша двадцати одного года, младший сын из хорошей семьи, возвратился в это время из путешествий. Он имел приятную наружность, изысканные манеры и по моде одевался, каковые достоинства не остались незамеченными. На представлении одной комедии его нарочно посадили так, чтобы Яков мог налюбоваться нм вполне — Джордж тотчас же завладел вниманием монарха и покорил его сердце^146. Устыдившись этого внезапного чувства, король попытался, но тщетно, скрыть свою симпатию к очаровательному незнакомцу; он пустил в ход тончайшие уловки великого своего глубокомыслия, чтобы оставить Вильерса у себя на службе, но не подать виду, что ему самому этого хочется. Яков объявил о своем решении не назначать его ни на какую должность, если не попросит о том королева; он утверждал, что лишь из уважения к ее выбору может он согласиться допустить молодого человека к своей особе. Немедленно обратились к королеве, но она, отлично зная, до каких крайностей доходит в подобных привязанностях король, вначале не пожелала отнестись к его новой страсти благосклонно. Лишь после настойчивых упрашиваний архиепископа Кентерберийского Эббота(113) (весьма достойного прелата и большого недоброжелателя Сомерсета) она согласилась доставить удовольствие супругу, попросив его оказать покровительство Вильерсу^147. И король, искренне полагая, что все приличия теперь соблюдены, не стал больше сдерживать свои чувства и немедленно назначил молодого Вильерса на должность виночерпия.

Весь двор раскололся на партии между королевскими любимцами: одни пытались содействовать возвышению Вильерса, другие находили более надежным опираться на уже утвердившееся влияние Сомерсета. Сам король, влекомый в разные стороны чувством и приличием, усиливал колебания своих придворных, а угрюмая недоброжелательность прежнего фаворита, отвергавшего любые дружеские авансы со стороны соперника, порождала бесконечные раздоры между их приверженцами. Но раскрытие виновности Сомерсета в убийстве Овербери решило наконец этот спор и обрекло фаворита на вполне заслуженное падение и бесчестие.

Некий ученик аптекаря, участвовавший в составлении яда, переехал во Флиссинген и принялся болтать о своей тайне; в конце концов дело дошло до ушей Трамбела, королевского посланника в Нидерландах, Тот дал знать государственному секретарю сэру Ральфу Уинвуду, а последний немедленно сообщил обо всем Якову. Король, изумленный и потрясенный тем, что столь громадная вина лежит на человеке, которого он сделал некогда своим ближайшим другом, призвал главного судью сэра Эдуарда Кока и решительно потребовал провести самое строгое и беспристрастное расследование. Приказ короля был исполнен с величайшим усердием и суровостью: все нити злодеяния были тщательным образом распутаны, вначале привлекли к суду и вынесли приговор менее значительным преступникам — коменданту Тауэра(115) сэру Джервису Элвису, Франклину, Уэстону и миссис Тернер; графа Сомерсета и его супругу признали виновными позднее; смерть незадолго до процесса спасла от подобной участи Нортгемптона.

Стоит, вероятно, отметить, что в ходе слушания дела миссис Тернер Кок заявил, что она повинна в семи смертных грехах, будучи сводней, блудницей, колдуньей, ворожеей, паписткой, уголовной преступницей и убийцей^148. И, что может показаться нам еще более удивительным, Бэкон, тогдашний генеральный атторней, не преминул уточнить, что отравление — это папистский прием^149. Таковы были господствующие предрассудки эпохи: отравление не казалось достаточно гнусным само по себе, если не изобразить его необходимым атрибутом папизма. Стоу сообщает, что когда король, впервые вступивший в пределы Англии, прибыл в Ньюкасл, он освободил всех заключенных, кроме тех, кто сидел в тюрьме за измену, убийство и папизм. Если принять в расчет эти обстоятельства, бешеное исступление католиков, ярко проявившееся в пороховом заговоре, покажется менее удивительным.

Все лица, замешанные в убийстве Овербери, понесли заслуженное наказание, но главных виновников, Сомерсета и графиню, король помиловал. Нужно согласиться, что Яков проявил бы в высшей степени похвальную твердость, если бы осуществил свое первоначальное намерение сурово наказать всех преступников, однако не следует слишком строго его порицать, если в роковую минуту он не решился передать в руки палача тех, к кому питал когда-то нежную привязанность. Желая облегчить их жестокую судьбу, он вернул им свободу после нескольких лет заключения и даже назначил пенсию, с которой они удалились от света и до старости влачили жалкое существование в позоре и безвестности. Их преступная любовь превратилась в смертельную ненависть: много лет прожили они в одном доме, совершенно не разговаривая и не общаясь друг с другом^150.

Описывая эти события, некоторые историки^151 много говорили о лицемерии и притворстве в поведении Якова, когда он отдавал Сомерсета в руки главного судьи, о дерзких угрозах этого преступника, о его категорическом отказе предстать перед судом и о крайнем беспокойстве, которое обнаруживал король в ходе всего этого дела. Даже если допустить, что все указанные обстоятельства вполне соответствуют действительности — между тем иные из них весьма сомнительны или даже явным образом ложны^152 — достаточным для них объяснением могут послужить остатки нежных чувств, которые Яков по-прежнему испытывал к Сомерсету. Фаворит был человеком гордым и мужественным, готовым предпочесть смерть ожидавшему его позору. Яков же сознавал, что помилование столь страшного преступника, само по себе возмутительное своей несправедливостью, вызовет еще больше недовольства, если своей надменностью и упрямством в ходе процесса Сомерсет усилит всеобщую ненависть к нему^153. Как бы то ни было, неограниченное доверие короля, коим пользовался фаворит в течение нескольких лет, могло сделать Сомерсета обладателем столь многих тайн, что мы, не имея иных достоверных сведений, не вправе приписывать какие-либо особые причины тому крайнему высокомерию, с которым, как утверждают, держался он во время суда.

ВОЗВЫШЕНИЕ БЕКИНГЕМА

Падение Сомерсета и его удаление от двора тотчас же открыли Вильерсу путь на самую вершину почестей и богатств. Нели бы пристрастия Якова подчинялись обычным правилам благоразумия, то должность виночерпия привязала бы Вильерса к его особе и могла бы вполне удовлетворить человека его возраста и происхождения, и тогда, пожалуй, никто, кроме людей безжалостно-строгих, словно древние киники, не стал бы слишком порицать ту странность, которую проявляет король в выборе друзей и фаворитов. Но Яков готовил для своего любимца гораздо более высокую судьбу(116). За несколько лет он сделал его виконтом Вильерсом, графом, маркизом и герцогом Бекингемом, кавалером ордена Подвязки, королевским шталмейстером, главным судьей выездной сессии королевского суда, лордом-инспектором Пяти Портов, главным клерком Суда королевской скамьи, стюардом Вестминстера, констеблем Виндзорского замка и лордом-адмиралом Англин^154. Его мать получила титул графини Бекингем, брат стал виконтом Пурбеком, а целая толпа бедных родственников добилась власти и влияния(117). Так любвеобильный государь, желая сыграть роль наставника своего фаворита, воспитать его в правилах строгого благоразумия и обучить политической премудрости, избрал самый верный способ для того, чтобы, осыпав Бекингема преждевременными и чрезмерными почестями, навсегда превратить его в человека безрассудного, опрометчивого и надменного.

Удовлетворять жажду удовольствий молодого любимца, одаривать сокровищами его нуждающееся семейство — для пустой казны Якова это были непосильные задачи, и чтобы раздобыть немного денег, пришлось возвратить голландцам взятые в залог города. Данную меру сурово порицали почти все историки, но, осмелюсь утверждать, осуждали гораздо сильнее, чем она того заслуживала по своему действительному смыслу и значению.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ВЗЯТЫХ В ЗАЛОГ ГОРОДОВ

Ссужая деньги для поддержки юной республики, королева Елизавета имела в виду не только собственную защиту от мощи и честолюбивых замыслов Испании: она рассчитывала получить обратно выделенные ею суммы, а потому добилась передачи в свои руки в качестве залога трех важных крепостей — Флиссингена, Бриля и Раммекинса. Учитывая бедственное финансовое положение Генеральных штатов, королева согласилась не требовать проценты с долга, особо оговорив, кроме того, что если Англия заключит отдельный мир с Испанией, то она будет платить жалованье гарнизонам указанных крепостей^155.

Когда между Испанией и Соединенными провинциями было заключено перемирие, штаты договорились с королем о том, что их долг, составлявший тогда 800 000 фунтов, будет погашаться через ежегодные выплаты 40 000 фунтов. По прошествии пяти лет долг уменьшился до 600 000 фунтов; через пятнадцать лет, при условии продления перемирия, его следовало погасить полностью^156. Однако из этой суммы 26 000 фунтов расходовались ежегодно на содержание гарнизонов и лишь 14 000 доставались непосредственно королю, а потому, взвесив данные обстоятельства, штаты решили, что они сделают Якову чрезвычайно заманчивое предложение, если изъявят готовность выплатить ему немедленно после передачи залоговых городов 250 000 фунтов, а английские гарнизоны включить в состав собственной армии. Сам король понимал, что ежегодная выплата 40 000 фунтов ничем ему не гарантирована, поскольку она зависит от того, будет ли продлено перемирие между Испанией и Голландской республикой; если бы вновь вспыхнула война, обязанность содержать гарнизоны лежала бы на одной лишь Англии, представляя собой бесполезное и слишком тяжелое бремя для скудных доходов государства; он принимал в расчет, что даже в период действия перемирия голландцы, поставленные в трудное положение прочими своими расходами, далеко не всегда производят выплаты регулярно, а гарнизоны уже сейчас готовы взбунтоваться из-за недостаточного содержания; что ежегодные 14 000 фунтов, т. е. все, что фактически оставалось королю от голландского долга, за пятнадцать лет составили бы не более 210000 фунтов, тогда как сейчас ему предлагают немедленно 250 000 — сумму более крупную, а если исчислять ее из расчета 10% годовых, более чем вдвое превышающую то, что причиталось Англии^157; что если бы он, король, решил ждать, пока долг не будет погашен полностью, войска, составляющие гарнизоны крепостей, оставались бы для него тяжелым бременем, и их нельзя было бы распустить, не выплатив жалованья за прежнюю службу; что залоговые города сами по себе представляют лишь временную узду для голландцев, однако в нынешних обстоятельствах совпадение интересов Англии и республики является столь полным, что любые иные стимулы оказываются излишними, и голландцы, даже освободившись от зависимости по отношению к упомянутым гарнизонам, непременно оказали бы англичанам посильную поддержку; что казна республики опустела в настоящее время настолько, что теперь, когда Франция перестала платить голландцам субсидию, они с трудом поддерживают свою обороноспособность на том уровне, который необходим в период перемирия с Испанией; что испанцы постоянно добиваются от короля возвращения этих городов как принадлежащих их короне, и пока они остаются в руках англичан, искренний союз с Испанией невозможен^158. Указанные причины вместе с крайней нуждой в средствах побудили короля принять предложение Карона (6 июня): он эвакуировал залоговые города, которые держали Генеральные штаты в определенной зависимости от Англии и в которых другой государь, более честолюбивый и предприимчивый, видел бы самое ценное свое достояние. С этого момента Голландская республика стала по-настоящему свободным государством.

ШОТЛАНДСКИЕ ДЕЛА. 1617

Когда английская корона перешла к Якову, шотландцы могли предвидеть, что независимость их королевства, за которую их предки пролили столько крови, будет теперь утрачена, и что если оба государства сохранят отдельные законы и парламенты, то слабейшее из них в большей мере почувствует свою зависимость, чем если бы его полностью покорили силон оружия. Впрочем, так думали далеко не все. Гордость от сознания того, что они дали государя своему могущественному врагу, выгоды нынешнего мира, богатые дары их щедрого владыки — все эти причины обеспечивали покорность шотландцев монарху, ежедневно выказывавшему им столь очевидные знаки своей дружбы и благоволения. Ни один король из тех, которые постоянно жили в их стране, не обладал такой прочной и твердой властью, как Яков, даже когда последний находился в Англии, а поскольку до сих пор в управлении государством господствовали порядок и спокойствие, в Шотландии не случилось ничего такого, что могло бы привлечь к ней наше внимание. Однако в мае 1617 года король решил портить свою родину, чтобы возобновить старинные знакомства и дружеские связи и произвести столь желанные для него перемены в церковном Устройстве. Расширить власть епископов, ввести несколько новых обрядов в богослужение, утвердить верховенство гражданского суда над церковным — таковы были три главные задачи этого рода, которые Яков предполагал решить во время своей поездки в Шотландию.

Но вся история, а история Якова и его преемника в особенности, доказывает, что когда религиозный дух сочетается с духом партийных раздоров, в нем обнаруживается нечто сверхъестественное и непостижимое, а в его влиянии на общество следствия соответствуют известным причинам в меньшей степени, чем в любой иной сфере политики. Данное обстоятельство дает право порицать тех государей, которые легкомысленно вводят новшества в столь опасной области, и одновременно служит оправданием для тех, кто, ввязавшись в подобное предприятие, терпит крах в своих начинаниях и не добивается ожидаемого результата.

Когда энтузиазм реформации, породивший вначале столько волнений и беспорядков, но оказавшийся чрезвычайно благотворным в своих последствиях, впервые завладел шотландским народом, местные проповедники вообразили себя чуть ли не пророками или апостолами и с негодованием отвергли всякое подчинение духовным руководителям церкви, которые противились их новшествам и карали за них. Доходы высшего клира, уже не считавшиеся неприкосновенными, были присвоены их тогдашними фактическими владельцами либо захвачены могущественными баронами, а то, что уцелело после безжалостного грабежа, перешло, согласно акту парламента, в собственность короны. Тем не менее прелаты и аббаты сохранили светскую юрисдикцию и места в парламенте, и хотя миряне получали порой церковные должности, по-прежнему считалось, несмотря на неоднократные торжественные опровержения самой церкви, что именно эти духовные лорды и представляют ее в собрании сословий королевства. После долгой борьбы король Яков (еще до своего восшествия на английский престол) приобрел достаточное влияние на шотландское духовенство, чтобы вырвать у него признание парламентских полномочий епископов, хотя последние и сопровождались многочисленными мерами предосторожности, призванными служить гарантией от епископских посягательств в духовной сфере^159. Будучи уже королем Англии, он добился того, что шотландское духовенство — хотя опять-таки с явной неохотой — сделало еще один шаг и согласилось допустить епископов в свои церковные синоды в качестве постоянных председателей, или посредников; при этом шотландцы вновь заявили категорический протест против всякой духовной юрисдикции прелатов и против любого контроля с их стороны над пресвитерами^160. Король льстил себя надеждой, что с помощью таких постепенных новшеств ему удастся мирно и спокойно ввести в Шотландии епископальную систему церковного управления, но поскольку конечная его цель была совершенно ясна уже с самого начала, каждый следующий шаг к ней порождал новые причины для недовольства и вместо того чтобы смягчать, лишь усиливал всеобщую ненависть к прелатству.

Попытки ввести в Шотландии некоторые обряды англиканской церкви, предпринимавшиеся королем в это же время, делали его замысел еще более очевидным: легко было понять, что вслед за подобными церемониями придет черед и для всего остального. Благочестивый пыл, порожденный новизной протестантской доктрины и воспламеняемый противодействием, до такой степени овладел умами шотландских реформаторов, что всякая церковная утварь, любые украшения и облачения и даже самый порядок богослужения были ими с презрением отвергнуты как бессмысленное и бесполезное бремя, которое сдерживает полет восторженного воображения и препятствует действию божественного духа, коим, по их убеждению, они были движимы. В итоге в Шотландии установилась предельно простая и аскетичная форма культа, ничего не заимствовавшая из сферы чувств, но всецело основанная на созерцании той божественной сущности, которая открывается одному лишь разуму. Подобный вид богопочитания, весьма достойный Верховного Существа, но, увы, так мало соответствующий слабости человеческой, вызывал в душах величайшую сумятицу и беспокойство, сводя на нет все обычные правила разумного поведения и образа жизни. Устремляясь с напряжением всех сил к этим сверхъестественным восторгам, достигая их на краткий миг, а затем вновь падая на землю под грузом собственной немощи, отвергая при этом всякое содействие внешнего блеска или пышного великолепия обрядности, человек настолько погружался во внутреннюю жизнь собственной души, что начинал тяготиться всяким общением с себе подобными, избегал любых забав и удовольствий, которые могли бы смягчить его характер. Для всех проницательных людей было очевидно, что под действием крайнего религиозного фанатизма в народе утверждается суровое и мрачное настроение, дух упрямый и опасный, буйный и строптивый, движимый одновременно презрением к авторитету и ненавистью ко всякой иной религии, в особенности католической. Данное обстоятельство не укрылось от глаз короля, и потому, желая смягчить суровость подобных нравов, Яков попытался привнести в национальный культ малую долю обрядности, учредив такой порядок богослужения, который мог бы занять разум и одновременно доставить удовольствие чувствам, не слишком при этом удаляясь от характерной для реформированных церквей простоты. Для украшения храмов были использованы изящные искусства (хотя в северных странах последние все еще оставались довольно примитивными), а в качестве образца для остальной нации была предложена королевская часовня, в которой разместили орган и выставили несколько картин и статуй. Но звуки музыки были истинным мучением для предубежденного слуха шотландских пресвитериан, живопись и скульптура казались им орудиями идолопоклонства, стихарь — мерзким обрывком папизма, а всякое действие или жест, предписанные официальным церковным ритуалом, представляли собой шаг в сторону того духовного Вавилона, который внушал им величайшее отвращение и ужас. Кощунство и нечестие они находили во всем, кроме собственных мистических толкований Библии, эту книгу они боготворили, а ее восточный пророческий слог использовали в любых обстоятельствах обыденной жизни

Нет особой нужды подробно описывать те обряды, которые с таким упорством стремился ввести король. В течение известного времени подобные установления считаются либо слишком божественными, чтобы происходить от какого-то другого существа, кроме Верховного Творца вселенной, либо слишком сатанинскими, чтобы источником их мог быть кто-то иной, кроме владыки адских сил. Но как только страсть к спорам утихает, все ясно обнаруживают, что вещи это настолько маловажные, что посреди обычных человеческих дел о них даже едва ли удобно упоминать. Здесь же достаточно будет заметить, что введенные Яковом обряды относились к коленопреклонению перед алтарем, индивидуальному причастию и крещению, конфирмации детей, а также к Рождеству и некоторым другим праздникам^161. Акты, установившие эти церемонии, стали впоследствии известны под именем Пертских статей, по названию города, где их утвердила Генеральная ассамблея шотландского духовенства(118).

Яков не мог рассчитывать на достижение своей конечной цели — установление единства культа и внутреннего устройства церквей Англии и Шотландии, — не добившись вначале признания своего высшего авторитета во всех духовных делах; между тем не было ничего более противоположного принципам и обычаям пресвитерианского духовенства. Церковные суды имели право отлучать от церкви, и этот приговор помимо сопровождавших его, как предполагалось, чисто духовных результатов влек за собой весьма серьезные непосредственные следствия. Все избегали отлученного как нечестивца и богохульника; недвижимое имущество подобного лица переходило в собственность государства на время его жизни, а движимое конфисковывалось навечно. Предшествующие юридические процедуры, необходимые для вынесения этого приговора, совершенно не соответствовали его суровости. Без обвинителя, без официальной повестки, без всякого следствия и разбирательства любой церковный суд даже самой низшей инстанции мог скорым порядком подвергнуть отлучению за какую угодно вину любого человека, хотя бы он жил вне пределов его прямой юрисдикции^162. Таким путем в стране утверждалась самая настоящая тирания инквизиции, пусть даже и без свойственных последней формальностей.

Но шотландское духовенство не удовлетворилось неограниченными полномочиями в церковных делах: оно присвоило цензорскую власть во всех частях гражданской администрации, а во всех проповедях и даже молитвах, смешивая религию с политикой, внушало пастве в высшей степени мятежные и бунтовщические принципы. Блэк, священник храма Св. Андрея, дошел до того^163, что всех королей объявил в своей проповеди сынами дьявола, а королеву Англии назвал безбожницей; он говорил, что вероломство короля раскрылось теперь вполне, а в молитве о королеве выразился следующим образом; «Согласно установленному порядку мы обязаны за нее молиться, однако у нас нет оснований так поступать: королева никогда не сделает нам ничего доброго». Вызванный в Тайный совет, он отказался отвечать перед гражданским судом за что-либо, произнесенное им с церковной кафедры, хотя преступление, в котором его обвиняли, относилось к гражданским делам. Церковь встала на его защиту и подняла мятеж в Эдинбурге^164. Некоторое время король находился в руках разъяренной черни; и лишь проявив мужество и ловкость, смог он выпутаться из этого положения^165. Несколько дней спустя какой-то священник, читая проповедь в главной церкви столицы, объявил, что в короля вселился дьявол, и что когда один бес был изгнан, семь других, еще более страшных, заняли его место^165. К этому он присовокупил, что подданные имеют законное право восстать и вырвать меч из рук монарха. Даже самые темные времена католического суеверия едва ли представят такие примеры вмешательства духовенства в светские дела, какие являет нам история Шотландии той эпохи.

Из-за своих непомерных претензий и вследствие настойчивости и терпения Якова церковь начала терять авторитет еще до восшествия шотландского короля на английский трон, но как только это произошло, Яков дал почувствовать шотландскому духовенству, что теперь он правит большим государством и обладает громадной властью. Когда-то он остался бы вполне доволен, если бы ему удалось произвести справедливое разделение светской и духовной власти, однако теперь король твердо решил добиться высшей юрисдикции в церкви точно так же, как и в государстве, и положить конец мятежным действиям шотландского духовенства. В Абердине была созвана Генеральная ассамблея^167, но из-за своего путешествия в Лондон Яков отложил ее на следующий год. Некоторые священники отвергли верховенство монарха в церковных делах и, несмотря на его запрет, собрались в срок, назначенный в первый раз. Король приказал заключить их в тюрьму. Тех из них, кто покорился и признал свою вину, простили, прочих привлекли к суду и осудили за государственную измену. Король оставил им жизнь, но изгнал из страны. Этому наказанию подверглись шесть священников^168.

Впоследствии Генеральную ассамблею вынудили^169 признать право короля созывать церковные суды и заставили подчиниться епископской юрисдикции и визитациям(119). Даже столь любимые шотландским духовенством приговоры об отлучении от церкви были объявлены не имеющими законной силы в том случае, если их не подтверждает Верховный гражданский суд. Король указал судам низшей инстанции, каких членов им следует избрать в эту ассамблею, и все дела в ней велись без особой видимости свободы^170.

Подобным же способом, воспользовавшись своей прерогативой (которой в данном случае он, кажется, злоупотребил), Яков учредил суд Высокой комиссии^171 по образцу уже существовавшего в Англии. Созванные королем епископы и несколько представителей духовенства с готовностью признали этот орган, и он немедленно приступил к делу, как будто его полномочия основывались на единодушном согласии всей законодательной власти страны.

Но последний удар Яков откладывал до своего приезда в Шотландию. Созванному тогда парламенту он предложил постановить (13 июля), что «любое решение Его Величества, касающееся внешнего управления церковью, принятое с согласия архиепископов, епископов и достаточного числа священников, должно иметь силу закона»172. Какое именно число следует считать достаточным, не указывалось, право их назначения всецело предоставлялось королю, и таким образом, если бы этот билль прошел, церковная власть короля стала бы полной и неограниченной. Некоторые представители духовенства выразили протест. По их словам, они страшились того, что через новые полномочия монарха непорочная церковь Шотландии будет осквернена всеми обрядами и церемониями церкви английской. Опасаясь возмущения и ропота, Яков отозвал свой билль, уже одобренный лордами статей (120), заявив, что неотъемлемая прерогатива короны содержит более обширные права, чем те, которые в нем признавались. Спустя некоторое время (июль) он созвал в храме Св. Андрея собрание епископов и тридцати шести самых значительных представителей духовенства. Там он объявил о своем решении использовать королевскую прерогативу и собственной властью установить несколько обрядов, которые он уже рекомендовал им ранее. Священники умоляли Якова созвать Генеральную ассамблею и заручиться ее согласием на этот шаг. В итоге датой созыва ассамблеи было объявлено 25 ноября.

Однако эта ассамблея, собравшаяся после отъезда короля из Шотландии, уклонялась от удовлетворения любых его просьб, и лишь в следующем году Яков сумел добиться от нее одобрения предложенных им обрядов. Все то время, пока в парламенте и на генеральных ассамблеях решался данный вопрос, нация обнаруживала крайнее отвращение к упомянутым новшествам, и только благодаря упорству Якова и принуждению с его стороны удалось вырвать притворное согласие, которому прямо противоречили подлинные чувства всех слоев народа. Даже те немногие, над кем религиозные предрассудки не имели власти, сочли, что рабское подражание принятым в Англии формам культа оскорбляет честь шотландской нации. Все разумные люди единодушно осуждали образ действий короля, который, проявив неуместное рвение из-за маловажных обрядов, обнаружил, хотя и противоположным способом, ту же узость мысли, что и особы, к которым сам он относился с величайшим презрением. Разумные люди полагали, что если бы эти опасные настроения не возбуждались и не усиливались противодействием, если бы им позволили спокойно излиться, то они бы непременно пошли на убыль, во всяком случае остались бы в рамках закона и подчинения светской власти, а поскольку любому религиозному фанатизму свойственно стремление ограничивать число и богатство духовных лиц весьма узкими пределами, то, как только угасает его первоначальный пыл, он утрачивает свою власть над людьми, предоставляя их естественному и благотворному влиянию обязанностей гражданских и моральных.

Столь грубо оскорбляя религиозные принципы своих шотландских подданных, Яков в то же самое время действовал наперекор убеждениям подданных-англичан. Путешествуя по Англии, он заметил, что иудейски строгое соблюдение воскресного дня, главным образом благодаря усилиям пуритан, с каждым днем все шире распространяется по всему королевству и что под предлогом религии народу, вопреки прежним обычаям, запрещают игры и забавы, весьма полезные как для телесного, так и для душевного здоровья^173. Праздничные дни, которые в других странах и в другие эпохи были посвящены частью церковной службе, частью — обществу и веселью, здесь всецело поглощались исполнением религиозных обязанностей, питая мрачные и унылые мысли, которым народ и сам по себе был столь злосчастным образом подвержен. Король вообразил, что этому угрюмому духу благочестия будет совсем нетрудно придать оттенок более светлый. Он издал прокламацию, дозволявшую и поощрявшую все виды законных игр и развлечений после церковной службы, попытавшись таким образом собственной властью утвердить обычай, в котором его подданные видели крайнюю степень нечестия и богохульства^174.

Глава IV

Экспедиция сэра Уолтера Рэли. — Казнь Рэли. — Восстание в Богемии. — Потеря. — Переговоры с Испанией. — Парламент. — Партии. — Падение Бэкона. — Разрыв между королем и общинами. — Протестация палаты общин.

ЭКСПЕДИЦИЯ СЭРА УОЛТЕРА РЭЛИ

К тому времени, когда сэр Уолтер Рэли был в первый раз заключен в Тауэр, надменный и необузданный нрав сделал его самым непопулярным человеком в Англии, и именно этой ненавистью общества главным образом и объяснялось его осуждение. Но за тринадцать лет, проведенные Рэли в тюрьме, отношение народа к нему заметно изменилось. Люди успели задуматься о суровости, чтобы не сказать — несправедливости приговора, они сожалели о том, что столь смелый и деятельный муж томится в жестоких условиях тюремного заключения, их поражала обширность талантов человека, который, получив образование посреди военных и морских предприятий, превзошел на литературном поприще даже тех, кто вел жизнь самую мирную и уединенную, наконец, они восхищались неизменной высотой его духа, которая — в его возрасте и положении — побудила Рэли предпринять и исполнить такой грандиозный труд, как «История мира». Чтобы усилить это благоприятное расположение умов, на котором он основывал надежды на свое освобождение, Рэли стал распространять слухи о золотых россыпях, якобы открытых им в Гвиане, которые, по его словам, могли бы не только обогатить всех искателей приключений, но и доставить несметные сокровища государству. Король не слишком верил этим головокружительным обещаниям: он считал, что россыпей, подобных описанным, нигде в природе не существует, а кроме того, он видел в Рэли человека, который оказался в отчаянном положении и потому стремится любыми средствами вернуть себе свободу и восстановить прежнее влияние и авторитет. Полагая, однако, что Рэли уже понес достаточно суровое наказание, король выпустил его из Тауэра, а когда его похвальба о золотых россыпях побудила множество народу присоединиться к нему, король позволил им попытать удачи в этом предприятии и, по их просьбе, поручил Рэли начальство над прочими авантюристами. Тем не менее, несмотря на усиленные ходатайства, Яков по-прежнему отказывался даровать ему помилование — казалось бы, вполне естественное после того, как Рэли получил от короля власть и командование над людьми. Яков заявил, что все еще не доверяет намерениям Рэли; первоначальный приговор, объяснил король, остается в силе как средство, способное повлиять на его будущие действия.

Отлично зная, что захват испанских поселений вовсе не входит в планы короля, Рэли категорически отрицал, что в той части побережья, где находятся его россыпи, есть какие-либо колонии, основанные Испанией. Когда испанский посол Гондомар(121), встревоженный приготовлениями к экспедиции, выразил недовольство королю, Рэли вновь торжественно объявил о совершенной чистоте своих намерений, Яков же заверил Гондомара в том, что если Рэли осмелится предпринять какие-либо враждебные действия, то непременно заплатит за подобную дерзость собственной головой. Однако посол, заключив, что двенадцать боевых кораблей снаряжаются с целью какого-то набега, известил обо всем мадридский двор, который тотчас же распорядился укрепить и подготовить к обороне все испанские поселения, в особенности расположенные на побережье Гвианы.

После того как благодаря отваге и алчности испанцев и португальцев было открыто множество новых стран, эти нации вознамерились доказать, что покоренных ими дикарей-язычников они превосходят не только в искусстве и военном деле, но и в справедливом разрешении споров. Они обратились к Александру VI(122), занимавшему тогда папский престол, и тот великодушно даровал испанцам всю западную часть земного шара, а португальцам — всю его восточную половину. Более педантичные протестанты, не признававшие авторитет римского понтифика, основанием своего права собственности сделали факт первого открытия, и потому стоило лишь какому-нибудь пирату или искателю приключений протестантского исповедания оставить на берегу камень или воткнуть в песок палку в знак того, что он вступил во владение данной землей, как они заключали, что вся эта область принадлежит им, полагая себя вправе изгнать или истребить как незаконных захватчиков всех ее прежних хозяев и обитателей. Подобным способом примерно двадцатью пятью годами ранее сэр Уолтер Рэли приобрел для английской короны право претендовать на Гвиану, обширную страну, равную по своим размерам половине Европы, и хотя Рэли немедленно покинул гвианский берег, он продолжал утверждать, будто право Англии на всю эту территорию остается совершенно неоспоримым. Но впоследствии случилось так, что испанцы, ничего не ведавшие об этих сомнительных притязаниях или не желавшие их признавать, захватили часть Гвианы, основали колонию на реке Ориноко, построили форт, названный именем Св. Фомы, и принялись разрабатывать в этих местах небольшие рудники.

Именно туда и взял курс Рэли; с пятью самыми крупными кораблями он остановился в устье реки, прочие же, под командованием своего сына и капитана Кеймиса, человека всецело ему преданного, отправил к форту Св. Фомы, Ожидавшие нападения испанцы открыли огонь по высадившимся англичанам, но встретили отпор и были отброшены к городу, Рэли-младший, желая ободрить своих людей, воскликнул; "Это те самые россыпи, только глупец станет искать другие!" Он устремился на испанцев, но был сражен пулей, от которой скончался на месте, Кеймиса и остальных это не обескуражило: они продолжили атаку и завладели фортом, который затем сожгли дотла, не обнаружив в нем ничего ценного,

Рэли никогда не утверждал, будто собственными глазами видел россыпи, на поиски которых побудил отправиться столько людей; по его словам, их открыл Кеймис и именно последний принес ему якобы кусок породы, суливший несметные сокровища. Однако Кеймис, признававший, что находился на расстоянии двухчасового перехода от россыпей, под совершенно нелепым предлогом отказался предпринять какие-либо действительные шаги для того, чтобы добраться до золота; он тотчас же вернулся к Рэли с печальным известием о гибели его сына и неудаче всего предприятия. Устыдившись упреков Рэли и опасаясь кары за свои действия, Кеймис в отчаянии удалился в свою каюту и покончил с собой.

Прочие же авантюристы решили, что Рэли их обманывал; что о золотых россыпях, на поиски которых он якобы отправился, Рэли ничего не знал; что его единственной целью было разграбить форт Св. Фомы и, воодушевив свой отряд захваченной в нем добычей, напасть на другие испанские поселения; что этим дерзким предприятием он надеялся восстановить свое потерянное состояние; что благодаря сокровищам, которые он должен был приобрести в Гвиане, Рэли рассчитывал примириться с английским правительством либо, в случае неудачи подобного плана, собирался уехать в какую-то другую страну, где богатство могло бы обеспечить ему надежное убежище.

Скудная добыча, захваченная при разграблении форта Св. Фомы, отбила у спутников Рэли всякую охоту пускаться в подобные предприятия, хотя в мирном договоре и в недавних соглашениях между двумя государствами существовали многие пункты, способные толкнуть этих авантюристов к пиратской войне против испанцев.

Когда Англия заключала мир с Испанией, эти страны последовали примеру Генриха IV, который, обнаружив при выработке условий Вервенского договора(123), что уладить все вопросы, касавшиеся торговли с Америкой, весьма нелегко, согласился обойти данный пункт полным молчанием. Испанцы, издававшие все это время суровые указы, которые воспрещали любой европейской нации всякие сношения с их колониями, истолковали эту недомолвку в свою пользу, сочтя ее молчаливым согласием Англии с соответствующими испанскими законами. Англичане же, напротив, утверждали, что поскольку ни одни договор не отстранял их формально от торговли с какой-либо частью владений испанского короля, то они по-прежнему имеют законное право торговать как с испанскими поселениями в обеих Индиях, так и с владениями испанской короны в Европе. Пользуясь этой неопределенностью, многие морские авантюристы отправлялись из Англии в Испанскую Индию; будучи захваченными, они несли суровые наказания за то, что вели тайную торговлю с жителями колоний или принуждали к ней силой, а порой оказывали сопротивление испанским властям и даже совершали открытые грабежи. Подобного рода насилия и бесчинства, достигавшие широких размеров с обеих сторон, решено было предать совершенному забвению, так как покончить с ними, опираясь на какой-нибудь твердый и определенный принцип, оказалось делом весьма затруднительным.

Но поскольку между частными лицами, пускавшимися в авантюры на отдельных судах, и целым флотом, действующим с дозволения короля, существовало явное различие, спутники Рэли сочли наиболее безопасным немедленно возвратиться в Англию, захватив его с собой для того, чтобы он ответил за свои поступки. По-видимому, Рэли желал вначале склонить их к нападению на испанские поселения, а не преуспев в этом, пытался бежать во Францию, но все его многочисленные уловки оказались тщетными: он был выдан королю и вместе со своими товарищами подвергнут строгому допросу в Тайном совете. Расследовав дело, совет мог с уверенностью объявить, что прежние подозрения в отношении истинных целей Рэли оказались вполне обоснованными; что, описывая задуманную им экспедицию, Рэли обманул короля; что вопреки полученным инструкциям он совершил враждебные и оскорбительные действия против союзников Его Величества; наконец, что он умышленно сжег и разрушил город, принадлежавший королю Испании. Судить его могли либо в соответствии с обычными законами за пиратство и насилие, либо по военному праву за нарушение приказа, но поскольку Рэли уже был осужден и лишен всех прав за государственную измену, то его, согласно господствовавшим среди тогдашних юристов взглядам^175, нельзя было привлечь к новому суду за какое-то иное преступление. А потому, желая успокоить испанский двор, громко протестовавший против действий Рэли, король воспользовался правом, которое он намеренно оставил за собой ранее, и подписал приказ о приведении в исполнение первоначального приговора^176.

КАЗНЬ РЭЛИ

Убедившись в том, что гибель неизбежна, Рэли призвал на помощь все свое мужество, и хотя поначалу, желая затянуть следствие и найти способ к бегству, он прибегал ко многим жалким уловкам (притворялся сумасшедшим, симулировал всевозможные болезни и недомогания), теперь он решил встретить свою судьбу с твердостью и достоинством. Прикоснувшись к лезвию топора, которым ему должны были отрубить голову, Рэли сказал: «Это суровое, но верное средство от всех несчастий»177. Его обращение к народу было спокойным и красноречивым; делая категорические утверждения, которые мы вправе счесть, по меньшей мере, весьма сомнительными^178, он пытался отомстить за себя и внушить обществу ненависть к своим врагам. С совершенным хладнокровием Рэли положил голову на плаху и встретил роковой удар (29 октября), явив в час своей смерти тот же высокий, но беспорядочный дух, который обнаруживал он во всех делах и поступках своей жизни.

Ни одна мера в царствование Якова не вызвала в обществе больше недовольства, чем казнь сэра Уолтера Рэли. В исполнении приговора, изначально столь сурового, так долго откладывавшегося и, казалось бы, молчаливо отмененного в тот момент, когда король вновь облек Рэли своим доверием и предоставил ему важные полномочия, люди увидели акт жестокий и несправедливый. Принести в жертву тайному врагу Англии жизнь единственного в стране человека, славившегося своей доблестью и воинским опытом, значило, по мнению англичан, поступить низко и неразумно, а тесные связи, которые король намеревался завязать теперь с Испанией, связи, для всех в Англии отвратительные, делали это доказательство его услужливости еще более ненавистным.

Яков держался мнения (характерного именно для него и никем из его предшественников не разделявшегося), что любой брак ниже союза с семейством короля великой державы, был бы недостоин принца Уэльского, и, когда речь заходила о возможной партии для сына, он не желал и слышать о других принцессах, кроме дочерей французского или испанского монархов^179. Эта его спесивая претензия, действительно свидетельствовавшая о некоторой ограниченности, коль скоро он полагал, будто брачный союз способен прибавить ему почета и уважения, была всем хорошо известна, и Испания рассчитывала сыграть на ней, чтобы в самых важных делах оказывать влияние на английского монарха, не слишком знаменитого своим благоразумием и политическим искусством. При жизни принца Генри король Испании намекал о возможности выдать за него свою старшую дочь, которая впоследствии стала супругой молодого французского короля .Людовика XIII. Целью испанцев в тот момент было склонить Якова к нейтралитету в вопросе о Клевском наследстве, оспаривавшемся протестантской и папистской династиями^180, но тогда приманка не подействовала, и Яков, как союзник голландцев и Генриха IV Французского, отправил в Германию четырехтысячный отряд под начальством сэра Эдуарда Сесила^181, который, соединившись с войсками упомянутых держав, добился того, что герцогство Клевское перешло во владение курфюрста Бранденбургского и пфальцграфа Нейбургского(124).

В то время испанским послом в Англии был Гондомар, человек, чья лесть была тем более искусной, что прикрывалась видимостью чистосердечия и прямоты, а коварная политика — тем более опасной, что таилась под личиной шутки и веселья. Он предложил в жены принцу Карлу вторую дочь испанского короля, а чтобы сделать искушение совершенно непреодолимым для нуждающегося монарха, внушил тому надежду на огромные богатства, которые инфанта должна была получить в приданое. Хотя испанский двор вовсе не собирался заключать брачный договор с еретиком^182, он начал с Яковом переговоры, которые ловко затягивал, посреди всех разочарований поддерживая в короле надежду на конечный успех^183. А события в Германии, от которых в столь сильной степени зависела мощь Австрийского дома, давали новые мотивы для этого двуличного образа действий.

ВОССТАНИЕ В БОГЕМИИ

Единственными нациями, которые в эпоху великих перемен XVI—XVII веков удостоились высокой, хотя нередко весьма печальной чести встать на защиту своих гибнущих прав, были те, кого помимо принципов гражданской свободы одушевлял энтузиазм религиозных партий и доктрин. Кроме грозной силы постоянных армий европейские государи располагали еще и тем преимуществом, что они происходили из древних монарших династий, сохраняли старые названия своих магистратов и прежний вид гражданского управления и, внешне сообразуясь со всеми формами легальной администрации, могли постепенно и незаметно наложить иго на своих беспечных подданных. Даже немцы, разорвавшие когда-то римские цепи и возвратившие свободу человечеству, утратили теперь собственную свободу и с горечью наблюдали, как в их странах утверждается абсолютная власть монархов. В подобных обстоятельствах одно лишь религиозное рвение, пренебрегающее всеми мотивами человеческого благоразумия, могло внушить им надежу на то, что они сумеют сохранить унаследованные ими от предков вековые права и привилегии.

Во всех своих обширных владениях Австрийский дом неизменно превращал религию в предлог для захватов и посягательств. Теперь он столкнулся с противодействием, обусловленным сходным принципом; при этом католическая религия встала, как обычно, на сторону монархии, а протестантская — на сторону свободы. Чешские сословия, поднявшиеся на борьбу против императора Матвея, продолжили мятеж против его преемника Фердинанда(125); они потребовали соблюдения всех указов, принятых в пользу новой веры, а также восстановления своих старинных законов и обычаев. Соседние земли — Силезия, Моравия, Лужицы, Австрия и даже Венгерское королевство — приняли участие в борьбе, и вскоре Дух раздора и гражданского междоусобия охватил все эти многолюдные и воинственные провинции^184.

Фердинанд II, более энергичный и способный, хотя и не столь мягкий и сдержанный, как это свойственно обычно австрийским государям, принимал решительные меры для того, чтобы отстоять свою власть; он использовал содействие тех своих подданных, которые исповедовали старую религию, а кроме того привлек на свою сторону могущественных соседей, Все католические государи империи, и даже Саксония, самое сильное из протестантских княжеств, присоединились к нему, в его защиту выступила Польша^185, и, что важнее всего, испанский монарх, полагая, что его собственные выгоды тесно связаны с интересами младшей ветви Габсбургской фамилии, готовил крупные силы в Италии и Нидерландах, а также предоставил значительные суммы для поддержки дела католической религии и императора Фердинанда.

Встревоженные этими грозными приготовлениями чешские сословия также стали искать помощи за границей; и помимо той поддержки, которую получали они от Евангелической унии в Германии, попытались установить тесные связи с более могущественными государями. В первую очередь чехи обратили свои взоры на курфюрста Пфальцского Фридриха. Они приняли в расчет, что Фридрих располагал немалыми собственными силами, а кроме того приходился зятем английскому королю и племянником — принцу Морицу(126), чья власть в Соединенных провинциях стала тогда почти абсолютной. Они надеялись, что эти государи, движимые , кровным родством, а также общностью веры, примут искреннее участие в его судьбе и окажут ему всяческую поддержку. А потому они предложили Фридриху корону чешского короля (которого считали выборным монархом), и побуждаемый честолюбием молодой пфальцграф, не посоветовавшись ни с Яковом^186, ни с Морицем, чьи возражения он мог предвидеть, немедленно согласился и двинул все свои войска в Богемию на выручку новым подданным.

Как только известия об этих событиях достигли Англии, все королевство загорелось желанием поскорее ввязаться в драку. Едва ли был сильнее тот энтузиазм, с которым все народы Европы устремлялись когда-то в Святую землю, дабы освободить ее от власти неверных. Англичане еще сохраняли преданность своим монархам, свою связь с пфальцграфом, женатым на дочери английского короля, считали чрезвычайно тесной и близкой, а потому, узнав, что католики воздвигли гонения и начали войну против протестантов, они решили, что это глубоко затрагивает их собственные интересы и что нейтралитет стал бы низкой изменой делу Бота и его святой религии. Ради этого дела они с радостью двинулись бы на противоположный край Европы, погрузились бы в хаос германской политики, пролили бы всю кровь и истратили бы все сокровища нации, сражаясь с Австрийским домом в том самом месте и в то самое время, где и когда он обладал огромным, почти неодолимым могуществом.

Но Якова, кроме того, что он был слишком робким человеком для столь обширных предприятий, сдерживал еще один мотив, имевший на него громадное влияние: он не желал покровительствовать подданным, восставшим против своего владыки. С самого начала Яков отказал своему зятю в титуле чешского короля^187, он запретил именовать его так в молитвах, и хотя король признавал, что сам он совершенно не знаком с требованиями, привилегиями и законами восставших сословий^188, его представление о монаршей власти было столь возвышенным, что он пришел к следующему выводу: подданные всегда не правы, если они противятся тем, кто приобрел или присвоил титул «Его Величество», Таким образом, даже с теми своими действиями, которые основывались на вполне здравых политических идеях, Яков соединял множество узких предрассудков, подрывавших его авторитет и стоивших ему упреков в слабости и неразумии.

ПОТЕРЯ ПФАЛЬЦА, 1620

А между тем события всюду стремительно приближались к развязке. Фердинанд собрал большое войско под командованием герцога Баварского и графа Бюкуа(127) и двинулся на своих врагов в Богемии, Спинола сосредоточил в Нидерландах армию из тридцати тысяч ветеранов. Когда же Эдмондс, резидент английского короля в Брюсселе, подал протест эрцгерцогу Альберту, ему ответили, что приказ собрать эту вооруженную силу поступил к Спиноле(128) из Мадрида и что ему одному известно ее секретное назначение. Спинола же заявил посланнику, что полученные им распоряжения все еще не распечатаны, но если Эдмондсу будет угодно отправиться с его армией в Кобленц, то он, Спинола, вскроет там приказ и вполне удовлетворит его любопытство^189. Разгадать его планы было легче, нежели воспрепятствовать их успеху. Почти одновременно в Англии стало известно о том, что Фридрих, разбитый в решающем сражении под Прагой, бежал со своим семейством в Голландию, а Спинола вторгся в Пфальц и, встретив сопротивление лишь со стороны нескольких князей — членов Унии(129) и одного английского полка из 2400 солдат под командованием храброго сэра Гораса Вера^190, быстро подчинил большую часть этого княжества(130).

Бездеятельность и нейтралитет короля вызвали теперь громкий ропот недовольства. Процветание и покой собственной страны уже не радовали англичан, когда задумывались они о страданиях и обидах своих братьев-протестантов в Германии. Англичане при этом не учитывали, что их вмешательство в войны на континенте, хотя и удовлетворявшее религиозный пыл, в то время не могло быть оправдано никакими принципами здравой политики; что какой бы громадной ни была мощь Австрии, угроза оставалась слишком далекой, чтобы внушить сколько-нибудь обоснованную тревогу Англии; что прежде чем склониться под ярмо Габсбургов, многие сильные и воинственные князья и государства Германии еще окажут им упорное сопротивление; что Франция, озабоченная ныне заключением двойного брачного союза с Австрийским домом, вскоре непременно выйдет из состояния летаргии и окажет противодействие успехам столь ненавистного ей соперника; что в ходе дальнейших завоеваний интересы двух ветвей этой властолюбивой династии должны столкнуться, породив взаимную подозрительность и вражду; что сухопутная война на столь отдаленной территории поглотит кровь и средства английской нации, причем без всякой надежды на успех; что морская война против Испании, хотя ее и в самом деле можно вести в безопасности и с успехом, неспособна затронуть неприятеля в жизненно важных пунктах до такой степени, чтобы вынудить его остановить дальнейшее продвижение в Германии и отказаться от всех прежних захватов; и что поскольку никаких надежд на возвращение Пфальца в настоящий момент не существует, дело сводится к следующему простому вопросу: что предпочтительнее для Англии — мир и торговля с Испанией или неопределенная перспектива завоеваний и грабежей в Вест-Индии? — вопросу, который в начале царствования Якова уже был решен, и, кажется, вполне разумным образом, в пользу выгод, упомянутых первыми.

ПЕРЕГОВОРЫ С ИСПАНИЕЙ

Свою мирную политику Яков мог бы обосновать этими весьма убедительными доводами, но они, являясь главными, не были, очевидно, единственными мотивами, определявшими его поведение. Он полагал, что поскольку во всех недавних событиях так ярко проявились его справедливость и умеренность, то Австрийский дом, даже не испытывая страха перед могуществом Англии, из одного только уважения к великим добродетелям английского короля охотно подчинится столь беспристрастному третейскому суду. Яков льстил себя надеждой, что после того, как через брак своего сына он вступит в тесный союз с испанским монархом, возвращения Пфальца Фридриху можно будет добиться исключительно благодаря дружбе и личной симпатии. Яков не замечал, что его бездеятельные добродетели тем менее уважались, чем более превозносились. Он не понимал, что испанское сватовство само по себе связано с такими затруднениями, преодолеть которые едва ли способно все его искусство ведения переговоров, и что тем более неразумно рассчитывать на подобный брак как на средство обеспечить столь неслыханный результат. Невоинственность характера, с возрастом усилившаяся, еще более утвердила короля в его ложных взглядах, побудив добиваться восстановления прав зятя просьбами и протестами, доводами и посольствами, но не насилием и кровопролитием. Тот же недостаток мужества, который внушал Якову страх перед иностранными государствами, не позволил ему пойти наперекор предрассудкам собственных подданных и открыто признать, какие цели он перед собой ставит. Возможно, впрочем, что король рассчитывал использовать эти предрассудки к собственной выгоде и с их помощью побудить нацию предоставить ему субсидии, которые до сих пор из-за крайней бережливости англичан оставались чрезвычайно скудными и недостаточными^191.

ПАРЛАМЕНТ

Вначале, ссылаясь на то, что крайняя нужда не оставляет времени для любых иных мер, король попытался прибегнуть к старому средству — добровольным пожертвованиям, или доброхотным приношениям частных лиц, но ревность свободы уже пробудилась в Англии, и народ решил, что эти «добровольные пожертвования», какими бы старинными прецедентами они ни оправдывались, суть самые настоящие вымогательства, противоречащие закону и опасные для свободы. Стало ясно, что единственным источником крупных денежных поступлений является парламент, и потому был издан указ о созыве высшего совета нации^192.

В начале работы этого парламента ( 16 июня) общины проявляли единственно лишь чувство верноподданнического долга и покорности; казалось, они твердо решили пойти на любые жертвы ради того, чтобы сохранить добрые отношения со своим государем. Они не позволили поднять вопрос о новых пошлинах и налогах, столь бурно обсуждавшийся предыдущим парламентом^193; некоторые депутаты, правда, выразили недовольство заключением в тюрьму членов парламента, однако под влиянием более благоразумной и осторожной части палаты эти жалобы были преданы забвению^194; будучи же уведомлены о том, что король отправил несколько крупных сумм пфальцграфу, общины единогласно вотировали ему две субсидии^195, и этот акт, имевший место в самом начале сессии, также противоречил принципам, коим нередко следовали их предшественники.

Затем общины перешли к разбору жалоб, обнаружив, однако, и в этом деле чрезвычайную сдержанность и благоразумие. Они выяснили, что сэру Джайлзу Момсону и сэру Фрэнсису Мичелу были пожалованы патенты на монопольное право проверки постоялых дворов и пивных; что под предлогом этой проверки вымогались крупные суммы и что тем хозяевам гостиниц и кабатчикам, которые осмелились продолжать свое дело, не удовлетворив алчность монополистов, жестоко мстили штрафами, тюремным заключением и разорительными тяжбами. Те же лица, вместе с сэром Эдуардом Вильерсом(133), братом Бекингема, обзавелись патентом на монопольное изготовление золотых и серебряных нитей и кружев, получив исключительное право предотвращать любую конкуренцию в этом ремесле; они имели полномочия досматривать все изделия, выпущенные вопреки их патенту, и даже карать по собственной воле и усмотрению тех, кто производит, ввозит и продает подобные товары. Громадная власть этих монополистов многим причинила серьезный ущерб, между тем кружева, изготовленные обладателями патента, оказывались, как правило, фальсифицированными, поскольку меди в них было больше, чем драгоценных металлов.

Эти жалобы, поданные общинами королю, встретили с его стороны чрезвычайно милостивый прием. Казалось даже, что Яков благодарен парламенту за представленные сведения; он заявил, что ему совестно из-за того, что в его администрацию незаметно вкрались подобные злоупотребления. «Уверяю вас, — сказал король, — если бы жалобы на эти вещи я услышал раньше, то непременно исполнил бы обязанность справедливого монарха и покарал бы за них помимо парламента столь же и, быть может, еще более сурово, чем это намерены сделать вы»196. Мичелю и Момсону был вынесен приговор^197; по отношению к первому он был исполнен; второй бежал из тюрьмы и скрылся. Вильерса в это время нарочно отправили с поручением за границу, а так как вина его была не столь громадной или не столь явной, как у других, то благодаря протекции своего брата Бекингема он с легкостью ушел от наказания^198.

ПАДЕНИЕ БЭКОНА

Воодушевленные этим успехом, общины, сохраняя прежнюю почтительность, перешли к расследованию других важных злоупотреблений. Хранителем Большой королевской печати был тогда знаменитый Бэкон, виконт Сент-Олбанс, человек, вызывавший всеобщее восхищение величием своего гения и всеобщую любовь — обходительностью и добротой нрава. Он был истинным украшением своего века и своей нации, и чтобы превратиться в украшение самой человеческой природы, Бэкону недоставало лишь силы духа, которая могла бы обуздать его чрезмерную страсть к высоким чинам, бессильным что-либо прибавить к его подлинному достоинству, а также умерить склонность к излишним тратам, вовсе не требовавшимся ни для его славы, ни для удовольствий. Недостаток бережливости и неразумное потворство слугам довели его до нужды, и чтобы возместить следствия собственной расточительности, он поддался искушению брать под видом подарков взятки, причем совершенно открыто, от истцов в канцлерском суде. По-видимому, принимать подарки было для прежних канцлеров делом вполне обычным, Бэкон же, хотя и следовал этой опасной традиции, в кресле судьи оставался, как утверждают, неподкупным и выносил справедливые приговоры тем самым лицам, с которых накануне брал мзду за лицеприятие. Жалобы по этому поводу становились все громче и, наконец, достигли палаты общин, которая возбудила против Бэкона обвинение в палате лордов(135). Канцлер, отдававший себе отчет в своих проступках, желал уйти от мести судей и, признав свою вину в целом, попытался таким образом избежать позора более строгого расследования. Однако лорды настаивали на том, чтобы он сознался в каждом отдельном акте взяточничества. В итоге Бэкон признал себя виновным по 28 пунктам и был приговорен к уплате 40 000 фунтов штрафа и заключению в Тауэр на срок, угодный королю; кроме того, его навсегда удалили от двора, лишили права заседать в парламенте и занимать какую-либо должность или пост.

После этого ужасного приговора — ужасного для человека, столь чувствительного к вопросам чести и репутации, — Бэкон прожил еще пять лет. Вскоре его выпустили из Тауэра. Гений Бэкона не был сломлен суровыми обстоятельствами и душевным унынием и с блеском проявил себя в литературных трудах, которые заставили потомство забыть или простить его вину (или его слабость). Из уважения к великим заслугам Бэкона король освободил его от уплаты штрафа и отменил все прочие пункты приговора, назначил ему крупную пенсию в 1800 фунтов в год и сделал все возможное, чтобы облегчить Бэкону бремя лет и несчастий. А сам великий философ наконец с горьким чувством понял, что он слишком долго пренебрегал истинным назначением возвышенного гения и что, всецело погрузившись в такие дела и заботы, для которых требуется гораздо меньше таланта, но больше душевной твердости, чем для трудов познания, он и обрек себя в итоге на столь тяжкие бедствия^199.

Общины всегда считали себя главными защитниками народа, полагая, что именно от них должно исходить исправление всяческих зол; данному принципу они и были более всего обязаны уважением и симпатией нации. Теперь же, исполняя этот долг, они стали внимательно прислушиваться к любым проявлениям недовольства и вошли в разбор многочисленных и часто не слишком важных жалоб, которых, однако, невозможно было коснуться, не задев при этом, и весьма чувствительно, короля и его министров. Казалось, что прерогатива испытывает ежеминутные посягательства и полномочия короля оспариваются в каждом пункте; между тем Яков, готовый исправлять злоупотребления своей власти, не желал терпеть, чтобы самое его власть кто-либо исследовал, подвергал сомнению или отрицал. В итоге после того, как палата, прозаседав шесть месяцев, не довела до полного завершения ни одного важного деда, король задумал прервать ее заседания под предлогом позднего времени года и известил парламент о своем решении объявить вскоре перерыв в его работе до будущей зимы. Общины обратились к лордам, предложив подать совместную петицию в пользу отсрочки упомянутого перерыва, на что верхняя палата не согласилась. В проекте совместной петиции король усмотрел дерзкую попытку вынудить его оставить свой план; он поблагодарил пэров за отказ участвовать в этом предприятии и заявил им, что, если бы они того пожелали, он бы отложил перерыв в работе парламента на более позднее время, однако по просьбе нижней палаты этого не сделает^200. Так капризная раздражительность, которая в перебранках частных лиц пустячные недоразумения нередко превращает в крупные ссоры, породила взаимную отчужденность и вражду между королем и общинами в этих важных государственных делах.

СТОЛКНОВЕНИЕ МЕЖДУ КОРОЛЕМ И ПАЛАТОЙ ОБЩИН

Во время перерыва в работе парламента король употребил все средства, чтобы завоевать любовь нации и успокоить растущее недовольство ее представителей. Он сам предложил парламенту установить четкие границы прерогатив монарха и отменить на будущее право последнего жаловать монополии. Он признал недействительными все подобные патенты и удовлетворил все жалобы (числом тридцать семь), о которых когда-либо шла речь в палате общин^201. Однако цели своей Яков не достиг: недоверие, проявившееся в момент прощания короля с парламентом, нельзя было рассеять так быстро. К тому же король выказал крайнее неблагоразумие, заключив в тюрьму сэра Эдвина Сэндиса^202 лишь за то, что последний деятельно и энергично исполнял обязанности члена парламента. И самое главное, событий в Германии, вместе с робкими мерами, проволочками и неудачными переговорами короля, оказалось достаточно, чтобы разжечь рвение чести и религии, овладевшее всей нацией^203. Летом 1621 года курфюрст Пфальцский был объявлен Имперским сеймом вне закона, а исполнение данного приговора было поручено герцогу Баварскому^204. Этот государь быстро завоевал Верхний Пфальц, в империи же предпринимались шаги для того, чтобы пожаловать ему курфюршеское достоинство, коего пфальцграф был лишен. Сам Фридрих со своим многочисленным семейством жил тогда, бедствуя и нуждаясь, либо в Голландии, либо в Седане у своего дяди герцога Бульонского, между тем новые успехи габсбургского оружия — в обоих Пфальцах, Богемии, Австрии и Лужицах — неизменно сопровождались суровыми и жестокими мерами в отношении лиц, исповедующих реформированную религию.

Как только общины вновь собрались на свои заседания (14 ноября), религиозный пыл заставил их немедленно приступить к обсуждению всех этих дел. Общины подготовили ремонстрацию, которую намеревались подать королю. Они указывали на то, что непомерный рост могущества Габсбургов грозит свободе европейских стран; что успехи католической религии в Англии внушают самые мрачные предчувствия на предмет того, что она может снова добиться преобладания в королевстве; что снисходительность Его Величества к лицам, эту религию исповедующим, лишь поощряет их дерзость и высокомерие; что безудержные захваты Австрийского дома в Германии порождают радужные надежды у английских папистов; и наконец, самое главное, что перспектива испанского брака опьянила их настолько, что они рассчитывают теперь на полную терпимость, если не на окончательное восстановление своей религии. А потому общины просили Его Величество о том, чтобы он принял срочные меры в защиту пфальцграфа и поддержал его силой оружия; чтобы король обратил свой меч против Испании, чьи армии и сокровища служат главной опорой католического влияния в Европе; чтобы он не вел переговоров о браке сына с непротестантскими принцессами; чтобы детей папистов-рекузантов отнимали у родителей и отдавали на воспитание протестантским наставникам и учителям; и наконец, чтобы реквизиции и штрафы, коим католики подлежат по закону, взыскивались с величайшей строгостью^205.

Совершив этот дерзкий шаг, не имевший себе подобного в Англии в течение многих лег и в мирные времена, пожалуй, и вовсе неслыханный, общины разом подвергли критике все излюбленные максимы правления Якова: его осторожный и невоинственный образ действий, его мягкость по отношению к римско-католической религии, его приверженность проекту испанского брака, из которого он надеялся извлечь столь громадные выгоды. Но всего более возмутило монарха их, как ему казалось, наглое покушение на прерогативу и то обстоятельство, что под видом совета общины дерзнули направлять его действия в таких вещах, которые всегда считались исключительной сферой ведения государя. Яков в это время находился в Ньюмаркете, но, едва узнав о предполагаемой ремонстрации общин, он отправил спикеру письмо, в котором резко выбранил палату за то, что она осмелилась открыто обсуждать вопросы, далеко превышавшие ее разумение и компетенцию, и категорически запретил общинам вмешиваться в его правление и в глубокие государственные материи, в особенности же затрагивать брак его сына с дочерью короля Испании и посягать на честь этого монарха или любого из его друзей и союзников. Желая еще сильнее их запугать, король упомянул о факте заключения в тюрьму сэра Эдвина Сэндиса, и хотя он отрицал, что арест этого депутата вызван какими-либо неправильными действиями его в палате, он прямо заявил общинам, что полагает себя в полном праве наказывать за всякий проступок в парламенте как во время сессии, так и после роспуска, и что отныне он намерен карать всякого, чье дерзкое поведение в палате создает почву для нарушений закона^206.

Это гневное послание, в котором король хотя и действовал в согласии с имевшимися прецедентами, все же, как можно подумать, не только защищался, произвело эффект, который нетрудно было предвидеть: общины взволновались, но напуганы не были. Уверенные в собственной популярности, а также в том, что нация склонна будет одобрить войну с католиками за границей и преследования папистов в Англии, они не слишком страшились государя, не имевшего опоры в военной силе; государя, чей кроткий нрав сам по себе должен был вскоре обезоружить его нынешнюю суровость. А потому в новой ремонстрации общины с настойчивостью повторили свои прежние протесты и пожелания; они заявили, хотя и в весьма почтительных выражениях, что имеют право обсуждать любые вопросы правления; что полная свобода слова в прениях о государственных делах является их старинным и несомненным правом, унаследованным от предков; и что если какой-либо депутат злоупотребит этой привилегией, то одной лишь палате, свидетельнице этого проступка, подобает налагать на него должную кару^207.

Столь энергичный ответ не мог, разумеется, успокоить гнев короля. Рассказывают, что когда Якову доложили о приближении депутации, коей поручено было вручить его текст королю, последний велел принести двенадцать кресел, ибо столько, по его словам, должно было явиться королей^208. Ответ самого короля был быстрым и резким. Он указал общинам, что их ремонстрация больше похожа на объявление войны, чем на почтительный адрес, с которым обращаются верноподданные; что их претензия на право разбора всех без исключения государственных дел представляет собой абсолютную полноту власти, на которую никто из их предшественников, даже в царствования самых слабых монархов, никогда не осмеливался претендовать; что руководство политикой государства предполагает знакомство с чрезвычайно сложным сочетанием различных целей, связей и отношений, в коих они совершенно несведущи; что лучший для них способ проявить свою мудрость и верность долгу — это оставаться в пределах собственной компетенции^209, и что во всех вопросах, относящихся к его прерогативе, они вправе подавать свои советы лишь тогда, когда ему самому это будет угодно. В заключение король произнес следующие памятные слова: «Хотя мы не можем одобрить ваш язык, когда вы рассуждаете о вашем “старинном праве” и “наследственном достоянии”, и хотя мы бы желали, чтобы источником ваших привилегий вы бы назвали нашу и наших предков милость и благоволение (ибо большая их часть восходит к прецедентам, которые свидетельствуют скорее о милостивом разрешении, нежели об унаследованном достоянии), тем не менее нам угодно дать вам наше королевское заверение в том, что пока вы будете держать себя в границах ваших обязанностей, мы будем оберегать и охранять ваши законные вольности и привилегии так тщательно и заботливо, как не делал этого ни один из наших предшественников, более того — так же тщательно, как охраняем мы нашу собственную королевскую прерогативу»210.

ПРОТЕСТАЦИЯ ПАЛАТЫ ОБЩИН

Как и следовало ожидать, эти открыто выраженные притязания короля внушили общинам сильнейшую тревогу. Они увидели, что все их права и привилегии если не прямо отрицаются, то во всяком случае объявляются сомнительными и необоснованными. Их можно утратить вследствие злоупотребления, между тем они, общины, уже злоупотребили ими. А потому палата сочла необходимым немедленно ответить притязанием на притязание. Общины составили протестацию (18 декабря), в которой повторили все свои прежние требования относительно свободы слова и не ограниченного права выносить суждения и подавать советы по любым вопросам. Они решительно заявили, что вольности, льготы, привилегии и юрисдикция парламента являются старинным и несомненным прирожденным правом и наследственным достоянием английских подданных^211.

Король, извещенный о растущем раздражении и недовольстве палаты, спешно прибыл в Лондон. Он тотчас же затребовал журнал общин и в присутствии членов Тайного совета собственной рукой вырвал страницу с текстом протестации^212, а причины, по которым ему было угодно так поступить, велел внести в протокол совета. Протестация нижней палаты, заявил король, вызвала у него двоякое недовольство — тем способом, каким она была принята, и тем содержанием, которое она в себе заключала. Ее вотировали посреди шума и возбуждения, поздно ночью, в полупустой палате; а сформулирована она была в чрезвычайно неопределенных и двусмысленных выражениях, которые могли бы послужить поводом к самым чудовищным притязаниям и к самым беззаконным посягательствам на его прерогативу^213.

После столь резкого разрыва продолжать заседание палаты было бы рискованно: люди, находившиеся в подобном расположении духа, уже не могли довести до конца никакого дела. А потому король отсрочил заседание парламента, и вскоре распустил его своей прокламацией, в которой еще раз представил публике объяснение всех своих действий.

Ведущие члены палаты — сэр Эдуард Кок и сэр Роберт Филипс были заключены в Тауэр; Селден, Пим и Мэллори — в другие тюрьмы^214. Сэра Дадли Диггса, сэра Томаса Крю, сэра Натаниэля Рича и сэра Джеймса Перрота(138) вместе с другими лицами отправили с поручением в Ирландию: это считалось наказанием более легким^215. В ту эпоху король обладал или, по крайней мере, фактически пользовался исключительным правом употреблять любого человека, даже без его согласия, на любых постах государственной службы.

Сэра Джона Сэвилла(139), влиятельного коммонера и рьяного противника придворной партии, сделали придворным инспектором(140), членом Тайного совета, а вскоре и баронетом^216. Событие чрезвычайно знаменательное, ибо это, пожалуй, первый случай во всей английской истории, когда король возвысил человека из-за того, что тот обладал весом в парламенте и противился его мерам. В подобной практике, при всей ее нерегулярности, политические мыслители должны видеть один из самых ранних и верных признаков упорядоченной и прочно утвердившейся свободы.

Когда король столь опрометчиво и безрассудно разорвал священную завесу, которая скрывала до тех пор английскую конституцию, оставляя ее во мраке, весьма выгодном для монаршей прерогативы, все увлеченно предались политическим умствованиям и исследованиям, а партии, зародившиеся в парламенте, распространили свое влияние по всей стране. Тщетно Яков издавал одну за другой прокламации, запрещавшие рассуждения о государственных делах^217 Эти прокламации, если они вообще производили какое-либо действие, скорее лишь возбуждали любопытство народа, и потому недавние события превратились в предмет споров и обсуждений во всяком обществе.

История мира, как и история Англии, утверждали приверженцы двора, полностью оправдывает взгляд короля на происхождение народных вольностей, и всякий разумный человек должен согласиться, что поскольку монархия есть самая простая форма правления, то именно она должна была первой прийти на ум грубому и непросвещенному человечеству. Лишь затем были последовательно учреждены сложные и искусственные добавления в виде магистратов и законов; если же их навязали государю силой мятежные подданные, го по этой самой причине их происхождение должно казаться еще более двусмысленным и случайным. В Англии власть короля во всех внешних атрибутах правления и в обычном языке законодательства предстает верховной и совершенно неограниченной, да и подлинный дух конституции, как он неизменно обнаруживал себя на практике, не слишком далек от этой видимости. Парламент собирается по его воле, по его воле он распускается. Только воля короля, хотя и в соответствии с желанием обеих палат, способна сообщить силу и авторитет законам. Кажется, что и в представлении всех чужеземных народов одно лишь величество монарха заслуживает действительного внимания и уважения. Никто из подданных, навлекших на себя гнев короля, не может надеяться на безопасную жизнь в королевстве, и даже покинуть его без согласия своего владыки он, по закону, не имеет права. И если магистрат, обладающий такой силой и окруженный подобным блеском, сочтет свою власть священной, а себя самого помазанником божьим, то его притязания можно истолковать в весьма выгодном свете. Если же мы признаем их всего лишь благочестивым обманом, то нам не следует удивляться тому, что в наше беспокойное и любознательное время король Англии использует ту самую уловку, к которой прибегали Минос, Нума(141) и знаменитейшие законодатели древности. Подданные, даже собранные в парламенте, всегда остаются подданными, и к своему государю они по-прежнему должны относиться с почтительной покорностью и смирением. И хотя государь милостиво дарует им право рассказывать ему о своих домашних тяготах и печалях, известных им, надо полагать, лучше, чем самому государю, это отнюдь не позволяет подданным дерзко вторгаться во всякую область правления. Любой здравомыслящий наблюдатель непременно заключит, что «более вольное и менее почтительное использование признанных прав является нарушением долга в такой же степени, как и узурпация прав новых и прежде неизвестных».

Между тем приверженцы свободы рассуждали по-другому. Напрасно. говорили они, возводит король английскую форму правления к ее первоначалу, желая показать, что привилегии парламента вторичны и случайны; право давности и многовековой обычай задолго до нашего времени узаконили эти собрания, пусть даже их происхождение является не более величественным, чем то, которое приписывает им король. Если письменные памятники английской истории, как утверждается, изображают парламенты возникшими по воле и с разрешения монархов, то принципы человеческой природы, если мы проследим источники правительства несколько глубже, ясно нам продемонстрируют, что сами монархи всей своей властью обязаны добровольному подчинению народа. В действительности, однако, нельзя указать ни один век, когда бы английская форма правления представляла собой чистую и несмешанную монархию, и если в какие-то периоды права нации попирались грозным иноземным вторжением или внутренней узурпацией, то возвышенный дух народа всякий раз пользовался первой же возможностью, чтобы восстановить старинную конституцию и образ правления, В языке законодательства и в обычных формулах администрации и суда королевская власть может изображаться священной и верховной, однако все, что безусловно необходимо для осуществления законодательной власти, следует считать столь же божественным и неприкосновенным. Если же проводить между ними в этом смысле какое-либо различие, то предпочтение, несомненно, следует отдать народным советам, чье вмешательство обуздывает крайности и беззакония деспотической власти и оберегает ту святую свободу, которую героические души во все века считали более драгоценной, чем сама жизнь, И недостаточно сказать, что кроткое и справедливое правление Якова дает мало или вовсе не дает поводов для недовольства. Как бы сдержанно ни пользовался король своей прерогативой, как бы строго ни соблюдал законы и конституцию, «но если он основывает свою власть на произвольных и опасных принципах, то за действиями его нужно следить столь же бдительно и противиться ему столь же энергично, как если бы он предавался всем бесчинствам жестокости и тирании».

Посреди этих споров люди мудрые и умеренные пытались, насколько возможно, сохранить беспристрастие, занимая нейтральную позицию между враждующими партиями, но чем больше размышляли они о ходе общественных дел, тем труднее им было составить твердое мнение на сей счет. С одной стороны, в самом возникновении партий они видели счастливое предвестие свободы, и они, разумеется, не могли рассчитывать на то, что при смешанной системе правления можно будет наслаждаться столь бесценным благом, не испытывая соответствующих неудобств, коими оно неизменно сопровождается в подобном государственном устройстве. Но, с другой стороны, когда задумывались они о неизбежных целях и стремлениях обеих партий, их смущали горестные предчувствия, и они не могли отыскать никакого реального средства примирить противников. Благодаря давно утвердившемуся обычаю, корона обладала теперь столь обширной прерогативой, что свободе было уже недостаточно по-прежнему держаться оборонительной тактики, пытаясь защитить оставшийся в ее распоряжении клочок земли: нужно было повести наступательную войну и ограничить власть суверена более узкими и точными пределами. Но после такого вызова любой государь, даже самый справедливый и умеренный, непременно должен был сделать попытку сломить своих противников, а поскольку он уже стоял на самом краю деспотической власти, то приходилось опасаться, что он опрометчиво и необдуманно переступит эти границы, к тому же весьма смутно обозначенные конституцией. Беспокойное английское правление, вечно колеблющееся между привилегией и прерогативой, предоставило бы множество исторических прецедентов, на которые могли бы ссылаться обе стороны. В столь сложных и запутанных вопросах нация непременно разделилась бы, а так как военные силы государства по-прежнему находились в ее руках, то неизбежно вспыхнула бы гражданская война — война, ответственность за которую легла бы на обе партии (или ни на одну из них); война, в которой люди порядочные и добродетельные не знали бы, чего им желать и за что молиться, если бы любви к свободе, столь необходимой для совершенствования человеческого общества, не оказалось достаточно, чтобы склонить их симпатии на сторону ее защитников.

Глава V

Переговоры о браке наследника и о возвращении Пфальца. — Характер Бекингема. — Поездка принца в Испанию. — Расторжение брачного договора. — Парламент. — Возвращение Бристола. — Разрыв с Испанией. — Договор с Францией. — Экспедиция Мансфельда. — Кончина короля. — Его характер.

ПЕРЕГОВОРЫ О БРАКЕ НАСЛЕДНИКА И О ВОЗВРАЩЕНИИ ПФАЛЬЦА

Задача вырвать Пфальц из рук императора и герцога Баварского всегда должна была казаться чрезвычайно сложной для Англии, страны, управляемой таким невоинственным государем, как Яков; пока же он находился в ссоре с собственным парламентом, дело это было явно невозможным, И потому сколь искусно ни вел бы переговоры король, с ним теперь считались гораздо меньше, и уклониться от исполнения его просьб было не слишком трудно. Когда лорд Дигби, посол Якова при императоре, потребовал прекращения военных действий, его адресовали к герцогу Баварскому, командовавшему габсбургскими войсками. Герцог объявил послу, что заключать особый договор на сей счет нет никакой нужды. «Военные действия уже прекратились, — сказал герцог, — и я нисколько не сомневаюсь, что смогу предотвратить их возобновление, твердо удерживая Пфальц в своих руках до тех пор, пока стороны не придут к окончательному соглашению»213. Несмотря на эту обиду, Яков попытался продолжить обсуждение условий примирения пфальцграфа с императором и открыл в Брюсселе переговоры при посредничестве эрцгерцога Альберта, а после его смерти, последовавшей вскоре, при посредничестве инфанты; но когда стороны приступили к совещаниям, выяснилось, что упомянутые особы не обладают достаточной властью для решения спора. Теперь в Лондоне ждали имперского посла Шварценбурга, надеясь, что он прибудет с более широкими полномочиями, так как данное ему поручение всецело относилось к брюссельским переговорам. Король мог легко заметить, что император пренебрегает всеми его ходатайствами, но поскольку иных средств в распоряжении короля не имелось, а постоянные напоминания о претензиях его зятя были, казалось, в интересах последнего, то Яков по-прежнему соглашался терпеть все уловки и отговорки Фердинанда. Король не был совершенно обескуражен даже тогда, когда имперский сейм в Ратисбоне, под влиянием или скорее под давлением императора, хотя и вопреки протесту курфюрста Саксонского и всех остальных протестантских князей и городов, перенес курфюршеское достоинство с пфальцграфа Рейнского на герцога Баварского.

Тем временем Фридрих предпринимал энергичные усилия для возвращения своих земель. По его распоряжению в Германии были набраны три армии под командованием герцога Христиана Брауншвейгского, князя Баден-Дурлахского и графа Мансфельда(142). Первые два были разбиты графом Тилли(143) и имперцами; третий же, хотя его силы значительно уступали неприятельским, все еще продолжал военные действия. Он, однако, не получал необходимой денежной помощи ни от пфальцграфа, ни от английского короля и армию свою содержал главным образом благодаря грабежам и вольному постою на территории Пфальца. Поскольку габсбургским солдатам платили регулярно, дисциплина у них была более строгой, и Яков начал справедливо опасаться, что столь неравная борьба не просто опустошит наследственные владения пфальцграфа, но закончится тем, что подданные Фридриха совершенно охладеют к своему прежнему государю, который их грабит, и почувствуют привязанность к новым владыкам, которые их защищают^219. А потому он убедил своего зятя прекратить военные действия под предлогом покорности и повиновения императору. Мансфельд был уволен со службы пфальцграфа, после чего этот знаменитый генерал отвел свою армию в Нидерланды, где поступил на службу к Генеральным штатам Соединенных провинций.

Как мало важности придавали переговорам Якова за границей, ясно показывает один забавный эпизод, упоминаемый всеми историками и потому заслуживающий упоминания и у нас. В одном фарсе, разыгранном в Брюсселе, был выведен курьер, доставляющий печальные вести о том, что Габсбургам суждено вскоре потерять Пфальц, ибо на выручку лишенному своих земель курфюрсту отовсюду спешат мощные подкрепления: король Дании согласился помочь ему сотней тысяч маринованных селедок, голландцы шлют сто тысяч бочек масла, а английский король — сто тысяч послов. В других случаях Якова изображали с ножнами, но без меча, или же с мечом, который никто не мог извлечь из ножен, хотя сразу несколько человек пытались его вытащить^220.

Впрочем, отнюдь не с этими переговорами с императором или с герцогом Баварским связывал Яков действительные надежды на успех своего проекта реставрации пфальцграфа — взоры его были всецело обращены к Испании, и он не сомневался, что если ему удастся женить сына на инфанте, то после заключения столь тесного родственного союза можно будет без труда достигнуть и другой цели. Испанский двор всегда вел переговоры с чрезвычайной неспешностью, а потому столь непроницательному государю нелегко было уразуметь, действительными или мнимыми являются встретившиеся на его пути затруднения, и Яков с изумлением видел., что после пяти лет переговоров по, казалось бы, столь простому вопросу он находится в том же пункте, что и при их начале. Для замужества инфанты с протестантским государем требовалось специальное разрешение Рима, и король Испании, взявший на себя соответствующие ходатайства перед папой, получил таким образом возможность по собственному усмотрению задерживать или ускорять переговоры о браке и в то же время сохранять свои уловки в совершенном секрете от английского двора.

Чтобы устранить все помехи, Яков отправил послом к Филиппу IV(144) только что наследовавшему от отца испанскую корону, лорда Дигби, вскоре после этого возведенного в достоинство графа Бристола(145). В качестве своего тайного агента в Риме он использовал Гейджа; выяснив с его помощью, что главным, если не единственным затруднением, замедлявшим брак, было различие вер, Яков решил, насколько возможно, ослабить это препятствие. Он велел освободить из заключения всех папистов-рекузантов, и англичане каждый день с ужасом ожидали, что король запретит исполнять впредь любые законы, принятые против католиков. Король потрудился представить особые аргументы в оправдание этой меры, столь противной непримиримому духу его подданных, и даже попытался объяснить ее своим великим рвением к делу реформированной религии. По его словам, он обращался ко всем иноземным государям с просьбой проявить некоторое снисхождение к несчастным протестантам, но ему всякий раз отказывали, ссылаясь на строгость английских законов против католиков^221. Возможно, ему и вправду пришло на ум, что если крайности религиозного фанатизма христианских сект должны когда-нибудь смягчиться, то одной из них непременно следует сделать первый шаг на пути терпимости, и что нет ничего более почетного для Англии, чем опередить других в этом мудром и достойном предприятии.

Не одни лишь религиозные пуритане выражали недовольство этим актом терпимости со стороны короля; поклонники гражданской свободы также были встревожены подобным применением монаршей прерогативы. Следует, однако, заметить, что наряду с другими опасными полномочиями английские короли обладали в то время правом освобождать от обязанностей и наказаний, предусмотренных законом, во всяком случае постоянно им пользовались. Кроме того, хотя королевская прерогатива в гражданских делах была тогда весьма обширной, в последние царствования государи присвоили себе еще более широкую власть в церковных вопросах. И потому король не преминул изобразить терпимость к католикам как меру, всецело оправданную подобного рода аргументами.

Уступками в пользу католиков Яков добился своей цели. Те самые религиозные мотивы, которые до сих пор делали мадридское правительство столь неискренним во всех его шагах в связи с проектом брака, стали теперь главной причиной, способствующей его заключению. В Мадриде надеялись, что благодаря этому браку английские католики смогут в будущем наслаждаться покоем и терпимостью, а инфанта станет тем благословенным орудием, которое наконец обеспечит католической церкви в Англии мирную жизнь после стольких жестоких гонений, обрушившихся на нее в прежние годы. Посол граф Бристол, человек весьма осторожный и проницательный, который ранее решительно возражал против любого брачного союза с католиками^22^2, теперь был совершенно убежден в искренности испанцев и уже готовился поздравить Якова с успешным осуществлением всех его планов^223. Дочь испанского короля, особа, как он утверждал, превосходно воспитанная, вскоре, по его словам, должна была прибыть в Англию и привезти с собой громадное богатство — два миллиона песет, или 600 000 фунтов стерлингов — сумму, вчетверо большую, чем то, что Испания когда-либо давала в приданое за своих принцесс, и почти равную всем субсидиям, которые в течение этого царствования выделил королю парламент. Но еще более важным для чести и счастья Якова было то обстоятельство, что в предполагаемом браке Бристол видел верное предзнаменование скорой реставрации пфальцграфа, полагая, что Филипп никогда бы не отдал англичанам свою сестру и столь громадные богатства, если бы намеревался на следующий день вступить с ними в войну. Его осведомители, похвалялся Бристол, были столь точны в своих сообщениях, что даже самые секретные планы испанцев никогда не оставались для него тайной^224, и потому он выяснил, что возвращение Фридриху Пфальца и брак инфанты испанцы всегда рассматривали как меры тесно связанные или даже неотделимые одна от другой^225. Как бы мало ни был способен Яков по своему характеру добиться от испанцев столь громадной уступки, какие бы неудачные средства ни употреблял он ради этой цели, английский посол ие мог отрицать свидетельства фактов, ясно теперь доказывавших совершенную искренность намерений Филиппа.

Возможно также, что Бристол, как человек умный, понимал, что соображения государственного интереса, которые, как принято думать, только и имеют вес в советах монархов, не всегда в конечном счете берут там верх; что мотивы более бескорыстные — благодарность, честь, дружба, великодушие — у государей точно так же, как и у частных лиц, нередко способны уравновесить эти эгоистические побуждения; что справедливость и умеренность Якова, а также его полное доверие к Испании проявились во всем ходе переговоров с такой очевидностью, что ему наконец удалось добиться искреннего союза с этой нацией, столь знаменитой чувством верности и чести. Либо, если чисто политические мотивы следует все же считать определяющими во всех государственных делах, можно принять такое объяснение: морская мощь Англии была столь внушительной, а испанские владения — столь разбросанными по различным частям света, что советники Филиппа вполне могли склониться к тому мнению, что для завоевания искренней дружбы владычицы морей никакие уступки нельзя считать чрезмерными. А так как Якова в течение многих лет манили соблазнительными надеждами и другими торжественными обещаниями, а его народ в это время приходил в ярость из-за бесконечных задержек и досадных разочарований, то, вероятно, должен был наступить такой момент, когда для двух наций уже не оставалось среднего пути между самой ожесточенной ненавистью и самым тесным союзом. Мы уже не говорим о том, что примерно в это же время политика французского двора вновь начала приобретать прежнюю энергию, а следовательно, для безопасности и величия испанского монарха дружба с Англией с каждым днем становилась все более необходимой.

Итак, стороны пришли к согласию по всем пунктам, и недоставало теперь лишь папского разрешения, которое, впрочем, можно было считать простой формальностью^226. Король ликовал, видя успех своей миролюбивой политики, и, казалось, с полным правом похвалялся необыкновенным своим умом и проницательностью — как вдруг все эти головокружительные надежды были разрушены дерзкой опрометчивостью человека, которого Яков, на горе самому себе, своему семейству н своему народу, когда-то безрассудно возвысил над сферой частной жизни.

ХАРАКТЕР БЕКИНГЕМА

Со времени падения Сомерсета Бекингем пользовался неограниченным влиянием как при дворе, так и в государстве, и если бы Яков открыл глаза, он имел бы теперь полную возможность убедиться, насколько непригоден его фаворит для того высокого положения, на которое он оказался вознесен. Известными достоинствами придворного Бекингем обладал, талантов государственного мужа не было у него и в помине. Безудержный в своих страстях и равно неспособный к осторожности и притворству; прямой и откровенный больше от грубой несдержанности, нежели от подлинного чистосердечия, расточительный скорее от свалившегося на него богатства, чем от природной щедрости; горячий в дружбе, неистовый во вражде, но в обоих случаях лишенный всякой проницательности и умения разбираться в людях, — со всеми этими качествами он быстро достиг высшего положения и тотчас же обнаружил как дерзкую надменность, свойственную выскочкам, недавно добившимся славы и богатства, так и гневную запальчивость, характерную для особ высокородных и не привыкших к возражениям.

Среди тех, кто испытал на себе высокомерие всесильного фаворита, оказался даже принц Уэльский; по этой причине отношения между ними были чрезвычайно холодными, если не прямо враждебными. Бекингем, искавший способ привязать к себе принца и преодолеть его нерасположение и в то же время завидовавший огромному влиянию, которого в ходе переговоров с испанцами добился Бристол, придумал средство разом Удовлетворить обе эти склонности. Он стал твердить Карлу на то, что лица его сана бывают особенно несчастливы в браке — а между тем это важнейшая часть жизни человеческой; что они обыкновенно получают невесту, незнакомую для них, сами будучи ей совершенно чужды; невесту, которой родство душ не внушило любви, а знаки внимания — привязанности, чьей руки добивались единственно лишь с помощью переговоров, соглашений и политических расчетов; что, какими бы достоинствами ни обладала инфанта, она непременно должна видеть в себе печальную жертву государственных интересов и не может не думать с отвращением о том дне, когда ей придется разделить ложе с незнакомцем и, попав в чужую страну и новую семью, навеки распрощаться с отчим домом и родной землей; что принц в силах смягчить все эти горестные обстоятельства и оказать ей такие услуги, которые привяжут к нему самое равнодушное существо и пробудят теплые чувства в самом холодном сердце; что его путешествие в Мадрид станет актом совершенно неожиданной галантности, который не уступит любым фантазиям испанских рыцарских романов и, польстив страстному и смелому характеру этого народа, тотчас же явит его принцессе в привлекательном образе преданного своей даме кавалера и храброго искателя приключений; что переговоры о судьбе Пфальца, которые до сих пор так медленно велись министрами и послами, будут быстро завершены усилиями столь выдающегося посредника, коему посодействует своими просьбами и ходатайствами благодарная инфанта; что испанское великодушие, тронутое этим беспримерным актом доверия, сделает уступки, далеко превышающие те, которых можно ожидать от политических видов и расчетов; и что он, принц, скоро возвратится к королю с великой славой, ибо одним и тем же деянием восстановит на престоле несчастного пфальцграфа и завоюет руку и сердце испанской принцессы^227.

Возвышенно-романтический прожект Бекингема взволновал чистую душу юного принца, и он согласился просить короля его одобрить. Карл и Бекингем улучили момент, когда Яков находился в самом веселом и благодушном настроении, и скорее своим упорством, нежели силой доводов добились опрометчивого и необдуманного согласия на свое предприятие. Вырвав у короля обещание хранить их замысел в тайне, они покинули его, чтобы заняться приготовлениями к отъезду.

Едва король остался один, его характер, скорее осторожный, чем склонный к чрезмерному оптимизму, внушил ему совершенно иные мысли на сей счет, ясно представив все возможные затруднения и опасности. Он рассудил, что даже если люди простят эту юношескую выходку принцу, они никогда не смогут извинить самого короля, который — в его годы и с его опытностью! — мог отдать своего единственного сына, наследника его короны и опору его старости, в полную власть чужеземцев, не обеспечив для него даже такой слабой гарантии безопасности, как охранная грамота; что если испанский монарх искренен в своих заверениях, то уже через несколько месяцев договор о браке будет заключен и инфанта приедет в Англию; если же он неискренен, то предавать принца в его руки значило бы совершать еще более вопиющую глупость; что Филипп, обладая столь бесценным залогом, может предъявить более высокие требования и навязать англичанам более жесткие условия договора; что безрассудство этого предприятия столь очевидно, что даже самый успешный исход не сможет послужить для него оправданием, тогда как неудача покроет короля бесчестьем в глазах собственного народа и превратит в вечный предмет насмешек для потомства .

Как только принц и Бекингем возвратились к нему за инструкциями, король, совершенно истерзанный этими мыслями, представил им все доводы, заставившие его изменить свое решение, умоляя их отказаться от столь безрассудной авантюры. Принц встретил разочарование с печальной покорностью и безмолвными слезами, Бекингем же осмелился заговорить тем повелительным тоном, который, как он знал по опыту, всегда » неотразимо действовал на его слишком мягкого и уступчивого государя. Он заявил королю, что впредь никто уже не поверит его словам, если он так быстро отречется от столь торжественного обещания; что ему совершенно ясно, откуда проистекает перемена в мыслях короля: Яков нарушил другое свое слово и рассказал обо всем какому-то мерзавцу, который и снабдил его этими жалкими доводами; что он, Бекингем, вне всякого сомнения, узнает имя этого советчика; что если король отступится от обещанного, то это будет столь неучтивым поступком по отношению к принцу, который, получив согласие Его Величества, страстно возжелал этой поездки, что принц уже никогда не сможет забыть подобную обиду и простить того человека, который стал ее причиной^229.

С чрезвычайной искренностью, подкрепляемой множеством клятв, король начал оправдываться, решительно отрицая, что он кому-либо сообщал об этом деле, но, осажденный назойливыми требованиями Бекингема и страстными мольбами своего сына, чьи просьбы по другим поводам до сих пор всегда были почтительными и никогда не становились слишком настойчивыми, он вновь имел слабость дать согласие на задуманное ими путешествие. Было решено, что сопровождать их будут лишь два человека — сэр Фрэнсис Коттингтон, секретарь принца, и Эндимион Портер, его постельничий(147); первый из них в этот момент находился в прихожей, и король тотчас же велел его пригласить.

Яков сказал Коттингтону, что, поскольку тот всегда был честным человеком, он доверяет ему теперь дело исключительной важности, о котором Коттингтон не должен сообщать никому на свете. «Коттингтон, — добавил король, — вот крошка Карл и Стенни (этими нелепыми прозвищами он любил называть принца и Бекингема), им не терпится поскорее отправиться в Испанию за инфантой, С собой они согласны взять только двух спутников, и одним из них избраны вы. Что вы думаете об этой поездке?» Сэру Фрэнсису, человеку благоразумному, который к тому же провел несколько лет в Испании, выполняя поручения короля, тотчас же пришли на ум все очевидные возражения против подобной затеи, и он не поколебался открыто их высказать. «А ведь я уже говорил вам об этом!» — воскликнул король, бросившись на постель; он вновь разгневался, а потом зарыдал, горько сетуя на то, что теперь он погиб и что ему суждено навеки потерять крошку Карла.

Лишь но лицу принца было видно, что слова Коттингтона чрезвычайно его раздосадовали, зато Бекингем разразился открытым приступом гнева. «Король, — говорил сэру Френсису Бекингем, — спрашивал его мнение лишь о самой поездке и о наилучшем способе путешествия — вещах, в которых он мог послужить компетентным судьей, поскольку много раз ездил в Испанию на почтовых, однако он, Коттингтон, хотя никто его об этом не просил, имел наглость давать свои советы по государственным делам и против своего владыки, о чем ему еще придется раскаиваться до конца дней». Бекингем прибавил тысячу других упреков, причинивших бедному королю новые душевные муки из-за верного слуги, которому, как он предвидел, суждено немало пострадать за правдивый ответ монарху. После чего король в некотором волнении сказал: «Ах, Стенни! Видит Бог, грешно тебе так скверно с ним обращаться. Он прямо ответил на мой вопрос и сделал это честно и с умом. И ведь ты знаешь: он сказал то самое, что говорил тебе я перед тем, как его сюда позвали». Тем не менее после всех этих вспышек с обеих сторон Яков подтвердил свое согласие, и насчет поездки были сделаны надлежащие распоряжения. Король нисколько не смутился и тогда, когда узнал, что всю эту интригу с самого начала задумал Бекингем и что осуществлялась она благодаря его решительному и крутому нраву.

Эти подробности, столь удачно характеризующие действующих лиц, лорду Кларендону(148) (у которого заимствовали их мы) рассказал, по-видимому, сам Коттингтон; несмотря на свою незначительность, они заслуживают место в истории.

ПОЕЗДКА ПРИНЦА В ИСПАНИЮ

Принц и Бекингем вместе с двумя спутниками, а также сэром Ричардом Грэмом, шталмейстером Бекингема, переодетые и никем не узнанные, проехали через всю Францию; они даже осмелились посетить придворный бал в Париже, где Карл увидел принцессу Генриетту, которая находилась тогда в расцвете юности и красоты, а впоследствии стала его супругой. Через одиннадцать дней после отъезда из Лондона они прибыли в Мадрид, вызвав всеобщее изумление столь необычным для владетельных особ поступком. Испанский король немедленно нанес Карлу визит, выразил величайшую признательность за оказанное ему доверие и торжественно заявил, что питает подобное же доверие и дружеские чувства. Подчеркнутыми знаками самой изысканной вежливости он выказал свое уважение к августейшему гостю. Он вручил Карлу золотой ключ, отпиравший все его покои, дабы принц мог в любое время иметь к нему доступ без всякого предуведомления; он брал его за левую руку всюду, за исключением отведенных Карлу апартаментов, ибо там, говорил король, принц был у себя дома; во дворец Карла ввели с теми же пышными церемониями, которыми сопровождается коронация испанского монарха; Государственный совет получил распоряжение повиноваться Карлу, как самому королю; даже Оливарес, испанский гранд, имевший право оставаться с покрытой головой перед своим королем, непременно снимал шляпу в присутствии принца^230; все тюрьмы Испании были открыты и все узники получили свободу, как будто в стране произошло какое-то великое и счастливое событие^231, а действие всех ограничительных законов касательно роскоши в одежде на время пребывания Карла в Испании было приостановлено. Инфанту, однако, лишь показали ее поклоннику на публике: чрезвычайно строгие испанские понятия о приличиях не допускали более близкого общения до прибытия папского разрешения на брак^232.

Чувство чести у этого великодушного народа было столь тонким, что испанцы ни разу не попытались воспользоваться полученными ими преимуществами, чтобы навязать англичанам менее выгодные условия договора; в одном только случае благочестивое рвение побудило их потребовать новых уступок в религиозных вопросах, но, встретившись с возражениями Бристола, которые сопровождались легким укором, они тотчас же отказались от своей попытки. Однако папа, узнав о прибытии принца в Мадрид, внес в разрешение несколько новых пунктов^233, и теперь нужно было отправить статьи в Лондон, чтобы их мог утвердить английский король. Этот договор, который был предан гласности, состоял из нескольких статей, касавшихся преимущественно вопроса об исповедании католической религии инфантой и членами ее семьи. Разумных возражений он вызвать не мог — за исключением, пожалуй, одной статьи, где король обещал, что дети Карла будут воспитываться принцессой до десятилетнего возраста. Рим мог настаивать на этом условии только с одной целью — приучить их умы к католическим принципам, и хотя столь нежный возраст сам по себе казался достаточной защитой от действия богословских предрассудков, однако те самые причины, которые заставили папу внести эту статью, должны были бы побудить короля ее отвергнуть.

Кроме обнародованного договора существовали особые статьи, по которым король принес тайную присягу; в них он обещал приостановить действие законов против католиков, добиться их отмены в парламенте и разрешить исповедание католической религии в частных домах^234. Если бы эти статьи стали известны публике, то они, надо думать, вызвали бы громкий ропот, ведь нам известно, что когда принц, примерно в это же время получивший чрезвычайно любезное послание от папы, вынужден был отправить столь же вежливый ответ, этот поступок ему вменили в вину как величайшее преступление^235.

Между тем Григорий XV, который дал разрешение на брак, скончался, и на его место был избран Урбан VIII(149). Тогда папский нунций отказался вручать разрешение до того, как Урбан его официально подтвердит, а хитрый понтифик откладывал присылку нового разрешения в надежде, что, пока принц остается в Испании, вдруг обнаружится какой-нибудь способ обратить его в католическую веру. Английский король и сам принц начали терять терпение. После первого же намека Карл получил позволение вернуться домой, и его отъезд Филипп обставил всеми знаками изысканной любезности и церемонной почтительности, коими сопровождалась встреча принца. На месте их прощания он даже воздвиг колонну, как некий памятник взаимной дружбы. Между тем принц, поклявшись соблюдать все статьи договора, отправился в путь и, прибыв в Сан-Андеро, взошел на один из кораблей английского флота. Личный характер Карла, который составляли благопристойность, сдержанность, скромность и трезвость — добродетели, столь близкие нравам испанцев; беспримерное доверие, с которым отнесся он к их нации; его рыцарская галантность в отношениях с их принцессой, — все эти обстоятельства, вместе с молодостью и приятной наружностью принца, очаровали весь мадридский двор и создали о нем самое выгодное мнение^236. Но насколько принца любили и уважали, настолько же ненавидели и презирали Бекингема. Его манеры, сочетавшие английскую фамильярность и французскую горячность, вспышки его гнева, его непристойная вольность в обращении с принцем, его беспутные развлечения, его надменный и дерзкий нрав, который он не мог, да и не желал скрывать, — большая часть подобных качеств нигде бы не снискали ему уважения, но у испанцев они вызывали особую антипатию^237. Они были не в силах скрыть свое изумление тем, что столь молодой человек посмел вмешаться в переговоры, которые уже довел до конца такой опытный посол, как граф Бристол, и дерзнул присвоить себе всю их заслугу. Они сокрушались о судьбе инфанты, которая должна находиться рядом с мужчиной, чья наглость не признает, кажется, ни божьих, ни человеческих законов^238. А когда они увидели, что он имел неосторожность оскорбить графа Оливареса, их первого министра, то каждый, кто желал добиться расположения фаворита испанского короля, стал всячески выказывать свое презрение к любимцу короля английского.

Герцог Бекингем заявил Оливаресу, что он чрезвычайно привязан к испанской нации и к испанскому королю, что он поддержит любые меры, способные укрепить дружбу между ними и Англией, и что всего сильнее он жаждет облегчить и ускорить брак принца с инфантой. «Но, — добавил Бекингем с откровенностью столь же дерзкой, сколь неблагоразумной, — но что касается лично вас, сэр, то вам не следует считать меня своим другом; вы должны ожидать с моей стороны всевозможного противодействия и враждебности». Граф с подобающим достоинством ответил, что он весьма охотно принимает то, что ему предложили; на этих условиях фавориты и расстались.

Чувствуя, каким ненавистным стал он теперь для испанцев, и опасаясь того влияния, которое приобрела бы эта нация после прибытия инфанты в Англию, Бекингем решил использовать весь свой вес для того, чтобы воспрепятствовать браку Карла. Какими доводами сумел он убедить принца нанести подобную обиду испанской нации, со стороны которой последний встретил столь великодушное обращение, какими лживыми предлогами смог он замаскировать неблагодарность и безрассудство такого шага, — все это нам совершенно неизвестно. Мы можем лишь предполагать, что многочисленные и неизбежные причины, так долго задерживавшие прибытие папского разрешения, дали Бекингему повод для того, чтобы обвинить испанцев в неискренности, которую они якобы проявляли в ходе всех переговоров. Кажется также, что его бурный и деспотичный нрав приобрел полную власть над мягким и скромным характером Карла (власть, неизменно сохранявшуюся и впоследствии) и что, уже покидая Мадрид, принц, несмотря на все свои торжественные обещания, твердо решил разорвать договор с Испанией.

Однако едва ли Бекингем мог с такой же легкостью убедить Якова отказаться от проекта, который в течение многих лет был предметом всех его желаний и который теперь он неожиданно довел до счастливого завершения^239. Разрыв с Испанией, потеря двух миллионов — такая перспектива не слишком улыбалась этому невоинственному и вечно нуждающемуся монарху. Но, обнаружив, что его единственный сын решительно настроен против брака, которому к тому же всегда противились его народ и парламент, король уступил перед трудностями, для преодоления коих ему недоставало глубины ума или силы духа. А потому принц Карл и Бекингем взяли на себя по прибытии в Лондон полное руководство переговорами и принялись искать предлоги, с помощью которых можно было оправдать задуманное ими нарушение договора.

Хотя возвращение Пфальца Фридриху неизменно рассматривалось Яковом в качестве естественного и необходимого следствия союза с Испанией, он всегда запрещал своим послам настаивать на этом пункте как на предварительном условии брачного договора. Яков принимал в расчет, что это княжество находилось теперь в руках императора и герцога Баварского и что король Испании уже не мог одним росчерком своего пера возвратить его прежнему владыке: тесный союз Испании с этими государями, думал Яков, вынуждает Филиппа смягчать столь неприятное требование искусным ведением переговоров, и решить такой сложный вопрос можно лишь после того, как будет улажено множество других спорных пунктов. Пока же, по мнению Якова, достаточно было убедиться в искренности намерений испанского двора, и потому, опасаясь дальнейших проволочек с заключением брака, он решил всецело доверить судьбу Пфальца будущим совещаниям и переговорам^240.

РАСТОРЖЕНИЕ ДОГОВОРА О БРАКЕ

Теперь же Бекингем совершенно изменил эту систему, отбросив все принципы, из которых исходили до сих пор участники переговоров. После многих бесплодных уловок, пущенных в ход с целью воспрепятствовать браку или отсрочить его, Бристол получил прямое распоряжение не использовать предоставленные ему для завершения переговоров полномочия, пока не будет дана гарантия возвращения Пфальца Фридриху^241. Филипп понял, что это означает. Он знал о гневе Бекингема и, считая его человеком, вполне способным принести в жертву своим необузданным страстям высшие интересы своего государя и своей страны, ожидал, что все свое безграничное влияние фаворит использует ради того, чтобы поссорить оба народа, Филипп, однако, хотел, чтобы вся вина за разрыв легла на англичан, а потому вручил Бристолу письменное обещание, по которому обязывался, убеждением или любым иным возможным способом, добиться возвращения Пфальца Фридриху; а когда король обнаружил, что эта уступка ни к чему не привела, он велел инфанте сложить с себя титул принцессы Уэльской, который носила она после прибытия из Рима разрешения на брак, и оставить изучение английского языка^242. Полагая, кроме того, что опрометчивость и безрассудство, управлявшие теперь политикой английского двора, не остановятся на разрыве брачного договора, король распорядился немедленно начать приготовления к войне во всех своих владениях^243.

Так Яков, который с помощью средств, не объяснимых обычными законами политики, почти довел до почетного завершения проект женитьбы сына и реставрации зятя, в последний момент потерпел крах — по причинам столь же странным и необъяснимым.

Но хотя уловки, пущенные в ход Бекингемом, уже достаточно опозорили и его самого, и английскую нацию, чтобы добиться своей цели вполне, герцогу нужно было использовать средства еще более постыдные.

ПАРЛАМЕНТ. 1624

Порвав с Испанией, король вынужден был изменить новую политику, а без помощи парламента никаких действенных мер в этом смысле предпринять было невозможно. Добровольные пожертвования, которых в период между двумя парламентами настойчиво требовали от англичан в видах возвращения Пфальца, хотя и собирались ради столь популярной в обществе цели, доставили королю меньше денег, чем раздражения и недовольства со стороны подданных^244. А потому, как бы ни смущали и ни обескураживали Якова ссоры с прежними парламентами, приходилось вновь созывать это собрание. На сей раз, однако, можно было надеяться, что поскольку проект испанского брака, вызвавший множество подозрений, теперь оставлен, общины отнесутся к политике короля с большей благожелательностью. В речи к обеим палатам (29 февраля) Яков обронил кое-какие намеки о причинах своего недовольства Испанией и милостиво снизошел до того, чтобы просить у парламента советов (которые он до сих пор неизменно отвергал) по столь важному делу, как женитьба сына^245. Бекингем же представил комитету лордов и общин пространный отчет (полный и правдивый, как он заверял) о всех мерах, предпринятых в ходе переговоров с Филиппом, но его рассказ, где одни факты умалчивались, а другие подавались в ложном свете, был всецело рассчитан на то, чтобы обмануть парламент и обвинить испанский двор в хитрости и неискренности. Так, он утверждал, что после многолетних переговоров король нисколько не приблизился к своей цели, а Бристол не продвинул дело договора дальше общих заявлений и неопределенных деклараций; что принц, усомнившись в добрых намерениях испанцев, решил, наконец, отправиться в Мадрид и подвергнуть их добросовестность самому решительному испытанию; что в Мадриде он столкнулся с величайшим лицемерием и лукавством и потому заключил, что все прежние шаги испанцев в деле о браке также были исполнены лжи и обмана; что о возвращении Пфальца, которое король всегда считал важнейшим предварительным условием, Испания никогда всерьез не помышляла; и наконец, что принц, претерпев самое дурное обращение, вынужден был вернуться в Англию, без всяких надежд на руку принцессы и на восстановление в правах курфюрста Пфальцского^246.

Подобный рассказ, если учесть серьезность момента и важность собрания, которому он был представлен, заслуживает величайшего порицания, однако присутствовавший в парламенте принц Уэльский поручился за его истинность, а сам король косвенно подтвердил его своим авторитетом, объявив парламенту, что всю историю этого дела Бекингем изложил депутатам по его личному распоряжению. Образ действий этих владетельных особ трудно оправдать вполне. Можно, пожалуй, сослаться на молодость и неопытность Карла — это, впрочем, весьма вероятно^247 — именно молодость и неопытность принца были действительной причиной его заблуждения, заставившей принять на веру лживые речи Бекингема. И хотя Якова в данном случае вынудили отказаться от собственных планов настойчивые домогательства других лиц, он не должен был позорить свой сан, подтверждая королевским словом прямые обманы или, по крайней мере, передержки и преувеличения своего фаворита, подозревать которые у него имелось столько оснований^248.

Рассказ Бекингема, пусть даже весьма искусно маскировавший ложь, заключал в себе достаточно противоречий, чтобы у всех разумных людей открылись глаза на истину, но он так сильно потворствовал страстям и предрассудкам парламента, что его приняли на веру без колебаний^249. Обрадовавшись давно желанной и наконец представившейся возможности затеять войну с папистами, члены парламента не стали долго думать о последствиях, но тут же рекомендовали королю разорвать оба договора с Испанией — о браке наследника и о возвращении Пфальца^250. Народ, который всегда жаждет войны, пока сам от нее не страдает, свой восторг перед этими безрассудными мерами обнаружил иллюминациями и бурными празднествами, а также оскорблениями в адрес испанских послов. Бекингем превратился теперь в любимца толпы и парламента; сэр Эдуард Кок назвал его в палате общин спасителем нации^251. Всюду его превозносили до небес, а сам Бекингем, опьяненный популярностью, которой он так недавно добился и так мало заслуживал, нарушил всякий долг по отношению к своему снисходительному государю и вступил в сговор с депутатами — пуританами, всегдашними противниками монаршей власти. Он даже поощрял проекты упразднения епископского сана и распродажи деканских и капитульских земель в оплату будущих расходов по испанской войне. А король, хотя он все еще надеялся выиграть время и договориться с Испанией, столкнулся со столь мощным потоком народных предрассудков, управляемых и подстрекаемых Бекингемом, что в конце концов вынужден был в своей речи к парламенту высказаться в пользу войны — с условием, что парламент пообещает ему свою поддержку^252. Сомнения в искренности парламента — как показали дальнейшие события, отнюдь не беспочвенные, — были, вероятно, одной из причин его прежнего миролюбия и медлительности.

Свою речь король начал с горестных жалоб по поводу собственных печалей, ибо он, так долго гордившийся именем миролюбивого монарха, вынужден теперь, в столь преклонном возрасте, променять благодеяния мира на неминуемые бедствия войны. Он указал депутатам на то, что для содержания армии потребуются огромные и постоянные расходы, и помимо ассигнований, утверждаемых по мере надобности, просил предоставить ему шесть субсидий и двенадцать «пятнадцатых» — сумму, которой необходимо располагать уже к моменту начала военных действий. Он сообщил парламенту о своих громадных долгах, образовавшихся главным образом из-за денежной помощи пфальцграфу^253, однако добавил, что не настаивает на каких-либо ассигнованиях для себя лично, но будет вполне доволен, если парламент примет надлежащие меры во имя чести и безопасности государства. А чтобы устранить любые поводы для недоверия, Яков, всегда энергично защищавший свою прерогативу и даже превысивший ее в нескольких, как считалось, сомнительных пунктах, сделал теперь неосторожную уступку, последствия которой могли оказаться роковыми для монаршей власти: он добровольно предложил, чтобы вотируемые палатой средства поступали не в распоряжения короля, но передавались особому парламентскому комитету, каковой и должен был их расходовать^254. Общины с готовностью приняли эту уступку, столь необычную для английского монарха, но вотировали ему только три субсидии и три «пятнадцатые»255; жалобы Якова на его собственное бедственное положение они оставили без внимания.

Взаимное согласие между королем н парламентом было использовано также для того, чтобы добиться утверждения билля против монополий, который прежде пользовался поддержкой короля, но не прошел из-за конфликта между ним и последней палатой общин. Билль этот был составлен в виде подробной декларации, и все монополии осуждались в нем как противные закону и общеизвестным народным вольностям. В его основе лежало представление о том, что любой английский подданный имеет полное право свободно распоряжаться своими поступками, при условии, что он не причиняет вреда другим подданным и что ограничить эту свободу может лишь авторитет законов, но отнюдь не королевская прерогатива или власть какого-либо должностного лица. Полное осуществление этого замечательного принципа вместе со всеми естественно вытекающими из него следствиями и породило в конце концов, после долгой и упорной борьбы, ту единственную в своем роде счастливую систему правления, при которой живем мы ныне^256.

С помощью нового прецедента палата общин закрепила за собой одно важное полномочие — предъявлять внешним государственным чинам обвинение в государственном преступлении, которое двумя годами ранее было использовано ею в деле канцлера Бэкона и которое не применялось почти два века, кроме тех случаев, когда оно служило орудием монаршей мести. Граф Миддлсекс(150) благодаря покровительству Бекингема превратился из лондонского купца в лорда-казначея Англии и, судя по его ловкости и энергии, был вполне достоин этого возвышения. Но во время пребывания принца в Испании он навлек на себя гнев патрона, отказав тому в каких-то суммах или поколебавшись их предоставить; фаворит поклялся отомстить и употребил все свое влияние в палате общин, чтобы привлечь лорда-казначея к суду. Король был чрезвычайно недоволен этим шагом и предсказал принцу и герцогу, что они еще испытают в полной мере судебные преследования со стороны парламента^257. В речи к парламенту он попытался оправдать Миддлсекса и смягчить обвинительный акт^258. Однако общины по-прежнему требовали суда, и пэры признали лорда-казначея виновным, хотя его доказанные правонарушения не были ни слишком многочисленными, ни особенно тяжкими. Самым серьезным пунктом явилось то, что за два подписанных им патента Миддлсекс принял два подарка по 500 фунтов. Согласно приговору, он должен был заплатить 50 000 фунтов штрафа в пользу короля и подвергнуться тем же наказаниям, какие ранее были наложены на Бэкона. Впоследствии принц Карл, взойдя на престол, освободил его от штрафа.

На этой же сессии было принято весьма неприятное для короля обращение, в котором общины настойчиво просили о строгом исполнении законов против католиков. Ответ короля был мягким и снисходительным, хотя он и высказался против гонений как меры, неспособной уничтожить какую-либо религию, ибо, согласно общепризнанной максиме, кровь мучеников стала семенем церкви. Полную терпимость к католикам он также не одобрил и, кажется, рекомендовал средний путь как самый гуманный и благоразумный. Король зашел так далеко, что даже клятвенно утверждал. будто у него и в мыслях никогда не было даровать этим ханжам и фанатикам терпимость^259. Свобода отправления католического культа в частных домах, на которую он дал тайное согласие в испанском договоре, не казалась ему заслуживающей этого имени — Яков, очевидно, полагал, что с помощью подобного истолкования он спасает свою репутацию. А поскольку Бекингем в своей речи^260 признал, что король действительно согласился на временную отмену законов против католиков, которую он отличал от «терпимости» — понятия, внушавшего тогда крайнюю ненависть, — то Яков, естественно, счел, что его истинные замыслы в достаточной мере разъяснены, и не страшился упреков в лживости или двуличности по поводу своего клятвенного заверения. После этого в работе парламента был назначен перерыв (29 мая), причем король дал понять, хотя и в весьма мягких выражениях, что его задело бессердечие общин, не пожелавших помочь ему в нужде^261.

Не способный противостоять столь мощной коалиции народа, парламента, фаворита и собственного сына, Яков был вынужден согласиться на такие меры, к которым он как по своему характеру, так и по разумному убеждению, всегда питал сильнейшее отвращение. Король скрыл свою досаду, однако начал постепенно отдаляться от Бекингема, которому он приписывал все эти безрассудные проекты и которого считал инициатором поездки принца в Испанию и главным виновником разрыва брачного договора. Теперь Яков с нетерпением ожидал приезда графа Бристола; с помощью этого министра, чей ум он высоко ценил и чьи взгляды одобрял, король рассчитывал со временем выпутаться из нынешних затруднений.

ВОЗВРАЩЕНИЕ БРИСТОЛА

Пока принц находился в Испании, этот искусный в ведении переговоров посол постоянно, хотя и безуспешно, противопоставлял свои мудрые и взвешенные советы тем безрассудно-решительным мерам, которые предлагал Бекингем. После отъезда Карла из Мадрида, когда в замыслах принца обнаружились первые признаки перемен, Бристол по-прежнему смело высказывал свои мнения, настойчиво утверждая, что испанцы ведут переговоры честно и что заключение договора с ними выгодно для англичан. Видя, что его успешные труды теряют теперь всякий смысл из-за прихотей и капризов наглого временщика, Бристол пришел в ярость, отказывался понимать любые намеки, и только прямой приказ короля мог заставить Бристола предъявить испанцам требование, которое, как он отлично понимал, должно было окончательно сорвать переговоры, А потому он ничуть не удивился, узнав, что Бекингем повел себя как его открытый враг и стал при всякой возможности осыпать его самой грубой хулой.

Для Бекингема же не существовало задачи более важной, чем держать Бристола подальше от короля и от парламента, чтобы сила истины в устах столь осведомленного человека не открыла их взорам картину, о которой первый лишь смутно догадывался, а последний до сих пор даже не подозревал. А потому Бекингем обратился к Якову, чье безволие, которое король, обманывая самого себя, называл тонкостью и деликатностью, стало теперь совершенно неизлечимым. Тотчас же по прибытии Бристола в Англию появился приказ о заключении его в Тауэр^262, и хотя вскоре он был освобожден, король велел ему удалиться в свое поместье и ни под каким видом не являться на заседания парламента Бристол повиновался, однако решительно потребовал, чтобы ему позволили оправдаться и изложить королю мотивы всех своих действий При любой возможности он твердил о собственной невиновности, а ответственность за все неудачи возлагал на своего врага Бекингем и, по его наущению, принц Карл заявили, что они готовы примириться с Бристолом, если тот признает свои заблуждения и проступки, но гордый и мужественный граф, ревниво оберегавший свою честь, не пожелал купить их милость столь высокой ценой Якову достало чувства справедливости, чтобы назвать такое условие неслыханным тиранством, однако Бекингем не постыдился заявить с обычной для него дерзостью, что ни король, ни принц, ни он сам все еще не убеждены в невиновности Бристола^263

В то время как привязанность принца к Бекингему, робость Якова или же чувство стыда при мысли о возможной перемене фаворита повергали в трепет весь английский двор, Инойоса, посол Испании, попытался открыть королю глаза и исцелить его от прежних страхов, внушив новые, еще более сильные Он незаметно передал ему некую бумагу, сделав знак прочесть ее без свидетелей В письме утверждалось, что английский король сейчас такой же пленник у себя в Лондоне, каким был некогда в Мадриде Франциск I(151), что принц и Бекингем составили заговор и привлекли на свою сторону весь двор, что интриги вожаков народной партии в парламенте наносят величайший ущерб его авторитету, что существует план запереть короля в одной из его охотничьих усадеб, а все управление передать Карлу, и что он, Яков, должен теперь одним решительным усилием отстоять свою власть и покарать тех, кто так долго и так нагло злоупотреблял его благосклонностью и дружбой^264.

РАЗРЫВ С ИСПАНИЕЙ

Насколько всему этому поверил Яков, сказать трудно Он лишь обнаружил кое-какие слабые знаки недовольства Бекингемом, но тотчас же от них отрекся Все его публичные действия и все союзы, в которые он вступил, основывались на системе, предполагавшей враждебность к Австрийскому дому и необходимость войны за возвращение Пфальца

Соединенными провинциями управлял тогда Мориц Оранский, этот честолюбивый принц, чувствуя, что в условиях мира его влияние в государстве ослабевает, по истечении срока 12-летнего перемирия возобновил войну с испанской монархией Его военные таланты сумели бы уравновесить численное преимущество противника, если бы командующим испанскими войсками не был Спинола, полководец столь же знаменитый искусством ведения операций и еще более — решительностью и энергией В данной ситуации для республики не могло быть ничего более выгодного и желанного, чем перспектива полного разрыва между Яковом и католическим королем, и голландцы, учитывая нынешнее стечение обстоятельств, а также естественную близость своих интересов с интересами Англии, льстили себя надеждой, что на выручку им скоро двинутся мощные подкрепления, И действительно, в Англии была набрана и отправлена в Голландию шеститысячная армия, которой командовали четверо молодых аристократов — Эссекс, Оксфорд, Саутгемптон и Уиллогби(152), жаждавшие отличиться в защите столь популярного в народе дела и приобрести военный опыт под началом такого прославленного полководца, как Мориц Оранский.

ДОГОВОР С ФРАНЦИЕЙ

Можно было с основанием ожидать, что подобно тому как религиозный пыл заставил англичан считать возвращение Пфальца вопросом столь необыкновенной важности, во Франции то же самое действие должны были произвести виды и интересы чисто политического свойства. Пока это княжество оставалось в руках Австрийского дома, французские земли были отовсюду окружены владениями этой честолюбивой династии и с любой стороны могли подвергнуться вторжению превосходящих сил неприятеля. А потому для короля Франции важно было помешать императору беспрепятственно утвердиться на вновь завоеванных территориях, между тем как географическое положение, так и могущество его государства предоставляли французскому монарху гораздо более серьезные возможности оказать помощь несчастному пфальцграфу, чем те, которыми располагал Яков^265. Но хотя данные обстоятельства не укрылись ни от Людовика, ни от кардинала Ришелье(153), который начал теперь приобретать господствующее влияние при французском дворе, этот министр решил осуществлять свои замыслы постепенно: вначале сломить гугенотов и лишь затем, посредством хорошо продуманных и подготовленных мер, перейти к обузданию Австрийского дома. Впрочем, идея союза с Англией была тотчас же подхвачена французами, и любые предложения о браке Карла с принцессой Генриеттой встречали с их стороны всяческую поддержку.

Хотя Яков уже мог почувствовать на горьком опыте, сколь непреодолимое отвращение питают его подданные к брачному союзу с католиками, он по-прежнему упорно держался мысли, что сын его будет опозорен, если разделит ложе с принцессой некоролевской крови. Но после разрыва с Испанией не оставалось ничего другого, кроме брачного союза с Францией, и к этому двору Яков тотчас же и обратился^266. Тех приманок, с помощью которых его так долго водили за нос во время переговоров с испанцами, здесь быть не могло, в приданое обещали гораздо меньше, и мирной реставрации пфальцграфа с этой стороны ожидать не приходилось. Но Яков боялся, что его сын может вовсе остаться без невесты, и потому как только Людовик, во имя чести своей короны, потребовал тех же условии, которые были предложены ранее испанскому монарху, он уступил. А поскольку принц, находясь в Испании, дал устное обещание разрешить инфанте воспитывать своих будущих детей до тринадцатилетнего возраста, эту статью также включили в договор, и именно этим опрометчивым поступком принято объяснять нынешнее бедственное положение потомков Карла. Следует, впрочем, заметить, что английский двор даже в своих меморандумах французскому двору всегда утверждал, что все благоприятные для католиков условия были внесены в брачный договор единственно лишь в угоду папе и что по особому секретному соглашению с Францией строгое их исполнение было признано необязательным^267.

Насколько заключение брачного договора радовало короля, настолько же его огорчали любые военные операции — как ввиду чрезвычайной трудности того предприятия, в которое он ввязался, так и по причине его личной неспособности к деятельности подобного рода

Пока шли переговоры с испанцами, имперские войска взяли Гейдельберг и Мангейм и обложили со всех сторон Франкендейл, хотя его гарнизон состоял исключительно из англичан. После неоднократных протестов Якова Испания, наконец, вмешалась, добившись прекращения военных действий на восемнадцать месяцев. Но так как Франкендейл был единственным пунктом прежних владений Фридриха, все еще находившимся в руках курфюрста, Фердинанд, желавший вывести свои войска из Пфальца и обеспечить его безопасность, не хотел, чтобы столь важная крепость оставалась под контролем неприятеля. В качестве компромисса было решено, что она будет секвестрована и передана инфанте как нейтральному лицу, с условием, что по истечении срока перемирия ее возвратят Фридриху, пусть даже к этому времени мир между ним и императором не будет заключен^268. Когда же после неожиданного разрыва с Испанией Яков потребовал исполнения договора, инфанта предложила ему мирно вступить во владение Франкендейлом и даже пообещала гарнизону охранную грамоту для следования через Испанские Нидерланды. Однако между Нидерландами и Пфальцем находились имперские земли, а условия перехода через эти территории оговорены не были^269. Из-за этой уловки, которая наверняка не была бы пущена в ход, если бы дружеские отношения с Испанией сохранялись, пфальцграф окончательно лишился всех своих наследственных владений

ЭКСПЕДИЦИЯ МАНСФЕЛЬДА

Но английский народи воинственные советники Якова не пали духом Они по-прежнему были полны решимости отвоевать Пфальц — княжество, расположенное посреди Германии, находившееся в полной власти императора и герцога Баварского, окруженное могущественными врагами и лишенное всякого сообщения с Англией. На английскую службу приняли графа Мансфельда, посредством принудительного набора сформировали армию в двенадцать тысяч пехоты и две тысячи кавалерии. В ходе переговоров с Англией французский кабинет дал весьма обширные, хотя и выраженные в общих словах обещания: английские войска не только получат право свободного прохода через французскую территорию, но, кроме того, во время их марша к Пфальцу к ним присоединятся значительные подкрепления. В Англии все эти заверения были опрометчиво истолкованы как прямые обязательства. Войска под командованием Мансфельда погрузились на корабли в Дувре (декабрь), но, прибыв к Кале, обнаружили, что приказ об их допуске на французскую территорию еще не поступил. Проведя некоторое время в тщетном ожидании, они вынуждены были отплыть в сторону Зеландии, где также никто не позаботился принять надлежащие меры к их высадке; к тому же у Генеральных штатов вдруг возникли некоторые сомнения в связи с нехваткой провианта. Тем временем в английских войсках, так долго находившихся в невообразимой тесноте на маленьких судах, вспыхнула страшная эпидемия. Половина армии погибла, не успев сойти на берег, другая, ослабленная болезнями, показалась недостаточной для похода в Пфальц^270. Так завершилась эта плохо подготовленная и бесплодная экспедиция — единственное большое несчастье, постигшее Англию в мирное и благополучное правление Якова.

СМЕРТЬ КОРОЛЯ

Между тем царствование Якова близилось к своему концу. Вместе с миром, который так страстно любил и так успешно оберегал этот монарх, заканчивалась и его жизнь. Весной на него напала трехдневная лихорадка, а когда придворные, желая его ободрить, вспомнили поговорку о том, что в это время года подобная болезнь предвещает королям здоровье, Яков ответил, что слова эти относятся к молодым королям. После нескольких приступов он почувствовал крайнюю слабость и призвал к себе принца, которого умолял нежно любить супругу, но хранить постоянство в вере, защищать англиканскую церковь и не оставлять своими попечениями несчастное семейство пфальцграфа^271. Мужественно и благопристойно готовился он к своему последнему часу; умер Яков 27 марта в возрасте пятидесяти восьми лет. Англией он правил двадцать два года и несколько дней, шотландское царствование почти равнялось продолжительности его жизни. Во всей истории трудно найти царствование менее прославленное и, однако, более чистое и незапятнанное, чем правление Якова в обоих его королевствах.

ЕГО ХАРАКТЕР

Ни один правитель, столь же мягкий и непредприимчивый, как Яков, никогда не вызывал к себе в такой степени противоположного отношения — клеветы и лести, сатир и панегириков. Партии, возникшие в его эпоху, существуют и поныне, и они до сих пор спорят о его характере с таким жаром, какой бывает обычным лишь в дискуссиях о современных нам государях. Следует, впрочем, согласиться, что он действительно обладал многими добродетелями, но, пожалуй, ни одной из них — в чистом виде, свободном от примеси смежных пороков. Его щедрость граничила с расточительностью, ученость — с педантством, мирный нрав — с малодушием, ум — с пристрастием к мудреным тонкостям, дружелюбие — с легкомысленными увлечениями и ребяческой доверчивостью. Воображая, что он лишь отстаивает собственную власть, Яков, как мы, вероятно, вправе полагать, в иных своих действиях и во многих своих притязаниях отчасти покушался на вольности народа; пытаясь же с помощью строгого нейтралитета снискать благосклонность всех своих соседей, он не смог в полной мере сохранить уважение ни одного из них. Дарования его были обширными, но годились они скорее для рассуждений на общие темы, чем для практического руководства сложными делами; намерения его были благими, но полезными более в частной жизни, нежели в управлении государством. Непредставительный в своей наружности и неловкий в манерах, он не мог внушать особого почтения; пристрастный и неразборчивый в привязанностях, он не в силах был добиться всеобщей любви. Яков имел скорее безвольный характер, чем слабый ум; он смешон своим тщеславием, но не вызывает у нас ненависти, ибо оставался свободен от гордыни и высокомерия. В целом же о его характере можно сказать так: все его качества портила слабость и украшала гуманность. Политического мужества он был, конечно же, лишен, отсюда главным образом и проистекает невыгодное мнение о его личной храбрости, но, опираясь на всеобщий опыт, подобный способ умозаключения мы должны признать в высшей степени обманчивым.

Женат он был только один раз — на Анне Датской, женщине, ничем не знаменитой ни по своим добродетелям, ни по своим порокам(155), которая умерла 3 марта 1619 года в возрасте сорока четырех лет. Она любила пышные зрелища и дорогие развлечения, но в удовольствиях своих обнаруживала немного вкуса. Накануне ее смерти в небе видели большую комету, которую чернь сочла предвестником этого события; столько важности имеют в глазах простого народа даже самые непримечательные из владык, Яков оставил после себя единственного сына, Карла, которому было тогда двадцать пять, и единственную дочь, Елизавету, супругу курфюрста Пфальцского. Ей было двадцать девять. Только эти двое и остались из Шести его законных детей(156). Незаконных он не имел и никогда не обнаруживал даже малейшей склонности обзавестись любовницей(157).

Архиепископами Кентерберийскими в его царствование были: Витгифт, умер в 1604; Бэнкрофт (1610) и Эббот, переживший короля. Канцлеры: лорд Эллесмер, вышел в отставку в 1617; Бэкон — вначале хранитель печати, в 1619 назначен канцлером, в 1621 смещен: канцлером вместо него стал Уильямс, епископ Линкольнский. Лорды-казначеи: граф Дорсет, умер в 1609; граф Солсбери (1612); граф Суффолк, приговорен к штрафу и уволен за взятки в 1618; лорд Мандевиль, ушел в отставку в 1624; его сменил граф Мальборо. Лорды-адмиралы: граф Ноттингем, в отставке с 1618; граф, затем герцог Бекингем. Государственные секретари: сэр Ральф Уинвуд, Нэнтои, Кельверт, лорд Конвей, сэр Альбертус Мортон.

В палате лордов первого парламента его царствования насчитывалось семьдесят восемь светских пэров, в первом парламенте Карла их было девяносто семь. Следовательно, число новых пэров, созданных за этот период Яковом, превысило количество умерших на девятнадцать (158).

Палата общин в его первом парламенте состояла из четырехсот шестидесяти семи членов. Очевидно, четыре бурга стали вновь пользоваться своими парламентскими правами, которыми ранее пренебрегали. А так как в первом парламенте Карла было четыреста девяносто четыре члена, то отсюда можно сделать вывод, что Яков создал десять новых бургов.

ЦАРСТВОВАНИЕ ЯКОВА I. ПРИЛОЖЕНИЕ

Гражданская администрация Англии в этот период. — Церковное правление. — Нравы. — Финансы. — Армия. — Флот. — Торговля. — Промышленность. — Колонии. — Науки и искусства.

В этом месте стоит, пожалуй, остановиться, чтобы обозреть общее состояние королевства в отношении системы правления, нравов, финансов, армии, торговли, наук и искусств. Без верного представления об этом история не может быть поучительной, а часто становится непонятной.

ГРАЖДАНСКАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ АНГЛИИ(159)

Можно с уверенностью утверждать, что при восшествии на престол шотландской династии английская система правления являлась гораздо более деспотической, чем ныне, прерогатива была более широкой, а права подданных — не столь точно определенными и надежно гарантированными. Одного лишь существования судов Высокой комиссии и Звездной палаты, не говоря уже о прочем, было достаточно, чтобы поставить все королевство в полную зависимость от произвола государя.

Суд Высокой комиссии был учрежден Елизаветой в соответствии с парламентским актом, принятым в начале ее царствования; согласно этому акту решено было предоставить монарху широчайшие полномочия, чтобы во время великого религиозного переворота он мог пресекать и подавлять любое сопротивление. Все апелляции на решения нижестоящих церковных судов поступали в Высокую комиссию, и потому образ жизни и вероучение духовенства находились под ее непосредственным надзором Любое нарушение Акта о единообразии, любой отказ от официально установленных обрядов был подсуден этой комиссии и наказывался при Елизавете лишением сана, штрафом, конфискацией и тюремным заключением. Яков довольствовался более мягкой карой — лишением сана, к тому же не все нарушители подвергались ей со всей строгостью. Архиепископ Спотсвуд сообщает, что, как рассказывал ему спустя несколько лет после восшествия короля на престол примас англиканской церкви Бэнкрофт не более сорока пяти священников были отстранены от должности. Все католики также должны были нести кары этого суда в том случае, если они отправляли какие-либо обряды своей религии или посылали за границу детей и иных родственников, чтобы те получили образование, которого они не могли им дать в своей собственной стране. Папистских священников бросали в тюрьмы, а по закону их могли приговорить к смертной казни, хотя Елизавета редко обращалась к этой жестокой мере, Яков же — почти никогда. Одним словом, свобода совести, которую мы по всей справедливости так высоко ценим ныне, в ту пору безжалостно подавлялась, и во всем королевстве был дозволен только один культ — государственный. Любое устное или письменное слово, клонившееся к ереси или схизме, подлежало каре со стороны Высокой комиссии или любых трех ее членов; только они были вправе судить, какие выражения имеют подобную тенденцию, в действиях своих они опирались не на достоверные сведения, а на слухи, подозрения и собственное разумение. Они ввели особую присягу, обязывавшую вызванных в их суд лиц отвечать на любые вопросы. Всякого, кто отказывался давать эту присягу, пусть даже он вполне справедливо ссылался на то, что его таким образом принуждают свидетельствовать против самого себя или своего лучшего друга, карали тюремным заключением, — в общем, в Англии появился самый настоящий трибунал инквизиции, со всеми его ужасами и беззакониями. Комиссия получила полные дискреционные полномочия в отношении следствия, судебного разбирательства и приговора; лишь ее право назначать телесные наказания было ограничено — ограничено грамотой монарха, учредившей этот суд, но не актом парламента, предоставившим соответствующую власть монарху. Ввиду неясности границ между церковными и гражданскими делами Высокая комиссия вела процессы по всем обвинениям в прелюбодеянии и кровосмешении, она же рассматривала все жалобы жен на своих мужей^272. По сходным причинам в ее ведение могли передаваться любые дела, касавшиеся совести, иначе говоря — все дела без исключений.

Существовала, однако, серьезная причина, по которой король не слишком стремился злоупотреблять юрисдикцией этого суда; Звездная палата обладала теми же полномочиями в гражданских дедах, а методы ее судопроизводства, не ограниченные никакими нормами, были столь же произвольными. История данного органа восходит к глубокой старине^273, хотя, как утверждается, впервые огромную юрисдикцию предоставил ему Генрих VII. Впрочем, надо признать, что властью он обладал во все времена, причем сфера его компетенции никогда не была точно определенной, а формы судопроизводства никогда не подчинялись какому-либо закону или статуту,

В настоящей истории мы уже упоминали (и еще не однажды будем иметь случай упомянуть) о праве короля делать изъятия из законов, заключать в тюрьму, требовать займы^274 и добровольные пожертвования, устраивать принудительные рекрутские наборы, размещать на постой солдат, изменять величину таможенных пошлин и учреждать монополии.

Нужно признать, что эти полномочия если не прямо противоречат принципам любого свободного правления, то, по крайней мере, угрожают свободе при монархической конституции, где к государю должно относиться с неизменной бдительностью и недоверием и где ему никогда не следует предоставлять какой-либо дискреционной власти, способной затронуть личную свободу и собственность подданных. Но английские короли пользовались этими правами почти постоянно; если же по какой-либо причине государь был вынужден на словах подчиняться принятым против них законам, то на практике он всякий раз избегал их действия и возвращался к прежнему деспотическому правлению. До восшествия на престол Якова, т. е. в продолжение почти трех столетий, власть короля во всех этих пунктах никогда не подвергалась сомнению.

Можно также отметить, что общие воззрения той эпохи были чрезвычайно благоприятными для монархии, поскольку приписывали ей почти абсолютный и неограниченный, священный и непреложный авторитет.

Созывы парламента были столь случайными, а его сессии по сравнению с каникулами столь непродолжительными, что когда люди обращали свои взоры вверх в поисках высшей власти, они могли видеть лишь короля как единственного постоянного магистрата, облеченного всем величием и авторитетом государства. Кроме того, из-за крайней уступчивости, которую в течение столь долгого времени проявляли парламенты, авторитет этих собраний, равно как и интерес к их деятельности, чрезвычайно упал, а поскольку все примеры сопротивления королевской прерогативе приходилось искать в далеком прошлом, то они оставались неизвестными для многих и обладали меньшим весом даже для тех, кто был о них хорошо осведомлен. К тому же в прежние эпохи эти вспышки свободолюбия сопровождались обыкновенно столькими насилиями, беспорядками, потрясениями и гражданскими междоусобицами, что для мыслящей части нации они являли зрелище не слишком привлекательное, не вызывавшее особого желания эти мрачные сцены воскресить. По этим причинам английская система правления была в представлении большинства чистой и несмешанной монархией, народные же собрания считались всего лишь неким орнаментом здания, который ни в коей мере не является необходимым для его существования и бытия^275. Законоведы изображали прерогативы короны как нечто действительное и прочное, подобное тем вечным сущностям схоластиков, которые никакое время и никакая сила не могут изменить. Богословы же призывали на помощь высшую, религиозную санкцию, предполагая, что небесный монарх всячески стремится поддержать авторитет своего земного наместника. И хотя нередко говорят, что эти доктрины более открыто проповедовались и более энергично насаждались именно в эпоху Стюартов, придумали их в другие времена, при Стюартах же двор лишь обнаружил, что нуждается в них сильнее, чем прежде, поскольку пуританская партия начала тогда распространять противоположные учения^276.

Под влиянием столь возвышенного понятия о королевской власти многие считали, что, помимо прав, основанных на прецедентах, прерогатива обладает неистощимым запасом скрытых полномочий, каковые всегда могут быть использованы в случае крайней необходимости. Необходимость — если это необходимость действительная — превозмогает любые законы и ограничения при любой системе правления, однако в Англии считалось, что соображения выгоды и интереса сами по себе оправдывают любой чрезвычайный акт королевской власти и обязывают народ ему подчиняться. Отсюда — требование безусловного повиновения прокламациям, которое встречаем мы во все эпохи английской истории, и если Яков навлек на себя осуждение своими указами, то лишь потому, что слишком часто их издавал в то время, когда к ним уже перестали относиться с прежним почтением, а вовсе не оттого, что он якобы первым себе присвоил или необыкновенно расширил данное полномочие. О том, каких правил держался он в подобных случаях, можно судить по следующему характерному эпизоду.

Королева Елизавета назначила комиссию для инспекции тюрем, предоставив ей полное право, действуя по собственному усмотрению, улаживать любые споры между заключенными и кредиторами, частично погашать долги и освобождать тех должников, которых она сочтет честными и несостоятельными. Ввиду неопределенности и неясности английской конституции у многих возникло подозрение, что данная комиссия противозаконна, в подобном свете ее деятельность и представили Якову. По этой причине король не продлевал ее полномочий вплоть до пятнадцатого года своего царствования, когда жалобы на совершаемые в тюрьмах злоупотребления стали столь громкими, что он счел своим долгом, отложив всякие сомнения, назначить новых членов комиссии, наделив их той же дискреционной властью, которую когда-то предоставила им Елизавета^277.

В целом мы приходим к выводу, что по воцарении дома Стюартов английский монарх обладал весьма обширной властью — властью, по всеобщему убеждению, не имеющей ясных границ и, по убеждению некоторых, подобных в принципе границ не допускающей. При этом, однако, власть монарха опиралась лишь на мнение народа, которое определяли старинные примеры и прецеденты; ни деньги, ни сила оружия ее не поддерживали. И потому не следует удивляться, если государи этой династии так ревниво оберегали свою прерогативу: Стюарты чувствовали, что, лишившись подобных прав или притязаний, они утратят всякую возможность поддерживать свое достоинство или обеспечивать исполнение законов. Вследствие позднейших перемен права и свободы частных лиц стали более полными, прочными и совершенными, тогда как права и свободы общества в целом — более сомнительными и ненадежными. А потому кажется бесспорной, хотя, может быть, и печальной истиной, что при любом государственном устройстве высший магистрат, для того чтобы исполнять законы и поддерживать собственную власть, должен располагать либо обширными доходами и значительной военной силой, либо не имеющими четких пределов полномочиями.

ЦЕРКОВНОЕ ПРАВЛЕНИЕ

Мы уже так часто имели случай указывать на господствовавший в ту эпоху фанатизм, что нам не приходится искать какой-либо терпимости в отношениях между различными сектами. В этот период двух ариан сожгли на костре как еретиков, и с начала Реформации ни одно царствование не было свободно от подобных жестокостей, Стоу сообщает, что уже на месте казни упомянутым арианам предлагали помилование, если они отрекутся от своих мнений. Какого-то сумасшедшего, называвшего себя Святым Духом, приговорили к той же каре без всякого снисхождения к его безумию. С каждого, кто не посещал службу в государственной церкви, могли по закону взыскивать по двадцать фунтов ежемесячно. Правда, в этом суровом законе имелась смягчающая статья: сумма штрафа не должна была превышать двух третей годового дохода. Елизавета имела обыкновение не взимать этот штраф несколько лет подряд, а затем взыскивать всю накопившуюся сумму, обрекая таким образом на полное разорение тех католиков, которые навлекли на себя ее гнев. В этом отношении, как и во всех прочих, Яков был более гуманным правителем.

Пуритане в ту эпоху представляли собой секту, которая таилась в лоне официальной церкви, однако не притязала на особую организацию или культ(169): любая попытка подобного рода была бы сочтена всеми чудовищным преступлением. И если бы король обнаружил склонность к полной терпимости, позволив пуританам — наряду с прочими сектами(170) — исповедовать отдельную религию, то, насколько можно судить по общему духу времени, сама же пуританская секта наверняка стала бы его за это ненавидеть и презирать, упрекая в непростительном равнодушии и холодности к делу религии. Пуритане утверждали, что только они составляют «чистую церковь», что их учения и культ следует признать официально и что никакие другие секты допускаться не должны. А потому позволительно усомниться в том, что тогдашнее правительство заслуживает определения «гонителей» в отношении пуритан. Правда, некоторые священники, отказывавшиеся соблюдать узаконенные обряды, лишались приходов, а в царствование Елизаветы подвергались порой и иным карам, но может ли человек претендовать на должность или жалованье в какой-либо организации, если он не желает подчиняться общеизвестным и твердым ее правилам? Пуритан, однако, никогда не наказывали за принадлежность к особым конгрегациям: таковых в королевстве просто не существовало, и ни один протестант не притязал на право их учреждать. Величайшие поклонники пуританской секты сами осудили бы образ действий, который в ту эпоху буквально всеми — государственными мужами и духовными лицами, философами и фанатиками — считался губительным для гражданского общества. Даже такой выдающийся мыслитель, как лорд Бэкон, полагал, что единообразие в религии абсолютно необходимо для устойчивости системы правления и что предоставлять сектантам терпимость весьма опасно^278. И лишь обвинение католической религии в идолопоклонстве способно было оправдать в глазах самих пуритан тот раскол, который в папистских странах произвели гугеноты(171) и иные протестанты.

Во все времена, не вполне исключая даже эпохи Греции и Рима, религиозные секты, ереси и расколы считались чрезвычайно опасными, если не совершенно губительными для гражданского правления и рассматривались как источник всевозможных смут, заговоров и беззаконий^279. А потому высший магистрат брал на себя заботы по лечению этого недуга точно так же, как и любого иного, и, что вполне естественно, пытался с помощью жестоких законов уничтожить эти отдельные сообщества и покарать упорствующих нововводителей. Но после того как в теологических раздорах было пролито море крови, печальный опыт ясно доказал, что данная болезнь имеет совершенно особую природу: суровые лекарства лишь обостряют ее течение, еще быстрее распространяя ее по всему общественному организму. Отсюда (хотя и довольно поздно) возник парадоксальный принцип и благотворный обычай терпимости.

Свобода печатного слова была несовместима с господствовавшими тогда воззрениями и политическими принципами, а потому оставалась в ту эпоху совершенно неизвестной. Помимо использования двух грозных судебных органов, Звездной палаты и Высокой комиссии, наделенных неограниченными полномочиями, королева Елизавета употребляла свою власть, налагая на печать особые стеснения. Через Звездную палату, то есть по собственной воле и желанию, она издала указ, который позволял печатать книги только в Лондоне, Оксфорде и Кембридже^280, и еще один, воспрещавший под страхом суровых наказаний публиковать какие-либо книги или памфлеты, направленные против формы или смысла любого запрета или предписания, каковые содержатся либо будут содержаться в любом статуте или законе королевства, или в любом постановлении, изданном или принятом Ее Величеством или Тайным советом Ее Величества; а также против истинного смысла и цели любого запрещения, поручения или ордера на арест, скрепленного большой государственной печатью Англии^28^1. Те же взыскания Яков распространил и на ввоз подобных книг из-за границы^28^2. А впоследствии, чтобы сделать эти указы еще более действенными, он запретил печатать какие-либо книги без официального разрешения архиепископа Кентерберийского, архиепископа Йоркского, епископа Лондонского или вице-канцлера одного из университетов (либо назначенного ими лица)283.

Сравнивая различные системы современной теологии, мы можем отметить, что доктрина абсолютного предопределения всегда была теснейшим образом связана с особым духом религиозного фанатизма, ибо тем, кто причисляет себя к избранникам Божьим, доктрина эта обещает высочайшее торжество и несказанное блаженство, бесконечно возвышая их над остальным человечеством. Эти принципы разделяли все первые реформаторы, а также янсенисты(172), фанатическая секта во Франции, не говоря уже о магометанах(173) в Азии, которые всегда держались подобных воззрений. Когда же основанная Лютером церковь подчинилась власти епископов, прежняя экзальтация постепенно угасла, и люди смогли заметить, насколько это нелепо — полагать, будто Господь карает вечными муками за то, к чему он сам предопределил от века непреложным образом. Воспитанный в кальвинистской вере, король Яков держался в это время доктрины абсолютного предопределения(174), однако, будучи ревностным сторонником епископата, к концу царствования как-то незаметно пришел к покровительству более умеренной теологической системе Арминия(175). Таким образом, даже в столь выдающемся богослове дух религии взял верх над ее спекулятивными догмами, и вслед за королем весь клир постепенно отказался от строгих принципов абсолютного осуждения и безусловного предопределения Вначале эти новшества вызвали известный ропот, однако схоластические препирательства, тонувшие в неистовой ярости вспыхнувших затем партийных разногласий и гражданских войн, выглядели довольно жалко на фоне тех бурных споров о светской и церковной власти, которые волновали тогда нацию. А в эпоху Реставрации обнаружилось, что англиканская церковь, хотя и сохранившая прежние статьи символа веры(176), полностью изменила свои умозрительные доктрины и приняла теории, в большей мере соответствовавшие особенностям ее внутреннего устройства и культа, пусть даже мы и не в силах с точностью указать период, когда произошла эта перемена.

Нелишним, вероятно, будет упомянуть и о том, что король Яков, страстно желая оказать содействие успехам полемического богословия, основал в Челси специальную коллегию, двадцать членов коей должны были полностью себя посвятить делу опровержения папизма и пуританства^284. Между тем великий Бэкон, несмотря на все свои усилия, так и не смог добиться создания особого учреждения для развития натуральной философии, а общества, которое бы занималось очищением и упорядочением нашего языка, не существует и поныне. Единственный пример поддержки, которую английские монархи когда-либо оказывали тому, что имеет видимость науки и знания, это недолговечная коллегия короля Якова — заведение совершенно излишнее, если учесть злосчастную страсть к теологическим спорам, владевшую тогда всей нацией.

НРАВЫ

Нравы народа соответствовали монархической форме правления и не заключали в себе той странной смеси, которая ныне отличает Англию от всех прочих стран. Поразительные сочетания противоположных свойств — трудолюбия и распущенности, бережливости и мотовства, любезности и неотесанности, фанатизма и скептицизма — оставались тогда неизвестными. Прямодушие, искренность, скромность — только эти черты являются общими для наших современников и англичан той эпохи.

Тогда еще очень гордились своим происхождением, и именно достоинством и благородством манер джентри(177) и знать отличались от простого народа. Огромные богатства, приобретаемые благодаря коммерции, были более редкими, чем ныне, и еще не могли смешать все ранги и состояния, превратив деньги в главный источник различий между людьми. В обыденной жизни важную роль играл этикет, и лица высокопоставленные не терпели излишней фамильярности в обращении. Выгоды и преимущества, проистекающие из богатства, столь основательны и очевидны, что те, кто ими обладает, могут не страшиться тесного соприкосновения с людьми, стоящими ниже их, тогда как отличия, связанные с происхождением и знатностью, являются более внешними и воображаемыми, а потому быстро исчезают при близком знакомстве и общении.

Английские вельможи тратили свои состояния скорее на показную пышность и многочисленную свиту, чем на действительные жизненные удобства и истинные удовольствия. Графа Ноттингема в его испанском посольстве сопровождали пятьсот человек; граф Гертфорд, отправляясь с миссией в Брюссель, взял с собой триста дворян Как заметил лорд Бэкон, английская знать в его время окружала себя большим числом слуг, чем аристократия любой другой нации, за исключением, пожалуй, поляков^285.

Гражданские почести, занимающие ныне первое место, ценились тогда гораздо ниже воинской славы. Молодые дворяне и аристократы страстно желали отличиться на войне, а безумие дуэлей распространилось в ту эпоху шире, чем в любую предшествующую или последующую^286: именно такую форму принял рыцарский дух, коим прежде была столь знаменита английская нация.

Свобода общения между полами допускалась, но без всякой вольности и распущенности. Двор короля лишь в малой степени представлял собой исключение из этого правила. Сам Яков относился к женщинам скорее с отвращением и пренебрежением, а молодые придворные, столь милые его сердцу, не могли повлиять на прочно укоренившиеся нравы народа.

Первый паланкин, который когда-либо видели в Англии, появился в это царствование; пользовался им Бекингем — к великому возмущению народа, восклицавшего, что ближних своих герцог употребляет в роли бессловесных скотов.

Любовь к сельской жизни свойственна нынешним англичанам в большей степени, чем другим культурным нациям Европы, но в ту эпоху она была гораздо более характерна для всего сословия джентри. Развитие искусств и ремесел, вкус к удовольствиям и к тонким радостям общения едва начинали порождать склонность к городской жизни, более изысканной и цивилизованной. Этой перемене нравов король Яков противодействовал как только мог. Как сообщает лорд Бэкон, он имел обыкновение настойчиво требовать от сельских джентльменов, чтобы они покидали Лондон и отправлялись жить в свои поместья. А иногда он говорил им гак: Господа, в Лондоне вы подобны кораблям в море, которые совершено незаметны, зато в своих деревнях вы подобны кораблям на реке, представляющим весьма внушительное зрелище^287.

Порицаниями и уговорами он не ограничивался. Королева Елизавета, с неудовольствием наблюдая рост Лондона, особыми прокламациями запретила всякое новое строительство, а король Яков, обнаружив, что горожане не повинуются этим указам во всей точности, часто их возобновлял, хотя строгого их исполнения, судя по всему, добиться по-прежнему не удавалось. По примеру своей предшественницы он также неоднократно издавал прокламации с суровыми угрозами в адрес тех дворян, которые жили в Лондоне^288. Подобный образ действий противоречил политике всех государей, упорно стремившихся увеличить свою власть. Приманить знать ко двору монарха, вовлечь дворян в дорогие удовольствия или занятия, губительные для их состояния, усилить их зависимость от министров через присутствие в столице, ослабить их влияние в провинции через жизнь вдали от собственных поместий — таковы обычные приемы деспотических правительств. Но никаких замыслов расширить свою власть Яков, конечно же, не строил, а кроме того, он просто не имел необходимых средств, чтобы содержать великолепный двор и щедро жаловать многочисленную свиту из дворян и знати. Он также полагал, что, живя в тесном общении, они начинают лучше чувствовать собственную силу и, чего доброго, могут увлечься слишком дотошными изысканиями относительно государственных дел. Чтобы предотвратить подобное зло, он всячески стремился рассеять их по деревенским усадьбам, где, как он надеялся, они будут испытывать самую почтительную покорность к его власти и не смогут поддерживать друг друга так, как в городе. Вскоре, однако, обнаружились противоположные результаты. Богатства, накопленные во время их пребывания в родовых поместьях, принесли нм независимость, а влияние, приобретенное благодаря гостеприимству, дало им силу. Подчиняться двору они не желали, командовать ими не было никакой возможности, и таким образом менее чем за сорок лет английская система правления испытала полную и внезапную перемену.

Рост торговли и ремесел способствовал в предшествующие царствования раздроблению громадных богатств баронов, делавших их некогда столь грозными как для государя, так и для народа В результате дальнейших успехов коммерции и промышленности в правление Якова начали разоряться мелкие земельные собственники^289, и благодаря обоим этим процессам сила и влияние джентри, или того слоя дворянства, который был представлен в палате общин, значительно выросли, С появлением первых усовершенствований по части роскоши за них жадно ухватились дворяне более знатные, чьи состояния, ставившие их, казалось бы, выше всяких забот о бережливости или хотя бы о простой расчетливости, вскоре были расточены в дорогих удовольствиях. Наконец, подобные новшества стали доступны всем собственникам, и люди менее богатые (которые в то время нередко были особами весьма родовитыми), подражая тем, кто стоял на ступеньку выше, довели себя до полного оскудения. Их поместья шли на продажу, увеличивая богатства тех, кто располагал достаточными средствами для трат по модному образу жизни, но при этом проявлял известную заботу о рачительном ведении своего хозяйства.

Тогдашнее джентри было избавлено от любых расходов, за исключением тех, которые предписывались обычаями деревенского радушия. Постоянные налоги не взимались, войны не велись, не требовалось посещать двор, а на выборах не нужно было давать взятки или проявлять чрезмерную щедрость^290. И если счастье вообще доступно человеческой природе, то жизнь английского джентри при столь добром и милостивом государе могла бы, вероятно, заслужить это определение.

ФИНАНСЫ

Доходы короля, как они были заявлены в 1617 году, складывались из следующих источников^291: коронные земли(178) — 80 000 фунтов, таможенные пошлины и новые налоги — около 190 000 фунтов, опека и прочие источники, помимо льготных поставок для нужд двора, — 180 000 фунтов. Общая сумма составила 450 000 фунтов. Согласно тому же отчету, обычные расходы короля превысили указанную сумму на 36000 фунтов^292. Все дополнительные суммы, которые Яков получил благодаря субсидиям, займам, продаже земель и титулов баронета, денежным поступлениям от голландских штатов и от короля Франции, добровольным пожертвованиям(179) и т. д. достигли 2 200 000 фунтов, в том числе примерно 775 000 фунтов от продажи коронных земель. Дополнительные расходы короля составили 2 000 000 фунтов, не считая более чем 400 000 фунтов, выданных в виде подарков. В общем, мы находим здесь достаточное объяснение того, почему король, отчасти ввиду неизбежных трат, отчасти из-за недостатка экономии, уже в самом начале своего царствования так сильно запутался в долгах и испытывал огромные трудности с покрытием расходов по управлению.

Сбором пошлин занимались тогда откупщики, а не специальные правительственные комиссары(180). В самом деле, кажется вполне естественным, что, хотя второй метод и предпочтительнее, вначале всегда обращаются к первому. Когда речь идет об их личных интересах, люди находят сотню способов предотвратить мошенничества купцов; впоследствии государство может их учесть при установлении надлежащих правил для своих чиновников.

Таможенные пошлины должны были составлять пять процентов стоимости; взимались они как с ввозимых, так и с вывозимых товаров. Однако согласно дополнениям, сделанным Яковом, налог на отдельные предметы вывоза доходил до двадцати пяти процентов. Этот порядок, столь пагубный для промышленности, до сих пор действует во Франции, Испании и большинстве других стран. В 1604 году таможенные сборы дали 127 000 фунтов^293, к концу царствования они возросли до 190 000.

Обычный процент в это царствование равнялся десяти; в 1624 году он уменьшился до восьми. Столь высокая норма процента свидетельствует о громадных прибылях и о медленном развитии торговли.

Дополнительные ассигнования короне, утвержденные парламентом в продолжение всего царствования, не превысили 630 000 фунтов, что дает 30 000 фунтов ежегодно, если разделить эту сумму на 21 год. Я не включаю сюда 300 000 фунтов, которые предоставил королю последний парламент: эти средства поступили в распоряжение уполномоченных самого парламента, и расходы по испанской войне были более чем достаточными, чтобы их поглотить. В течение значительной части царствования Якова тяжелым бременем для него оставалось несчастное семейство пфальцграфа. Принято думать, что король не обладал бережливостью, которая бы соответствовала крайней скудости его доходов. Он, однако, не питал слабости ни к блестящим экипажам, ни к дорогой мебели, ни к роскошным яствам, ни к расточительным любовницам. Построенные им здания также не отличались пышностью и великолепием, хотя здесь следует упомянуть Банкетный дом(181) как архитектурный памятник, делающий честь его царствованию. Любимым его развлечением была охота, самое дешевое из удовольствий, которым предаются короли. В целом его траты являлись скорее следствием щедрости, нежели любви к роскошному образу жизни.

Рассказывают, что однажды, когда король стоял в окружении своих придворных, мимо него прошел слуга, нагруженный деньгами, которые он нес в казначейство. Король заметил, что Рич (впоследствии граф Голланд), один из его статных и миловидных фаворитов, что-то прошептал на ухо соседу. Осведомившись, Яков узнал, что Рич произнес следующие слова: «Сколько счастья принесли бы мне эти деньги!» Не колеблясь ни мгновения, Яков их ему подарил, хотя денег было 3000 фунтов. Он добавил; «Вы полагаете себя несказанно счастливым, получив столь крупную сумму, однако я еще более счастлив, ибо могу сделать приятное достойному человеку, которого люблю». Щедрость Якова объяснялась скорее его добродушным нравом или склонностью к легкомысленным причудам, нежели какими-либо разумными основаниями. Объектами ее становились те, кто умел угодить королю в часы безделья, а вовсе не лица, имевшие большие заслуги или обладавшие талантами и популярностью, вознаградив которые он мог бы укрепить свой авторитет в обществе.

Можно отметить, что тем самым преимуществом, которое когда-то, в период между упадком феодальной знати и возвышением общин, имела над народом корона, ныне обладал народ по отношению к короне. Государь уже лишился независимых источников дохода, благодаря которым он мог бы обойтись без регулярных субсидий парламента, но еще не приобрел средств на эти собрания влиять. Следствия подобного положения вещей, впервые обнаружившиеся с воцарением дома Стюартов, вскоре достигли высокой степени и продолжали обостряться при всех королях этой злосчастной династии.

Историки часто говорят о «субсидиях» и «пятнадцатых», но не сообщают нам с ясностью ни о величине этих налогов, ни о порядке их взимания. Очевидно, «пятнадцатая» соответствовала когда-то своему названию и означала пятнадцатую часть движимого имущества^294. Однако оценка его стоимости была произведена еще в царствование Эдуарда III(182) и с тех пор не уточнялась; каждый город платил особую неизменную сумму, которую его жители сами раскладывали между собой. Тот же налог в городах, имевших самоуправление, назывался «одной десятой», поскольку там он вначале составлял десятую часть движимости. Во всем королевстве «десятая» и «пятнадцатая» (или просто «пятнадцатая», как ее называли для краткости) давали примерно 29 000 фунтов^295. Размер субсидий, в отличие от «пятнадцатых», не был неизменным. В восьмой год правления Елизаветы он равнялся 120 000 фунтам, в сороковой год — не более чем 78 000 фунтов^296. Затем он упал до 70 000 фунтов и в дальнейшем неуклонно уменьшался^297. Причину этого несложно усмотреть в способе сбора данного налога. Из биллей о субсидиях явствует^298, что одну субсидию платили в графствах из расчета четыре шиллинга на фунт с земельных владений и два шиллинга восемь пенсов с движимости — довольно большой налог, если собирать его со всей строгостью. Но так обстояло дело лишь в первое время, а в царствование Якова платили не более двадцатой части этой суммы. Налог имел личный характер: человек платил его только в том графстве, где жил, даже если он владел собственностью в других графствах; оценка его имущества производилась весьма приблизительно, таким же выходило и обложение. Но чтобы сохранить какой-то порядок, было, кажется, принято учитывать итоги предшествующих оценок и облагать каждого теми суммами, какие обычно вносили его предки или же лица, чья собственность оценивалась примерно так же. Это в достаточной мере объясняет нам, почему субсидии не могли увеличиться, несмотря на огромный рост денежной массы и рентных платежей. Существовала, однако, и весьма очевидная причина их постоянного уменьшения, Частный интерес, как легко догадаться, всегда противоречил интересам короны, особенно в конце царствования Елизаветы, когда субсидии стали более многочисленными, а взимаемые суммы — более крупными. Хотя обычно оценщики принимали в расчет прежние данные, они не были обязаны соблюдать подобное правило и могли заново облагать любое лицо соответственно его нынешним доходам. Когда падали ренты или продавалась часть имущества, собственник непременно сообщал об этих потерях и добивался сокращения своей субсидии, если же ренты увеличивались или приобретались новые поместья, он держал это в тайне и платил не больше, чем прежде. А значит, каждое подобное изменение обращалось во вред короне, сама же корона не могла извлечь из них никакой пользы. И, что еще хуже, общие перемены в отношениях собственности были в ту эпоху невыгодными для короны. Мелкие собственники, т. е. лица с двадцатью фунтами дохода, постоянно разорялись, когда же их имущество приобретал собственник более крупный, его субсидии не увеличивались. Весь метод раскладки субсидий был столь неупорядоченным, что удивляться приходилось не тому, что поступления от данного налога постоянно уменьшались, а скорее тому, что он вообще что-либо приносил короне. В конце концов он стал в высшей степени неразумным и несправедливым, и парламент вынужден был преобразовать его в земельный налог.

Цены на зерно и другие товары первой необходимости были в это царствование не ниже, а скорее даже выше нынешних. Согласно прокламации короля Якова, учредившей государственные хранилища, комиссары короны получали право закупать для них зерно всякий раз, когда цены опускались ниже тридцати двух шиллингов за четверть пшеницы, восемнадцати — за рожь и шестнадцати — за ячмень^299. А значит, цены эти нужно считать низкими, хотя на наш теперешний взгляд они кажутся довольно высокими. В ту пору обычной пищей бедняков был ячменный хлеб^300. Самая качественная шерсть большую часть царствования Якова шла по тридцать три шиллинга за один mog (28 фунтов)301. В настоящее время ее цена не превышает двух третей этой суммы, хотя мы вправе допустить, что наш экспорт товаров из шерсти несколько увеличился. Благодаря успехам ремесел и промышленности изделия более тонкой работы также подешевели, несмотря на значительный рост денежной массы. У Шекспира хозяйка гостиницы говорит Фальстафу(183), что полотно для рубах, которые она ему покупает, стоит восемь шиллингов за ярд — высокая цена по нашим временам, даже если предположить (а это совершенно невероятно), что в ту пору самое лучшее полотно не уступало по качеству самому лучшему полотну, которое можно приобрести сегодня. Подобным же образом ярд бархата в середине царствования Елизаветы стоил двадцать два шиллинга. Из жизнеописания принца Генри^302 д-ра Берча явствует, что по контракту со своим мясником принц в течение года платил около четырех шиллингов за говядину и баранину, которые шли на стол его семейству. Следует далее учесть, что общей тенденцией эпохи, с которой ничего не могли поделать законы, было обращение пахотных земель в пастбища — бесспорное доказательство того, что последние приносили больше прибыли, а следовательно, что все сорта мяса и хлеба стоили дороже, чем ныне. Мы располагаем официально установленным прейскурантом на птицу и некоторые другие товары, относящимся к самому началу правления Карла I^303. Цены в нем довольно высокие: индюк — четыре шиллинга шесть пенсов, индюшка — три шиллинга, фазан — шесть шиллингов, фазанья курочка — пять шиллингов, куропатка — один шиллинг, гусь — два шиллинга, каплун — два шиллинга шесть пенсов, курица — шиллинг шесть пенсов, кролик — восемь пенсов, дюжина голубей — шесть шиллингов^304. Нужно помнить, что население современного Лондона превышает тогдашнее более чем в три раза — обстоятельство, которое весьма увеличивает цены на птицу и на все, что трудно доставлять издалека; мы уже не говорим о том, что установленные властями прейскуранты всегда имеют своей целью понизить, а не увеличить рыночные цены. Поставщикам провизии для флота правительство платило из расчета восьми пенсов в день на продовольствие каждого матроса в гавани и семи с половиной пенсов — в море^305, чего было бы вполне достаточно и в наше время. Основное различие в расходах между тогдашней и нынешней эпохами состоит в искусственных человеческих потребностях, с тех пор до крайности умножившихся. Таковы главные причины того, что доходы, которыми располагал Яков, значили в реальности больше, чем те же деньги сейчас, хотя разница здесь и не столь велика, как это обычно думают.

АРМИЯ

Английский народ был совершенно свободен от расходов на постоянную армию и от связанных с ней опасностей. Превознося свое божественное наместничество и похваляясь величием своей прерогативы, Яков располагал одним-единственным полком гвардии(184), который мог бы столь обширные притязания поддержать, — а это в достаточной мере доказывает, что он искренне верил в обоснованность своих претензий, или, по крайней мере, дает нам веские причины думать, что подобные претензии опирались на аргументы, в его время считавшиеся убедительными. Единственной защитой английского королевства служило ополчение (милиция графств), доходившее до ста шестидесяти тысяч человек^306. Судя по некоторым сведениям, в это царствование оно было в порядке^307. Город Лондон выписывал офицеров, успевших послужить за границей, которые занимались муштровкой частей милиции в Артиллерийском парке, — обычай, исчезнувший после 1588 года. Все графства Англии, соревнуясь с Лондоном, любили демонстрировать собственную милицию, хорошо вышколенную и снаряженную. Казалось, что одной лишь естественной склонности мужчин к воинским зрелищам и упражнениям достаточно, чтобы, без всякой заботы со стороны государя, возбуждать и поддерживать этот дух в любом народе. В то время даже мальчишки, подражая старшим, организовывали собственные роты, выбирали офицеров и устраивали учения, примеры которых они могли видеть ежедневно^303. В записке, составленной в начале следующего царствования, сэр Эдуард Гарвуд утверждает, что Англия так плохо обеспечена пригодными для армии лошадьми, что во всем королевстве едва ли можно посадить на коней две тысячи человек^309. К настоящему времени коневодство чрезвычайно усовершенствовалось, и почти все лошади, используемые за плугом, в телегах или экипажах, подошли бы для этой цели.

Беспорядки в Ирландии вынуждали Якова держать там войска и вводили его в немалые расходы. Рядовой пехотинец получал обыкновенно восемь пенсов в день, лейтенант — два шиллинга, прапорщик — полтора шиллинга^310. В ту эпоху европейские армии были не столь многочисленными, а рядовой состав вербовался из более высоких слоев населения, чем ныне, приближаясь в этом смысле к офицерскому.

В 1583 году в Англии был произведен общий смотр всех мужчин, годных к военной службе; таковых, согласно Рэли, оказалось один миллион сто семьдесят две тысячи человек^311. За точность этих расчетов поручиться нельзя, или, скорее, мы можем с основанием предположить, что они не вполне верны. Но если они близки к истине, то население Англии с тех пор заметно увеличилось. Громадным был рост Лондона как по числу жителей, так и по богатству и красоте. С 1600 года его население удваивалось каждые сорок лет^312, а значит, в 1680 году в Лондоне жило в четыре раза больше народу, чем в начале века. Лондон всегда был главным центром английской торговли и почти единственным местом в стране, где можно найти хорошее общество и изысканные развлечения. Привязанность англичан к сельской жизни делает провинциальные города не слишком привлекательными для джентри, и лишь соблазны столицы, усиленные тем обстоятельством, что она является резиденцией короля, а также местопребыванием парламента и всех судов справедливости, способны взять верх над пристрастием джентльменов к своим деревенским усадьбам.

В то время почти весь Лондон был деревянным и, несомненно, представлял собой зрелище во всех отношениях безобразное. Граф Эpaндeл(185)первым ввел в обычай строительство зданий из кирпича^313.

ФЛОТ

В эпоху Елизаветы английский военный флот считался весьма грозным, хотя состоял он всего лишь из тридцати трех кораблей (без учета полубаркасов)314, самые крупные из которых не могли бы сравниться с нашими кораблями четвертого класса(186). Рэли рекомендует не строить военных кораблей водоизмещением свыше шестисот тонн^315.

Король Яков не забывал о нуждах флота. За пять лет до 1623 года он построил десять новых кораблей, расходуя на морские силы по 50 000 фунтов в год, не считая корабельного леса, поставлявшегося из королевских владений на 36 000 фунтов в год^316. Самый большой корабль, когда-либо сходивший с английских верфей, был построен в это царствование. Водоизмещение его составляло всего лишь тысячу четыреста тонн, а вооружение — шестьдесят четыре пушки^317. Торговые суда в случае необходимости быстро превращались в военные. Английский флот, как утверждал в парламенте король, никогда еще не находился в столь превосходном состоянии^318.

ТОРГОВЛЯ

На каждой сессии парламента в это царствование мы встречаем горестные сетования по поводу упадка торговли и усиления папизма: столь свойственно людям жаловаться на свое время и испытывать вечную неудовлетворенность своим положением. Сам король был сбит с толку этими народными жалобами и никак не мог понять, почему же в стране нет денег, о чем ему без конца твердили в палате общин^319. Мы. однако, вправе думать, что ни в один предшествующий период английской истории не происходило более заметного роста всех выгод, характерных для процветающего народа, чем в царствование этого монарха. Не говоря уже о том, что мир, который он сохранял, сам по себе весьма благоприятствовал торговле и промышленности, Яков по своему характеру был склонен всячески поощрять мирные занятия, а поскольку коммерция находилась тогда еще в младенческом состоянии, то все усовершенствования в этой области должны были казаться тем более очевидными для любого человека, чей взор не был ослеплен мрачными предрассудками^320

Как явствует из отчета^321, который нам кажется весьма основательным и точным, общее количество моряков, служивших в торговом флоте, составляло тогда десять тысяч человек, что, вероятно, не превышает пятой части их нынешнего числа. По словам сэра Томаса Овербери. голландцы имели в три раза больше судов, чем англичане, однако их суда были меньше по тоннажу^322. Согласно подсчету сэра Уильяма Монсона, английский флот почти или даже вовсе не уступал голландскому^323, но это явное преувеличение. Голландцы в торговле с Англией использовали тогда шестьсот судов, англичане же в торговле с Голландией — всего лишь шестьдесят^324.

ПРОМЫШЛЕННОСТЬ

Список производств, которыми славились тогда англичане, показался бы довольно жалким по сравнению с теми, которые процветают в Англии ныне. Почти все сложные и тонкие виды промышленности существовали лишь за границей, преимущественно в Италии и Нидерландах. Единственными отраслями, в которых выделялись англичане, были строительство судов и литье железных пушек. Кажется, только в Англии владели секретом последнего, и каждый парламент громко возмущался тем, что английские орудия вывозятся из страны.

Девять десятых английской торговли составляли изделия из шерсти^325. Правда, экспортировать шерсть дозволялось лишь до девятнадцатого года царствования Якова, когда ее вывоз был запрещен особой прокламацией хотя указ этот никогда строго не исполнялся. Сукно вывозилось по большей части необработанное; окрашивали и отделывали его голландцы. получавшие на этом производстве, как утверждают, до 700000 фунтов в год^32^6. Королевская прокламация, запрещавшая вывоз сукна в таком виде, из-за отказа голландцев покупать отделанные сукна приносила в течение года весьма скверные результаты и вызвала громкий ропот; в конце концов король отменил эту меру, на которую нация жаловалась как на верх безрассудства. Кажется, она и в самом деле была преждевременной.

Даже на родине английское тонкое сукно ценились столь низко, что король вынужден был прибегать к особым уловкам, чтобы заставить светских людей его носить^327. Производство тонкого белья оставалось в Англии совершенно неизвестным^328.

Благодаря своему патенту компания «купцов-авантюристов» обладала монопольным правом на вывоз шерстяных изделий, хотя это был основной предмет английской торговли. Предпринятая в царствование Елизаветы попытка сделать этот важный вид коммерции общедоступным сопровождалась в течение некоторого времени отрицательными результатами, так как «купцы-авантюристы»(189) сговорились прекратить всякие закупки сукна, и королева немедленно вернула им патент.

Беспочвенная боязнь подобных последствий держала нацию в рабстве у этих монопольных компаний, так сильно стеснявших все отрасли торговли и промышленности. Правда, в третий год царствования Якова парламент аннулировал патент Испанской компании(190), и торговля с Испанией, поначалу весьма незначительная, быстро стала по своему объему самой важной в королевстве Как ни странно, парламент не вдохновился данным обстоятельством и не упразднил все прочие монопольные компании; он лишь обязал их расширить свой состав и облегчить прием новых пайщиков.

В 1622 году Яков учредил торговую палату^329. Одной из причин этой меры названы в королевском указе слишком низкие цены на шерсть, порождавшие жалобы на упадок шерстяного производства. Вероятнее все же, что к падению цен привел рост количества шерсти на рынке. Король также поручил членам палаты исследовать и выяснить вопрос, не окажутся ли полезными для нации более широкая свобода торговли и отмена всех ограничений, связанных с монопольными компаниями. В ту пору англичан сковывали их собственные предрассудки, и король справедливо опасался идти на столь смелый шаг, последствия которого невозможно было предугадать. Членам палаты рекомендовалось также подготовить навигационный акт (сходный по своей сути со знаменитым актом, принятым впоследствии парламентом Республики). Во всем образе действий данной комиссии с ясностью обнаруживаются неограниченные полномочия, которые имел тогда обыкновение произвольно присваивать себе Тайный совет.

Для производства шелка в Англии прежде не существовало возможностей, однако по распоряжению Якова в стране начали сажать шелковицу и разводить тутовый шелкопряд^330. Успеху этого проекта, кажется, не слишком способствует климат. Значительно увеличились в это царствование насаждения хмеля.

Считается, что примерно в это время была открыта Гренландия; китовый промысел велся там с большим успехом, однако трудолюбие и ловкость голландцев, несмотря на все противодействие, вскоре лишили англичан этого источника доходов. Была основана компания для открытия Северо-Западного пролива(191), и ради этой цели было предпринято немало попыток, оказавшихся бесплодными. В столь благородных проектах не следует отчаиваться до тех пор, пока абсолютная невозможность успеха не будет доказана с полной очевидностью.

Путь в Ост-Индию открылся для англичан в царствование Елизаветы(192), но прочные торговые связи с этими землями были установлены лишь при Якове, когда Ост-Индская компания получила новый патент, увеличила свои капиталы до 1 500 000 фунтов^331 и снарядила для этого предприятия несколько судов. В 1609 году компания построила корабль водоизмещением в тысячу двести тонн — самое крупное торговое судно, которое когда-либо знала Англия. Судьба корабля оказалась печальной: он потерпел крушение и затонул. В 1611 году большой корабль Ост-Индской компании (вместе с полубаркасом) участвовал в пяти столкновениях с португальской эскадрой, одержав полную победу над значительно превосходящими силами. В последующие годы голландская Ост-Индская компания совершила немало несправедливостей по отношению к англичанам, изгоняя английских купцов и разрушая их фактории, однако на эти насилия правительство Англии ответило в надлежащем духе. Эскадра под командованием графа Оксфорда^332 вышла в море, чтобы встретить возвращавшийся из Ост-Индии голландский флот. Противные ветры помешали Оксфорду добиться цели, и голландцы смогли ускользнуть. Спустя некоторое время вице-адмирал Мервин захватил корабль с богатым грузом, после чего голландцы согласились выплатить английской Ост-Индской компании 70 000 фунтов компенсации за понесенные ею убытки^333. Однако ни это соглашение, ни страх пред возмездием, ни дружба, существовавшая тогда между Англией и Соединенными провинциями, не могли обуздать алчность голландской компании и заставить ее вести себя справедливо по отношению к союзникам. Желая стать единственными хозяевами торговли пряностями, которую вели они тогда совместно с англичанами, голландцы присвоили себе юрисдикцию над английской факторией на острове Амбойна. под совершенно неправдоподобным п даже нелепым предлогом захватили всех торговцев вместе с их семьями и после самых бесчеловечных пыток предали их смерти. Эти печальные вести достигли Англии в тот момент, когда интриги фаворита и предрассудки подданных вынудили Якова разорвать с Испанией, и после нескольких бесплодных протестов ему пришлось смириться с оскорблением со стороны государства, союз с которым стал для него теперь необходимостью. Весьма характерно, что английская нация почти безропотно проглотила обиду, нанесенную ей протестантскими союзниками, — обиду, которая, не говоря уже об отвратительной жестокости самого поступка, была гораздо важнее с тонки зрения национальных интересов, чем все обиды со стороны Австрийского дома, за которые англичанам так не терпелось отомстить.

Общая сумма английского вывоза с рождества 1612 до рождества 1613 года исчислялась в 2 487 435 фунтов, сумма ввоза —- в 2 141 151 фунт, таким образом положительный баланс в пользу Англии составил 346 284 фунта^334. Однако в 1622 году вывоз равнялся 2 320 436 фунтам, а ввоз — 2 619 315, что дает отрицательный баланс в 298 879 фунтов^335. С 1619 года в королевстве было отчеканено монеты на сумму 4 779 314 фунтов^336 — доказательство того, что в целом торговый баланс складывался со значительным превышением в пользу Англии. Поскольку совокупный объем ежегодного ввоза и вывоза вырос почти до пяти миллионов, а таможенные пошлины никогда не давали более 200 000 фунтов в год (часть которых приходилась на потонный сбор), то отсюда следует, что введенные Яковом тарифы составляли в среднем менее одного шиллинга за фунт, а значит, по-прежнему оставались ниже, чем это предполагалось согласно первоначальному постановлению парламента. Ост-Индская компания обычно вывозила третью часть своих грузов в виде товаров^337. Одним из самых доходных видов коммерции была для Англии торговля с Турцией^338. По-видимому, в это царствование начали чеканить медные полпенни и фартинги^339. Лавочники вели розничную торговлю преимущественно посредством жетонов из свинца. Мелкие серебряные пенсы быстро терялись, и в это время их уже нельзя было нигде найти(193).

КОЛОНИИ

Царствование Якова более всего памятно основанием английских колоний в Америке, колоний, учрежденных на самых разумных принципах, которые были когда-либо известны какой-либо нации. Испанцы, первооткрыватели Нового Света, тотчас же завладели рудниками драгоценных металлов, обнаруженных ими в этих краях; очарованные громадными сокровищами, испанцы не устояли перед соблазном и в конце концов обезлюдили как свою собственную страну, так и страны, ими покоренные, прибавив еще один порок — лень — к алчности и варварской жестокости, коими отличались их конкистадоры в этих славных предприятиях. Между тем они совершенно пренебрегли изумительным побережьем от форта Св. Августина до острова Кейп-Бретон, которое лежит в зоне умеренного климата, орошается полноводными реками и может предоставить трудолюбивому земледельцу весьма плодородные почвы — правда, и ничего больше, кроме почв. Постепенно заселяемые прибывавшими из Англии бедными и нуждающимися людьми, которые, оставаясь на родине, не могли увеличить ни ее богатства, ни народонаселения, основанные в этой прибрежной полосе колонии способствовали развитию судоходства и подъему промышленности и даже, вероятно, умножали число жителей метрополии. Дух независимости, пробуждавшийся тогда в Англии, здесь засверкал в полном блеске, обретя новую силу в смелости и предприимчивости тех, кто, не желая мириться с монархией и государственной церковью, отправлялся искать свободу посреди этих диких пустынь.

Королева Елизавета лишь дала имя Виргинии(194), и после того как она основала там одну небольшую колонию, вскоре пришедшую в упадок, эта область была совершенно покинута англичанами. Но когда мир положил конец военным предприятиям против Испании, лишив честолюбивых людей надежд на то, что они и впредь смогут так же стремительно продвигаться к почестям и сокровищам, нация начала поддерживать мирные замыслы своего монарха и искать более надежные, хотя и не столь быстрые способы приобрести богатство и славу. В 1606 году город Ньюпорт вывел колонию и основал поселение, а учрежденная королевским патентом для этой цели в Лондоне и Бристоле компания ежегодно обеспечивала его провиантом, орудиями труда и новыми партиями поселенцев(195). Около 1609 года Аргал открыл более прямой и короткий путь в Виргинию; он отказался от маршрута прежних мореплавателей, которые сначала брали курс на юг к тропику, после чего, пользуясь пассатами, шли на запад, а затем поворачивали к северу и таким образом достигали английских поселений(196). В том же году в Виргинию отправились пятьсот человек во главе с сэром Томасом Гейтсом и сэром Джорджем Сомерсом. Корабль Сомерса попал в шторм и был занесен к Бермудским островам, где его команда основала поселение. Впоследствии управление английскими колониями перешло к лорду Делавэру(197), однако несмотря на все его усилия, подкрепленные денежной помощью со стороны Якова, а также средствами, вырученными от первой в стране лотереи, освоение этих краев сопровождалось такими трудностями, что из всех отправленных туда поселенцев к 1614 году в живых оставалось не более четырехсот человек. Обеспечив себя продуктами, необходимыми для поддержания жизни, новые плантаторы начали разводить табак, и Яков, несмотря на свою нелюбовь к этому растению, губительному, как он утверждал, и для здоровья, и для добрых нравов^340, разрешил колонистам ввозить его в Англию, запретив особой прокламацией импорт табака из Испании^341. Постепенно на этом континенте возникали новые колонии, давая новые имена тем местностям, где они появлялись, так что название Виргиния осталось лишь за первой заселенной англичанами территорией. В это царствование была также основана колония на острове Барбадос.

Мыслители, склонные к отвлеченным теориям, выдвигали тогда немало доводов против основания этих далеких колоний, предсказывая, что они, истощив население собственной метрополии, вскоре сбросят ее иго и учредят в Америке независимое правление, однако время доказало, что более основательных и справедливых взглядов держались те, кто всячески поощрял эти смелые и благородные предприятия. Благодаря мягкому правлению и сильному флоту Англия до сих пор сохраняет власть над своими колониями и способна сохранять ее еще в течение некоторого времени. А судоходство и коммерция получают от них столько выгоды, что, согласно подсчетам, более четверти английских судов используется ныне в торговле с американскими поселениями.

В старину земледелие в Англии было довольно примитивным. Столь часто упоминаемые историками резкие скачки от самых низких до самых высоких цен на зерно, а также громадные колебания его стоимости в разные годы в достаточной мере доказывают, что урожай тогда всецело зависел от погоды и что искусство еще ничего не сделало, чтобы защитить поля от ниспосылаемых небесами бедствий. При Якове важные усовершенствования были произведены в большинстве искусств, в том числе и в этом, самом полезном из всех. Книги и брошюры о сельском хозяйстве, написанные в ту эпоху, могли бы составить обширный каталог. Однако в отношении хлеба насущного страна по-прежнему зависела от чужеземцев, и хотя в наше время, несмотря на вероятный рост народонаселения, вывоз зерна составляет важную отрасль ее торговли, в тот период зерно регулярно ввозилось из Прибалтики и Франции; когда же закупки его вдруг прекращались, Англия испытывала самые тяжелые последствия. Сэр Уолтер Рэли в своих «Замечаниях» подсчитал, что на зерно тратилось до двух миллионов в год. Вывоз хлеба из Англии был разрешен лишь в пятый год царствования Елизаветы, и, как указывает Кэмден, с этого момента сельское хозяйство стало развиваться с новой силой и энергией.

Усилия, предпринятые королем Яковом, а точнее, всей нацией, для содействия торговле и промышленности, увенчались большим успехом, чем старания поощрить науки и словесность. Хотя этот век отнюдь не испытывал недостатка в выдающихся авторах, в целом тогда преобладал чрезвычайно дурной вкус, да и сам монарх был им заражен в немалой степени.

НАУКИ И ИСКУССТВА

В эпоху зарождения литературы у греков дух первых поэтов и ораторов отличался, как и следовало ожидать, изумительной простотой, которая, несмотря на сопутствующую ей порой грубоватость, столь удачно выражает подлинные движения природы и страстей, что проникнутые ею сочинения навсегда остаются драгоценными для сведущей части рода человеческого. Эффектные риторические фигуры, вычурные антитезы, неестественные образы, игра созвучиями — подобные ложные украшения не использовались древними авторами не потому, что те от них сознательно отказывались, а потому, что они едва ли приходили им на ум. Произведения их исполнены свободного и непринужденного чувства, хотя в то же время можно отметить, что посреди самой изящной простоты мысли и выражения мы порой с удивлением встречаем весьма скверные места, попавшие в текст как бы против воли автора, который не смог их отвергнуть, ибо не приобрел еще необходимой тонкости критического суждения^342. За эти суетные прикрасы жадно хватается дурной вкус, а иногда, пожалуй, и хороший — пока не пресытится ими вполне; в модных сочинениях они множатся с каждым днем, природа и здравый смысл оказываются в опале, вымученные искусственные украшения вызывают восторг, и в конце концов совершенная порча слога и языка открывает дорогу варварству и невежеству. Отсюда — азиатская манера, так далеко уклонившаяся от афинской ясности и простоты; отсюда же — заметная у многих римских авторов риторическая мишура, от которой не вполне свободен сам Цицерон и которая столь явно преобладает у Овидия, Сенеки, Лукана, Марциала и обоих Плиниев(201).

В начальный период возрождения словесности, пока вкус общества остается грубым и непросвещенным, этот ложный блеск очаровывает взоры, не оставляя места ни в поэзии, ни в красноречии для истинных красот здравой мысли и живого чувства. Господствующий дух этого времени прямо противоположен тому, который царил в древности, в эпоху возникновения искусств. Совершенно очевидно, что итальянские писатели, даже самые прославленные, не достигли надлежащей простоты мысли и слога; неестественные образы и пустая игра ума слишком явно преобладают у Петрарки, Тассо и Гварини(202). Период, в течение которого у итальянцев свободно развивалась литература, оказался столь кратким, что они едва ли могли исправить этот испорченный вкус.

Подобного упрека заслуживают и ранние французские авторы. Вуатюр, Бальзак и даже Корнель(203) были слишком неравнодушны к этим претенциозным украшениям, коих образы доставляли им в таком изобилии итальянцы, а также те из древних, кто менее всего отличался ясностью и простотой. И лишь совсем недавно благодаря размышлению и наблюдению у этого изящного народа наметился поворот к более естественному складу мысли и речи.

То же самое можно сказать и о первых английских авторах, творивших в царствования Елизаветы и Якова и даже в гораздо более поздние времена. Науки и искусства, возродившись на нашем острове, облеклись в те странные одеяния, которые носили они у греков и римлян в эпоху своего упадка, К тому же, и это можно счесть великим несчастьем, английские авторы обладали гением еще до того, как появилось у них сколько-нибудь вкуса, и потому как бы освятили и узаконили своим дарованием столь любимые ими неестественные обороты. Их уродливые образы и дикие выражения проникнуты, однако, такой силой духа, что создавшей их фантазией мы восхищаемся в такой же мере, в какой порицаем недостаток здравого суждения, из-за которого они не были отвергнуты. Тщательный критический разбор писателей той эпохи вышел бы за пределы наших намерений, однако краткая характеристика самых выдающихся, представленная с той же откровенностью, с какой трактует история о королях и министрах, кажется, не будет излишней. Возможно, господствующие национальные предрассудки сделают первый вид беспристрастия не вполне безопасным для автора

Если рассматривать Шекспира как ЧЕЛОВЕКА, родившегося в грубую эпоху, получившего самое низкое воспитание, не просвещенного знакомством с книгами и с миром, то его можно счесть чудом; если же взглянуть на него как на ПОЭТА, который призван доставлять истинное наслаждение публике умной и тонкой, то славословия в его адрес придется сильно умерить. Мы с грустью видим, что многочисленные неправильности и даже нелепости в его пьесах так часто обезображивают перемешанные с ними великолепные картины, исполненные страсти и истинного одушевления, и в то же время мы, пожалуй, еще сильнее восхищаемся этими красотами оттого, что встречаем их в окружении подобных уродств. Как бы по вдохновению Шекспир нередко улавливает и передает поразительную оригинальность чувства, свойственную необыкновенным характерам, однако спокойная точность мысли не дается ему никогда. Он изобилует сильными выражениями и живописными описаниями, но тщетно стали бы мы искать у него ясности и простоты поэтического слога. Совершенное незнание им всяких законов театрального искусства есть важный изъян, но поскольку задевает он скорее зрителя, нежели читателя, то мы можем простить его с большей легкостью, чем недостаток вкуса, который так часто дает о себе знать в его произведениях и лишь временами отступает перед яркими вспышками гениальности. Несомненно, он обладал огромным и плодовитым талантом, одинаково пригодным и к трагическому, и к комическому роду, и все же именно Шекспира следует приводить в доказательство того, сколь рискованно полагать, будто эти преимущества сами по себе позволяют достичь совершенства в изящных искусствах^343. И у нас может даже остаться сомнение, не преувеличиваем ли мы истинные размеры его гения, ведь уродливые и бесформенные тела часто кажутся более громадными, чем они есть на самом деле Умер он в 1616 году в возрасте пятидесяти трех лет.

Джонсон(205) обладал всей той эрудицией, которая отсутствовала у Шекспира, но был напрочь лишен таланта, коим обладал последний. Изящества и вкуса, правильности и гармонии им обоим недоставало в равной мере. Рабский подражатель древним, Джонсон перевел скверным английским языком прекрасные фрагменты греческих и римских авторов, нисколько не приспособив их к нравам своего века и своей страны. Заслуги Джонсона совершенно померкли перед достоинства ми Шекспира, чей грубый гений восторжествовал над грубым искусством его современника. С тех пор английский театр носит на себе сильнейший отпечаток духа и стиля Шекспира, и потому английская нация слышит от всех своих соседей упреки в варварстве, от которых в противном случае могли бы ее избавить ценные произведения в других родах знания и словесности Джонсон получал от короля пенсию в сто марок, впоследствии увеличенную Карлом до ста фунтов. Умер он в 1637 году в возрасте шестидесяти трех лет.

Ферфакс перевел Тассо(206) сделал это с изяществом, легкостью и вместе с тем точностью, для той эпохи воистину удивительными. Каждая строка оригинала верно предается соответствующей строкой перевода. Перевод Ариосто, выполненный Гаррингтоном(207) также не лишен достоинств. Жаль только, что упомянутые поэты старались копировать итальянскую строфу с ее многословием и однообразием, неприятными в больших произведениях. В остальном же они, как и их предшественник Спенсер(208), сильно способствовали тому, чтобы английский стих стал более чистым и изящным.

В сатирах Донна(209), если тщательно их рассмотреть, можно обнаружить кое-какие проблески мысли и искусства; их, однако, совершенно удушает и губит слог своей неуклюжей тяжеловесностью.

Если английская поэзия оставалась в ту эпоху столь необработанной и несовершенной, то можно с основанием предположить, что английская проза вызовет замечания еще более серьезные. Хотя, на первый взгляд, писать прозой легче, ибо это более естественный способ выражения, однако в действительности хорошая проза всегда оказывалась делом более трудным и встречалась реже, и едва ли в каком-либо языке существует хотя бы один пример того, чтобы проза сумела достичь известной высоты до усовершенствования поэтической речи и стихотворной техники. В царствование Якова английскую прозу сочиняли без особого почтения к правилам грамматики и с полным пренебрежением к изяществу и гармонии периода. Перегруженная латинскими цитатами и сентенциями, она ко всему прочему упорно копировала инверсии, которые в древних языках звучат сильно и красиво, однако совершенно противоречат духу английского. Я даже рискну предположить, что все неуклюжие фразы и тяжеловесные обороты, встречающиеся в старых книгах, объясняются главным образом неразвитым вкусом авторов и что разговорный язык двора Елизаветы или Якова немногим отличался от того, который слышим мы в хорошем обществе ныне. Отрывки выступлений, сохранившиеся в протоколах парламента, столь далекие по своему стилю от тщательно составленных речей, кажутся мне достаточным доказательством данного утверждения, к тому же мы располагаем многочисленными произведениями той эпохи, которые, будучи написаны лицами, не являвшимися профессиональными литераторами, сохраняют простоту и естественность тона и могут дать нам известное понятие о языке, на котором говорили светские люди. Упомяну, в частности, «Открытие» Джона Дэвиса, а также письма Трогмортона, Эссекса и Невила. «Жизнь кардинала Булей» Кавендиша, сочинения, оставшиеся после епископа Гардинера, и письмо Анны Болейн к королю (относящиеся к более раннему периоду) почти или вовсе не отличаются от современного языка(210).

Великую славу литературы нашего острова составлял в царствование Якова лорд Бэкон. Большая часть его трудов написана на латыни, хотя он не обладал изяществом слога ни на этом, ни на своем родном языке. Если принять в расчет разнообразие талантов, которые обнаружил Бэкон — публичный оратор, государственный деятель, остроумный собеседник, придворный, автор, философ, — то он по справедливости вызовет у нас глубокое восхищение Если же рассмотреть его лишь как писателя и философа — а именно с этой точки зрения подходим мы к нему сейчас, — то Бэкон, хотя и останется весьма значительной фигурой, все же уступит своему современнику Галилею(212) и даже, вероятно, Кеплеру(211). Бэкон указал со стороны путь к истинной философии, Галилеи же не только указал его другим, но и сам по нему далеко продвинулся Англичанин был несведущ в геометрии, флорентинец возродил эту науку, добился в ней выдающихся успехов и стал первым, кто применил ее (вместе с экспериментальным методом) в естественной философии Бэкон с крайним пренебрежением отверг систему Коперника (213). Галилей подкрепил ее новыми доказательствами, почерпнутыми как из разума, так и из чувств. Слог Бэкона жесток и тяжел, его остроумие, часто блестящее, все же нередко бывает вымученным, и, кажется, именно от него пошли все эти вычурные сравнения и заумные аллегории, столь характерные для английских писателей, между тем Галилей — автор легкий, живой, приятный, хотя порой несколько многословный. Однако Италия, не объединенная под общей властью и, вероятно, уже пресыщенная литературной славой, которой она обладала и в древности, и в новое время, слишком пренебрегает той славой, которой удостоилась она, породив столь великого мужа. Национальная гордость — чувство, преобладающее среди англичан, коему предаются они с великим удовольствием, — есть причина того, что всех своих знаменитых авторов, и среди прочих — Бэкона, англичане осыпают похвалами и славословиями, которые часто могут показаться чрезмерными и пристрастными Бэкон умер в 1626 году в возрасте шестидесяти пяти лет.

Если читателю «Истории» Рэли достанет терпения, чтобы пробраться через дебри иудейской и раввинской учености, составляющие добрую половину книги, то, дойдя до греков и римлян, он обнаружит, что усилия его не были напрасны Рэли — лучший образец того старинного слога, который так хочется возродить иным современным авторам. Он был обезглавлен в 1618 году, в возрасте шестидесяти шести лет.

«Историю королевы Елизаветы» Кэмдена(214) можно счесть хорошим сочинением как по форме, так и по содержанию. Она написана простым и ясным слогом, весьма редким в те времена, и с чувством уважения к истине. Не будет, вероятно, преувеличением сказать, что она принадлежит к числу лучших исторических трудов, когда-либо созданных в Англии Хорошо известно, что англичане не слишком блистали в этом роде литературы Кэмден умер в 1623 году в возрасте семидесяти трех лет

Самого же короля мы упомянем последним среди английских авторов, ибо, если рассматривать Якова как писателя, то это и будет его место. Можно с уверенностью утверждать, что посредственность литературных талантов Якова, вместе с решительной переменой во вкусах нации, является одной из причин того пренебрежения к его памяти, в котором иные партийные писатели нередко доходят до крайности. Замечательно, сколь отличным от нашего было отношение древних к словесности. Из двадцати первых римских императоров, от Цезаря до Севера(215), более половины были писателями, и хотя, вероятно, лишь немногие из них по-настоящему отличились на этом поприще, в похвалу им всегда отмечалось то обстоятельство, что они поддерживали литературу собственным примером. Не говоря уже о Германике и его дочери Агриппине(216), лицам, так близко стоявшим к трону, большинство классических авторов, чьи труды дошли до нас, занимали самое высокое положение в обществе. А поскольку всякое преимущество в человеческой жизни сопровождается каким-то неудобством, то перемену в воззрениях людей в данном вопросе можно, вероятно, объяснить открытием книгопечатания, которое сделало книги настолько распространенными, что они стали доступны даже весьма небогатым лицам.

Можно согласиться с тем, что Яков не был выдающимся автором, однако никоим образом нельзя утверждать, что он был писателем совершенно бесталанным. Всякий, кто прочтет его «Basilicon Doron» (особенно две последние книги), «Истинный закон свободных монархий», ответ кардиналу Перрону(217) и почти все его речи и послания к парламенту, признает, что он обладал немалыми дарованиями. Положим, Яков писал о ведьмах и привидениях — но кто в ту эпоху отрицал реальность этих воображаемых существ? Он сочинил комментарий к Апокалипсису и доказывал, что папа — антихрист, но разве нельзя подобный же упрек адресовать знаменитому Напиру и даже Ньютону(218) жившим в те времена, когда успехи познания были гораздо более значительными, чем в царствование Якова? От грубости суеверий данной эпохи можно перейти к ее невежеству, однако мы не вправе объявлять безумцем отдельного человека из-за того, что он разделял общие заблуждения своего народа, освященные видимостью религии.

Литературные труды обладают таким превосходством над всеми прочими занятиями, что даже тот, кто достиг на этом поприще весьма посредственного уровня, заслуживает предпочтения перед теми, кто добился самых выдающихся успехов в обычных профессиях. Спикер палаты общин — это, как правило, знаменитый юрист, и однако торжественную речь Его Величества в каждом парламенте его царствования непременно сочтут гораздо более замечательной, чем выступление спикера.

Следует признать, что все науки, подобно изящной словесности, находились тогда еще в младенчестве. Развитие истинных познаний тормозили схоластическая ученость и политическое богословие. В преамбуле к акту, в котором назначалось жалованье профессорам математики и астрономии в Оксфорде, сэр Генри Сэвил утверждал, что геометрия была в Англии почти совершенно заброшена и никому не известна^344. Наиболее разработанный род знаний составляло тогда изучение древних. Яков пригласил из Франции Казобона(219) прославившегося в этой области, и поощрил его ежегодной пенсией в 300 фунтов, а также высокими церковными должностями^345. Знаменитый Антонио ди Доминис, архиепископ Спалатро(220) и не последний из философов, также прибыл в Англию, доставив великое торжество нации, сумевшей обратить в свою веру столь важного паписта. Вскоре, однако, последовало разочарование: архиепископ, хотя и несколько продвинулся по духовному ведомству^346, не получил поощрения, сообразного его амбициям; он бежал в Италию, где и умер в тюрьме.

Глава VI

КАРЛ I

Парламент в Вестминстере. — Парламент в Оксфорде. — Морская экспедиция против Испании. — Второй парламент. — Обвинение Бекингема. — Незаконные меры двора. — Война с Францией. — Экспедиция на остров Ре.

ПАРЛАМЕНТ В ВЕСТМИНСТЕРЕ

Приняв в свои руки бразды правления (27 марта), Карл тотчас же выказал горячее желание собрать высший совет нации и, чтобы не терять времени, готов был созвать тот самый парламент, который заседал при его отце, а теперь находился на каникулах. Однако ему было указано, что подобная мера покажется необычной, и потому он издал распоряжение о созыве 7 мая нового парламента. Ввиду приезда в Англию принцессы Генриетты король вынужден был (не без сожаления) несколько раз переносить его открытие, пока, наконец, 18 июня парламент не собрался в Вестминстере и не приступил к работе. Молодой государь, неопытный и наивный, считал совершенно искренними все те похвалы и ласки, коими его так щедро осыпали тогда, когда он энергично добивался разрыва с Австрийским домом. Король сильно нуждался в средствах и с нетерпением ожидал той минуты, когда он сможет получить бесспорные доказательства преданности своих послушных долгу подданных. Его речь к парламенту была исполнена простодушия и сердечности. Он весьма бегло упомянул о тех причинах, которые имелись у него для постановки вопроса о субсидиях^347. Он не стал прибегать к интригам, чтобы повлиять на итоги голосования. Он даже не позволил должностным лицам короны, имевшим места в палате, называть какую-либо определенную сумму, на которую он мог бы рассчитывать. Твердо убежденный в любви общин, король решил, что их щедрый дар должен быть всецело их собственным деянием, которого не просят и не требуют, иначе говоря — истинным плодом безусловного доверия и глубокого почтения к его особе.

Итак, палата общин занялась вопросом об ассигнованиях королю. Общины знали, что все средства, предоставленные последним парламентом, ушли на сухопутные и морские вооружения и что на эти цели уже была истрачена немалая часть будущих доходов короны. Им было небезызвестно, что Карл обременен крупными долгами, которые сделал его отец, бравший взаймы как у собственных подданных, так и у чужеземных государей. Они узнали на опыте, что государственных доходов едва хватает на то, чтобы поддержать достоинство короны даже при обычном уровне расходов на управление. Они понимали, что нынешняя война стала результатом их собственных настойчивых просьб и требований, и помнили о своем торжественном обязательстве поддержать государя в этом деле. Они уже постигли, сколь трудны военные предприятия, направленные против всего Австрийского дома — короля Испании, располагавшего более крупными средствами и обширными владениями, чем любой другой государь Европы, и императора Фердинанда, до сих пор самого удачливого монарха эпохи, который усмирил Германию, изумив ее быстротой своих побед. Они видели, что английскому мечу придется немало потрудиться и что нужно будет вести энергичную наступательную войну против этих могущественных властителей, прежде чем они согласятся возвратить княжество, которое они уже совершенно себе подчинили и которое, будучи со всех сторон окружено прочими их владениями, находилось теперь под их полным контролем.

И вот, для того чтобы обеспечить осуществление всех этих важных и обширных планов, чтобы исполнить первую просьбу своего молодого короля, чтобы доказать, сколь живо чувствует она великие царственные достоинства Карла и особенно его бережливость, палата общин, руководимая самыми мудрыми и опытными сенаторами, когда-либо украшавшими собой Англию, сочла нужным выделить королю две субсидии, составившие в общей сложности 112 000 фунтов^343.

Этот шаг, в котором заметна скорее жестокая насмешка над Карлом, нежели сколько-нибудь серьезное желание ему помочь, кажется, если рассмотреть его во всех деталях, поразительным, и потому естественным образом приковывает наше внимание, побуждая разобраться в причинах поступка, беспримерного в истории английского парламента. Столь многочисленное собрание, состоявшее из лиц, весьма несходных по своим характерам и взглядам, не могло, очевидно, действовать под влиянием общих мотивов, о подлинных же своих целях открыто заявили лишь немногие из его членов. А значит, мы приблизимся к истине, если перечислим все побуждения, которые могли у них возникнуть при тогдашних обстоятельствах.

Многими, несомненно, руководили злоба и недоброжелательство по отношению к герцогу Бекингему. Столь стремительное возвышение, столь щедрые — и так мало заслуженные — дары фортуны не могли не вызвать в обществе зависть, и хотя на известное время — пока казалось, что действиями своими герцог потакает страстям и предрассудкам англичан — злобное чувство утихло, сохранить любовь народа надолго он был не в силах. Над скромным Карлом Бекингем имел даже больше власти, чем над безвольным Яковом, и все правительственные меры принимались теперь лишь по его советам и указаниям. Пылкий и неистовый нрав заставлял герцога внезапно возносить на необыкновенную высоту своих льстецов и клевретов, а при малейшем поводе для недовольства столь же резко и стремительно сбрасывать их с вершины. Неумолимый в ненависти, непостоянный в дружбе, Бекингем смотрел на людей как на своих врагов либо опасался, что они ими вскоре станут. Всецело завладев доверием короля и сосредоточив в своем единственном лице важнейшие государственные должности, он держал теперь в своих жадных руках всю власть над страной.

Но как бы ни усиливали раздражение общин данные обстоятельства, нам не следует считать их единственными мотивами. Последний парламент Якова, посреди всех своих восторгов и ликований, предоставил королю средства, совершенно несоразмерные его просьбам и требованиям момента. А поскольку каждый из парламентов, избиравшихся в продолжение сорока лет, наследовал все страсти и принципы своих предшественников, то объяснять это упрямство нужно скорее состоянием королевства в течение всего указанного периода, нежели какими-либо особыми обстоятельствами, связанными с данным эпизодом.

В ту эпоху нация еще не привыкла нести бремя налогов и никогда не открывала по-настоящему свои кошельки в помощь монарху. Даже Елизавета, несмотря на всю свою энергию и бережливость, несмотря на неизбежные войны, в которые она была вовлечена, имела веские основания жаловаться на общины в этом пункте, и никогда ее власть, в прочих отношениях почти абсолютная, не могла вырвать у них необходимые средства. Мы видим, что людьми управляет во всем скорее привычка, нежели разум, и потому, хотя падение величины субсидий следовало считать убытком для короля, парламент, подчиняясь обычаю, не желал в соответствующей пропорции увеличить их число.

Пуританская партия(221), пусть даже замаскированная, обладала немалым весом в стране, и многие вожди палаты общин втайне исповедовали непримиримые догмы этой секты. Все они ненавидели двор — как под влиянием принципов гражданской свободы, столь важных для их партии, так и по причине стеснений, которые терпели они со стороны англиканской иерархии. Чтобы обрести опору перед лицом немилости Якова, Бекингем стал изображать себя сторонником народных интересов и вошел в сговор с пуританами, однако впоследствии, убедившись в доверии Карла, оставил эту партию и по этой причине вызывал у нее теперь тем большую ненависть и негодование. Религиозные идеи и стремления многих пуритан, если изложить их с ясностью, кажутся довольно-таки пустыми и нелепыми, но отсюда не следует, что разделяли их одни лишь глупые и недалекие люди. Иные из самых талантливых и образованных мужей, которых производила в ту пору английская нация, не могли обрести душевный покой только потому, что их принуждали слушать молитвы, возносимые к Божеству священником в белой льняной ризе.

Французское сватовство и статьи в пользу католиков, включенные, как подозревали многие, в брачный договор, также вызывали недовольство всей этой партии, хотя следует заметить, что брачный союз с французской короной в целом казался менее отвратительным для протестантов и менее желанным для католиков, чем замышлявшийся прежде соответствующий союз с Испанией, а потому встречен был скорее с удовлетворением, чем с досадой.

Ко всем этим причинам следует прибавить еще одну, и весьма существенную. Можно отметить, что палатой общин почти всецело управляла группа лиц, наделенных блестящими способностями и строивших весьма обширные планы, лиц, уже составивших тогда самую настоящую партию и связанных воедино как ясными и четкими целями, так и лишениями, которые в борьбе за эти цели некоторым из них пришлось претерпеть. Здесь можно назвать имена сэра Эдуарда Кока, сэра Эдвина Сэндиса, сэра Роберта Филипса, сэра Френсиса Сеймура(222), сэра Дадли Диггса, сэра Джона Элиота, сэра Томаса Уэнтворта(223), м-ра Селдена и м-ра Пима. Одушевленные пылкой ревностью к делу свободы, эти благородные патриоты с горечью взирали на неограниченную власть, присвоенную монархом, и теперь решили воспользоваться случаем, который предоставили им материальные затруднения короля, чтобы заключить его прерогативу в более разумные пределы. Хотя их предшественники, безрассудно подчинившиеся порядкам и прецедентам, выгодным для монархической власти, сумели все же сохранить жалкие остатки свободы, нынешние вожди палаты общин полагали, что если все эти притязания превратятся в систему и если их станут осуществлять методично, используя возросшие познания века, то сохранить хоть какую-то тень народного правления перед лицом столь громадных полномочий монарха будет уже совершенно невозможно. Нужно было сделать выбор: либо раз и навсегда отказаться от всех прав народа, либо оградить их бастионами более прочными и определенными, чем те, коими защищала их тогдашняя конституция. Оказавшись перед подобной альтернативой, столь смелые по своему духу и столь независимые по своим средствам люди долго колебаться не могли: они бесстрашно встали на сторону свободы и решили не давать денег своему нуждающемуся государю, не добившись вначале уступок в пользу гражданских вольностей. Цель эту они считали благородной и полезной, средства — законными и согласными с конституцией, ведь утверждать ассигнования или отказывать в них королю было несомненным правом общин. А поскольку все человеческие правления, и особенно смешанные, подвержены постоянным колебаниям, то, по мнению вождей парламента, для народных собраний было столь же естественным и допустимым пользоваться благоприятными обстоятельствами ради защиты интересов подданных, как для монарха — пользоваться ими для того, чтобы расширять собственную власть. Они радовались, видя, что король оказался вовлеченным в войну за границей, которая с каждым днем усиливала его зависимость от парламента, тогда как географическое положение королевства само по себе, даже без всяких военных приготовлений, в достаточной мере защищало его от любых иноземных вторжений. И, может быть, отчасти из-за подобных видов народные вожди так настойчиво добивались разрыва с Испанией: трудно поверить, будто религиозный пыл мог их всех ослепить настолько, чтобы в этом шаге они сумели разглядеть хоть какую-то необходимость или какие-либо надежды на успех.

Но сколь естественными ни казались бы эти взгляды для партии страны, не следует думать, будто те же мнения мог принять Карл. Сильнейшим образом расположенный в пользу герцога, которого, как он сам слышал, до небес превозносили в последнем парламенте, король был не в силах уразуметь причину столь резкой перемены в настроении общин. А когда война, которой они так упорно добивались, наконец началась, мгновенное охлаждение парламента к своему государю не могло не выглядеть чрезвычайно странно. Даже если бы он не подозревал ни о каких иных мотивах, отказ предоставить необходимые средства должен был в подобных обстоятельствах показаться королю жестоким и вероломным актом, но когда Карл понял, что шаг этот проистекает из стремления посягнуть на его полномочия, он счел эти притязания преступными и изменническими. Высокое понятие о власти монарха, чрезвычайно распространенное в ту эпоху и казавшееся столь убедительным из-за двусмысленной природы английской конституции, прочно укрепилось в сознании Карла, и каким бы сдержанным и мягким ни был он по своему характеру, естественные и ничем не устранимые мотивы себялюбия, вместе с прецедентами из недавней истории, единогласно свидетельствовавшими s пользу прерогативы, заставляли короля считать свои политические принципы абсолютно истинными и неопровержимыми. Даже в старинных законах и конституции он видел скорее некие общие линии, с которыми должны сообразовываться его действия, нежели барьеры, призванные противостоять его власти, а потому тайный сговор с целью воздвигнуть новые бастионы, ограничивающие его полномочия, казался ему чем-то очень близким к подстрекательству и мятежу. Сей умысел был в глазах короля столь диким и ужасным, что он, видимо, даже не пожелал открыто вменить его в вину общинам, и хотя Карлу пришлось отложить заседания парламента (11 июля) по причине свирепствовавшей тогда в Лондоне чумы(224) вскоре он вновь собрал парламент в Оксфорде (I августа) и сделал еще одну попытку вытребовать столь необходимые ему средства.

ПАРЛАМЕНТ В ОКСФОРДЕ

На сей раз Карлу пришлось отступить от деликатной сдержанности, которой держался он прежде. Лично или через своих министров он вошел в подробные разъяснения касательно союзов, им заключенных, и военных операций, им задуманных^349. Он сообщил парламенту, что обещанием субсидий ему удалось привлечь к участию в войне короля Дании; что этот монарх намерен вступить на территорию Германии с севера и призвать к оружию князей, с нетерпением ожидающих возможности выступить на защиту имперских свобод; что Мансфельд обязался проникнуть с английской армией в Пфальц и поднять членов Евангелической Унии; что следует оказать помощь Нидерландам в их неравной борьбе с Испанией, что на все эти цели, согласно подсчетам, нужно не менее 700 000 фунтов в год; что содержание флота и оборона Ирландии требуют еще 400 000 фунтов ежегодно; что сам он уже истратил на государственные нужды все свои нынешние и будущие доходы, и теперь у него едва хватает средств на пропитание собственного семейства^350; что при восшествии на престол он унаследовал долг в 300 000 фунтов, сделанный его отцом ради поддержки пфальцграфа; что сам он, будучи еще принцем Уэльским, несмотря на великую свою бережливость, делал долги, составившие 70 000 фунтов, которые были полностью израсходованы на армию и флот. Упомянув все эти обстоятельства, король снизошел до прямых упрашиваний. Он сказал, что это — первая просьба, с которой он когда-либо обращался к парламенту; что сам он еще молод и только начинает царствовать и что если сейчас он встретит доброе расположение и верноподданническое послушание, то это внушит ему любовь к парламенту и навсегда сохранит полное согласие между ним и его народом^351.

Общины остались глухи к этим доводам. Хотя предпринятые королем меры ввиду войны за границей, которой они сами беспрестанно требовали, были совершенно необходимы, парламент упорно отказывался выделить какие-либо дополнительные средства. Некоторые члены, расположенные в пользу двора, настаивали на том, чтобы к уже утвержденным суммам прибавить две «пятнадцатые», но даже в этой малости им было отказанo^352, хотя общины прекрасно знали, что армия и флот в Портсмуте испытывают жестокий недостаток в провианте и не получают жалованья и что Бекингем, адмирал и казначей флота, уже истратил на нужды морских сил около 100 000 фунтов в счет будущих парламентских ассигнований^353. Вдобавок к уже имевшимся мотивам для недовольства палата общин сделала одно открытие, которое, поскольку палате нужен был в сущности лишь предлог для отказа, вызвало у нее бурный гнев против двора и герцога Бекингема.

Когда Яков разорвал союз с Испанией и стал добиваться соглашения с Францией, он пообещал передать Людовику, совершенно лишенному военно-морских сил, один военный корабль и семь вооруженных купеческих судов. Французское правительство утверждало, что намерено использовать их против генуэзцев: последние были верными и полезными союзниками испанской монархии, и короли Англии и Франции смотрели на них, разумеется, очень косо. Когда же эти корабли прибыли по приказу Карла в Дьепп, возникло сильное подозрение, что их отправят против Ла-Рошели. Матросы воспылали гневом. Эта порода людей, в наше время совершенно невежественная в вопросах религии и вполне к ним равнодушная, тогда была всего лишь невежественной. Они составили протест Пеннингтону, своему начальнику, и, подписав свои имена в форме круга, чтобы он не смог установить зачинщиков, подложили бумагу под его молитвенник. Пеннингтон заявил, что скорее даст себя повесить в Англии за неповиновение, чем станет сражаться со своими братьями-протестантами во Франции. Вся эскадра тотчас же ушла в Англию. Там она получила от лорда-адмирала Бекингема новый приказ вернуться в Дьепп. Понимая, что одной лишь власти начальника окажется недостаточно для того, чтобы привести экипажи к повиновению, герцог употребил немало хитрых уловок, к тому же ему помог распространившийся тогда слух о мире, якобы заключенном между французским королем и гугенотами. Но, прибыв в Дьепп, моряки обнаружили, что их обманули. Сэр Фердинанд Горджес, капитан одного из кораблей, вырвался из Дьеппа и ушел в Англию. Все матросы и офицеры с остальных судов, несмотря на заманчивые предложения французов, тотчас же дезертировали. Только один канонир предпочел делу религии долг по отношению к королю; впоследствии он погиб у Ла-Рошели, заряжая орудие^354. То, что историки потрудились увековечить столь мелкий факт, показывает, с каким удовольствием восприняла нация это известие.

Когда палате общин стало известно об этих событиях, она обнаружила ту же преданность протестантской религии, что и английские матросы, а великое ее усердие подчинялось разуму и соображениям здравой политики не в большей мере, чем у этих последних. Парламент не принял в расчет, что король и герцог скорее всего сами были обмануты уловками французов; что никаких враждебных замыслов против гугенотов они не питали; что если бы даже дело обстояло иначе, их поступки можно было оправдать самыми очевидными и общепризнанными законами политики; что если мощь Испании действительно была столь громадной, как это воображали общины, то французский король как раз и был единственным государем, способным остановить ее дальнейший рост и поддержать европейское равновесие; что в настоящее время его по рукам и ногам связывали гугеноты, которые, имея многочисленные привилегии и даже собственные крепости, составляли государство в государстве; что в этот самый момент открытый и беспричинный мятеж подняли их вожди, которые, потерпев неудачу в каких-то придворных интригах, не преминули воспользоваться всегда имевшимся у них под рукой предлогом защиты религии, чтобы оправдать свой бунт; что голландское правительство, движимое политическими мотивами, уже отдало приказ эскадре из двадцати кораблей присоединиться к французскому флоту, действовавшему против Ла-Рошели^355, что испанский король, руководствуясь теми же соображениями, тайно помогал во Франции протестантам, и что все монархи во все времена приносили в делах иностранной политики собственную религию в жертву государственным интересам. Но эти очевидные доводы никакого действия не возымели парламент по-прежнему выражал бурное недовольство. Хотя ни малейших оснований жаловаться на французское правительство у гугенотов не было, общинам казалось, что гугеноты вправе рассчитывать на помощь Англии, как если бы они подняли оружие для защиты своих вольностей и своей веры от жестоких преследований со стороны католиков. Из этого и из многих других эпизодов с полной очевидностью явствует, что среди всех европейских наций именно британцы находились тогда (да и долгое время спустя) под самым сильным влиянием того религиозного духа, который скорее разжигает слепой фанатизм, чем способствует миру и взаимному благожелательству

По этому случаю общины возобновили свои вечные жалобы на рост папизма, который всегда был главным, а теперь стал единственным поводом для их недовольства^356. Они потребовали строгого исполнения законов против католиков и возмутились тем, что в последнее время несколько священников-папистов были помилованы^357. Они обрушились на Монтегю, одного из королевских капелланов, из-за опубликованной им недавно весьма умеренной по своему духу книги, в которой — к великому негодованию общин — он избавлял от вечных мук добродетельных католиков, равно как и прочих христиан^355. На все их демонстрации Карл дал милостивый и благосклонный ответ, но в глубине души он питал крайнее отвращение к этим жестоким мерам Будучи, из принципа и по склонности, убежденным протестантом, он, однако, не испытывал дикого ужаса перед папизмом, к тому же, полагал Карл, нация могла бы отнестись к религии своих предков с известной долей мягкости. Но те свободы, которыми католики пользуются ныне (хотя сейчас эта партия ведет себя гораздо более дерзко и решительно, чем при Стюартах), не входили в планы Карла и не соответствовали духу его века. Все, что он хотел, — это смягчить наиболее суровые законы против католиков, а обязательства короля в отношении Франции, хотя точного их исполнения никто не обещал и не ожидал, требовали от него известной терпимости. Но столь несчастливым был этот государь, что ни одна мера, предпринятая в течение его царствования, не приводила в итоге к более печальным и роковым последствиям

Бешеная ненависть к папизму являлась характернейшей чертой пуритан. Но палата общин обнаружила и другие несомненные признаки преобладания этой партии. Она ходатайствовала перед королем о восстановлении в должности опытных священников, которых заставили некогда замолчать по причине их несогласия с официальной обрядностью^359 Она также приняла законы о строгом соблюдении воскресенья, которое пуритане любили именовать субботой и которое они освящали самой мрачной и унылой праздностью^360. Следует отметить, что различные названия этого дня служили тогда общеизвестными символами разных партий.

Убедившись в том, что парламент твердо решил не давать ему денег и что щедр он будет лишь на пустые уверения в верноподданнических чувствах^361 или же на несносные жалобы, король воспользовался чумой^362, признаки которой начали обнаруживаться в Оксфорде, и под этим предлогом тотчас же его распустил. Завершив сессию парламента роспуском, а не отсрочкой, король достаточно ясно выразил свое недовольство его действиями.

МОРСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ ПРОТИВ ИСПАНИИ

Чтобы восполнить недостаток парламентских субсидий, король издал указы о принудительном займе у своих подданных^363 (12 августа). Выгоды, которые принесла эта мера, лишь в малой степени компенсировали вызванное ею негодование; как бы то ни было, с помощью этого и некоторых других средств король, хотя и с великим трудом, все-таки смог снарядить флот (1 октября). Он состоял из восьмидесяти больших и малых кораблей, на борту которых находилась армия в десять тысяч солдат. Командование было поручено сэру Эдуарду Сесилу, с недавних пор виконту Уимблдону(225). Он немедленно отплыл к Кадису и обнаружил в его бухте множество испанских судов с дорогими грузами. Сесил даже не попытался их атаковать либо сделал это совершенно бестолково. Войска высадились на берег, форт был взят, но когда недисциплинированные солдаты наткнулись на богатые склады вина, удержать их от бесчинств было уже невозможно. Дальнейшее пребывание на берегу казалось бессмысленным, солдат вновь посадили на корабли, и флот вышел в море наперехват испанским галеонам. Но поскольку матросов и солдат начала косить чума (ноябрь), пришлось оставить всякую надежду на эту добычу и возвратиться в Англию. В стране поднялся громкий ропот против двора, доверившего столь важный пост такому человеку, как Сесил, которого, хотя он и обладал обширным опытом, народ, судивший по исходу дела, счел бесталанным^364.

ВТОРОЙ ПАРЛАМЕНТ. 1626

Упустив столь богатый приз, Карл вынужден был вновь прибегнуть к помощи парламента. Хотя неудача экспедиции ослабила его авторитет и с каждым днем все очевиднее демонстрировала бессмысленность и неразумие испанской войны; хотя рост потребностей короля делал его все более зависимым от общин и все более беззащитным перед их посягательствами, Карл решил еще раз обратиться к этому обычному конституционному средству получить деньги. Возможно также, что он слишком понадеялся на одну маленькую политическую хитрость, которую пустил тогда в ход. Четырех популярных вождей общин — сэра Эдуарда Кока, сэра Роберта Филипса, сэра Томаса Уэнтворта и сэра Фрэнсиса Сеймура — он назначил шерифами графств, и хотя прежде этот пункт вызывал большие споры^365, король счел, что таким путем он лишил их права быть избранными в парламент. Но замысел его был столь очевиден, что скорее лишь усилил бдительность общин. Там оставалось достаточно патриотов, чтобы поддерживать недовольство палаты, а чтобы склонить ее членов к мерам, которые увеличивали их вес и значение, большого ума и красноречия не требовалось. К тому же двор, вынужденный прибегнуть к столь жалкой уловке с целью добиться влияния на общины, не мог обнаружить свою слабость более очевидным образом.

А потому новый парламент немедленно усвоил мнения прежнего — как будто всюду были избраны те же лица и со времени их последнего заседания не прошло и дня. Когда король рассказал общинам о своих нуждах (6 февраля) и попросил предоставить средства, они тотчас же вотировали три субсидии и три «пятнадцатые», и хотя впоследствии общины прибавили еще одну субсидию, сумма эта плохо соответствовала требованиям момента и едва ли могла поощрить мечтания о славе, к которой так пылко стремился молодой государь в первом своем предприятии. Однако не это обстоятельство оказалось самым неприятным. Общины лишь вотировали ассигнования королю, а превращение этого вотума в закон отложили до конца сессии^366. Таким образом они ставили государю условия, причем в весьма откровенной форме. Под предлогом борьбы со злоупотреблениями (которых за столь краткое царствование не могло накопиться слишком много) они намеревались проверить и упорядочить все части администрации, вызывавшие их недовольство; если же король остановит их в этом предприятии или не согласится с их требованиями, то на пособия от общин он уже не должен рассчитывать. Карл выразил глубокое возмущение таким образом действий, который он посчитал грубым и противным долгу^367. Но крайняя нужда заставила его покориться, и он стал терпеливо выжидать, что же теперь станут делать общины.

ПРОЦЕСС БЕКИНГЕМА

Герцог Бекингем, и прежде нелюбимый народом, теперь с каждым Днем становился ему все более ненавистным — как по причине своего Дерзкого и неблагоразумного поведения, так и ввиду безграничной власти, которую приобрел он над своим государем^368. На этой сессии ему пришлось выдержать два яростных нападения: графа Бристола — с одной стороны, и палаты общин — с другой.

Пока был жив Яков, Бристол, уверенный в тайной благосклонности монарха, держался с совершенной покорностью и почтением, ожидая удобного случая, чтобы вернуть себе прежнее положение и репутацию. Он не отчаялся даже тогда, когда на престол взошел Карл. Бристол подчинился королю, который приказал ему оставаться в своем поместье и не посещать парламент. Он предпринял немало попыток вернуть расположение монарха, но убедившись в их полной бесплодности и обнаружив, что Карлом всецело управляет его заклятый враг Бекингем, он принял решение больше не иметь с двором никакого дела. В государстве, как ясно видел Бристол, зарождаются новый дух и новая сила, и именно у них решил он впредь искать защиты и покровительства.

Когда был созван парламент, Карл, превысив свою прерогативу, велел, вопреки обычному порядку, не посылать соответствующего приглашения Бристолу^369. Граф обратился в палату лордов с петицией; он просил их ходатайствовать перед королем о возвращении прав, принадлежавших ему как пэру королевства. Бристол получил приглашение, но вместе с ним письмо лорда-хранителя печати Ковентри(227), который именем короля приказывал ему воздержаться от посещения парламента. Письмо это Бристол отослал лордам, спрашивая у них совета о том, как ему надлежит себя вести в столь щекотливой ситуации^370. Запрет короля был отозван, и Бристол занял свое место в палате. Раздраженный этими неоднократными проявлениями упорства, которые двор называл неповиновением, Карл приказал своему генеральному атторнею обвинить Бристола в государственной измене. Бристол, в свою очередь, обвинил в государственной измене Бекингема. Тексты защитительной речи графа и его обвинения в адрес герцога сохранились^371; вместе с некоторыми дошедшими до нас подлинными письмами они содержат самое полное и достоверное описание всех переговоров с Австрийским домом. В целом из них с очевидностью явствует, что герцог, движимый своими необузданными страстями, вел себя крайне безрассудно, однако здесь нелегко усмотреть хотя бы один поступок, который мог быть сочтен преступлением по закону, а тем более навлечь на Бекингема обвинение в государственной измене.

Импичмент общин, если судить по меркам закона и справедливости, угрожал герцогу еще в меньшей степени. Однако палата, постановив в ответ на некоторые сомнения д-ра Тернера, что общественная молва является достаточным основанием для обвинения со стороны общин^372, приступила к составлению статей обвинительного акта против Бекингема. Ему ставили в вину то, что он совмещал в своем лице множество должностей, а две из них купил за деньги; не заботился об охране морей, почему многие торговые суда были захвачены неприятелем; передал французскому королю военные корабли для последующего их использования против гугенотов; занимался продажей чинов и должностей; принимал богатые подарки от короны; добивался почетных титулов для своих многочисленных родственников и, наконец, давал лекарства покойному королю, не извещая о том его врачей. При сопоставлении обвинительного акта с ответом на него все эти статьи кажутся либо бессмысленными, либо лживыми, либо бессмысленными и лживыми одновременно^373. Единственное обвинение, которое можно счесть серьезным, — это то, что Бекингем вымогал 10 000 фунтов у Ост-Индской компании, а также конфисковал некоторые товары у французских купцов под тем предлогом, что они являлись собственностью испанцев. Процедура импичмента так и не была доведена до конца, а потому нам трудно составить определенное суждение об упомянутых статьях. Следует, однако, согласиться, что ответы герцога по этим, как и по всем прочим пунктам, были столь ясными и удовлетворительными, что не принять их невозможно^374. В иных отношениях его пороки и слабости действительно были велики, однако жадность и скупость всегда оставались ему совершенно чуждыми.

Характерно, что хотя поиск обвинительных пунктов против Бекингема чрезвычайно затруднил общины, они так и не приняли обвинений Бристола и не поставили герцогу в вину его действий в период переговоров с испанцами — т. е. самый позорный эпизод всей его жизни. Бекингем имел веские основания считать заявления испанцев искренними, но в угоду собственным страстям он вовлек своего короля и свое государство в пагубную для них войну. Нация, однако, была твердо убеждена в лживости и вероломстве испанцев, и лишь немногие члены палаты общин начали понимать, что Бекингем одурачил их своим рассказом — ясное доказательство того, что отнюдь не открытие данного факта явилось, как это воображают иные историки, действительной причиной столь резкого и неожиданного поворота в действиях парламента^375.

Пока общины вели яростную борьбу с Бекингемом, король стремился использовать любую возможность для того, чтобы выразить к ним свое пренебрежение. Тогда еще никто по-настоящему не понимал, сколь значительным весом обладают общины в системе конституции. История Англии еще не знала случаев, чтобы инициатива каких-либо важных преобразований или перемен исходила от нижней палаты. А поскольку и как единый орган, и как совокупность отдельных лиц она занимала в государстве лишь второе место, то ничто, кроме печального опыта, не могло научить английских королей относиться к взглядам и склонностям этого могущественного собрания с надлежащим почтением.

Примерно в это же время скончался граф Суффолк, канцлер Кембриджского университета(223), и Бекингем, хотя он находился тогда под обвинением нижней палаты, был избран на его место происками двора. Общины вознегодовали и громко жаловались на эту обиду, а чтобы еще сильнее им Досадить, король лично направил в Кембридж письмо, в котором превозносил герцога до небес и благодарил университет за сделанный им выбор^376.

Лорд-хранитель печати от имени короля прямо приказал палате оставить в покое Бекингема, министра и слугу Его Величества, в несколько Дней принять билль о субсидиях, обсуждение которого общины уже начади, а также увеличить их сумму; в противном случае, заявил он, общинам долго заседать не придется^377. И хотя несколько дней спустя Бекингем в своей речи попытался как-то оправдать и смягчить резкость этих приказов^378, они оставили крайне тяжелое впечатление.

С этим парламентом Карл обычно говорил более высокомерным тоном, нежели с предыдущим, а в своем послании даже пригрозил общинам, что, если они не предоставят ему субсидий, он будет вынужден испытать новые средства. Смысл этих слов был достаточно ясен, однако сэр Дадли Карлтон(224), вице-канцлер, потрудился его растолковать, дабы устранить всякие сомнения на сей счет. «Умоляю вас, — сказал он, — подумайте, что это за новые средства или какими они могут быть. Я боюсь говорить открыто о тех, которые доступны моему разумению. Но ведь вам известно, что в старину парламенты существовали во всех христианских государствах, и через их посредство государства эти управлялись превосходнейшим образом — пока монархи не начали сознавать своей силы. Видя мятежный дух парламентов, они постепенно стали опираться на собственную прерогативу и в конце концов ниспровергли парламенты во всем христианском мире, за исключением нашего королевства. Так потщимся же сделать все, чтобы король сохранил доброе мнение о парламентах, которое приносит столько счастья нашей нации, и — пока между общинами и Его Величеством царит полное согласие — делает нас предметом зависти для всех остальных государств, иначе, из-за собственной нашей непокорности в парламенте, мы утратим звание свободного народа»379. Но эти неловкие советы скорее послужили предостережением, нежели внушили страх. Общины полагали, что непрочная и негарантированная свобода, спасать которую приходится безграничной угодливостью, вовсе не есть свобода. А потому, пока это еще в их силах, необходимо защитить конституцию столь мощными бастионами, чтобы впредь ни один король или министр не дерзнул разговаривать с парламентами подобным языком и не смел даже вынашивать против них подобные замыслы.

Сэр Дадли Диггс и сэр Джон Элиот, назначенные вести вместе с лордами процесс против Бекингема, были брошены в тюрьму^380. Общины тотчас же заявили, что пока их привилегии нарушаются, они не станут заниматься никакими делами. Карл в оправдание своей меры сослался на мятежные речи, которые, как он утверждал, допустили эти депутаты, обвиняя герцога. По расследовании выяснилось, что в действительности подобные слова сказаны не были^381. Диггса и Элиота освободили, а король своей неудачной попыткой добился лишь того, что обнаружил собственную опрометчивость и еще сильнее озлобил палату.

Воодушевленная этим примером, палата лордов пробудилась от спячки и потребовала освобождения графа Эрандела, только что посаженного в Тауэр, После многих бесплодных и не слишком красивых уверток король вынужден был уступить^382. Этот случай достаточно ясно показал, что лорды, пусть и не склонные к защите дела народа, не были лишены верного понятия о собственном достоинстве.

Раздражение палаты общин, усиленное безрассудными действиями двора и не нашедшее выхода в судебном преследовании Бекингема, искало для себя других объектов Вечное пугало папизма пришлось общинам как нельзя кстати. Палата вновь потребовала неукоснительного исполнения законов против католиков и представила королю список лиц, занимавших государственные должности (по большей части незначительные), которые являлись открытыми рекузантами или подозревались в этом^383. В данном пункте у общин были, пожалуй, известные основания порицать образ действий короля. Карл действительно обещал последнему парламенту удовлетворить эти религиозные требования, однако по примеру своего отца он мог вообразить, что парламент, не пожелав пойти навстречу его нуждам, тем самым освободил его от обязанности строго исполнять данное слово. Кроме того, в представлениях общин была сделана еще одна попытка бросить тень на Бекингема. Мать герцога(230), имевшая на него сильное влияние, открыто исповедовала католичество, жена его не была свободна от подозрений на сей счет, а потому считалось само собой разумеющимся, что все поблажки католикам исходят от могущественного фаворита. Столь неистовым был фанатизм эпохи, что достаточное основание для лишения человека права на занятие государственной должности видели в том, что его жена, родственники или друзья были папистами, пусть даже сам он являлся правоверным англиканином^384.

Весьма характерно, что в данном случае гонений требовали миряне, церковь же была готова предоставить католикам больше свободы, чем на то соглашались общины. Подобным образом и примирительные, умеренные доктрины Монтегю(231) вновь встретили суровое осуждение со стороны этого ревностного к вере собрания^385.

Следующая атака общин могла бы в случае успеха оказаться решающей. Палата готовила ремонстрацию против взимания потонного и пофунтового сборов без согласия парламента. Эта статья (вместе с новыми пошлинами на ввоз и вывоз, введенными Яковом) приносила короне около половины всех доходов, и, лишив монарха данного источника средств, парламент обрек бы его на полное подчинение и зависимость. И пока общины держали у себя этот залог (вместе с уже обещанными, но еще не утвержденными субсидиями), они были уверены, что им ни в чем не откажут. Хотя палата общин, почти три месяца провозившись с делом Бекингема, была совершенно не в силах доказать, что герцог повинен в каком-либо преступлении, предусмотренном по закону, она видела в нем министра бездарного и, вероятно, опасного, и намеревалась подать петицию, которая в тех условиях означала бы прямой приказ удалить Бекингема от особы и из советов Его Величества^386.

Видя, какое ярмо готовят ему общины, Карл встревожился. Единственная вина Бекингема, рассуждал король, — в том, что он его друг и любимец^387. Все прочие жалобы на герцога — пустые отговорки. Еще недавно он был кумиром народа, никаких новых преступлений с тех пор не открылось. После самого тщательного расследования, руководимого и поощряемого величайшей недоброжелательностью, его не удалось уличить даже в малейшей провинности. Так какое же мнение составит о его чести весь мир, спрашивал себя король, если он принесет своего друга в жертву финансовым расчетам? Много ли авторитета сохранит он в глазах собственной нации, если в самом начале царствования и в столь важном деле доставит величайшее торжество своим врагам и совершенно обескуражит своих приверженцев? Сегодня общины вознамерились силой отобрать у него министра — завтра они посягнут на какую-нибудь часть его прерогативы. Своими ремонстрациями, протестами и обещаниями они вовлекли корону в войну. Но как только общины убедились, что отступление для монарха невозможно, они тотчас же, не ожидая новых событий и даже не потрудившись поискать для себя новых оправданий, покинули своего короля и наотрез отказали ему в необходимых субсидиях. Ясно, что более всего они желали поставить монарха перед лицом неразрешимых затруднений, дабы использовать их к своей выгоде. Столь возмутительному коварству, столь необузданным притязаниям необходимо противопоставить надлежащую твердость и решимость. Любым покушениям на верховную власть можно успешно сопротивляться лишь в самом их начале. Не без некоторого труда власть монарха удалось совлечь с ее древней законной высоты. Но стоит лишь еще раз подтолкнуть ее вниз, и она станет для всех презренной, а благодаря постоянно повторяющимся усилиям в прежнем духе — усилиям, поощряемым успехом, — вскоре дойдет до крайней степени унижения.

Движимый этими весьма убедительными мотивами, Карл решил немедленно распустить парламент. Когда о его намерении стало известно, попыталась вмешаться палата лордов, чье прежнее уступчивое поведение позволяло ей надеяться на определенный авторитет в глазах монарха^388; она просила короля разрешить парламенту продлить свои заседания на некоторое время, «Ни минуты отсрочки!» — запальчиво воскликнул король^389 и вскоре прервал сессию роспуском.

Поскольку шаг этот предвидели, общины позаботились о том, чтобы составить и распространить особую ремонстрацию, которая должна была оправдать их поведение перед народом. Со своей стороны король опубликовал декларацию (15 июня), где изложил причины своего недовольства парламентом и его внезапного роспуска до того, как этот последний смог принять хотя бы одно постановление^390. Приверженцам обеих партий эти документы доставили обильный материал для самозащиты и взаимных обвинений. Но все беспристрастные и незаинтересованные лица рассуждали так: «Хотя общины еще не нарушили ни одного закона, однако своей неуступчивостью и вольнолюбием они незаметно изменяли и, может быть, даже улучшали дух и смысл конституции, сохраняя при этом ее букву; король же действовал без всякого плана, он шел напролом по дороге, окруженной со всех сторон гибельными пропастями, не предпринимая надлежащих мер для того, чтобы смирить или смягчить упорство общин».

После разрыва отношений с парламентом, восстановить которые было весьма сложно, король мог ставить перед собой только одну разумную цель — немедленно заключить мир с Испанией и попытаться сделать себя как можно менее зависимым от собственного народа, который обнаруживал так мало желания ему помогать, а скорее даже твердо намеревался урезать его полномочия. Не было ничего проще, чем исполнить этот план, и не существовало политики, в большей степени соответствовавшей как его собственным, так и национальным интересам. У короля, однако, имелись определенные обязательства по отношению к Дании и Голландии, а кроме того, его мысли в ту пору были весьма далеки от миролюбия. В характере Карла мы обнаруживаем две черты, на первый взгляд, несовместимые, которые проявлялись в течение всего царствования этого монарха и отчасти послужили причиной его несчастий однажды задуманное он осуществлял с настойчивостью и даже с упрямством — но при этом из-за своей уступчивости и из уважения к людям, стоявшим гораздо ниже его по уму и по нравам, легко поддавался влиянию. В главных своих целях король был непреклонен, но средства к их достижению он с готовностью принимал из рук своих министров и фаворитов, в выборе которых не всегда был удачлив. Вспыльчивый и необузданный Бекингем, горевший желанием отомстить за обиды, которые сам же причинил, и обуреваемый жаждой славы, заслужить которую не мог по недостатку истинных дарований, приобрел в это время, несмотря на свой беспутный и расточительный образ жизни, неограниченную власть над добродетельным и мягким королем

НЕЗАКОННЫЕ МЕРЫ ДВОРА

Теперь, чтобы удовлетворить свои нужды, Карл должен был испробовать те новые средства, на которые намекал он парламенту. Если бы он располагал надежной армией, то, скорее всего, тотчас сбросил бы маску и начал править без всякой оглядки на парламентские привилегии столь высокое понятие усвоил он о монаршей прерогативе и столь низко ставил права народных собраний, со стороны которых, как вполне естественно было думать королю, он встретил такое дурное обращение. Но его армия, едва набранная, худо оплачиваемая и совершенно недисциплинированная, вовсе не превосходила по своим качествам милицию графств, гораздо более многочисленную и находившуюся под сильным влиянием сельских джентльменов. А значит, королю надлежало вести себя с осторожностью и прикрывать свои действия ссылками на старинные прецеденты, в которых, если учесть, сколь обширной властью пользовались обыкновенно его предшественники, у него не могло быть недостатка

Было дано прямое разрешение освобождать католиков от предусмотренных по закону кар при условии уплаты особого штрафа^391 С помощью этой меры король пополнил казну и удовлетворил собственное желание проявить к этой секте известную терпимость, однако ни одна часть прерогативы не могла вызвать у его протестантских подданных больше возмущения и недовольства.

От дворянства король желал получить подмоги, от граждан Сити(232)потребовал займ в 100 000 фунтов. Первые давали деньги неохотно, вторые, прикрывшись различными отговорками, в конце концов категорически ему отказали^392.

Чтобы снарядить флот, все приморские города по распоряжению Тайного совета были обложены особой повинностью; каждый из них должен был вооружить с помощью соседних графств определенное число кораблей^393. Лондону велено было выставить двадцать судов. Это первый в царствование Карла опыт корабельных денег — налога, который в свое время уже собирала Елизавета, но который впоследствии, когда Карл пошел по этому пути несколько далее, вызвал столь бурное возмущение.

У одних требовали займов^394, другим предлагали делать добровольные пожертвования — методы, опиравшиеся на прецеденты, но всегда ненавистные, даже во времена более смирные и покорные. В самых деспотических правлениях подобные приемы сочли бы незаконными и несправедливыми.

Эти средства пополнения казны использовались с известной умеренностью, пока не пришло известие о большой битве между королем Дании и имперским полководцем графом Тилли (25 августа), в которой первый потерпел полное поражение. Деньги теперь стали как никогда необходимы для того, чтобы заделать громадную брешь в протестантском союзе и поддержать государя, который был так тесно связан с Карлом и в войну вступил главным образом под действием интриг, просьб и обещаний английского монарха. После некоторых размышлений Тайный совет постановил, что поскольку крайняя срочность дела не позволяет обратиться к парламенту, то самым быстрым, удобным и разумным способом удовлетворить нужды короля будет всеобщий заем у подданных, в размерах, соответствующих обложению их по последней субсидии. Каждый должен был внести в точности ту сумму, которую он заплатил бы, если бы парламентское постановление о четырех субсидиях стало законом, при этом, однако, народу потрудились объяснить, что взыскиваемые суммы следует называть не субсидиями, но именно займами^395. И если у англичан еще оставались сомнения относительно того, что принудительные займы, пусть и санкционированные прецедентами и даже статутами, являются посягательством на их свободу и нарушением их прав и в будущем неизбежно сделают парламенты излишними, то это был лучший способ открыть глаза всей нации. Ссылки же на пример Генриха VIII, который во время своего деспотического правления прибегал к подобному методу сбора денежных средств, все считали чрезвычайно неубедительным аргументом.

Одна из статей секретной инструкции комиссарам, назначенным для сбора этого займа, предписывала следующее: «Если кто-либо откажется вносить деньги, станет чинить задержки, подыскивать оправдания или упорствовать, то они должны допросить его под присягой, дабы выяснить, не склонял ли его кто-нибудь к тому, чтобы отказаться давать взаймы и приводить оправдания для своего отказа. Кто с ним говорил, какие речи и убеждения использовал для этой цели? И пусть они также именем Его Величества потребуют от всякого подобного человека никому не открывать, какой ответ дал он на эти вопросы»396. Столь деспотические следственные полномочия и столь неосуществимые претензии на секретность вызывали негодование и даже до известной степени насмешку.

Желая поставить религиозные предрассудки на службу светской власти, Сибторп и Манверинг(233) читали проповеди в поддержку всеобщего займа, а правительство усердно распространяло их по всей стране. В проповедях восхвалялось пассивное повиновение в полном смысле этих слов, вся власть в государстве объявлялась принадлежащей единственно лишь королю, а любые ограничения со стороны законов и конституции отвергались как бунтарские и нечестивые^397. Двор столь открыто поддерживал эту доктрину, что когда архиепископ Эббот, прелат добродетельный и любимый народом, отказался разрешить печатание проповеди Сибторпа, его отстранили от должности и выслали из Лондона, велев жить в одном из деревенских поместий^398. Свободный образ мыслей Эббота и его враждебность к Бекингему всегда заставляли двор относиться к нему чрезвычайно неблагосклонно и даже снискали архиепископу репутацию пуританина. Ибо стоит отметить, что пуританская партия сделала привилегии нации частью своей религии в такой же мере, в какой церковная партия — прерогативы короны, и именно это в наибольшей степени располагало ко всему учению н ко всем принципам этой секты простой народ, который всегда принимает любые взгляды в целом, не входя в подробности. И вскоре король на роковом опыте обнаружил, что это орудие религии, без особой нужды пушенное в ход в делах политики, попав в более умелые руки, было с устрашающим успехом использовано против него самого.

Король, подстрекаемый гневом и необходимостью, в полном объеме употребил свою прерогативу, однако дух народа сломлен не был. По всей Англии многие отказывались давать займы, а некоторые даже побуждали своих соседей отстаивать общие права и привилегии. Таких по приказу Тайного совета бросали в тюрьму^399. Большинство из них безропотно смирялось с заключением или обращалось с петицией к королю, который обыкновенно их освобождал. И только пятерым джентльменам: сэру Томасу Дарнелу, сэру Джону Корбету, сэру Уолтеру Эрлу, сэру Джону Эвнингему и сэру Эдмунду Гемпдену — достало мужества, чтобы на собственный страх и риск подняться на защиту народных свобод и потребовать освобождения не как милости двора, но как того, на что они имеют полное право по законам страны^400. Никакие определенные причины их ареста указаны не были, единственным основанием для него стало специальное распоряжение короля и совета, между тем арестованные джентльмены утверждали, что, согласно закону, это не является достаточным основанием для того, чтобы отказать им в освобождении или взятии на поруки.

Дело было передано в Королевскую скамью (ноябрь), и вся страна напряженно ожидала решения этого суда, более важного, чем исход многих битв.

Прения по данному процессу открыли англичанам с полной ясностью, что их предки чрезвычайно ревниво оберегали личную свободу, гарантировав ее против деспотических посягательств короны шестью особыми статутами^401 и даже отдельной статьей Великой Хартии^402, священнейшего фундамента законов и конституции(234): Но английские короли, не сумевшие помешать принятию этих законов, обладали достаточной властью, чтобы впоследствии, когда порыв к свободе выдохся, воспрепятствовать их регулярному исполнению; пытаться же формально отменить статуты, для уклонения от которых они находили столько предлогов и средств, монархи полагали излишним. К тому же нередко наступали времена волнений и мятежей, когда безопасность народа настоятельно требовала заключения в тюрьму главных смутьянов, и благодаря духу старинной конституции государь привык самовольно присваивать любую часть прерогативы, которая оказывалась необходимой для сохранения общественного мира или его собственной власти. В другие времена личиной необходимости прикрывалась целесообразность, и по мере того как умножались соответствующие прецеденты, воля монарха стала служить достаточной заменой целесообразности, а сам монарх сделался единственным истолкователем последней. В эпоху преобладания буйной и непокорной знати, когда король не имел постоянной армии, сохранить в стране мир можно было лишь с помощью этой безотлагательно и по собственному усмотрению короны употреблявшейся власти, и сам народ настолько сознавал подобную необходимость, что старинные законы в защиту личной свободы, довольно часто нарушавшиеся, в течение почти трех веков ни разу не подтверждались и не возобновлялись. Хотя мятежные подданные нередко выступали против королевской власти с оружием, ни разу не нашлось такого смельчака, который, оказавшись в застенке, в руках своих врагов, дерзнул бы бросить вызов авторитету монарха и искать защиту против произвола государя в законе и конституции. Лишь в описываемую эпоху, когда повсюду распространился дух свободы, когда принципы правления были сведены в систему, когда человеческие нравы, более мягкие и цивилизованные чем прежде, уже, казалось, в меньшей степени требовали грубого и деспотического применения прерогативы — лишь тогда пятеро вышеупомянутых джентльменов предприняли благородную попытку привести этот вопрос к окончательному решению в деле, касавшемся всей нации. И король с изумлением увидел, что та власть, которой почти беспрерывно пользовались его предшественники, по расследовании оказалась прямо противоречащей самым ясным законам и что в ее пользу свидетельствуют лишь несколько бесспорных прецедентов в постановлениях Верховного суда. Впрочем, последний едва ли отказывал в освобождении на поруки лицам, заключенным под стражу по собственному приказу короля, — по той причине, что подобные лица редко или вообще никогда не осмеливались этого требовать, по крайней мере, не настаивали на своем требовании.

Сэр Рэндольф Кру, председатель суда, был смещен как неспособный к исполнению должности; сэр Николас Гайд(235), которого считали более сговорчивым, получил этот высокий пост, но руководимые им судьи ограничились тем, что отказали джентльменам в освобождении под залог и вновь отправили их под стражу^403. Генеральный атторней Хит(236) потребовал, чтобы они, по примеру судей в тридцать четвертый год царствования Елизаветы^404, вынесли общее постановление о том, что лицо, арестованное по приказу короля или Тайного совета, не может быть взято на поруки^405. Однако судьи проявили благоразумие и не подчинились. Они видели: нация раздражена до крайности, состояние умов таково, что всюду раздаются громкие жалобы, как будто страна ввергнута в страшное рабство; все твердят, что самая возмутительная из прерогатив короны открыто, нагло и неоднократно используется ради самой возмутительной цели — вымогательства займов, а точнее субсидий, без согласия парламента.

Но это бедствие было не единственным, на которое нация полагала вправе жаловаться. После безуспешной экспедиции в Кадис армию рассредоточили по всему королевству, а деньги на уплату постоя взимали с графств^406. Солдат размещали по частным домам; это противоречило обычаю, который требовал, чтобы при обыкновенных обстоятельствах их расквартировывали в тавернах или на постоялых дворах^407. Те, кто отказывал в займе или медлил, могли быть уверены, что вскоре в их домах появится множество этих буйных и опасных гостей.

Многие лица низкого состояния, проявившие строптивость, были насильно завербованы в армию или флот^408. Сэра Питера Хэймена по той же причине отправили с поручением в Пфальц^409. Глзнвила(236), знаменитого юриста, во время предыдущих парламентских каникул вынудили принять должность на флоте^410.

Солдаты, не приученные к дисциплине и не получавшие жалованья, совершили множество преступлений и насилий, еще более увеличив общественное недовольство. Чтобы остановить эти беспорядки, против солдат стали применять законы военного времени, столь необходимые для поддержания дисциплины. Бесчинства армии возмущали, но средство против них сочли еще более возмутительным — противоречие, вполне естественное для раздраженного до крайности народа^411. Целесообразность, чтобы не сказать необходимость применения законов военного времени прежде сама по себе считалась достаточным основанием для введения их в силу; теперь, однако, англичане стали более ревниво оберегать свободу и более тонко судить о делах правления, а потому рассматривали как незаконное и деспотическое любое действие власти, которое не опиралось на особый статут или на непрерывную цепь прецедентов.

Можно с уверенностью утверждать, что за исключением немногих духовных лиц и придворных все англичане были глубоко возмущены этим новым духом администрации и крайностями в использовании монаршей прерогативы. В оправдание принимаемых королем мер приводились старинные прецеденты, однако при сравнении здесь обнаруживались существенные различия. Из соображении целесообразности или крайней необходимости государь может от случая к случаю прибегать к произвольным актам, пусть даже противоречащим закону, однако значительная степень свободы при таком правлении по-прежнему сохраняется. Но там, где подобные действия превращались в систему и совершались беспрерывно, где их сознательно и усердно ставили на место законов, дабы смирить непокорный дух нации, — там необходимо было либо срочно найти какое-нибудь лекарство, либо навсегда оставить всякие надежды на спасение свободы и конституции. Люди здравомыслящие полагали, что хотя обида, нанесенная королю, действительно велика, она не может оправдать все эти насильственные меры. Ведь общины еще никак не посягнули на его власть — они лишь использовали, как сочли нужным, свои собственные привилегии. И если одна из палат парламента обошлась с ним грубо и недружелюбно, то неужели это могло ему позволить, в отместку за подобные действия, покушаться на права и свободы всей нации?

ВОЙНА С ФРАНЦИЕЙ

Но каким же было всеобщее изумление, когда Карл, потерпевший неудачу во всех своих экспедициях против Габсбургов, рассорившийся с собственными подданными, не располагавший иными денежными средствами, кроме тех, которые удалось ему вырвать с помощью самых возмутительных и опасных мер; действуя так, как будто для того, чтобы проявить воинскую доблесть, мало ему было половины Европы, с которой он уже враждовал, бросил безрассудный вызов еще одному могущественному королевству, Франции, и ввязался в войну сразу с двумя державами, чьи интересы казались до сих пор настолько несовместимыми, что у них, как принято было думать, не могло быть ни общих союзников, ни общих неприятелей. Все достоверные мемуары, английские и иностранные, приписывают войну с Францией советам Бекингема, а мотивы, им двигавшие, изображают таким образом, что они показались бы совершенно невероятными. не будь нам известно о дерзком и безрассудном нраве герцога.

Тремя крупнейшими европейскими монархиями правили тогда молодые государи примерно одного возраста — Филипп, Людовик и Карл; руководство собой и своими королевствами они уступили своим министрам и фаворитам — Оливаресу, Ришелье и Бекингему. Соперничество и ревность Министров приводили в сильнейшее волнение народы, коим мирный нрав или ограниченные способности их государей могли бы обеспечить совершенное спокойствие. В особенности же гордый и неугомонный дух Ришелье предвещал всей Европе бурные времена и важные перемены.

Как только этот человек благодаря хитростям и интригам завладел браздами правления, он тотчас же составил три обширных плана: смирить непокорную знать, подчинить мятежных гугенотов и обуздать растущую мощь Австрийского дома. Неустрашимый и непреклонный, деятельный и расчетливый, Ришелье, осуществляя свои замыслы, подавил все попытки открытого сопротивления французских принцев и вельмож; он открыл и расстроил все их тайные заговоры и козни. Даже своего государя он держал в подчинении, возвышая и превознося при этом королевскую власть. Народ же, утратив свои вольности, приобрел благодаря его администрации науки, порядок, дисциплину и славу. В то самое время, когда неспособность Бекингема побуждала вольнолюбивый парламент установить в Англии последовательную систему свободы. Ришелье превратил в чистую монархию то смешанное и неопределенное государственное устройство, которое было общим у Франции с другими королевствами Европы.

Хотя по своим талантам эти министры были совершенно несопоставимы, Бекингем питал к Ришелье величайшую зависть — зависть, проистекавшую из соперничества не в политических и государственных делах, но в любви и галантных похождениях, а здесь герцог превосходил кардинала настолько, насколько уступал ему во всем остальном.

После того как был заключен по доверенности брак Карла с принцессой Генриеттой, герцога Бекингема отправили во Францию, дабы он украсил своим присутствием свадебную церемонию, а затем сопровождал в Англию новую королеву. Взоры французского двора с любопытством обратились на этого человека, который пользовался неограниченным доверием двух последовательно царствовавших монархов и уже в ранней юности превратился из частного лица в самовластного правителя трех королевств. Его статная фигура, красивые черты лица, великолепная свита, тонкий вкус по части платья, празднеств и пиров вполне соответствовали уже составившемуся о нем выгодному мнению, а любезные манеры, открытый нрав и необыкновенная щедрость еще более усилили всеобщее восхищение. Со всеми делами было покончено, теперь время посвящалось единственно лишь забавам и развлечениям, и среди этих роскошных сцен, в окружении великолепного общества герцог нашел ту самую обстановку, в которой мог показать себя в полном блеске^412. Но его ошеломляющий успех в Париже оказался столь же пагубным, как и прежняя неудача в Мадриде. Поощряемой улыбками придворных, он дерзнул обратить свои честолюбивые ухаживания к самой королеве, и ему удалось произвести впечатление в сердце, не чуждом нежной страсти. Это чувство (по крайней мере духовную близость, которая кажется столь восхитительной, но бывает столь опасной), судя по всему, поощряла принцесса Генриетта, и герцог понадеялся на ее благосклонность настолько, что после своего отъезда тайком возвратился в Париж и посетил королеву; его отослали назад с упреками, в которых нежности было, пожалуй, больше, чем гнева^413.

Вскоре об этих отношениях стало известно Ришелье, и ревность еще более усилила его бдительность. Из тщеславия или из политических видов он также пытался ухаживать за королевой. Но Ришелье — человек духовного звания и почтенного возраста, суровый по характеру, поглощенный обширными замыслами мести или властолюбия, — не мог сравниться на этом поприще с молодым придворным, созданным для развлечений и галантных интриг. Обманутые надежды внушили кардиналу сильнейшее желание расстроить любовные планы своего соперника. Когда герцог готовился к новому посольству в Париж, Людовик известил его, что ему не следует думать об этой поездке. В порыве страсти Бекингем воскликнул: «Клянусь, я увижу королеву назло всей мощи Франции!» И с этой минуты он твердо решил вовлечь Англию в войну с этим государством^414.

Вначале он воспользовался ссорами, повод для которых подали лица из свиты английской королевы, и уговорил Карла вопреки условиям брачного договора выслать из страны всех ее французских слуг^415. Он побудил английских военных моряков и каперов захватить несколько кораблей, принадлежавших французским купцам, и немедленно конфисковал их как призы по приговору суда адмиралтейства. Но обнаружив, что все эти обиды вызывают со стороны Франции одни лишь протесты, посольства и, самое большее, ответные насильственные меры, он решил поддержать интриги герцога Субиза, осуществив военную экспедицию против этого королевства.

Субнз, который вместе со своим братом герцогом де Роганом(237) был вождем гугенотской партии, в это время находился в Лондоне и настойчиво просил Карла оказать покровительство своим бедствующим единоверцам. Он утверждал, что после того, как соединенные английская и голландская эскадры подавили сопротивление жителей Ла-Рошели и при посредничестве Карла был заключен мир с королем Франции, честолюбивый кардинал отнюдь не оставил планов полного разгрома гугенотов; что во всех французских провинциях идут тайные приготовления к запрету их религии; что для обуздания Ла-Рошели, важнейшего оплота протестантов, возводятся специальные форты; что французские реформаты обращают свои взоры к Карлу как к главе своей веры, видя в нем государя, который должен их поддержать как из склонности, так и из соображений выгоды; что пока существует их партия, Карл может быть уверен в ее преданности не меньше, чем в преданности собственных подданных, но если гугеноты будут лишены своих вольностей, то могущество Франции, избавившейся от этого препятствия, вскоре составит страшную угрозу для Англии и для всех соседних государств.

ЭКСПЕДИЦИЯ НА ОСТРОВ РЕ

Хотя Карл едва ли питал особое расположение к гугенотам, столь сильно напоминавшим пуритан в культе и в дисциплине, в религии и в политике, он позволил себя убедить, тем более что вышеупомянутые аргументы поддержал своими настойчивыми ходатайствами Бекингем. Для экспедиции во Францию снарядили флот из ста кораблей и армию в семь тысяч солдат, командование коими было поручено герцогу, совершенно не знакомому ни с морской, ни с сухопутной военной службой. Английский флот появился перед Ла-Рошелью, однако Бекингем действовал так бестолково, что жители города заперли ворота и отказались впустить союзников, о прибытии которых не были извещены заранее^416. Во всех последующих операциях герцог обнаружил столько же неспособности и неопытности. Вместо того чтобы атаковать Олерон, плодородный и совершенно незащищенный остров, Бекингем направился к острову Ре, хорошо укрепленному и имевшему крупный гарнизон. Высадив, хотя и не без потерь, свою армию (9 июня), он не закрепил этот успех новым ударом, но подарил французскому коменданту Туара пятидневную передышку, во время которой неприятель сумел снабдить форт Сен-Мартен провизией и подготовить его к обороне^417. В тылу у себя Бекингем оставил небольшой форт При, который вначале не смог бы оказать никакого сопротивления. Приняв решение взять Сен-Мартен измором, Бекингем пренебрег охраной морских подступов к нему и позволил перебросить в форт продовольствие и боевые припасы. Утратив, наконец, надежду принудить французов к сдаче голодом, он атаковал Сен-Мартен, не сделав в стене бреши, и безрассудно пожертвовал жизнями многих своих солдат. Обнаружив, что французы, просочившись небольшими отрядами, высадились в форте При, на который он вначале не обратил внимания, Бекингем стал думать об отступлении, но осуществил его так неискусно, что оно обернулось для англичан полным разгромом. Он последним взошел на корабль и возвратился в Англию, потеряв две трети сухопутных войск, совершенно опозорившись и как адмирал, и как генерал, и не снискав иных лавров, кроме пошлой славы мужества и личной храбрости.

Герцог де Роган, который взялся за оружие, как только Бекингем прибыл к французскому побережью, ясно обнаружил опасный дух своей секты, не будучи, однако, в силах причинить какой-либо ущерб врагу, а жители Ла-Рошели, которых, наконец, убедили присоединиться к англичанам, ускорили тем самым мщение своего монарха; снабжая союзников, они исчерпали собственные запасы провианта и теперь оказались перед прямой угрозой осады. Таковы были итоги французской экспедиции Бекингема.

Глава VII

Третий парламент Карла. — Петиция о праве. — Отсрочка парламента. — Смерть Бекингема. — Новая сессия парламента. — Потонный и пофунтовый сборы. — Арминианство. — Роспуск парламента.

Были основания опасаться, что овладевшее английским народом недовольство приведет к каким-то беспорядкам или мятежам. В самом деле, народ считал, что его лишили старинных вольностей, что с него силой взимают незаконные налоги, что английская торговля, столкнувшаяся прежде с огромными трудностями по причине испанской войны, пришла теперь в полный упадок из-за войны с Францией, что две скверно организованные и потерпевшие провал экспедиции нанесли жестокий удар по унаследованной от предков репутации английского оружия и что едва ли найдется в стране знаменитое семейство, которое не оплакивало бы потерю сына или брата в последней из них. Со страхом ожидали, что война с этими могущественными державами, вместе с внутренним неустройством, от которого страдала нация, принесет еще более ужасные бедствия. Но все эти несчастья люди объясняли отнюдь не строптивостью и несговорчивостью двух последних парламентов, которые и послужили отчасти их причиной, но единственно лишь тем, что Карл упорно следовал советам Бекингема, человека, который ни по рождению своему, ни по возрасту, ни по достоинствам или заслугам не имел ни малейшего права на безграничное доверие монарха. Быть приносимым в жертву выгоде, политике и честолюбию сильных мира сего есть столь обыкновенный для народа удел, что безрассудными можно счесть тех, кому приходит в голову на него сетовать, но страдать из-за легкомысленных интрижек и ребяческих капризов временщика — это казалось англичанам особенно унизительным и нестерпимым.

ТРЕТИЙ ПАРЛАМЕНТ КАРЛА

Легко понять, что в подобных обстоятельствах король и герцог более всего страшились созыва парламента, но в дерзких своих замыслах они обнаружили так мало предусмотрительности, что в конце концов оказались вынуждены прибегнуть к этому средству. Денежные суммы, собиравшиеся — или скорее вымогавшиеся — под прикрытием ссылок на королевскую прерогативу, поступали так медленно и вызывали в стране столько недовольства, что повторение данного опыта казалось весьма рискованным. Двор надеялся, что общины, сознавая безусловную необходимость предоставить короне субсидии, забудут о всех прошлых обидах, а испытав на себе скверные последствия прежнего своего упрямства, решатся пойти на разумные уступки. Дабы еще более их смягчить, положено было (по мысли сэра Роберта Коттона)1, что первым, кто внесет в королевском совете предложение о созыве нового парламента, будет Бекингем. Совершив столь достохвальное деяние, герцог ожидал, что все его прежние грехи будут забыты и прощены, и что теперь в нем будут видеть не тирана и притеснителя, но первого патриота Англии.

Планы народных вождей были гораздо более разумны и основательны. Когда палата общин собралась на свое первое заседание (17 марта), выяснилось, что ее члены движимы тем же вольнолюбивым духом, что и их предшественники, и обладают такими богатствами, что, согласно оценкам, их собственность втрое превосходит совокупное состояние палаты лордов^2. Они представляли графства и города, глубоко возмущенные недавними посягательствами на свободу; многие из коммонеров прежде сами сидели в тюрьмах или иным образом пострадали от действий двора, и, однако, несмотря на все эти обстоятельства, которые могли бы их толкнуть к мерам резким и вызывающим, они приступили к делу в совершенном спокойствии и с соблюдением всех приличий. Общины понимали, что королю, раздраженному против народных собраний и не питавшему особого уважения к их привилегиям, нужен лишь благовидный предлог, чтобы окончательно с ними рассориться, и что он с радостью ухватится за первую же возможность, которую предоставит ему какой-нибудь двусмысленный инцидент или непочтительное поведение членов палаты. В первой своей речи король откровенно им заявил, что если они, презрев свой долг, не сделают того, чего требуют нужды государства, он должен будет, по совести, использовать другие средства, которые вручил ему Бог, дабы спасти то, что в противном случае могло бы пострадать из-за неразумия отдельных лиц. «Не примите это за угрозу, — добавил король, — ибо я не унижусь до того, чтобы грозить кому-либо, кроме равных мне; это лишь предостережение, которое дает вам тот, кому долг и природа велят иметь наивысшее попечение о вашем счастье и безопасности»3. Лорд-хранитель печати присовокупил, по указанию короля, следующее; «Его Величество, как вам было сказано, избрал парламентский путь получения субсидий не как единственное средство, но как наиболее удобное; не потому, что у него нет других средств, но потому, что это средство превосходно согласуется с его великой добротой и милосердием, а также с желанием и благом его подданных. Если же с ним возникнет промедление, то необходимость и меч врага могут открыть путь для иных мер. Не забывайте предостережение Его Величества, повторяю вам, не забывайте»4. Услышав эти откровения, общины заключили, что при первом же удобном случае король немедленно их распустит и с этого момента будет считать себя вправе еще более открыто нарушать старинные конституционные порядки. И тогда уже не останется иного выхода, кроме мятежей и гражданской войны, результат которых был бы чрезвычайно сомнителен, но которые при любом исходе принесли бы народу страшные бедствия. Чтобы устранить недавние злоупотребления в администрации, необходимо принять новые законы, которые, конечно же, не придутся по вкусу государю, до такой степени влюбленному в свою прерогативу, а значит, неизбежную суровость решений нужно смягчить умеренным тоном и благопристойной сдержанностью дебатов. Ничто не способно внушить нам более высокого мнения о талантах лиц, руководивших тогда общинами, и о приобретенном ими авторитете, нежели тот факт, что они сумели составить и осуществить столь благоразумный и сложный план действий.

И однако та почтительная сдержанность, которую народные вожди предписали себе и рекомендовали другим, не помешала им весьма громко и решительно выразить свое недовольство по поводу бедствий, постигших в последнее время нацию. Сэр Фрэнсис Сэймур сказал: «Мы — высший совет королевства(239), и, несомненно, именно здесь — и, может быть, только здесь — Его Величество, словно в правдивом зеркале, способен узреть истинное состояние королевства. Мы призваны сюда по его воле, дабы подать ему нелицемерный совет, подобающий его чести и сану, и сделать это мы должны без всякой лести. Мы также посланы сюда народом, дабы представить его справедливые жалобы, и совершить это мы обязаны без всякого страха. Так не станем же вести себя, подобно судьям Камбизовым(240), которые, когда государь потребовал их согласия на какую-то незаконную меру, отвечали: Хотя существует писаный закон, персидские цари вправе поступать по собственной воле и желанию. Это была низкая лесть, не подражания, но осуждения нашего достойная, ибо лесть, как и страх, лишает человека разума. Что до меня, то я стану остерегаться и того и другого; я скажу Его Величеству правду с величайшим почтением, но не забуду об интересах народа.

Но как можем мы выразить нашу любовь, по-прежнему испытывая и страх? Как заговорим о том, чтобы нечто дать королю, если не знаем, а есть ли у нас вообще то, что можно давать. Ибо если Его Величество можно убедить силой взять все, что ему угодно, то зачем же нам отдавать что-либо добровольно?

А что это было сделано, явствует из расквартирования солдат по частным домам, совершенно бесполезного для короля и весьма обременительного для общества, а также из заключения в тюрьму отказавшихся внести заем джентльменов, которые, соверши они из страха противное, заслуживали бы такого же порицания, как и те, кто задумал эту деспотическую меру. А в оправдание и защиту подобных действий разве не звучали с церковных кафедр проповеди, а точнее, вздорные речи о том, что все наше есть по божественному праву королевское? Но когда проповедники изменяют своему призванию и становятся невежественными слугами короны, то мы видим, с какой готовностью продают они чистую совесть за епископский сан.

Должен согласиться: тот не будет хорошим подданным, кто не отдаст с радостной готовностью свою жизнь, если жертва эта может послужить интересам его государя или благу нации. Но не верным подданным, а низким рабом окажется тот, кто позволит, чтобы его лишали имущества вопреки его желанию и свободы — вопреки законам королевства. Противясь подобным действиям, мы лишь идем по стопам наших предков, которые интересы общества всегда ставили выше личного интереса, более того — выше самой жизни. И если мы откажемся от этого права и притязания, то согрешим перед собой, перед нашей совестью и перед нашим потомством^5.

«Я читал, что у древних римлян, — говорил сэр Роберт Филипс, — было в обычае устраивать ежегодные празднества, на которых рабы получали полное право говорить все, что им заблагорассудится, дабы облегчить таким образом свои печальные души; когда же эти празднества заканчивались, они возвращались в прежнее рабское состояние(241).

Это древний обычай может до известной степени объяснить наше нынешнее положение. После недавних перемен и прискорбных попустительств множеству насилий и притеснений мы, словно римские рабы, получили на один день свободу слова. Я, однако, надеюсь, что рабами мы уже не станем, ибо родились мы свободными. Но какие именно новые незаконные меры легли тяжким бременем на наши личности и имущества, — об этом жаждет поведать мое сердце, но не решается сказать мой язык.

Притеснения, от которых мы страдаем, я подразделяю на два вида: деспотические действия власти, противоречащие закону, и судебные решения, посягающие на нашу свободу».

Упомянув три незаконных решения, вынесенных судами на его памяти (первое, согласно которому шотландцы, родившиеся после восшествия на престол короля Якова, получили все права английских подданных; второе, оправдывающее новые пошлины, и, наконец, третье, недавнее, санкционировавшее произвольные аресты), сэр Роберт Филипс продолжал:

«Я могу жить, хотя бы рядом со мной определили жить другому, не имеющему на то права; я могу жить, пусть даже обремененный налогами более тяжкими, чем те, от которых страдаю ныне; но когда отнимают мою свободу — душу моей жизни! — когда бросают меня, беспомощного, в тюрьму и называют все это законом... о недальновидные предки! О неразумные предшественники наши! Вы так тщательно гарантировали нам парламентские привилегии и спокойное владение нашим имуществом и в то же время пренебрегли защитой нашей личной свободы; вы допустили, чтобы мы томились в заточении так долго, как это будет угодно властям, без всякой надежды, без всякого удовлетворения! Если это закон, то для чего мы вообще толкуем о каких-то свободах? Зачем берем на себя труд спорить о конституции, о привилегиях, о пользовании имуществом и тому подобном? Что может назвать человек своим, если не свободу своей личности?

Я устал об этом говорить и потому заключаю следующим предложением нужно образовать особый комитет, который составит петицию Ею Величеству ради исправления упомянутых зол. Когда же эта петиция будет прочитана, обсуждена и одобрена, ее можно будет подать королю, в чьем милостивом ответе у нас нет причин сомневаться столь разумны наши пожелания, столь лояльны намерения, столь почтительны действия. Нам также не следует думать, что этому парламенту, как намекают иные, грозит опасность, или что подобный образ действий уведет нас в сторону от цели. Мы должны твердо верить в счастливый исход. И тогда король, именующий нас своим великим советом, непременно увидит, что мы — его правдивый совет, и признает, что совет этот полезный и благой»6

Еще энергичнее о том же рассуждал сэр Томас Уэнтворт Упомянув о прожектерах и о дурных государственных министрах, он сказал «Это они придумали Тайный совет, который захватил в свои руки все части прежнего правления, который уничтожает всякую свободу, бросает нас в тюрьму без права быть взятыми на поруки или освобожденными под залог. Это они отняли у нас но что я теперь скажу? В самом деле, что же они нам оставили? Вырвав с корнем всякое право собственности, они лишили нас возможности удовлетворять нужды короля и добиваться его расположения добровольными доказательствами нашей преданности и верности долгу

Я буду говорить о том, как заделать все эти бреши, и представлю на ваше обсуждение лекарство от всех этих болезней. Одно и то же причиняет вред королю и народу, одним и тем же средством их должно исцелить. Нам следует встать на защиту - на защиту чего? чего-то нового и недавнего? Нет — на защиту наших старинных, законных и жизненно важных свобод. Как? — подтвердив законы, принятые нашими предками скрепив их такой печатью, чтобы ни один порочный человек не осмелился отныне на них посягнуть. И неужели мы станем думать, что это приведет к роспуску парламента? Никоим образом желания наши скромны и справедливы. Я говорю сейчас во имя общих интересов короля и народа, ведь если мы утратим эти права, то уже не сможем помочь монарху. А потому не будем сомневаться в доброте Его Величества и в благосклонном приеме нашей просьбы»7

Вся палата единодушно согласилась с этими мыслями. Даже партия двора не посмела привести в оправдание недавних мер что-либо, кроме крайней нужды, до которой довело короля упрямство двух последних парламентов. А потому постановление против принудительных займов и произвольных арестов принято было без возражений^8. Когда же дух свободы получил таким образом известное удовлетворение, палата могла с большим спокойствием перейти к многочисленным посланиям короля, настойчиво требовавшего денег. Королю вотировали пять субсидий, и хотя они далеко не соответствовали его потребностям, он объявил, что вполне ими доволен, и даже слезы признательности появились в его глазах в тот момент, когда ему сообщили об этой уступке. Государственный секретарь Кок(242) поведал также и об одобрении данного шага Бекингемом, но упоминание этого факта рядом с именем государя палата встретила весьма неблагосклонно^9. Общины, хотя и раздраженные против короля, заботились о его достоинстве гораздо сильнее, чем это позволяло делать самому королю его безграничное доверие к герцогу.

ПЕТИЦИЯ О ПРАВЕ

Субсидии, хотя и вотированные, еще не были обращены в закон, и этот промежуток общины решили использовать для того, чтобы оградить свои права и свободы, совсем недавно подвергшиеся нарушениям. Они знали, что их собственное постановление, объявлявшее незаконными последние меры двора, само по себе не обладает достаточной силой, чтобы надежно гарантировать конституцию от любых посягательств в будущем. Соответствующий акт должен был получить санкцию всей законодательной власти, и потому они назначили комитет для подготовки проекта столь важного закона. Попытавшись осуществить одновременно все опасные и притеснительные притязания своей прерогативы, Карл поступил опрометчиво, ибо дал возможность поразить их одним ударом; кроме того, представив публике для ближайшего обозрения их последствия, он еще сильнее пробудил вольнолюбивый дух общин. Принудительные займы, добровольные пожертвования, не утвержденные парламентом налоги, произвольные аресты, солдатские постои — таковы были главные причины недовольства, и против них нужно было раз и навсегда отыскать средство. Общины, по их словам, не претендовали на какие-либо новые права или привилегии; они лишь стремились защитить те, которые были унаследованы ими от предков, и закон свой решили назвать ПЕТИЦИЕЙ О ПРАВЕ, подразумевая тем самым, что в нем содержится подтверждение или истолкование древней конституции, а отнюдь не посягательства на королевскую прерогативу или требование новых вольностей.

Пока комитет общин работал над петицией о праве, приверженцы обеих партий как в парламенте, так и в стране, горячо спорили об этом билле, которому, по всей вероятности, суждено было составить целую эпоху в истории английской системы правления.

Что статуты, утверждали сторонники общин, гарантирующие английскую свободу, отнюдь не устарели, явствует из того, что англичане всегда были свободными людьми и всегда управлялись законом и смешанной конституцией. В особенности же привилегии, основанные на ВЕЛИКОЙ ХАРТИИ, должны всегда оставаться в силе, ибо происходят они из источника, который обладает незыблемым авторитетом и во все времена рассматривался как священный и нерушимый договор между королем и народом. Наши благородные предки ценили эту хартию так высоко, что тридцать раз добивались ее подтверждения и даже гарантировали ее особой нормой, которая хотя и является общепризнанной в теории, кажется неисполнимой на практике. Они установили в качестве принципа, что даже статуты, если они приняты в противоречии с какой-либо статьей этой хартии, не могут иметь силы или действия. Но что касается важнейшей статьи, гарантирующей личную свободу, то они не только никогда не пытались нарушить ее каким-либо законом, но подтвердили шестью статутами, поставив ее таким образом вне всякого сомнения и спора. Если же ее часто нарушали на практике, то ведь злоупотребления не способны заменить собой законы, и никакие законные права и полномочия не могут выводиться из несправедливостей и беспорядков. Между тем право подданных на личную свободу не только основывается на древних и, следовательно, священных законах, но и полностью подтверждается АНАЛОГИЕЙ между формой правления и конституцией. Свободная монархия, в которой все люди — рабы, есть очевидное противоречие: там, где законы устанавливают привилегии различных сословий государства, необходимо также, чтобы они обеспечивали свободу отдельных лиц. И если бы в этом пункте можно было проводить какие-то различия, то было бы разумнее предоставить в полную власть государя жизнь или собственность, поскольку эта уступка не породила бы никакой прямой угрозы для законов и для привилегий народа. В самом деле, лишение жизни без приговора суда — это вопиющий акт деспотизма, и он не может тотчас же не возмутить естественное человеколюбие государя и не поднять тревогу по всей стране, А конфискация имущества, будучи сама по себе отвратительным насилием, кроме того навлекает на монарха столь жестокие упреки в алчности и корыстолюбии, что правители цивилизованных стран редко осмеливаются на такие поступки. Между тем тюремное заключение является карой хотя и не столь ужасной внешне, однако не менее суровой по существу, и нет такого человека, сколь угодно мужественного и стойкого, чей дух не сломила бы в конце концов сама продолжительность бесславных и безвестных тюремных мук. А значит, право заключать в тюрьму без суда — самое мощное и естественное орудие тиранического правления — абсолютно необходимо уничтожить в правлении свободном и законном.

Приверженцы двора рассуждали иначе. Истинным порядком правления, говорили они, в любую эпоху является тот, к которому народ привык с незапамятных времен и которому он подчиняется быстро и без усилий. Реальная практика, которую он всегда воспринимал чувствами, бесчисленные примеры которой он видел или о которых слышал, обладает для народа гораздо большим авторитетом, чем отвлеченные теории, выведенные из устаревших статутов или покрытых плесенью хартий. Тщетно законники устанавливают в качестве принципа, что статут не может утратить силу под действием противоположного обычая, но должен быть формально аннулирован статутом противоположного свойства. Пытаясь защитить аксиому, характерную лишь для английской юриспруденции, они погрешают против самых бесспорных принципов человеческой природы в целом и даже неизбежным образом противоречат в своих рассуждениях природе самого закона, который им угодно представлять столь священным и неприкосновенным. Чтобы закон имел какой-либо авторитет, его источником должна быть правомочная законодательная власть. Но откуда же проистекает правомочность решений любой законодательной власти, как не из давно существующего обычая и твердо установившейся практики? Если когда-либо, из-за неопытности сенатов и государей или по причине насилия мятежных партий, закон, противоречащий общему благу, был опрометчиво принят и санкционирован, то он не может быть отменен более действенным и бесспорным образом, чем посредством ряда противоположных прецедентов, которые ясно доказывают, что по всеобщему молчаливому согласию его игнорируют как негодный и неисполнимый. Именно так и обстоит дело со всеми статутами, принятыми в смутные и беспокойные времена с целью ограничить королевскую прерогативу и стеснить государя в исполнении законов и в защите народа. Но среди всех частей прерогативы важней всего для нас сохранить право монарха заключать в тюрьму. Раздоры и несогласия, подобно болезням, нередко возникают в любом политическом теле, и во время подобных расстройств лишь целительное применение этой дискреционной власти способно предотвратить гражданские войны и мятежи. Ограничить это право, указать его точные пределы — значит уничтожить его сущность; совершенно его отменить — невозможно на практике, и сама попытка это сделать окажется для общества чрезвычайно опасной, если не роковой. В самые тяжелые и смутные времена высший магистрат, действуя из благоразумия или из чувства долга, никогда не позволит государству совершенно разрушиться, пока остается у него возможность использовать это средство, как бы оно ни противоречило обычным нормам и законам. Если же он, движимый заботой об общем благе, употребляет свою власть вопреки недавно принятым ясным и определенным статутам, то с какой жадностью в эти опасные времена хватаются вожди бунтовщиков за подобный предлог, чтобы обвинить его в тирании и деспотизме! Но будь здесь абсолютно необходим выбор, человеческому обществу, без сомнения, лучше было бы утратить свободу, чем остаться без всякой власти.

Люди, мыслящие непредвзято, должны согласиться, что данный предмет не лишен затруднений с обеих сторон. Там, где принят всеобщий строгий закон против произвольных арестов, нельзя, очевидно, управлять государством в период волнений и мятежей без временной его отмены; но в царствование Карла подобная мера никому не приходила в голову. Парламенты созывались тогда слишком нерегулярно, а постановления свои они принимали слишком медленно, чтобы принести пользу в чрезвычайных обстоятельствах, требовавших безотлагательных действий. И потом, тогда еще не понимали, что король сам по себе не в силах обеспечить защиту и безопасность своего народа, и не могли вообразить, что авторитет народных собраний станет когда-либо настолько безусловным, что королю придется согласовывать с ним все свои действия и у него уже не будет причин принимать какие-либо меры предосторожности против парламента или своих подданных.

Хотя палата лордов не осталась совершенно нечувствительной к аргументам, приводившимся в пользу требований общин, доводы, представленные в пользу короны, она сочла более вескими и убедительными. Кажется, это собрание держалось в целом довольно разумной и умеренной позиции, и если лорды, что вполне естественно, склонялись чуть больше, чем это было необходимо, на сторону монархии, то они и в мыслях не имели приносить в жертву деспотическому произволу права и свободы нации. Когда Эшли, королевский адвокат, выступая с речью перед пэрами, заявил, что король должен править, опираясь порой не только на законы, но и на произвольные акты, мнение это вызвало такое негодование, что Эшли тотчас же посадили в тюрьму и выпустили лишь после того, как он покаялся и отрекся от своих слов^10. Опасаясь, однако, как бы общины в задуманной ими петиции не зашли слишком далеко, лорды составили собственный, более умеренный ее проект и предложили нижней палате его рассмотреть. Он сводился к общей декларации, где было сказано, что Великая хартия и шесть статутов, считавшихся ее истолкованием, по-прежнему остаются в полной силе; что, согласно хартии и статутам и в соответствии с общим смыслом старинных законов и обычаев королевства, все подданные английского короля имеют неотъемлемое право на личную свободу и на распоряжение своим имуществом; что право собственности и личная свобода остаются ныне столь же неприкосновенными, как и в любой прежний период английской истории; что во всех обычных делах нормой для судопроизводства должно служить общее право Англии, «если же в целях защиты особы Его Величества, ради безопасности народа или для мирного управления королевством король, по справедливой причине и из надлежащих государственных соображений, найдет нужным задержать или подвергнуть заключению какое-либо лицо, то его просят милостиво объявить, что в удобное время он согласится и пожелает назвать причину тюремного заключения или ареста, а по представлении таковой причины тотчас же позволит судить заключенного в соответствии с общим правом страны»11.

Выступать на конференции обеих палат в пользу данного проекта петиции лорды поручили архиепископу Эбботу. Прелат, как это, несомненно, можно было предвидеть, исходя из его всем известных принципов, чрезмерной настойчивости не проявил, а нижняя палата была твердо убеждена в том, что общие декларации ничего не значат и что последний пункт оставляет их свободы в еще худшем положении, чем прежде. А потому она с величайшим рвением приступила к подготовке своего проекта петиции, который должен был содержать формулировки более ясные и более благоприятные для народных вольностей.

Последствия король мог предвидеть без труда. В начале сессии он выразил готовность одобрить любой закон, гарантирующий права и свободы нации, однако подобных посягательств на свою прерогативу Карл не ожидал. А потому, желая увести общины в сторону от их цели, он направил им послание, в котором признавал прежние ошибки и обещал, что отныне у народа не будет справедливых причин для недовольства. Король добавил, что «из-за не терпящих отлагательства государственных дел он не сможет продлить эту сессию более чем на одну или две недели, и если палата к этому времени окажется не готовой завершить свою работу, то это будет ее вина»12. В следующий раз он обратился к общинам с вопросом: «Зачем требовать особых истолкований, если вы не сомневаетесь, что статуты остаются в силе и используются в соответствии со своим истинным смыслом? Истолкования лишь дают повод для опасных посягательств на прерогативу. И у вас можно с полным правом спросить: Зачем нужен новый закон в подтверждение старого, если вы вполне доверяете декларациям, сделанным Его Величеством в адрес обеих палат?»13 Дело в том, что Великая хартия и древние статуты достаточно ясно свидетельствовали в пользу личной свободы, но поскольку все английские короли из соображений необходимости или целесообразности время от времени уклонялись от их исполнения, а сам Карл недавно нарушил их сразу в нескольких случаях, то общины сочли нужным принять новый закон, который нельзя было бы нарушить или обойти с помощью любых истолкований или ссылок на противоречащие ему прецеденты. Кроме того, общины полагали, что одного обещания короля вернуться к образу действий своих предшественников недостаточно. Предшественники Карла во все времена обладали слишком широкой дискреционной властью, и недавние злоупотребления ею открыли обществу глаза на необходимость ее ограничить.

Между тем король упорствовал в своих попытках уклониться от принятия петиции. Он направил послание палате лордов, в котором сделал даже особое заявление о том, что «ни он, ни его Тайный совет не станут заключать или отправлять в тюрьму или иным образом лишать свободы кого-либо за отказ в предоставлении займа или за иное действие, которое, по свидетельству его совести, не затрагивает блага общества и безопасности короля и народа». Далее король объявил, что «он никогда не будет виновен в столь низком деянии, как ссылка на какую-либо причину ареста, в справедливости которой он не вполне убежден»14. Но это обещание, хотя в его пользу перед общинами настойчиво ходатайствовала верхняя палата, произвело впечатление ничуть не большее, чем все прежние послания монарха.

К числу уверток короля можно также отнести сделанное палатой лордов предложение присовокупить к петиции о праве следующую фразу: «Мы покорнейше подносим Вашему Величеству эту петицию не только с целью обеспечить наши собственные свободы, но и с надлежащей заботой о том, чтобы сохранить в неприкосновенности верховную власть, каковой облечено Ваше Величество для покровительства, безопасности и счастья вашего народа»15. Даже люди менее проницательные, чем тогдашние вожди общин, могли бы легко понять, сколь коварны эти слова, смысл которых заключается в том, чтобы лишить петицию всякой силы.

Когда эти препятствия были с успехом преодолены, общины приняли петицию о праве и передали ее верхней палате^16. Лорды, которые, вероятно, втайне радовались тому, что общины уклонились от исполнения всех их ходатайств, быстро и без существенных изменений приняли петицию, и теперь недоставало лишь королевской санкции для того, чтобы она получила силу закона. Король явился в палату лордов, призвал к себе общины и, восседая в государственном кресле, выслушал текст петиции. Каким же было всеобщее удивление, когда вместо обычной краткой и ясной формулы, утверждающей или отклоняющей предложенный билль, он дал на петицию следующий ответ: «Король желает, чтобы суд вершился в согласии с законами и обычаями королевства, чтобы статуты строго исполнялись, чтобы его подданные не имели причин жаловаться на какие-либо притеснения и обиды, противные их законным свободам и правам, защищать которые он по совести почитает себя обязанным в такой же мере, как и собственную прерогативу»17.

Трудно понять, каким образом Карл, уже столько раз сталкивавшийся с недоверием и подозрительностью общин, да и сам чрезвычайно усиливший их недовольство в ходе этой сессии своими уклончивыми посланиями, мог тем не менее вообразить, будто их удовлетворит столь туманный и неопределенный ответ. Было совершенно ясно, что уже одна необычная форма ответа непременно обратит на себя их подозрительное внимание, что обманутая надежда вызовет их гнев и что поэтому необходимо было — поскольку казалось, что петиция посягает на королевскую прерогативу, — как можно раньше прийти к определенному решению: либо милостиво ее принять, либо мужественно отвергнуть.

Случилось то, что можно было предвидеть: общины возвратились к себе чрезвычайно раздраженные. Обычно, когда они пребывали в подобном расположении духа, их религиозный пыл и ненависть к несчастным католикам доходили до крайней степени. Однако в начале этой сессии общины уже подали петицию о религии и получили на нее удовлетворительный ответ, хотя они и не надеялись на то, что законы против папистов будут исполняться с большей точностью и строгостью, чем прежде. И чтобы дать выход нынешнему своему гневу, они с величайшей яростью набросились на доктора Манверинга.

Ничто не может в большей степени объяснить, если не оправдать, крайнюю суровость нижней палаты по отношению к Карлу, чем то обстоятельство, что он открыто исповедовал и поощрял принципы, совершенно несовместимые с ограниченной монархией. Манверинг написал проповедь, которая, как выяснили общины, была напечатана по особому распоряжению короля^18; когда же с ней познакомились поближе, оказалось, что она содержит доктрины, губительные для всякой гражданской свободы. Манверинг учил, что хотя в обычные времена имущество находится на хранении у подданных, однако всякий раз, когда у короны возникает крайняя нужда в средствах, вся их собственность переходит в распоряжение монарха; что согласие парламента не является необходимым для взимания налогов; и что по божественному праву подданные обязаны повиноваться любому, сколь угодно незаконному, требованию своего государя^19. За эти учения общины обвинили Манверинга перед верхней палатой. Лорды вынесли ему следующий приговор; он должен был находиться в тюрьме столько, сколько будет угодно палате, заплатить 1000 фунтов штрафа королю, публично раскаяться в своем преступлении и просить за него прощения; кроме того, его лишали сана на три года, он терял право занимать любые церковные и гражданские должности, а его книга подлежала конфискации и сожжению^20.

Стоит отметить, что как только сессия парламента закончилась, этот человек, вызвавший справедливую ненависть обеих палат, был помилован и получил весьма доходный бенефиций^21. Несколько лет спустя он был поставлен на епархию св. Асафа. Если республиканский дух общин увеличивал сверх всяких разумных пределов монархический дух двора, то этот последний, достигнув столь высокой степени, в свою очередь еще сильнее разжигал первый. Таким образом всюду сталкивались крайности, а благоразумный средний путь все постепенно оставили.

От Манверинга палата общин перешла к критике действий Бекингема, чье имя она до сих пор осмотрительно избегала упоминать^22. Тщетно король направил общинам послание, в котором указал, что сессия близится к концу, и потребовал, чтобы они не принимались за какие-либо новые вопросы и не сеяли клевету в адрес его правительства и министров^23. Хотя двор попытался разъяснить и смягчить это послание новым^24 — Карл всегда был готов один опрометчивый шаг исправлять другим, — оно не успокоило, но скорее еще сильнее разожгло гнев общнн: палата решила, что ей предписывают, каким образом следует ей вести свои заседания. Можно было предвидеть, что над герцогом вот-вот разразится страшная буря, и, чтобы отвести в сторону удар, Карл счел нужным, после совместного ходатайства лордов и общин^25, удовлетворить их относительно петиции о праве. Он явился в палату лордов и, произнеся традиционную формулу: Да будет это законом, как вы того желаете, — санкционировал и утвердил петицию. Крики радости, которыми огласилась палата, и бурный восторг, охвативший нацию, ясно показывали, в какой мере эта петиция была предметом всеобщих желаний и надежд^26.

Можно без всякого преувеличения утверждать, что согласие короля на петицию о праве произвело в системе правления перемены, почти равносильные революции, и что ограничение в столь многих пунктах монаршей прерогативы создавало дополнительные гарантии для прав и свобод подданных. Однако общины не были удовлетворены этой важной уступкой. Многочисленные уловки и отговорки короля довели их раздражение до такой степени, что санкция, вырванная у Карла с величайшим трудом, не могла его тотчас же успокоить. Не исключено также, что народные вожди, люди ловкие и непримиримые, заметили благоприятную возможность и решили закрепить свою победу, обратив против короля то самое оружие, которое он им предоставил. Однако вотированный ранее билль о пяти субсидиях прошел через палату очень быстро: предоставление короне этих сумм являлось в известном смысле молчаливо подразумеваемым условием королевского согласия на петицию, и будь оно нарушено, всякое доверие между королем и парламентом стало бы впредь невозможным. Сделав эту уступку, общины продолжили тщательный разбор всех частей администрации. В некоторых пунктах их усердие заслуживало похвалы, в других же, вероятно, оно было достойно порицания.

Вскоре после созыва настоящего парламента канцлеру сэру Томасу Ковентри лорду-казначею графу Мальборо(245). председателю совета графу Манчестеру(246) лорду хранителю печати графу Вустеру(247) генерал-адмиралу герцогу Бекингему и всем высшим государственным чинам в числе тридцати трех человек было дано особое поручение. Согласно этой комиссии, которая, судя го количеству упомянутых в ней лиц, не могла оставаться тайной, комиссионеры были уполномочены собираться и обсуждать способы сбора денег посредством обложений или иным путем — в тех случаях, как гласил текст комиссии, когда необходимо пожертвовать формальностями, чтобы не поставить под угрозу и не погубить суть дела^27. Другими словами, решено было отыскать средства, которые расширили бы прерогативу до предела, сделав парламент совершенно излишним Общины ходатайствовали об отмене комиссии^28, желая при этом, несомненно, чтобы все пришли к заключению, что король исповедует принципы крайнего деспотизма и совершенно не склонен уважать права и привилегии своего народа.

Были также даны полномочия и отправлена известная сумма для набора в Германии отряда кавалерии в тысячу сабель и доставки его в Англию. Подозревали, что на эти войска корона намерена опереться при взимании проектируемых налогов и акцизов, однако численность их кажется недостаточной для подобной цели^29. Палата весьма резко отозвалась об этом замысле, и, несомненно, ни одна мера двора не могла вызвать у всей нации больше ненависти. Нужно, однако, согласиться, что в известном смысле король был прав, поскольку нашел, наконец, единственное средство, способное поддержать его прерогативу. Но в то же время королю следовало бы понять, что пока не он располагает достаточными военными силами, все его попытки противодействовать растущей энергии и одушевлению народа непременно окажутся бесплодными, и что чем выше подтягивает он рессоры правления, имея так мало реальных возможностей удерживать их в этом искусственном положении, тем с более губительной силой они распрямятся, когда какой-нибудь случай возвратит их к положению естественному.

Затем общины вернулись к критике действий Бекингема, к которому, как и прежде, были неумолимы. Палата решила представить королю ремонстрацию, где перечислила все жалобы и бедствия народа, не упустив ни единой подробности, способной вызвать ненависть и презрение ко всей администрации. Денежные компромиссы с католиками, утверждала палата, означают не более не менее как терпимость, мерзкую перед Господом, s высшей степени позорную и невыгодную для Его Величества, крайне оскорбительную и удручающую для его доброго народа. Кроме того, палата обратила внимание на упомянутые выше нарушения свободы, против которых петиция оправе уже представила, казалось бы, надлежащие средства; она упомянула об упадке торговли, о неудачных экспедициях в Кадис и на остров Ре, о поощрении арминиан, о комиссии на доставку в Англию немецкой кавалерии для сбора незаконных налогов, причем все перечисленные бедствия она приписывала исключительно лишь дурному образу действий Бекингема^30. Эта ремонстрация была, пожалуй, не менее досадной для Карла, чем прежние, ибо наряду с крайне неприятным содержанием в ней, как и в большинстве ремонстраций той эпохи, сохранялись подчеркнутая вежливость языка и показная смиренность тона. А поскольку это было первое, что получил он в ответ на свои недавние благотворные уступки и жертвы собственной прерогативой — величайшие из всех, когда-либо сделанных английскими государями, — то ничто не могло вызвать у короля более естественный н справедливый гнев.

ОТСРОЧКА ПАРЛАМЕНТА

У общин имелись веские основания для того, чтобы держаться столь самонадеянно и непримиримо Хотя они уже утвердили пять субсидий королю, в их руках по-прежнему оставался залог, который, но их мнению, надежно гарантировал успех всех их ходатайств. Парламент еще не утвердил потонный и пофунтовый сборы, общины же в ходе этой сессии весьма ловко скрывали свое намерение посягнуть на данную статью доходов короны, пока не добились от монарха санкции на петицию о праве, которую они по всей справедливости считали чрезвычайно важной. Теперь же они прямо заявили, что взимание потонного и пофунтового сборов без согласия парламента есть вопиющее покушение на старинные народные вольности и открытое нарушение только что утвержденной петиции о праве^31. Чтобы помешать палате закончить и представить свою ремонстрацию, король неожиданно явился в парламент и отсрочил его заседания^32 (26 июня).

Избавленный на время от этого неудобного собрания, Карл занялся войнами за границей, но и здесь все его усилия оказались столь же безуспешными, как и во внутреннем управлении. Граф Дечби(249), свояк Бекингема. был послан на выручку Ла-Рошели, к этому времени тесно осажденной с суши и стоявшей перед угрозой блокады с моря; но он возвратился, ничего не совершив, а отказавшись от атаки неприятельского флота, навлек на англичан упреки в трусости или в плохом командовании. Чтобы смыть этот позор, герцог прибыл в Портсмут, где он уже подготовил крупную армию и флот, на которые и были израсходованы все парламентские субсидии. С их сбором короля постигло большое разочарование. Тот самый мятежный дух, который преобладал в палате общин, охватил теперь всю страну, и даже правительственные комиссары, назначенные распределять налог по плательщикам, потворствовали всем обманам и жульничествам, которые могли уменьшить поступление средств в казну и таким образом довести корону до еще большей нужды. Это недовольство нации, сообщившись одному отчаянному фанатику, вскоре вырвалось наружу в событии, которое можно счесть замечательным.

Некий Фельтон, человек из добропорядочной семьи, но с пылким и меланхолическим характером, служил под началом герцога в звании лейтенанта, Когда при отступлении с острова Ре был убит его капитан, Фельтон желал получить роту; не добившись своего, он отказался от офицерского патента и, полный недовольства, вышел в отставку. В душе этого угрюмого и замкнутого человека пылала личная злоба, между тем он мог слышать, как вся страна оглашается громкими жалобами против герцога; кроме того, ему попалась в руки ремонстрация общин, где его враг изображался виновником всех несчастий нации и заклятым врагом народа. Религиозный фанатизм разжег эти мстительные мысли еще сильнее, и Фельтон вообразил, что совершит угодное небесам дело, если одним ударом отправит на тот свет смертельного врага своей религии и страны^33. Полный этих темных замыслов, он в одно время с герцогом прибыл в Портсмут и стал ожидать удобного момента, чтобы осуществить свой кровавый план.

СМЕРТЬ БЕКИНГЕМА

Бекингем беседовал с Субизом и другими французскими дворянами; в чем-то они не сошлись, и их спор, хотя и проходивший в целом спокойно и с соблюдением приличий, вызвал несколько резких жестов и энергичных восклицаний, к которым эта нация склонна в большей степени, чем англичане. Беседа закончилась, Бекингем направился к выходу, и в тот момент, когда герцог обернулся, чтобы заговорить с сэром Томасом Фрайером, полковником армии, внезапно, из-за спины сэра Томаса, он получил удар ножом в грудь. Не успев сказать ничего, кроме «Этот негодяй убил меня», Бекингем вытащил из раны нож и испустил свой последний вздох

Самого удара и человека, который его нанес, никто не видел, но в возникшем замешательстве все принялись строить собственные догадки, соглашаясь, впрочем, что убийство совершили французские дворяне; стоявшие поблизости могли слышать их раздраженные голоса, хотя и не понимали смысла произносимых слов. Их бы, вероятно, тотчас же убили в горячке мести, если бы среди англичан не нашлись люди более рассудительные и хладнокровные, которые, также полагая их виновными, все же сочли нужным сохранить им жизнь для допроса н законного суда.

Между тем у двери обнаружили шляпу, в которой была зашита бумага, содержавшая несколько строк из ремонстрации общин, где Бекингем провозглашался врагом государства, под этими фразами стояло краткое восклицание или нечто вроде молитвы Легко сообразили, что шляпа принадлежит убийце, однако вопрос «Кто этот человек?» по-прежнему оставался без ответа в записке не было имени, да и кто бы он ни был, естественно было предположить, что он, не желая обращать на себя внимание отсутствием шляпы, уже успел скрыться достаточно далеко

И вдруг в этой суматохе заметили человека без шляпы, который совершенно спокойно прохаживался у двери Кто-то закричал «Да вот же он, убийца герцога. Все устремились к этому месту, восклицая «Кто это? Кто?», и человек без шляпы невозмутимо ответил «Это я». Более неистовые тотчас же бросились на него с обнаженными шпагами, другие, более рассудительные, попытались его защитить, а сам он, разведя руки в стороны, спокойно и радостно открыл свою грудь шпагам самых рассвирепевших, предпочитая пасть мгновенной жертвой их ярости, нежели ожидать неизбежной, как он понимал, публичной казни.

Выяснилось, что это тот самый Фельтон, который прежде служил в армии. Его отвели в отдельную комнату, после чего сочли нужным прибегнуть к хитрости и сказать ему, что Бекингем лишь тяжело ранен и положение его не безнадежно. В ответ Фельтон усмехнулся и сказал, что герцог, как ему превосходно известно, получил удар, не оставивший им никаких надежд. Когда его спросили, по чьему наущению совершил он это ужасное злодейство, он ответил, что им не стоит утруждать себя расследованием, что ни один человек на свете не обладал достаточным авторитетом в его глазах, чтобы склонить его к подобному поступку, что он никому не открывал своего замысла, что к решению этому он пришел сам, побуждаемый собственной совестью, что мотивы его выяснятся вполне, когда найдут его шляпу, ибо, полагая, что ему суждено погибнуть во время покушения, он заранее позаботился о том, чтобы их объяснить^34.

Когда об убийстве Бекингема сообщили королю, он встретил это известие с невозмутимым и равнодушным видом, и придворные, следившие за выражением его лица, заключили, что в глубине души он не был огорчен тем, что избавился от министра, столь ненавистного всей нации^35. Однако спокойствие Карла объяснялось исключительно лишь его степенным и уравновешенным характером Он по-прежнему, не менее чем когда-либо, был привязан к фавориту, а впоследствии всю жизнь сохранял симпатию к друзьям Бекингема и нерасположение к его врагам Он потребовал, чтобы Фельтона подвергли пытке, дабы вырвать у него признания о сообщниках, однако судьи объявили, что подобные действия, хотя прежде они и были в обыкновении, являются совершенно незаконными теперь, под влиянием недоброжелательной щепетильности палаты общин, судьи стали толковать законы гораздо строже и точнее

Между тем бедствия Ла-Рошели дошли до крайности Мощный гений Ришелье, побуждавший его строить грандиозные замыслы, заставлял добиваться их исполнения столь же великими и необычайными средствами. Чтобы лишить Ла-Рошель всякой помощи, он задумал соорудить в бурном океане дамбу в милю длиной, которая бы закрывала вход в гавань; и теперь, осуществив этот дерзкий план, он держал город со всех сторон в тесном кольце блокады. Жители Ла-Рошели, хотя и страдавшие от ужасного голода, по-прежнему отказывались покориться, ободряемые проповедями своих фанатичных пасторов и надеждой на то, что из Англии вот-вот придет спасение. После смерти Бекингема командование армией и флотом было поручено графу Линдси(250); прибыв к Ла-Рошели, он сделал попытку прорваться через дамбу и проникнуть в гавань, но из-за промедления англичан дамба была уже полностью построена и укреплена, и защитники Ла-Рошели, убедившись в крахе последних своих надежд, были принуждены сдаться на милость победителя (18 октября), причем произошло это в виду английского флота. Из пятнадцати тысяч человек, находившихся в блокированном городе, только четыре тысячи пережили муки голода и тяготы осады^36.

Это был первый необходимый шаг на пути к могуществу Франции. Когда внешние враги и внутренние мятежные клики лишились этой опоры, королевство начало являть себя в полном блеске. Твердо и неуклонно осуществляя разумные планы как военные, так и политические, оно мало-помалу добилось превосходства над мощью своего главного соперника, Испании; в самой же Франции все сословия и секты были приведены к повиновению законной власти монарха. Вначале, однако, французский король с большой умеренностью пользовался плодами своей победы над гугенотами. За ними сохранялась свобода культа — единственный среди монархий тогдашней Европы пример веротерпимости, провозглашенной открыто и официально.

НОВАЯ СЕССИЯ ПАРЛАМЕНТА. 1629

Крах предприятия, которое английский народ, движимый религиозными чувствами, так близко принимал к сердцу, не мог не нанести ущерба авторитету короля во время новой сессии парламента, однако у общин, собравшихся на свои заседания 20 января 1629 года, оказалось немало и других поводов для жалоб. До этого действия и характер Бекингема служили одним причиной, а другим — предлогом для возмущения мерами правительства, но и после его смерти не обнаружилось недостатка в новых причинах и в новых предлогах для всеобщего недовольства. Помилование и повышение в должности Манверинга не остались незамеченными; Сибторпу и Козинсу, двум священникам, по сходным причинам не менее ненавистным для общин, король оказал подобные же милости; Монтегю, осужденного за величайшее из преступлений — мягкость к католикам — сделали епископом Чичестерским. Палата также выяснила, что по приказу короля ко всем печатным экземплярам петиции о праве был приложен первый его ответ, так мало удовлетворивший общины^37. Таким способом Карл пытался убедить народ в том, что он нисколько не отступил от своих прежних требований и притязаний, особенно по части взимания погонного и пофунтового сборов. Селден также жаловался в палате, что некто Савидж, вопреки петиции о праве, был наказан лишением ушей по дискреционному (произвольному) приговору Звездной палаты^38: столь склонны были общины, со своей стороны, толковать петицию таким образом, чтобы лишить корону полномочий, которые, в силу старинного обычая, давно считались ее неотъемлемым достоянием.

ПОТОННЫЙ И ПОФУНТОВЫЙ СБОРЫ

Но главным пунктом, в котором общины рассорились с королем и который в конце концов внушил Карлу отвращение к парламентам вообще, были их притязания в вопросе о потонной и пофунтовой пошлинах. А значит, суть этого спора нужно изложить подробно.

В более давние времена право взимания потонного и пофунтового сборов предоставлялось парламентом монарху, как правило, лишь на определенный срок, однако Генрих V и все последующие государи получали его пожизненно, чтобы иметь возможность содержать флот для защиты государства. Необходимость взимания данной пошлины была столь очевидна, что каждый король собирал ее с момента своего восшествия на престол, и обычно первый парламент каждого царствования принимал решение пожаловать государю то, чем он уже фактически пользовался. Из-за неточности и неясности, свойственных духу старой конституции в целом, это весьма существенное злоупотребление так и не было замечено и исправлено, хотя парламент мог бы предотвратить его без всякого труда^39. В самом деле, предоставляя эту пошлину каждому государю пожизненно и на один год после его смерти — преемнику, можно было избежать всех неудобств, причем пошлина постоянно взималась бы на вполне законном основании. Но в те непросвещенные времена такого рода приемы никому не приходили на ум, а так как столь сложное правление, каким является английское, не может существовать без множества подобных тонкостей, то легко понять, сколь удобной оказывалась когда-то каждая неточность и неясность для королевской власти, которая во всех случаях крайней необходимости вынуждена была возмещать недостаток законов произвольным применением собственных, не имевших четких границ полномочий.

Генриху VIII парламент предоставил потонную и пофунтовую пошлину только на шестом году его царствования, и однако этот государь, тогда еще не дошедший до предела в своем самовластии, все это время взимал указанные сборы; причем сам же парламент в своем постановлении порицал купцов, не позаботившихся внести соответствующие платежи в пользу короны, и хотя один оборот в этом билле может казаться двусмысленным, парламент в самых ясных выражениях назвал потонный и пофунтовый сборы тем, что принадлежит королю по праву — даже до того, как эти пошлины предоставляются ему властью парламента^40, С тех пор прошло четыре царствования — более целого столетия, — и каждый раз этот сбор начинали взимать до утверждения его парламентом: так долго продолжалась эта аномалия, никем не замеченная и не устраненная.

В течение краткого промежутка времени между восшествием Карла на престол и его первым парламентом король следовал примеру своих предшественников, и на его образ действий в данном пункте никто не жаловался. Но что было в высшей степени замечательным в действиях самой палаты общин, неоспоримо доказывая, что она всерьез намеревалась подчинить себе своего государя, так это то, что парламент не предоставил эти ассигнования королю на все время царствования — как пользовались ими все его непосредственные предшественники, — но утвердил их только на один год, оставляя за собой право по истечении данного срока возобновить свою уступку или отказать королю в пошлинах^41. Однако палата лордов, видевшая, что эти сборы стали теперь более чем когда-либо необходимы для удовлетворения растущих нужд короны, и не одобрявшая дерзкого духа общин, отвергла билль; роспуск же парламента последовал так скоро, что, очевидно, никаких попыток получить потонный и пофунтовый сборы иным путем не было сделано^42.

Между тем Карл продолжал взимать эти пошлины собственной властью, нация же настолько привыкла к подобному использованию монаршей прерогативы, что вначале подчинялась без колебаний. Однако следующий парламент внушил всем сомнения на этот счет. Общины предприняли меры к тому, чтобы объявить незаконным взимание потонного и пофунтового сборов без согласия парламента, и открыто обнаружили свое желание воспользоваться этим орудием, чтобы вырвать у короля чрезвычайно важные уступки. Но Карла еще в недостаточной степени приучили к покорности, и внезапный роспуск парламента, как было сказано выше, положил на время конец их притязаниям.

Последующий период между вторым и третьим парламентами Карла был отмечен столькими превышениями прерогативы, что англичане просто не имели времени обратить серьезное внимание на вопрос о потонном и пофунтовом сборах, где сам факт злоупотребления властью монарха мог показаться более спорным. Но после того как на предшествующей сессии общины отыскали совершенно необходимое, по их мнению, средство против всех этих зол — петицию о праве, — они перешли к разбору данного предмета, обнаружив прежнее намерение добиться от короны весьма значительных уступок в обмен на утверждение этого источника доходов. Неожиданная отсрочка парламента помешала им вполне осуществить свой замысел.

Открывая сессию, Карл предвидел, что прежний спор вспыхнет вновь, и потому тотчас же потрудился уведомить общины, в выражениях мягких и примирительных, «что он не считал эти пошлины частью своей наследственной прерогативы, но всегда рассматривал и по-прежнему рассматривает их как дар своего народа, и что если он до сих пор взимал потонный и пофунтовый сборы, то оправдание этому он видит единственно лишь в крайней необходимости поступать подобным образом, отнюдь не желая ссылаться на какое-либо правой. Эта уступка, объяснявшаяся, вероятно, мягким и сдержанным характером короля, избавленного теперь от влияния безрассудных советов Бекингема, могла бы удовлетворить общины, не будь у них никаких иных планов, кроме выяснения и защиты собственных полномочий и привилегий. Однако виды свои они простирали гораздо дальше. Как на непременном предварительном условии общины настаивали на том, чтобы король немедленно и полностью прекратил взимание этих сборов, после чего они, общины, и должны будут решить, до какой степени следует им восстановить короля в обладании доходом, от права на который он недвусмысленно отказывается. Однако не говоря уже о том, что с такой чрезвычайной жестокостью ни с одним из его предшественников никогда не обращались и что перерыв в сборе пошлин неизбежно повлек бы за собой большие неудобства, существовали и другие причины, не позволявшие Карлу принять столь тяжелое условие. Были основания думать, что общины вернутся к прежнему замыслу сделать этот источник доходов короны временным и таким образом поставить государя в зависимость от парламента; не было причин сомневаться, что они уменьшат новые пошлины, введенные Марией, Елизаветой и особенно Яковом и составлявшие весьма заметную часть государственного дохода; к тому же общины прямо заявили, что у них имеется много важных требований, касающихся преимущественно религии, и если они не будут удовлетворены, то рассчитывать на ассигнования королю не следует.

Легко понять, в каком безвыходном положении оказался теперь Карл. Согласно его собственным уступкам, согласно общим принципам английской системы правления и формальному смыслу каждого билля, предоставлявшего королю эти пошлины, единственным источником потонного и пофунтового сборов являлся добровольный дар народа, а следовательно, народ мог взять его обратно по своему желанию. Пусть даже подобный отказ был бы неразумным, народ отказывал бы лишь в том, что принадлежало ему по праву. Если же государственные интересы настоятельно требовали предоставления этих сумм, то, надо полагать, требовали они также и того, чтобы король принял условия, ценой которых он только и мог их получить. Хотя смысл пошлины был в том, чтобы предоставить королю возможность охранять моря, отсюда не следовало, что необходимость защиты морей сама по себе, без всяких дальнейших формальностей, давала ему безусловное право на этот доход, ибо народ по-прежнему сохранял за собой право судить, в какой мере несение данной обязанности требовало взимания соответствующих сборов. Но Карл, вопреки своей публичной декларации, отнюдь не желал соглашаться с этим выводом во всем его объеме. Карл видел, что из всех этих строгостей, уловок и тонких умствований прямо вытекает, что он, без всякой общественной необходимости и без всякой собственной вины, вдруг, и чуть ли не с момента восшествия на престол, оказывается правителем, весьма отличным по своим полномочиям от всех своих предшественников, с неизбежностью попадая в полную зависимость от подданных, над которыми прежние короли, в особенности те, кто царствовал непосредственно перед ним, обладали властью почти неограниченной. Запутавшись в цепи следствий, разорвать которую ему было нелегко, он желал подняться выше и скорее отвергнуть исходный принцип, нежели принять выводы, казавшиеся ему столь нелепыми и безрассудными, В полном соответствии с понятиями, коих до сих пор держались и его соотечественники и чужеземцы, он искренне полагал, что сущность и душу английской формы правления составляет монарх и что любая иная власть, которая бы покусилась на то, чтобы уничтожить или хотя бы ограничить власть королевскую, непременно должна считаться, либо по своей природе, либо по своим действиям не более чем властью узурпаторской. Желая сохранить старинную гармонию конституции, он всегда был готов — пока мог это делать без усилий — подчиняться старинным порядкам администрации, но когда из-за неизлечимой строптивости общин ему показалось, что порядки эти клонятся лишь к тому, чтобы нарушать гармонию и вводить новую конституцию, он заключил, что в этих опасных обстоятельствах второстепенное должно склониться перед главным, а привилегии народа — на время уступить место прерогативе короля. Превратиться из монарха в раба своих дерзких и неблагодарных подданных казалось ему величайшим позором, самым же унизительным здесь было бы. на его взгляд, безропотно смириться с этим падением, не сделав никаких попыток отстоять власть, унаследованную от предшественников.

Хотя к подобным мыслям и решениям король пришел еще до созыва парламента, он не порвал с ним тотчас же, как только последний стал медлить с утверждением пошлин. Король полагал, что сумеет гораздо лучше оправдать любые строгие меры, которые ему, возможно, придется принять впоследствии, если сейчас позволит общинам дойти до предела в своих нападениях на его администрацию и прерогативу^44. Пока же он довольствовался тем, что упрашивал палату в речах и посланиях. Однако общины, вместо того чтобы внять настойчивым просьбам короля, приступили к тщательному разбору его управления религиозными делами^45 — единственного, на их взгляд, источника зол. для исправления коих они в своей петиции о праве еще не представили надлежащих средств.

АРМИНИАНСТВО

Едва ли это столетие, столь плодовитое по части религиозных сект и догматических споров, могло избежать дискуссий о фатализме и свободной воле, которые, будучи тесно связанными как с философией, так и с теологией, во все века повергали в неразрешимые сомнения и ставили в тупик любую школу и любую церковь. В вопросе о предопределении и о непреложности божественных решений первые реформаторы в Англии и в других европейских странах держались самых строгих взглядов; исходя из подобных принципов, они и составили все статьи своего символа веры. Но когда эти теории столкнулись с противодействием Арминия и его приверженцев, возникшие споры вскоре были занесены на наш остров и начали здесь распространяться. Арминиане, встречая больше поддержки со стороны суеверного духа официальной церкви, нежели фанатизма пуритан, постепенно объединились с первой, а некоторые члены их секты благодаря милостям Якова и Карла достигли высших должностей в англиканской иерархии. Однако их успехи в среде народа не вполне соответствовали тем, которых добились они в церкви и при дворе. Вся нация по-прежнему жестоко их упрекала за новшества и ересь. А теперь и общины обрушили на арминиан грозное свое осуждение, превратив их в объект бесконечных декламаций и обличительных речей. Их покровителей клеймили позором, их догматы подвергали тщательному разбору, их цели объявляли опасными и пагубными. Беспристрастным же наблюдателям — если бы таковые существовали в тогдашней Англии — было бы, конечно, чрезвычайно забавно видеть, как народное собрание, разгоряченное партийными раздорами и религиозным энтузиазмом, берется обсуждать вопросы, на которые величайшие философы в мирном и безмятежном своем уединении так и не сумели до сих пор отыскать сколько-нибудь удовлетворительного ответа.

Несмотря на крайнюю запутанность споров, в которые оказались вовлеченными тогдашние англичане, мы можем заметить, что название пуританский относилось к трем партиям, которые хотя и объединялись обыкновенно под одним именем, были движимы весьма различными целями и мотивами. Существовали политические пуритане, защищавшие самые смелые принципы гражданской свободы, пуритане дисциплинарные, питавшие отвращение к обрядам и епископальному устройству господствующей церкви, и, наконец, пуритане доктринальные, упорно отстаивавшие умозрительные системы первых реформаторов Всем им противостояли партия двора, иерархия и арминиане с той лишь разницей, что последняя секта, появившаяся лишь несколькими годами ранее, еще не состояла исключительно из сторонников официальной церкви и монархии. Но так как споры по каждому вопросу становились день ото дня все жарче, их участники все теснее сближались со своими единомышленниками и все дальше отходили от своих противников, и потому различия между партиями постепенно приобрели полную ясность и определенность.

Тогдашняя палата общин, находившаяся как и все ее предшественницы при Якове, Карле и даже Елизавете под сильнейшим влиянием пуританской партии, полагала, что лучше всего она послужит своему делу безжалостным обличением и осуждением арминианской секты, которая, будучи учредительницей новшеств в церкви, являлась наименее покровительствуемой и наименее сильной из ее противников. Легко было предвидеть, что подобный образ действий не только даст выход ярости доктринальных пуритан, но и принесет немалую выгоду пуританам дисциплинарным и политическим. Считалось, что Лод, Нейл(252), Монтегю и прочие иерархи, являвшиеся главными сторонниками епископального устройства и самыми рьяными защитниками обрядов государственной церкви, были все до одного заражены арминианством. Те же люди вместе со своими учениками усердно проповедовали безусловное повиновение и абсолютную покорность государям, и если бы этих лиц удалось подвергнуть осуждению, изгнать из церкви и удалить от двора, то, делали вывод общины. иерархия получила бы смертельный удар, соблюдения официальных обрядов не требовали бы с таким упорством, а король, лишившись самых верных своих друзей, был бы вынужден отступить от неумеренных притязаний в области прерогативы.

Но Карл твердо решил воспротивиться подобным требованиям, и к этому, помимо мысли о неизбежных политических последствиях уступчивости, его побуждали совесть и благочестие. Ни присущее молодости легкомыслие, ни доступность всевозможных удовольствий, неотделимая от высокого сана, не помешали этому добродетельному государю усвоить самые искренние религиозные чувства, и подобное обстоятельство, которое в ту религиозную эпоху должно было бы, казалось, послужить для него громадным преимуществом, стало в конце концов главной причиной его гибели — только потому, что исповедуемая им религия не во всех формах и подробностях совпадала с той, которая начала утверждаться среди его подданных. Его набожность, хотя и далекая от папизма, имела оттенок суеверия и, будучи совершенно чуждой мрачному духу пуритан, изображалась ими как уклоняющаяся в сторону мерзостей римского антихриста. К несчастью, также сильное влияние на короля приобрел Лод, а поскольку все прелаты, ненавистные общинам, считались самыми близкими из его друзей и самыми любимыми из придворных, то он решил не позорить и не обезоруживать самого себя, отдавая их на растерзание злобе своих врагов. Совершенно не располагая военными силами и видя при этом, что в народе утверждается дух вольнолюбия и непокорности, Карл считал, что самая надежная опора его власти состоит в поддержке со стороны иерархии.

В дошедших до нас протоколах палаты общин уже на этом раннем этапе мы можем легко распознать искры религиозного энтузиазма, впоследствии воспламенившего всю нацию. Некто Роуз использовал сравнение, которое хотя и является довольно распространенным, было, кажется, заимствовано из сочинений лорда Бэкона^46. «Если человек встречает одинокую собаку, то собака, пусть даже весьма свирепая от природы, испытывает перед ним страх, но если рядом с нею хозяин, то она смело нападает на человека, от которого прежде бежала. Это доказывает, что когда существа более низкие чувствуют поддержку более высоких, их мужество и сила возрастают, и, несомненно, тот человек, коему содействует Всемогущество, сам уподобляется созданию всемогущему. Все возможно для того, кто верует, там же, где все возможно, есть некий род всемогущества. А потому, полные твердой решимости и единодушного согласия, да заключим союз (covenant) и да принесем клятву в том, что отныне мы будем крепко стоять за нашего Бога и за веру нашу, и тогда, без сомнения, сможем мы уповать на великое блаженство в этом мире»47.

В протоколах этих прений упоминается Оливер Кромвель(253), человек тогда еще молодой и никому не известный; он жаловался на некое лицо, которое, как ему рассказывали, проповедовало откровенный папизм^48. Забавно видеть, что первые дошедшие до нас слова этого фанатика и лицемера столь точно соответствуют его позднейшей репутации.

Расследования и дебаты относительно потонного и пофунтового сборов шли одновременно с этими богословскими и метафизическими дискуссиями. Таможенных чиновников вызывали в палату, чтобы потребовать у них отчета, по какому праву конфисковывали они товары у купцов, отказывавшихся упомянутые налоги платить; баронов Казначейства(254) допрашивали по поводу вынесенных ими в данном случае решений^49. Одного лондонского шерифа посадили в Тауэр за то, что он поддерживал чиновников таможни; а когда за отказ платить сборы были конфискованы товары купца Роллза, члена палаты общин, то на это насилие жаловались как на нарушение парламентских привилегий^50. Карл во всем защищал своих должностных лиц, и вражда между ним и общинами с каждым днем разгоралась все сильнее^51. Наконец, в палате прозвучали слова об обвинении перед лордами сэра Ричарда Уэстона(255), государственного казначея^52, и тогда Карл начал думать о том, чтобы закончить эту сессию роспуском.

РОСПУСК ПАРЛАМЕНТА

Сэр Джон Элиот(256) подготовил ремонстрацию против взимания потонного и пофунтового сборов без согласия парламента и предложил клерку ее прочесть. Последовал отказ, и он зачитал ее сам. Когда же коммонеры потребовали пустить ремонстрацию на голоса, спикер, сэр Джон Финч, сообщил, что у него имеется приказ короля не проводить никаких голосований и объявить перерыв в работе сессии^53. После чего он поднялся с кресла, чтобы выйти из зала. Вся палата пришла в страшное волнение Голлис и Валентайн(257) вновь усадили спикера в кресло и силой удерживали в нем, пока не была составлена новая, краткая ремонстрация, принятая затем скорее шумными криками одобрения, нежели голосованием Паписты и арминиане объявлялись в ней смертельными врагами государства, подобным же определением были заклеймлены те, кто взимает потонный и пофунтовый сборы, и даже купцы, которые стали бы добровольно платить эти пошлины, были названы предателями английской свободы и врагами общества Двери были заперты изнутри, и при став палаты лордов, посланный королем, не мог войти, пока ремонстрация не была принята По приказу короля он взял со стола жезл, что означало конец заседаний^54. Через несколько дней парламент был распушен (10 марта)

Грубый разрыв короля с парламентом чрезвычайно возмутил нацию Карл еще сильнее подогрел это недовольство, всячески изображая строгость, доводить которую до предела он не имел возможности, да, пожалуй, и желания Из-за последних беспорядков в парламенте, получивших название бунта, сэра Майлза Гобарта, сэра Питера Геймана, Селдена, Коритона, Лонга и Строда посадили в тюрьму^55. Выпустили их весьма неохотно и после неоднократных задержек, все считали, что власти, желая продлить их заключение, грубо извратили закон Сэра Джона Элиота, Голлиса и Валентайна вызвали в суд Королевской скамьи за мятежные речи и действия в парламенте, когда же они отказались отвечать перед нижестоящим судом за поступки, совершенные ими в качестве членов суда высшей инстанции, их приговорили к тюремному заключению на срок, угодный королю, к штрафу (по 1000 фунтов — Элиота и Голлиса, 500 фунтов — Валентайна), велев искать поручителей за свое хорошее поведение^55. Этот приговор, вынесенный под нажимом двора, послужил лишь тому, чтобы ясно показать неуважение короля к привилегиям парламента и доставить громадную популярность страдальцам, которые так смело защищали вольности родной страны в борьбе с деспотической властью Общины Англии, хотя они и представляли собой огромную силу и владели большей частью национального богатства, по причине отсутствия выделявшихся на общем фоне личностей оставались до известной степени беззащитными и беспомощными, но жестокие меры короля (если его действия заслуживают такой характеристики) указали им вождей, чье негодование было теперь возбуждено до крайности и чье мужество не сломили лишения, которые пришлось им вынести в столь славном деле.

Узники так гордились своими страданиями, что не пожелали даже подать королю прошение с выражением раскаяния в нанесенной ему обиде, хотя на этом условии им была обещана свобода^57 Они единодушно отказались искать поручительства за свое хорошее поведение и с презрением отвергли свободу, предложенную им на столь мягких условиях Мало того, Голлис так упорно стремился продлить свои достойные уважения несчастья, что когда кто-то предложил взять его на поруки, он не подчинился решению суда и предпочел остаться в тюрьме Даже Лонг, который в самом деле нашел поручителей в палате председателя суда, объявил в суде, что это поручительство более не имеет силы^58. Но поскольку вышло так, что сэр Джон Элиот умер в заключении, то против правительства поднялся громкий ропот, а сэр Джон был всюду признан мучеником английской свободы^59.

Глава VIII

Мир с Францией. — Мир с Испанией. — Положение двора и правительства. — Характер королевы. — Страффорд. — Лод. — Новшества в церкви. — Незаконный сбор налогов. — Жестокие меры Звездной палаты и Высокой комиссии. — Корабельные деньги. — Процесс Гемпдена.

Здесь перед нами открывается новая картина. Карл, полный естественного раздражения против парламентов, которые, как он убедился, намерены были обращаться с ним с прежней неумолимой суровостью, посягая на его прерогативу и отказывая ему в субсидиях, решил не созывать их до тех пор, пока не обнаружит в народе более явные признаки уступчивости и покорности. Лишившись своего всесильного фаворита Бекингема, он сам стал своим первым министром и впредь уже никому не оказывал столь безграничного доверия. Теперь он следует преимущественно собственным мнениям и склонностям, и его действия становятся менее поспешными и опрометчивыми, хотя в целом его администрации по-прежнему чего-то недостает, чтобы быть совершенно законной, и, пожалуй, чего-то большего, чтобы стать вполне благоразумной.

Мы попытаемся дать читателю верное представление о событиях нескольких последующих лет, поскольку они касаются иностранных дел, положения двора и управления государством. Событий этих будет немного, и их нельзя назвать слишком знаменательными, но знать о них совершенно необходимо для того, чтобы понять наступившую затем столь достопамятную эпоху нашей истории.

МИР С ФРАНЦИЕЙ И ИСПАНИЕЙ. 1630

Лишившись всяких парламентских субсидий, Карл вынужден был пойти на такие меры, какие должны были бы явиться плодом здравой и разумной политики; он заключил мир с двумя державами, против которых вел до сих пор бессмысленную и бесславную войну. Несмотря на жалкое и расстроенное состояние английского государства, ни Франция, ни Испания не сделали попыток предпринять против врага наступательные действия; единственное, к чему они стремились, — это защитить самих себя от слабых и плохо подготовленных экспедиций англичан. Довольные тем, что раздоры и недоверие между королем и парламентом обессилили некогда столь грозную державу, они тщательно остерегались любых действий, которые могли бы вызвать у англичан гнев или страх, побудив их к внутреннему единению и к покорности своему монарху. Испанский король так далеко зашел в своих попытках снискать расположение английской нации, что великодушно освободил и отправил на родину всех пленных, захваченных во время Кадисской экспедиции. После отступления англичан с острова Ре его примеру последовала Франция. Поскольку государи находились в подобном расположении духа и имели один к другому так мало претензий, заключить мир было нетрудно. Вначале был подписан договор с Францией^60 (14 апреля). Состояние дел английского короля не давало ему возможности требовать каких-либо особых условий для гугенотов, и их предоставили доброй воле их собственного государя. Затем был заключен мир с Испанией (6 ноября), в котором не предусматривалось никаких условий в пользу пфальцграфа, за исключением того, что Испания в самой общей форме обещала ходатайствовать о восстановлении его прав^61. Влияние этих войн на внутренние дела и на настроения короля и народа было чрезвычайно важным, однако ни к каким переменам а области внешних интересов Англии они не привели.

Невозможно представить себе положения более выгодного, чем то, в котором находилась тогда Англия с точки зрения иностранной политики. Европа была разделена между соперничающими династиями Габсбургов и Бурбонов, чьи противоположные интересы и еще более взаимная подозрительность гарантировали спокойствие нашего острова. Силы их были почти одинаковы, и потому никто не опасался событий, которые могли бы внезапно нарушить это равновесие. Испанский монарх, считавшийся более могущественным, находился дальше, и таким образом англичане обладали тем преимуществом, что политические мотивы толкали их к более тесному союзу с соседним владыкой. А поскольку испанские владения были разбросаны по всему миру, английский флот представлял для них огромную угрозу и держал эту империю в постоянном напряжении. Франция, держава территориально более компактная и полная энергии, с каждым днем становилась все мощнее как в политическом, так и в военном смысле и наконец добилась равенства сил с Австрийским домом, но ее подъем, медленный и постепенный, по-прежнему оставлял Англии возможность своевременным вмешательством воспрепятствовать тому, чтобы она достигла значительного превосходства над своим соперником. Таким образом, если бы Карл сумел избежать раздоров с собственными подданными, он оказался бы в обстоятельствах, при которых мог заставить все европейские державы уважать Англию и искать ее расположения, и — чего впоследствии не удавалось, кажется, ни одному из государей нашего острова — он мог либо действовать с достоинством и успехом, либо сохранять нейтралитет с уверенностью в безопасности.

Король выбрал нейтралитет и в остальную часть своего царствования заботился об иностранных делах лишь постольку, поскольку чувства чести и дружбы по отношению к сестре и пфальцграфу обязывали его искать средства облегчить судьбу этого несчастного семейства. Объединив свои усилия с Францией, он выступил посредником при заключении мира между королями Польши и Швеции в надежде, что ему удастся побудить последнего встать на защиту притесняемых в империи протестантов. Это был знаменитый Густав(258), чей героический дух вместе с благоразумнейшей политикой сделал его вскоре самым выдающимся монархом эпохи, а его стране, прежде слабой и безвестной, придал значительный вес в общей системе европейских государств. Чтобы поощрить и поддержать его в задуманном походе в Германию, Карл согласился предоставить Густаву шесть тысяч солдат, однако желая сохранить видимость нейтралитета, воспользовался именем маркиза Гамильтона^62. Последний(259) заключил особое соглашение с Густавом и, набрав войска в Англии и Шотландии на средства Карла, высадился с ними в устье Эльбы, Вскоре состоялось решительное сражение при Лейпциге, где воинское искусство Тилли и доблесть имперцев уступили перед более высоким искусством i устава и доблестью шведов. Остаток жизни этого героя превратился в одну непрерывную цепь побед, коими он был в меньшей степени обязан фортуне, чем личным качествам, полученным от природы или выработанным благодаря упорству. Стремительное завоевание, предмет нашего величайшего восхищения в древней истории, вернулось в современные анналы — причем без той причины, какой оно неизменно объяснялось в прежние века. Это не была борьба воинственной нации с мирным и не знавшим воинской дисциплины народом, и не сражение героев с трусами. Ветераны Фердинанда во главе с самыми знаменитыми полководцами эпохи терпели неудачи в каждом бою, и торжествующие шведы молниеносно завоевали всю Германию. Но из-за неожиданных и необыкновенных успехов своего союзника Карл не смог добиться цели, ради которой он и создавал этот союз Окрыленный воинским счастьем, Густав начал строить более обширные и честолюбивые замыслы; освободив Германию от ярма Фердинанда, он вознамерился подчинить ее собственному игу. Восстановить пфальцграфа во владении Пфальцем Густав соглашался только на таких условиях, которые держали бы его в полной зависимости^63. Переговоры, таким образом, тянулись вплоть до битвы при Лютцене, где шведский монарх погиб в тот самый момент, когда одержал полную победу над неприятелем.

Мы вышли за пределы нашего периода в изложении этих событий ради того, чтобы более не иметь нужды к ним возвращаться и не прерывать рассказ о правительственных мерах Карла и о состоянии его королевств.

ПОЛОЖЕНИЕ ДВОРА И ПРАВИТЕЛЬСТВА

Если мы рассмотрим Карла во главе его двора и в кругу семьи, то нам трудно будет вообразить характер более почтенный и в то же время более привлекательный. Нежный муж, заботливый отец, добрый господин, верный друг — поведение Карла в частной жизни дает нам полное право на все эти похвалы, Как монарх он также блистал внешними качествами, не будучи при этом лишен и более глубоких достоинств. Его обхождение и манеры, хотя, вероятно, и клонившиеся несколько в сторону чопорной величавости, в целом соответствовали его высокому сану, придавая известное изящество свойственным ему от природы сдержанности и серьезности. Умеренность и справедливость, столь заметные в его характере, казалось, предохраняли его от всех рискованных и опрометчивых предприятий, а здравомыслие, которое выказывал он в речах и беседах, казалось. гарантировало ему успех во всех разумных начинаниях. Он развил в себе и другие превосходные качества, которые послужили бы изумительным украшением для частного лица, а в монархе могли бы принести величайшую пользу его народу. Карл обладал тонким вкусом во всех изобразительных искусствах, а любовь к живописи являлась в известном смысле его главной страстью. Более образованный, чем это обыкновенно свойственно государям, он был недурным судьей чужих сочинений и сам имел неплохие литературные способности. В любую другую эпоху и у любого иного народа этому монарху было бы обеспечено счастливое и благополучное царствование. Но возвышенное представление о собственной власти, слишком твердо им усвоенное, сделало его неспособным хоть в чем-то уступить духу свободы, который начал тогда утверждаться среди его подданных. Его политика не отличалась такой энергией и дальновидностью, какие могли бы ему позволить обуздать их притязания, удержав прерогативу на той высоте, до которой подняли ее предшественники Карла. К тому же, и это самое главное, повсеместно распространявшийся дух религиозного фанатизма сводил на нет все расчеты человеческого благоразумия и расстраивал действие всех мотивов, которые обыкновенно влияют на общество.

Но все бедствия, обусловленные этими причинами, были еще далеки. Пока же, окруженный приятным обществом друзей и придворных, Карл в полной мере пользовался своей властью, с благоразумной умеренностью наслаждаясь теми удовольствиями, которые любил он более всего.

ХАРАКТЕР КОРОЛЕВЫ

После смерти Бекингема, до известной степени отдалявшего Карла от Генриетты, именно ее следует считать его первым другом и фаворитом.

То плебейское презрение к прекрасному полу, которое всячески изображал Яков и которое, изгнав женщин от двора, сделало его больше похожим на ярмарку или биржу, чем на местопребывание блестящего государя, было совершенно чуждо характеру Карла, Однако любезный и почтительный со всеми женщинами, Карл предназначал свою страсть единственно лишь для супруги, которой хранил непоколебимую верность и во всем доверял. Ее ум, душевные качества и красота были достойны нежной любви мужа, хотя следует признать, что, будучи натурой несколько пылкой и увлекающейся, она порой толкала короля к опрометчивым и неосторожным поступкам. В ее вероисповедании, которому она была чрезвычайно предана, также следует видеть весьма печальное обстоятельство, поскольку оно усиливало подозрительное недоверие общества к двору, саму же королеву побуждало добиваться для католиков известных поблажек, глубоко ненавистных для нации^64.

СТРАФФОРД

При прежнем устройстве английского правления, когда король был в значительной степени независимым от своих подданных, король выбирал министров, руководствуясь личными симпатиями или мнением об их способностях, совершенно не принимая в расчет их парламентские таланты и влияние. Впоследствии государи взяли себе за правило всякий раз, когда народные вожди слишком энергично покушались на королевскую прерогативу, назначать их на важные должности, полагая, что они будут тщательно остерегаться умаления той власти, которая стала их собственной. К подобному образу действий обратился теперь Карл — ясное доказательство того, что в английской конституции совершился незримый переворот, заставивший государя усвоить новые принципы управления^65. Однако на сей раз намерения короля противоречили целям пуритан настолько, что те вожди, которых привлек он на свою сторону, мгновенно утратили всякий авторитет в их партии и даже, как предатели и перебежчики, превратились в предмет непримиримой ненависти и злобы. Так обстояло дело с сэром Томасом Уэнтвортом, которого король возвел в звание барона, затем виконта, а впоследствии графа Страффорда, назначил председателем Северного совета(260) и наместником Ирландии и в котором видел своего главного министра и советника. По своим выдающимся талантам и способностям Страффорд вполне заслуживал доверие монарха; характер его, величественный, строгий и суровый, внушал скорее уважение, чем любовь; его верность королю была непоколебима, но поскольку теперь он употреблял весь свой ум для того, чтобы поддержать ту самую прерогативу, которую прежде изо всех сил стремился умалить, то добродетель его, кажется, была не вполне безупречной, а, напротив, весьма чувствительной к воздействию со стороны честолюбия и личного интереса. Около этого времени сэра Дадли Диггса назначили хранителем судебного архива(261), Ноя — генеральным атторнеем, а Литтлтона — генеральным солиситором(262). Все эти лица, выдающиеся в своей профессии, также были прежде видными парламентскими вождями.

ЛОД

Во всех церковных и даже во многих гражданских делах огромное влияние на короля имел епископ Лондонский Лод. Он был человек добродетельный — если суровость манер и воздержание от удовольствий сами по себе способны заслужить это определение. Он был человек образованный — если богословско-полемическая ученость дает право на подобную похвалу. Он был человек бескорыстный — однако с несгибаемым упорством стремился возвысить сословие священников и прелатов, к которому принадлежал сам. Он проявлял неослабную ревность в деле религии, иначе говоря, в навязывании, с помощью строгих мер, собственных догматов и богослужебных церемоний непокорным пуританам, которые в нечестии своем дерзали им противиться. Преследуя эти святые, небесные цели, он забывал о всяких земных, человеческих соображениях, другими словами, пылкий и несдержанный нрав заставлял его пренебрегать здравым смыслом и хорошими манерами. Он был счастлив в том отношении, что всех своих врагов воображал заклятыми врагами истинного благочестия и верноподданнического долга, а потому любое проявление собственного гнева становилось в его глазах актом похвальным и добродетельным, Таким был человек, который приобрел немалую власть над Карлом и который, пользуясь уступчивостью короля, толкнул его к мерам, оказавшимся столь пагубными для самого монарха и для его государства.

НОВШЕСТВА В ЦЕРКВИ

Общее настроение английской нации клонилось тогда в сторону, прямо противоположную суеверию, а потому было чрезвычайно трудно сохранить в богослужении даже те обряды, к которым люди давно привыкли и которые были освящены практикой первых реформаторов, — но именно это время и выбрал Лод, чтобы ввести новые церемонии и ритуалы. Помимо того что они наверняка должны были вызвать недовольство как новшества, в общественном мнении существовал еще один веский аргумент против них, Лод и другие прелаты, одобрявшие его действия, были в большинстве своем хорошо знакомы с историей древней церкви и усвоили немало религиозных принципов, возникших в четвертом и пятом веках, когда христианская церковь, как всем известно, уже успела погрязнуть в суевериях, впоследствии закрепленных и усиленных политикой Рима. А потому возврат к понятиям и обычаям той эпохи не мог не придать англиканскому вероучению и литургии известного сходства с католическим суеверием, которое английской нации в целом, а пуританам в особенности, внушало величайшее омерзение и ужас. Люди также склонны были думать, что церковные власти не стали бы с таким яростным рвением навязывать непокорной нации столь малозначительные ритуалы, если бы не скрывалось за всем этим некоей тайной цели, и что Лод задумал постепенно вернуть англичан к религии предков. Они не учитывали, что сама ничтожность этих церемоний и возвышала их в глазах суеверного прелата, заставляя их казаться тем более священными, что никакой иной цели и смысла они не имели. Сходство же с римским богослужением было не пороком, но скорее достоинством для Лода и его собратьев, которые к церкви-матери, как они ее называли, относились гораздо доброжелательнее, чем к сектантам и пресвитерианам, и часто восхваляли ее как истинно христианскую церковь — имя, в котором они отказывали прочим церквам или, по крайней мере, давали им с величайшей неохотой^66. Принципы эти исповедовались столь открыто, что не одни лишь возмущенные пуритане думали, будто англиканская церковь вновь впадает в римское суеверие: сама римская курия питала надежду возвратить себе власть на нашем острове и, желая поощрить Лода в его предполагаемых благих намерениях, предложила ему конфиденциально кардинальскую шляпу, которую он, однако, не принял^67. Ответ Лода, как он сам говорит, был следующим: Что-то в моей душе не позволяет согласиться, пока Рим остается таким, каков он ныне^68.

Когда одна придворная дама, дочь графа Девоншира, перешла в католичество, Лод пожелал узнать причину ее обращения. Дело преимущественно в том, — сказала она, — что мне не нравится брести в толпе, Ее попросили растолковать смысл этих слов, и она ответила: Ваша милость и многие другие, как я замечаю, очень спешат к Риму, и потому, не желая оказаться в толпе, я отправилась туда прежде вас. Следует признать, что хотя Лод и не заслуживал клички паписта, дух его религии, пусть и в меньшей степени, был тот же, что и дух религии римской: от верующих требовали того же глубокого уважения к священническому сану и той же покорности решениям и догматам, принятым церковными синодами и соборами; в богослужении всячески стремились к той же пышности и великолепию; то же мелочно-суеверное внимание уделялось различным дням, позам, жестам, облачениям и видам пищи. А потому неудивительно, что пуритане смотрели на этого прелата с ужасом, видя в нем предтечу антихриста.

В качестве образчика новых обрядов, в жертву коим Лод принес и собственное спокойствие, и спокойствие всей нации, будет, вероятно, нелишним описать те, которые, как утверждают, он использовал при освящении церкви Св. Екатерины и которые вызвали всеобщий гнев и возмущение.

Когда епископ приблизился к западному входу в церковь, раздался громкий голос Отворитесь, отворитесь, о крепкие врата, и да войдет внутрь царь славы. Двери тотчас же распахнулись, и епископ вошел. Упав на колени, возведя очи горе и воздев руки, он изрек Место это свято, земля эта свята, именем Отца, Сына и Святого Духа я провозглашаю его святым.

Направляясь к алтарю, он несколько раз брал с пола немного пыли и разбрасывал ее вокруг. Приблизившись вместе со своим причтом к престолу, он начал класть частые поклоны, на обратном пути епископ и его спутники обошли церковь кругом, повторяя на ходу псалмы, а затем прочитали нечто вроде молитвы, каковая заключалась следующими словами Мы освящаем эту церковь и отдаем ее Тебе как святое место, которое уже никогда не осквернится употреблением его для мирских нужд.

После чего епископ, встав у престола, обрушил великое множество проклятий на тех, кто дерзнет осквернить это место солдатскими смотрами, кто будет устраивать здесь мирские судилища или проносить через него грузы. При конце каждого проклятия он творил поклон на восток и восклицал Пусть весь народ скажет Аминь.

Когда извержение проклятий было столь благочестивым образом завершено, посыпались обильные благословения на тех, кто приложил руку к сооружению этого святого и прекрасного здания, а равно и на тех, кто принес или еще принесет ему в дар потиры, ризы, серебро или иную церковную утварь При каждом благословении он подобным же образом кланялся в сторону востока и возглашал Пусть весь народ скажет Аминь.

Затем была прочитана проповедь, после чего епископ освятил хлеб и вино и совершил таинство причастия. Происходило это так.

Приближаясь к престолу, он сделал много низких поклонов, а подойдя к той части стола, где находились хлеб и вино, поклонился еще семь раз Прочитав множество молитв, он приблизился к святым дарам и осторожно приподнял край салфетки, под которой лежал хлеб Увидев хлеб, он внезапно уронил салфетку, отпрянул на несколько шагов и трижды поклонился хлебу, затем вновь подошел поближе, снял салфетку и поклонился прежним манером

Затем он положил руку на чашу с вином, на которую было наброшено покрывало Он убрал руку, отступил назад и трижды поклонился чаше После чего снова приблизился и, приподняв покров, заглянул в чашу Узрев в ней вино, он бросил покрывало, отскочил назад и поклонился прежним способом Затем он вкусил святых даров и стал причащать других После множества молитв торжественный обряд освящения закончился Теперь считалось, что стены, пол и крыша здания обрели надлежащую святость^69

Было дано распоряжение (исполнения коего требовали с великой строгостью) удалить престол с середины той площадки, где стоял он прежде во всех церквях, кроме кафедральных соборов^70 Ныне его поместили у восточного края, обнесли оградой и нарекли АЛТАРЕМ, а духовное лицо, совершавшее богослужение, получило наименование СВЯЩЕННИКА (PRIEST). Невозможно себе представить, сколько недовольства возбудило это новшество и к каким подозрениям дало оно повод.

Коленопреклонение перед алтарем и использование при совершении таинства причастия риз, разновидности вышитого священнического облачения, также вызвали страшный гнев как атрибуты папизма, однако сопротивление не ослабило, но, скорее, разожгло усердие, с которым Лод вводил эти одежды и церемонии.

Чтобы поддержать эту механическую набожность, привитие которой было главной целью подобного рода культа, требовались различные украшения, в особенности же — картины и иконы, но поскольку они широко использовались римской церковью и породили множество суеверий (или того, что пуритане именовали идолопоклонством), то их невозможно было ввести в английских церквах, не вызвав всеобщего ропота и недовольства. Однако Лод, располагая реальной властью, упорствовал в своем замысле и сделал несколько попыток навязать эти украшения. Выяснилось к тому же, что некоторые из картин, введенных им в церковный обиход, в точности совпадали с теми, которые можно было найти в католическом молитвеннике. Не было при сем случае забыто и распятие, это вечное утешение всех набожных католиков и предмет ужаса всех добрых протестантов^71.

Много толковали о Шерфилде, главном судье города Солсбери, осужденном Звездной палатой за то, что, вопреки категорическому приказу епископа Солсберийского, он разбил расписное окно в церкви Св. Эдмунда. Шерфилд чрезвычайно гордился тем, что разрушил этот позорный памятник идолопоклонства, но за сей подвиг благочестивого рвения его сместили с должности, оштрафовали на 500 фунтов и велели публично покаяться^72.

Священнослужителей, пренебрегавших тщательным соблюдением всех предписанных свыше обрядов, отстраняла и отрешала Высокая комиссия, но и этого мало; многие епископы принуждали к присяге церковных старост, и те клялись доносить на всякого, кто нарушает церковные каноны^73. Подобная мера, хотя и практиковавшаяся еще при Елизавете, вызвала глубокое возмущение, ибо она слишком напоминала действия римской инквизиции.

Желая показать, сколь далеко отстоит англиканство от реформированных исповеданий пресвитерианского образца, Лод требовал, чтобы английские войска и торговые компании за границей строго держались уставов и богослужения государственной церкви^74. Всем членам голландской и валлонской общин велено было ходить в государственную церковь, и, начиная со второго поколения иммигрантов, исключений в этом смысле ни для кого не делалось^75. Лорду Скудамору, послу короля в Париже, запретили посещать общую службу с гугенотами. Даже разумные люди склонны были порицать подобные действия, и не только потому, что они вызывали недовольство в Англии, но и по той причине, что они лишали корону важного преимущества за границей — считаться главой и опорой реформации^76.

Под предлогом необходимости умерить пыл религиозных дискуссий Тайный совет издал распоряжение, запрещавшее обеим сторонам что-либо проповедовать и печатать по спорным вопросам предопределения и свободной воли. Раздались, однако, жалобы, и, вероятно, небезосновательные, на то, что беспристрастие было соблюдено лишь в самом распоряжении, исполнять же его намеревались только по отношению к кальвинистам.

В ответ на благосклонность Карла к государственной церкви Лод и его сторонники при всяком удобном случае превозносили королевскую власть, выражая крайнее презрение и отвращение к любым претензиям пуритан на свободную конституцию. Но в то самое время, когда эти прелаты столь щедро возвеличивали корону за счет гражданской свободы, они без колебаний покушались на самые бесспорные права монарха, дабы возвысить иерархию и добиться преобладания и независимости для своего сословия. Все доктрины, заимствованные римской церковью у некоторых отцов и освобождавшие духовную власть от подчинения власти светской, были теперь приняты англиканской церковью и тесно переплелись с ее политическими и религиозными принципами Божественную и апостольскую хартию ставили выше хартии закона и парламента^77. Жреческий сан восхвалялся как священный и неприкосновенный, мирянам отказывали во всяких духовных полномочиях и даже в праве личного суждения по духовным вопросам, епископы управляли церковными судами собственным именем, не упоминая о власти короля, а между тем Карл, крайне ревниво относившийся к любым претензиям народных собраний, скорее поощрял, нежели обуздывал эти посягательства со стороны своего духовенства Испытав немало ощутимых неудобств из-за вольнолюбия и упрямства парламентов, Карл всецело предался тем, кто проповедовал безусловную покорность его короне и особе; он не предвидел, что, поскольку духовная власть, которую он возвышал, не допускает каких-либо точных границ, со временем она может стать более опасной для общественного мира и не менее пагубной для королевской прерогативы, чем власть пуританского парламента.

По общему мнению, именно Лод ввел в ритуал коронации одно новшество, которое хотя и осталось незамеченным самим Карлом, произвело глубокое впечатление на многих зрителей После обычных церемоний королю прочли такие слова «Будь же впредь тверд и непоколебим в унаследованном тобою от предков звании, которое принимаешь ты ныне по воле Всемогущего Бога из наших рук и из рук всех епископов и всех слуг Божьих Ты видишь духовенство стоит ближе к алтарю, чем прочие, а потому помни, что во всех подобающих делах надлежит тебе оказывать ему почтение более высокое, дабы Тот, кто примирил Бога с человеком, мог Утвердить тебя на королевском троне и сделать посредником между духовенством и мирянами, и дабы царствовал ты всегда с Иисусом Христом, Царем Царей и Владыкой Владык»78.

С принципами, возвеличивавшими прерогативу, король не просто соглашался в теории, потому что они были весьма приятны и усладительны для королевских ушей, — в тот период, когда Карл управлял без парламентов, принципы эти осуществлялись на практике. Бережливый и постоянный в собственных расходах, он, однако, нуждался в деньгах для того, чтобы обеспечить управление государством, собирал же он их, либо восстанавливая давно забытые законы, либо нарушая, то более, то менее открыто, вольности и привилегии нации. Мягкий и гуманный по характеру, он тем не менее позволил Звездной палате и Высокой комиссии совершить ряд жестокостей, казавшихся необходимыми для того, чтобы поддержать новый образ действий администрации и подавить дух свободы, поднимавшийся по всей стране. К этим двум рубрикам и сводятся, в сущности, все сколько-нибудь замечательные события нескольких лет царствования Карла, ибо во времена мирные и благополучные, когда во внешней политике соблюдается нейтралитет, едва ли существуют иные, достойные внимания вещи, кроме тех, которые в той или иной степени порицаются или заслуживают порицания. Чтобы надежда на помощь или защиту со стороны парламента не побудила народ к сопротивлению, Карл издал особую прокламацию, в которой объявил следующее: «Злонамеренные лица распускают слухи о новом созыве парламента. Между тем, хотя Его Величество, часто встречаясь со своим народом, ясно доказал свою любовь к парламенту, однако недавние возмутительные происшествия вынудили его пока отказаться от прежнего образа действий, а потому, если кто-либо станет предписывать срок созыва этого собрания, он сочтет это нестерпимой дерзостью»79. Слова эти были истолкованы как декларация о том, что в царствование Карла парламенты созываться уже не будут^80. И все действия короля лишь подтверждали подобное подозрение, столь неприятное для большинства англичан.

НЕЗАКОННЫЙ СБОР ДЕНЕГ

Погонный и пофунтовый сборы продолжали взиматься одной лишь властью короля. По-прежнему взыскивались установленные ранее дополнительные пошлины, а на некоторые виды товаров были даже введены новые^81.

Таможенные чиновники получили распоряжение Тайного совета в случае неуплаты пошлин торговцами входить в любой дом, склад или подвал, осматривать любые ящики и сундуки, разгружать любое судно^82.

По указу совета каждое графство было обложено известной суммой на содержание особого воинского начальника, коему предписывалось проводить учения милиции и поддерживать ее в должном порядке^83.

С рекузантами открыто заключали композиции, и папистская религия превратилась таким образом в постоянный источник дохода короны Это было единственное гонение, которому подвергалась она в царствование Карла^84.

Специальным комиссарам поручили улаживать споры с теми лицами, чьи права на владение землями, некогда принадлежавшими короне, были сомнительными; под этим предлогом также удалось взыскать известную сумму^85.

Существовал закон, принятый еще при Эдуарде II^86, по которому обладатель годового дохода в 20 фунтов должен был после особого вызова являться ко двору для возведения в рыцарское звание. Из-за перемен в деноминации, з также изменения реальной ценности денег прежним двадцати фунтам равнялись в семнадцатом веке двести фунтов, и король, кажется, поступал справедливо, не настаивая на строгом соблюдении буквы закона и не принуждая лице небольшими доходами принимать это дорогостоящее отличие. Эдуард VI^87 и Елизавета^88, пользовавшиеся этим средством пополнения казны, требовали принятия рыцарского звания или уплаты штрафа в случае отказа только от тех, кто имел годовой доход в 40 фунтов и выше, и Карл последовал их примеру, проявив подобную же снисходительность. Специальным комиссарам было поручено определять размеры композиций; они получили инструкцию не соглашаться на сумму, меньшую чем та, которую должно было бы заплатить данное лицо при раскладке налога из расчета трех с половиной субсидий^89. Ничто не показывает с большей очевидностью, сколь враждебно относился народ к действиям правительства, нежели тот факт, что он громко роптал против меры, основанной на положительном статуте и на недавних прецедентах. Утверждали, будто соответствующий закон устарел и вышел из употребления, хотя с того момента, когда его в последний раз приводили в действие, прошло только одно царствование.

ЖЕСТОКИЕ МЕРЫ ЗВЕЗДНОЙ ПАЛАТЫ И ВЫСОКОЙ КОМИССИИ

Барнард, лектор лондонской церкви Гроба Господня, в своей молитве перед проповедью употребил следующие выражения; Гoсnoдu, открой глаза Ее Величеству, дабы узрела она Иисуса Христа, коего терзает ныне своим нечестием, суеверием и идолопоклонством. За оскорбление королевы Барнарда вызвали в суд Высокой комиссии и подвергли допросу, но после того, как он раскаялся, отпустили^90. Лейтону, который сочинял памфлеты против короля, королевы, епископов и всей администрации, вынесли чрезвычайно суровый, чтобы не сказать жестокий приговор, однако исполнение его было отложено в надежде на то, что Лейтон принесет повинную^91. В самом деле, жестокие меры принимались в это царствование лишь к тем, кто гордился своими страданиями, сам напрашивался на гонения и бросал открытый вызов властям, отчего наказание подобных лиц становилось, вероятно, более справедливым, но менее благоразумным Совершенно их не замечать — такой образ действий, если бы его можно было совместить с требованиями порядка и общественной безопасности, был бы самым мудрым, как, пожалуй, явился бы он самой страшной карой, которой только можно было подвергнуть этих фанатиков

Чтобы подарить духовенству великолепное здание, устроили сбор средств на ремонт и перестройку храма Св Павла, и король поддержал это похвальное предприятие одобрением и личным примером^93. По приказу Тайного совета разрушили церковь Св Григория, служившую помехой расширению и украшению собора. Снесли также несколько домов и лавок, возместив ущерб их владельцам^93. Поскольку созыв парламента в ближайшем будущем не предвиделся, подобные действия со стороны короля стали в данных обстоятельствах необходимостью, и в любую прежнюю эпоху их правомерность не вызвала бы у народа никаких сомнений. Следует отметить, что к строительству этого украшения английской столицы пуритане отнеслись крайне враждебно оно, по их словам, слишком отзывалось папистскими суевериями.

Был установлен гербовый сбор на карты — новый налог, который сам по себе не мог вызвать возражений, однако рассматриваемый в качестве меры произвольной и незаконной, казался опасным по своим последствиям^94.

Возродились монополии, тягостный для населения и вредный для промышленности способ пополнения казны. Последний парламент Якова, отменивший монополии, сделал разумное исключение для новых изобретений, и вот теперь под этим предлогом, а также под видом создания новых компаний и корпораций прежние злоупотребления возобновились. Монопольное право производства мыла предоставили компании, заплатившей за свой патент крупную сумму^95. Были введены монопольные ограничения на кожу, соль и многие другие товары вплоть до льняных холстов

По утверждению Кларендона, меры эти приносили так мало пользы, что из 200 000 фунтов, собранных с их помощью с народа, до королевской казны едва дошли полторы тысячи. Хотя мы и не должны подозревать этого замечательного историка в преувеличениях, невыгодных для Карла, следует все же признать, что данный факт кажется не вполне правдоподобным. Тот же автор добавляет, что король намеревался преподать урок своим подданным, доказав им, сколь это расточительно с их стороны — отказывать короне в разумных субсидиях. Безрассудный и опрометчивый замысел оскорбить целую нацию под видом наказания, надеясь с помощью деспотических мер сломить ее упорство, и при этом совершенно не располагая необходимыми силами для того, чтобы подавить ее сопротивление.

Северный совет был учрежден после восстания на севере Англии по указу Генриха VIII и без всякой парламентской санкции, этот самовластный акт короля-деспота, как и многие другие, не вызвал тогда возражений. Долгое время совет действовал преимущественно в качестве суда по уголовным делам, однако помимо некоторых новшеств в его работе, введенных еще при Якове, Карл (вскоре после того, как председателем совета стал Уэнтворт) счел нужным расширить его компетенцию и предоставить ему значительную гражданскую юрисдикцию, в некоторых отношениях дискреционную^96. Король, вполне вероятно, хотел лишь устранить неудобства, возникавшие оттого, что все гражданские дела из самых отдаленных уголков королевства передавались на рассмотрение в Вестминстер, однако вследствие данной меры северные графства были изъяты из-под защиты обычного права и подчинены органу в известном смысле деспотическому. В этом же году поступили жалобы на незаконные постановления совета^97.

Расширила свои полномочия и Звездная палата; в обществе же высказывалось недовольство тем, что она вторгалась в сферу компетенции прочих судов, а также налагала крупные штрафы и суровые наказания вопреки обычным нормам судопроизводства. Сэра Дэвида Фаулиса оштрафовали на 5000 фунтов главным образом за то, что он отговорил своего друга заплатить правительственным комиссарам соответствующую пеню за непринятие рыцарского звания^98.

Принн(263), адвокат из юридической корпорации Линкольнз-инн(264),сочинил громадный том ин-кварто, который он назвал Histrio-Mastyx. Его открыто заявленной целью было осудить театральные представления, комедии, фарсы, музыку и танцы, но автор не упустил случая обрушиться также на охоту, народные гулянья, празднование Рождества, майские деревья(265) и костры. По словам Принна, праведный гнев против всех этих безобразий зажегся в нем впервые тогда, когда он заметил, что театральные пьесы расходятся лучше, чем самые великолепные проповеди, и что печатают их нередко на более тонкой бумаге, чем саму Библию. Актеры часто бывают папистами и невероятно испорченными людьми; кроме того, сообщает Принн, театры — это часовни сатаны, завсегдатаи театральных зрелищ — сущие дьяволы, а каждое па в танцах — шаг к аду. Величайший грех Нерона, уверяет автор, состоял в том, что он посещал театральные представления и сам в них участвовал; те же, кто устроил заговор, чтобы лишить его жизни, были подвигнуты на это благородное предприятие своим возмущением столь чудовищной мерзостью(266). Остальная часть тысячестраничного опуса написана в том же духе. Разрешение на его печатание он получил от капеллана архиепископа Кентерберийского, и тем не менее Звездная палата обвинила его в клевете. Считалось, что судьи несколько переусердствовали, истолковав общие инвективы против театра как злостный пасквиль на короля и королеву — по той лишь причине, что они часто посещали театральные представления, а королева сама иногда играла в фарсах и пасторалях, ставившихся при дворе. Следует, однако, признать, что автор в весьма ясных выражениях порицал иерархию, обряды, новшества в богослужении и суеверия, введенные Лодом^99, и, вероятно, именно это, вместе с его упрямым и дерзким поведением перед Звездной палатой, стало причиной того, что ему вынесли столь суровый приговор: лишить адвокатского звания, выставить у позорного столба в двух местах, в Вестминстере и Чипсайде, и в каждом отсечь по уху, оштрафовать на 5000 фунтов в пользу короля и посадить в тюрьму пожизненно^100.

Этот самый Принн был у пуритан великим героем, и главным образом ради посрамления упомянутой секты Принна, человека почтенной профессии, Звездная палата и присудила к столь позорному наказанию. Законченных пуритан можно было узнать по кислым физиономиям, суровым манерам и по отвращению к любым развлечениям и забавам^101. Чуточку их развеселить как для собственного их блага, так и ради пользы общества, было, разумеется, похвальным намерением со стороны двора, однако являлись ли тюрьмы, штрафы и позорные столбы подходящим средством для такой цели, не вполне очевидно.

Другое средство, которое испробовал король, желая придать религиозным чувствам своего народа светлый и радостный оттенок, оказалось ненамного более удачным. Он подтвердил указы своего отца, дозволявшие игры и забавы после воскресного посещения церкви, и велел, чтобы его прокламацию на сей счет священники обнародовали после службы^102. Те, кто был заражен пуританством, отказались подчиниться; их карали временным отстранением или лишением должности. Различия между сектами и прежде были достаточно велики, и королю, вероятно, не стоило их усиливать подобными новшествами.

Известное поощрение и покровительство, которое король и епископы оказывали храмовым праздникам, шумным свадьбам и прочим веселым забавам простого народа, также чрезвычайно шокировали пуритан^103.

В этом же году Карл в сопровождении двора посетил Шотландию (12 июня), чтобы созвать тамошний парламент и совершить обряд коронации. Знать и дворянство обоих королевств прямо-таки соревновались между собой в изъявлении почтения и верноподданического долга королю и в демонстрации чувств взаимного уважения и дружбы. Тот, кто стал бы судить по внешности, никогда бы не догадался, сколь ужасные события ожидают эти страны в недалеком будущем.

Важной частью тех дел (ибо они заслуживают подобного имени), которыми занимался Карл в этом парламенте, было, помимо получения субсидий, добиться признания права короля на введение священнических облачений^104. Соответствующий акт прошел не без возражений и трудностей. Омерзительный англиканский стихарь уже стоял перед глазами шотландцев, и они не вполне безосновательно опасались, что вскоре он появится и в их церкви. Хотя король полагал, что прерогатива дает ему право единолично распоряжаться всем, что относится к внешнему устройству церковных дел, данный вопрос сочли слишком важным, чтобы обойтись при его решении без санкции особого статута.

Тотчас же по возвращении в Англию король узнал о кончине архиепископа Эббота и немедленно возвел в этот сан своего любимца Лода, который, пользуясь новой властью, мог теперь с большей строгостью насаждать церковное благочиние, усиливая тем самым всеобщее недовольство Лод выхлопотал лондонскую епархию для своего друга Джексона, а через год, после смерти сэра Ричарда Уэстона, графа Портленда, оказался достаточно влиятельным, чтобы побудить короля сделать этого прелата лордом-казначеем Джаксон был человек честный, мягкий и гуманный, наделенный к тому же обширным умом^105 Однако последнее назначение никому не пришлось по душе Джаксона сочли слишком худородным для одной из высших государственных должностей К тому же люди считали, что духовенство уже слишком вознеслось благодаря прежним королевским милостям и не нуждается в этом новом поощрении, чтобы домогаться господства над мирянами^106 Пуритане же были чрезвычайно сердиты на Джаксона, несмотря на все его выдающиеся добродетели, оттого что он был большой любитель охоты и прочих нечестивых занятий на открытом воздухе.

КОРАБЕЛЬНЫЕ ДЕНЬГИ. 1634

В это же время были введены корабельные деньги Первые распоряжения об их сборе направлялись лишь портовым городам, но затем их начали взимать по всему королевству каждое графство обложили определенной суммой, которую впоследствии раскладывали по частным лицам^107. Общий размер налога был весьма умеренным, немногим превышая 200 000 фунтов, при сборе его соблюдалась справедливость, полученные средства всецело расходовались на флот, к великой чести и пользе государства, Англия не имела сухопутной армии, тогда как прочие державы Европы были вооружены до зубов, а потому флот казался абсолютно необходимым для ее безопасности, наконец, было совершенно очевидно, что флот следует строить и снаряжать в спокойных условиях мирного времени и что его невозможно подготовить мгновенно, в ситуации прямой и непосредственной угрозы, — и однако, несмотря на все эти доводы, народ не желал мириться с новым налогом Он был совершенно произвольным, действуя подобным образом, власти могли ввести любую иную подать, и англичане решили, что сильный флот, пусть и весьма желательный для славы и обороны королевства, не вознаградит их за вольности и привилегии, которые, как они опасались, приносятся в жертву ради его строительства.

Следует признать Англии тогда не повезло в том отношении, что представления короля об английской конституции чрезвычайно отличались от тех, которые начали утверждаться среди его подданных. Он не считал привилегии народа настолько священными и неприкосновенными, чтобы нарушение их не могло быть оправдано ничем, кроме самой крайней необходимости. В себе самом он видел высшего магистрата, попечению коего Господь, учитывая его прирожденное право, вверил народ Англии, правителя, чей долг — заботиться о счастье и безопасности подданных, и который ради этой благой цели облечен весьма обширными и не имеющими ясных границ полномочиями. Если соблюдение старинных законов и обычаев можно было совместить с текущими нуждами и интересами правительства, то король считал себя обязанным поступать в согласии с этим принципом как самым простым, надежным и обеспечивающим быстрое и добровольное повиновение. Когда же изменившиеся обстоятельства (тем более если изменились они из-за упрямства самого народа) потребовали нового порядка управления, то привилегии нации, полагал король, должны были уступить перед авторитетом верховной власти, и ни одно сословие в государстве не могло ссылаться на какие-либо особые права, дабы оказывать противодействие устремленной к общему благу воле суверена^108. Было бы опрометчиво утверждать, что эти принципы ясным и однозначным образом вытекали из общего смысла английского законодательства, Неустойчивость самой конституции, беспокойный дух народа, множество отдельных событий порождали, несомненно, в разные века всевозможные исключения и противоречия. С уверенностью можно сказать только одно: видимость достаточно убедительно свидетельствовала в пользу короля, чтобы оправдать те принципы, которых он держался, но, с другой стороны, подобное чрезмерное расширение королевской прерогативы должно было сделать общественную свободу столь непрочной и негарантированной, что сопротивление нации становилось не только извинительным, но даже похвальным^109.

В царствование Генриха VII были приняты законы против обезлюдения деревень, или превращения пахотных земель в пастбища. По решению Звездной палаты сэра Энтони Ропера оштрафовали на 4000 фунтов за подобный проступок^110. Столь суровый приговор должен был запугать других, вынудив их соглашаться на композицию; таким путем удалось собрать более 30 000 фунтов^111. Подобные композиции или, за отсутствием таковых, крупные штрафы взимались за вторжения в королевские леса, границы которых, согласно незаконным, по общему мнению, указам, были значительно расширены^112. Пределы одного из лесов, Рокингемского, увеличились с шести до шестидесяти миль в окружности^113. Тот же непокорный дух, который побуждал англичан отказывать королю в добровольных пожертвованиях, заставлял их, причем с большим основанием, возмущаться этими незаконными методами сбора денег.

Морли был оштрафован на 10 000 фунтов за то, что во дворе Уайтхолла он обругал, ударил и вызвал на дуэль сэра Джорджа Теобальда, одного из королевских слуг^114. Штраф сочли непомерным, однако нам неизвестно, был ли он внесен полностью или уплачен лишь частично, как это чаще всего и происходило со штрафами, наложенными Звездной палатой.

Аллисон утверждал, будто архиепископ Йоркский навлек на себя гнев короля тем, что просил даровать католикам некоторую терпимость, а также разрешить им построить несколько церквей для отправления своего культа. За такую клевету на архиепископа Звездная палата приговорила его «штрафу в 1000 фунтов, тюремному заключению с пожизненным взятием на поруки и к наказанию плетьми; кроме того, его должны были выставить у позорного столба в Вестминстере и еще в трех городах Англии. Робинсу, соучастнику преступления, вынесли столь же строгий приговор^114. В подобных фактах следует видеть скорее отдельные исключительные случаи, собранные воедино дотошными разысканиями историков, нежели свидетельства общего духа правления Карла, которое, судя по всему, отличалось большей мягкостью и справедливостью, чем у его предшественников: за пятнадцати летний период до открытия Долгого парламента можно насчитать в общей сложности пять или шесть примеров такой жестокости. Несомненно также, что оскорбление достоинства сильных мира сего, хотя в наше время оно редко преследуется по суду, есть в глазах закона тяжкое преступление, обрекающее обидчика весьма суровым карам.

Существуют и другие примеры высокого почтения, которое оказывали знати в ту эпоху — эпоху, когда монархические порядки и представления, хотя и оспаривавшиеся, по-прежнему сохраняли свою прежнюю силу и авторитет. Кларендон^116 рассказывает по этому поводу забавную историю. Лодочник одного вельможи, повздорив с каким-то горожанином из-за платы, указал ему на свой значок, герб хозяина, — это был лебедь — и потребовал более уважительного обращения. Горожанин, однако, ответил, что ему нет никакого дела до этого гуся. Как человека, который, назвав лебедя гусем, непотребным образом оскорбил герб вельможи, его вызвали в Маршальский суд <ш\ оштрафовали и в конце концов довели до нищеты.

Сэр Ричард Гренвил посчитал, что граф Суффолк несправедливо с ним поступил в ходе одной тяжбы, и его обвинили перед Звездной палатой в том, что он назвал этого аристократа презренным господином. Улики против него были не вполне убедительными, однако за этот мелкий и недостаточно доказанный проступок Гренвида присудили к уплате штрафа в 8000 фунтов {половина — в пользу графа, другая — в пользу короля)117.

Сэр Джордж Маркем, следуя во время охоты за гончими лорда Дарси, держался к собакам ближе, чем это считал приличным егерь, который, помимо прочих неучтивостей, допустил в его адрес сквернословие, за что сэр Джордж отплатил ему ударом хлыста. Парень пригрозил, что пожалуется своему господину, рыцарь же ответил, что если господин его осмелится оправдывать подобную дерзость, то он, сэр Джордж, обойдется с ним точно так же. Сэра Джорджа вызвали в Звездную палату и оштрафовали на 10 000 фунтов. Столь выгодным было в те времена звание лорда — справедливо замечает лорд Лэнсдзун, излагая этот эпизод^118. Отстаивая свои вольности в борьбе с властью короля, народ сбрасывал с себя также иго знати. Нужно отметить, что описанный случай имел место еще в начале царствования Якова, а следовательно, нынешний образ действий Звездной палаты отнюдь не был новостью, хотя нынешнее настроение народа заставляло его сильнее, чем прежде, возмущаться этим рабством

Следуя примеру Елизаветы и Якова, Карл издал прокламации, которые запрещали землевладельцам-дворянам вести праздную жизнь в Лондоне и приказывали им возвратиться в свои поместья^119. За неповиновение многие были обвинены генеральным атторнеем и оштрафованы Звездной палатой^120. Поднялся ропот, на эти приговоры жаловались как на незаконные. Но если сами прокламации имели законную силу, чего никто не думал оспаривать, то разве не нужно было их исполнять? Должен признать: ни один эпизод не демонстрирует с большей очевидностью, сколь путанными и неопределенными были в ту эпоху представления англичан о собственной конституции.

Рэи, который, в нарушение королевской прокламации, вывозил неотделанное сукно, был приговорен Звездной палатой к выставлению у позорного столба и к уплате штрафа в 2000 фунтов^121. Подобные штрафы были наложены на Терри, Эмана и других за невыполнение прокламации, запрещавшей вывоз золота^122. Мы не сможем понять позднейшие потрясения, если пройдем мимо этих эпизодов, сочтя их мелкими и незначительными: впоследствии подобные строгости были раздуты противниками короля до размеров чудовищных преступлений.

В том же году вышла прокламация, запрещавшая наемным экипажам стоять на улицах^123. Там сказано, что таких экипажей насчитывалось тогда в Лондоне не более двадцати, теперь их около восьмисот.

Между тем корабельные деньги начали приносить результаты. Был снаряжен грозный флот из шестидесяти судов, крупнейший нз всех, которые имела до тех пор Англия; его командующий, граф Нортумберленд, получил приказ атаковать голландцев, занимавшихся промыслом сельди в водах, которые именовались Британскими морями. Голландцы согласились заплатить 30 000 фунтов за разрешение на промысел на этот год. Они, однако, категорически отвергали чьи-либо претензии на господство в морях за пределами побережий, бухт и заливов, и мы можем усомниться, действительно ли международное право свидетельствует в пользу подобных притязаний,

В этом году Карл отправил эскадру против Сале, и она с помощью короля Марокко уничтожила базу пиратов, которые долгое время не давали покоя английским купеческим судам и даже опустошали берега Англии.

Богослова Бартона и врача Бает вика(269) судили в Звездной палате за крамольные еретические памфлеты, приговорив к той каре, которая ранее постигла Принна. Самого же Принна привлекли к суду за новое преступление; согласно приговору, он должен был уплатить еще один штраф в 5000 фунтов и лишиться того, что еще оставалось от его ушей. Авторы эти с великой суровостью и даже с чрезмерным пылом нападали на обряды, церемонии и церковное начальство, а их защитительные акты, поданные судьям, были до такой степени исполнены упрямства и брани в адрес прелатов, что ни одного адвоката не удалось уговорить их подписать. Но жестокость вынесенного им приговора, столь позорная для людей их профессии, всех возмутила, а терпение или даже радостная готовность, с которой встретили они сбои страдания, еще сильнее разожгла гнев общества против их гонителей^124. Суровость Звездной палаты, которую все объясняли вспыльчивым нравом Лода. сама по себе, вероятно, заслуживала известного порицания, однако она, что вполне естественно, покажется воистину чудовищной нам, пользующимся в широчайшей степени той свободой печати, которая признается столь необходимой во всякой монархии, ограниченной строгими рамками закона. Но так как эти ограничения не были ясно установлены ни во времена короля Карла, ни в любую иную предшествующую эпоху, то подобная свобода оставалась совершенно неизвестной; ее, вместе с религиозной терпимостью, считали абсолютно несовместимой со всяким хорошо устроенным правлением. К тому времени ни одна нация и ни один век новой истории еще не успели подать пример подобной терпимости и свободы, и потому кажется неразумным судить о мерах, принимавшихся в одну эпоху, по тем принципам, которые господствуют в другую.

Жалуясь в своей книге на последние церковные новшества, Вартон упомянул среди прочего следующий факт: однажды пост назначили на среду, причем поститься велено было без всяких проповедей^12^5. Цель этого нововведения, как он утверждал, состояла в том, чтобы, воспользовавшись прецедентом поста без проповедей, отменить все «лекции», читавшиеся в Лондоне по средам. Можно отметить, что римская и англиканская церкви, обе — большие поклонницы внешнего благочестия, формы и церемоний, предпочитают проповеди молитву, тогда как сектанты-пуритане, видя, что проповедь, будучи обращена к аудитории многочисленной, зримой и непосредственно присутствующей, гораздо сильнее волнует и воспламеняет души, всегда полагали именно ее важнейшей частью богослужения. Подобные, пусть и мелкие детали было бы нелишним сохранить для потомства, чтобы те, кому любопытно прослеживать историю человеческого ума, могли отметить, до какой степени совпадают в различные эпохи иные его странности.

Некие фанатики учредили общество для скупки импроприированных бенефициев и передачи их церкви; на эти цели обществу были пожертвованы значительные суммы. Но вскоре обнаружилось, что средства свои общество использует лишь для того, чтобы во всех крупных церквах ставить «лекторов», т. е. людей, которые, не будучи подчинены епископской власти, всецело посвящают себя пылкой проповеди и распространению пуританизма. С помощью особого постановления, принятого в суде казначейства(270), и вызвавшего сильный ропот, Лод позаботился о том, чтобы воспрепятствовать их дальнейшим успехам и упразднить общество^126. По-прежнему, однако, было заметно, что по всей Англии лекторы заражены пуританизмом; те же священники, которые довольствовались чтением молитв и поучений народу, получали обыкновенно от лекторов позорное прозвище бессловесных собак.

Притесняемые в Англии, пуритане отправлялись в Америку и там закладывали фундамент новой системы правления, обладавшей всеми свободами, как политическими, так и религиозными, которых они были лишены на родине. Но их враги, не желая допустить, чтобы пуритане где-либо нашли покой и довольство, и, вероятно, страшась опасных последствий существования столь нелояльной колонии, убедили короля издать прокламацию, воспрещавшую доступ пуританским святошам даже в эти дикие и суровые края^127. Восемь судов, стоявших на Темзе и уже готовых к отплытию, были задержаны по приказу совета; на них в это время находились сэр Артур Гэзльриг(271). Джон Гемпден, Джон Пим и Оливер Кромвель^128, которые решили навсегда покинуть родную страну и бежать на другой конец света, где они могли бы слушать проповеди и рассуждения какой угодно формы и продолжительности. Впоследствии у короля было время раскаяться в этом акте своей власти.

Епископ Нориджский, строго требовавший церковного единообразия, выжил из этого города многих трудолюбивых ремесленников, заставив их бежать в Голландию^129. Голландцы в это время стали больше заботиться о коммерции, чем об ортодоксальности веры, полагая, что хорошими гражданами людей делают знание полезных искусств и повиновение законам, пусть даже они сопровождаются ошибками в тех предметах, где человеческая природа не может рассчитывать на достижение абсолютной истины и безусловной достоверности.

Около этого времени прозвучали жалобы на то, что в нескольких случаях была нарушена петиция о праве и что по приказу короля и совета Дженнингсу, Парджитеру и Дэнверсу было отказано в освобождении на поруки^130.

Уильямс, епископ Линкольнский, мужественный и образованный человек, любимый народом прелат, а в прежнее время — лорд-хранитель печати, был оштрафован Звездной палатой на 10 000 фунтов, заключен в Тауэр на срок, угодный королю, и отстранен от должности. Столь суровый приговор, вынесенный по пустячному поводу, объясняли скорее мстительностью Лода, нежели какой-либо действительной виной епископа^131. Между тем первым своим повышением Лод был обязан ходатайствам этого прелата перед королем Яковом. Однако надменный примас был столь неумолим, что возбудил против Уильямса новое судебное преследование, причем под самым удивительным предлогом. С целью взыскания упомянутого выше штрафа нескольким чиновникам велено было отправиться в Линкольн и конфисковать всю мебель и все книги в епископской резиденции. Обыскивая помещение, они нашли в углу какие-то письма, выброшенные за ненадобностью. Их автором был некий Осбалдн-стон, школьный учитель, и адресовались они Уильямсу. В них упоминался маленький великий человек, а в другом месте то же лицо названо было маленьким шалуном. Посредством тонких интерпретаций и умозаключений слова эти были отнесены к особе Лода, и на этом единственном основании Уильямса опять привлекли к суду — как человека, получавшего клеветнические письма и не открывшего властям свою частную корреспонденцию. За это преступление с него взыскали новый штраф в 8000 фунтов.

Осбалдистона также судили и вынесли ему следующий приговор взыскать 5000 фунтов штрафа, отрезать уши, после чего прибить их гвоздями к позорному столбу перед его школой Он спасся бегством, оставив в кабинете записку, где было сказано «Отправляюсь подальше от Кентербери»132.

Судебные преследования Уильямса стали, кажется, самой большой несправедливостью, которую совершил двор за то время, пока не созывался парламент Возвышением своим Уильямс был всецело обязан благосклонности Якова, однако рассорившись сначала с Бекингемом, а затем с Лодом, он бросился в объятия партии страны и с большой твердостью и энергией противился всем действиям короля Креатура двора становится его заклятым врагом, епископ поощряет пуритан — это разгневало министров и побудило их к суровым мерам К тому же, как сообщают некоторые авторы, перед оглашением приговора Уильямсу было обещано помилование, если он признает свою вину, но епископ отказался это сделать Двор, вероятно, счел, что такого упрямца нужно сломить и привести к покорности любыми средствами.

В ходе предшествующего процесса над Уильямсом (ибо два описанные у нас не были первыми)133 упоминалась одна история, которую стоит здесь рассказать, поскольку она превосходно раскрывает дух тогдашних партий Когда сэр Джон Ламб побуждал Уильямса к судебному преследованию пуритан, прелат спросил его, что за люди эти самые пуритане Сэр Джон ответил так «Окружающим кажется, что эти люди никогда не сквернословят, не развратничают и не напиваются пьяными, зато они готовы лгать, обманывать и дурачить других, нередко они слушают по две проповеди в день и повторяют их, а иногда постятся по целым дням». В подобной характеристике следует видеть насмешку, и, однако, можно согласиться, что эта секта питала более сильное отвращение к беспутствам, проистекающим от избытка веселья и от невоздержанности в удовольствиях, нежели к тем грехам, которые являются наиболее пагубными для общества. Первые противоречили самому духу их религии, последние же были всего лишь отступлением от ее заповедей, а потому мрачный фанатик мог легко убедить себя в том, что строгое соблюдение установленных правил в одном случае способно загладить любое нарушение в другом

В 1632 году государственный казначей Портленд потребовал, чтобы виноторговцы платили пошлину из расчета один пенс за каждую кварту вина, продававшегося ими в розницу, но они отвергли это требование Чтобы покарать их за строптивость. Звездная палата, не входя в особые расследования и разбирательства, тотчас же приняла указ, воспрещавший им готовить и продавать в своих заведениях любого рода едут Два года спустя их допрашивали по поводу нарушения этого указа, желая избежать наказания, виноторговцы согласились ссудить королю 6000 фунтов В последующие годы трактирщикам угрожали штрафами и судебными преследованиями, и они в конце концов пошли на уступки, согласившись платить половину той пошлины, которой домогались от них вначале^135.

Не требовалось большой способности к предвидению, чтобы понять: право короля издавать прокламации, если его будут осуществлять в полной мере, неизбежно превратится в возможность облагать налогами.

Лильберна(272) обвинили перед Звездной палатой в публикации и распространении мятежных памфлетов. Велено было его допросить, но он отказался принести обычную в этом суде присягу в том, что будет отвечать на любые вопросы, даже если ему придется свидетельствовать против самого себя. Это было истолковано как оскорбление власти, за что его приговорили к наказанию плетьми, выставлению у позорного столба и тюремному заключению. Бичуемый на тележке палача, Лильберн читал пылкие проповеди народу, яростно осуждая тиранию епископов. Затем он вынул из карманов и бросил в толпу несколько памфлетов, как утверждают, мятежных, ибо они содержали нападки на иерархию. Звездная палата, заседавшая как раз в это время, немедленно распорядилась заткнуть ему рот. Но Лильберн, с кляпом во рту, привязанный к позорному столбу, продолжал топать ногами и, как мог, жестикулировать, показывая народу, что будь это в его власти, он по-прежнему говорил бы свои речи. Такое поведение вновь вызвало гнев Звездной палаты, и она постановила заковать Лильберна в кандалы и бросить в подземную тюрьму^136. Оказалось, что очень непросто сломить дух людей, видевших в своих страданиях веление долга и высокую славу.

Ревнивая подозрительность церкви проявилась еще в одном, правда, не столь трагическом происшествии. Королевский шут Арчи, обладавший по должности привилегией насмехаться над своим господином и над всем его двором, имел как-то несчастье испытать свое остроумие на архиепископе Лоде, который считался слишком священной особой, чтобы с ним можно было шутить. Когда из Шотландии пришли известия о первых беспорядках, вызванных введением литургии, Арчи, увидев проходившего мимо примаса, крикнул ему: Милорд, так кто же теперь дурак? За это преступление Тайный совет вынес ему такой приговор: надеть через голову кафтан и прогнать с королевской службы^137.

А вот еще один пример безжалостной суровости, с которой относился Лод ко всем людям без исключения. Несколько молодых джентльменов из Линкольнс-инн, разгоряченные вином, выпили за погибель архиепископа и по его требованию были вызваны в Звездную палату. Они обратились за помощью к графу Дорсету(273). «Кто выступает против вас свидетелем?» — спросил Дорсет. «Трактирный слуга», — отвечали джентльмены, «А где он был в тот момент, когда вы поднимали этот тост?» — «У двери, он как раз выходил из комнаты!» — «Черт подери! — воскликнул граф. — Слуга ошибся, ведь пили вы за погибель врагов архиепископа, а этот парень вышел прежде, чем вы успели произнести последние слова». Этот намек дал молодым людям новый способ защиты; кроме того, Дорсет посоветовал им держаться по отношению к примасу с величайшим смирением и покорностью, и в итоге скромное поведение и изобретательная защита, вместе с покровительством благородного лорда, уберегли молодых людей от более суровых кар, чем порицание и предостережение, с которыми их и отпустили восвояси^138.

ПРОЦЕСС ГЕМПДЕНА

В этом же году Джон Гемпден приобрел всеобщую любовь нации своим мужеством и стойкостью, а смелым выступлением в защиту законов и вольностей своей страны заслужил великую славу у потомства. После того как были введены корабельные деньги, Карл, желая совершенно обескуражить их противников, предложил судьям следующий вопрос: «Вправе ли он устанавливать этот налог, если это необходимо для обороны государства, и не является ли он единственным судьей подобной необходимости?» Стражи закона и хранители свободы весьма услужливо отвечали: «В случае необходимости он вправе вводить этот налог, и именно он является единственным судьей подобной необходимости»13^9. Гемпдена, имевшего поместье в Бакингемшире, обложили суммой в 20 шиллингов; однако, несмотря на официально объявленное заключение судей, несмотря на могущество, а иногда и суровый образ действий короны, несмотря на отсутствие особых надежд на помощь со стороны парламента, Гемпден решил, что не станет платить столь незаконный налог, предпочитая подвергнуться судебному преследованию и в полной мере навлечь на себя гнев двора. Дело слушалось в суде казначейства в присутствии всех судей Англии в течение двенадцати дней, и за каждой подробностью этого знаменитого процесса нация следила с величайшей тревогой. Исход его нетрудно было предсказать, однако принципы, доводы и образ действий участников процесса публика разбирала и обсуждала с огромным увлечением, а с той благосклонностью, которую питал народ к одной стороне, могла сравниться лишь его ненависть к другой.

Защитники Гемпдена, как и его приверженцы в стране, утверждали, что в судебном процессе, основанном на законе, ссылкам на необходимость не может быть места, ибо необходимость в силу самой своей природы уничтожает всякий закон и, действуя с неодолимой мощью, расторгает более слабые и искусственные узы человеческого общества, В случае крайней нужды не один только государь освобождается от соблюдения обычных норм управления: все сословия и состояния в этом смысле уравниваются, и любое частное лицо может содействовать общественной безопасности любыми средствами, к которым позволяет прибегнуть его положение. Но ведь для того чтобы на самом деле осуществились столь чрезвычайные и столь страшные для всякого общества последствия, недостаточно обычных опасностей или затруднений, а тем более — необходимости мнимой и воображаемой. Там, где опасность действительно достигла крайней степени, осознать ее способен каждый член общества, и хотя в этом случае все прежние законы и нормы правления отменяются, люди готовы добровольно подчиняться не связанной законом власти, если она действует ради их спасения. Но что же общего между этой воображаемой ситуацией и нынешним состоянием государства? Англия наслаждается совершенным миром со всеми своими соседями, более того, все ее соседи ведут между собой жестокие и кровопролитные войны, и их взаимная вражда еще надежнее обеспечивает ее покой. Да и сами распоряжения о сборе корабельных денег противоречат ссылкам на крайнюю необходимость; в них лишь сказано, что моря кишат пиратами, — а это мелкое, временное неудобство, которое вполне могло бы подождать законных парламентских субсидий. Кроме того, на снаряжение флота в указах отводится несколько месяцев, а значит, перед нами какая-то весьма неспешная и неторопливая «необходимость», допускающая промедление гораздо более продолжительное, чем те сорок дней, которые требуются для созыва парламента. Странно также, что крайняя необходимость, которая всегда бывает очевидной и, как правило, стремительно приводит к кризису, в данном случае существовала беспрерывно около четырех лет, оставаясь при этом совершенно незаметной для всего королевства. Что же касается утверждений, будто единственный, кто вправе судить о необходимости, это король, то что же стоит за ним, как не желание поставить все привилегии нации в полную зависимость от его каприза и произвола? Всерьез рассчитывать, что народ способен поверить таким доводам, значит усугублять всеобщее недовольство, поскольку к насилию против личности и собственности добавляется в данном случае жестокая насмешка над человеческим умом.

Приводить же в качестве прецедентов старинные указы бессмысленно: если внимательно их исследовать, обнаружится, что указы эти требовали всего лишь, чтобы морские порты, иногда на собственный счет, а иногда на счет графств, выставляли корабли для защиты государства. Даже та часть прерогативы, которая предоставляла короне право издавать подобные указы, была отменена, и осуществление ее почти совершенно прекратилось со времен Эдуарда III^140, а все полномочия в данной области, которые сохранялись за короной или использовались ею впоследствии, сводились лишь к тому, чтобы реквизировать суда для государственной службы. Но как далеки эти прецеденты от права обязывать народ строить на свой собственный счет новые корабли и снабжать провизией их команды, а тем более давать деньги короне для подобных целей! Есть ли у нас гарантии против дальнейшего расширения этих притязаний или против того, что собранные таким путем средства не пойдут на другие цели? Ссылками на крайнюю необходимость можно оправдать не только корабельные деньги, но и любой другой налог: едва лишь возникнут какие-либо трудности, и правительство вместо того, чтобы попытаться их избежать или преодолеть мягкими и благоразумными мерами, тотчас же представит их как веские основания для нарушения всех древних законов и обычаев, и если подобные правила и порядки войдут в норму, то что же будет с народной свободой? Какой авторитет, какую силу сохранят в таком случае Великая хартия, статуты и та самая петиция о праве, которая в нынешнее царствование была так торжественно и единодушно принята всей законодательной властью?

Беззащитность королевства, не имеющего военного флота; неспособность короля с помощью обыкновенных доходов, даже при величайшем тщании и бережливости, построить его и содержать; невозможность получить на приемлемых условиях какие-либо добровольные субсидии от парламента — все это соображения государственной пользы, а не вопросы права и закона. Если же интересы государства, по мнению короля, требуют действий настолько срочных и безотлагательных, что ради них можно пренебречь законным порядком управления, то пусть король проводит свои указы через Звездную палату, подходящее орудие власти беззаконной и абсолютной, но не бесчестит звание судей постановлением, которое не является и, вероятно, не может являться законным Тогда, по крайней мере, удастся сохранить более четкую грань между обычным законом и исключительным использованием прерогативы, и народ будет знать, что конституция страны не претерпела полного и коренного изменения, но всего лишь приостановлена в своем действии на период нынешних чрезвычайных обстоятельств.

Несмотря на все эти доводы, предубежденные судьи, за исключением четверых^141, вынесли благоприятный короне приговор. И однако Гемпден с помощью этого процесса достиг цели, ради которой столь великодушно жертвовал своей безопасностью и покоем, народ пробудился от летаргии и осознал, какой опасности подвергаются его права и свободы. Всюду обсуждались вопросы национальной конституции, и чем внимательнее их исследовали, тем более очевидным казалось англичанам, что их свобода окончательно попрана и что в их стране воцарилась неведомая прежде деспотическая власть. Рабские принципы, утверждали они, находятся в полном согласии с незаконными действиями, церковная тирания способствует узурпациям в гражданской сфере, несправедливые налоги опираются на произвольные наказания, а все привилегии нации, переданные нам по наследству через столько веков, гарантированные столькими законами и купленные кровью множества патриотов и героев, повержены теперь к стопам монарха. И так ли уж важно, что благодаря трудолюбию народа и общественному миру растут торговля, промышленность и богатство государства? Это временное преимущество, обусловленное к тому же не какими-то поощрениями со стороны короны, но единственно лишь духом самих англичан, остатками их древней свободы. Что с того, что нравственный облик самого короля, несмотря на все его неразумные меры, заслуживает снисхождения и даже похвалы? Король — это один человек, не более, а права народа — наследие миллионов! — слишком Драгоценны, чтобы жертвовать ими его заблуждениям и предрассудкам. Подобные или еще более непримиримые взгляды поддерживала и распространяла весьма могущественная в Англии партия; никаких оправданий со стороны короля, никаких, хотя бы и весьма серьезных доводов, смягчавших его вину, слушать и принимать не желали, исправления же этих зол нетерпеливо ожидали от парламента или от любого пусть даже бедственного события, способного уберечь народ от нынешних притеснений или от еще более страшных несчастий, к которым, как опасались англичане, могли привести совместные посягательства церкви и государства на их права.

Глава IX

Недовольство в Шотландии. — Введение канонов и литургии. — Мятеж в Эдинбурге. — Ковенант. — Генеральная ассамблея духовенства. — Отмена епископата. — Война. — Перемирие. — Возобновление войны. — Четвертый парламент Карла. — Его роспуск. — Недовольство в Англии. — Поражение при Ньюберне. — Риппонский договор. — Большой совет пэров.

Злоупотребления, на которые жаловались англичане, если рассматривать их сами по себе, безотносительно к нормам конституции, едва ли заслуживают этого имени: они не ложились тяжким бременем на собственность народа и никоим образом не возмущали естественное чувство человеколюбия. Даже корабельная подать, независимо от прочих последствий ее введения, принесла государству большую и вполне очевидную пользу, так как король весьма разумно распорядился деньгами, собранными с помощью этого средства. И хотя существовали справедливые опасения, что подобные прецеденты, если и далее безропотно им подчиняться, приведут в конце концов к полному отказу от парламентов и к установлению деспотического режима, Карл не страшился противодействия со стороны народа, который обыкновенно не любит много думать о последствиях и нуждается в каком-то совершенно особом, сильном и разительном мотиве для того, чтобы оказать сопротивление установленной власти. Все церковные дела регулировались законом и непрерывной цепью прецедентов, а сама церковь стала важной помехой как для законных, так и для незаконных действий короны. Мир, промышленность, торговля, изобилие и даже, несмотря на отдельные исключения, справедливость и милосердие в отправлении правосудия — всем этим мог тогда наслаждаться английский народ; он имел все блага доброго правления, кроме свободы, а точнее, кроме возможности пользоваться ею в данный момент и надлежащих гарантий для нее^142. А потому казалось вероятным, что английские дела могли бы еще долго идти тем же порядком, если бы не близость Шотландии, страны гораздо более беспокойной и менее расположенной к покорности и послушанию Именно там началась смута, а значит, нам пора вернуться в Шотландию и рассказать о положении дел в этом королевстве.

НЕДОВОЛЬСТВО В ШОТЛАНДИИ

Благодаря мирному и довольно искусному правлению Якова, а также приобретенной им обширной власти распри между родовитыми семействами в значительной степени утихли, и в королевстве был установлен законный порядок, однако шотландская знать по-прежнему сохраняла громадное влияние на народ. Она владела крупными поместьями, наследственные судебные права увеличивали ее авторитет, а традиционная преданность мелкого дворянства главам знатных фамилий создавала своеобразные узы добровольного подчинения вождям кланов. Помимо того, что продолжительное отсутствие короля ослабило его связи со знатью, проживавшей по большей части в своих деревенских поместьях, шотландская аристократия была тогда чрезвычайно раздражена против двора, хотя и без особых на то оснований. Из чувства набожности или из свойственной ему по характеру суеверности Карл испытывал сильнейшую привязанность к духовным лицам, а поскольку для людей вполне естественно убеждать себя в том, что их интересы совпадают с их склонностями, он взял себе за неизменное правило политики всячески способствовать рос' ту силы и авторитета этого сословия. Прелаты, думал Карл, устанавливают порядок и дисциплину в среде духовенства, духовенство учит послушанию и лояльности народ, а так как этот разряд людей зависит единственно от короны и от нее одной получает свои полномочия, то казалось, что ему можно без всякого риска доверить долю королевской власти, А потому многие шотландские прелаты получили высшие государственные должности^143: Спотсвуд, архиепископ Сент-Эндрюсский, стал канцлером, девять епископов вошли в состав Тайного совета, епископ Росский претендовал на должность государственного казначея, в казначействе же имели посты и некоторые другие прелаты. Была даже сделана попытка возродить прежнюю систему судебных коллегий и всю судебную власть разделить поровну между духовенством и мирянами^144. Полученные церковью преимущества, коими епископы не всегда пользовались с подобающей умеренностью, возмущали надменных аристократов, полагавших, что они бесконечно превосходят этих выскочек по своему рангу и достоинству, и с досадой видевших, что уступают им по влиянию и власти. К оскорбленному тщеславию присоединялся личный интерес, внушая опасение, что епископские епархии, ограбленные в эпоху Реформации дворянством, могут теперь вновь получить прежние богатства за счет этого сословия. Благодаря чрезвычайно полезному и разумному закону у вельмож уже были отобраны импроприации, бедным священникам назначили достаточное жалованье с десятины каждого прихода, оставшуюся же ее часть собственник земли получал право выкупить по низкой оценке^145. Более того, король, ссылаясь на древние законы и обычаи, высказался за возвращение всех коронных земель, отчужденных его предшественниками, и хотя он ничего не сделал для осуществления этого замысла, само притязание на подобное право вызвало подозрения и недовольство^146.

Несмотря на постоянную заботу Карла об интересах всей церкви, в Шотландии он сумел приобрести симпатии лишь среди высшего слоя духовенства. Рядовые же священники, или «министры», как правило, не уступали и даже превосходили знать в своей враждебности к правительству, к прелатам и к епископской власти^147. Учреждение иерархии могло показаться выгодным для низшего клира, так как оно создавало должности, на которые мог претендовать любой священник, а кроме того сообщало блеск всему сословию, привлекая в его ряды выходцев из знатных семейств, однако на шотландское духовенство эти доводы не действовали. При тогдашнем состоянии умов высоко ценились иные качества, вполне уравновешивавшие власть и богатство, обычные основания различий между людьми, — это были ревностное благочестие и пылкое, хотя и варварское красноречие религиозных рассуждений и поучений. Стесняемое прелатами в свободе проповеди духовенство видело в епископской юрисдикции тиранию и узурпацию и отстаивало равенство всех духовных лиц как божественную привилегию, которую ни один человеческий закон не вправе нарушить или изменить. Там, где господствовали подобные идеи, бурное недовольство вызвал бы и самый умеренный акт власти, а тем более те обширные полномочия, которые присваивали себе прелаты, поощряемые снисходительностью короля. Юрисдикция пресвитерий, синодов и прочих демократически избранных судов была в известном смысле сведена на нет епископами, и даже Генеральная ассамблея духовенства не созывалась уже несколько лет^148. Для вступающих в ряды духовного сословия ввели произвольным образом новую присягу: теперь они клялись соблюдать Пертские статьи и подчиняться канонам и литургии. Одним словом, введенные Яковом и Карлом новшества изменили за тридцать лет всю систему управления шотландской церковью.

Народ, который находился под сильным влиянием знати и духовенства, не мог не проникнуться возмущением, охватившим эти сословия; если же ему недоставало действительных причин для недовольства, он с жадностью хватался за воображаемые. Та же ненависть к папизму, которой были одержимы английские пуритане, обуяла и шотландскую чернь, причем у этой последней, как более грубой и нецивилизованной, она, кажется, стала еще более яростной. Между тем дух религии, господствовавшей при дворе и среди прелатов, отличался противоположными качествами и, будучи в чем-то близким к римскому культу, побуждал их смягчать, насколько возможно, суровые предрассудки против католиков и рассуждать о них в выражениях более примирительных. По этой причине в Шотландии вспыхнул панический страх перед папизмом, и каждая новая церемония, каждое новое украшение, вводившееся в церковную службу, истолковывались как часть грандиозного коварного заговора, поощряемого королем и епископами, жертвой которого должна была стать вся нация^149. В немногочисленных новшествах, сделанных при Якове, видели подготовку к осуществлению этого великого плана; дальнейшие перемены, произвести которые пытался Карл, изображались как прямая декларация его намерений. В течение всего этого царствования ничто не оказывало в обоих королевствах влияния более пагубного, чем эти беспричинные страхи, которым люди всех званий так искренне верили и которые они с таким усердием распространяли.

В обстановке раздраженных жалоб и всеобщего ужаса перед новшествами в религии шотландцы стали думать, и не без некоторых оснований, что их гражданские свободы также подвергаются угрозе.

Учреждение Яковом Высокой комиссии без всякой законной санкции казалось важным посягательством со стороны короны: опасным и тираническим методом создавался самый опасный и тиранический из судебных органов. Все прежние меры, имевшие целью введение в Шотландии епископальной системы, принимались с согласия парламента: в 1621 году были утверждены Пертские статьи, в 1633 году король добился общей санкции на все церковные новшества, но в глазах народа законы эти не имели особого авторитета, поскольку считалось, что приняты они вопреки мнению даже тех людей, кто за них голосовал, и в сущности представляют собой уступки, вырванные у парламента властью и настойчивыми домогательствами государя. Однако средства, использованные Яковом и Карлом для того чтобы повлиять на парламент, были вполне обычными и допустимыми, и не существовало никаких разумных оснований изображать эти законы недействительными и не имеющими силы.

Но среди большей части нации господствовал тогда иной, весьма опасный и могущественный принцип, который, если признавать его истинным, лишал всякой силы любые подобные статуты. Церковную власть считали совершенно независимой от власти гражданской; утверждалось, что не акт парламента, но единственно лишь согласие самой церкви способно послужить достаточным основанием для любого рода новшеств в культе и в церковном устройстве. И хотя Яков добился того, что ассамблеи проголосовали за епископат и за предложенные им новые обряды, следует согласиться, что при определении состава этих церковных судов было допущено столько отступлений от установленного порядка, а при руководстве их работой столько насилий, что у нации имелись известные основания для того, чтобы отрицать законность всех принятых ими актов. Понимая, что вынужденное согласие, сопровождающееся столь возмутительными обстоятельствами, способно скорее нанести ущерб его планам, Карл совершенно отказался от созыва ассамблей и решил управлять церковью вместе с епископами, опираясь на те полномочия, которые, по его мнению, принадлежали ему по праву, будучи, как он полагал, неотъемлемой частью монаршей прерогативы.

Великой целью короля было завершить дело, столь удачно начатое его отцом: утвердить церковное устройство на последовательной системе канонов, ввести в общественное богослужение литургию, сделать управление церковью единообразным в обоих королевствах. Возможно, к этому предприятию Карла побуждали и некоторые политические виды, и все же главными мотивами были усердие к делу религии и совесть.

ВВЕДЕНИЕ КАНОНОВ И ЛИТУРГИИ

В 1635 году были обнародованы каноны, определявшие церковную юрисдикцию; нация встретила их хотя и без видимого противодействия, однако с величайшей внутренней тревогой и раздражением. Шотландцев возмущало то, что каноны превозносят королевскую власть, представляя ее как абсолютную и неограниченную. Они видели, что эти отвлеченные принципы уже осуществляются на практике и что вся совокупность церковных законов устанавливается без предварительного согласия церкви и государства^150. Они опасались, что под теми же предлогами и на основе тех же принципов подобной деспотической власти будут подчинены и гражданские дела. Они замечали, что смутные границы, отделяющие церковь от государства, уже нарушены и что под видом церковных установлений канонами вводятся гражданские ордонансы. Наконец, они были готовы смеяться над той небрежностью, с которой эти важные указы были составлены, когда обнаружили, что вводимая ими под страхом суровых наказаний литургия, или служебник, все еще не создана и не опубликована^151. Впрочем, ее появления ожидали уже в скором времени, а поскольку на простой народ всегда сильнее всего действуют вещи внешние и доступные чувствам, то правительство опасалось, что с принятием литургии и будут связаны самые большие трудности.

Та литургия, которую король собственной властью навязывал Шотландии, была скопирована с литургии англиканской, но чтобы столь рабское подражание не оскорбило гордость его древнего королевства, в нее ради приличия внесли несколько мелких изменений и в таком виде вручили епископам в Эдинбурге^152. Среди шотландцев, однако, господствовало убеждение, что хотя богатством и мирской славой судьба наделила их весьма скудно, они вправе гордиться более изобильными и подлинными духовными сокровищами, чем те, коими наслаждаются все другие народы земли. Даже их южные соседи, хотя и отделившиеся от Рима, все еще сохраняли в своей религии, по мнению шотландцев, немалую долю прежней скверны; в литургии же их видели род мессы, пусть и не столь пышной и роскошной^153. А потому в Шотландии существовали сильные предубеждения против литургии, даже взятой самой по себе, тем более когда ее рассматривали в качестве подготовительного шага, за которым вскоре должно было последовать введение всех мерзостей папизма, А поскольку весьма немногие изменения, отличавшие новую литургию от англиканской, приближались, как можно было подумать, к доктрине реального присутствия, то данное обстоятельство сочли бесспорным подтверждением всех тех страхов и подозрений, которыми был охвачен народ.

БЕСПОРЯДКИ В ЭДИНБУРГЕ

Первое богослужение по новому образцу королевская прокламация назначила в Эдинбурге на день Пасхи, но чтобы вернее оценить настроение народа, Тайный совет перенес его на 23 июля и даже объявил за неделю до этого срока о своем намерении ввести новую литургию. Поскольку никаких серьезных признаков недовольства не обнаружилось, совет решил, что теперь он сможет спокойно осуществить свой замысел^154, и вот в кафедральном соборе Св. Джайльса декан Эдинбурга, облаченный в стихарь, в присутствии самого епископа и многих членов Тайного совета начал службу. Но не успел он открыть свой молитвенник, как толпа самого низкого простонародья, состоявшая по большей части из женщин, принялась бить в ладоши, ругаться и громко восклицать: Папа! Папа! Антихрист! Побейте его камнями! Поднялся такой гвалт, что продолжать службу стало невозможно. Когда епископ взошел на кафедру, желая успокоить народ, в него полетел стул; члены Тайного совета подверглись оскорблениям, и лишь с большим трудом, действуя частью силой, частью убеждением, смогли магистраты вытеснить разбушевавшуюся чернь и запереть за нею двери. Беспорядки, однако, продолжались за пределами церкви, в окна и двери швыряли камни, а когда служба закончилась, разъяренная толпа напала на возвращавшегося домой епископа, и тому едва удалось вырваться из ее рук. После полудня на лорда-хранителя печати, отвозившего в своем экипаже епископа, обрушился град камней и поток проклятий, буйная толпа наседала на него с такой яростью, что если бы слуги лорда, обнажив шпаги, не сдержали ее, жизнь епископа подверглась бы величайшей опасности^155.

Имелись сильные подозрения, что простой народ, который один вышел тогда на сцену, подстрекали особы более знатные, но доказательств представлено не было, и о бесчинствах неразумной толпы все высказывались крайне неодобрительно^156. Тем не менее власти сочли небезопасным провоцировать новые эксцессы новой попыткой ввести литургию, и удовлетворенный народ, казалось, на некоторое время успокоился. Но так как было известно, что король упорствует в своем стремлении навязать шотландцам эту форму церковной службы, предубеждение против нее стало еще сильнее, и чтобы воспрепятствовать введению столь ненавистного новшества, в Эдинбург стекались бесчисленные толпы народа^157. Дикие беспорядки не заставили себя долго ждать. Прямо на улице напали на епископа Гэлоуэйского (18 октября), его загнали в залу, где заседал Тайный совет. Сам совет подвергся осаде и яростному штурму, та же участь постигла и совет муниципальный, и ничто бы не спасло всех этих людей от смерти, не обратись они за помощью к популярным в народе лордам, которые защитили их и рассеяли толпу. В этом мятеже участвовали люди несколько более высокого положения, нежели в предыдущих беспорядках, хотя из знатных лиц, кажется, никто их пока не поддерживал^158.

Все, однако, начали объединяться, побуждая друг друга к сопротивлению вводимым в королевстве религиозным новшествам. Петиции к совету были подписаны и вручены самыми знатными вельможами; не остались в стороне и женщины, действовавшие, как обычно, весьма шумно и неистово; священники всюду громко поносили папизм и литургию, изображая их как нечто совершенно тождественное. Церковные кафедры оглашались яростными проклятиями в адрес римского антихриста, а простой народ, первый поднявшийся против нового богослужения, часто сравнивали с Валаамовой ослицей животное это само по себе было тупым и бестолковым, и однако Господь отверз ему уста к вящему изумлению всего света^159. Одним словом, религиозный фанатизм смешался с партийными раздорами, личный интерес — с духом свободы, и всюду стали обнаруживаться опаснейшие признаки возмущения и беспорядка.

Примас, осторожный и благоразумный человек, все это время противившийся введению литургии, сделал королю представление о состоянии нации; граф Граквер(275), государственный казначей, отправился в Лондон, чтобы описать ему положение вещей еще более полно; все без исключения обстоятельства, как английские, так и шотландские, должны были, казалось, побуждать короля к отказу от столь рискованной попытки — и, однако, Карл оставался непреклонен. Во всем его поведении в этом деле не заметно ни малейших признаков здравого смысла, которым король, безусловно, обладал, — яркий пример весьма распространенного характера, когда во всех своих речах и мнениях человек обнаруживает рассудительность и недурные способности, а во всех поступках — неблагоразумие и опрометчивость. Мнения людей о вещах зависят только от ума, действиями же их руководят ум, настроение и страсти.

Столь грозному союзу всех своих шотландских подданных Карл не смог противопоставить ничего, кроме прокламации (19 февраля), в которой прощал все их прежние грехи и увещевал народ проявлять в будущем больше покорности и мирно подчиниться литургии. Ответом на прокламацию тотчас же явилась публичная протестация, поданная графом Юмом(276) и лордом Линдси, — первый случай, когда знать приняла участие в акте прямого сопротивления короне^160.

Этот момент оказался переломным: восстание, развивавшееся до сих пор медленно и постепенно, мгновенно вспыхнуло ярким огнем. Теперь, однако, оно не сопровождалось какими-либо бесчинствами, напротив, всюду тотчас же водворился новый порядок. В Эдинбурге были образованы четыре комитета (tables), состоявшие из представителей титулованной знати, дворянства, духовенства и горожан. Дворянскому комитету в Эдинбурге подчинялись дворянские комитеты отдельных графств. Этим четырем комитетам и была передана вся власть в королевстве. Они издавали распоряжения, которые всюду строжайшим образом исполнялись^161. Одним из первых актов этого правительства стал КОВЕНАНТ.

КОВЕНАНТ

Знаменитый ковенант открывался формальным осуждением папизма, которое подписал еще король Яков в молодости. Оно состояло из множества проклятий и ругательств, предназначавшихся для того, чтобы воспламенять людей яростью против ближних — тех самых, которых Господь велел им любить и благословлять. Затем следовала клятва союза, подписавшие каковую обязывались противиться религиозным новшествам и защищать друг друга от любых враждебных действий, и все это к вящей славе Божией, а также во имя чести и блага короля и страны^162. Люди всякого звания и состояния, без различия пола и возраста толпами стекались подписывать ковенант, немногие порицали его в глубине души, и еще меньше было тех, кто осмеливался осуждать его открыто. Всеобщая зараза охватила даже большинство королевских министров и советников. Считалось, что уклоняться от участия в столь благочестивом и полезном союзе способны лишь люди, восставшие против Бога и изменившие своей родине.

Едва ли в предшествующем столетии вероломный, жестокий и безжалостный Филипп, вместе со всеми ужасами испанской инквизиции, встречал в Нидерландах более яростное и упорное сопротивление, чем то, которое вызвал у шотландцев кроткий и человечный Карл своей совершенно безобидной литургией.

Наконец король начал задумываться о последствиях. В июне он отправил в Шотландию своего комиссара, маркиза Гамильтона, уполномочив его вести переговоры с ковенантерами. Король потребовал отказа и отречения от ковенанта, полагая, что со своей стороны он сделает шотландцам вполне достаточные уступки, пообещав, во-первых, отсрочить введение канонов и литургии до того времени, когда их можно будет принять законным и справедливым путем, и, во-вторых, реформировать Высокую комиссию таким образом, чтобы она уже не вызывала недовольства его подданных^163. Эти общие декларации не могли, разумеется, никого удовлетворить, а тем более тех, кто простирал свои виды гораздо дальше, Ковенантеров поддерживало рвение всей нации. В Эдинбурге и его окрестностях собралось около шестидесяти тысяч возбужденных людей. Между тем у Карла не было регулярной армии ни в одном из его королевств. К тому же считалось, что недовольство в Англии, хотя и скрытое, является столь сильным, что Карлу будет очень трудно использовать для борьбы с шотландцами возможности этого королевства. А потому чем больше задумывались о своем положении вожди народа в Шотландии, тем меньше они опасались королевской власти и тем решительнее настаивали на полном удовлетворении. В ответ на требование Гамильтона отречься от ковенанта они прямо ему заявили, что скорее отрекутся от крещения^164. Духовные же лица предложили самому королевскому комиссару его подписать, поведав маркизу, «что ковенант исполнил миром и утешением сердца всего народа Божьего, что во всем государстве заметны твердая решимость и первые успехи а деле исправления нравов, безмерно превосходящие все, что они могли видеть или на что могли уповать прежде; что это служит к великой славе Господней и что они вполне убеждены в том, что Бог сделает Шотландию счастливейшим из королевств^165.

Гамильтон возвратился в Лондон, затем совершил еще одну бесплодную поездку в Эдинбург с новыми уступками, опять вернулся в Лондон и тотчас же был отраслей обратно с уступками еще более серьезными (17 сентября). Теперь король был готов полностью отменить каноны, литургию и суд Высокой комиссии. Он даже решил до предела ограничить власть епископов, соглашаясь на любые условия, лишь бы только сохранить этот сан в шотландской церкви^166. В качестве гарантии для этих щедрых предложений он уполномочил Гамильтона созвать Генеральную ассамблею церкви, а затем и парламент, где можно будет принять меры против всех злоупотреблений, на которые жаловалась нация. Последовательные уступки короля, не поспевавшие, впрочем, за растущими требованиями недовольных шотландцев, обнаружили его слабость, поощрили их дерзость и никого не смогли удовлетворить. Ковенантеры, однако, охотно приняли предложение о созыве ассамблеи и парламента, где они рассчитывали стать полными господами.

Видя, какую выгоду извлекли его враги из своего ковенанта, Карл решил учредить собственный и велел подготовить соответствующий документ. Он состоял из упоминавшегося выше яростного осуждения папизма, которое король хотя и не одобрял, однако счел самым безопасным принять, дабы отвести все подозрения на свой счет. А поскольку в свое клятвенное обязательство взаимной защиты против всех враждебных действий ковенантеры позаботились включить короля, Карл также присоединил к осуждению папизма особую клятву, в которой выражалась преданность и лояльность Его Величеству^167. Ковенантеры, однако, быстро поняли, что единственная цель этого нового ковенанта — ослабить их и расколоть, а потому встретили его с величайшей ненавистью и презрением. Не теряя времени, они принялись за подготовку ассамблеи, от которой ожидали свершения столь великих дел^168.

ГЕНЕРАЛЬНАЯ АССАМБЛЕЯ ДУХОВЕНСТВА

Дух религии, господствовавшей тогда в Шотландии и с каждым днем делавшей новые тайные успехи в Англии, отнюдь не способствовал тому, Чтобы внушать мирянам почтение и покорность духовным лицам как таковым; напротив, до крайности разжигая в каждом человеке благочестивые восторги и экстазы, он в известном смысле освящал каждого человека и Придавал ему в собственных глазах достоинства, намного превосходившие те, которые мог он получить благодаря одному лишь принятию духовного сана или формальному исполнению обрядов. Хотя вопросы богослужения и церковного устройства вызывали в Шотландии столько шума, местное духовенство было бедным и немногочисленным, и в целом, по крайней мере на первом этапе событии, вовсе не являлось главным зачинщиком вспыхнувшего в его интересах мятежа. Напротив, миряне, после нескольких происшествий имевшие основания опасаться, что это сословие обнаружит склонность к умеренности, решили добиться полного господства на ассамблее, чтобы толкать духовенство вперед, внушая ему тот яростный пыл, которым они сами были одержимы^169.

До введения прелатства каждая пресвитерия, помимо двух или трех министров, обычно посылала на ассамблею одного делегата от мирян^17^0, а так как все университеты и парламентские города также посылали своих представителей, то мирян в этом церковном суде насчитывалось почти столько же, сколько духовных лиц. Ковенантеры не ограничились тем, что возродили этот обычай, который Яков, опасаясь религиозного пыла мирян, некогда отменил; они внесли в него новшество, ставившее духовенство в еще большую зависимость. Согласно указу Эдинбургских комитетов, обладавших верховной властью в стране, старейшине от каждого прихода велено было явиться в пресвитерию и подать голос на выборах как светских уполномоченных, так и министров, которые должны были представлять ее в ассамблее. Поскольку министры, внесенные в список кандидатов, обычно не претендовали на участие в голосовании, выборы оказались под полным контролем мирян, и в итоге всюду были избраны самые неистовые и непримиримые. Чтобы сильнее запугать духовенство, изобрели еще одно средство; для каждого уполномоченного избирали четверых или пятерых мирян-консультантов, которые, хотя и не имели права голоса, могли влиять на решения ассамблеи своими советами и авторитетом^171.

ОТМЕНА ЕПИСКОПАТА

Ассамблея собралась в Глазго; помимо бесчисленных толп простого народа в этот город в качестве депутатов, консультантов или зрителей прибыли аристократы и дворяне из всех сколько-нибудь знатных и влиятельных семейств, а потому было ясно, что постановления ковенантеров не встретят здесь никакого противодействия. Твердо решили полностью упразднить епископат, для начала же представили в Эдинбургскую пресвитерию и торжественно огласили во всех церквах королевства особый обвинительный акт против епископов. Все они без исключения были объявлены повинными в ереси, симонии, взяточничестве, лжесвидетельстве, мошенничестве, кровосмешении, прелюбодеянии, блуде, богохульстве, пьянстве, участии в азартных играх, нарушении Субботы и всех прочих грехах, которые только пришли на ум обвинителям^172. Епископы подали протест, отрицая полномочия ассамблеи; королевский комиссар также протестовал против этого суда как незаконно избранного и именем Его Величества велел ему разойтись. Эту меру предвидели и оставили без внимания. Суд продолжал заседать и заниматься своими делами^173. Все акты, принятые ассамблеями после восшествия Якова на английский престол, были на весьма разумных основаниях объявлены недействительными. По той же причине сочли, что относившиеся к церковным делам парламентские постановления лишены всякой силы. Таким образом епископат, Высокая комиссия, Пертские статьи, каноны и литургия были объявлены незаконными и упразднены, и все это здание, которое Яков и Карл так старательно и расчетливо возводили долгие годы, рухнуло в одно мгновение. Под страхом отлучения от церкви всем было приказано подписать ковенант^174.

Независимость церковной власти от светской представляла собой старый пресвитерианский принцип, с великим рвением усвоенный в эпоху Реформации, и хотя Яков и Карл вынудили церковь публично от него отречься, люди всех сословий втайне оставались ему верны. Обыкновенно спрашивали: кто выше — Христос или король? А так как ответ казался очевидным, заключали, что ассамблея, будучи советом Христа, во всех духовных делах стоит выше парламента, который является всего лишь королевским советом. Но поскольку ковенантеры понимали, что с этим выводом, хотя им самим он представлялся неопровержимым, король едва ли согласится, то необходимо было поддержать религиозные доктрины военной силой, а не полагаться на одно только сверхъестественное содействие, в котором они, впрочем, были вполне уверены. Ковенантеры всюду обращали свои взоры в поисках тех, кто в Шотландии или за границей мог бы оказать им какую-либо помощь и поддержку.

После того как Франция и Голландия вступили в союз против Испании и заключили договор, по которому они должны были завоевать и разделить между собой Испанские Нидерланды, Англии было предложено сохранять нейтралитет в то время, когда французы и голландцы будут атаковать приморские города Фландрии. Король, однако, заявил французскому послу д’Эстраду, который открыл ему этот план, что у него имеется в готовности эскадра и в случае необходимости он переправит через море пятнадцатитысячную армию, чтобы воспрепятствовать задуманным союзниками завоеваниям^175. Этот ответ, доказывающий, что Карл, хотя и выразил свою мысль с неблагоразумной прямотой, приобрел, наконец, верное представление о национальных интересах, вызвал раздражение кардинала Ришелье, и в отместку английскому королю этот ловкий и предприимчивый министр стал усердно разжигать вспыхнувшие в Шотландии беспорядки, тайно снабжая ковенантеров деньгами и оружием, дабы поощрить их таким образом к борьбе против своего государя.

ВОЙНА

И все же главная сила мятежных шотландцев заключалась в них самих, в их собственной энергии и дарованиях. Ни одно правильно устроенное государство не смогло бы, пожалуй, принять более удачных мер или исполнить свои замыслы с большей быстротой, чем это сделал шумный ковенант, воспламененный бессмысленным гневом и слепой приверженностью к мелким деталям культа. Все королевство участвовало в этом движении, и люди величайших способностей вскоре добились в нем преобладания, удержать которое им позволял авторитет их знатных семейств. Граф Аргайл(277), долгое время, казалось, колебавшийся, наконец принял ковенант и стал главным вождем этой партии; это был человек равно гибкий и непреклонный, осторожный и решительный, вполне пригодный для того, чтобы играть первые роли эпохи смут и мятежей. В партии ковенантеров выделялись также графы Роутс, Кассилис, Монтроз, Лотиан, лорды Линдси, Лаудон, Йестер, Бальмерино(278). Многие шотландские офицеры отличились в германских войнах, преимущественно под началом короля Густава; теперь им предложили вернуться на родину, чтобы помочь своей стране в ее нынешнем трудном положении. Командование было поручено Лесли, военачальнику опытному и талантливому. Регулярным образом набирали и обучали войска. Специальные уполномоченные закупали за границей оружие и везли его в Шотландию. Вскоре были захвачены несколько принадлежавших королю замков, где не было провианта, боеприпасов и гарнизонов. Вся страна, за исключением небольшой территории, где маркиз Хантли(279) сохранял верность королю, оказалась в руках ковенантеров, которые чрезвычайно быстро и довольно умело привели ее в оборонительное положение^176.

С необыкновенной скоростью велось строительство укреплений на Лейте. Кроме простого народа и тех, кто работал за плату, в нем участвовало невероятное множество добровольцев, даже аристократов и дворян, полагавших, что святость цели способна придать достоинство самым низким занятиям. Также и знатные дамы, забывая о слабости своего пола и о внешних приличиях, смешивались с самой низкой чернью и носили на своих плечах землю, необходимую для завершения строительства^177.

Нельзя не упомянуть еще об одном и весьма могущественном орудии ковенантеров — пророчице, пользовавшейся величайшим доверием и авторитетом среди всех слоев народа. Звали ее Микелсон; это была женщина со множеством странностей, объяснявшихся отчасти религиозностью, отчасти истеричностью, одушевляемая ревностной заботой о пресвитерианском церковном устройстве. Вещала она только по временам, нередко умолкая на целые недели, но когда она вновь впадала в экстаз, пророчества о счастливых событиях мгновенно разносились по всей стране, тысячные толпы стекались к ее дому, и каждое изрекаемое ею слово встречали с благоговением, как священнейший оракул. Вечным ее предметом был ковенант. Настоящий, истинный ковенант, говорила она, утвержден на небесах, королевский ковенант — измышление сатаны; когда же она вела речь о Христе, то называла его обыкновенно Христом-ковенантером. Ролло, популярный в народе проповедник и рьяный ковенантер, был ее первый любимец; он платил ей столь же глубоким почтением. Когда слушатели попросили его заговорить с Микелсон и помолиться вместе с ней, он ответил; «Не дерзаю, ибо было бы неучтиво с моей стороны говорить в ту минуту, когда владыка мой, Христос, вещает через нее»178.

Карл соглашался ограничить власть епископов настолько, что она уже не смогла бы служить поддержкой для короны, и здесь он готов был пожертвовать собственными интересами ради того, чтобы добиться общественного мира и спокойствия. Но он не мог пойти на полное упразднение этого сана, который считал настолько же необходимым для самого существования христианской церкви, насколько шотландские подданные короля полагали его несовместимым с этим святым учреждением. И если мы хотим оставаться беспристрастными, то нам следует либо в равной степени осудить обе стороны за подобную узость мысли, либо простить им ее и таким образом, с помощью небольшого размышления, предвосхитить тот приговор, который время, доставляя людям все новые и новые поводы для споров, сделает, несомненно, вполне привычным для наших потомков.

Карл питал крайнее отвращение к насилию и кровопролитию и горячо любил королевство своих предков, и потому казалось вероятным, что в той борьбе, которая шла в его душе между двумя этими похвальными страстями и преданностью иерархии, победителя не будет. Однако последнее чувство на время взяло верх, заставив короля ускорить военные приготовления, с помощью которых он рассчитывал сломить непокорный дух шотландцев. Благодаря строгой экономии он не только заплатил все долги, сделанные в ходе войн с Испанией и Францией, но и собрал сумму в 200 000 фунтов, которую предполагал использовать в чрезвычайных обстоятельствах. Королева же имела сильное влияние на католиков — как ввиду общности религии, так и по причине милостей и льгот, которые сумела для них выхлопотать. Теперь она использовала свой кредит и убедила своих единоверцев в том, что при нынешней крайней нужде в средствах разумно будет засвидетельствовать преданность королю щедрыми денежными пожертвованиями^179. Таким путем удалось собрать значительную сумму — к великому негодованию пуритан, которые громко возмущались, видя, что король находится в столь добрых отношениях с папистами и что другие осмеливаются давать ему то, в чем они сами предпочитают королю отказывать.

Карл имел сильный, хорошо оснащенный флот. Посадив на корабли пятитысячный корпус, он поручил командование им маркизу Гамильтону, которому было приказано высадиться в заливе Ферт-оф-Форт и совершить демонстрацию в тылу мятежников. Набранная королем армия насчитывала около двадцати тысяч человек пехоты и более трех тысяч кавалерии; командующим сделали графа Эрандела, знатного вельможу, который, однако, не был знаменит ни военными, ни политическими талантами. Граф Эссекс, человек безукоризненно честный и пользовавшийся огромной популярностью, особенно среди солдат, был назначен генерал-лейтенантом (заместителем командующего), кавалерией командовал граф Голланд(280). Король лично присоединился кармин (29 мая) и призвал всех пэров Англии следовать за ним. Все это напоминало скорее блестящий двор, нежели грозное воинство, и в таком виде, отличаясь больше внешним великолепием, чем реальной силой, английская армия вступила в Бервик^180.

Шотландская армия равнялась по численности армии короля, однако уступала ей в кавалерии. Офицеры превосходили английских по своему опыту и репутации, солдаты же были плохо вооружены и обучены, но ими, кроме чувства национальной ненависти к Англии и страха оказаться под властью старинных врагов, двигало сильнейшее религиозное исступление. Огромное содействие офицерам в наборе рекрутов оказали проповедники, проклинавшие всякого, кто не идет помогать Господу против сильных^181. Однако вожди мятежников были столь благоразумны, что немедленно отправили королю смиренные послания с почтительной просьбой допустить их к переговорам.

Карл знал, что силы ковенантеров велики, боевой дух высок, а религиозный пыл достиг крайней степени и что пока их не обескуражила какая-либо неудача, нельзя рассчитывать на то, что они согласятся на разумные условия. Таким образом, серьезные препятствия к началу переговоров имелись с обеих сторон. Если бы король подчинился требованиям мятежников, то в жертву их религиозным предрассудкам пришлось бы принести епископат, а королевская власть, совсем недавно и с огромным трудом прочно утвердившаяся в Шотландии, получила бы такой удар, что впоследствии король мог бы сохранить в этой стране лишь жалкую ее видимость. Шотландская знать, убедившись на столь важном опыте в бессилии закона и прерогативы, обратилась бы к своим прежним бесчинствам, проповедники сохраняли бы свою природную дерзость, а народ, лишенный защиты правосудия, не признавал бы другой власти, кроме той, которая понукает им в данный момент. Приходилось опасаться и того, что Англия, уже успевшая обнаружить сильнейшую симпатию к республиканской и пуританской партиям, последует дурному примеру шотландцев и возымеет надежду добиться от короля точно таких же уступок с помощью подобных же мятежных действий. Заходить так далеко, не принудив бунтовщиков к полному повиновению или хотя бы к существенным уступкам, значило бы обещать им на будущее безнаказанность всякого нового бунта.

Кроме того Карл учитывал, что в прежние времена ни при одном из его предков шотландцы не поднимались на защиту своей страны с таким пылом и единодушием, однако даже тогда часто оказывались способны отразить или расстроить нападения англичан, дружно добивавшихся общей цели и благодаря долгой практике привычных к военному делу. Насколько же труднее будет ему теперь подчинить силой оружия народ, воспламененный религиозными предрассудками, ведь противопоставить ему он мог лишь нацию, ослабленную продолжительным миром и не горевшую особым желанием служить своему королю и, что еще опаснее, принадлежавшую в значительной своей части к той же партии, что и мятежники^182. Если война продлится дольше одной кампании (а мог ли кто-нибудь рассчитывать завершить ее в этот срок?), то его казна будет исчерпана, и за субсидиями придется обращаться к английскому парламенту, который, как свидетельствовал Карлу печальный опыт, всегда выказывал больше готовности покушаться на прерогативы короны, чем удовлетворять ее нужды. А если армия мятежников нанесет ему поражение? Подобное несчастье вовсе не казалось чем-то невероятным. Шотландцы поднялись ради общенационального дела, и их сильнейшим образом воодушевляли ложные принципы. Между тем его армия держалась единственно лишь жалованьем и на всю эту борьбу смотрела с естественным для наемных войск равнодушием, не обладая, однако, выучкой и дисциплиной, которыми обыкновенно отличаются подобные войска. И в то время, когда Шотландия бушевала, а в Англии царило всеобщее недовольство, последствия поражения были бы столь ужасны, что ни один мотив не мог побудить короля подвергнуть себя такому риску

ПЕРЕМИРИЕ

Совершенно очевидно, что Карл оказался в ситуации, когда любое принятое им решение могло бы стать ошибкой, чреватой опасными последствиями, и потому неудивительно, что он находился в крайней растерянности^183. Он, однако, поступил хуже, чем просто сделал наихудший выбор, ибо, строго говоря, он не сделал никакого выбора вообще. Карл поспешно заключил перемирие, по условиям которого он должен был отвести свою армию и флот, а шотландцы — в сорок восемь часов распустить свои войска, возвратить королю его крепости и признать его власть; для улаживания же всех споров немедленно созывались Генеральная ассамблея и парламент. Какие разумные доводы побудили короля согласиться на столь странные условия мира, спрашивать бессмысленно, ибо таковые едва ли могли существовать, причины же этого шага объяснить проще.

Мятежники весьма усердно описывали англичанам злоупотребления, от которых страдала Шотландия, и дурные советы, которые получал их государь. Их свободы, твердили они, подверглись посягательствам, прерогативы короны расширились за пределы всех прецедентов прошлого, были учреждены незаконные суды, иерархия возвеличивалась в ущерб привилегиям нации, а надменные и деспотичные прелаты ввели столько новых суеверий, что появились веские причины подозревать о существовании вполне серьезного плана восстановить в их стране папизм. Во всем, кроме введения церковных канонов, образ действия короля в Шотландии был, несомненно, более законным, нежели в Англии, однако жалобы, звучавшие в обоих королевствах, были настолько похожими, что англичане охотно соглашались со всеми утверждениями шотландских мятежников и верили, что обратиться к крайним мерам заставил эту нацию жестокий гнет. А потому они отнюдь не стремились помогать королю в усмирении непокорных шотландцев; напротив, они сочувствовали этому несчастному народу, доведенному до такой крайности, полагая, что пример подобных соседей, равно как и их содействие, могут в свое время оказаться весьма полезными для Англии, побудив ее решительным усилием восстановить попранные законы и свободы. Титулованная знать и джентри, которые, не чувствуя привязанности к двору и не имея командных постов в армии, тем не менее во множестве наполняли английский лагерь, жадно ловили подобные мысли, усердно их распространяли и придавали им вес собственным авторитетом; когда же граф Голланд с крупным корпусом английских войск позорно отступил перед небольшим шотландским отрядом, все эти настроения мгновенно вспыхнули ярким пламенем, и король, недостаточно твердый и решительный по характеру и по уступчивости своей склонный принимать опрометчивые советы, согласился на меру, которую усиленно рекомендовали все окружавшие его лица и которая соответствовала его естественному пристрастию в пользу заблудших подданных его родного королевства^184.

ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ВОЙНЫ

Зайдя так далеко в своем миролюбии, Карл должен был с непреклонной решимостью продолжать ту же политику и соглашаться на все сколько-нибудь приемлемые условия, которых потребовали бы от него ассамблея и парламент, и ему не следовало возобновлять военные действия иначе как по причине совершенно непомерных притязаний с их стороны, способных оправдать подобный шаг в глазах всей английской нации. Он и в самом деле столь последовательно держался этой линии, что согласился не только подтвердить свои прежние уступки, касавшиеся отмены канонов, литургии, Высокой комиссии и Пертских статей, но даже упразднить епископский сан, который ранее защищал с таким упорством^185. Но чтобы пойти на эту уступку, ему пришлось совершить величайшее, на какое он был только способен, насилие над своим характером и предрассудками; более того: втайне намеревался воспользоваться благоприятными обстоятельствами, чтобы вернуть утраченные позиции^186. Однако заставить себя сделать хотя бы один шаг дальше он уже не мог. Между тем собравшаяся ассамблея не пожелала проявить снисходительность к предубеждениям короля, зато вполне удовлетворила собственные Она решила, что епископат в шотландской церкви является незаконным (17 августа) — король готов был признать, что он противоречит церковным постановлениям Литургию и каноны ассамблея заклеймила как папистские — король соглашался просто их отменить Высокую комиссию ассамблея назвала тиранией — король был согласен прекратить ее деятельность^187. Парламент, заседавший вслед за ассамблеей, выдвинул требования, клонившиеся к умалению гражданской власти монарха, и, что, вероятно, еще сильнее задело Карла, уже собирался ратифицировать постановления ассамблеи, когда по приказу короля^188. Траквер, его комиссар, объявил перерыв в работе парламента. Из-за этих притязаний, которые, впрочем, легко было предвидеть, возобновилась война, причем с большими преимуществами на стороне ковенантеров

Как только Карл заключил перемирие без всяких определенных условий, скверное положение дел и крайняя нужда в средствах заставили его распустить армию, а поскольку солдат удерживала на его службе одна только корысть, требовалось немало усилий, расходов и времени, чтобы собрать их вновь. Более расчетливые ковенантеры заключили, что поскольку их требования явно противоречат интересам, а тем более склонностям короля, то им, вероятно, снова придется подкреплять их силой оружия, а потому, распуская свои войска, они позаботились о том, чтобы сохранить лишь видимость миролюбия. Офицерам велели быть в готовности явиться по первому же приказу, солдат всячески предостерегали от мысли, что их стране больше не угрожает английское вторжение, и религиозный пыл, одушевлявший людей всех званий, заставил их тотчас же встать под знамена, как только их духовные и светские вожди протрубили тревогу. Репутация, которую приобрели шотландцы в последнем походе, заставив своего государя отказаться от всех притязаний, внушала им мужество в этом новом предприятии^189

ЧЕТВЕРТЫЙ АНГЛИЙСКИЙ ПАРЛАМЕНТ КАРЛА. 1640

С большим трудом король сумел вновь собрать армию (13 апреля), но вскоре обнаружил, что поскольку все ранее накопленные средства истрачены и уже сделаны крупные долги, его доходы будут недостаточны для ее содержания А потому после более чем одиннадцатилетнего перерыва, после того как король испробовал множество незаконных методов сбора налогов и доставил пуританской партии немало поводов для возмущения, теперь, в обстановке крайних финансовых затруднений короны, приходилось созывать английский парламент, успевший показать себя столь упрямым и несговорчивым.

Так как король решил испытать, не окажется ли эта палата общин более уступчивой, чем ее предшественницы, и не утвердит ли она субсидии на разумных условиях, открытие парламента было назначено на весьма поздний срок, почти совпадавший с предполагаемой датой начала кампании против шотландцев. Узнав на опыте враждебность и агрессивный дух парламентов, король считал, что пока депутаты не представят более серьезных доказательств своей благонамеренности, с его стороны было бы опрометчиво им доверять, назначая продолжительную сессию; для недовольных членов палаты он приготовил ссылки на срочность дела и на отсутствие времени для долгих дебатов, к тому же одно недавнее происшествие, полагал король, предоставило ему еще более убедительные аргументы.

Граф Траквер перехватил письмо шотландских мятежников к королю Франции и переслал его Карлу. Карл, уже раскаивавшийся в крупных уступках, сделанных шотландцам, и к тому же возмущенный их последними дерзостями и притязаниями, воспользовался удобным случаем, чтобы порвать с ковенантерами. Он посадил в Тауэр их комиссара лорда Лаудона, одного из тех, чья подпись стояла на изменническом послании^190. Теперь же он сообщил об этой истории парламенту, надеясь, что факт обращения за помощью к иностранной державе вызовет у депутатов тревогу и негодование. Через канцлера Финча король изложил свои нужды, уведомив парламент, что ему удалось собрать армию и содержать ее не с помощью собственных доходов, но лишь благодаря огромному долгу в 300 000 фунтов, сделанному под залог коронных земель. Он довел до сведения членов парламента, что его военные приготовления настоятельным образом требуют срочного утверждения субсидий; что сезон уже в самом разгаре и драгоценное время нельзя тратить в долгих разговорах; что хотя казна его сейчас пуста, деньги не были истрачены на бессмысленную помпу, пышные здания и прочую роскошь; что все средства, взимавшиеся с подданных, были употреблены ради их же пользы и безопасности и, подобно парам, которые поднимаются с земли и собираются в облака, пролились в конце концов теплым и освежающим дождем на те же самые поля; что хотя он требует сейчас немедленной денежной помощи, которая могла бы на время предотвратить полное расстройство управления страной, он вовсе не намерен препятствовать парламенту осуществлять свое право расследовать состояние государства и подавать королю петиции об исправлении различных зол; что впоследствии членам парламента будет позволено совершить ради подобной цели все, что только можно будет сделать в это время года; что поскольку ныне он рассчитывает только на те субсидии, которые крайне необходимы для удовлетворения текущих государственных нужд, то ему потребуется вновь собрать парламент следующей зимой, и тогда у депутатов будет достаточно времени, чтобы окончить все дела, которые останутся незавершенными после настоящей сессии; что ирландский парламент уже дважды полагался на его добрые намерения и предоставлял ему крупные субсидии в самом начале сессии, и каждый раз доверие к королю имело самые благие последствия; и наконец, что его народ сможет убедиться, что он, король, во всем поступает так, как подобает монарху справедливому, милостивому и благочестивому, и что его образ действий способен поддержать совершенное согласие между государем и парламентом^191.

Несмотря на свою убедительность, эти доводы не произвели большого впечатления на палату общин. Несколько незаконных и ряд сомнительных мер короны, а также мужественное противодействие, которое, пренебрегая лишениями и опасностями, оказали им отдельные лица, привели умы по всей стране в такое состояние, что всякую честь и славу англичане стали приписывать непримиримым противникам короля и министров. Только эти люди и были «настоящими патриотами», «защитниками своей родины», «героями», и, вероятно, только они были «истинными христианами». Разумные компромиссы с короной объявлялись позорным рабством, уважение к королю — низкой лестью, доверие к его обещаниям — гнусным бесчестием. Это общее расположение умов, в той или иной степени господствовавшее в Англии более полутора столетий и породившее много хорошего и немало дурного в государственных делах, никогда не проявлялось сильнее, чем в царствование Карла. В тогдашней палате общин, состоящей исключительно из сельских джентльменов, которые принесли в парламент все свои местные предрассудки и на которых корона не имела средств повлиять, эти несгибаемые патриоты и должны были при необходимости составить большинство.

Благодаря восстанию в Шотландии и всеобщему недовольству в Англии события приблизились к кризису настолько, что вожди палаты, люди проницательные и прозорливые, начали предугадывать их последствия и надеяться, что уже вскоре наступит тот долгожданный момент, когда королевская власть попадет в полную зависимость от народных собраний, а общественная свобода одержит решительную победу. До сих пор, доводя корону до крайней нужды, они видели, что король по этой причине оказывается вынужден прибегать к насильственным мерам, которые как нельзя лучше служат целям его противников; теперь же они рассчитывали, что когда затруднения его увеличатся еще более, королевская прерогатива, подрытая со всех сторон, неизбежно рухнет и уже не сможет угрожать привилегиям народа. Поэтому они яростно противились всему, что способствовало устранению разногласий между королем и парламентом и сохранению системы правления в ее нынешнем виде, а благодаря своим прежним делам и страданиям они приобрели достаточный авторитет, чтобы осуществить все свои цели.

Побуждаемая этими и многими другими очевидными мотивами, палата общин не обратила внимания ни на жалобы короля на его шотландских подданных, ни на просьбы монарха о субсидиях, но тотчас же перешла к разбору народных требований, и речь Пима на эту тему депутаты слушали с несравненно большим интересом, чем ту, с которой от имени их государя выступал перед ними ранее канцлер. Содержание пламенной речи Пима мы в достаточной мере изложили выше, там, где описывали все злоупотребления, воображаемые в церковных делах, более действительные — в делах государственных, на которые так громко жаловалась нация^192. Палата начала с разбора действий спикера в последний день заседаний предшествующего парламента, когда он, исполняя приказ короля, отказался провести голосование, общины объявили это нарушением прерогативы Затем они перешли к расследованию обстоятельств судебного процесса и тюремного заключения сэра Джона Элиота, Голлисаи Валентайна^193, после чего обсудили вопрос о корабельных деньгах, коммонеры наперебой предлагали множество других тем для расследования Все жалобы были систематически распределены по трем рубрикам привилегии парламента, собственность подданных, религия^194. Видя, что перед общинами открылось необозримое поле деятельности, король вновь с настойчивостью напомнил им о субсидиях, а убедившись в том, что его послание не произвело никакого эффекта, явился в палату лордов и попросил их повлиять на общины. Ясно понимая, сколь безотлагательны нужды короля, пэры сочли, что в данных обстоятельствах разум и приличие требуют, чтобы вопрос о субсидиях предшествовал рассмотрению народных жалоб. Они отважились сообщить свое мнение общинам, но их посредничество оказалось неудачным. Утверждение субсидий общины всегда считали предметом своей исключительной компетенции, и хотя лорды в данном случае лишь подали совет, нижняя палата тотчас же нашла нужным объявить столь беспрецедентное вмешательство посягательством на привилегию^195. Желая добиться решения вопроса о субсидиях, Карл направил нижней палате еще несколько посланий, а обнаружив, что величайшую тревогу и недовольство вызывают у нее корабельные деньги, сообщил, что он никогда не думал превращать их в постоянный источник дохода и что все собранные этим путем средства, вместе с прочими крупными суммами, были законным образом израсходованы на снаряжение флота, более того, он предложил палате полную отмену этого обременительного налога посредством любого закона, который общины сочтут необходимым ему представить. В обмен на эту уступку король просил всего лишь о двенадцати субсидиях для удовлетворения своих нужд, т е примерно о 600 000 фунтов, имеющих быть уплаченными в три года, но при этом дал понять общинам, что при нынешнем состоянии его дел промедление будет равнозначно отказу^196. Хотя большинство коммонеров было настроено против короля, ни в одной прежней палате общин он не имел столько приверженцев, а потому дебаты по данному вопросу велись в течение двух дней с величайшим пылом и горячностью с обеих сторон

Защитники двора настойчиво твердили о том, что общинам представилась ныне счастливейшая возможность, о которой прежде нельзя было даже мечтать, — устранить все поводы для ссор и недоверия между королем и народом, навсегда примирив государя с парламентом. Если они, общины, утверждали эти люди, откажутся от всех крайних требований и притязаний и примут разумные меры для удовлетворения нужд государства, то им уже не нужно будет страшиться каких-либо ненасытных амбиций или незаконных захватов со стороны короны. И хотя народным правам в это царствование не всегда оказывалось должное уважение, все же ни одно посягательство на них не было совершенно преднамеренным актом, а тем более — следствием явной несправедливости и грубой тирании, и в еще меньшей степени — результатом сознательного умысла низвергнуть конституцию. Отнестись к королю с разумным доверием, щедро удовлетворив его нынешние потребности, обусловленные к тому же отнюдь не расточительностью и не дурным поведением, — это наилучший способ повлиять на его благородную натуру и путем мягкого принуждения добиться тех уступок, которые необходимы для упрочения общественной свободы. Он дал слово не только государя, но и дворянина (королю угодно было употребить именно этот оборот), что после утверждения субсидий парламент сможет продолжать свои заседания, — так неужели мы вправе думать, что какой-либо человек, какой-либо государь, а тем более государь, подобный Карлу, чье слово до сих пор было свято и нерушимо, пожелает по столь незначительной причине нарушить торжественное публичное обещание и таким образом утратить свое доброе имя и лишиться на будущее всякого доверия окружающих? Но даже если парламент, поверив королю, будет обманут, он и в этом случае ничего не потеряет и не подвергнет себя никакой опасности, ибо совершенно очевидно, что для восстановления мира в государстве нужно выделить монарху средства на подавление шотландского мятежа. Король до такой степени учел в своих первых требованиях предубеждения парламента, что просил общины об ассигнованиях лишь на несколько месяцев, обнаружив готовность после столь незначительных знаков доверия с их стороны вновь оказаться от них в зависимости и в отношении всех будущих субсидий полагаться на добрую волю парламента. Вели же сейчас кажется, будто король желает чего-то большего, то ведь и он со своей стороны сделал им весьма выгодное предложение, согласившись зависеть от общин в том, что касается источника доходов, совершенно необходимого для поддержания славы и безопасности Англии. Природа английской конституции предполагает взаимное доверие между королем и парламентом, н если парламент, со своей стороны, в нем откажет, а тем более — при столь оскорбительных и унизительных для короля обстоятельствах, то чего же нам останется ожидать, как не полного распада системы правления и не жестоких раздоров, за которыми неизбежно последуют страшные беспорядки и междоусобицы?

Возражая на эти доводы, партия недовольных доказывала, что двор обнаружил со своей стороны слишком мало признаков того взаимного доверия, к которому он так трогательно призывал палату общин. Одиннадцатилетний перерыв в работе парламента — самый продолжительный из всех, известных в истории Англии, — стал достаточным свидетельством злобной подозрительности двора по отношению к народу или даже прямого умысла уничтожить все его вольности и привилегии. Министры, конечно же, имели полное право ссылаться на «необходимость», ибо не может быть более убедительного доказательства некоей непреодолимой необходимости, чем тот факт, что они все-таки пошли на столь ненавистный для них шаг — созыв английского парламента. Однако необходимость эта касается исключительно лишь министров, а отнюдь не всей нации, и если те самые злоупотребления, от которых страдаем мы, толкнули шотландцев к крайним мерам, то неужели англичане должны теперь ковать цепи для самих себя, налагая их на своих несчастных соседей? Согласно старинному обычаю, народные жалобы обсуждались в парламенте прежде субсидий, и этот порядок, столь тщательно соблюдавшийся нашими предками, был основан на разумной осторожности, заложенной в самой природе английской конституции, и никогда не истолковывался как свидетельство особого недоверия к царствующему в данный момент государю. Этого обычая держались в самые благоприятные для свободы времена, и совершенно неразумно отступать от него теперь, когда у общин появились столь неоспоримые причины для подозрений. Ссылки же на позднее время года и на безотлагательную нужду в субсидиях просто смешны, ибо вполне очевидно, что правительство, желая получить предлог для подобных речей и обмануть палату общин, сделало весьма хитрый политический ход. Распоряжения о выборах вышли еще в начале зимы, и если бы созыв парламента не был умышленно перенесен на срок, почти совпадающий с началом военных действий, то общины располагали бы достаточным временем для того, чтобы удовлетворить все жалобы нации, а затем перейти к вопросу о субсидиях королю. Цель этой довольно грубой уловки в том, чтобы, ссылаясь на крайнюю необходимость, заставить общины нарушить обычный парламентский порядок, и если бы удалось создать подобный прецедент, то парламенту уже не дозволялось бы впредь никакое расследование действий правительства. Едва ли можно было придумать менее удачный аргумент в пользу субсидий, чем предложение отменить корабельные деньги, налог в высшей степени опасный и незаконный, который во все царствования навязывался нации силой. Если же общины вступят сейчас в торг о его отмене, то они в известном смысле признают законными те основания, на которых он взимался в прошлом, по крайней мере поощрят правительство выдвигать новые притязания подобного рода в надежде отказаться от них впоследствии на столь же выгодных условиях.

Эти аргументы, вместе с многочисленными поводами для недовольства, уже, казалось, сильнейшим образом действовали на большинство палаты, когда в довершение всех бед государственный секретарь сэр Генри Вен, не уполномоченный на то королем, объявил общинам, что Его Величество не примет компенсации за отмену корабельных денег, если размер ее составит менее двенадцати субсидий. Это заявление, объяснявшееся неблагоразумием, чтобы не сказать коварством Вена(281), чрезвычайно рассердило палату: в нем увидели новое доказательство упрямства и неуступчивости короля, а столь необоснованное притязание с его стороны сочли совершенно непростительным^197. Рассказывают также, будто некоторые лица, коим, по общему мнению, состояние государства было хорошо известно, утверждали в палате, что двенадцать субсидий — это больше денег, чем их можно найти во всей Англии; таковы были блаженное неведение и счастливая неопытность тех времен по части налогов^198.

РОСПУСК ПАРЛАМЕНТА

Король между тем находился в величайшей растерянности и тревоге. Он видел, что в палате у него больше врагов, чем друзей, и что ныне там господствуют те самые настроения, которые всегда порождали столько вражды и смуты. Он не мог рассчитывать на то, что ему выделят средства на войну с шотландцами, в которых большинство палаты видело своих друзей и вернейших союзников; напротив, он ожидал, что ему со дня на день представят обращение с просьбой заключить с этими бунтовщиками мир. Если же палата соберется вновь, то, как ему сообщали, она непременно проголосует против корабельных денег и таким образом возродит сопротивление сбору этого налога, которое в свое время он преодолел с огромным трудом. Там, где величайшие бедствия грозят со всех сторон, нелегко бывает найти наилучший выход, и неудивительно, что король, чьи дарования не соответствовали столь сложным и запутанным обстоятельствам, принял и поспешно исполнил решение распустить парламент; решение, о котором он вскоре пожалел и которое впоследствии, под влиянием событий, а не логических аргументов, все были склонны сурово осуждать. Предыдущий парламент, закончившийся столь бурными сценами и крутыми мерами, поначалу все же прикрывал свои планы личиной умеренности в гораздо большей степени, чем это угодно было до сих пор нынешнему парламенту.

Грубый и резкий роспуск парламента должен был, разумеется, возбудить негодование народа, который обыкновенно относится к своим представителям с полным доверием, ожидая от них удовлетворения всех своих жалоб. Но король, как будто мало ему было уже возникших поводов для недовольства, упорно держался прежнего образа действий, опасность и непопулярность которого он должен был знать по опыту. Белласиса и сэра Джона Готэма вызвали в Тайный совет; когда же они решительно отказались давать отчет за свое поведение в парламенте, их посадили в тюрьму. У м-ра Крю, председателя комитета по религиозным делам, затребовали все петиции и жалобы, поступившие в его комитет; Крю отказался их выдать и был отправлен в Тауэр. Еще до истечения срока действия парламентской привилегии обыску подверглись дома и даже карманы графа Уорика и лорда Брука — агенты правительства думали найти компрометирующие бумаги. Эти меры властей были истолкованы, и не без некоторых оснований, как посягательство на права народных собраний^199. Впрочем, после того как король впервые столкнулся с противодействием со стороны парламента, он уже никогда не относился к его привилегиям с надлежащим уважением и теперь лишь укрепил своим примером решимость общин точно так же пренебречь прерогативами короны в тот момент, когда власть окажется в их руках.

Хотя парламент был распущен, конвокации позволили продолжить заседания — практика, к которой после Реформации обращались лишь в отдельных случаях^200 и которую по этой причине многие считали незаконной. Утвердив ассигнования королю от духовного сословия и приняв немало канонов, конвокация, чрезвычайно опасавшаяся новшеств, подобных тем, которые были сделаны в Шотландии, обязала всех духовных лиц и университетских докторов принести присягу в том, что они будут сохранять существующее управление церковью посредством архиепископов, епископов, деканов, капитулов и т. д.201. При нынешнем раздраженном состоянии умов меры эти были сочтены незаконными, поскольку их не утвердил парламент, в котором, как стали теперь думать, была сосредоточена вся власть. К тому же не могло быть ничего более смехотворного, чем клятва со словами et caetera посередине.

НЕДОВОЛЬСТВО В АНГЛИИ

Народ, который в большинстве своем ненавидел конвокацию так же сильно, как благоговел перед парламентом, едва ли можно было удержать от брани и оскорблений в адрес этого собрания, и королю пришлось выделить для конвокации специальную охрану^202. Более пятисот человек напали ночью на Лода в его Ламбетском дворце(282), и архиепископ вынужден был его укрепить^203. Толпа из двух тысяч сектантов ворвалась в храм Св. Павла, где заседала тогда Высокая комиссия, и с криками «Долой епископов! Долой Высокую комиссию!» сломала судейские скамьи^204. Все эти вспышки недовольства предвещали какой-то грандиозный переворот, но двор не обладал ни достаточной проницательностью, чтобы разглядеть опасность, ни достаточной силой, чтобы ее предотвратить.

При подобном расположении умов тщетной оказалась изданная королем декларация, где он пытался доказать народу, что роспуск парламента был с его стороны актом совершенно необходимым^205. Всего настойчивее король твердил о том, что общины последовали дурному примеру всех своих предшественников последних лет: они без конца покушались на его власть, порицали все его действия и всю его администрацию, обсуждали все без исключения правительственные дела и даже вели со своим королем торг о субсидиях, как будто он ничего не мог получить от них иначе как путем покупки, т, е. либо отказавшись от части монарших прерогатив, либо урезав свой постоянный доход. Такой образ действий, заявил король, противоречит правилам их предков и абсолютно несовместим с монархией^206.

Не получив ассигнований от парламента, король вынужден был прибегнуть к другим средствам, чтобы удовлетворить свои безотлагательные потребности. До известной степени ему помогли субсидии церкви: казалось вполне естественным и справедливым, что духовенство должно выделять деньги для войны, которую оно же во многом и вызвало^207. Король брал взаймы у своих министров и придворных; он пользовался среди них такой любовью, что за несколько дней ему удалось собрать свыше 300 000 фунтов, хотя, без сомнения, не могло быть ничего более неприятного для государя, полного чувства собственного достоинства, чем оказаться в тягость своим друзьям, для которых он желал бы служить поддержкой. Были сделаны попытки принудить к займу граждан, но дух свободы, ставший теперь неодолимым, снова их отверг^208. Заем в 40 000 фунтов потребовали от испанских купцов, хранивших в Тауэре золотые слитки, на которые король мог покуситься. Графства обложили экипировочным сбором для армии; это был старинный обычай^209, считавшийся, однако, отмененным петицией о праве. У Ост-Индской компании приобрели в кредит весь запас перца и тут же продали его с большой скидкой за наличные деньги^210. Предлагали даже отчеканить тысяч на двести—триста фунтов монеты низшей пробы^211, — до такой крайности был доведен Карл! К прежним бедствиям ежедневно прибавлялись новые затруднения, связанные, в частности, с корабельными деньгами; они постоянно толкали короля к деспотическим актам, усугубляли его нужду и усиливали недовольство народа^212.

И все же эти меры позволили королю, хотя и с огромным трудом, собрать и двинуть в поход армию, состоявшую из девятнадцати тысяч пехоты и двух тысяч кавалерии^213. Командующим был назначен граф Нортумберленд, его заместителем (генерал-лейтенантом) — граф Страффорд, срочно вызванный из Ирландии, начальство над кавалерией поручили лорду Конвею. Было решено, что для поддержки этой экспедиции достаточно будет небольшого флота.

РАЗГРОМ ПРИ НЬЮБЕРНЕ

Энтузиазм и единодушие действуют с такой силой, что шотландская армия, хотя и несколько превосходившая числом армию короля, оказалась готовой раньше и теперь двинулась к границам Англии. К наступлению шотландцев побуждала общая осведомленность о царившем в этой стране недовольстве; к тому же лорд Сэвил сфабриковал от имени шести виднейших английских вельмож письмо, в котором шотландцев просили помочь их соседям покончить со злоупотреблениями^214. Несмотря на эти воинственные приготовления и враждебные действия, ковенантеры по-прежнему сохраняли в своих речах чрезвычайно мирный и покорный тон; по их словам, они вступили в Англию (20 августа) лишь затем, чтобы получить доступ к особе короля и повергнуть к его августейшим стопам свое смиренное прошение. У Ньюберна-на-Тайне их встретил отряд из 4500 солдат под командованием Конвея, который, казалось, решил воспрепятствовать их переходу через эту реку. Вначале шотландцы весьма любезно попросили англичан не преграждать им дорогу к их доброму и милостивому государю, а затем смело их атаковали, нескольких убили, а остальных прогнали с позиций. Всю английскую армию охватила такая паника, что войска, стоявшие в Ньюкасле, тотчас же бежали к Дарему (28 августа), но, не считая себя в безопасности даже там, оставили этот город и отступили в Йоркшир^215.

Шотландцы заняли Ньюкасл; воодушевленные победой, они, однако, сохраняли строжайшую дисциплину и по-прежнему за все платили обывателям, чтобы поддержать таким образом видимость дружеского расположения к англичанам. Шотландцы также отправили гонцов к королю, прибывшему в Йорк; после своего успеха они потрудились удвоить заверения в преданности и покорности особе Его Величества и даже принесли извинения, полные горечи и раскаяния, за свою недавнюю победу^216.

Карл находился в отчаянном положении. Нация была до крайности раздражена, деморализованная армия также начинала роптать; ей передалась зараза всеобщего недовольства, к тому же солдатам нужно было как-то оправдать свое позорное поведение, которое они пытались объяснить не малодушием, но отсутствием желания сражаться. Казна совершенно истощилась, все средства раздобыть деньги были уже использованы до предела. В сущности, произошло только то, что можно было предвидеть как неизбежное или, во всяком случае, как весьма вероятное, и, однако, король оказался в такой ситуации, что никаких мер для выхода из этой крайности придумать было нельзя.

РИППОНСКИЙ ДОГОВОР

Чтобы остановить наступление шотландцев, король согласился на переговоры и назначил шестнадцать английских вельмож, которые встретились в Риппоне с одиннадцатью шотландскими комиссарами. Король избрал графов Гертфорда, Бедфорда, Солсбери, Эссекса, Голланда, Бристола и Беркшира, а также лордов Кимболтона, Уортона, Дансмора, Пэджета, Брука, Сэвила, Полета и Говарда(283); все они пользовались популярностью в народе, а следовательно, не питали ненависти к вторгшимся в Англию шотландцам и не могли вызвать возражений со стороны этой нации^217.

Поступило обращение от лондонского Сити с просьбой о созыве парламента: это был важнейший вопрос, к которому клонились в ту пору мысли всех англичан^218. Петицию с этой же целью представили двенадцать вельмож^219. Король, однако, ограничился тем, что созвал в Иорке Большой совет пэров — мера, к которой в прежние времена прибегали в крайних и непредвиденных случаях, но которая теперь не могла принести особой пользы. Король, более всего страшившийся палаты общин и не рассчитывавший получить от нее деньги на сколько-нибудь приемлемых условиях, посчитал, вероятно, что в нынешних бедственных обстоятельствах он сможет утвердить субсидии властью одного этого собрания. Но прежние постоянные ссылки на необходимость, которая казалась тогда далекой и сомнительной, лишили его возможности воспользоваться этим оправданием сейчас, когда нужда стала, наконец, реальной, настоятельной и неизбежной.

Из-за болезни Нортумберленда командование армией перешло к Страффорду. Этот вельможа обладал более твердым и решительным духом, чем король или любой из членов совета. Он убеждал Карла рискнуть всем, но не соглашаться на позорные условия мира, которые наверняка будут ему навязаны. Потери, понесенные при Ньюберне, говорил он, невелики, и хотя английской армией на время овладела паника, это совсем не удивительно для необстрелянных солдат, а поскольку шотландцы находятся в том же положении, то с ними, несомненно, может случиться нечто подобное. В общем, Страффорд полагал, что король должен двинуть вперед свою армию с тем, чтобы атаковать шотландцев и привести дело к быстрой развязке; если же его постигнет неудача, то и тогда с ним не случится ничего хуже того, что он непременно навлечет на себя нынешней своей бездеятельностью^220. Чтобы продемонстрировать, как легко можно было бы осуществить подобный план, он приказал напасть на один из лагерей шотландцев и добился некоторого успеха. Хотя Риппонские переговоры еще не привели к заключению перемирия, этот враждебный акт вызвал сильнейшее недовольство. Когда же стало известно, что атакой руководил офицер-папист, раздались громкие крики негодования против короля, использовавшего эту ненавистную секту для убийства своих протестантских подданных^221.

Стоит отметить, что в английских частях, двигавшихся на соединение с главной армией, неоднократно вспыхивали бунты, а несколько офицеров были убиты из-за одного лишь подозрения о том, что они паписты^222. Петиция о праве запретила применять любые законы, предусмотренные военным положением, и вследствие неудобств, которые естественным образом сопутствовали новому и еще незрелому плану полной и всеобщей свободы, генералы оказались совершенно бессильны управлять армией с помощью тех легальных полномочий, которые мог им предоставить король. Юристы постановили, что законы военного времени могут действовать лишь в условиях непосредственной близости неприятеля, и когда потребовалось казнить одного бунтовщика, генералы сочли, что для их собственной безопасности разумнее будет просить короля о помиловании Эту слабость, однако, тщательно скрывали от армии, а лорд Конвей сказал даже, что если бы какой-нибудь адвокат оказался настолько безрассуден, чтобы открыть тайну солдатам, то его слова пришлось бы немедленно опровергнуть, а его самого повесить по приговору военного суда^223. Подобная армия — неопытная, недисциплинированная, деморализованная, плохо оплачиваемая, склонная к мятежу и не имевшая настоящего командования, — едва ли была способна противостоять храброму и победоносному неприятелю или держать в подчинении раздраженную и охваченную фанатизмом нацию.

БОЛЬШОЙ СОВЕТ ПЭРОВ

Потеряв всякую надежду справиться с этим бурным потоком, Карл, наконец, решил ему уступить, а так как он предвидел, что Большой совет пэров непременно посоветует ему созвать парламент, то в первой же своей речи к ним (24 сентября) король объявил, что он уже принял данное решение. Он также сообщил пэрам, что королева в своем письме к нему настойчиво рекомендовала пойти на этот шаг. Этот добросердечный государь, чрезвычайно привязанный к супруге и всячески стремившийся сделать ее популярной в народе, посреди всех своих бедствий никогда не забывал об интересах нежно любимого им человека^224.

Чтобы получить средства на содержание обеих армий (ибо король, желая спасти северные графства от грабежа, вынужден был платить даже своим врагам), Карл отправил письмо лондонскому Сити с просьбой о займе в 200 000 фунтов, а собравшиеся в Йорке пэры, обладавшие теперь большим авторитетом, чем их суверен, сочли нужным присоединиться к этому прошению^225 — так низко пал государь в глазах собственных подданных!

Поскольку в ходе переговоров с шотландцами возникло немало затруднений, предложено было перенести их из Риппона в Лондон. Шотландцы охотно согласились, ибо могли предвидеть, что в этом городе, среди своих заклятых врагов и их, шотландцев, верных друзей, король окажется чем-то вроде пленника, и все преимущества на переговорах будут, несомненно, на их стороне^226.

Глава X

Открытие Долгого парламента. — Страффорд и Лод обвинены нижней палатой в государственной измене. — Бегство Финча и Уайндбэнка. — Общины добиваются громадного влияния. — Нападки на епископов. — Потонный и пофунтовый сборы. — Трехгодичный билль. — Процесс Страффорда. — Билль об опале. — Казнь Страффорда. — Уничтожение Высокой комиссии и Звездной палаты. — Поездка короля в Шотландию.

Общее недовольство, причины которого более тридцати лет беспрестанно умножались, достигло теперь высшей точки, угрожая Англии великим потрясением или переворотом. Смутные и неясные границы между привилегией и прерогативой вызывали все это время жаркие дискуссии, и во всяком споре между монархом и народом любой, сколь угодно сомнительный вопрос каждая из партий решала в угоду собственным притязаниям. Побуждаемый кажущейся необходимостью, король, быть может, слишком необдуманно присвоил себе полномочия, несовместимые с принципами ограниченной монархии, лишив самых преданных своих сторонников возможности вполне оправдать его образ действий, — разве что с помощью таких доводов, которые при тогдашнем расположении умов способны были скорее усилить, нежели смягчить всеобщее недовольство. Закон и религия, два великих оплота государственной власти, из-за безграничной угодливости судей и прелатов также во многом утратили свое влияние на народ или даже в немалой степени перешли на сторону враждебной двору партии, освящая и санкционируя дух оппозиции и возмущения. Дворянство, которое монарх не мог привязать к себе милостями и чинами, подобающими их рангу, было охвачено всеобщим недовольством и опрометчиво бросило свой авторитет на ту чашу весов, преобладание которой уже начинало становиться слишком явным. Столкнувшись с посягательствами на свои права со стороны монарха, англичане не питали каких-либо подозрений в отношении общин, чьи притязания на власть в государстве неизменно прикрывались ссылками на общее благо и до сих пор не зашли дальше нескольких неудачных попыток. Успехи шотландских мятежников поставили корону в полную зависимость от парламентских субсидий; их союз с английской народной партией чрезвычайно увеличил авторитет последней; надежда на близкий успех оживила глухой ропот и все скрытые притязания, прежде так сурово подавлявшиеся, и в итоге напор враждебного двору общественного мнения оказался столь мощным, что король был уже просто не способен отказать народным вождям в каких-либо разумных требованиях касательно ограничения или точного определения его прерогативы. Мало того, в данных обстоятельствах следовало ожидать и множества неумеренных претензий, которые, однако, пришлось бы удовлетворить.

Между тем торжество партии недовольных над церковью еще не казалось столь близким и несомненным. Политические и религиозные пуритане оказывали друг другу взаимную поддержку, и однако, многие лица, присоединившиеся к первым, не желали какого-либо союза с последними. Иерархия существовала в Англии со времен Реформации; эту форму церковного устройства во все века заботливо сохраняла римско-католическая церковь; древние отцы также свидетельствовали в пользу власти епископов(284), и хотя поначалу между христианскими священниками, вероятно, существовало равенство, период этот оказался столь непродолжительным, что оставил после себя в истории немного бесспорных следов. Епископы и их самые ревностные сторонники выводили отсюда божественность и абсолютную неопровержимость прав прелатства, другие считали это учреждение почтенным и полезным, и если любовь к новшествам побудила некоторых принять пуританские обряды и формы церковного устройства, то весьма многие из уважения к старине все еще сохраняли верность литургии официальной церкви и ее начальству. А значит, рьяным нововводителям надлежало действовать в парламенте с известной сдержанностью и осторожностью. Поощряя все меры, ограничивающие полномочия короны, они надеялись обезоружить короля, который, как они справедливо полагали, из принципа, по склонности и ввиду соображений политических, является решительным защитником иерархии. Беспрестанно витийствуя против мнимых «посягательств и тирании прелатов», они пытались привести нацию от возмущения отдельными лицами к неприятию их сана и звания как такового. А коль скоро людей удастся завлечь в партию, то, думали они, их уже нетрудно будет постепенно склонить к таким мерам, которые прежде вызывали у них крайнее отвращение. Хотя поначалу новые сектанты отнюдь не составляли большинство народа, они, как это свойственно всем новаторам, отстаивали свои мнения с величайшим пылом. Неукротимые страсти, для них самих и для окружающих скрытые под личиной благочестивого рвения, были вполне способны вербовать новых прозелитов, покоряя души темной и невежественной толпы. А яростная энергия одного бешеного фанатика могла сломить вялое противодействие весьма многих трезвых и здравомыслящих людей.

Нацией, таком образом, овладело всеобщее недовольство, о существовании замысла ниспровергнуть церковь и монархию всерьез не думали, а потому неудивительно, что выборы в парламент почти всюду принесли успех тем, кто своими безмерными притязаниями на великую набожность и особый патриотизм всячески поощрял народные предрассудки. Из уважения к королю мнение его обычно принимали в расчет при выборах спикера, и Карл намеревался выдвинуть на этот важный пост лондонского судью Гардинера, но авторитет короны в стране был тогда столь низким, что Гардинер потерпел неудачу не только в Лондоне, но и во всех прочих местах, где пытались устроить его избрание, и королю пришлось согласиться с кандидатурой Лентала, юриста, пользовавшегося некоторой известностью, однако недостаточно подготовленного для столь важной и трудной должности.

ОТКРЫТИЕ ДОЛГОГО ПАРЛАМЕНТА

Пылкие надежды англичан в отношении парламента, созванного в столь критический момент (3 ноября) и в условиях всеобщего недовольства; парламента, который при тогдашнем состоянии государственных дел не мог быть внезапно распущен и который должен был завершить все, что не успели сделать прежние парламенты, — эти мотивы, столь важные и сильные, обеспечили присутствие всех его членов, и никогда еще палата общин не была столь многочисленной и полной уже в самом начале своих заседаний. А потому общины без промедления приступили к делу и по единодушному согласию тотчас же нанесли удар, который в известном смысле можно назвать решающим.

Первым из министров короля, как по тому влиянию, которое имел он на своего владыку, так и по причине собственных недюжинных дарований и громадной энергии, считался граф Страффорд. Ввиду стечения различных обстоятельств этого человека жестоко ненавидели все три нации, составлявшие британскую монархию. Шотландцы, авторитет которых был тогда необыкновенно высок, видели в Страффорде злейшего врага своей родины, чьих замыслов и влияния они имели веские причины опасаться. Именно он заставил ирландский парламент выделить крупные субсидии на войну с Шотландией, он набрал девятитысячную армию, угрожавшую теперь их западному побережью, он обязал шотландцев, живших под его управлением, отречься от ковенанта, идола их нации; в Ирландии же он объявил шотландских ковенантеров изменниками и бунтовщиками, причем еще до того, как король успел издать подобную декларацию против них в Англии; наконец, он постоянно убеждал короля нарушить недавнее перемирие, которое считал позорным и опасным. Возмущение шотландцев этими действиями было столь открытым и решительным, что они отказались даже прислать комиссаров для переговоров в Йорке, как это предполагалось вначале, ибо, заявили они, наместник Ирландии, их главный враг, командует армией короля и потому обладает в этом городе высшей властью и влиянием.

Страффорд сначала как помощник наместника, а затем как наместник управлял Ирландией восемь лет, выказав при этом величайшую энергию, твердость и благоразумие, однако не снискав себе популярности. Среди народа, столь враждебного религии и образу правления англичан, этих самых качеств было достаточно, чтобы навлечь на Страффорда всеобщую ненависть. Характер и обращение этого вельможи, со всеми учтивого, а с друзьями даже нежного и любящего, в сущности, однако, отличались непреклонной суровостью и высокомерием. Пока Страффорд занимал свой пост, его власть и влияние были неограниченными, но как только его постигло несчастье, глубоко затаенная ненависть нации тотчас же выплеснулась наружу, и ирландский парламент сделал все, чтобы усугубить выдвинутые против графа обвинения.

Недовольство правительством, господствовавшее тогда в Англии, было всецело направлено против Страффорда, причем без каких-либо особых причин, а просто потому, что из всех министров именно он пользовался наибольшими милостями и доверием короля. Сам он был человеком благородной крови, унаследовавшим обширное состояние, однако его стремительное возвышение породило зависть. А прежние соратники Страффорда по народной партии, видя, что своим успехом он обязан измене их делу, изображали его великим отступником общего блага, коего им надлежало теперь принести в жертву правосудию.

Сознавая, сколь сильны предубеждения народа против его личности, Страффорд желал уклониться от присутствия в парламенте и умолял короля позволить ему вернуться к управлению Ирландией или, по крайней мере, остаться во главе армии в Йорке: он надеялся, что пребывание вдали от Лондона предоставит ему немало возможностей ускользнуть от нападок врагов. Но Карл, полностью доверявший талантам Страффорда, считал, что советы графа будут ему чрезвычайно полезны в ходе приближающейся критической сессии парламента. Когда же Страффорд вновь стал твердить об опасности своего появления среди множества разъяренных врагов, король, не подозревая, сколь быстро его собственная власть превратится в ничто, пообещал графу свое покровительство и заверил, что парламент не посмеет тронуть ни единого волоса на его голове^227.

СТРАФФОРД ОБВИНЕН В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИЗМЕНЕ

Как только стало известно о прибытии Страффорда, палата общин повела против него заранее подготовленную атаку (11 ноября). В длинной, тщательно продуманной речи, разделенной в свойственной ему манере на многие пункты, Пим перечислил все жалобы нации и из множества подобных притеснении сделал вывод о существовании коварного замысла полностью изменить английский образ правления, уничтожив старинные законы и вольности королевства^228, И если что-либо, сказал Пим, способно усилить наше возмущение столь ужасным и преступным замыслом, так это открытие того обстоятельства, что в царствование лучшего из государей конституция подвергалась опасности со стороны худшего из министров, а добродетельного короля вводили в заблуждение пагубными и вредоносными советами. Нам следует выяснить, добавил он, из какого источника изливается весь этот горький поток зла, и хотя мы, несомненно, обнаружим многих коварных советчиков, существует один человек, оспаривающий превосходства на этом позорном поприще; человек, который по своим талантам, смелости и энергии заслуживает первого места среди предателей родины. Это — граф Страффорд, наместник Ирландии и председатель Северного совета; на обоих этих постах, как и во всех прочих сферах, где он был облечен властью, Страффорд воздвиг ужасные памятники тирании, и по тщательном расследовании его деятельности именно он окажется главным вдохновителем всех деспотических мер, Пим упомянул несколько надменных выражений и произвольных действий Страффорда, а затем перешел к нападкам более личного свойства, попытавшись очернить характер и образ жизни министра в целом. Суровый дух Страффорда, погруженного в честолюбивые замыслы, не сделал, однако, его сердце совершенно неприступным для нежной страсти или нечувствительным к влиянию красоты, и в ту мрачную и угрюмую эпоху, когда распущенность осуждали сильнее, чем самые гнусные преступления, эти слабости были сочтены достойными упоминания в столь высоком собрании в одном ряду с его изменническими действиями. Оратор заключил, что палате надлежит отыскать лекарство, соразмерное болезни, дабы предотвратить дальнейшие несчастья, опасаться коих у общин имеются веские причины ввиду того влияния, которое приобрел этот человек над мыслями и поступками их государя^229.

О том же рассуждал сэр Джон Клотуорти, ирландский джентльмен, сэр Джон Готэм из Йоркшира и многие другие, а затем, после злых упреков и поношений, занявших несколько часов, и при закрытых дверях (дабы избежать всякой огласки замысла палаты), было предложено на основании тайно принятой резолюции немедленно обвинить Страффорда в государственной измене. Предложение было встречено всеобщим восторгом, и в ходе всех этих дебатов не нашлось ни единого человека, который попытался бы остановить бурный поток каким-либо свидетельством в пользу графа. Только лорд Фолкленд(285), хотя и являлся открытым врагом Страффорда, скромно просил общины рассудить, не требует ли важность процесса расследовать упомянутые факты в особом комитете, прежде чем вносить обвинение против графа в верхнюю палату. Хитроумный Пим ловко отвечал на это, что подобное промедление способно разрушить все их надежды и лишить палату общин всякой возможности продолжить судебное преследование графа; что когда Страффорд узнает о разоблачении великого множества его злодейств, совесть ясно скажет ему, какого приговора следует ему ожидать, между тем власть и влияние Страффорда столь громадны, что он тотчас же добьется роспуска парламента или предпримет какие-то иные отчаянные меры ради собственного спасения; что общины не судят, а только обвиняют, и что определение того, является ли множество страшных злодеяний, совершенных одним человеком, величайшим из известных закону преступлений, входит в компетенцию лордов^230. Обвинение в государственной измене было вотировано без дальнейших дебатов, представить его лорду поручили Пиму, коего при исполнении столь приятной их сердцу миссии сопровождало большинство членов, и Страффорд, который только вошел в палату пэров и совершенно не ожидал, что процесс против него пойдет так быстро, был тотчас же, на основании общего обвинительного акта, заключен под стражу, причем его судьи, как и обвинители, обнаружили явные знаки ненависти и предубеждения.

ОБВИНЕНИЕ ЛОДА

Когда парламент начал разбор жалоб и критику прежних мер правительства, архиепископ Лод не мог долго уклоняться от строгого расследования общин; последними же в их нападках на этого прелата руководили не только предрассудки против епископского сана в целом, но и особая ненависть, которую навлек на себя чрезмерным своим рвением сам Лод. После дебатов, не продлившихся и получаса, обвинительный акт против этого человека, первого среди подданных короля как по своему рангу, так и по монаршему благоволению, был утвержден. Если учесть уже начавшийся процесс Страффорда и общее настроение нации и парламента, то подобный шаг, казалось бы, не должен был удивить Лода, и, однако, когда акт палаты был ему представлен, архиепископ не сумел вполне сохранить самообладание. Сами общины, заявил Лод, хотя и выступают в качестве моих обвинителей, не могут искренне верить, будто я совершил те преступления, в которых они меня обвиняют. На следующий день, по зрелом размышлении, он пожелал отречься от своих неосторожных слов, но лорды были столь суровы, что отказали ему в этом праве или в этой милости. На основании общего обвинительного акта Лода, как и Страффорда, немедленно исключили из парламента и взяли под стражу^231.

БЕГСТВО ЛОРДА-ХРАНИТЕЛЯ ПЕЧАТИ ФИНЧА

Главным пунктом обвинения против этих высокопоставленных лиц был существовавший, по мнению общин, план ниспровергнуть английские законы и конституцию и установить в стране правление деспотическое и произвольное. В этом смысле ни один из министров короля не был так ненавистен общинам, как лорд-хранитель печати Финч(286), Именно он, будучи спикером в третьем парламенте Карла, вопреки приказу палаты отказался поставить на голосование предложенный вопрос и покинул председательское кресло. Именно он своими интригами, уговорами и даже прямыми угрозами добился незаконного решения судей в деле о корабельных деньгах. Он являлся самым энергичным проводником всех непопулярных и противозаконных мер; считалось даже, будто Финч публично заявил, что, пока он остается хранителем печати, любые распоряжения Тайного совета будут иметь для него силу закона. Желая смягчить растущее недовольство общин, Финч попросил дозволения выступить в палате с оправдательной речью. Он униженно пал на колени, но это смиренное раскаяние ему не помогло. Палата постановила обвинить Финча в государственной измене, и чтобы уйти от ее гнева, он счел нужным тайно удалиться в Голландию. По дарованиям и по преданности королю его не считали равным ни Страффорду, ни даже Лоду, и потому все решили, что народные вожди попросту закрыли глаза на его бегство^232. Тем не менее обвинительный акт против Финча был внесен в палату лордов в его отсутствие.

БЕГСТВО ГОСУДАРСТВЕННОГО СЕКРЕТАРЯ УАЙНДБЭНКА

Сэр Фрэнсис Уайндбэнк(287) был ставленником Лода — вполне достаточная причина, чтобы вызвать крайнее раздражение общин. Его также подозревали в тайном грехе папизма: было известно, что из угодливости к королеве, более того — согласно с общими принципами правления короля, Уайндбэнк предоставил католикам немало поблажек, подписывал приказы о помиловании католических священников и об их освобождении из тюрем. Гримстон(288), член народной партии, назвал его в палате главным сводником Вавилонской блудницы^233. Убедившись в том, что общины начали расследование его деятельности, и понимая, что Англия уже не является безопасным местом для людей с его репутацией, Уайндбэнк тотчас же бежал во Францию^234.

Таким образом, палата общин, без всякого сопротивления, а скорее при содействии лордов, за несколько недель произвела решительный переворот в системе правления: два самых могущественных и близких к королю министра были заключены в Тауэр и со дня на день ожидали суда, грозившего им смертельным приговором; два других министра только бегством сумели спастись от подобной участи; все слуги короля поняли, что их владыка уже не способен их защитить; в стране утверждалась новая власть, и перед ее трибуналом трепетали все те, кто прежде более других гордился своим влиянием и весом.

ВСЕВЛАСТИЕ ОБЩИН

Сила общин становилась еще более грозной оттого, что употребляли ее с величайшим искусством. Не довольствуясь властью, приобретенной нападением на могущественных министров, общины желали внушить нации ненависть к самым значительным органам и сословиям в государстве. Уже превратившись в идол для народа, палата, однако, решила укрепить свое влияние страхом, запугав тех, кто еще мог попытаться как-то поддержать рушившееся здание монархии.

Во время недавних военных действий лорды-наместники графств и их помощники осуществляли некоторые особые полномочия, и эти полномочия, хотя и совершенно необходимые для обороны страны и даже опиравшиеся на прецеденты прошлого, палата объявила теперь незаконными, так как они не были утверждены специальным статутом; лица же, их осуществлявшие, были объявлены делинквентами(289). Этот термин едва вошел в моду; он обозначал род и степень вины, точно не определенной или не установленной. Вследствие данного решения многие представители знати и высшего дворянства, справедливо полагавшие, что они лишь исполняют законные функции магистратов, внезапно оказались преступниками, делинквентами. Самой же палате ее постановление принесло немало выгод: общины обезоружили корону, формально провозгласили строгие принципы закона и свободы и, наконец, внушили страх перед собственной властью^235.

Указы о корабельных деньгах направлялись шерифам; от них требовали (и даже обязывали под страхом суровых наказаний) раскладывать соответствующие суммы по отдельным плательщикам и собирать их своей властью. Теме не менее палата вынесла строгий приговор, постановив, что все шерифы и те, кто участвовал в этих незаконных действиях, являются делинквентами. Согласно букве закона, король не мог совершить несправедливость, а значит, в случае любого нарушения конституции виновниками оказывались его министры и должностные лица^236.

Все откупщики и таможенные чиновники, в течение многих лет занимавшиеся взиманием погонного и пофунтового сборов и прочих новых налогов, также были объявлены преступниками; впоследствии они с радостью купили себе прощение, уплатив 150 000 фунтов штрафа.

Все дискреционные, или произвольные, приговоры судов Звездной палаты и Высокой комиссии, которые по самой своей природе неизбежно являлись органами деспотическими, подверглись строжайшему разбору; а все лица, причастные к подобным приговорам, были признаны подлежащими законной каре^237. Данное решение палаты угрожало всем без исключения королевским министрам и членам Тайного совета.

Судей, подавших голос против Гемпдена в процессе о корабельных деньгах, обвинили перед лордам и. Беркли, судья Королевской скамьи, был арестован по приказу палаты прямо в ходе судебного заседания, и все с изумлением видели, сколь безграничной и неодолимой становится юрисдикция общин^238.

Было объявлено, что для утверждения церковных канонов помимо королевской санкции требуется санкция лордов и общин^239. Следует, однако, признать, что это постановление, пусть даже весьма разумное или, по крайней мере, полезное, трудно было подкрепить каким-либо прецедентом^240. Но теперь было не до споров или ученых изысканий. Данное решение, уничтожавшее всякую законодательную власть помимо власти парламента, требовалось для того, чтобы завершить новый план свободного государственного устройства и сделать его вполне единообразным и всеохватывающим. Эти новые принципы грозили обвинением в делинквентстве почти всей скамье епископов в верхней палате, а также самым видным представителям низшего клира, участвовавшим в последней конвокации^241.

Самой непопулярной и наименее оправданной из всех мер Карла явилось восстановление монополий, после неоднократных попыток столь торжественно отмененных недавним актом парламента. Сознавая, сколь неудачным оказался этот опыт, король во время первой шотландской кампании добровольно аннулировал многие из этих притеснительных патентов, теперь же парламент уничтожил все прочие монополии, а их участников объявил делинквентами. В своей ненависти к этой одиозной практике общины зашли так далеко, что присвоили себе право, ранее применявшееся чрезвычайно редко^242, и исключили из парламента всех монополистов — мера, расширившая их собственные привилегии, а кроме того ослабившая весьма немногочисленную партию тайных сторонников короля в палате. Однако Маилдмэю, отъявленному монополисту, который присоединился к господствующей партии, позволили сохранить место в парламенте. В самом деле, при решении всех вопросов, касавшихся законности избрания отдельных членов, не существовало никаких твердых правил, в расчет принимались лишь партийные симпатии и привязанности243. Слишком сильно кипели страсти, чтобы людей могли возмутить какие-либо несправедливые действия, если они явно служили целям палаты, столь популярным в народе.

Таким образом, вся верховная власть перешла в известном смысле к общинам, и английская форма правления, без каких-либо видимых насилий и беспорядков, из почти абсолютной монархии мгновенно превратилась в чистую демократию Теперь народные вожди решили, казалось, Приостановить на время всю энергичную деятельность, дабы упрочить свою власть, прежде чем вновь обратиться к решительному ее применению Каждый день приносил с собой новые высокопарные речи о злоупотреблениях прошлого, ненависть к прежним посягательствам двора разжигалась еще сильнее, рвение свободы возросло, и, в согласии с духом свободного правления, зрелище попранной конституции возбуждало столь же яростный гнев, как и самые чудовищные акты деспотизма.

Это было время, когда таланты и способности всякого рода, освобожденные от стеснений со стороны власти и вдохновляемые безграничными надеждами и фантастическими планами, начали развертываться в полной мере, привлекая к себе внимание публики. Именно тогда Пим прославился своим острым умом, пригодным скорее для действия, чем для украшения, умом, который преклонный возраст и обширный опыт не охладили, ко лишь довели до полной зрелости; тогда обнаружил свое необъятное честолюбие Гемпден, которого прежние несчастья научили не умеренности, а притворству; честолюбие его опиралось на силу духа, руководилось благоразумием, украшалось скромностью, но что именно — ревность к свободе или жажда власти — лежало в его основе, из-за безвременной кончины Гемпдена остается неясным до сих пор; тогда же англичане впервые узнали мрачный, пылкий и дерзкий характер Сент-Джона(290); порывистый нрав Голлиса, искренний и решительный, прямой и открытый в дружбе и вражде; восторженный дух Вена-младшего, сумасбродного в своих целях, тонкого и глубокомысленного в средствах, использовавшихся ради их достижения, увлекаемого химерами религии, но пренебрегавшего обязанностями морали.

Оправдания прежних мер правительства принимались столь неохотно, дух всеобщего недовольства был столь заразительным, что даже самые разумные и умеренные люди, более других преданные церкви и монархии, с величайшей энергией участвовали в искоренении злоупотреблений и в преследовании их виновников. Пылкий и страстный Дигби, твердый и неустрашимый Кейпел(291). скромный и чистосердечный Палмер демонстрировали по этому поводу свое красноречие. Среди патриотов-роялистов мы встречаем также славные имена Фолкленда и Гайда(292). И хотя в конце концов эти люди далеко разошлись с упомянутыми выше лицами в своих взглядах и целях, теперь в их действиях и речах царило полное согласие и единодушие.

Беспрестанными разглагольствованиями и выпадами против незаконных посягательств палата общин не только воспламеняла собственную ненависть к двору — под влиянием народных вождей вся нация вспыхнула тем же огнем и, казалось, только теперь разглядела множество беспорядков и неустройств в управлении государством. Пока законы, по-видимому, в отдельных случаях нарушались, англичане ограничивались тайным глухим ропотом, но едва лишь конституция, как тогда полагали, была восстановлена в прежней силе и полноте, нация пришла в бешенство и ярость. Лондон — местопребывание парламента — был в особенности охвачен духом недовольства и мятежа. Каждый день вспыхивали шумные беспорядки, мятежные собрания поощрялись, и горожане, забросив все свои дела, думали теперь лишь о защите религии и свободы. В столице, где сталкивались между собой самые разные люди, народные страсти обладали необыкновенной силой и передавались с невиданной быстротой.

Речи членов палаты, которые теперь впервые стали печататься и распространяться, поддерживали недовольство против королевской администрации. Церковные кафедры, отданные пуританским лекторам и проповедникам, самовольно назначенным палатой во все крупные храмы, гремели партийной злобой и фанатизмом. Пришло время мести за долгое молчание, к которому власть Лода и Высокой комиссии силой принуждала этих проповедников. Печать, избавленная от всякого страха и отбросившая всякую сдержанность, кишела сочинениями, опасными скорее своим мятежным пылом и клеветническими выпадами, нежели искусством красноречия и изяществом слога. Ярость и крик, ханжество и лицемерие — только это могли расслышать и готовы были слушать люди в дикой разноголосице всевозможных страстей и предрассудков.

В это же время парламент пересмотрел приговор, вынесенный некогда Принну, Баствику и Бертону. Эти сочинители клеветнических памфлетов, отнюдь не укрощенные суровыми карами, по-прежнему выказывали готовность повторить свое преступление, и министры опасались того, что их новые пасквили, выйдя из тюрьмы, могут усилить всеобщее недовольство. А потому Тайный совет распорядился перевести их в более отдаленные тюрьмы: Баствика — на Силли, Прннна — на Джерси и Бертона — на Гернси(293); всякий доступ к заключенным был воспрещен, им также запретили пользоваться книгами, перьями, чернилами и бумагой. Эти дополнительные меры строгости палата общин немедленно отменила своей властью, и даже первоначальный приговор был объявлен по расследовании незаконным, а выносившим его судьям велено было дать удовлетворение невинным страдальцам.244 Когда узники высадились на английский берег, несметная толпа приняла их с величайшими знаками любви, их расходы щедро оплачивались, им делали богатые подарки. При подъезде к любому городу все жители бежали им навстречу, приветствуя их громкими криками. По мере приближения к Лондону свита их постоянно увеличивалась. За несколько миль до столицы явилось громадное множество фанатиков из их партии, дабы сопровождать их триумфальный въезд в город; шумная процессия несла лавровые ветви, дорога была усыпана цветами, а посреди всеобщего ликования и торжества раздавалась яростная брань в адрес прелатов, так жестоко преследовавших столь благочестивых особ^245. Чем более низкими и безвестными были эти люди, тем чувствительнее оказывалось оскорбление, нанесенное королевской власти, и тем опаснее — дух недовольства и мятежа, пробудившийся в народе.

Лильберн, Лейтони все прочие лица, наказанные за подстрекательские памфлеты при прежней администрации, теперь вновь получили свободу и были официально объявлены невинными жертвами судебного произвола^246.

Мало того что тогдашнее состояние умов гарантировало полную безнаказанность всем авторам памфлетов, в это же время был придуман новый способ их написания н распространения. Составляли петицию к парламенту, требовавшую искоренения известных злоупотреблений, и когда собиралось достаточное число подписей, ее подавали в палату общин и немедленно печатали Подобные петиции служили тайными узами, соединявшими тех, кто их подписывал, и, казалось, придавали бесспорную санкцию и авторитет заключенным в них жалобам и притязаниям.

Историки, благосклонные к партии роялистов^247, и сам король в одной из своих прокламаций^248 утверждают, что многие из этих обращений становились предметом коварных или даже преступных уловок. Вначале составляли петицию, весьма разумную и умеренную, какую охотно подписывали люди серьезные и уважаемые. Затем их имена отрывали и присоединяли к другой петиции, гораздо лучше соответствовавшей целям народной партии. Какое же яростное исступление овладело тогда нацией, если столь наглое мошенничество, касавшееся такого множества людей, можно было совершать открыто, не навлекая на себя позора и бесчестья!

От членов палаты и от петиционеров вне парламента поступало так много жалоб, что общины разделились на сорок особых комитетов, каждый из которых должен был разбирать определенные нарушения закона и посягательства на свободу. Помимо нескольких общих комитетов по вопросам религии, торговли, привилегий и законов были во множестве учреждены их подкомитеты, и всюду начались самые строгие расследования. Следует заметить, что до начала XVII века, когда власть и влияние общин были не столь велики, жалобы на злоупотребления подавали обычно в палату те ее члены, которые непосредственно с ними сталкивались. Общих же комитетов, представлявших собой нечто вроде инквизиторских трибуналов, тогда еще не существовало, и мы видим, что король в более ранней своей декларации^249 решительно протестует против этого новшества, столь невыгодного для монархической власти. Но никогда еще подобные комитеты не использовались так широко, общины же, хотя и являлись, в сущности, величайшими нововводителями, прибегли к обычной своей уловке: они громко жаловались на новшества, претендуя на роль восстановителей издревле существовавшего законного порядка.

По докладам своих комитетов палата ежедневно принимала новые постановления, которые унижали и изумляли двор, еще более возбуждая и воодушевляя нацию. Объявили незаконными и произвольными корабельные деньги, отменили приговор Гемпдену, упразднили Северный совет, заклеймили позором штрафы за отказ от рыцарского звания, осудили расширение королевских лесов, аннулировали монопольные патенты — в общем, все последние меры правительства подверглись жестокой критике и поношению. Сегодня парламент протестовал против какого-нибудь приговора Звездной палаты, на следующий день обрушивался на решения Высокой комиссии. Любой дискреционный акт Тайного совета называли произвольным и деспотическим, по-прежнему упорно внушая обществу мысль о существовании заговора, имевшего целью ниспровергнуть законы и конституцию королевства.

А между тем, пока палата принимала все эти решительные меры, король вынужден был оставаться совершенно бездеятельным. Стремительный рост могущества и популярности общин устрашил тех немногих королевских слуг, которые еще сохраняли верность монарху, и они были рады купить безнаказанность смирным своим поведением. Грозный поток быстро достиг невиданной высоты, и всех, кто из выгоды или по привычке более других был привязан к монархии, охватило полное отчаяние. Те же, кто сохранял верноподданнические чувства только из уважения к конституции, действиями своими, казалось, лишь способствовали тому, чтобы этот поток, уже затопивший все вокруг, разливался еще шире. «Вы разобрали на части весь государственный механизм, — говорил в своей речи к парламенту Карл, — так нередко поступают искусные мастера, желающие очистить его колеса от всякой ржавчины. Машину правления, — продолжал король, — можно полностью восстановить, и она вновь начнет работать по-прежнему — при условии, что ее соберут до последней шестеренки». Но от подобных намерений общины были далеки. В государственном механизме, полагали они, и не без некоторых оснований, находится множество ненужных колес и пружин, которые замедляют и затрудняют его работу, делая его совершенно бесполезным. Какой бы это стало удачей, если бы общины, обладавшие теперь безграничной властью, проявили разумную умеренность и довольствовались тем, что удалили из машины только те ее части, которые в самом деле можно было назвать излишними и непригодными!

Чтобы упрочить приобретенное ими влияние, общины сочли необходимым не только ошеломить и запугать своих противников, но и внушить бодрость своим друзьям и приверженцам, в особенности же шотландцам и религиозным пуританам, уже успевшим оказать парламенту столько важных и полезных услуг.

Как только шотландцы стали господами в северных графствах, они отказались от своих прежних громких обещаний платить обывателям за все (обещаний и в самом деле неисполнимых), и местные власти, желая предотвратить бедствия грабежей и вольных постоев, согласились назначить на содержание их армии регулярное пособие из расчета 850 фунтов в день^250. Чтобы избавить северные графства от столь тягостного бремени, парламент постановил платить жалованье как английской, так и шотландской армии, а поскольку в нынешних крайних обстоятельствах обычный путь сбора субсидий оказался бы слишком медленным средством, решено было сделать заем у граждан Сити, который гарантировали бы сами члены палаты. Сначала вотировали две (очень незначительные) субсидии^251, а так как целью их было возместить расходы тех членов, которые собственными средствами поддержали общественный кредит, то этим предлогом тотчас же воспользовались: приказано было передать деньги не в казначейство, но комиссарам, назначенным самим же парламентом. К подобному образу действий, ослаблявшему авторитет короны, палата охотно обращалась и впоследствии в отношении любых ассигнованных королю сумм. Вторжение шотландцев было очевидной причиной созыва парламента, присутствие их армии на английской территории ставило короля в полную зависимость, а потому общины открыто выражали намерение удержать этих захватчиков в Англии до тех пор, пока все их собственные враги не будут сломлены, а все их цели — достигнуты. Мы еще не можем обойтись без шотландцев, сыны Саруии(295) слишком сильны для нас^252, — прямо заявил в палате Строя, сославшись по тогдашней моде на Священное Писание. На содержание двух армий требовалось 80 тысяч фунтов в месяц — гораздо больше того, что подданные платили государству в любую прежнюю эпоху. И хотя палата время от времени вотировала новые субсидии (вместе с подушным налогом), общины по-прежнему заботились о том, чтобы оставаться должниками, делая таким образом продолжение сессии еще более необходимым.

Для партии недовольных в Англии шотландцы являлись чрезвычайно полезными союзниками, и неудивительно, что палата всячески передними заискивала, обхаживая их с величайшим усердием. В первой своей речи король назвал шотландцев бунтовщиками, но потом заметил, сколь жестоко оскорбил он этим парламент; ему тотчас же пришлось смягчить и даже взять назад свои слова. Шотландские комиссары во главе с графом Ротом и лордом Лоудоном располагали всеми преимуществами на переговорах, но отнюдь не спешили довести их до конца. Они поселились в Сити, вступив в тесные сношения с членами городского совета, чрезвычайно недовольными двором, а также с вождями народной партии в обеих палатах. Для религиозных обрядов шотландцам отвели церковь Св. Антолины, и там их священники начали открыто совершать богослужение по пресвитерианскому образцу, которое прежде дозволялось в Англии только на иностранных языках. Общее пристрастие к этой новой религии было столь сильным, что в церковь стали стекаться толпы народа всякого звания. Счастливчики, коим выпадала великая удача проникнуть в храм рано утром, не уходили оттуда целый день; те же, кого не пропускали внутрь, стояли, прильнув к окнам и дверям, в надежде уловить издали хотя бы смутные отзвуки благочестивых поучений^253. Все красноречие парламентских ораторов, вполне очищенное теперь от педантизма, воспламеняемое духом свободы и употреблявшееся ради чрезвычайно важных целей, не возбуждало такого жадного интереса, как эти дикие и невежественные проповеди, произносившиеся на нелепом жаргоне и с ужасным провинциальным акцентом.

Лучшим способом снискать расположение шотландцев стало бы распространение пресвитерианского культа и церковного устройства по всей Англии, и к этому новшеству вожди народной партии в палате и преданнейшие их сторонники сами чувствовали достаточную склонность. Пуританская партия, чье тайное влияние в королевстве до сих пор неуклонно возрастало, воспользовалась нынешней смутой и начала открыто проповедовать свои принципы, совершая яростные нападения на государственную религию. Преобладание этой секты в парламенте обнаружилось сразу же по нескольким не слишком заметным, но многозначительным признакам. Проповедовать в палате общин поручили Маршаллу и Берджессу, двум пуританским священникам, каковые занимали депутатов своими речами по семи часов кряду^254. По старому обычаю палата, прежде чем приступить к делам, причащалась; теперь же она постановила в качестве необходимого предварительного условия, что престол следует перенести с восточного конца церкви Св. Маргариты(296) на ее середину^255. В актах парламента духовные лорды, как правило, уже не упоминались, законы издавали теперь именем короля, лордов и общин. Клерк верхней палаты(297), оглашая тексты биллей, поворачивался спиной к скамье епископов, и на эту дерзость даже не обратили внимания. А вдень, назначенный для торжественного покаяния и поста, светские лорды, вопреки прежнему порядку, заняли места лордов духовных в направлявшейся в церковь процессии, и лорд Спенсер заметил, что день этот, похоже, стал днем покаяния и унижения для одних только прелатов.

НАПАДКИ НА ЕПИСКОПОВ

На каждом заседании палаты общин гремели неистовые речи против епископских посягательств, против Высокой комиссии, против последней конвокации и новых канонов. Политические доктрины, проповедовавшиеся англиканским духовенством, были столь ненавистны всем поклонникам гражданской свободы, что подобную брань никто и не думал обуздывать, и поначалу не было заметно различия между теми, кто желал лишь ограничить чрезмерные притязания иерархии, и теми, кто стремился совершенно уничтожить епископскую юрисдикцию. Поощряемые этой благоприятной видимостью, в разных частях королевства составлялись петиции против церкви. Прозвищем «невежественных и испорченных церковников» клеймили всех без разбора духовных лиц, верных установленному богослужению и церковному устройству, хотя в ту эпоху, как и ныне, англиканское духовенство отличалось, судя по всему, достаточной ученостью и чистотой нравов. Двенадцать священников подали в комитет по делам религии петицию против епископата, подписанную якобы многими сотнями пуритан. Но более всего шума произвела петиция лондонского Сити, требовавшая полного преобразования церковного управления; петиция, к которой было приложено пятнадцать тысяч подписей и которую представил в парламент сам олдермен Пеннингтон^256. Замечательно, что среди множества осужденных в ней церковных злоупотреблений эти неотесанные блюстители нравов не забыли и о цензурном разрешении на печатание перевода «Искусства любви»(298) Овидия^257.

Несмотря на сочувствие народа, вожди общин решили действовать с осторожностью. Они внесли билль, объявлявший всех духовных лиц неспособными к какой-либо гражданской службе. Епископы, таким образом, должны были лишиться своих мест в палате лордов — мера, весьма выгодная для пылких друзей свободы, с грустью видевших беззаветную преданность этого сословия воле монарха. Но когда билль представили лордам, он был отвергнут значительным большинством^258 — первая неудача общин и предвестник того, чего им следовало ожидать в будущем от верхней палаты, выгоды и симпатии которой невозможно было совершенно отделить от интересов трона. Чтобы показать, сколь мало они этим обескуражены, пуритане тотчас же внесли другой билль, о полном уничтожении епископата, хотя и сочли нужным не давать ему пока дальнейшего хода в ожидании более благоприятной возможности^259.

Среди других полномочий королевской исполнительной власти, которые беспрестанно присваивали себе общины, следует упомянуть об их распоряжении уничтожить все иконы, престолы и распятия. Сэр Роберт Харли, фанатик, коему поручено было исполнять сей приказ, убрал все кресты даже с улиц и с рынков; из отвращения к этому символу суеверия и идолопоклонства он не терпел, чтобы камни или куски дерева лежали где-либо один на другом под прямым углом^260.

Епископ Или и другие духовные лица подверглись жестоким нападкам по поводу церковных нововведений^261. Опять досталось Козенсу, давно уже ненавистному общинам. Этот священнослужитель, декан Питерборо, был рьяным защитником установленных обрядов. Мало того что Козенс не дозволял причащающимся разламывать хлеб пальцами, — право, которого упорно добивались пуритане, — он не допускал даже, чтобы причастный хлеб резали обычным домашним инструментом. Сей священный акт надлежало совершать специально освященным ножом, каковой впоследствии уже нельзя было осквернять употреблением для мирских нужд^262.

Козенса обвинили также в том, что он заявил: У короля не больше власти в делах церкви, чем у мальчика-слуги, который чистит подковы моей лошади^263. Выражение слишком сильное; несомненно, однако, что все эти представители высшего клира, столь усердно добивавшиеся покорности мирян, чрезвычайно высоко ценили собственные привилегии и независимость, желая избавить митру от всякого подчинения короне.

Нижняя палата учредила особый следственный комитет по делам духовенства, именовавшийся обычно комитетом порочных священников. Политиканы из палаты общин понимали, в какой мере церковная кафедра помогает управлять народом, фанатики были взбешены против прелатов, и те и другие знали, что ни одно установленное правление нельзя свергнуть, строго следуя принципам справедливости, правосудия и милосердия. А потому действия этого знаменитого комитета просуществовавшего несколько лет, отличались крайним произволом и жестокостью и произвели страшные опустошения как в церкви, так и в университетах. Он начал с придирок, преследований и арестов духовных лиц, а кончил конфискациями имущества и отстранениями от должности. Чтобы усугубить жестокость оскорблением, комитет называл этих страдальцев порочными, пытаясь сделать их столь же ненавистными для общества, сколь они были несчастными^264. Однако самыми страшными грехами, в которых можно было упрекнуть большинство из них, являлись поклоны при имени Христа, установка престола в восточной части храма, чтение королевских указов о воскресных развлечениях и прочие действия, совершение коих строго им предписывалось законными властями, как светскими, так и церковными.

Стоит отметить, что все историки, жившие около этого времени, и, что, пожалуй еще важнее, все авторы, мимоходом упоминавшие об этих событиях, главной причиной гражданских потрясений и смут всегда называют религиозные раздоры, в политических же спорах о власти и свободе видят нечто вполне второстепенное. Конечно, если бы король смог обеспечить нужды управления государством и при этом воздержаться от любых посягательств на права народа, пуритане, вероятно, никогда бы не сумели приобрести столько влияния, чтобы ниспровергнуть всю английскую конституцию, однако даже теперь, когда Карл оказался в полнейшей зависимости, рану еще можно было бы с легкостью исцелить, не будь она отравлена богословской ненавистью. Отказ от созыва парламента, аресты и судебные преследования его членов, корабельные деньги, произвол администрации — все это, разумеется, вызывало громкие жалобы, но более всего парламент и нацию (в особенности последнюю) приводили в ярость другие вещи: стихарь, ограда вокруг алтаря, поклоны при приближении к нему, литургия, несоблюдение субботы, расшитые облачения, рукава из батиста, кольцо при обручении и крест при крещении. Именно из-за них народные вожди готовы были перевернуть вверх дном все государство, н, к великому позору той эпохи и нашего острова, следует признать, что все шотландские и большая часть английских беспорядков проистекали из этих, столь жалких и ничтожных причин^265.

Некоторые особы, неравнодушные к патриотам этой эпохи, отважились поставить их наравне со знаменитейшими мужами древности, упоминая имена Пима, Гемпдена и Вена в одном ряду с Катоном, Брутом и Кассием(299). Блестящие способности, несгибаемое мужество, величайшая энергия — в этом римляне, пожалуй, и вправду немногим превосходят наши героев, но сколь заметно различие, если принять в расчет их речи, манеры, поступки, весь образ действий как в частной, так и в общественной жизни! Досуг этих славных мужей древности всецело посвящается изучению греческой философии и красноречия, занятиям изящной словесностью и общению с людьми высокой культуры — рассуждения и язык англичан полны самого низкого и пошлого лицемерия и совершенно испорчены невразумительным жаргоном.

Тогдашние законы всячески покровительствовали государственной церкви, но католиков оставляли беззащитными перед дикой яростью пуритан, и эти бедняги, столь ненавистные господствующей секте, не могли надеяться, что их надолго оставят в покое. Добровольные пожертвования, которыми помогли они королю в его войне с шотландскими ковенантерами, стали предметом строгого расследования, и теперь их объявили чудовищным преступлением^266. По требованию общин все офицеры-католики были удалены из армии, короля просили также конфисковать две трети земельной собственности рекузантов — доля, на которую имел он право по закону, но которую всегда оставлял в их владении, довольствуясь лег-ними композициями. Общины настойчиво добивались строжайшего исполнения жестоких и кровожадных законов против католических священников, и некоего Гудмана, иезуита, случайно обнаруженного в тюрьме, присудили к смертной казни. Но Карл, действуя в согласии со своими обычными принципами, не подписал приказ о приведении приговора в исполнение, и общины выразили по этому поводу величайшее негодование^267. Сохранилось поразительное ходатайство самого Гудмана, где он просит, чтобы его повесили, ибо не желает служить источником раздора между королем и народом^268. Он не был казнен, однако едва ли мужество и великодушие Гудмана могли смягчить столь непримиримую ненависть: скорее, о нем просто забыли среди более важных дел.

Шотландец Кон, а затем итальянец Росетти в течение нескольких лет открыто жили в Лондоне и посещали двор в качестве лиц, исполнявших поручения папы. Причиной этой опрометчивости, весьма оскорбительной для англичан, были католическое усердие королевы и ее влияние на супруга^269. Но теперь дух фанатизма усилился настолько, что подобные поблажки стали невозможными^270.

Некто Джеймс, католик и сумасшедший, ранил мирового судью(300) Хэйуорда, когда тот исполнял свою должность; злодейство это приписали не безумию, но папизму преступника, после чего нацию и парламент охватила страшная тревога^271. Подозревали, что паписты уже составили всеобщий заговор, и в течение нескольких дней каждому протестанту мерещился приставленный к горлу кинжал. Некоторые знатные лица все еще сохраняли приверженность католическому суеверию, однако совершенно ясно, что секта эта не составляла и сороковой части нации, а паника по поводу католической опасности, в которую нередко впадали англичане, была следствием не страха, но скорее бешеной злобы и ненависти к этим людям.

Королева-мать Франции, вынужденная из-за дворцовых интриг удалиться в Англию, надеялась найти во владениях дочери и зятя убежище посреди своих невзгод. Но хотя она вела себя самым безобидным образом, лондонская чернь осыпала королеву оскорблениями из-за ее религии и даже грозила чем-то похуже. Граф Голланд, лорд-наместник Миддлсекса, велел приставить к ней для охраны сотню мушкетеров, но, обнаружив, что они уже вполне усвоили предрассудки соотечественников и нести подобную службу не желают, сообщил об этом деле палате лордов, поскольку королевская власть к этому времени утратила всякий авторитет. Он указал, сколь возмутительным является то обстоятельство, что великая государыня, мать короля Франции н королев Англии и Испании, терпит оскорбления от буйной толпы. Он заметил, что нация покроет себя несмываемым позором, если несчастная королева станет жертвой неразумного рвения народа. Он настойчиво твердил о священных правах гостеприимства, которыми должен пользоваться каждый, а тем более — попавшая в беду особа высокого происхождения, столь тесно связанная с Англией. Пэры сочли за благо передать дело общинам, чье влияние на простой народ было безграничным. Общины согласились, что защитить королеву-мать необходимо, но в то же время выразили желание, чтобы ее попросили оставить Англию, «дабы в сердцах добрых подданных Его Величества утихло недовольство, пробужденное неблагонамеренными лицами, окружающими особу королевы, равно как и множеством католических священников и папистов в ее доме, а также гнусным идолопоклонством мессы и прочих суеверных обрядов и служб римской церкви, каковые совершаются там к великому бесчестью для истинной религии»272.

В предшествующую часть своего правления Карл надеялся сломить дерзкий и непокорный дух общин упорством и настойчивостью собственных мер, величавым достоинством поведения, а также тем, что пытался поддержать на предельной высоте (и даже, вероятно, превысил, вопреки прецедентам прошлого) полномочия монаршей прерогативы. Убедившись на опыте, сколь неудачным оказался этот образ действий, и видя свое нынешнее бедственное положение, он решил совершенно переменить политику и вернуть доверие народа уступками, мягкостью и полным подчинением его склонностям и предрассудкам. Можно с уверенностью утверждать, что эта новая крайность, в которую впал король по недостатку разумных советов и поддержки, стала не менее опасной для конституции и пагубной для общественного порядка, чем прежняя, в которой он так долго и безуспешно упорствовал.

ПОТОННЫЙ И ПОФУНТОВЫЙ СБОРЫ

Палата общин возобновила свои претензии относительно потонного и пофунтового сборов, теперь уже с полной уверенностью в успехе^273. Взимание этих пошлин прежним порядком, т. е. без санкции парламента, а тем более произвольное их повышение, являлись вопиющей несообразностью при свободной конституции, где народ, по смыслу своих коренных прав, может облагаться налогами только с собственного согласия, и ревностные защитники свободы не могли ее больше терпеть. А потому они позаботились о том, чтобы во вводной части билля, предоставлявшего королю указанные пошлины, в самых энергичных и недвусмысленных выражениях заявить о своем исключительном праве утверждать эти доходы, лишив корону всяких полномочий присваивать их самовластно. А чтобы поставить монарха в еще большую, а точнее, полную и окончательную зависимость, общины вотировали таможенные пошлины только на два месяца вперед; впоследствии же они время от времени возобновляли это дозволение на весьма непродолжительные сроки^274. Желая показать, что он уже не строит планов вновь порвать со своим парламентом, Карл утвердил этот важный билль без всяких сомнений и колебаний^275.

ТРЕХГОДИЧНЫЙ БИЛЛЬ

Что же касается билля о созыве парламента каждые три года, то здесь у короля возникли некоторые возражения. Старинный статут, утвержденный при Эдуарде III, предписывал созывать парламент ежегодно, а при необходимости еще чаще; но поскольку точный порядок его исполнения и меры на случай его нарушения предусмотрены не были, то в данном статуте монархи видели лишь общую декларацию и обходили его по своей воле. Бдительные патриоты, взявшие теперь в свои руки бразды правления, исправили этот недостаток. Палата постановила, что если к 3 сентября каждого третьего года канцлер не издаст соответствующий указ (что предписывалось ему под страхом суровых наказаний), то сделать это получают право любые двенадцать пэров; в случае недостатка пэров избирателей должны созвать шерифы, бейлифы(301), мэры и т. д.; в их отсутствие граждане должны собраться сами и приступить к выборам депутатов, как если бы корона уже издала обычным порядком указ о выборах. Кроме того, собравшийся парламент не может быть распущен или отсрочен без его согласия в течение пятидесяти дней. Этот билль ограничивал самые важные и ценные прерогативы короны, но для завершения правильного плана свободного и основанного на законе государственного устройства подобный статут был в высшей степени необходим. Б самом деле, следовало ожидать, что король будет созывать парламент с величайшей неохотой, коль скоро это собрание, как это и происходило в последнее время, вменяет себе в обязанность строгий разбор всех частей администрации. Как показал недавний опыт, при долгих перерывах в работе парламента накапливаются, естественно, всевозможные жалобы и злоупотребления, и королю вместе с Тайным советом поневоле пришлось бы осуществлять широкие дискреционные полномочия, в любых затруднительных обстоятельствах прибегая к произвольным актам, дабы возместить отсутствие законодательной власти, орган которой собирался столь случайным и нерегулярным образом. Убедившись, что на меньшее народ и парламент не согласны, Карл наконец утвердил этот билль, вносивший в конституцию столь важные изменения^276. Обе палаты торжественно благодарили короля, Лондон и вся нация выражали бурную радость, всюду раздавались громкие речи о взаимном доверии и о готовности к ответным услугам. Следует признать, что уступка короля не являлась совершенно добровольной: для этого она была слишком серьезной. Из того факта, что король столь явно подчинился необходимости, его сторонники вправе были сделать только один вывод: Карл вполне определенно избрал новый образ действий и твердо решил завоевать доверие и любовь народа всевозможной уступчивостью.

Карл полагал, что уступки, сделанные обществу в целом, не возымеют важных последствий, если не удовлетворить отдельных лиц, имевших решающее влияние в общественных делах, А потому решено было произвести перемены в составе министров и в политике правительства В один день были приведены к присяге сразу несколько новых членов Тайного совета графы Гертфорд, Бедфорд, Эссекс и Бристол, лорды Сэй(302), Сэвил и Кимболтон(303), вскоре в него вошел и граф Уорик^277. Все эти вельможи принадлежали к народной партии, но впоследствии, когда общины обратились к крайним мерам, некоторые из них выказали себя твердыми защитниками монархии.

Епископ Лондонский Джаксон, никогда не домогавшийся жезла лорда-казначея, теперь настойчиво просил дозволения оставить эту должность, чтобы вернуться к заботам о вверенной ему беспокойной епархии. Король дал свое согласие, и, что весьма замечательно, в ходе всех строгих расследований поведения министров и прелатов добродетель и благоразумие Джаксона, соединявшего в себе оба эти ненавистные народу звания, ни разу не вызвали сомнений^278. Вначале предполагалось, что Джаксона сменит Бедфорд, человек влиятельный и уважаемый, отличавшийся мудрой умеренностью взглядов, но, к несчастью для короля и народа, как раз в это время граф умер. Подыскали должность для Сент-Джона, назначенного генеральным солиситором Голлис должен был стать государственным секретарем вместо бежавшего Уайндбэнка, Пим — канцлером Казначейства вместо подавшего в отставку лорда Коттингтона, лорд Сэй — председателем Суда по делам опеки(304) вместо того же Коттингтона, граф Эссекс — начальником Тауэра, а Гемпден — наставником принца Уэльского^279.

Но осуществлению задуманных перемен препятствовало одно важное обстоятельство нелегко было удовлетворить всех тех, кто, ссылаясь на свою деятельность и авторитет в парламенте, претендовал на высокие должности и по-прежнему имел возможность всячески стеснять и затруднять ход государственных дел. Кроме того, их соратники по народной партии, коих король намеревался отличить своими милостями, не желали навлечь на себя упрек в том, что они-де пошли на сделку с монархом, принеся в жертву собственным честолюбивым видам высшие интересы народа А поскольку эти люди понимали, что возвышением своим они обязаны исключительно своему весу и влиянию в парламенте, то большинство из них решили остаться верными этому собранию, дабы содействовать росту его могущества и сохранить в нем собственный авторитет. При всяком удобном случае они убеждали короля в одном — всецело довериться своему высшему совету, иными словами, безропотно подчиниться их руководству и влиянию. И Карл обнаружил, что все должности и почести, коими он собирался их отличить, отнюдь не доставят ему новых друзей, но лишь дадут его врагам новые возможности причинять ему вред.

Впрочем, главное, чего желал добиться король переменами в составе кабинета, было спасти жизнь графу Страффорду, смягчив подобными уступками гнев самых яростных его обвинителей. Но блестящие таланты и опытность этого вельможи были общеизвестны, и все новые советники и предполагаемые министры ясно видели, что если в этот раз он избегнет их мщения, то впоследствии непременно возвратит себе влияние и могущество, смерть графа они считали единственной гарантией как нынешней своей власти, так и успехов в будущих своих предприятиях. А потому они вели процесс Страффорда с величайшей энергией и, наконец, после долгих и торжественных приготовлений, приблизили его к финалу

ПРОЦЕСС СТРАФФОРДА

Как только Страффорд был исключен из парламента и брошен в Тауэр, нижняя палата создала комитет из тринадцати своих членов, поручив ему подготовить обвинение против графа. Эти люди, вместе с небольшим комитетом палаты лордов, были наделены правом допрашивать всех свидетелей, требовать любые бумаги, употреблять все средства для расследования всех поступков Страффорда^280. После столь тщательного и всеобъемлющего расследования, осуществляемого могущественными и неумолимыми врагами, только чрезвычайно осторожный или совершенно безобидный человек мог бы надеяться на то, что во всей его жизни не отыщется ничего такого, что можно было бы поставить ему в вину

По распоряжению обеих палат члены комитета присягнули держать свою деятельность в тайне — весьма необычная мера, сообщившая им вид скорее заговорщиков, нежели служителей правосудия^281. Эта строгость имела своей целью помешать графу уйти от обвинений и должным образом подготовиться к защите

К королю обратились с просьбой разрешить комитету допрашивать тайных советников на предмет любых мнений, высказывавшихся в ходе их заседаний Карл сделал эту опрометчивую уступку, уничтожившую отныне всякое взаимное доверие среди членов Тайного совета, каждый из которых должен, казалось бы, иметь полное право, не опасаясь будущих кар и расследований, предлагать любые меры, оспаривать любые мнения и поддерживать любые доводы^282.

Сэр Джон Рэдклифф(305), близкий друг и конфидент графа, был обвинен в государственной измене, его срочно вызвали из Ирландии и заключили под стражу. Поскольку никаких конкретных обвинений ему не представили и судебного процесса против него не вели, то самым мягким объяснением этой меры может служить только одно, общины желали лишить попавшего в беду Страффорда помощи его лучшего друга, который имел более всего возможностей доказать невиновность своего покровителя^283.

Когда известия о планах погубить Страффорда достигли Ирландии, тамошняя палата общин, совсем недавно расточавшая похвалы его администрации, всецело присоединилась к заклятым врагам графа и подготовила представление о бедственном состоянии, в котором оказалась якобы их страна из-за его дурного управления. Для участия в процессе против своего несчастного наместника она направила в Лондон особый комитет, и теперь ирландский парламент во всех своих действиях следовал указаниям этого комитета, вступившего в тесный союз с вождями народной партии в Англии. Обвинения в государственной измене, так и не повлекшие за собой судебного разбирательства, были предъявлены сэру Ричарду Болтону, канцлеру, сэру Джорджу Лоутеру, главному судье, и Брамхаллу, епископу Дерри^28^4. Этот шаг, в точности соответствовавший действиям английской палаты общин, служил тем же целям: он лишил короля министров, которым тот более всего доверял: запугал и обескуражил остальных членов кабинета и помешал людям, лучше других знакомым с мыслями и поступками Страффорда, представить английскому парламенту какие-либо свидетельства в его пользу.

Епископы, которым старинные каноны запрещали участвовать в уголовных процессах, не желали, кроме того, раздражать палату, уже весьма против них предубежденную, а потому сочли за благо добровольно удалиться^285, Общины также постановили, что лица, получившие звание пэра совсем недавно, не должны иметь права голоса на этом процессе: обвинение против Страффорда было утверждено тогда, когда они еще являлись членами нижней палаты, что подразумевает якобы их согласие с мнением всех общин Англии. Несмотря на это решение, единственной целью которого было лишить Страффорда помощи его многочисленных друзей, лорд Сеймур и некоторые другие лица по-прежнему занимали свои места в верхней палате, и это их право никем впоследствии не оспаривалось.

Чтобы придать этому важному процессу характер еще более торжественный, в зале Вестминстера, где заседали обе палаты, одна — в качестве обвинителей, другая — в роли судей, воздвигли новые подмостки для публики. Рядом с государственным креслом устроили закрытую ложу для короля и королевы, присутствовавших на всех заседаниях^286.

Обвинение, которое три королевства выдвинули сообща против одного человека, не защищенного собственным влиянием, не имевшего адвокатов, ненавистного властям, обещало, казалось бы, неравный поединок, но этот благородный государственный муж выказал столько твердости, ума и самообладания, что всякий раз, когда речь заходила о законе и разумных доводах, он одерживал полную победу. В конце концов он погиб, раздавленный, но не сломленный открытым беззаконием свирепых и безжалостных врагов.

В обвинительном акте против Страффорда (22 марта) двадцать восемь статей; они относятся к его деятельности в качестве председателя Северного совета, заместителя наместника, а затем наместника Ирландии, а также члена Тайного совета и командующего армией в Англии. Но хотя руководители процесса употребили на составление акта целых четыре месяца, а Страффорду приходилось отвечать без всякой подготовки, из сравнения обвинительных пунктов и ответов на них явствует не только то, что он не виновен в измене, малейших следов которой невозможно обнаружить, но и то, что его действия, подвергнутые столь строгому расследованию, были (если сделать скидку на естественные человеческие слабости) вполне оправданными и даже похвальными.

Когда Страффорд исполнял должность председателя Северного совета, король своим указом наделил последний невиданными прежде полномочиями, но так как орган этот был впервые учрежден актом монаршей прерогативы, то государи имели обыкновение изменять свои инструкции на его счет, и любые полномочия совета, как самые широкие, так и самые ограниченные, оказывались в равной мере законными. Невозможно также сделать вывод, будто Страффорд пускал в ход какие-либо уловки, чтобы добиться этой обширной власти, ибо после того как его облекли судебными полномочиями, возбудившими столько недовольства, сам он ни разу их не употребил и никогда в совете не председательствовал^28^7.

Управляя Ирландией, Страффорд в равной степени заботился о выгодах своего монарха и об интересах вверенных его попечению подданных. Он уплатил огромный государственный долг, оставив после себя в казне значительную сумму; доходы, ранее никогда не покрывавшие издержек по управлению, были подняты до их уровня. Постоянную армию, прежде немногочисленную, ко буйную, пополнили и приучили к строгой дисциплине, а в помощь королю против шотландских ковенантеров в Ирландии было набрано крупное войско, которому исправно платили жалованье.

Теперь в этой дикой и невежественной стране усердно поощряли трудолюбие и всякого рода мирные занятия; морские перевозки увеличились в сто раз^288, поступления от таможенных пошлин (при прежних тарифах) утроились^289; вывоз вдвойне превысил ввоз; поощрялось местное производство, особенно льняное^290; с помощью английских и шотландских поселенцев постепенно развивалось земледелие; протестантскую религию поддерживали, не прибегая к гонениям на католиков и не возбуждая их недовольства.

Страффорд весьма решительно пользовался своей властью, но не напрягал ее пружины сверх меры. Правда, он часто осуществлял дискреционные полномочия: созывал военные суды, ставил на постой солдат, решал дела в совете на основании письменных просьб, издавал собственные прокламации и карал за их нарушение. Но в ту эпоху акты дискреционной власти даже в Англии были обычным явлением. В Ирландии же, среди народа дикого и невежественного, не до конца подчиненного англичанам, враждебного религии и нравам своих завоевателей и готового при любой возможности вновь обратиться к беспорядкам и мятежам, подобного рода власть являлась еще более необходимой. И если обвинители из палаты общин упорно требовали рассматривать поступки губернатора с точки зрения строжайших принципов законности, то сам он постоянно ссылался на образ действий всех прежних ирландских наместников и на железную необходимость, определявшую его поведение.

Страффорд с таким искусством устраивал выборы и играл на интересах местных партий, что сумел побудить ирландский парламент вотировать все меры, необходимые для уплаты старых налогов и содержания вновь набранной армии, причем ему ни разу не пришлось прибегать к тем незаконным средствам, которые шли в ход в Англии для удовлетворения государственных нужд. Управление его нельзя было обвинить в хищничестве и казнокрадстве. Правда, мы встречаем здесь некоторые надменные выражения и даже самоуправные действия. Наиболее вопиющим и наименее извинительным из всех подобных примеров (собранных общинами с величайшим усердием) является дело лорда Маунтнорриса.

На обеде у лорда-канцлера Лофтуса(306) кто-то рассказал о том, как Аннсли, слуга губернатора, передвигая стул, больно задел ногу своего господина, страдавшего тогда от подагры. Возможно, — заметил присутствующий среди гостей Маунтноррис(307), — это было сделано в отместку за публичное оскорбление, которое нанес ему ранее милорд наместник, НО У АННСЛИ ЕСТЬ БРАТ, КОТОРЫЙ НЕ СТАЛ БЫ МСТИТЬ ПОДОБНЫМ ОБРАЗОМ. Об этих мимоходом брошенных словах, по-видимому совершенно невинных, или, по крайней мере, не вполне ясных, донесли Страффорду. Сославшись на то, что подобная мысль могла толкнуть Аннсли к иному способу мести, граф велел привлечь офицера Маунтнорриса к военному суду за мятежные и подстрекательские речи против своего начальника. Суд, составленный из высших армейских чинов, счел это преступление заслуживающим казни и приговорил лорда к отсечению головы^291.

Тщетно Страффорд, защищаясь против данной статьи обвинения, ссылался на то, что приговор Маунтноррису был единодушным решением суда, а не актом самого наместника; что сам он не говорил ни с одним из членов трибунала и не подавал свой голос по этому поводу, но присутствовал на прениях с непокрытой головой, в качестве тяжущейся стороны, а затем немедленно удалился, дабы предоставить судьям полную свободу; что, сознавая несправедливость приговора, он добился от Его Величества помилования для Маунтнорриса; что он ни на минуту не оставил этого вельможу в мучительном неведении о его судьбе, но тотчас же объявил ему, что он, Страффорд, скорее даст на отсечение свою правую руку, чем исполнит подобный приговор, и что жизнь его светлости вне всякой опасности. Тщетно друзья Страффорда указывали в его оправдание, что Маунтноррис был человеком весьма скверной репутации, который, не брезгуя самой низкой лестью, заискивал перед всеми наместниками, а затем, когда их отзывали из Ирландии, старался очернить их самой подлой клеветой; и что Страффорд, ожидая подобных действий, прибег к этой мере только для того, чтобы обуздать дерзкого лорда. Эти доводы смягчают его вину, однако у нас остается немало причин думать, что абсолютная и бесконтрольная власть сильно испортила твердый и великодушный характер наместника.

Впоследствии, будучи отозван в Англию, Страффорд обнаружил, что открытый мятеж шотландцев и глухое недовольство англичан произвели столь ужасное расстройство в управлении, что если бы он тогда и вправду советовал королю или осуществлял сам какие-либо незаконные насильственные меры, то теперь, вероятно, мог бы сослаться в свое оправдание на суровый закон необходимости, который, если необходимость доходит до крайности, уже не терпит никаких сомнений, формальностей и проволочек^292. В действительности, однако, общинам так и не удалось доказать, что Страффорд совершил какой-либо незаконный поступок или подал злокозненный совет, и вся вина его в этот период сводится к нескольким раздраженным или, самое большее, грубым словам, которые во время тяжелой болезни и в столь отчаянных обстоятельствах сорвались у него с языка.

Если ответы Страффорда оказались в целом столь удовлетворительными, когда он защищался против отдельных статей обвинительного акта, то еще более очевидной была его победа, когда он, сведя воедино все пункты, отверг обвинение в государственной измене — преступление, которое нижняя палата упорно желала вывести из общего анализа его действий. Из всех видов вины английское законодательство с наибольшей тщательностью определило государственную измену, ибо именно в этом отношении более всего требовалось защитить подданных от произвола со стороны короля и его министров. В знаменитом статуте Эдуарда III скрупулезно перечислены все виды государственной измены, а все прочие преступления, ясно в нем не упомянутые, прямо и недвусмысленно исключены из данной рубрики. Что же касается попытки ниспровергнуть основные законы, то об этой вине статут о государственной измене хранит полное молчание, а потому произвольно включать его в роковой список как раз и значит ниспровергать всякую законность, извращая, под предлогом защиты свободы, тот самый статут, который из всех актов, принятых когда-либо английским парламентом, в наибольшей степени способен служить ее гарантией.

Открытый общинами новый вид государственной измены совершенно неведом английским законам — точно так же, как и способ доказательства, который использовала палата для того, чтобы приписать эту вину подсудимому. Общины изобрели некий род совокупных или логически выведенных улик: действия сами по себе совершенно невинные либо незаконные лишь в незначительной степени, будучи сведены воедино, составляют якобы государственную измену, обрекая человека на самые тяжкие кары, предусмотренные законом. Резкое или неосторожное слово, опрометчивый или необдуманный поступок, извращенный двусмысленными толкованиями злобных и пристрастных обвинителей, с легкостью превращаются в страшную вину, и таким образом жизнь и собственность любого англичанина, лишенные защиты правосудия, приносятся в жертву неограниченному произволу и самоуправству.

«Но где же таился этот род вины в течение столь долгого времени? — вопрошал в конце своей речи Страффорд. — Где можно было прятать этот огонь так, чтобы за много веков никто не заметил дыма, пока не вспыхнул он внезапно ярким пламенем, чтобы истребить меня и моих детей? Уж лучше жить без всяких законов и, пользуясь правилами благоразумной осторожности, сообразовывать по мере сил свои поступки с произволом владыки, чем воображать, будто у нас есть закон, а затем вдруг увидеть, что закон этот карает за действия, предшествовавшие его обнародованию, и судит нас по принципам, о которых до начала суда никто не слыхал! Представьте: мое судно, плывущее по Темзе, разбилось о чей-то якорь. В этом случае, если в предупреждение не были поставлены бакены, противная сторона обязана возместить мне убытки; если же место якоря было обозначено, то уже я сам виноват, на него нарвавшись. Но, скажите на милость, где метка моего преступления? По какому знаку мог я его обнаружить? Он таился глубоко под водой, и никакое человеческое благоразумие, никакая человеческая невинность не могли меня спасти от гибели, которая грозит мне ныне.

Двести сорок лет прошло с тех пор, как понятие государственной измены было с точностью определено, и до меня никому еще не предъявляли столь тяжких обвинений по данному пункту. Все это время, милорды, мы счастливо жили в своей стране; все это время мы пользовались славой за ее пределами, — так удовольствуемся же тем, что оставили нам отцы наши, не будем увлекаться честолюбивым желанием сделаться более сведущими в этом гибельном и смертоносном искусстве! Истинный разум проявят ваши светлости, истинный разум и мудрую заботу о самих себе, о своих потомках и обо всем королевстве, если бросят в огонь эти кровавые и невразумительные тома о мнимых государственных изменах — так, как поступили первые христиане с книгами о хитрых и коварных искусствах, — и обратятся к простым словам статута, который ясно вам скажет, в чем состоит преступление и какого пути надлежит держаться, дабы его не совершить.

Так не станем же, себе на гибель, будить уснувших львов, потрясая этими ветхими протоколами, которые, брошенные и забытые, пролежали столько веков в архивной пыли. Не прибавляйте, милорды, ко всем моим несчастьям еще и это, самое страшное из всех, дабы я — за прочие мои грехи, но отнюдь не за измены! — не оказался тем человеком, из-за которого возникнет прецедент, пагубный для законов и свобод моего отечества.

Господа, меня обвиняющие, говорят и думают, будто они выступают за общественное благо, однако позвольте мне сказать прямо: это я стою за благо общества. Прецеденты вроде тех, которые пытаются они представить против меня, неизбежно повлекут за собой столько бедствий и зол, что уже через несколько лет королевство наше окажется в состоянии, описанном в статуте Генриха IV, и никто уже не будет знать, какими правилами надлежит ему руководствоваться в своих словах и делах.

Не ставьте же, милорды, королевских министров перед непреодолимыми препятствиями, не лишайте их возможности с бодрым духом служить монарху и отечеству. Если вы, под страхом столь суровых кар, станете разбирать их действия без всякого снисхождения и до мельчайших подробностей, никто из них не устоит против такого расследования. Общественные дела останутся без всякого попечения, ибо ни один разумный человек, которому есть что терять — честь и состояние, — уже никогда не примет на себя столь опасные труды.

Сегодня, милорды, я занимал внимание ваших светлостей гораздо дольше, чем следовало. Если бы не интерес этих драгоценных залогов, которые оставила мне святая душа, ныне живущая на небесах, я бы никогда этого не сделал. — Тут он указал на своих детей, и слезы прервали его речь. — То, что теряю я, ничего не значит, но сознаюсь всем, милорды; мысль о том, что им суждено пострадать из-за моей неосторожности, причиняет мне глубочайшую скорбь. Ради Бога, простите мне мою слабость; я хотел сказать вам что-то еще, но, кажется, я уже не в силах говорить, оставим же это.

Теперь, милорды, я скажу о другом. Благодаря милости Господа нашего я уже достаточно постиг, сколь тщетны все радости мира сего рядом с жизнью вечной. А потому, милорды, да, именно потому, с полным смирением и совершенным душевным спокойствием, искренне и добровольно, принимаю я ваше решение, и что бы ни принес мне справедливый приговор — жизнь или смерть, я, полный веры и благодарности, предаю себя в руки великого Творца моего бытия»293.

Несомненно, — пишет со свойственной ему прямотой Уайтлок^294, — никто и никогда не играл подобную роль на подобном театре с такой твердостью и рассудительностью, с таким мужеством, красноречием и самообладанием, с таким благородством во веек словах и поступках, как этот выдающийся муж, и все, кто его слушал (за исключением очень немногих) почувствовали в своих сердцах жалость и сострадание. Интересно, что выразившийся подобным образом историк был не кто иной, как председатель того самого комитета, который руководил процессом против несчастного министра.

Обвинение и зашита продолжались восемнадцать дней. Члены палаты общин, распределив между собой отдельные статьи, нападали на подсудимого, употребляя всю силу своей власти, всю ярость своего красноречия, все преимущества долгой и тщательной подготовки. Страффорд же о своих заклятых врагах нижней палате, шотландцах и ирландском парламенте — вынужден был говорить сдержанно и почтительно. Чтобы собраться с мыслями для ответа на каждый пункт обвинения, граф почти не имел времени. И однако он один, без всякой помощи, сочетая скромность и смирение с твердостью и энергией, защищался столь успешно, что общины убедились в полной невозможности добиться приговора законным путем.

Но смерть Страффорда являлась слишком важной целью для этой партии, и последняя не могла оставить неиспробованным ни одного средства, пусть даже самого необычного. Страффорд обладал громадными способностями и огромным авторитетом, а кроме того он ранее сам угрожал некоторым вождям народной партии обвинением перед лордами, и если бы общины не опередили его с собственным импичментом, он, вероятно, в тот же день обвинил бы Пима, Гемпдена и других в государственной измене за то, что они призывали шотландцев к вторжению в Англию. А потому по окончании описанных выше прений в нижнюю палату был немедленно внесен билль об опале, а в качестве предварительного шага, дабы устранить все сомнения относительно столь необычной и незаконной процедуры, в палату было представлено еще одно доказательство вины графа.

Сэр Генри Вен, государственный секретарь, сделал записи дебатов в Тайном совете, имевших место после роспуска последнего парламента; некоторое время спустя, находясь вдали от Лондона, он якобы отправил ключи от своего кабинета сыну, сэру Генри, чтобы тот мог отыскать в нем какие-то бумаги, необходимые для заключения брачного договора. Вен-младший, случайно обнаружив отцовские записи, счел их чрезвычайно важными и немедленно передал Пиму, который и обнародовал их теперь в палате общин. Перед Тайным советом стоял тогда вопрос; Какую войну, наступательную или оборонительную, следует вести против шотландцев? Король высказал свои сомнения; «Как могу я начинать поступательную войну, не располагая более средствами?» Страффорд же якобы дал ему следующий ответ: «Сделайте заем в 100 000 фунтов в Сити и решительно продолжайте сбор корабельных денег. Ваше Величество уже убедились в истинных чувствах своего народа — теперь вы свободны от обязательства подчиняться любым законам правления и вправе совершить все, что позволит вам сделать ваша власть. Ваше Величество уже испробовали все возможные средства и потому чисты перед Богом и людьми. К тому же у вас есть армия в Ирландии, которую вы можете использовать, дабы привести к повиновению ЭТО королевство, ибо шотландцы, как я убежден, не продержатся и пяти месяцев». Далее следовали столь же решительные советы Лода и Коттингтона, сводившиеся к тому, что король теперь свободен от любых законов правления^295.

Как утверждалось в палате, эти записи, вместе со всеми обстоятельствами их открытия и передачи, имели силу двух свидетельских показаний, являясь неопровержимым доказательством пагубных советов Страффорда, клонившихся к ниспровержению законов и конституции. Страффорд и его друзья отвечали на это, что Вен-старшнй является его старинным открытым врагом; что если государственный секретарь, что более чем вероятно, сам вручил сыну эти записи для последующей передачи Пиму, то это было вопиющим нарушением клятвы, делающим любые слова Вена совершенно недостойными доверия; что поначалу показания государственного секретаря отличались чрезвычайной двусмысленностью; на двух первых допросах он не вспомнил об этих словах Страффорда и даже в третий раз свидетельства его не были определенными, а сводились лишь к тому, что Страффорд, кажется, сказал: «это или что-то в подобном роде»; между тем слова могут быть весьма близкими по звучанию, ко совершенно различными по смыслу, и человеческая жизнь не должна зависеть от грамматического истолкования случайной фразы, тем более такой, которую человек произнес необдуманно, без всякого размышления, и которая впоследствии, пусть даже самое короткое время, хранилась в ненадежной памяти слушателя. Поставьте, например, в данном случае вместо это королевство — то королевство (изменение едва заметное!) и речь графа будет относиться единственно лишь к Шотландии, не заключая в себе никаких мыслей, недостойных члена английского Тайного совета. Но даже если оставить ату фразу в прежнем виде, слова это королевство вполне можно понять как относящиеся к Шотландии: ведь только об этом королевстве шла речь, только оно нарушило тогда долг верности и могло быть приведено к повиновению. Можно даже доказать как свидетельствами королевских министров, так и общеизвестным расположением военных сил, что ирландскую армию предполагалось высадить не в Англии, но именно в Шотландии. Кроме того, из шести присутствовавших на заседании совета членов Лод и Уайндбэнк не могли дать теперь показаний, а Нортумберленд, Гамильтон, Коттингтон и Джаксон не в состоянии припомнить подобные слова, — между тем предложение Страффорда было слишком неожиданным, чтобы о нем можно было так легко забыть. Далее, совершенно немыслимо, чтобы столь крайняя мера была открыто предложена на заседании совета и в присутствии Нортумберленда, знатного вельможи, чья преданность двору была гораздо слабее его связей с нацией. И хотя Нортумберленд — и только он один! — припомнил какие-то слова вроде свободы от обязательства подчиниться любым законам правления, однако в тон отчаянной крайности, в которой оказались тогда король и королевство, подобную мысль, если допустить, что Страффорд действительно ее высказал, можно было оправдать, исходя из самых благоприятных для закона и свободы принципов. И наконец, нет ничего более несправедливого, чем строить процесс о государственной измене на простом мнении, предложенном в заседании совета, — там, где должна дозволяться полная свобода дискуссий и где члены его, желая всего лишь выяснить суждения присутствующих, нередко вносят предложения, весьма далекие от своих собственных истинных мыслей и планов^296.

БИЛЛЬ ОБ ОПАЛЕ

Представленные государственным секретарем Веном улики, хотя и опровергавшиеся столь неоспоримыми доводами, явились главной причиной печальной судьбы Страффорда: общины приняли билль об опале при всего лишь 59 голосах против. Оставались, однако, еще две ветви законодательной власти, чье согласие было необходимо, — король и лорды — и легко было представить, что, если им позволят решать свободно, они отвергнут билль без всяких колебаний. Чтобы преодолеть это препятствие, народные вожди употребили особые средства, коими они были обязаны отчасти собственной ловкости, а отчасти — неосторожности своих противников.

В следующее же воскресенье после утверждения билля общинами с пуританских кафедр понеслись грозные речи о необходимости свершить суд над главными делинквентами^297. Лондонская чернь заволновалась. Шеститысячная толпа, вооруженная шпагами и дубинами, окружила парламент^298, Афиши с именами 59 коммонеров, голосовавших против билля, были прибиты к стенам домов с надписью: Вот страффордисты, изменника отечеству. Со стороны буйного простонародья эти люди подвергались всевозможным оскорблениям. Когда мимо проходил кто-нибудь из лордов, звучали громкие крики: «Правосудия!»; те же, кого подозревали в дружеских чувствах к ненавистному министру, непременно сталкивались с угрозами, которые сопровождались явными признаками того, что разъяренная чернь готова к самым безумным выходкам^299.

Когда лорды пожаловались нижней палате на эти беспорядки как на вопиющее нарушение парламентской привилегии, вожди общин своим подчеркнутым хладнокровием и равнодушием показали, что буйства толпы не вызывают у них особого неудовольствия^300. Но еще сильнее разожгло всеобщие страсти новое открытие, сделанное около этого времени.

Несколько высших офицеров — Перси, Джермин, О’Нил, Горинг, Уилмот, Поллард, Эшбернем(308), — движимые преданностью к двору н ненавистью к парламенту, задумали привлечь на сторону короля английскую армию, недовольную, как они замечали, теми знаками предпочтения, которые общины выказывали шотландцам. С этой целью они заключили союз, поклялись держать свои планы в тайне и вступили в тесную связь с некоторыми из слуг короля. Решено было составить петицию к королю и парламенту, которую должна была подписать армия. Авторы петиции говорили о громадных и беспримерных уступках, сделанных королем ради сохранения общественного порядка и свободы, о бесконечных домогательствах беспокойных и ненасытных умов, коих способно удовлетворить лишь полное ниспровержение старинной конституции, о поощряемых этими злобными интригами буйствах и мятежах, ставящих под угрозу свободу заседаний парламента. Желая остановить подобные бесчинства, армия выказывала готовность явиться в Лондон и взять это собрание под свою охрану. «Таким образом, — заключали авторы, — нация не только получит защиту от прежних нововведений, но и будет спасена от тех, которые угрожают ей в будущем и которые способны повлечь за собой следствия еще более опасные»301. Когда проект петиции был доставлен королю, его убедили, и не совсем благоразумно, скрепить ее в знак одобрения собственной подписью. Но из-за различных затруднений план этот был отложен за два месяца до того, как о нем узнала публика.

Вождям народной партии открыл тайну Горинг. Легко представить, какую тревогу возбудила эта новость. Петиции военных властей гражданским, в которых всегда видят плохо замаскированные или даже прямые приказы, сильно отличаются по своей природе от петиций, подаваемых людьми любого иного звания. Пим рассказал обо всем в палате^302. При первом же известии о разоблачении Перси скрылся, а Джермин бежал на континент. Это еще более усилило подозрения об опасном заговоре. Горинг дал показания в нижней палате, Перси написал письмо своему брату Нортумберленду, где открыл большую часть подробностей плана офицеров^303. Их свидетельства совпадают в том, что касается клятвы о сохранении тайны; а поскольку Поллард, Эшбернем и Уилмот отрицали на допросах данный пункт, то в нем усмотрели новое доказательство того, что заговорщики действительно решились на какие-то отчаянные меры.

Чтобы быстрее распространить в народе ужас и возмущение этим заговором, нижняя палата вотировала протестацию, которую должны были подписать все ее члены. Затем протестацию направили в верхнюю палату, и все лорды, за исключением Саутгемптона и Робартса, ее подписали. Собственной властью общины постановили, что вся нация обязана ее одобрить. Данная протестация, сама по себе вполне безобидная и даже пустячная, не содержала ничего, кроме общих деклараций о том, что подписавшие ее лица будут защищать свободы и религию Англии^304. Но она усиливала всеобщий страх и давала понять (о чем более ясно говорилась в преамбуле), что этим благам угрожает теперь величайшая опасность.

Каждый день приносил тревожные слухи о новых кознях и интригах^305: в Ланкашире якобы толпами собираются паписты; в Серрее они устраивают тайные сходки в пещерах и подземельях; в Лондоне составлен заговор с целью взорвать Темзу и затопить Сити^306; за границей враги закупают оружие; то ли Франция, то ли Дания строят коварные замыслы против Англии — и простой народ, который всегда страшат настоящие опасности и приводят в ярость будущие, еще решительнее требовал казни несчастного Страффорда.

Между тем король явился в палату лордов и сообщил о своем решении (за которое готов был представить любое ручательство) впредь не давать Страффорду никакой государственной должности, но при этом он прямо сказал, что совершенно не согласен с пунктом о государственной измене и потому не может утвердить билль об опале^307. Рассерженные: общины тотчас же постановили, что король, высказывая свое мнение о каком-либо билле, все еще находящемся на рассмотрении палат, нарушает парламентскую привилегию. Карл не понимал, что его привязанность к Страффорду и была главной причиной билля: чем явственнее обнаруживал он свое беспокойство о судьбе этого министра, тем более неизбежной делал его гибель.

Около восьмидесяти пэров постоянно посещали процесс Страффорда, но уличные беспорядки вызвали столько опасений, что когда билль об опале был внесен в верхнюю палату, там присутствовало всего лишь сорок пять членов. Тем не менее одиннадцать из них имели мужество проголосовать против^308 — ясное доказательство того, что если бы лорды не испытывали никакого давления, билль об опале был бы отвергнут значительным большинством.

Внося билль в палату лордов, Сент-Джон, генеральный солиситор, высказал две мысли, вполне соответствовавшие бешеной злобе тех времен: во-первых, хотя свидетельства против Страффорда и не являются совершенно бесспорными, для принятия билля об опале достаточно внутреннего убеждения каждого отдельного члена палаты, пусть и не подкрепленного формальными уликами; и во-вторых, граф не вправе апеллировать к закону, ибо он сам разрушил всякую законность. «Да, — добавил Сент-Джон, — закон берет под свою защиту зайцев и оленей, ибо на этих животных мы охотимся, но ведь никто и никогда не считал жестоким или несправедливым убивать при первой возможности волков и лисиц, ибо это хищные звери»309.

Когда бесчинства толпы сломили сопротивление лордов, те же самые средства были пущены в ход для того, чтобы вырвать согласие короля. Чернь окружила Уайтхолл, сопровождая требования казни шумными криками и прямыми угрозами. Вновь стали распространяться слухи о заговорах против парламента, всюду твердили о мятежах и об иностранных вторжениях, вся нация пришла в состояние крайнего возбуждения, грозившего каким-то страшным и неминуемым взрывом. Куда бы ни обращал взоры король, он нигде не находил помощи и поддержки. Его слуги, больше заботясь о собственной безопасности, нежели о чести своего господина, не желали вмешиваться со своими советами в спор между монархом и парламентом. Королева, устрашенная столь грозной опасностью и никогда не любившая Страффорда, со слезами на глазах умоляла супруга удовлетворить это требование народа, которое, как тогда надеялись, будет последним. И только Джаксон, чье мужество не уступало прочим добродетелям, осмелился посоветовать Карлу ни в коем случае не утверждать билль, если это противоречит голосу его совести^310.

Узнав о тревогах и колебаниях Карла, Страффорд предпринял совершенно неожиданный шаг: он написал письмо, в котором умолял короля во имя общественного мира положить предел его, Страффорда, несчастной, хотя и невинной жизни, и успокоить мятежный народ, дав ему то, чего он так упорно добивается^311. «В этом, — добавил Страффорд, — мое согласие оправдает вас перед Богом лучше, чем любые иные меры, ибо нельзя назвать несправедливым действие, коль скоро человек подвергается ему добровольно. И если моя душа, уже готовая оставить мир, по благодати Господа нашего с кротостью, смирением и несказанной радостью прощает всех, то в руки Вашего Величества, с искренней благодарностью за чрезмерные ваши милости, могу я теперь предать мою земную жизнь». Возможно, Страффорд надеялся, что этот необычный пример великодушия побудит короля защищать его еще энергичнее; возможно, он уже счел себя погибшим и, оказавшись в полной власти своих врагов и видя, что комендант Тауэра Балфур(309) предан народной партии^312, совершенно потерял надежду избежать множества опасностей, окружавших его со всех сторон. Мы, вероятно, могли бы объяснить этот поступок благородным порывом бескорыстия, достойным великой души Страффорда, если бы предложенная им мера, тотчас же принесшая гибель ему самому, не оказалась впоследствии столь же пагубной и для его господина^313.

После долгих и мучительных сомнений Карл, наконец, позволил комиссии из четырех вельмож объявить от его имени королевскую санкцию на билль — утешая себя, вероятно, в этом крайнем бедствии мыслью, что поскольку сам он не желал этого акта и рука его непосредственно к нему не причастна, то теперь он свободен от всякой связанной с ним вины. Тех же лиц он уполномочил объявить свое согласие на билль, делавший нынешний парламент нераспускаемым.

Общины, скорее из хитрости, нежели по необходимости, платили жалованье обеим армиям, занимая деньги в Сити; возвращали же они эти займы через собираемые с народа налоги. Граждане Сити, то ли по собственной инициативе, то ли по чьим-то наущениям, стали вдруг тянуть с очередным займом. «Мы бы доверились парламенту без всяких колебаний, — говорили они, — если бы твердо знали, что он будет заседать до тех пор, пока не вернет нам долг. Но какие же гарантии можем мы иметь при нынешнем неопределенном положении вещей?» И вот под предлогом устранения этого препятствия в нижнюю палату был неожиданно внесен и с необыкновенной быстротой единодушно принят билль о том, что настоящий парламент не может быть распущен или отсрочен без собственного его согласия. Столь же спешно его провели через палату лордов и тотчас же представили на одобрение королю. Карл, мучимый скорбью, стыдом и угрызениями совести из-за приговора Страффороду, не понял, что новый билль будет иметь еще более роковые последствия для его власти и увековечит мощь его врагов, уже ставшую неодолимой^314. По сравнению с биллем об опале, где король считал себя соучастником в убийстве друга, эта уступка представлялась ему совершенно незначительной^315, — обстоятельство, которое доказывает чистоту его сердца и благородство души, пусть даже оно и заставляет нас не слишком высоко ценить силу и проницательность его ума. Хорошо известно, что муки совести из-за согласия на казнь Страффорда преследовали этого несчастного государя до конца дней, и даже в его собственный последний час сознание вины вместе с глубочайшей скорбью и раскаянием не покидали его. Все так ясно видели, сколь немыслимому давлению подвергся в данном случае Карл, что его репутация и авторитет не претерпели большого ущерба из-за этого злосчастного поступка, и хотя король оставил в беде своего лучшего друга, он смог до известной степени сохранить преданность всех своих сторонников.

Король отправил государственного секретаря Карлтона сообщить Страффорду об окончательном решении, которое заставила его принять жестокая необходимость. Казалось, граф удивился; резко поднявшись, он громко произнес слова Писания: Не уповайте на князей и на сынов человеческих, ибо нет в них спасения^316. Вскоре, однако, он вполне овладел собой и начал готовиться к своему последнему часу. На это ему оставили только три дня. Между тем король сделал еще одну попытку спасти Страффорда и через принца Уэльского послал лордам письмо, в котором умолял их обсудить с общинами вопрос о смягчении приговора или хотя бы о его отсрочке. В обеих просьбах ему было отказано^317.

КАЗНЬ СТРАФФОРДА

На пути к Тауэр-хиллу, где был воздвигнут эшафот, Страффорд остановился под окнами Лода, своего давнего близкого друга, и попросил епископа помолиться за него в приближающиеся ужасные минуты. Престарелый прелат залился слезами; дрожащим голосом он нежно благословил уходящего навсегда друга и упал без чувств^318. Страффорд — а он и здесь был выше судьбы — шел спокойно, с радостным выражением лица, являя всем своим видом даже больше гордости и достоинства, чем прежде. Он был лишен обычного утешения тех, кто падает под ударами злобы и несправедливости: его не поддерживали ни собственная слава, ни сострадание и любовь окружающих. И однако его дух, бодрый и бесстрашный, нашел силы в себе самом и. посреди ужасов смерти и ликующих возгласов неразумных врагов, сумел сохранить несокрушимую твердость. Последние слова Страффорда были исполнены мужества и благородного величия: «Задуманная вами государственная реформа началась пролитием невинной крови — боюсь, это дурное для нее предзнаменованием. Попрощавшись в последний раз с братом и друзьями, послав свое благословение тем родственникам, которых в ту минуту не было с ним, он сказал: «Теперь мой конец близок! Один удар топора сделает мою жену вдовой, милых детей — сиротами, лишит моих бедных слуг доброго господина, разлучит меня с любящими братом и друзьями. Но да будет Господь с вами и со всеми ими!» Перед самой казнью, уже приготовившись снять одежду, Страффорд произнес: «Благодарю Бога за то, что не боюсь смерти и не чувствую страха, И сейчас я опускаю свою голову на плаху так же бодро и спокойно, как делал это всякий день, отходя ко сну!» Одним ударом топора палач положил конец его жизни^319.

Так, в возрасте сорока восьми лет, умер граф Страффорд, один из самых выдающихся мужей, когда-либо являвшихся в истории Англии. И хотя англичане громко требовали его смерти, видя в ней акт правосудия и расплату за многочисленные посягательства на конституцию, можно с уверенностью утверждать, что приговор, жертвой которого он пал, был более страшным преступлением, чем самое громадное из тех, за которые с таким безжалостным усердием преследовали Страффорда его заклятые враги. Обезумевший от ярости народ грубо ошибся, обратив свой гнев против Страффорда. Все крайние обстоятельства или, лучше сказать, все затруднения, побудившие короля прибегнуть к насильственным мерам для сбора налогов, явились следствием политики, предшествовавшей возвышению Страффорда, и если они стали результатом дурного управления, то, во всяком случае, никакой вины самого Страффорда в этом не было. Даже те незаконные средства, которые и вызвали шумные крики о ниспровержении конституции, шли в ход, насколько можно судить, помимо его советов и без его поддержки, И какие бы советы ни давал Страффорд тайно и частным образом^320, в присутствии короля, публично и много раз, он упорно проповедовал следующий спасительный принцип: если какая-либо неизбежная необходимость все же заставляет монарха нарушить закон, то к подобному произволу нужно обращаться с величайшей сдержанностью и осторожностью, а затем как можно скорее возместить ущерб, который могли причинить конституции эти опасные прецеденты^321.

Первый парламент Реставрации(310) отменил осудивший Страффорда билль, и даже сам Долгий парламент, как будто чувствуя всю несправедливость этого процесса, уже через несколько дней после казни графа смягчил самые суровые последствия, которые имел этот приговор для его детей.

Тщетными были надежды Карла на то, что в ответ на столь многочисленные доказательства его безграничной уступчивости парламент, наконец, проявит известную снисходительность и всерьез войдет в его положение, чего так упорно добивался король, всячески обхаживая парламент, жертвуя собственной властью и жизнью своего друга. Все его уступки были отравлены подозрениями в двоедушии, а предполагаемый замысел натравить армию на парламент послужил для многих их подтверждением. Когда все вокруг, казалось, предали короля или интриговали против него, для Карла было вполне естественно искать какой-то помощи — к этому, вероятно, и сводился план относительно армии, так и оставшийся в зародыше. Однако вожди народной партии по-прежнему твердили о существовании ужасного заговора с целью вызвать армию в Лондон немедленно; заговора, к которому король, судя по свидетельствам Перси, был непричастен и который близость шотландских войск делала совершенно неисполнимым^322. Но с помощью этих подозрений в стране поддерживался прежний дух злобы и непримиримости, и общины, нисколько не удовлетворив короля в вопросе о его доходах, с величайшей энергией возобновили нападения на его ставшую теперь беззащитной прерогативу^323.

ВЫСОКАЯ КОМИССИЯ И ЗВЕЗДНАЯ ПАЛАТА УПРАЗДНЕНЫ

Господствующими страстями этого парламента были пылкое стремление к свободе и ненависть к государственной церкви, и ничто не могло казаться более несовместимым с ними, чем существование суда Высокой комиссии, призванного защищать официальное церковное устройство и действовавшего совершенно произвольным образом. Звездная палата также представляла собой орган с огромными дискреционными полномочиями, причем не существовало никаких точных правил или границ относительно подпадавших под его юрисдикцию дел или выносимых им приговоров. Парламент единодушно принял билль, упраздняющий эти суды, а вместе с ними — самые важные и опасные статьи королевской прерогативы Тот же билль определил сферу компетенции Тайного совета и ограничил его власть^324 Прежде чем изъявить свое согласие, Карл некоторое время колебался, но, обнаружив, что он зашел слишком далеко, чтобы отступать, и что в случае разрыва с парламентом он останется без средств, в конце концов утвердил этот превосходный билль Желая, однако, показать парламенту, что он отлично осознает важность своей уступки, король заявил, что данный статут вносит существенные изменения в основные законы государства, как гражданские, так и церковные, принятые его предшественниками на английском троне^325.

Упразднение Звездной палаты косвенным образом лишало короля возможности принуждать народ к повиновению через прокламации, и когда этот важный пункт монаршей прерогативы и грозный символ деспотической власти, несовместимый с ограниченной монархией, был наконец уничтожен, система правления стала более стройной и единообразной. Прежде лишь Звездная палата карала за нарушение королевских указов, но поскольку теперь в стране остался только один Верховный суд — тот, который заседал в Вестминстере и занимался единственно лишь делами общего и статутного права, то король мог и далее издавать свои прокламации, однако никто уже не обязан был им повиноваться. Следует все же признать, что парламент в данном случае пошел на весьма смелый и рискованный шаг. В ту эпоху нигде в мире не было правления (и, вероятно, ничего подобного нельзя найти ни в каких летописях истории), которое существовало бы без примеси деспотической, произвольной власти, переданной какому-то должностному лицу, и можно было заранее и не без разумных причин усомниться в том, способно ли человеческое общество достичь когда-либо такой степени совершенства, чтобы для его сохранения уже не требовалось никаких иных сдержек, кроме всеобщих норм законности и справедливости. Парламент, однако, верно рассудил, что король — это слишком выдающийся по своему положению магистрат, чтобы вверять ему дискреционные полномочия, которые он мог бы легко использовать для уничтожения свободы. События же, вплоть до нашего времени, доказывают, что хотя строжайшее следование закону и влечет за собой чувствительные неудобства, однако соответствующие преимущества перевешивают их, и потому англичане должны благодарить своих предков, которые после долгой борьбы установили этот благородный, хотя и рискованный принцип.

По просьбе парламента Карл пожаловал всем судьям патенты не на «срок, угодный королю», но «пока они будут себя хорошо вести»325, — обстоятельство, чрезвычайно важное для обеспечения их независимости и исключавшее произвольное вмешательство властей в обычное судопроизводство.

Было решено, что полномочия Маршальского суда, занимавшегося делами об оскорблениях, в недостаточной степени определены законом, по этой причине он также был упразднен^327. Подобная же судьба и на том же основании постигла и суды оловянных рудников, разбиравшие дела горнорабочих. Те же принципы привели к уничтожению Северного совета и Совета Уэльса. Полномочия «смотрителей рынка», которые осуществляли общий надзор над правильностью мер и весов по всему королевству, перешли к мэрам, шерифам и обычным должностным лицам.

В целом же, если мы бросим общий взгляд на деятельность этого знаменитого парламента в начальный период его заседаний, то увидим, что, исключая осуждение Страффорда, ставшее следствием жестокой и вопиющей несправедливости, его заслуги в прочих отношениях настолько превосходят его ошибки, что дают ему полное право на похвалу со стороны всех друзей свободы. Он не только покончил со старыми злоупотреблениями и удовлетворил прежние жалобы, но и принял законодательные меры для того, чтобы поводы для подобного недовольства не возникали в будущем, Если же средства, благодаря коим эти успехи были достигнуты, часто попахивают хитростью, а иногда — насилием, то следует учесть, что революцию в образе правления невозможно произвести одними лишь речами и разумными доводами и что после того как дух раздора уже возник, люди бывают бессильны совладать как с собственными, так и с чужими страстями настолько, чтобы гарантировать себя от любых крайностей к безрассудств.

ПОЕЗДКА КОРОЛЯ В ШОТЛАНДИЮ. 8 АВГУСТА

Между тем в работе парламента наступил перерыв. Ранее король обещал своим шотландским подданным посетить их этим летом, чтобы привести в порядок управление страной, и хотя английский парламент весьма настойчиво добивался от короля отказа от этого путешествия, ему удалось лишь несколько его отсрочить. А так как по пути король должен был проследовать через расположение обеих армий, то общины, питавшие на сей счет величайшие подозрения, делали теперь все, чтобы ускорить роспуск войск, как прежде всячески стремились его затянуть. Задолженность' шотландцам была уплачена полностью, англичанам — частично. Шотландцы вернулись домой, английскую же армию рассредоточили по разным графствам, а затем распустили.

После этого (9 сентября) в работе парламента был объявлен перерыв до 20 октября и — неслыханная прежде вещь — на время каникул назначен был комитет обеих палат, облеченный обширными полномочиями^328.

Председателем в комитете нижней палаты стал Пим. Еще до объявления вакаций парламент и даже сами по себе общины делали новые попытки присвоить права верховной исполнительной власти и публиковать вместо законов собственные, как они их называли, «ордонансы». Вновь избранный комитет, со своей стороны, готов был последовать их примеру.

Небольшому комитету обеих палат было поручено сопровождать короля в Шотландию — с тем чтобы, как утверждалось, следить за исполнением условий мира, а в действительности для того, чтобы шпионить за королем и, принизив авторитет власти Его Величества, еще шире распространить мысль о верховенстве парламента. Членами его стали граф Бедфорд, лорд Говард, сэр Филипп Степлтон, сэр Уильям Эрмин(312), Финнз и Гемпден^329.

Перед отъездом Карла были сделаны попытки добиться назначения регента с правом утверждать законы, не обращаясь к королю, — так мало уважали теперь власть монарха и конституцию королевства.

Среди множества разнообразных событий, происходивших в тот период, мы чуть было не забыли о браке принцессы Марии с Вильгельмом, принцем Оранским. Прежде чем заключить этот союз, король уведомил о своих намерениях парламент, который встретил его план с одобрением^330. Так завязались родственные связи английской правящей династии с фамилией Оранских, связи, которые в дальнейшем повлекли за собой чрезвычайно важные последствия как для Англии, так и для дома Стюартов.

Глава XI

Умиротворение в Шотландии. — Заговор в Ирландии. — Католическое восстание и резня протестантов. — Возобновление заседаний английского парламента. — Великая ремонстрация. — Аргументы сторон. — Нижняя палата обвиняет епископов. — Обвинение пяти членов парламента королем. — Беспорядки. — Король покидает Лондон. — Король прибывает в Йорк. — Приготовления к гражданской войне.

Шотландцы, которые начали эту роковую смуту, полагали теперь, что столь рискованное предприятие им удалось завершить к великой своей выгоде и славе. В самом деле, английский парламент не только ассигновал значительную сумму на оплату удобных квартир для их армии в течение года, но и преподнес им 300 000 фунтов в благодарность за братскую помощь^1. В статьях же мирного договора было объявлено, что шотландцы всегда оставались добрыми подданными короля, а их походы в Англию получили официальное одобрение как предприятия, задуманные и совершенные ради пользы и славы Его Величества, Чтобы еще сильнее подчеркнуть торжество над своим государем, шотландский парламент постановил, что условия мира, столь позорные для монарха, должны быть оглашены во всех церквах в день благодарственного молебна, назначенный для всеобщего примирения^2. Король, кроме того, соглашался удовлетворить все их требования касательно ограничений прерогативы, наконец, — и этот успех они ставили выше всех прочих, — шотландцы, казалось, были близки к тому, чтобы навязать пресвитерианское церковное устройство Англии и Ирландии, воспользовавшись семенами посеянных ими ранее религиозных принципов. Никогда так не ликовали утонченные Афины, распространяя науки и свободные искусства в диком и необразованном мире, никогда так не радовался великодушный Рим, утверждая закон и порядок победоносным своим оружием, как торжествовали ныне шотландцы, видя, что им удалось заразить соседние народы своим варварским пылом и богословским рвением.

УМИРОТВОРЕНИЕ В ШОТЛАНДИИ

Карл, лишенный в Англии значительной части прежних своих полномочий и опасавшийся новых посягательств, прибыл в Шотландию (14 августа) с намерением почти совершенно отречься от той малой доли власти, которая еще оставалась у него там, и, если это будет возможно, полностью удовлетворить требования своих беспокойных шотландских подданных.

С давних пор частью шотландского парламента были лорды статей. Назначались они следующим образом. Светские лорды избирали 8 епископов, епископы — 8 светских лордов, эти 16 лиц назначали 8 комиссаров графств и 8 членов парламента от городов, и без согласия этих 32 человек, именовавшихся лордами статей, ни одно предложение не могло быть внесено в парламент. Епископы были всецело преданы двору, а потому ясно, что все законы статей неизбежным образом зависели от сделанных королем назначений, и государь, помимо права вето, которым он мог воспользоваться после прохождения биллей через парламент, имел косвенную возможность употребить его еще до их обсуждения — прерогатива еще более важная. Теперь же, когда скамья епископов была уничтожена, парламент воспользовался удобным случаем и совершенно упразднил лордов статей, и лишь после того как он добился этого важного успеха, шотландская нация, строго говоря, и получила действительную свободу^3.

Замечательно, однако, что, несмотря на это учреждение, не имевшее какого-либо соответствия в Англии, королевская власть в Шотландии всегда считалась гораздо более слабой. В качестве одной из выгод, которые следует ожидать от унии двух королевств, Бэкон представляет то обстоятельство, что чрезмерная прерогатива английского короля будет уменьшена по примеру Шотландии, тогда как слишком узкая прерогатива шотландского короля увеличится в подражание английским порядкам. Англичане в ту эпоху были народом цивилизованным и законопослушным; для шотландцев же не имело особой важности, как создаются в их стране законы или кем они утверждаются, поскольку буйная шотландская знать имела слишком много возможностей воспрепятствовать регулярному их исполнению.

Пэры и общины составляли единственную палату в шотландском парламенте, а так как Яков, а вслед за ним и Карл имели обыкновение жаловать английским дворянам шотландские титулы, то приходилось опасаться, что благодаря голосам иностранцев, не имевших собственности в Шотландии и чуждых ее интересам, король со временем сможет влиять на все решения парламента. А значит, закон, по которому лишь те, кто получал в этом королевстве 10 000 марок (более 500 фунтов) ежегодной ренты, могли становиться шотландскими пэрами, заслуживал всяческого одобрения^4.

Приняли также закон о трехгодичных парламентах, причем было решено, что каждый действующий парламент последним своим актом должен определить место и время созыва следующего^5.

Короля лишили прежнего права издавать прокламации, которым следовало повиноваться под страхом кары за государственную измену, — прерогативы, облекавшей его неограниченной законодательной властью во всех, даже самых важных делах^6.

Все это были меры похвальные. Но самым страшным ударом, в каком-то смысле свергавшим короля с престола, стал закон о том, что отныне ни один член Тайного совета, ни один государственный чиновник, ни один судья, в чьих руках в отсутствие короля и находилось управление страной, не может быть назначен помимо рекомендации и одобрения парламента. Карл согласился даже отрешить от должности четверых преданных ему судей; их места заняли другие лица, более угодные господствующей партии. Кроме того, несколько ковенантеров стали членами Тайного совета, а все государственные министры, советники и судьи должны были теперь по закону занимать свои должности пожизненно, или «пока будут себя хорошо вести»7.

Находясь в Шотландии, король подчинялся правилам тамошней государственной церкви, с величайшей серьезностью слушая долгие молитвы и бесконечные проповеди, коими так щедро угощали его пресвитериане. Гендерсону, Гиллеспи(313) и другим влиятельным проповедникам он пожаловал пенсии и высокие должности, используя любые средства для того, чтобы привлечь на свою сторону или хотя бы смягчить злейших своих врагов. Граф Аргайл стал маркизом, лорд Лоудон — графом, Лесли был удостоен титула графа Ливена^8. Интересами же своих друзей он вынужден был на время пренебречь, отчего некоторые из них возмутились, тогда как враги, отнюдь не примирившиеся с ним, все его милости объясняли хитростью и необходимостью.

Аргайл и Гамильтон, охваченные действительным или притворным страхом того, что граф Кроуфорд и другие лица задумали их убить, внезапно оставили парламент и бежали в свои поместья, однако через несколько дней, получив приглашения и заверения в безопасности, возвратились в Эдинбург. Этот их поступок, не имевший видимых причин, целей, смысла и последствий, стали называть инцидентом. Но хотя этот инцидент ни к чему не привел в самой Шотландии, в Англии, чего никто не ожидал, он повлек за собой весьма важные последствия. Английский парламент, который возобновил тогда свои заседания (20 октября), желая пробудить сочувствие народа, внушив ему страх, тотчас же поднял тревогу — как будто «злонамеренные особы» (так называли партию короля) уже составили заговор с целью истребить членов парламента и всех благочестивых людей в обоих королевствах. Парламент обратился к Эссексу, которого король оставил командующим в южных графствах Англии, и тот дал ему особую охрану^9.

Но в то самое время, когда король успокаивал смуту в Шотландии и уже готовился возвратиться в Англию, чтобы и в этой стране заняться тем же благим делом, он получил известия о вспыхнувшем в Ирландии опасном восстании, которое сопровождалось невероятными ужасами, кровопролитиями и разрушениями. Недовольство, вражда, партийные распри и гражданские междоусобицы всюду преследовали этого несчастного государя, и вот теперь, под действием различных и даже совершенно не связанных между собой причин, пламя вспыхнуло мгновенно, охватив его огненным кольцом со всех сторон.

Великий замысел Якова в управлении Ирландией, осуществлявшийся впоследствии и Карлом, состоял в том, чтобы миролюбием и справедливостью внушить этому беспокойному народу уважение к законам и, распространив в его среде искусства и ремесла, излечить от лени и варварства, под властью которых ирландцы находились с незапамятных времен. Ради этих целей и в то же время для того, чтобы укрепить господство над Ирландией английской короны, туда отправили множество английских и шотландских поселенцев, которые, смешавшись с ирландцами, совершенно изменили облик этой страны. Почти сорок лет мира заставили, казалось, в немалой степени забыть старинную национальную вражду, и хотя обширные земли, конфискованные короной из-за восстания, были переданы новым колонистам, последние более чем справедливо вознаградили туземцев, приучая их к земледелию, строительству, ремеслам и цивилизованному образу жизни^10. Так шли дела в Ирландии, когда ею управляли один за другим Чичестер(314), Грандисон, Фолкленд н прежде всего — Страффорд. При наместничестве последнего эти мирные и благие замыслы, достигшие теперь большей зрелости и поощряемые энергией и усердием графа, осуществились, как можно было подумать, с полным успехом, сообщив этому дикому краю облик европейской страны. Когда же Страффорд пал жертвой народного гнева, настроения, вызванные в Ирландии этим важным событием, невозможно было успокоить мгновенно, н они по-прежнему порождали величайшие перемены в системе управления.

Переселенные в Ирландию британские протестанты, постоянно имея перед глазами все ужасы папизма, естественным образом впали в противоположную крайность, поголовно усвоив самые радикальные воззрения и обычаи пуритан. Монархия и иерархия стали им ненавистны, теперь они с жадностью выискивали и пускали в ход любые средства, позволявшие им ограничить власть короны и обособиться от английского короля. Колонисты, однако, не учитывали, что поскольку сами они едва составляют шестую часть населения Ирландии, а коренные жители тайно их ненавидят, то у них остается один-единственный способ укрепить свое положение — всячески поддерживать королевскую власть и сохранять тесные связи с родиной. Общины, яростно преследуя Страффорда, также проглядели вполне очевидные последствия своих действий: ставя ему в вину как величайшее преступление любой дискреционный акт власти, они лишали всех будущих наместников тех самых полномочий, с помощью которых только и можно было удержать ирландцев в повиновении. А порыв к народному правлению во всех трех королевствах оказался столь мощным, что самые твердые и непреложные правила политики всюду были отброшены в угоду этой господствующей страсти.

Не имея сил сопротивляться, Карл вынужден был уступить ирландскому парламенту точно так же, как шотландскому и английскому; он и здесь обнаружил, что притязания парламента растут сообразно его уступкам. Субсидии, вотированные самим ирландским парламентом, были нм же впоследствии уменьшены вчетверо; полномочия суда Высокой комиссии объявлены злоупотреблением, военное положение отменено, юрисдикция Тайного совета уничтожена, акты и прокламации провозглашены не имеющими силы, любые приказы и установления, исходившие от монаршей власти, подверглись нападкам, и государь в конце концов был лишен всех полномочий своей прерогативы, причем без малейших ссылок на какие-либо незаконные или насильственные действия его администрации.

Постоянная армия в Ирландии насчитывала обычно около 3000 солдат, но Страффорд, желая помочь королю в подавлении шотландских ковенантеров, набрал еще 8000 и присоединил к ним тысячу солдат, взятых из старой армии, — средство, необходимое для того, чтобы приучить новобранцев к порядку и дисциплине. Все рядовые в этом войске были католики, офицеры же, как имевшие, так и не имевшие патент на офицерский чин. были протестанты, и на них Карл мог полагаться вполне. Английским общинам эта новая армия внушала величайший страх, и они не давали королю покоя своими ходатайствами, пока тот не согласился ее распустить; к тому же общины отвергли все предложения об увеличении постоянной армии до 5000 солдат — численность, которую Карл считал необходимой для того, чтобы держать Ирландию в подчинении.

Полагая, что было бы рискованно позволить восьми тысячам человек, привыкших к безделью и умеющих владеть оружием, разбрестись по столь беспокойной и непокорной стране, Карл договорился с испанским послом о том, что они будут перевезены во Фландрию и приняты на службу его господину. Английские общины, страшась якобы того, что эти регулярные части окажутся еще более опасными, когда их приучат к воинской дисциплине в Испанских Нидерландах, выразили недовольство планом короля, и Карл сократил их число до четырех тысяч. Но когда испанцы наняли суда для их перевозки и солдаты уже приготовились к посадке, общины, которые хотели показать свое могущество и были только рады новой возможности унизить и оскорбить короля, строго запретили кому-либо предоставлять суда для этого предприятия. Таким образом, замысел Карла освободить страну от этих беспокойных людей, к несчастью, потерпел крах^11.

Коренные жители Ирландии ясно видели все ошибки англичан и решили ими воспользоваться, Хотя казалось, будто их вражда к этому народу, не имея случая как-то себя проявить, совершенно угасла, это было лишь временное и обманчивое спокойствие^12. Интересы ирландцев, как имущественные, так и религиозные, тайно побуждали их к мятежу. Согласно древним обычаям, ни один член септа не имел права собственности на какой-либо отдельный участок земли, а поскольку определенная территория принадлежала всему септу, то ирландцы в своем невежестве предпочитали эту варварскую общность владения более надежному праву собственности на те мелкие участки, которые выделяли им англичане. Католическая религия в Ирландии пользовалась милостями и льготами, доходившими чуть ли не до полной терпимости, но пока священников не допускали к храмам и церковным доходам и они вынуждены были жить в соседстве с нечестивыми еретиками, эти люди, полные недовольства сами, всячески стремились воспрепятствовать искреннему примирению между английским и ирландским народами.

ЗАГОВОР В ИРЛАНДИИ

Жил тогда в Ирландии дворянин по имени Роджер Мор, человек небогатый, но происходивший из старинного рода и весьма знаменитый среди соотечественников доблестью и умом. Он первый составил план изгнания англичан и восстановления независимости своей страны.13 Мор тайно посещал вождей ирландских кланов, пытаясь оживить любые ростки скрытого недовольства; он поддерживал тесную связь с лордом Магиром и сэром Фелимом О’Нилом, самыми могущественными из старой ирландской знати(313). В письмах, беседах и через своих эмиссаров он всячески убеждал соотечественников в необходимости восстания. Он указывал им на то, что из-за мятежа шотландцев и распрей англичан власть короля в Британии пала так низко, что он уже не сможет сколько-нибудь решительно и энергично защищать английское господство над Ирландией; что католики в ирландской палате общин при содействии протестантов сильно ограничили королевскую прерогативу и полномочия наместника, а потому любой заговор или план можно теперь с легкостью довести до желанной цели; что шотландцы, весьма успешно покончив с зависимостью от английской короны и взяв управление государством в свои руки, подали пример ирландцам, имеющим гораздо больше причин жаловаться на притеснения; что английские поселенцы, которые изгнали ирландцев с их земель, лишили древних прав и жестоко преследуют их религию, представляют собой по сравнению с туземцами лишь жалкую горстку пришельцев; что они, будучи окружены многочисленными врагами, живут тем не менее в совершенной беспечности, полагаясь на защиту со стороны небольшой армии, которая сама рассредоточена мелкими отрядами по всей стране; что крупный корпус регулярных войск, набранных и обученных правительством, был распушен, и теперь эти люди готовы на любые дерзкие предприятия, что хотя до сих пор, благодаря мягкости и умеренности их снисходительного государя, католики могли довольно свободно исповедовать свою религию, отныне им следует ожидать, что управление Ирландией будет осуществляться по иным правилам и принципам; и что как только пуританский парламент, подчинивший наконец собственного государя, укрепит свою власть, он непременно распространит свои честолюбивые замыслы на Ирландию и подвергнет ирландских католиков тем же свирепым гонениям, от которых страждут ныне их единоверцы в Англии; что восстание ирландцев, единственная цель которого — защитить исконную свободу от посягательств чужеземных захватчиков, никто и никогда не назовет бунтом, тем более во время нынешней смуты, когда их государь превратился до некоторой степени в пленника, и повиноваться следует не ему, но тем, кто вероломно узурпировал его законную власть^14.

С помощью этих доводов Мор вовлек в заговор всех ирландских вождей и вельмож. Старые английские поселенцы, или англичане Пэйла(316), как их обычно называли, все до одного были католиками, и заговорщики надеялись, что впоследствии они присоединятся к партии, стремившейся восстановить их веру в прежнем блеске и величии. Согласно общему замыслу, сэр Фелим О’Нил и другие заговорщики должны были одновременно поднять восстание во всех ирландских провинциях, а лорд Магир н Роджер Мор — в тот же день внезапным ударом захватить Дублинский замок. Чтобы затруднить переброску войск из Англии, мятеж назначили на конец осени. Сами же ирландцы, полагаясь на обещания кардинала Ришелье, рассчитывали получить оружие и подкрепления из Франции. Многие ирландские офицеры, служившие в испанской армии, обязались присоединиться к своим братьям-католикам, как только те начнут восстание. Каждый день поступавшие из Англии известия о той бешеной ярости, которую выказывали общины ко всем без исключения папистам, усиливали страхи ирландского народа; это обстоятельство подталкивало заговорщиков к скорейшему осуществлению их ужасного плана и в то же время внушало нм полную уверенность в сочувствии и содействии всех соотечественников^15.

Весь ирландский народ обнаруживал такую склонность к мятежу, что участники заговора не сочли нужным доверять свою тайну многим (к тому же это было бы опасно); таким образом, назначенный день приближался, а правительство ни о чем не знало. Правда, король получал от послов известия о том, что за границей среди ирландцев заметно некое брожение, но хотя он дал об этом знать английским властям в Ирландии, его предупреждением совершенно пренебрегли^16. Ходили также смутные слухи о каком-то близком заговоре, однако и на них не обратили внимания. Граф Лестер(317), которого король назначил ирландским наместником, еще не выехал из Лондона. Двое судей, сэр Уильям Парсонс и сэр Джон Борлес, не отличались большими способностями и, как это всегда происходит во время смут и беспорядков, назначением своим обязаны были не чему иному, как преданности той партии, которая заправляла теперь всеми делами в государстве. Неведение и неопытность делали их совершенно беспечными, и эти люди, находясь на краю гибели, спали блаженно-безмятежным сном.

Их заставили проснуться накануне того самого дня, на который было назначено начало восстания. Б Дублинском замке, господствовавшем над столицей, находилось оружие для десятитысячной армии и тридцать пять пушек с соответствующим количеством боеприпасов, но охраняли этот важный пункт, причем без всякой бдительности, лишь пятьдесят солдат, Мор и Магир уже проникли в город с многочисленным отрядом своих сторонников, к ночи ждали новых подкреплений, а на следующее утро заговорщики должны были совершить то, что они считали самой легкой частью своего предприятия, — внезапный захват замка. О’Конноли, ирландец, но протестант, открыл план заговора Парсону^17. Судьи и члены совета немедленно укрылись в замке и велели удвоить караулы. Тревога проникла в город, протестанты стали готовиться к обороне. Мор бежал, Магир был взят, а Магон, один из схваченных заговорщиков, первый открыл судьям план всеобщего восстания, усилив таким образом страхи, уже распространившиеся по всему Дублину^18.

ИРЛАНДСКОЕ ВОССТАНИЕ И РЕЗНЯ ПРОТЕСТАНТОВ

Но хотя показания О'Конноли и спасли от внезапного захвата Дублинский замок, вырванные у Магира признания уже не могли предотвратить задуманный мятеж. О’Нил и его сообщники уже взялись за оружие в Ольстере. Ирландцам, жившим вперемежку с англичанами, нужен был лишь намек вождей и священников, чтобы начать борьбу против народа, который они ненавидели из-за его религии и которому завидовали из-за его богатства и благосостояния^19. Вначале были захвачены дома, скот и имущество беспечных англичан. Те, кто уже слыхал о беспорядках в своей округе, вместо того чтобы поскорее бросить жилища и соединиться с соседями для совместной обороны, остались дома, надеясь защитить свою собственность, и таким образом поодиночке попали в руки своих врагов^20. Когда же алчность была удовлетворена вполне, в действие вступила жестокость, по своему варварству превзошедшая все, о чем мог знать или слышать какой-либо народ. Началась поголовная резня англичан, теперь уже совершенно беззащитных и покорно предававших себя в руки бесчеловечных врагов. Не щадили ни пол, ни возраст, ни высокое положение. Жена, оплакивая зверски замученного супруга, обнимала своих беззащитных детей — их убивали вместе, пронзив одним мечом^21. Молодых и старых, здоровых и немощных постигала общая судьба, и все они погибали общей смертью. Тщетно спасались они от первого нападения: бушевавшая всюду ярость встречала свои несчастные жертвы на каждом шагу. Напрасно прибегали они к родственникам, товарищам, друзьям: все человеческие связи были разорваны, и та самая рука, которую молили о помощи и от которой ждали защиты, наносила смертельный удар. Пораженных ужасом, не оказывавших сопротивления и ничем не заслуживших такой судьбы англичан, еще недавно совершенно беспечных и вполне уверенных в своей безопасности, теперь зверски умерщвляли их ближайшие соседи, с которыми они так долго жили в дружбе и согласии^22.

Но мгновенная смерть была еще самой легкой из кар, коим подвергались несчастные мятежники: все пытки, которые только могла измыслить самая дикая жестокость, все медленные телесные муки, все душевные страдания, весь ужас отчаяния — ничто не могло насытить беспричинное зверство и бессмысленную месть ирландцев. Входить здесь в подробности значило бы возмутить естественное человеколюбие даже у самых грубых и бесчувственных людей. Столь гнусные злодеяния — хотя их подтверждают бесспорные свидетельства — кажутся нам почти невероятными. Людская испорченность и даже извращенное религиозное чувство доходят до подобной свирепости лишь тогда, когда врожденное человеческому сердцу сострадание уничтожается заразительным действием примера: именно он делает обезумевших людей совершенно невосприимчивыми к обычным побуждениям, определяющим их поступки.

Даже слабый пол, по природе столь чувствительный к собственным страданиям и столь жалостливый к чужим, не уступал здесь в жестокости своим более крепким сообщникам^23. Даже дети, наученные примером и подстрекаемые родителями, слабыми своими ручонками пытались наносить удары по мертвым телам несчастных детей английских протестантов^24. Самая алчность ирландцев была бессильна сдержать их жестокость. Бешенство их доходило до того, что они в своем исступлении принимались резать захваченный у англичан скот, ставший теперь их собственностью, — потому что у животных были английские имена; либо, нанеся им жестокие раны, прогоняли в леса и пустоши^25.

Величественные здания и удобные жилища колонистов, как будто укорявшие туземцев в лени и невежестве, были преданы огню или сровнены с землей. Там же, где несчастные хозяева, запершиеся в своих домах и готовившиеся к обороне, гибли в пламени вместе с женами и детьми, их свирепые враги торжествовали вдвойне^26.

Если же англичане собирались где-нибудь в значительном числе и, движимые мужеством отчаяния, решались усладить свою смерть местью убийцам, ирландцы обезоруживали их переговорами и обещаниями безопасности, подтверждая их самыми торжественными клятвами. Но как только они сдавались, мятежники, столь же вероломные, сколь жестокие, обрекали англичан судьбе их несчастных соотечественников^27.

Другие, еще более изощренные в своей бесчеловечности, искушали пленников естественной любовью к жизни, предлагая им обагрить свои руки кровью друзей, братьев, отцов, и, превратив их таким образом в соучастников преступления, предавали их смерти, которой те надеялись избежать, заслужив ее^28.

Среди их зверств всюду гремело священное имя РЕЛИГИИ — не для того, чтобы остановить убийц, но чтобы усилить их удары и ожесточить сердца, сделав их недоступными для любых движений сострадания, свойственного человеку от природы или воспитанного жизнью в обществе. Англичан — как еретиков, мерзких перед Господом и ненавистных для всех праведников, — священники обрекали в жертву дикой бойне, и все, что могло избавить мир от этих открытых врагов католической веры и благочестия, провозглашалось в высшей степени похвальным деянием^29. Этот грубый народ, по характеру своему весьма склонный к жестокости, еще сильнее возбуждали религиозные наставления и национальные предрассудки, отравленные той дикой и совершенно неизлечимой злобой, которую внушает неистовое суеверие. И в те мгновения, когда смерть прекращала страдания очередной жертвы, убийцы-святоши все еще вопили в лицо умирающему, что эти муки — только начало других, адских мук, которым уже не будет конца^30.

Подобными неистовствами сэр Филим О’Нил и ольстерские ирландцы ознаменовали свой мятеж — событие, незабвенное в летописях рода человеческого и достойное вечно служить предметом величайшего-омерзения. Рассказы об этих диких бесчинствах потрясли благородную душу Мора. Он спешно прибыл в лагерь О’Нила, но быстро понял, что его авторитет, которого оказалось достаточно, чтобы побудить ирландцев к мятежу, слишком слаб, чтобы обуздать их бесчеловечную жестокость. Вскоре он оставил дело, оскверненное столькими преступлениями, и удалился во Фландрию. Благодаря знатности рода и, вероятно, вследствие своей необузданной жестокости неограниченное влияние на мятежников в северной Ирландии приобрел сэр Фелим, хотя ни мужеством, ни способностями он не отличался^31. Незащищенные поселения англичан в Ольстере были полностью уничтожены; к шотландцам же поначалу относились лучше. Чтобы склонить их к пассивному нейтралитету, ирландцы проводили подчеркнутое различие между британскими нациями и, ссылаясь на дружбу и родство с шотландцами, не распространяли на них дикую ярость своих избиений. Многие из них сумели бежать из страны, другие укрылись в безопасных местах и стали готовиться к обороне, и таким образом шотландцам, по крайней мере большинству из них, удалось спасти свою жизнь^32.

Из Ольстера пламя восстания мгновенно распространилось по трем другим провинциям Ирландии. Убийства и избиения всюду были обычным делом, хотя вне Ольстера ирландцы пытались изображать некую сдержанность и человечность. Но сколь варварской и жестокой была ирландская человечность! Они выгоняли англичан из их домов, отбирали у них живописные маноры, разоряли возделанные ими поля; не довольствуясь этим, ирландцы срывали с англичан последнюю одежду, обрекая их, нагих и беспомощных, в жертву всем суровостям времени года^33. Самые небеса, как будто вступив в заговор против этого несчастного народа, вооружились холодом и бурями, необычными для тамошнего климата, чтобы довершить то, что не успел сделать безжалостный меч^34. Все дороги были полны толпами полуголых англичан, которые спешили в Дублин и другие города, еще остававшиеся в руках их соотечественников. Нежный возраст и слабый пол не могли долго выдержать невероятные муки холода и голода. Здесь муж, навсегда прощаясь с гибнущим семейством, завидовал его судьбе, которую вскоре ожидал разделить сам; там сын, долго поддерживавший престарелого родителя, с неохотой повиновался его последней воле и, покидая отца в величайшем несчастье, предавался надеждам отомстить за эту смерть, которую все его усилия не могли предотвратить или отсрочить. Страшные размеры бедствия лишали страдальцев всякого утешения при виде товарищей по несчастью. С беззвучными слезами или жалобными стонами спешили они пройти через враждебные земли, и в каждом ирландском сердце, которое не было ожесточено природным варварством, встречали еще более непримиримую ярость ложного религиозного чувства и извращенной набожности^35.

Спасение Дублина позволило сохранить жизнь остаткам английских поселенцев в Ирландии. В боязливо отворенные городские ворота впустили умоляющих беглецов, и те явили зрелище такого страдания, которое прежде никогда не открывалось человеческим взорам^36. Жалость овладела сердцами изумленных дублинцев, но в то же время, когда задумывались они о бесчисленных врагах, окружавших их со всех сторон, вне и внутри городских стен, и вспоминали о недостаточности собственных сил, их охватывал страх перед подобными же бедствиями. Самые крепкие из несчастных беглецов, числом три тысячи человек, были записаны в три дублинских полка, прочих разместили в домах обывателей, всячески заботясь о том, чтобы теплом и пищей укрепить их изнуренные окоченевшие тела. Болезни неведомой природы и неизвестные по имени, вызванные этими бесчисленными бедствиями, поразили многих из них, быстро сократив их дни; другие беглецы, получив теперь возможность задуматься о своих страшных утратах — погибших друзьях и потерянном состоянии, — проклинали собственную жизнь, которую удалось им спасти. Предавшись отчаянию, отказываясь от всякой помощи, эти люди медленно умирали, и единственным утешением для них было то, что соотечественники могли воздать им последние почести, в которых бесчеловечные ирландские варвары отказывали их замученным товарищам^37.

По некоторым оценкам, от всех этих жестокостей погибло сто пятьдесят или двести тысяч человек, по самым осторожным и, вероятно, наиболее достоверным подсчетам, жертв было около сорока тысяч, впрочем, и это последнее число, как это обыкновенно бывает в подобных случаях, может оказаться несколько завышенным.

Всем отрядам английской армии, которые не были окружены мятежниками, судьи приказали явиться в Дублин, собрав таким образом корпус в пятнадцать тысяч опытных солдат. Вскоре они призвали на службу и вооружили из дублинских арсеналов еще четыре тысячи новобранцев. Шестьсот человек судьи отправили на выручку осажденной ирландцами крепости Дрогеда, Но этот отряд, внезапно атакованный неприятелем, I был охвачен паникой и почти весь перебит; оружие — а в нем ирландцы нуждались более всего — попало в руки мятежников^38. Судьи, желавшие еще сильнее разжечь мятеж, чтобы в будущем как следует поживиться на конфискациях имущества его участников, заботились отныне лишь о собственной безопасности и о защите столицы. Правда, граф Ормонд(318), командовавший армией в Дублине, пытался протестовать против этой робкой, чтобы не сказать низкой и своекорыстной, тактики, но ему пришлось подчиниться установленным властям.

Англичане Пэйла, поначалу, вероятно, не посвященные в тайну ирландского заговора, делали вид, будто они осуждают восстание и ту омерзительную жестокость, которой оно сопровождалось^39. Своими торжественными заявлениями и декларациями они побудили дублинских судей снабдить их оружием, которое обещали использовать для защиты законной власти^40. Вскоре, однако, стало ясно, что интересы религии значат для них больше, чем чувство долга и забота о древней родине. Они сделали своим предводителем лорда Горманстона(319) и, присоединившись к ирландцам, ничуть не уступали им в жестокости по отношению к английским протестантам. Множество мелких отрядов мятежников рассеялось по всему королевству, главная же их армия, насчитывавшая до двадцати тысяч человек, угрожала скорой осадой Дублину^41.

Как английские, так и ирландские мятежники прибегли к обману, с помощью которого им удалось одурачить многих легковерных соотечественников: они утверждали, будто начали свое восстание по поручению короля и королевы (в особенности последней), и заявляли, что взялись за оружие для защиты монаршей прерогативы, подвергшейся ныне посягательствам со стороны пуританского парламента^42. Сэр Фелим О'Нил, обнаружив в доме убитого им лорда Колфилда королевскую грамоту, отделил печать и приложил ее к фальшивому полномочию, которое сам же и изготовил^43.

Известие о восстании король получил от гонца, посланного из северной Ирландии. Он тотчас же уведомил обо всем шотландский парламент. Карл ожидал, что необычайное усердие, выказанное шотландцами к делу протестантской религии, немедленно заставит их устремиться на ее защиту туда, где она подвергалась столь жестокому нападению; он надеялся, что их отвращение к папизму — религии, явившей себя ныне в самом отвратительном облике, — подкрепит все его призывы; он хорошо помнил, с какой готовностью шотландцы дважды хватались за оружие и собирали армию, чтобы оказать сопротивление своему государю; он понимал. насколько легче будет им теперь собрать войска, совсем недавно распущенные и приученные долгой службой к воинской дисциплине. Король льстил себя надеждой, что крики ужаса их несчастных братьев в Ирландии с необыкновенной силой подействуют на шотландцев, побудив их выслать туда подкрепления, которые смогут очень скоро прибыть на остров и оказать ирландским протестантам немедленную помощь в крайнем их бедствии. Но, как это обыкновенно и бывает с религиозными сектами, рвение шотландцев, которое уже не поддерживали ни партийные раздоры, ни соображения выгоды, оказалось слишком слабым. Свою страну шотландцы считали теперь самой настоящей республикой и ни во что не ставили власть монарха, совершенно ими упраздненную. Нынешние ирландские бедствия внушали им известные надежды, и свою предполагаемую помощь соседней нации шотландцы вознамерились сделать предметом выгодного торга. Они обратили свои взоры к английскому парламенту, с которым уже давно поддерживали весьма тесные связи и который один был способен тогда выполнить условия возможного соглашения. Отправив небольшой отряд в Ольстер на помощь шотландским поселенцам, они не пожелали сделать пока ничего больше, кроме посылки уполномоченных в Лондон для переговоров с тем органом, к которому перешла теперь в действительности верховная власть в государстве^44.

Король, сознавая полную свою неспособность подавить ирландский мятеж, также оказался вынужден прибегнуть в этой крайности к помощи английского парламента и довериться ему в отношении субсидий. Сообщив парламенту полученные им сведения, Карл заявил, что, по его мнению, ирландское восстание явилось следствием не какой-то дерзкой авантюры, но тщательно подготовленного заговора против английской короны. А потому, продолжил король, мудрому попечению парламента он вверяет теперь руководство военными действиями, которые, коль скоро на карту поставлены столь важные интересы нации и религии, надлежит немедленно начать и решительно вести^45.

ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ЗАСЕДАНИЙ АНГЛИЙСКОГО ПАРЛАМЕНТА

Вновь собравшийся английский парламент в каждом своем постановлении обнаруживал тот же дух, с которым разошелся он на каникулы: расширение и возвеличение собственной власти, ограничение власти короля оставались главной целью большинства его членов. Все замыслы добиться расположения вождей народной партии и привязать их к короне должностями потерпели неудачу — либо из-за неискусности, с которой пытались их осуществить, либо потому, что король был тогда просто неспособен жаловать высокие звания и чины. Дерзкие и честолюбивые патриоты с презрением отвергли предлагавшиеся им по частям сомнительные полномочия, ибо, считали они, теперь им будет совсем нетрудно одним смелым и решительным натиском навсегда захватить в свои руки всю верховную власть. Понимая, что предпринимавшиеся ими до сих пор меры сделали их в высшей степени ненавистными королю, что некоторые из этих действий сами по себе небезупречны, а другие, строго говоря, незаконны, они решили обеспечить собственную безопасность и добиться могущества через расширение власти народа в Англии. Крайняя нужда, до которой был доведен король, величайшее предубеждение против него, овладевшее всей нацией, легкость, с которой делал он самые важные уступки, пример шотландцев, совершенно уничтоживших у себя монархию, — все эти обстоятельства подстрекали общины к новым нападкам на королевскую прерогативу. А страшная опасность, которой, как можно было подумать, совсем недавно подверглась английская конституция, убедила многих в том, что неприкосновенность ее нельзя гарантировать иначе, как полным упразднением посягавшей на нее власти.

Но вожди общин не смогли бы осуществить этот замысел и едва ли даже решились бы приступить к его осуществлению, если бы не страсть к пресвитерианскому церковному устройству, овладевшая тогда всей нацией, и не сопутствовавший ей в ту пору безумный фанатизм. Полная свобода, которую предоставил этим настроениям парламент, ограничив власть государственной церкви, сочувствие и поддержка, оказанные им общинами, распространили их влияние до невероятной степени, и люди всех званий уже успели вдоволь наглотаться этой пьяняще-возбуждающей отравы. Подобный вид религии проникал в любое рассуждение и во всякий разговор, он вмешивался во все дела и занятия, он стремился совершенно истребить любые изысканные развлечения и тонкие удовольствия, он поощрял многие душевные пороки и недостатки, даже телесные болезни и расстройства не были вполне свободны от его влияния, и, как рассказывают нам современники, от всех врачей требовалась немалая осведомленность в духовных предметах, дабы с помощью теологических доводов успокаивать те религиозные страхи, которые без конца преследовали их пациентов. Даже ученость, которая обыкновенно так сильно помогает расширить человеческий ум и смягчить характер, в данном случае скорее лишь усиливала эпидемию всеобщего неистовства. Все еще бедная и несовершенная, тогдашняя образованность снабжала мрачный фанатизм множеством отдельных мнений и аргументов, подводила под него некое подобие связной системы и украшала всевозможными риторическими фигурами — преимущества, коих простой народ, совершенно невежественный и дикий, был тогда, к великому счастью, лишен. Вначале по склонности и из политических выводов, а затем и по необходимости король тесно связал свои интересы с иерархией — по тем же причинам враги его решили одним ударом уничтожить церковь и монархию.

В то самое время, когда общинами владел подобный дух, начался ирландский мятеж — событие, превосходно содействовавшее достижению тех целей, к которым были направлены все меры парламента. Общины всегда разжигали ненависть к папистам, даже вполне безобидным, и постоянно пытались возбудить ужас перед заговорами этой секты, пусть даже совершенно неправдоподобными. Теперь же вспыхнуло настоящее восстание, страшное и неожиданное; восстание, сопровождавшееся самыми отвратительными сценами, о которых знает человеческая история, и то, что являлось виной единственно лишь ирландских католиков, при нынешнем состоянии умов было нетрудно приписать всей секте, которая давно уже служила для англичан предметом крайнего омерзения. Привыкнув во всех своих проклятиях соединять епископскую партию с папистами, народ тотчас же решил, что это восстание — плод их совместных козней. Когда же англичане узнали о том, что все свои насилия ирландские мятежники оправдывают королевским полномочием, фанатизм, всегда легковерный и злобный, без колебаний поверил в это грубое надувательство и взвалил на несчастного государя всю вину за столь варварский и бесчеловечный план^46.

Благодаря бедствиям и денежным затруднениям короля, общины, обладавшие исключительным правом утверждать субсидии, сумели увеличить свое влияние, особенной же удачей для них оказалось то, что ирландское восстание вспыхнуло в столь критический момент, а именно вслед за умиротворением в Шотландии. Король поручил общинам ведение ирландских дел — они тотчас же ухватились за его слова, истолковав их в самом широком смысле. В других случаях общины лишь постепенно присваивали себе исполнительную власть короны, т, е. самую важную и естественную часть полномочий монарха, но в отношении Ирландии они завладели этой властью сразу же, в полном и неограниченном объеме, как если бы получили ее в качестве дара или законной уступки, А король вынужден был смириться с этой узурпацией — как потому, что он не мог ей воспротивиться, так и из опасения навлечь на себя еще более жестокие упреки в том, что он-де потворствует гнусному мятежу.

Коль скоро вожди общин задумали продолжить нововведения в Англии, отсюда с необходимостью следовало, что все их меры в отношении Ирландии должны так или иначе подчиняться этому главному плану, от успеха которого полностью теперь зависели их собственное могущество, безопасность и самая жизнь. Всячески изображая гневное возмущение ирландским бунтом, они предпринимали для его подавления только такие шаги, которые могли в то же время обеспечить им превосходство в ходе той смуты, которая, как они предвидели, должна была вскоре вспыхнуть в самой Англии^47. Крайнее презрение к туземным жителям Ирландии внушало народным вождям мысль, что подавить их восстание можно будет с легкостью в любой момент; кроме того, они не желали из-за слишком быстрого успеха лишиться тех преимуществ, которые давал этот мятеж в задуманных ими посягательствах на королевскую прерогативу. Взяв на себя в полной мере руководство войной, они приобрели расположение и поставили в зависимость всех, кто имел какие-либо связи с Ирландией или хотел принять участие в военных предприятиях; они собирали средства на ирландскую экспедицию, но приберегали эти деньги для иных целей, занимавших их гораздо сильнее; они завладели оружием из королевских арсеналов, но оставили его у себя, с тайным намерением использовать против самого короля; принимая любой закон, необходимый, на их взгляд, для увеличения их собственного могущества, они утверждали, будто он поможет отвоевать Ирландию; если же Карл не соглашался его одобрить, они приписывали этот отказ тем злокозненным советам, которые вызвали папистское восстание и по-прежнему грозят протестантизму полной гибелью во всех владениях короля^48. И хотя солдат в Ирландию долгое время не посылали вовсе, а денег в это королевство, находившееся в крайне бедственном положении, отправляли слишком мало, народ был так сильно привязан к общинам, что никогда не ставил подобное упущение в Бину этим благочестивым фанатикам, чьи грозные постановления не обещали ирландским бунтовщикам ничего, кроме поголовного истребления.

Желая повести атаку на королевскую власть методическим образом, общины сочли нужным составить генеральную ремонстрацию о положении государства, а потому особый комитет, назначенный для этой цели еще на первом заседании парламента и с тех пор нисколько не продвинувшийся в своей работе, получил новое предписание завершить ее как можно скорее.

РЕМОНСТРАЦИЯ

Этот комитет и внес в палату знаменитую ремонстрацию, которая вскоре повлекла за собой чрезвычайно важные последствия. Она не была обычным обращением к королю, но прямо провозглашалась воззванием к народу. Суровость ее содержания вполне соответствовала резкости языка. Ремонстрация состоит из множества откровенно лживых утверждений, перемешанных с некоторыми очевидными истинами, злобные намеки соседствуют в ней с открытой бранью, громкие жалобы на прошлое сопровождаются полными страха и подозрительности предсказаниями будущего. Авторы ремонстрации, стремясь усилить ее эффект безжалостной риторикой, подробно останавливаются на всех неудачных, возмутительных или сомнительных мерах, принятых королем с начала его царствования: в ней упомянуты провалившиеся экспедиции в Кадис и на остров Ре, посылка кораблей во Францию для борьбы с гугенотами, принудительные займы, незаконные заключения в тюрьму за неповиновение незаконным приказам, грубый роспуск четырех парламентов и следовавшие за ними всякий раз периоды деспотического правления, допросы, штрафы и аресты, коим подвергались члены парламента за свои действия в палате, сбор налогов без согласия общин, введение суеверных обрядов в церкви без законной санкции, — в общем, все то, что, справедливо или нет, возмущало нацию в течение пятнадцати лет от вступления Карла на английский престол до созыва настоящего парламента. И хотя со всеми подобными злоупотреблениями было уже покончено и были даже приняты особые законы во избежание их возврата в будущем, вся слава этих Дел приписывалась не королю, но исключительно парламенту, который вырвал у монарха согласие на столь благотворные статуты Самому же королю, утверждали общины, они оказали услуги не менее выдающиеся, чем английскому народу. Они захватили все постоянные доходы короны, сделав их совершенно случайными, и даже временные парламентские субсидии стали выплачивать собственным комиссарам, независимым от монарха, — при этом у общин хватило дерзости заявить, будто они оказали Карлу щедрую помощь в его денежных затруднениях. Даже передачу денег шотландцам на ведение войны против их законного государя нижняя палата, оскорбляя короля еще более наглым и вызывающим образом, представила в своей ремонстрации как верноподданнический акт. А все порицаемые общинами меры, означавшие якобы не более и не менее как полное ниспровержение английской конституции, проистекали, по их словам, из коварного заговора папистской партии, которая всегда имела влияние на короля и упорно стремилась ввести свои суеверия в Англии и Шотландии, а теперь подняла открытое и кровавое восстание в Ирландии^49.

Эта ремонстрация, столь грубая и неприязненная, явилась прямым сигналом к новым нападкам на королевскую прерогативу и ясной декларацией того, что все прежние, даже самые важные уступки монарха не могут считаться удовлетворительными. Легко было догадаться, сколь неслыханные и безмерные притязания последуют за ремонстрацией, и нетрудно было предвидеть, что итогом их станет почти полное упразднение монархического строя в Англии, пусть даже при сохранении старинных форм и названий. А потому ремонстрация встретила в палате общин сильнейшее противодействие. Жаркие дебаты продолжались более четырнадцати часов, и наконец из-за усталости членов королевской партии, состоявшей преимущественно из людей почтенного возраста и спокойного нрава, решение было принято незначительным большинством в одиннадцать голосов^50. Уже на следующий день (22 ноября), даже не представив ремонстрацию на утверждение в палату лордов, общины распорядились ее напечатать и обнародовать.

АРГУМЕНТЫ СТОРОН

Когда ремонстрация была опубликована, она всюду вызвала те же яростные споры, какими сопровождалось ее обсуждение в палате общин. Нынешний парламент, говорили сторонники этого собрания, наконец-то извлек пользу из плачевного опыта своих предшественников, твердо решив, что здание, которое он великодушно задумал воздвигнуть ради защиты свобод Англии, не останется непрочным и недостроенным. Когда у упорствовавшего короля удалось вырвать согласие на петицию о праве, разве сомневался кто-нибудь в том, что свобода теперь надежно гарантирована и что отныне законы станут неприступными для любых покушений деспотизма? Но чем же все это кончилось? Да, народ приобрел права, или, лучше сказать, старинные его права были сформулированы с большей точностью, но поскольку государь все еще сохранял реальную возможность эти права нарушить, то при первом же удобном случае он совершенно пренебрег всеми законами и прежними обязательствами, сделав единственным принципом правления собственный произвол. Возвышенные понятия о монархической власти, привитые ему первоначальным воспитанием, соединяются в его уме с неистребимыми химерами себялюбия, находя к тому же опору в ложных религиозных принципах, и тщетно было бы надеяться, что в более зрелом возрасте король искренне от них откажется под влиянием опыта и размышления. Подобные перевороты во взглядах, если они вообще возможны, происходят крайне редко, но ожидать, что подтолкнуть к ним может необходимость, злоба и негодование врагов, порицания, упреки и противодействие, значило бы предаваться глупому и слепому легковерию. Суровые, хотя и необходимые меры, принятые парламентом, наверняка возбудили в государе гнев против ограничений монаршей власти, столь безжалостно ему навязанных, и во всех уступках, которые приходится ему делать, он видит лишь временную, вынужденную дань духу раздора и мятежа, втайне решив отречься от них при первой же благоприятной возможности. И нам не следует думать, что ход человеческих дел не способен представить ему подобного случая. Всякое государственное устройство, и в особенности смешанное, подвержено бесконечным колебаниям, настроения народа постоянно переходят из одной крайности в другую, а потому самым мудрым и справедливым решением парламента было бы использовать выгоды своего нынешнего положения против монарха, который в свое время не преминул в полной мере использовать собственные преимущества, причем гораздо менее соблазнительные, к величайшему вреду парламента и народа. Следует опасаться того, что, если охватившему массы религиозному пылу позволят угаснуть, народ быстро вернется к старому церковному устройству, а вместе с ним вновь примет те рабские принципы, которые так усердно внушает своим смиренным прозелитам государственная церковь. И тогда патриоты, являющиеся теперь народными кумирами, станут вызывать всеобщую ненависть, а их позорная казнь будет сопровождаться такими же криками ликования, какие способствуют их нынешним успехам и триумфам. В страхе этих людей перед подобной судьбой не следует видеть эгоистическое чувство с их безопасностью связана прочность законов, и если пострадают защитники конституции, это не может не обернуться смертельным ударом для самой конституции, а потому общество действует вполне справедливо, защищая от любой опасности тех, кто столь великодушно подверг себя величайшим опасностям ради общественного блага. И велика ли беда, если многим прежним прерогативам монархии, старой английской формы правления, в ходе этой борьбы будет нанесен какой-то ущерб? Законы благодаря ее упадку лишь обретут новую силу, и если даже допустить, что люди в своих поступках действительно выйдут за пределы умеренности, то великой удачей следует считать уже то, что поток событий увлекает их ныне к свободе, и ошибкой станет уклонение именно в эту сторону, наименее опасную для интересов Англии и всего человечества.

Самые сильные аргументы роялистов против дальнейших покушений на королевскую прерогативу опирались скорее на иное истолкование конкретных событий данного царствования, нежели на противоположные понятия о государственном устройстве вообще. Да, соглашались они, некоторые посягательства на права нации, в том числе весьма серьезные, безусловно, имели место, но если мы попытаемся отыскать причины этих насильственных действий, то обнаружим, что заключаются они отнюдь не в жестоком деспотизме или несправедливости государя и даже не в его честолюбии или безмерной жажде власти. Война с Испанией, бессмысленная и ненужная, в которую король оказался вовлечен по восшествии на престол, была вызвана советами и даже назойливыми домогательствами парламента, — и сам же парламент, толкнув короля к воинственной политике, он тотчас же бросил его на произвол судьбы. Вполне естественно, что молодой государь страшился потерпеть неудачу в первом же своем предприятии и, еще не достигнув надлежащей зрелости ума, не мог понять, что величайшая его слава состоит в том, чтобы сохранить нерушимость законов и завоевать полное доверие народа. Последующие парламенты, проявившие крайнюю несговорчивость во многих вопросах и особенно в вопросе о потонном и пофунтовом сборах, довели бы короля до совершенного безденежья, если бы он не сохранил в целости свою прерогативу взимать эти пошлины собственной властью и действовать вопреки букве конституции, поддерживая ее дух. Сделав однажды столь рискованный шаг, король, разумеется, почувствовал склонность продолжать эту политику и удовлетворять государственные нужды, вводя корабельные деньги и другие налоги и повинности, весьма умеренные, хотя формально незаконные. Несомненное же доказательство того, что он не строил никаких замыслов поработить свой народ, состоит в том, что главной целью всех его мер было создать сильный военный флот, а отнюдь не сухопутную армию, — план полезный, достойный, более того, совершенно необходимый для страны; план, который, несмотря на величайшие денежные затруднения монарха, почти удалось с успехом осуществить.

Давно пора избавить короля от подобных затруднений и после всех горьких и суровых лекарств, уже подействовавших на него в полной мере, употребить средства мягкие и укрепляющие. Не существовало на свете монарха, в большей степени наделенного благословенными дарами — умеренностью, справедливостью, человечностью, благородством и кротостью нрава. И как жаль, что подобного государя так долго мучили подозрениями, бессмысленными строгостями, клеветой, жалобами и посягательствами на его права, заставив уклониться с той стези, по которой он, движимый своими высокими моральными принципами, шествовал бы всегда! Если мы находим кое-какие немногочисленные примеры нарушения петиции о праве, самим же королем пожалованной, то существует более простой и естественный способ предотвратить подобные неприятности в будущем, нежели полное упразднение королевской власти в Англии. Твердо установим доходы короля, соразмерные древнему достоинству и великолепию короны, полностью удовлетворим нужды государства, оставим в неприкосновенности прочие прерогативы монарха — и тогда король, уже утративший способность, откажется от всякого желания посягать на конституцию. Откуда могут у нас теперь появиться подозрения? Каких еще гарантий можем мы еще требовать или ожидать? Предшествующие уступки короля, отнюдь не являющиеся недостаточными для защиты прав народа, грешат скорее уклонением в противоположную крайность, и именно они, лишив Карла всякой возможности защитить самого себя, стали истинной причиной того, что общины дерзают выдвигать неслыханные доселе притязания, стремясь ниспровергнуть весь наш конституционный строй. Но разве не очевидно, что, если бы общины удовлетворились более умеренными выгодами, то, помимо прочих важных уступок, настоящий парламент смог бы продолжать свои заседания до тех пор, пока английская система правления не освоится с новым курсом, а гармония и согласие всех ее частей не будут полностью восстановлены? Трехгодичный акт навсегда определил порядок регулярного созыва парламентов как вечных стражей английских законов, между тем король не располагает независимыми от парламента средствами или военными силами, опираясь на которые он смог бы на эти законы посягнуть. Таким образом, нет больше никакой опасности, кроме той, которая неотделима от всякой свободной конституции и составляет самую суть ее свободы, — опасности внезапной перемены в настроениях народа, угрозы того, что вся нация проникнется отвращением к народным привилегиям и правам. И лучший для нас способ предотвратить подобное зло — держаться в границах благоразумной умеренности и твердо помнить, что любая крайность естественно и неизбежно переходит в свою противоположность. В самом деле, прежние узурпации короны, пусть и оправданные вызвавшими их суровой необходимостью и дерзостью врагов, породили безудержное стремление к свободе — так остережемся же того, чтобы наши собственные посягательства, ввергнув страну в полную анархию, не заставили народ искать убежища под властью короля-деспота, несущего нации мир и покой. В сильной власти цивилизованное общество нуждается точно так же, как и в свободе; более того, власть нужна для укрепления самой же свободы, ибо она, власть, поддерживает законы, которые одни только и способны свободу упорядочить и защитить. И какое же это безумие — теперь, когда все удалось так счастливо устроить при сохранении древних учреждений и форм, уравновешенных и согласованных между собой с большей, чем прежде, точностью, какое же это безумие — предаваться рискованным опытам с новой конституцией, отвергая зрелую мудрость наших предков ради детских прихотей неугомонных нововводителей! Помимо иных страшных и неотвратимых бедствий гражданской войны, разве не очевидны для вас те опасности, которым посреди бешеной ярости битв неизбежно подвергнется хрупкое здание свободы? Ведь какая бы из сторон ни взяла верх, свобода едва ли вправе уповать на то, что останется неприкосновенной, а из-за безмерных притязаний тех сил, которые будут сражаться за нее, она может потерпеть столько же или даже больше ущерба, нежели от ударов разъяренных защитников монархии.

Между тем король возвратился из Шотландии в Лондон, и народ встретил его шумными приветствиями и всевозможными изъявлениями почтения и любви^51. Благоприятные Карлу настроения поддерживал сэр Ричард Горни, лорд-мэр, человек благоразумный и влиятельный; именно он побудил лондонскую чернь, которая еще недавно оскорбляла короля, а вскоре начала против него жестокую войну, выказать монарху эти знаки верности и привязанности. Но все удовольствие, которое получил Карл от этого восторженного приема, быстро испортила ремонстрация общин, представленная ему вместе с написанной в сходном духе петицией. Авторы петиции жалуются на дурные советы, коим следовал король, весьма откровенно намекают на его соучастие в ирландском восстании, обрушиваются на коварный замысел ввести в Англии суеверия и папизм, и, наконец, как лучшее средство от всех этих зол, рекомендуют монарху передать все военные и гражданские должности тем лицам, которым парламент Его Величества имеет основания доверять^52. Под этими словами, гак часто повторявшимися во всех петициях и обращениях той эпохи, общины разумели самих себя и своих сторонников.

Как только ремонстрация общин была опубликована, король обнародовал свой ответ на нее. Положение его в этом споре было весьма невыгодным. Мало того, что народ, вдоволь наслушавшись врагов монарха, был сильнейшим образом против него предубежден, но даже самые лучшие аргументы, с помощью которых Карл мог оправдать или хотя бы извинить свои прежние меры, использовать в тот момент было бы с его стороны рискованно или неблагоразумно. Идолопоклонство перед парламентами достигло такой степени, что любое порицание прежнего образа действий этих собраний большинство народа встретило бы с величайшим раздражением. Возмущение незаконными мерами короны было столь бурным, что если бы король попытался защитить свою прерогативу и собственной властью исправлять изъяны в правительственном механизме, порожденные упрямством общин, то он лишь усилил бы шумные протесты, уже охватившие его страну. А потому Карл довольствовался общим замечанием о том, что даже в те годы, которые все так громко бранят ныне, английский народ наслаждался немалым благоденствием, и не только относительным, по сравнению со своими соседями, но даже по сравнению с теми временами, которые справедливо считаются самыми счастливыми. Король пылко и торжественно заявил о своей искренней преданности реформированной религии, пообещал терпимость тем, чья совесть не принимает обрядов государственной церкви, упомянул о важных уступках, сделанных им в пользу народной свободы, осудил повсеместно распространяющиеся постыдные пасквили, направленные против его особы и национальной религии, выразил недовольство по поводу безосновательных упреков, которыми осыпала ремонстрация его правительственные меры, находя их все без исключения дурными, — хотя он, король, не пытался спасти ни одного министра от судебного преследования парламента, не оставил у себя на службе ни одного непопулярного в народе человека, а на высшие должности назначал лишь тех, кто имел высокую репутацию и пользовался уважением в обществе. «Если же, несмотря на все это, — добавил король, — некие злонамеренные люди под какими угодно предлогами религии или убеждений совести осмелятся и пожелают мир и счастье своей страны принести в жертву собственным коварным замыслам и честолюбию, если они попытаются опорочить мое доброе имя, ослабить мое влияние, умалить мой авторитет и законную власть, если, пренебрегая существующими законами, они покусятся на то, чтобы расшатать скрепы правления и ввергнуть нас во всевозможные смуты и беспорядки, то я не сомневаюсь, что Господь, в угодное ему время, откроет мне их злые козни, а мудрость и твердость парламента — моего верховного суда — соединится со мною ради того, чтобы пресечь их и покарать»53. Ничто не показывает нам с большей ясностью, в каком тяжелом положении находился король, нежели тот факт, что по отношению к подданным, которые в обращении со своим государем уже перешли все границы почтения и даже обыкновенного приличия, он вынужден был держаться в строгих рамках учтивости.

Первым из парламентских посягательств на полномочия короны, которых должен был ожидать Карл, стал билль о принудительном наборе солдат для службы в Ирландии. Этот билль быстро прошел через нижнюю палату. В преамбуле к нему право короля проводить подобные наборы — право, которым монархи пользовались во все прежние времена, — было объявлено незаконным и противоречащим свободе подданных. Как необходимое следствие этого была упразднена и уничтожена другая прерогатива, всегда осуществлявшаяся короной, — ставить людей, даже вопреки их желанию, на любые должности и посты в государственной службе; прерогатива, следует признать, плохо совместимая с порядками ограниченной монархии. Чтобы уклониться от действия этого закона, Карл предложил набрать для войны в Ирландии десять тысяч добровольцев, однако общины страшились того, что такая армия будет слишком предана государю. Все еще не желая смириться со столь значительным умалением своей власти, Карл явился в палату лордов и предложил принять этот закон без преамбулы, — таким образом, говорил король, вопрос о пределах прерогативы, неуместный при нынешних обстоятельствах, можно будет на время оставить в покое, и интересы обеих партий не потерпят никакого ущерба. Этот шаг вызвал бурный гнев обеих палат, и Карл мог бы предвидеть их негодование, вспомнив подобный же случай, имевший место еще тогда, когда парламент рассматривал вопрос о билле об опале против Страффорда. Лорды и общины тут же приняли особое постановление, объявив, что если король узнает о каком-либо билле, находящемся на обсуждении в любой из палат, или выскажет свое мнение по его поводу до того, как этот билль будет представлен ему на утверждение законным парламентским порядком, то подобные действия короля надлежит считать вопиющим нарушением привилегий парламента. Королю пришлось извиниться, чтобы вполне успокоить их гнев^54.

Здесь можно заметить, что в целом вопрос о парламентских привилегиях всегда был и до сих пор остается одной из величайших загадок в английской конституции, а в некоторых пунктах, несмотря на дух точности, свойственный нашей системе правления, эти привилегии являются ныне такими же неопределенными, какими прежде были прерогативы короны. Привилегии, опирающиеся на долгую цепь соответствующих прецедентов, оспаривать невозможно, но даже если допустить, что в прошлом короли и в самом деле никогда не высказывали своего мнения о биллях, находившихся на рассмотрении палат (а судя по всему, довольно часто имело место обратное), то из одного лишь факта, что короли ни разу подобным правом не воспользовались, еще не следует, что они от этого права отказались или никогда им не обладали. Можно также, независимо от конкретных прецедентов, согласиться с теми привилегиями, которые необходимы для любого свободного собрания, обсуждающего те или иные вопросы, но хотя вмешательство короля со своими советами или предложениями внушает собранию благоговейный страх и до известной степени ограничивает его свободу, мы можем усомниться в том, что оно является настолько очевидным насилием, что парламент, без каких-либо иных причин и без всяких уступок со своей стороны, мог притязать на исключительное право это вмешательство устранить. Но это был удобный момент для расширения привилегий, и если бы парламент не стал добиваться иных привилегий, явно чрезмерных и неразумных, его действия не повлекли бы за собой слишком скверных последствий. Так или иначе данный принцип, безусловно, способствует правильности и упорядоченности, а равным образом и свободе заседаний парламента.

Вмешательство лордов в выборы членов нижней палаты также было объявлено тогда нарушением привилегии — нс тех пор, беспрестанно осуждаемое постановлениями общин, оно продолжает оставаться по всей Англии вполне обычным делом.

Все действия общин и в еще большей степени все усилия их сторонников были исполнены глубочайшей ненависти к англиканской иерархии и обнаруживали твердую решимость уничтожить существующее церковное устройство. Мало того, что из-за произвола нижней палаты духовенство подвергалось бесчисленным стеснениям и преследованиям, но когда лорды приняли распоряжение о необходимости соблюдать все относящиеся к общественному богослужению законы (король в это время находился в Шотландии), общины присвоили себе такие полномочия, что собственным решением приостановили действие этих законов, хотя и утвержденных всей законодательной властью, и в частности запретили поклоны при имени Христа — обычай, который возмущал нижнюю палату сверх всякой меры, превратившись в один из главных поводов для ее нападок на государственную церковь^55. Король назначил епископов в пять вакантных епархий — общины выразили недовольство, сочтя оскорблением в свой адрес то, что он пополняет и усиливает сословие, которое они вознамерились в скором времени совершенно уничтожить^56. Ранее общины обвинили тринадцать епископов в государственной измене за введение канонов без согласия парламента^57, хотя со времени возникновения английской монархии по-другому это никогда и не делалось; теперь же они потребовали, чтобы лорды на основе этого общего обвинения лишили упомянутых епископов мест в парламенте и заключили их в тюрьму. Зимой билль о лишении епископов права голоса уже был отвергнут лордами, но общины представили его вновь, хотя перерывов в работе парламента не было, а чтобы обойти этот неудобный для них пункт парламентского регламента, они внесли в билль кое-какие мелкие изменения. Направляя же этот билль лордам, общины выдвинули требование, совершенно невероятное по своей нелепости, — отказать епископам в праве голоса по данному вопросу, поскольку они-де являются одной из сторон в споре^58. После того как общины решили посягнуть на государственное и церковное устройство Англии, уже нельзя было ожидать, что, осуществляя столь дерзкий замысел, они будут действовать совершенно честными и законными методами; следует, однако, согласиться, что в своих нападениях на иерархию общины еще более открыто перешли все границы благоразумия и умеренности, ибо они, без сомнения, полагали, что святость цели послужит достаточным оправданием для самых беззаконных и неслыханных средств. Подобное убеждение, столь распространенное среди всевозможных фанатиков, никогда не обнаруживалось более явно, чем в течение всей описываемой нами эпохи.

И однако, несмотря на все свои усилия, общины не могли рассчитывать на одобрение верхней палатой ни этого, ни любого иного закона, который внесли бы они с целью дальнейшего ограничения монаршей власти. Пэры в своем большинстве оставались верны королю, прекрасно понимая, что неизбежным следствием узурпации народом прав короны станут притеснения и упадок аристократии. В самом деле, дерзость общин и их надменность в обращении с лордами, уже достигшие неслыханной степени, достаточно ясно предвещали будущие нападки нижней палаты на титулованную знать. Общины выразили нечто вроде сожаления по поводу того, что спасать королевство им придется собственными силами и что палата пэров не будет иметь своей доли в этой высокой славе. Нижняя палата на этом не остановилась, но прямо заявила лордам, что «именно она — орган, представляющий все королевство, пэры же — всего лишь отдельные особы, которые занимают свои места в парламенте по личному праву, а потому, если их светлости откажутся утвердить акты, необходимые для спасения народа, общины, соединясь с теми из лордов, которые лучше других сознают опасность, сами представят их на одобрение Его Величеству»59. Демократический дух, овладевший тогда всей нацией, был столь пылким и неистовым, что следовало опасаться полного смешения всех званий и сословий, и удивительно было не то, что большинство пэров ищет убежища под сенью трона, но скорее то, что кто-либо из них способен осмелиться это убежище покинуть. Но мощный поток народных настроений захватил многих и увлек их далеко в сторону от самых ясных и непреложных принципов политического благоразумия. Среди противников короля мы встречаем имена графа Нортумберленда, лорда-адмирала, человека выдающегося по своей знатности и богатству, наделенного тем благородно-величавым чувством собственного достоинства, которое так подобало его высокому рангу и положению; графа Эссекса, который в полной мере унаследовал популярность своего отца и, с ранней юности стремясь к воинской славе, соединял с посредственными способностями ту строгую и непоколебимую честность, которая составляет истинное украшение воина и дворянина, наконец, лорда Кимболтона (вскоре — графа Манчестера)(321), известного своей добротой, великодушием, любезностью и всеми качествами, свойственными людям нрава мягкого и приятного. Видя, что их авторитет в обществе весьма высок, эти лица отважились подстрекать народ к беспорядкам, легкомысленно при этом полагая, будто они обладают достаточным влиянием, чтобы управлять ими и сдерживать их по своей воле.

Чтобы склонить на свою сторону большинство членов верхней палаты, общины обратились за помощью к простонародью, уже оказавшему им в других случая весьма важные услуги. При полном отсутствии какой-либо угрозы они постоянно изображали страх перед гибелью, нависшей якобы над ними самими и над всей нацией, и, казалось, трепетали при всяком тревожном слухе или намеке на малейшую опасность. Они снова принялись возбуждать народ бесконечными расследованиями заговоров, разговорами о мятежах, ложными сведениями об иностранных вторжениях, разоблачениями опасных интриг, замышляемых будто бы папистами и их приспешниками в самой Англии. Когда Карл распустил парламентскую стражу, которую общины распорядились выставить в его отсутствие, они выразили негодование, когда же он пообещал дать им новую, под начальством графа Линдси, они категорически отвергли его предложение и, воспользовавшись этим примером взаимного недоверия, с великим удовольствием стали внушать народу, что главная опасность для парламента исходит от самого короля^60. В зале своих заседаний они велели разместить отряд алебардщиков, дабы защитить себя таким образом от заговоров, якобы ежечасно им угрожающих. Все россказни о кознях и интригах, даже самые нелепые, общины весьма охотно выслушивали, а затем распространяли среди простонародья, умственным способностям которого эти выдумки отвечали как нельзя лучше. Портной по имени Биль донес нижней палате, что однажды, прогуливаясь в поле, он случайно услышал разговор неизвестных ему лиц, толковавших о некоем опаснейшем заговоре. Ста восьми головорезам, как выяснил портной, было поручено умертвить сто восемь лордов и коммонеров, и за эти убийства им обещали вознаграждение: по 10 фунтов за каждого лорда и по 40 шиллингов за каждого члена нижней палаты. Получив столь ценные сведения, палата немедленно распорядилась арестовать всех католических священников и иезуитов, потребовала конференции с лордами, а помощникам лордов-лейтенантов некоторых графств, внушавших общинам особую тревогу, приказала привести свои территории в оборонительное положение^61.

Церковные кафедры также были призваны на помощь — с них загремели речи об опасностях, коими угрожают протестантской религии страшные замыслы папистов и прочих злонамеренных особ. Толпы народа стеклись к Вестминстеру и начали осыпать оскорблениями прелатов и тех лордов, которые сохраняли верность королю. Пэры приняли декларацию, осуждавшую эти беспорядки, и направили ее в нижнюю палату, но последняя отказалась ее одобрить^62. Несколько подмастерьев, арестованных и заключенных в тюрьму за свои буйства, тотчас же были выпущены на свободу по распоряжению общин^63. Когда шерифы и мировые судьи назначили для охраны парламента особых констеблей с усиленными караулами, общины вызвали констеблей в палату и потребовали снять караулы; после чего, собрав судей, общины объявили их приказы посягательством на парламентские привилегии, а одного из них даже посадили в Тауэр^64. Подстрекаемая явными знаками расположения общин, лондонская чернь продолжала толпиться вокруг Уайтхолла, дерзко угрожая самому королю. В разгаре этих опасных беспорядков некоторые уволенные в отставку офицеры, а также молодые джентльмены из юридических корпораций стали предлагать Карлу свою помощь. Между ними и простонародьем часто происходили стычки, заканчивавшиеся не без кровопролития. Для участников сборищ эти джентльмены придумали оскорбительное прозвище — КРУГЛОГОЛОВЫЕ, намекавшее на коротко остриженные волосы, которые те носили, а их самих народ стад называть КАВАЛЕРАМИ. Таким образом, английская нация, уже имевшая достаточно причин для гражданских и религиозных раздоров, обзавелась еще и особыми названиями партий, с помощью которых их сторонники могли теперь при встрече отличать друзей и выражать ненависть к врагам^65.

ОТСТРАНЕНИЕ ЕПИСКОПОВ

Между тем беспорядки вокруг Уайтхолла и Вестминстера продолжались и даже усиливались; беспрестанно звучали гневные возгласы в адрес епископов и продажных лордов^66. Первые, внушавшие дикую ненависть сектантам всех мастей и к тому же легко отличимые по своему одеянию, подвергались особенно яростным нападкам^67. Толпа грубо обошлась с Уильямсом (который уже стал к этому времени архиепископом Йоркским), и он спешно созвал своих собратьев на совещание. По его предложению была составлена и подана королю и палате лордов торжественная протестация (27 декабря), В ней епископы указывали, что хотя они обладают несомненным правом заседать в парламенте и участвовать в голосовании, однако при входе в парламент они подвергаются угрозам, насилиям и оскорблениям со стороны буйного простонародья, а потому уже не могут исполнять свои обязанности без риска для жизни. По этой причине они заявили протест против всех актов, законов и постановлений, которые будут приняты во время их вынужденного отсутствия, провозгласив их ничтожными и лишенными силы. Эта протестация, вполне справедливая и законная, хотя, безусловно, весьма несвоевременная, была подписана двенадцатью епископами и представлена королю, который ее утвердил. Как только ее направили в верхнюю палату, лорды изъявили желание устроить конференцию с общинами, которых они специально уведомили об этой неожиданной протестации. Представившейся возможностью общины воспользовались с радостью и ликованием. Они тотчас же обвинили епископов перед лордами в государственной измене за попытку ниспровергнуть основные законы государства и лишить силы законодательную власть^68. По первому же требованию их исключили из парламента и взяли под стражу. Ни в одной из палат никто не осмелился сказать хотя бы слово в защиту епископов: сколько раздражения вызвал у всех их шаг, поразительный по своей опрометчивости. Только один человек заявил, что, по его мнению, они не повинны в государственной измене, но просто утратили всякий рассудок(322), а потому их нужно отправить в Бедлам^69.

Несколько дней спустя короля подтолкнули к еще одной, гораздо более фатальной неосторожности; неосторожности, которую следует считать прямой и непосредственной причиной всех последующих смут и гражданских войн. Речь идет об обвинении в государственной измене лорда Кимболтона и пятерых членов нижней палаты.

Когда общины решились употребить в своей ремонстрации чрезвычайно резкие и грубые выражения, ими двигали не только высокомерие и гнев: планы их были гораздо более основательными. Общины приняли в расчет, что посягательство на древнюю конституцию — предприятие само по себе весьма дерзкое, а потому чем больше будет у народа времени для размышлений, тем менее будет он склонен поддерживать этот опасный и опрометчивый замысел; что пэры наверняка откажут нижней палате в содействии и она не может надеяться навязать им свою волю иначе, как подстрекая чернь к буйствам и беспорядкам; что использование столь отвратительных средств ради столь возмутительной цели в конце концов лишит их всякой популярности и повернет поток народных симпатий к враждебной им партии; что если король сможет хотя бы сохранить хладнокровие и, проявив осмотрительность, уклониться от первых ударов жестокой бури, то в конечном счете он непременно возьмет верх, по крайней мере сумеет спасти старинные законы и конституцию, А потому общины решили вывести короля из равновесия, надеясь, что в состоянии гнева он совершит опрометчивые поступки, из которых они смогут извлечь немалую выгоду.

Вскоре они добились успеха, превзошедшего их самые смелые надежды. Карл приходил в бешенство, видя, что все его усилия лишь увеличивают притязания общин; что народ, к которому начало было возвращаться сознание долга по отношению к монарху, вновь толкают к беспорядкам и мятежам: что против его особы распространяют самую гнусную клевету и даже ирландскую резню приписывают его козням и интригам; что в ход пушен такой способ подачи петиций, который не только не допустим по отношению к великому государю, но непременно вызвал бы гнев даже у простого дворянина — частного лица. Размышляя обо всех этих свидетельствах растущей дерзости общин, он склонен был объяснить их в значительной степени собственной робостью, вялостью и уступчивостью. Королева и придворные дамы, еще сильнее подстрекая его гнев, твердили о том, что если бы он проявил, наконец, решительность и выказал подобающее монарху достоинство, то дерзкие посягательства подданных отступили бы перед величием его сана. Лорд Дигби, человек весьма даровитый, но полный легкомыслия и увлекаемый бурными страстями, подавал королю такие же советы, и Карл, обычно сдержанный, но всегда готовый к поспешным решениям, уступил роковой настойчивости своих слуг и друзей^70.

ОБВИНЕНИЕ ПЯТИ ЧЛЕНОВ НИЖНЕЙ ПАЛАТЫ

Герберт, генеральный атторней(323), явился в палату пэров и именем короля обвинил в государственной измене лорда Кимболтона и пятерых коммонеров: Голлиса, сэра Артура Гэзльрига, Гемпдена, Пнма и Строда. Обвинение состояло из следующих статей: упомянутые лица вероломно покушались на то, чтобы ниспровергнуть основные законы и систему правления королевства, лишить короля полномочий и подчинить его подданных произволу деспотической власти; многими гнусными клеветами, возводимыми на короля и на его правительственные меры, они стремились разрушить любовь подданных к монарху и сделать Его Величество ненавистным для собственного народа; во время последней войны они пытались склонить армию к неповиновению приказам короля и вовлечь ее в свои изменнические козни; они побуждали и подстрекали иностранное государство к вторжению в Англию; они вознамерились уничтожить права и самое существование парламента; дабы успеть в своих преступных замыслах, они пытались, насколько могли, силой и угрозами заставить парламент примкнуть к ним, с каковой целью возбуждали и поощряли мятежи против короля и парламента; они коварно замышляли и действительно начали войну против своего короля^71.

Это громкое обвинение, которое король, ни с кем не посоветовавшись и ничего как следует не обдумав, столь внезапно и опрометчиво внес в верхнюю палату, изумило буквально всех. Судя по внешности дела, говорили иные, некоторые статьи в равной мере относятся к обвиненным членам и ко всему парламенту, а осуществлению тех замыслов, которые ставят им в вину, эти люди содействовали, кажется, лишь постольку, поскольку, подавая свои голоса и выступая с речами в парламенте, соглашались с мнением большинства. Предположим, действительно найдутся доказательства того, что они тайно побуждали шотландцев к вторжению в Англию, — но как можно называть эти поступки государственной изменой теперь, когда принят акт об амнистии, а обе палаты, с согласия короля, постановили вознаградить шотландцев 300 000 фунтов за их братскую помощь англичанам! Ныне палата пэров едва ли способна сохранить свою независимость и отклонять билли, представляемые общинами, — так неужели чернь позволит лордам, если они вдруг того пожелают, вынести приговор, который должен совершенно обуздать нижнюю палату и положить конец ее дерзким и честолюбивым предприятиям? Упомянутые пять членов, по крайней мере Пим, Гемпден и Голлнс, как раз и являются главами народной партии, и если эти головы полетят, то какой же участи следует ожидать их сторонникам, многие из которых замешаны в той же «государственной изменен? Наказание вождей всякий раз бывает последним актом торжества над партией сломленной и разбитой, но, конечно же, никто и никогда не замышлял ничего подобного в тот момент, когда враждебная партия находилась на вершине своего могущества и успеха.

Но англичане даже не успели как следует удивиться неблагоразумию этой меры: их повергли в изумление новые действия Карла, еще более опрометчивые и безрассудные. Парламентский пристав именем короля потребовал у палаты выдачи пятерых членов; его отослали без всякого определенного ответа. Король велел своим людям найти и арестовать обвиненных; их жилища, кабинеты и личные вещи были опечатаны. Общины постановили, что все эти насильственные действия являются нарушением парламентской привилегии, и приказали каждому англичанину защищать свободу пятерых членов палаты^72. Разгневанный этим сопротивлением, король решил на следующий день лично явиться в палату, чтобы потребовать выдачи, а может быть, и силой захватить в присутствии коммонеров обвиненных им лиц.

Об этом плане стало известно графине Карлайл(324), сестре Нортумберленда, даме смелой, проницательной и весьма склонной к интригам^73. Она тайно предупредила пятерых членов, и они успели удалиться за мгновение до того, как в палату вошел король. Сопровождала его обычная свита, примерно в двести человек, вооруженных по обыкновению: некоторые — алебардами, а другие — мечами. Король велел им остаться у входа, а сам прошествовал через залу; все члены встали, приветствуя его. Председатель покинул свое кресло, и его занял король. Затем Карл произнес следующую речь: «Джентльмены, я огорчен случаем, приведшим меня сюда. Вчера я отправил к вам парламентского пристава с поручением арестовать некоторых особ, обвиненных по моему приказу в государственной измене. Я ожидал от вас повиновения, но получил послание.

И сейчас я должен объявить вам, что хотя ни один английский король не заботился о сохранении ваших привилегий больше, чем это делаю я, однако в случае государственной измены привилегий не существует ни для кого. А потому я пришел сюда сказать вам, что эти люди должны быть выданы мне, где бы они ни находились. Впрочем, все эти птички, как я вижу, уже улетели; очень надеюсь, что вы их мне пришлете, как только они возвратятся. Однако уверяю вас моим королевским словом: я никогда не собирался употреблять насилие и буду действовать против них законными средствами, ибо ничего другого я не имел даже в мыслях. А теперь, поскольку я не могу исполнить того, ради чего пришел, будет, полагаю, нелишним повторить то, что говорил я вам прежде: все, сделанное мною для пользы и блага моих подданных, я твердо намерен сохранить»74.

Оглядываясь по сторонам в поисках обвиненных членов, король спросил председателя, стоявшего чуть ниже, нет ли сейчас в палате кого-либо из этих лиц. Председатель, упав на колени, благоразумно отвечал: «Ваше Величество, глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, существуют у меня здесь лишь в той мере, в какой угодно будет приказать этой палате, чьим слугой я являюсь. Покорнейше прошу меня простить, если я не в силах дать другого ответа на то, о чем Ваше Величество изволите меня спрашивать»75.

Общины пришли в неописуемое волнение, а когда король направился к выходу, некоторые члены весьма громко, так, чтобы он мог их услышать, закричали: Привилегию! Привилегию! Палата тотчас же отложила свои заседания до следующего дня^76.

В тот же вечер, желая показать, что они встревожились еще сильнее, обвиненные члены удалились в Сити, который был их крепостью. Граждане всю ночь были при оружии, а некоторые, специально наученные или, может быть, движимые искренним страхом, бегали по улицам, истошно вопя, что кавалеры вот-вот подожгут Сити и что предводительствует ими сам король.

На следующее утро Карл отправил своего гонца к лорду-мэру(325) и приказал ему немедленно создать муниципальный совет. Около десяти часов он лично направился в Гилдхолл(326), сопровождаемый всего лишь тремя или четырьмя лордами. Король заявил членам совета, что ему весьма прискорбно слышать о подозрениях на свой счет; что он прибыл к ним без всякой охраны, желая показать, до какой степени полагается он на их любовь; что против известных особ, обвиненных им в государственной измене, он будет действовать законным порядком, а потому полагает, что эти люди не найдут покровительства в Сити. После множества других милостивых и любезных речей он сообщил одному из шерифов, который менее всего был к нему расположен, что намерен у него обедать.

Король покинул ратушу, так и не услышав ожидаемых рукоплесканий. Проезжая по улицам, он всюду слышал возгласы: Парламентскую привилегию! Парламентскую привилегию! А какой-то простолюдин, более дерзкий, чем все остальные, приблизился к королевской карете и громко закричал: В вами кущи, сыны Израилевы! — так восклицали некогда мятежные израильтяне, отделяясь от Ровоама(327), своего безрассудного владыки^77.

Общины, вновь собравшись, сделали вид, будто они охвачены величайшим страхом, и, объявив перерыв на несколько дней, учредили особый комитет, который должен был заседать в Сити, в помещении гильдии торговцев сукном. Комитет произвел тщательное расследование всех обстоятельств прихода короля в палату; ни одно вспыльчивое или неосторожное слово, ни один угрожающий жест, пусть даже принадлежал он последнему из слуг короля, не были оставлены без внимания. Во всем этом комитет усмотрел замысел подвергнуть парламент насилию, захватить обвиненных членов в самой палате и перебить всех, кто попытается оказать сопротивление. Столь «неслыханное посягательство на привилегию», как назвали этот инцидент, по-прежнему объясняли «наущениями папистов и их приспешников». Слова эти, беспрестанно повторявшиеся тогда в речах и петициях, а ныне способные вызвать у читателя лишь громкий смех, в ту пору повергали всех англичан в глубочайший и совершенно искренний ужас.

Тогда же было якобы перехвачено некое письмо; его передали в комитет, изобразивший по этому поводу страшную тревогу. Один католик поздравлял в нем своего единоверца с обвинением пяти членов, представляя данное событие как одно из звеньев того самого святого плана, который уже вызвал восстание в Ирландии, а вскоре должен был привести к полному истреблению нечестивых еретиков в Англии^78.

БЕСПОРЯДКИ

Палата собралась вновь и, утвердив постановления своего комитета, тотчас же объявила перерыв заседаний, как будто насилия врагов грозили ей страшными опасностями Подобную уловку она повторяла и впоследствии. Когда же эти притворные опасения возбудили в народе достаточно ярости и страха, было решено, что обвиненные члены должны вновь занять свои места в парламенте, сопровождаемые торжественной процессией граждан и милиции. Темза покрылась лодками, а также приготовленными к бою судами с небольшими пушками. Скиппон(327), коего парламент собственной властью назначил командующим городской милицией^79, препровождал обвиненных членов в Вестминстер, выступая во главе этого шумного воинства, А когда простонародье, двигавшееся сушей и водой, поравнялось с Уайтхоллом, раздались оскорбительные выкрики: Так где же теперь король и его кавалеры? Куда они скрылись?80

КОРОЛЬ ОСТАВЛЯЕТ ЛОНДОН

Всеми покинутый, раздавленный скорбью, стыдом и сожалением о тех роковых мерах, к которым его подтолкнули, король, опасаясь насилий разъяренной толпы, удалился в Гемптон-Корт. Он уже не мог объяснять свое отчаянное положение жестокими ударами судьбы или злобой врагов; вину за все несчастья, которые могли его отныне постигнуть, он должен был возлагать на собственную опрометчивость и безрассудство. Самые преданные из его сторонников теряли голову, когда в промежутках между приступами печали и негодования задумывались о том, что уже случилось и что, скорее всего, произойдет в будущем. Видя крушение всех своих надежд, торжество мятежной клики и дикое неистовство взбесившейся черни, они совершенно отчаялись в успехе того дела, краху которого друзья и враги способствовали, казалось, в равной степени.

Утверждать, что король в этой истории вел себя вполне благоразумно, не решался никто, однако в пользу законности его действий выдвигались многочисленные и весьма основательные доводы, хотя их, как правило, не желали слушать. Не существует, говорили иные, более непреложной и общепризнанной нормы закона, нежели та, согласно которой парламентская привилегия не распространяется на государственную измену, уголовное преступление и нарушение общественного порядка, и ни одна из палат в прежние времена ни разу не пыталась выступить в подобных случаях в защиту своих членов. Соблюдение данного правила может привести к известным неудобствам, но этого совершенно недостаточно, чтобы без каких-либо иных оснований отменять принцип, установленный непрерывной цепью прецедентов и основанный на молчаливом согласии всей законодательной власти. Но каковы же эти неудобства, внушающие столько опасений? Под предлогом государственной измены король может подвергнуть аресту любых членов враждебной ему партии и на некоторое время обеспечить своим сторонникам большинство голосов. Допустим, он арестует лишь немногих, — но разве из-за этой грубой уловки не потеряет он больше друзей, чем посадит в тюрьму врагов? Предположим, он арестует многих, — но разве не будет это действие насилием, наглым и открытым? А какое средство существовало во все времена против подобного насилия, если не ответ на него силой, причем силой превосходящей? Допустим все же, что для ареста членов палаты король намеревался употребить силу, а не законную власть (хотя и тогда, и впоследствии он решительно утверждал обратное), — даже в этом случае действия его можно оправдать. Говорить, будто здание, в котором собирается парламент, является священным и неприкосновенным, никому еще в голову не приходило. Если же общины жалуются на оскорбление, которое нанес им король, пытаясь арестовать их членов в зале заседаний, то вся вина падает на сами общины, ибо это они отказались повиноваться посланию короля, когда он мирно просил их выдать обвиненных членов.

Государь — высший исполнитель законов, и его личное присутствие в палате было в данном случае законным и справедливым: таким образом он пытался предотвратить сопротивление, а заодно защитить палату от тех оскорблений, которые она вполне заслужила своим неповиновением.

Карл хорошо понимал, сколь тщетно противопоставлять эти доводы бешеному неистовству, владевшему теперь общинами. А потому он предложил им в своем послании согласовать законную процедуру, в соответствии с которой он мог бы преследовать обвиненных членов судебным порядком, избежав таким образом новых недоразумений в связи с парламентскими привилегиями. Общины потребовали, чтобы король изложил палате мотивы обвинения и сослались на то, что вначале они должны решить, следует ли им допускать судебный процесс над своими членами. Затем король сообщил им, что готов на время отказаться от всякого судебного преследования, в нескольких посланиях предлагал обвиненным членам помилование, соглашался одобрить любой закон, который оправдает их или гарантирует им безопасность, и выказывал готовность дать палате любое удовлетворение за нарушение парламентской привилегии, на что, как признавал король, у нее были основания жаловаться^81. Общины решили не принимать никакого удовлетворения, если король не откроет имена тех, кто советовал ему пойти на эту незаконную меру, — условие, на которое, как прекрасно понимали общины, король не мог согласиться, не покрыв себя навеки позором. Между тем они продолжали метать громы и молнии против нарушения парламентской привилегии, возбуждая своими яростными протестами всю нацию. Истинную же причину своего недовольства, хотя и вполне очевидную, общины тщательно скрывали. В обвинении королем пяти членов они видели осуждение им последних действий парламента, и каждый сторонник господствующей клики страшился, что и его постигнет та же участь, если королевская власть будет восстановлена в ее древнем блеске и величии. На редкость неудачными действиями Карл не только до крайности возбудил в своих врагах желание ему вредить, но и предоставил им для того новые возможности.

Чтобы еще сильнее взволновать народ, уже достаточно проникнутый мятежными настроениями, общины вновь прибегли к петициям. Шесть тысяч человек представили палате петицию от графства Бакингемшир, поклявшись жить и умереть во имя защиты привилегий парламента^82. Лондонский Сити, графства Эссекс, Гертфордшир, Суррей и Беркшир последовали их примеру. Весьма милостиво была встречена петиция от подмастерьев^83, более того, палата благосклонно приняла петицию носильщиков, число коих, по их собственным словам, доходило до пятнадцати тысяч^84. В обращении сей почтенной корпорации содержались те же пункты, что и во всех прочих петициях: привилегии парламента, опасность, нависшая над протестантской религией, восстание в Ирландии, упадок торговли. Кроме того, носильщики требовали наказать преступников сообразно мерзости их злодеяний. Петиционеры заключали: «Если же принятие этих мер и далее будет откладываться, то они будет вынуждены прибегнуть к крайним средствам, о которых не следует даже упоминать, и таким образом докажут справедливость поговорки нужда не знает закона^85.

Еще одно прошение подали несколько бедняков, или нищих, от имени многих тысяч своих собратьев; в качестве средства от общественных бедствий петиционеры предлагали следующее: Пусть те достойные члены палаты пэров, которые одобряют благодетельные постановления общин, отделятся от остальных, чтобы заседать и подавать голоса в одном составе с нижней палатой. Общины изъявили им благодарность за эту петицию^86.

Даже женщин охватило подобное неистовство. Супруга некоего пивовара, сопровождаемая многими тысячами особ ее пола, подала в палату петицию; в ней выражался ужас перед папистами и прелатами и страх подвергнуться тем же избиениям, насилиям и надругательствам, какие претерпел их пол в Ирландии. По словам подательниц прошения, они были вынуждены последовать примеру женщин Фекоя(329); они требовали равного с мужчинами права излагать посредством петиций свое понимание интересов общества, ибо Христос искупил их столь же дорогой иеной, а в свободном служении Христу в равной мере заключается счастье обоих полов. К дверям палаты вышел Пим; объявив этим фанатикам в юбках, что их прошение, весьма своевременно поданное, принято с благодарностью, он просил, чтобы за их петицией последовали молитвы за успех общин. Столь низкие уловки шли тогда в ход для того, чтобы снискать расположение толпы; столь диким и темным ханжеством подстрекали несчастный народ к гражданским раздорам и беспорядкам!

А между тем любые петиции в пользу церкви или монархии, кто бы их не подписывал, решительно отвергались; мало того, самих петиционеров разыскивали, бросали в тюрьму и судили как делинквентов, причем эти несправедливые действия оправдывались совершенно открыто. Всякий, кто желает перемен, утверждали сторонники общин, должен выражать свои мнения, ибо как иначе смогут о них узнать другие? Однако тем, кто стоит за существующее государственное или церковное устройство, не следует подавать петиции, ведь они уже имеют то, к чему стремятся^87.

Как обнаружилось при голосовании о ремонстрации, Карл имел в нижней палате сильную партию, и если бы король тщательно остерегался подавать новые поводы для недовольства, партия эта, благодаря той ненависти, которую вызывали насильственные меры народных вождей, вскоре превратилась бы в большинство. В палате пэров он всегда располагал значительным большинством, даже после изгнания и ареста епископов, и одолеть это большинство можно было лишь с помощью грубого насилия, которое в конце концов навлекло бы бесчестье и гибель на тех, кто подстрекал к нему толпу. Но овладевшая тогда народом ярость, словно бурный поток, смела все эти преграды, сровняв с землей все бастионы монаршей власти. Хитрые и проницательные члены нижней палаты хорошо понимали, что значит благоприятный момент в эпоху народных волнений, и не замедлили воспользоваться плодами победы. Всей нации они внушили страх перед своей властью, и любое несогласие, даже упрек, высказанный в частной беседе, эти жестокие судьи трактовали как ужаснейшее из преступлений. Критиковать образ действий какого-либо лица, если оно занимало видное положение в палате, никому не дозволялось, а порицания в адрес Пима рассматривались в то время как посягательство на парламентскую привилегию. Чернь, толпившаяся у дверей палаты, готова была исполнить волю своих вождей по первому их намеку, а отдельным членам, пытавшимся противостоять всеобщему потоку или сдержать его, было опасно появляться в любой из палат. Все эти насилия и беззакония творились столь беззастенчиво, что Голлис в своей речи к пэрам прямо потребовал назвать имена тех членов, которые намерены голосовать вопреки мнению общин^88, а Пим заявил в нижней палате, что не следует как-либо сдерживать народ в выражении его справедливых желаний^89.

Вследствие бегства, страха или уныния членов королевской партии их противники всюду получили неоспоримое большинство, и направляемые общинами в верхнюю палату билли, которые до сих пор отклонялись пэрами и наверняка были бы отвергнуты, теперь принимались ими и поступали на утверждение королю. Так случилось с биллем о принудительном наборе (вместе с преамбулой к нему) и с биллем об исключении епископов, Авторитет короля к этому времени упал до предела, а королева, которой тайно угрожали привлечением к суду, не находя опоры в покровительстве супруга, уже готовилась бежать в Голландию. Ее вероисповедание, а также смелый и деятельный характер вызывали неистовую ярость всего народа. Величайшие дерзости и обиды она выносила до сих пор с безмолвным негодованием. Общины в своей бешеной ненависти к католическим священникам дошли до того, что арестовали ее духовника и не соглашались его освободить после ее многократных просьб. Даже посещение собственной матери принцем вызвало открытое недовольство палаты: по этому поводу королеве был заявлен официальный протест^90. Опасаясь еще более жестоких нападок, она всячески стремилась ускорить свое бегство, и потому уговорила короля одобрить эти билли в надежде хотя бы на время успокоить неистовую ярость черни^91.

Король, однако, тотчас же обнаружил, что его новые уступки, пусть и чрезвычайно важные, привели к тем же последствиям, что и все предшествующие: они превратились в основание для еще более непомерных требований. Мягкий характер и отчаянное положение короля внушили общинам мысль, что отныне он уже ни в чем не сможет им отказать. И теперь, на волне своих беспрерывных побед, даже самую малую передышку в посягательствах на королевскую прерогативу они сочли бы в высшей степени неразумной. Получив известие об этих последних успехах, они тотчас же бросили вызов королеве, распечатав перехваченные письма к ней от лорда Дигби; кроме того, они обвинили перед лордами в государственной измене генерального атторнея Герберта за то, что он, повинуясь приказу короля, обвинил в государственной измене пятерых членов их палаты^92. С еще большей энергией они принялись за осуществление своего плана относительно милиции, на котором основывались все их надежды на неограниченную власть в будущем.

Общины понимали, что как только утихнет нынешняя буря, монархическое правление, существовавшее в Англии столько веков, сумеет до известной степени восстановить свое прежнее величие, а все только что выдуманные ими ограничения не способны совершенно уничтожить ту власть, к которой давно привыкла нация. Только сила меча, перед которой склоняются все человеческие установления, могла защитить приобретенное ими могущество и вполне гарантировать им личную безопасность перед лицом растущего негодования их государя. А потому именно этот пункт стал главной целью их усилий. В Гулле находился крупный арсенал — палата послала туда сэра Джона Готэма(330), джентльмена из старинной фамилии, владевшего обширными поместьями в окрестностях этого города, и предоставила ему полномочия коменданта. Горингу, коменданту Портсмута, она приказала выполнять только те распоряжения, которые получит он от парламента. Вынудив Карла уволить Лунсфорда(331), которого он ранее назначил комендантом Тауэра, палата не удовлетворилась этим, но продолжала осаждать короля своими ходатайствами, пока он не сместил также сэра Джона Байрона, человека безупречной репутации, и не передал начальство над крепостью Джону Коньерзу(332), единственному лицу, которому общины, по их словам, могли доверять. Попытавшись, но безуспешно, провести официальное заявление о том, что королевство, коему угрожают заговоры папистов и прочих злонамеренных особ^93, должно быть приведено в оборонительное положение (палата пэров отказалась его одобрить), они задумали теперь одним смелым и решительным ударом захватить всю власть и передать ее в руки своих ставленников и приверженцев.

Суровые постановления, принятые в начале работы настоящего парламента против лордов-лейтенантов графств и их помощников, повинных в осуществлении полномочий, которыми всегда пользовались их предшественники, совершенно обезоружили корону, лишив всех ее магистратов военной власти, необходимой для того, чтобы обеспечить защиту и безопасность королевства. Теперь общины сочли нужным исправить этот просчет. Был представлен и спешно принят обеими палатами билль, возвращавший лордам-лейтенантам и их заместителям полномочия, отнятые у них прежними решениями общин; в него, однако, заранее внесли имена всех лордов-лейтенантов, причем все это были люди, на которых парламент мог полагаться вполне. За действия же свои, как прямо указывалось в билле, они должны были отвечать не перед королем, но перед парламентом.

Тактика общин, приносившая до сих пор поразительный успех, состояла в том, чтобы обескураживать короля смелостью своих предприятий, не примешивая к суровым мерам ни малейшей доли мягкости, а в выражениях своих быть столь же дерзкими, как и в притязаниях, постоянно давая королю почувствовать, как мало уважают они его особу и его сан. Столь пагубному для монаршей власти биллю общины, с наглостью, казалось бы, совершенно необъяснимой, предпослали преамбулу, не менее оскорбительную для характера и репутации короля. Вот что было в ней сказано: «Поскольку в недавнее время имели место весьма опасные и коварные покушения против палаты общин, каковые покушения мы имеем справедливые основания считать следствием коварных замыслов папистов и прочих злонамеренных особ, уже успевших поднять восстание в Ирландии: и поскольку после многочисленных разоблачений мы не можем не страшиться того, что они и впредь будут не только возбуждать бунты и мятежи, но и поддерживать их войсками из-за границы, то...»94 и т. д.

И тут Карл впервые попытался положить конец своим уступкам, но не прямым отказом, а проволочками. В тот момент, когда ему была представлена просьба о принятии билля о милиции — просьба, после удовлетворения которой, как справедливо полагали общины, им уже больше не придется ни о чем просить, — король находился в Дувре, где его супруга и принцесса Оранская готовились взойти на корабль. Король уведомил палату, что пока он не располагает временем для рассмотрения столь важного вопроса, а потому должен отложить ответ до своего возвращения^95. Парламент тотчас направил ему новое послание (23 февраля), с еще более настойчивыми требованиями. Палаты выражали свое величайшее огорчение по поводу ответа Его Величества на их справедливую и обоснованную просьбу. Они указывали, что во времена страшных беспорядков и грозных опасностей любое промедление так же пагубно и недопустимо, как и безусловный отказ. Они настаивали, что именно на них лежит обязанность обеспечить осуществление меры, столь необходимой для безопасности государства. Наконец, они заявили (28 февраля), что из многих графств к ним уже приходят прошения на этот счет, а кое-где народ сам, по собственному побуждению, принимает меры, дабы защитить себя от нависшей над ним опасности^96.

Даже после этой дерзости король не решился на категорический отказ. Помимо возражений против преамбулы, чрезвычайно для него оскорбительной, и торжественных уверений в совершенной чистоте своих намерений в момент посещения палаты общин, король пожелал лишь, чтобы корона могла первой распоряжаться воинскими должностями, обещая назначить лордами-лейтенантами тех самых лиц, которых назвал в своем билле парламент, но с условием, что за ним, королем, останется право снимать их с должности по собственному желанию^97. В предшествующем послании Карл выразил желание, чтобы палаты сразу указали ему все уступки, которые они считают необходимыми для того, чтобы успокоить нацию. Они ответили, что в данную минуту не имеют времени заняться этим делом, ибо им грозят страшные и близкие опасности^98. Мера, предложенная королем, была, казалось, достаточным средством в этих крайних обстоятельствах и в то же время сохраняла в целости все прерогативы короны.

Но истинные намерения общин были далеки от этой цели, и только одно средство могло излечить их от страхов. Они тотчас же ответили (1 марта), что постигшие нацию бедствия и нависшие над ней угрозы таковы, что всякое дальнейшее промедление нетерпимо, и если король не удовлетворит их просьбы немедленно, то обстоятельства могут поставить их перед необходимостью, ради безопасности народа и государя, распоряжаться милицией властью обеих палат, и что они готовы это сделать. Они заявили, что те части королевства, которые, в обстановке господствующих повсюду страхов и подозрений, по собственному почину привели себя в оборонительное положение, действовали сообразно декларациям обеих палат и в полном согласии с английскими законами. Угрожая королю своим могуществом, общины в то же самое время предлагали ему возвратиться в Лондон, где, как они прекрасно понимали, он оказался бы в полной их власти^99.

«Я так изумлен этим посланием, — немедленно отвечал им король, — что не знаю даже, что вам сказать. Вы толкуете о страхах и подозрениях — но, положа руку на сердце, спросите самих себя, не имел ли и я причин питать подозрения и страхи, а если так, то, уверяю вас, послание ваше нисколько их не рассеяло.

Что до милиции, то я так много размышлял об этом деле, прежде чем дать вам ответ, и столь твердо убежден, что ответ мой содержит все, что вы, по справедливости и по разуму, можете просить, а я, не умаляя собственного достоинства, в силах вам дать, что я не изменю в нем ни единого слова.

Что же касается моего пребывания среди вас, то я желал бы, чтобы оно было безопасным и почетным и чтобы у меня не было причин оставлять Уайтхолл. Спросите себя, есть ли они у меня теперь?100

Чего же вы домогаетесь? Разве нарушил я ваши законы? Разве отвергнул хотя бы один билль, способный послужить спокойствию и безопасности моего народа? Я не спрашиваю, что делали для меня вы.

Неужели кого-то из моих подданных все еще преследуют опасения и страхи? Что ж, я предлагаю амнистию, столь полную и всеобщую, какую вы только сами можете придумать. И если после всего этого нынешние бедствия и несчастья продолжатся, то, значит, страну нашу постигла Божья кара.

Так пусть же Господь судит меня н мое семейство сообразно тому, насколько искренен я в своих мыслях и намерениях поддерживать истинную протестантскую религию, соблюдать и защищать законы; и я уповаю, что Господь благословит и сохранит эти законы для моего спасения»101.

Как только общины потеряли надежду вырвать у короля согласие на билль о милиции, они немедленно постановили, что все те, кто советовал Его Величеству дать подобный ответ, являются врагами государства и коварными заговорщиками против безопасности народа; что отказ этот чреват столь опасными последствиями, что если Его Величество и далее будет в нем упорствовать, то он подвергнет величайшей угрозе мир и покой всех своих королевств, и спасти их тогда сможет лишь особое средство, безотлагательно пущенное в ход мудростью и властью обеих палат; и что те подданные Его Величества, которые по собственному побуждению приготовились отразить общую опасность, действовали законно и в полном согласии с волей палаты^102.

Чтобы народ не возмутился всеми этими посягательствами и не отказался их поддерживать, его вновь стали усердно потчевать слухами о всевозможных опасностях, внушая страх перед иностранным вторжением и ужас перед английскими и ирландскими папистами; в итоге всю нацию охватила совершенно необъяснимая паника. Когда лорд Дигби въехал в Кингстон в карете, запряженной шестеркой, сопровождаемый несколькими ливрейными лакеями, об этом дали знать в Лондон, и палата единогласно постановила, что лорд вступил в этот город как неприятель и таким образом начал воину против короля и королевства^103. Поступавшие отовсюду в парламент петиции громко требовали привести государство в оборонительное положение, а, например, жители графства Страффордшир так боялись восстания папистов, что, как сказано было в их петиции, все они постоянно сохраняли величайшую бдительность и даже в церковь не осмеливались ходить без оружия^104.

КОРОЛЬ ПРИБЫВАЕТ В ЙОРК

Чтобы сделать себя недосягаемым для тех насилий, которым он так долго подвергался и которые теперь могли вырвать у него согласие на билль о милиции, Карл решил удалиться от Лондона еще дальше, а потому, взяв с собой принца Уэльского и герцога Йоркского(333), он, медленно переезжая из города в город, прибыл, наконец, в Йорк, где предполагал устроить на время свою резиденцию. Отдаленные области королевства, не соприкасавшиеся с тем бешеным водоворотом новомодных мнений и теорий, который сводил с ума столицу, все еще сохраняли глубокое уважение к церкви и монархии, и король встретил там искренние знаки преданности, превзошедшие все его ожидания^105. Со всех концов Англии джентри и высшая знать, лично, через курьеров или в посланиях, изъявляли Карлу свои верноподданнические чувства, умоляя спасти их и самого себя от угрожавшего им всем позорного рабства. Краткого промежутка времени после рокового обвинения пяти членов нижней палаты оказалось достаточно, чтобы открыть глаза многим людям и избавить их от овладевшего ими поначалу страха. Одна-единственная попытка короля, опрометчивая и неосторожная, не шла ни в какое сравнение с бесчисленными и заранее обдуманными актами насилия, коим подвергались он сам и все законодательные учреждения Англии, и потому, несмотря на всю сладость слова «свобода», многие предпочли держаться умеренных вольностей и прав, унаследованных от предков и теперь более надежно гарантированных важными уступками монарха, но только не пускаться в безумные поиски большей независимости, подвергая себя таким образом явной опасности либо оказаться под пятой жестокой тирании, либо уничтожить в стране всякий правопорядок.

Убедившись, что вне Лондона его поддерживает весьма влиятельная партия, Карл заговорил более твердым тоном, парируя обвинения общин с неслыханной прежде решительностью. Невзирая на их протесты, угрозы и оскорбления, он упорно отказывался одобрить их билль; они же подготовили ордонанс, в котором, властью обеих палат и без королевской санкции, назначили лордов-лейтенантов в каждое графство, передав им начальство над всеми военными силами, всеми гарнизонами, крепостями и фортами королевства. Против этого явно беззаконного акта Карл издал прокламацию, в которой заявил, что сам он твердо намерен соблюдать законы, а потому будет требовать от всех англичан столь же безусловного им повиновения. Имя короля было необходимым атрибутом всех законов, его привыкли видеть во всех актах исполнительной власти, и парламент опасался, что если он совершенно перестанет его упоминать, то народ слишком ясно почувствует подобное новшество. А потому, назначая теперь на любые командные должности, парламент предписывал всем воинским начальникам повиноваться приказам «Его Величества, утвержденным обеими палатами». Кроме того, общины изобрели неслыханное прежде различие между особой короля и его саном, и таким образом те самые войска, которые использовали они против монарха, набирались его именем и его властью^106.

Любопытно видеть, до какой степени обе партии переменили свои главные доводы на прямо противоположные. Король, признавая, что прежние его ссылки на необходимость, с целью оправдать нарушения законов и конституции, были ошибкой, увещевал теперь парламент ни в коем случае не подражать примеру, который сам парламент когда-то так жестоко порицал, — а члены парламента, прикрывая свои собственные амбиции и страхи личиной опасности, нависшей якобы над всей нацией, оправдывали незаметно для самих себя наиболее сомнительные из прежних действий короля. То, что королевская власть, столь безжалостно урезанная, столь точно определенная и не опиравшаяся на сколько-нибудь значительные военные силы и регулярные доходы, уже ничем не угрожала народным вольностям и правам, можно было бы доказать весьма основательными доводами, однако в том, что подобная опасность (если допустить, что она вообще существовала) не была огромной, близкой и неотвратимой, такой, перед которой меркнут все законы и исчезают все обычные нормы, можно ясно убедиться, бросив на эти события даже самый беглый взгляд. Неспособность короля каким-либо образом посягнуть на конституцию была в тот момент совершенно очевидной, а значит, овладевшие народом страхи и подозрения, которые столь неистово толкали его к тому, чтобы взяться за оружие, имели, безусловно, не гражданскую, но религиозную природу. Расстроенное воображение англичан волновали тогда страх перед папизмом, ненависть к епископату, дикая вражда к обрядам и литургии государственной церкви, а также безумное пристрастие ко всему, что представляло полную противоположность этим предметам всеобщего отвращения. Дух фанатизма, получивший совершенную свободу, заставил забыть о любых соображениях пользы, безопасности и мира и разорвал все узы нравственного и гражданского долга^107.

Каждая из партий стремилась теперь взвалить на своих противников всю вину за развязывание войны, но обе они готовились к этому событию, считая его неизбежным. Главной целью обеих сторон было завоевать доверие и расположение нации. Никогда не существовало целого народа, менее развращенного пороком и более восприимчивого к принципам добродетели, чем англичане той эпохи, как не было в истории отдельных личностей, обладавших такими способностями и дарованиями, таким мужеством и патриотизмом, таким чистым и бескорыстным рвением. Но один-единственный ингредиент, добавленный в несоразмерно большом количестве, исказил все эти возвышенные принципы, превратив их в смертельный яд. Приближалась жестокая борьба, и всякий англичанин, желая сделать свой выбор, с жадностью внимал доводам обеих сторон. Войне мечей предшествовала война перьев, которая день ото дня усиливала взаимное ожесточение партий. Помимо великого множества частных лиц, действовавших на свой страх и риск, яростную полемику, посредством посланий, ремонстраций и деклараций, вели сами король и парламент, и все их аргументы обращались к нации, истинному арбитру в их споре. И здесь на стороне Карла было двойное преимущество: его цель — защита старинных церковных и государственных порядков от беззаконных притязаний — вызывала больше сочувствия, а кроме того, осуществлялась она с большим искусством и красноречием. Должность государственного секретаря принял лорд Фолкленд, человек, чью безупречную добродетель украшали изумительные природные таланты и полезнейшие плоды образования. Именно он, при содействии самого короля, и составил большую часть меморандумов партии роялистов. Карл ясно сознавал свое превосходство в этом пункте и специально заботился о том, чтобы парламентские прокламации распространялись вместе с его собственными — таким образом народ получал возможность их сравнивать и делать между ними выбор, — тогда как парламент, усиленно печатая свои воззвания, делал все, чтобы скрыть от народа любые манифесты короля^108.

Разъяснить принципы английской конституции, четко обозначить границы полномочий, предоставленных по закону различным властям, продемонстрировать, сколь важные улучшения внесены во все части государственного устройства последними уступками короля, доказать, что Его Величество вполне доверяет своему народу и всецело полагается на его любовь, напомнить, какой черной неблагодарностью ответили королю и каким чудовищным насилиям, оскорблениям и унижениям его подвергли, — таковы были предметы, о которых шла по преимуществу речь в королевских декларациях и ремонстрациях, замечательных безукоризненной точностью аргументов и изысканным благородством слога^109.

Хотя эти документы сыграли свою роль и в немалой степени помогли Карлу возвратить расположение народа, было ясно, что они не окажут решающего влияния и спор будет решен иным, более острым оружием. На парламентский ордонанс о милиции король ответил приказом о созыве дворянского ополчения. Различные графства в зависимости от своих симпатий повиновались тому или другому распоряжению, а во многих графствах, где мнения разделились, произошли шумные стычки и беспорядки^110. По случаю этих событий парламент принял постановление, в котором позволил себе заявить следующее: «Если лорды и общины в парламенте, каковой является верховным судом королевства, провозглашают нечто законом страны, то отвергать или оспаривать их решение значит совершать возмутительное посягательство на привилегии парламента^111. Таким образом, парламент открыто присвоил себе всю законодательную власть и употребил ее в самом важном пункте — в вопросе о начальстве над милицией. На основе тех же принципов парламент, прибегнув к педантическим умствованиям по поводу грамматического времени одного латинского глагола, вознамерился лишить короля права отклонять представленные ему билли^112.

Все вооружение армии, набиравшейся для войны с шотландцами, хранилось в арсеналах Гулля, коменданта же крепости, сэра Джона Готэма, хотя он и согласился принять эту должность от парламента, заклятым врагом монархии и государственной церкви никто не считал. А потому Карл надеялся, что если он лично появится у стен Гулля до начала военных действий, то Готэм из благоговения перед особой монарха впустит его вместе со свитой, и тогда он, король, легко завладеет крепостью. Но комендант был начеку. Он запер ворота и отказался принять короля, который пожелал войти в город всего лишь с двадцатью людьми. Карл немедленно объявил Готэма изменником и пожаловался парламенту на его неповиновение. Парламент открыто оправдал действия коменданта^113.

ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ

Для охраны особы короля в графстве Йоркшир набрали гвардию из шестисот человек: до сих пор английские короли жили среди своих подданных, словно отцы в кругу детей, ибо величие монаршего сана и защита со стороны законов вполне гарантировали им личную безопасность. Обе палаты — хотя они уже учредили охранную стражу для самих себя, попытались захватить все военные полномочия, а также контроль над флотом и над всеми крепостями в государстве и совершенно открыто употребляли свою власть для всякого рода военных приготовлений — тем не менее немедленно постановили, что «король, обманутый злокозненными советчиками, задумал начать войну против собственного парламента, все действия и помышления коего имели одну-единственную цель — заботу о его королевствах и неукоснительное исполнение верноподданнического долга по отношению к особе Его Величества; что эта попытка есть вероломный обман доверия, которым облек монарха народ, и нарушение данной королем присяги, угрожающее государству полным распадом; и что всякий, кто дерзнет поддержать короля в этой войне, является изменником, согласно смыслу основных законов королевства»114.

До сих пор парламент всюду набирал солдат под предлогом войны в Ирландии, теперь же он стал более открыто вербовать их для собственных целей, а начальство над армией поручил графу Эссексу. В Лондоне за один только день на военную службу поступило не менее четырех тысяч человек^115. Парламент принял декларацию, в которой поклялся «жить и умереть со своим главнокомандующим», и все члены обязаны были ее подписать.

Чтобы собрать средства на содержание войск, долженствовавших «защищать короля и обе палаты» (формула эта уже стала обычной), парламент открыл заем, распорядившись принимать от граждан деньги и серебро. За десять дней поступило громадное количество серебра. Едва хватало людей, чтобы его принимать, и места — чтобы хранить, многие вынуждены были с великим сожалением уносить свои дары обратно и дожидаться, пока парламентские казначеи смогут их принять. Столь горячее рвение овладело тогда набожными сторонниками парламента, особенно из числа граждан Сити! Чтобы поддержать доброе дело против злонамеренных, женщины отдавали все свое столовое серебро, домашние украшения и даже серебряные наперстки и булавки^116.

Между тем блеск знати, окружавшей короля в Йорке, начал сильно затмевать пышность Вестминстера. Канцлер Литтлтон, переслав в Йорк государственную печать, вскоре бежал туда сам. С королем теперь было свыше сорока из числа самых видных пэров^117, тогда как палату лордов редко посещало более шестнадцати членов. Около половины членов нижней палаты также уклонились от участия в ее совещаниях, считая их чрезвычайно опасными. Общины возбудили обвинение против девяти пэров за отказ от исполнения парламентских обязанностей, а кроме того постановили не принимать собственных членов, которые пожелают вернуться в палату, пока они не представят удовлетворительные объяснения своего отсутствия.

Сопровождавшим его пэрам Карл объявил, что ожидает от них повиновения только тем приказам, которые не будут противоречить законам страны. На декларацию короля пэры ответили торжественным заявлением о своей твердой решимости не исполнять никаких незаконных распоряжений^118. Этими добровольными обязательствами, столь достойными английского государя и английской аристократии, они стремились разрушить неистовые планы мятежного парламента.

Тем временем королева, продав в Голландии драгоценности короны, получила возможность приобрести некоторое количество оружия и боеприпасов. Часть этого груза, избежав многих опасностей, благополучно прибыла к королю, который начал по-настоящему готовиться к войне гораздо позже, чем парламент. Ранее, желая рассеять всякие подозрения, он решил, что незаконные захваты и претензии парламента должны стать очевидными для всех англичан, полагая, что для его собственных интересов куда важнее вернуть доверие народа, нежели собрать войска, пополнить арсеналы и накопить запасы, которые могли бы внушить мысль, будто король замышляет какие-то насильственные или незаконные действия. Но крайние обстоятельства уже не терпели промедления, и король начал готовиться к обороне. С живостью, энергией и искусством, которых не ожидала одна партия и не опасалась другая, Карл использовал все оставшиеся у него преимущества, и, внушив бодрость своим сторонникам, призвал их к оружию. Сила духа и способности этого государя раскрывались сообразно препятствиям, встававшим у него на пути, и более всего величия король выказывал в минуты самых страшных опасностей и бед. Можно даже сказать, что именно противоречивым характером Карла отчасти объясняются несчастья, постигшие в это время Англию. Политические ошибки, или, скорее, слабости короля создали ему непримиримых врагов; выдающиеся нравственные качества доставили ему ревностных сторонников, и между ненавистью одних и любовью других разрывалась теперь в мучительных конвульсиях английская нация.

Чтобы отнять у короля всякую надежду на мир, парламент отправил ему условия, на которых он готов был пойти на соглашение. Требования парламента, содержавшиеся в «девятнадцати предложениях», означали в сущности полное уничтожение монархической власти в Англии. Палаты требовали, чтобы из королевского совета были исключены все лица, неугодные парламенту; чтобы ни один акт короля не имел законной силы, если он не одобрен советом и не подписан ими самими; чтобы все должностные лица и верховные судьи в государстве назначались с согласия парламента и занимали свои должности пожизненно; чтобы ни один член королевской фамилии не вступал в брак без согласия парламента или совета; чтобы строго исполнялись законы против католиков; чтобы лорды-паписты были исключены из верхней палаты; чтобы преобразование литургии и церковного устройства производилось в соответствии с указаниями парламента; чтобы король утвердил ордонанс о милиции; чтобы судебная власть парламента распространялась на всех делинквентов; чтобы во всеобщей амнистии были сделаны угодные парламенту изъятия; чтобы парламент распоряжался всеми замками и крепостями; чтобы звание пэра можно было получить лишь с согласия обеих палат^119.

«Если я приму эти требования, — отвечал король, — то ко мне, пожалуй, и далее будут являться с непокрытой головой, мне по-прежнему будут целовать руку и называть меня Ваше Величество, а в повелениях ваших сохранится, пожалуй, формула Властью короля, возвещаемой обеими палатами; передо мной будут носить жезлы и мечи и тешить мой взор скипетром и короной — хотя даже эти ветви будут цвести недолго, если засохнет взрастивший их ствол, — но в том, что касается власти действительной и настоящей, я буду только жалким подобием, тенью, призраком короля»120. Король и его советники полагали, что любая война лучше столь позорного мира, и потому Карл решил поддержать свою власть силой оружия. «Мои крепости, мои корабли, мои деньги, мое оружие — все это у меня отняли, — сказал король, — но у меня остались справедливое дело и сердца моих верных подданных, которые, я нисколько не сомневаюсь, сумеют с Божьей помощью возвратить все прочее». Собрав небольшой отряд, он двинулся на юг и 25 августа велел поднять в Ноттингеме королевский штандарт — как знак того, что междоусобица и гражданская война уже охватили все королевство.

Глава XII

Начало гражданской войны. — Положение партий. — Битва при Эджхилле. — Переговоры в Оксфорде. — Победы роялистов на западе. — Сражения при Страттоне. — Лэнс-дауне. — Раундуей-дауне. — Смерть Гемпдена. — Взятие Бристоля. — Осада Глостера. — Битва при Ньюбери. — Военные действия на севере Англии. — Торжественная Лига и Ковенант. — Подготовка шотландцев к вооруженному выступлению. — Состояние Ирландии.

НАЧАЛО ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Не удивительно, что когда столь священные для английской конституции символы, как КОРОЛЬ и ПАРЛАМЕНТ, оказались противопоставлены один другому, народ раскололся на враждующие партии, которые начали между собой яростную борьбу.

ПОЛОЖЕНИЕ ПАРТИЙ

Титулованная знать и верхушка джентри, опасаясь, что буйство черни приведет к полному смешению всех званий и сословий, встали на защиту монарха, от которого заимствовали они свое величие и которому сообщали собственный блеск. Движимые воспринятым от предков духом лояльности, они сохранили верность старинным положениям конституции и гордились тем, что наследуют достояние древних английских фамилий и не отступают от их нравственных принципов. А поскольку жили они по большей части в своих поместьях, то теперь им было весьма странно слышать, что в обществе преобладают взгляды, о которых они прежде не ведали; взгляды, предполагавшие не просто ограничение, но почти полное уничтожение королевской власти.

С другой стороны, Лондон и большинство важнейших цехов и корпораций поддержали парламент и с восторгом приняли демократические принципы, лежавшие в основе его притязаний. Участие в городском управлении, которое даже в абсолютных монархиях имеет, как правило, республиканский характер, само по себе располагало их в пользу этой партии; традиционное влияние, которое сохранили они на своих трудолюбивых земляков; естественная тяга горожан к независимости; сила, с которой поток общего мнения действует на большие массы живущих рядом людей, — все это объясняет нам, почему принципы, распространившиеся тогда по всей Англии, были особенно популярны в городах. Кроме того, многие семейства, недавно разбогатевшие на торговле, искренне возмущались, видя, что даже самое обширное состояние не может возвысить их до уровня старинного дворянства, а потому поддерживали ту силу, благодаря успехам которой надеялись приобрести высокое положение и почет^121. А слава и величие, которых добилась в последние годы Голландская республика, где свобода так счастливо поощряла трудолюбие и предприимчивость, заставляли английских коммерсантов желать, чтобы и в их стране было установлено подобное же правление.

Дух обеих религий, в ту пору столь тесно связанных с политикой, точно отражал эти партийные деления. Пресвитерианская религия была новой, республиканской и вполне созвучной настроениям простого народа; другая, более пышная и великолепная в своем культе, опиралась на авторитет старинных законов и обладала внутренним родством с монархическими и аристократическими элементами английского государственного устройства. Вполне естественно, что фанатики-пресвитериане превратились в ревностных сторонников парламента, а приверженцы епископальной церкви с гордостью отстаивали права монархии.

Были тогда и другие люди, воспитания более свободного, которые, ничего не зная или не желая знать об этих перебранках духовенства, стремились лишь к тому, чтобы среди всевозможных удовольствий и в приятном обществе друзей без помех наслаждаться радостями жизни. Все они стекались под знамена короля, ибо там, вдалеке от мрачной суровости и педантического ханжества, царивших в парламентской партии, им дышалось гораздо легче.

Никогда еще чей-либо спор не казался таким неравным, как борьба английского короля с парламентом в момент ее начала; почти все преимущества были на стороне последнего. Парламент сразу же захватил доходы короля, а затем время от времени отпускал ему небольшие суммы на текущие нужды; когда же король удалился в Йорк, парламент тотчас прекратил все выплаты. Лондон и все морские порты, кроме Ньюкасла, оказались в руках парламента, что гарантировало ему крупные денежные поступления от таможенных пошлин, а собирать любые пожертвования, займы и налоги парламенту было гораздо легче с горожан, располагавших наличными деньгами и находившихся под его прямым надзором, чем это мог бы сделать король в тех сельских местностях, которые через некоторое время встали на его сторону.

Матросы, естественно, разделяли господствовавшие в их портах настроения, а граф Нортумберленд, лорд-адмирал, приняв сторону парламента, назначил по его требованию своим заместителем графа Уорвика: последний тотчас утвердил свою власть во флоте и таким образом обеспечил парламенту полное господство на море.

Все склады вооружения и боеприпасов были с самого начала захвачены парламентом, а его флот перехватывал большую часть того, что отправляла роялистам из Голландии королева. Чтобы вооружить своих сторонников, королю пришлось взять оружие у городской милиции, пообещав вернуть его, как только мир в государстве будет восстановлен.

Благоговение перед парламентами достигло к этому времени необыкновенной степени по всей стране^122. Ругать эти собрания за продажность народ еще не привык, ибо в прежние века для этого не было причин. До сих пор с их стороны почти или даже вовсе не обнаруживалось никаких дерзких амбиций или эгоистических притязаний. Палату общин англичане рассматривали лишь в качестве представителей нации и вековечных стражей закона и свободы, чьи интересы совпадают с интересами народа и которых только один мотив — необходимость защитить народные права — способен побудить к противодействию короне. А потому поток общественных симпатий оказался на стороне парламента. Привилегию давать клички и имена — великое преимущество популярности! — получила, разумеется, именно эта партия. Таким образом, приверженцы короля стали грешниками и злокозненными особами, а их противники — людьми праведными, богобоязненными и благонамеренными. А поскольку города, способные сосредотачивать свои силы быстрее, чем сельские графства, тотчас превратились в надежный оплот парламентской партии, которая могла с легкостью подавить сопротивление роялистов в их округе, то уже в самом начале войны казалось, что почти все королевство находится в руках парламента^123.

Происхождение и личные достоинства сторонников короля — только это могло отчасти уравновесить все преимущества его врагов. Карл надеялся, что дворяне и аристократы — люди благородного духа — смогут выказать больше энергии и мужества, чем низменное по своим нравам простонародье. К тому же владельцы маноров начали на собственный счет набирать и вооружать своих арендаторов, и в этом крестьянском воинстве, помимо преданности своим господам, следовало предполагать больше отваги и телесной крепости, нежели в трусливой городской черни, чьи душевные и физические силы были истощены пороком.

Державы континента, занятые ожесточенными войнами, не слишком интересовались гражданскими смутами в Англии, и остров наш получил преимущество воистину исключительное — решить силой оружия внутренние споры, не опасаясь вмешательства извне. Франция из политических видов разжигала первые беспорядки в Шотландии, отправила партию оружия ирландским мятежникам и продолжала оказывать тайную поддержку английскому парламенту; Испания, побуждаемая религиозным фанатизмом, снабжала ирландцев деньгами и оружием, хотя и в небольших количествах. Принц Оранский, тесно связанный с английской короной, усиленно рекомендовал служившим в Нидерландах английским офицерам вступать в армию короля; шотландские же офицеры, получившие боевой опыт в германских войнах и в недавних смутах Ковенанта, в большинстве своем приняли сторону парламента,

К партии короля парламент относился с величайшим пренебрежением; по этой причине главным образом он и зашел так далеко в своих действиях против монарха. Многие полагали, что Карл не попытается оказать никакого сопротивления и уже в скором времени уступит всем, даже самым непомерным притязаниям палат. Даже после того как он поднял в Ноттингеме свой штандарт, многие сторонники парламента все еще не осознали по-настоящему опасность гражданской войны и не могли себе представить, что король окажется настолько безрассудным, чтобы выступить против несравненно превосходящих сил, привести в ярость своих непримиримых врагов и сделать собственное положение еще более отчаянным. Жалкое впечатление, которое производила его армия в Ноттингеме, лишь укрепляло все эти надежды. Артиллерию, весьма немногочисленную, королю, однако, пришлось оставить в Йорке из-за отсутствия конной тяги. Кроме милиции графства, призванной шерифом, сэром Джоном Дигби, Карлу удалось собрать не более 300 пехотинцев. Кавалерия, главная сила короля, не превышала 800 сабель и к тому же была плохо вооружена. Между тем армия парламента, стоявшая в Нортгемптоне, в нескольких-переходах от Карла, насчитывала 6000 хорошо вооруженных и снаряженных солдат. И если бы эти войска предприняли наступление, то они бы наверняка быстро рассеяли небольшой отряд Карла. Преследуя бегущего короля, они бы покрыли его дело таким позором и настолько обескуражили его сторонников, что Карл уже никогда не смог бы собрать армию, способную противостоять парламенту. Но граф Эссекс, парламентский главнокомандующий, еще не получил от своих господ никаких распоряжений^124. Трудно сказать, почему после своих прежних стремительных действий они вдруг стали такими медлительными. Весьма вероятно, что бедственное положение его партии и обеспечивало теперь личную безопасность самому королю. Парламент надеялся, что роялисты, осознав; свою слабость и убедившись в крайней скудости своих средств, сами разойдутся по домам, оставив своим противникам лавры победы; победы тем более полной и прочной, что достигнута она будет без всякой вооруженной борьбы и без малейшего кровопролития. Возможно также, что в тот момент, когда парламенту необходимо было сделать последний шаг и применить по отношению к своему государю открытое насилие, колебания и опасения его членов, недостаточные для того, чтобы совершенно-разрушить их прежние планы, смогли все же несколько замедлить их исполнение^125.

Сэр Джейкоб Астли(334), которого Карл назначил генерал-майором своей будущей армии, заявил, что не в силах ручаться за его безопасность: предприняв внезапное нападение, мятежники могут захватить Его Величество прямо в постели. Все люди из свиты короля были полны весьма обоснованных опасений. Когда же некоторые из лордов предложили, в видах открытия переговоров, направить парламенту послание, Карл, прекрасно понимая, что в нынешних обстоятельствах любой мир может означать для него лишь полную капитуляцию, спешно закрыл совет, чтобы никто уже не мог настаивать на этом предложении. Однако на следующий день ту же мысль подал в совете граф Саутгемптон, которого никак нельзя было заподозрить в низости или робости, и на этот раз ее выслушали более спокойно и хладнокровно. Граф настойчиво утверждал, что хотя такой шаг, вероятно, усилит дерзость парламента, данное обстоятельство отнюдь не является серьезным возражением, ибо подобная дерзость неизбежно обернется в пользу партии короля; что само слово «мир» внушает народу величайший восторг, и потому, если парламент откажется от переговоров (а так оно, скорее всего, и будет), эта надменная суровость вызовет у всей нации крайнее возмущение; что если парламент пойдет на переговоры, его требования при нынешних обстоятельствах окажутся столь непомерными, что откроют глаза даже самым пристрастным из его сторонников и возвратят королевской партии всеобщие симпатии; и что даже в самом худшем случае подобное средство позволит все же выиграть время и отвести страшную угрозу, нависшую над королем ныне^126.

Открывая совет, Карл высказался против любых шагов к примирению с парламентом и заявил, что теперь, когда у него не осталось ничего, кроме чести, он твердо решил защищать это свое последнее достояние до конца и скорее погибнуть, нежели хоть в чем-нибудь уступить притязаниям своих врагов^127. Однако настойчивые уговоры всех членов совета заставили его согласиться с мнением Саутгемптона. В итоге графа, вместе с сэром Джоном Колпеппером(335) и сэром Уильямом Ювдейлом, отправили в Лондон с предложением о начале переговоров^128. То, как их там приняли, не внушало особых надежд на успех. Пэры не позволили Саутгемптону занять место в палате: ему было приказано вручить свое послание привратнику(336) и немедленно оставить город; общины ненамного лучше обошлись с Колпеппером и Ювдейлом^129. Палаты ответили, что они не могут согласиться на переговоры с королем, пока он не снимет свой штандарт и не отменит свои прокламации, в которых, как полагали члены парламента, они были объявлены изменниками. Во втором своем послании король заявил, что у него никогда не было подобных намерений против обеих палат, однако согласился отменить эти прокламации при условии, что парламент отменит собственные, в которых сторонники короля действительно объявлялись изменниками. В ответ палаты потребовали, чтобы король распустил войска, вернулся в Лондон и предоставил делинквентов суду парламента — иначе говоря, отдал себя и своих друзей в полную власть своих врагов^130. Обе партии льстили себя надеждой, что этими посланиями и ответами они вполне достигли поставленных целей^131. Король полагал, что теперь народ в достаточной мере почувствовал дерзость парламента и его нежелание идти на мир; парламент же энергией своих резолюций намеревался подкрепить энергию своих операций.

Помимо огромного превосходства в силах, смелость парламента увеличили два недавних события, чрезвычайно для него благоприятные. Комендантом Портсмута, самого укрепленного города в королевстве и притом весьма важного по своему местоположению, был тогда Горин(337). Казалось, что этот человек, выдав парламенту тайные интриги армии и, вероятно, сильно преувеличив их важность, сделал себя непримиримым врагом короля, и потому парламент считал, что на его преданность можно полагаться вполне. Но Горинг был все так же легкомыслен и по-прежнему пренебрегал любыми обязательствами и обещаниями. Он вступил в тайные сношения с двором, а затем открыто выступил против парламента. Но хотя денежных средств у него было достаточно и об угрозе засады он знал давно, Горинг оказался настолько непредусмотрительным начальником, что оставил свою крепость без всяких запасов провианта и уже через несколько дней вынужден был сдать ее парламентским войскам^132.

Одним из самых блестящих и уважаемых вельмож в королевстве был маркиз Гертфорд(338), как и сам король, происходивший по женской линии от Генриха VII. В правление Якова он попытался, не получив согласия монарха, вступить в брак с леди Арабеллой Стюарт, которая состояла в близком родстве с королевской фамилией; когда же его замыслы были раскрыты, Гертфорду пришлось на время бежать из страны. С тех пор он был в немилости у двора, от посещения которого старался уклоняться; ведя независимый образ жизни, он всецело предался литературным занятиям и развлечениям. По мере того как популярность короля падала, любовь народа к Гертфорду становилась все сильнее; к моменту созыва нынешнего парламента ни один пэр не пользовался во всей Англии таким влиянием и авторитетом. Человек умный и проницательный, Гертфорд вскоре заметил, что общины уже не довольствуются борьбой с правительственными злоупотреблениями, что упоение собственным могуществом и популярностью естественным образом толкает их в противоположную крайность и что совершаемые ими ныне посягательства на английскую конституцию не менее опасны, чем те, которые творились прежде. Гертфорд тотчас же посвятил себя защите слабеющей королевской власти; он согласился стать воспитателем юного принца Уэльского и жить при дворе, которому сообщил своим присутствием новый блеск и авторитет в глазах всей нации. Он был так знаменит мягкостью нрава и человеколюбием, что эти милые народу добродетели позволили ему сохранить расположение общества, ибо все понимали, каков был истинный мотив перемены в его поведении. Несмотря на любовь к покою и привычку к ученым штудиям, Гертфорд отдавал теперь все свои силы формированию королевской армии, и, будучи назначен главнокомандующим в западных графствах, где влияние его было особенно велико, начал набирать войска в Сомерсетшире. С помощью лорда Сеймура, лорда Полета(339), Джона Дигби (сына графа Бристола), сэра Френсиса Хоули(340) и некоторых других лиц ему уже удалось собрать некое подобие армии, когда парламент, почувствовав опасность, послал против него графа Бедфорда с весьма крупными силами. При их приближении Гертфорд вынужден был отступить в Шерборн-Кастл, но, обнаружив, что защищать его невозможно, сам ушел в Уэльс, а сэру Ральфу Хоптону(341), сэру Джону Беркли, Дигби и прочим офицерам, вместе с кавалерийским отрядом примерно в 120 человек, предоставил двигаться в Корнуолл, в надежде, что это графство окажется лучше подготовленным к их встрече^133.

Тем временем все части парламентской армии, стоявшие в разных пунктах, получили приказ двигаться к Нортгемптону; присоединившийся к ним граф Эссекс обнаружил, что общая численность его войск достигает 15 000 человек^134. Король, хотя в его лагерь отовсюду прибывали подкрепления, ясно понимал, что он не располагает силами, способными противостоять столь грозной армии, и потому счел за благо отступить медленными переходами к Дерби, а оттуда — к Шрузбери, чтобы ободрить своих приверженцев, набиравших для него солдат в этих местах. Близ Веллингтона, в одном переходе от Шрузбери, он устроил своим войскам общий смотр и распорядился прочесть перед каждым полком свои приказы. Затем, желая связать себя с солдатами взаимными обязательствами, король сделал перед всей армией следующую торжественную декларацию; «Перед лицом Всемогущего Господа, уповая на его покровительство и благословение, я обещаю, что буду всеми силами защищать и поддерживать истинную реформированную протестантскую веру, установленную в англиканской церкви; и в этой вере, клянусь благодатью Божьей, я буду жить и умру.

Я желаю, чтобы законы всегда были мерилом моего правления и чтобы свободу и собственность подданных они защищали так же строго, как и мои справедливые права. И если Господу будет угодно, благословив эту армию, которую я вынужден был призвать ради своей защиты, спасти меня от нынешнего мятежа, я клятвенно и торжественно обещаю перед Богом сохранить свободу и справедливость привилегии парламента и править, насколько это будет в моих силах, в согласии с общеизвестными статутами и обычаями королевства, и прежде всего — свято соблюдать законы, утвержденные мною в парламенте. Но если крайность и величайшая нужда, до которых доведен я ныне, вынудят меня как-либо преступить закон, то я уповаю, что Бог и люди поставят это в вину истинным зачинщикам войны, но не мне, который сделал все, чтобы сохранить в королевстве мир.

Если же я по собственной воле нарушу эти обещания, то уже не буду ожидать ни помощи и поддержки на земле, ни защиты свыше; но я тверд в своих решениях, и потому надеюсь на бодрое содействие всех честных людей и верю в милость небес»135.

Хотя сочувствие церкви, несомненно, увеличило число сторонников короля, можно с уверенностью утверждать, что крайние абсолютистские доктрины, которые столь усердно внушало своей пастве англиканское духовенство, так и не принесли Карлу никакой действительной пользы.

Большая часть тех самоотверженных аристократов и дворян, которые не покинули короля в беде и ныне составляли его свиту, была движима духом свободы точно так же, как и духом лояльности, и лишь в надежде на то, что он согласится ограничить свою власть и управлять по закону, готовы были эти люди, защищая короля, жертвовать своей жизнью и состоянием.

В то время, когда армия короля стояла под Шрузбери, а сам он был занят сбором денежных средств, поступавших к нему, хотя и в небольших количествах, в виде добровольных пожертвований подданных и присылаемого университетами серебра, пришло известие о первом боевом столкновении, которое имело место в ходе этих войн и завершилось удачно для его сторонников.

Когда в Англии вспыхнула гражданская смута, принцы Руперт(343) и Мориц, сыновья несчастного пфальцграфа, предложили свои услуги королю, и теперь первый из них командовал кавалерийским отрядом, который был послан к Вустеру, чтобы следить за перемещениями Эссекса, чьи войска двигались к этому городу. Прибыв на место, принц тотчас обнаружил, что к городским воротам приближается неприятельская кавалерия. Не теряя ни минуты, Руперт решительно атаковал врага, когда тот перестраивался из колонны в боевой порядок. Полковник Сэндис, командовавший кавалеристами парламента, сражался доблестно, но был смертельно ранен и упал с лошади. Весь его отряд был наголову разбит; принц преследовал бегущих более мили, но, узнав о приближении Эссекса, вернулся к главным силам^136. Эта стычка, сама по себе довольно мелкая, тем не менее сильно подняла репутацию армии роялистов, а принцу Руперту доставила славу командира храброго и энергичного — качества, которые он в высочайшей степени выказывал в ходе всей войны.

Устроив смотр своей армии, король обнаружил, что ее численность составляет десять тысяч человек. Главнокомандующим был граф Линдси, в молодости искавший боевого опыта на службе в Нидерландах^137; кавалерией командовал принц Руперт, пехотой — сэр Джейкоб Астли, драгунами — сэр Артур Астон(343), артиллерией — сэр Джон Хейдон(344). Во главе королевской гвардии стоял лорд Бернард Стюарт(345). По расчетам лорда Кларендона, доходы и имущества этого одного отряда не уступали совокупному состоянию всех членов парламента, участвовавших в голосованиях в начале войны. Из слуг гвардейцев был сформирован другой отряд, под командованием сэра Уильямса Киллигру, который всегда действовал рядом с господами^138.

С этой армией король и выступил из Шрузбери (12 октября), решив как можно скорее дать бой армии парламента, которая, как он слышал, постоянно увеличивалась благодаря подкреплениям из Лондона. Желая непременно довести дело до сражения, Карл двинулся прямо на столицу, которую, как он понимал, неприятель не захочет ему сдать. К этому времени Эссекс уже получил инструкции парламента. По их смыслу граф должен был подать Его Величеству покорнейшую петицию и вырвать короля и членов королевской семьи из рук коварных злоумышленников, преступно завладевших их особами^139. Через два дня после выступления роялистов из Шрузбери он оставил Вустер. Хотя вести разведку во время гражданских войн обычно бывает нетрудно, армии находились уже на расстоянии шести миль друг от друга, прежде чем какой-либо из командующих узнал о приближении неприятеля. Шрузбери и Вустер — пункты, из которых они выступили, — разделяет не более двадцати миль, и однако обе армии передвигались целых десять дней в этом взаимном неведении — в такой упадок пришло в Англии военное искусство за долгие годы мира^140.

БИТВА ПРИ ЭДЖХИЛЛЕ

Королевская армия стояла у Бэнбери, парламентская — близ Кейнтона, в графстве Уорвикшир. Принц Руперт послал королю известие о приближении неприятеля. Хотя было уже далеко за полдень (23 октября), Карл решил начать атаку; Эссекс стянул свои силы, чтобы ее отразить. Сэра Фейсфула Фортескью, ранее набиравшего рекрутов для ирландской войны, вынудили служить в парламентской армии; теперь ему назначили место на левом фланге, которым командовал шотландец Рамсей. Как только армия короля двинулась вперед, Фортескью, приказав своим солдатам разрядить пистолеты в землю, перешел под командование Руперта. Частью из-за этого несчастного происшествия, частью вследствие яростного удара, который обрушил на нее принц, вся парламентская кавалерия левого крыла тотчас же обратилась в бегство; Руперт гнал ее более двух миль. Правое крыло парламента имело не больше успеха: сбитое с позиций Уилмотом и сэром Артуром Астоном, оно также бежало. Кавалеристы королевского резерва, которыми командовал сэр Джон Байрон, решили по неопытности, что все уже кончено, и, пылая нетерпением принять участие в деле, вслед за своим левым флангом безрассудно устремились в погоню за бежавшей кавалерией парламента. Сэр Уильям Балфур, командовавший резервом Эссекса, не упустил удобный момент: он обошел с фланга королевскую пехоту, лишенную теперь всякого кавалерийского прикрытия, и произвел в ее рядах страшное опустошение, Линдси, главнокомандующий, был тяжело ранен и взят в плен. Его сын, пытаясь спасти отца, также попал в руки неприятеля. Сэр Эдмунд Верни, королевский знаменосец, был убит, штандарт короля захвачен врагом, но затем отбит роялистами. В таком положении нашел дела принц Руперт, возвратившись после преследования. Все вокруг говорило о поражении, а отнюдь не о победе, в которую он так поспешно уверовал. Кое-кто уговаривал короля покинуть поле боя, но государь отверг этот малодушный совет. Некоторое время армии стояли друг против друга, но ни у одной из них не оставалось мужества для новой атаки. Всю ночь они провели в готовности к бою, а наутро обнаружили себя в виду неприятеля. Ни генералы, ни солдаты обеих сторон, казалось, не желали возобновлять сражение. Эссекс первым отвел войска и отступил к Уорвику; король возвратился на свои прежние квартиры. Утверждают, что на поле боя было подобрано пять тысяч мертвых тел; потери сторон, судя по сообщениям противников, оказались примерно равными. Так закончилась битва при Кейнтоне, или при Эджхилле, первое крупное сражение гражданской войны^141.

Некоторые из кавалеристов Эссекса, разбитые в самом начале дела и успевшие бежать с поля битвы довольно далеко, разнесли весть о совершенном разгроме, повергнув в величайший ужас Лондон и парламент. Через несколько дней пришли более точные сведения, и парламент стал притязать на полную победу^142. Со своей стороны король также не преминул громко заявить о собственных успехах, хотя, если не считать захвата Бзнбери несколько дней спустя после Эджхилльской битвы, доказательств победы, которыми мог бы он похвастаться, у него было немного. Карл продолжал свой марш и занял Оксфорд, единственный в его владениях город, который был ему предан вполне.

После того как королевская армия отдохнула и была пополнена, она снова выступила в поход, поскольку погода оставалась благоприятной. Один из ее кавалерийских отрядов подошел к Ридингу, комендантом которого парламент назначил Мартина. Комендант и гарнизон, охваченные паникой, спешно бежали в Лондон. Полагая, что теперь ничто перед ним не устоит, король двинулся к Ридингу со всей армией. Парламент же, который прежде столь неосновательно надеялся, что король вообще не сможет собрать какую-либо армию, а теперь оказался перед перспективой гражданской войны, войны кровавой и с весьма сомнительным исходом, был еще сильнее встревожен тем, что королевская армия приближается к Лондону, тогда как его собственные войска находятся далеко от столицы. Палаты вотировали адрес к королю с предложениями о переговорах. Когда же королевская армия подступила еще ближе, к Колбруку, это ускорило их мирные демарши. Нортумберленд и Пемброк, вместе с тремя коммонерами, подали адрес обеих палат, в котором умоляли Его Величество назначить удобное место, где он мог бы находиться до тех пор, пока комитеты не представят ему свои предложения. Король избрал Виндзор и потребовал, чтобы парламент вывел из этого замка свой гарнизон и впустил туда его войска^143.

Между тем Эссекс, двигаясь ускоренным маршем, подошел к Лондону. Однако ни близость его армии, ни слабые надежды на мир не смогли задержать наступление короля. Карл атаковал два парламентских полка, стоявших в Брентфорде, и после жаркой схватки выбил их из этого города, захватив около пятисот пленных. Несколько ранее парламент распорядился прекратить военные действия и ожидал того же от короля, хотя о подобном условии его комиссары речи не вели. Атака Брентфорда возбудила в Лондоне бурное негодование — как будто она была явным вероломством и прямым нарушением договора^144. Охваченный гневом и заботясь о собственной безопасности, Сити отправил в армию Эссекса свою отлично экипированную милицию, и теперь парламентская армия, достигшая двадцати четырех тысяч человек, значительно превосходила королевскую. После того как оба войска простояли некоторое время друг против друга, король отступил к Ридингу, а оттуда — в Оксфорд.

Пока главные армии обеих сторон оставались в бездействии по причине наступившей зимы, король и парламент были заняты действительными приготовлениями к продолжению войны и мнимыми поисками путей к миру. Свою кавалерию Карл содержал с помощью контрибуций и чрезвычайных налогов, которые она же и взимала; для пехоты предназначались займы и добровольные пожертвования, поступавшие к нему со всех концов королевства; однако эти средства по-прежнему явно не покрывали его нужд^14^5. Парламент, располагая гораздо более значительными финансовыми ресурсами, не испытывал недостатка в деньгах и осуществлял все свои приготовления более планомерно и организованно. Кроме взимаемого в Лондоне налога, составлявшего 1/25 часть имущества всех его жителей, он ввел в этом городе чрезвычайный еженедельный сбор в размере 10000 фунтов, и еще один, в 23 518 фунтов, — в остальном королевстве^14^6. А так как парламент уже установил свою власть в большинстве графств, то он мог собирать эти подати регулярно, хотя они намного превышали любые суммы, которые платил народ государству в прежние времена.

ПЕРЕГОВОРЫ В ОКСФОРДЕ. 1643

Король и парламент направили друг другу свои предложения, после чего открылись переговоры, хотя военные действия и не были прекращены, как это предполагалось вначале. В качестве комиссаров в Оксфорд прибыли граф Нортумберленд и четверо членов нижней палаты^14^7, В ходе этих переговоров король упорно добивался возвращения короне ее законных полномочий и восстановления своей конституционной прерогативы^148, а парламент по-прежнему требовал новых уступок и дальнейшего ограничения королевской власти — лучшего средства против своих опасений и подозрений. Убедившись, что у короля больше войск и что его поддерживает более влиятельная партия, чем они могли когда-либо предполагать, палаты для виду несколько уменьшили те непомерные притязания, которые выдвигались ими прежде, однако их требования оставались слишком жесткими, делая невозможным справедливый мир. Помимо прочих статей, на которые только полная победа могла бы дать им право, палаты в ясных выражениях потребовали, чтобы король совершенно отменил епископат (о чем прежде они говорили лишь глухими намеками); им также было угодно, чтобы впредь любые церковные споры разрешались собранием богословов, ими же созванными, — то есть самым неприемлемым для короля и всех его приверженцев способом. Они настаивали, чтобы король позволил наказать самых преданных своих друзей, признал их постановление о милиции и отдал их сторонникам всю военную власть. В ответ на предложение короля возвратить ему арсеналы, города, крепости и корабли палаты потребовали их передачи под начальство тех лиц, которым они могут доверять^149. Девятнадцать предложений, направленных палатами королю ранее, ясно обнаружили их стремление уничтожить монархию; теперь же они хотели только одного — получить возможности это сделать, А поскольку в данный момент, уже начав войну против государя, они были повинны перед законом в государственной измене, то совершенно очевидно, что их страхи и подозрения по этому поводу должны были усилиться до крайности и сделать их личную безопасность, которую они связывали с безопасностью всей нации, еще более несовместимой с властью монарха. И хотя добрый и милосердный нрав короля мог бы послужить для них гарантией против планов будущей мести, палаты — и это с их стороны было, разумеется, вполне естественно — сочли, что независимые гарантии безопасности, связанные к тому же с обладанием верховной властью, предпочтительнее положения подданных, которое не способно избавить их вполне от страхов и опасений^150.

Ни одна из сторон не отступила от своих первоначальных требований. Убедившись, что нет никаких надежд прийти к соглашению, парламент внезапно отозвал своих комиссаров.

Он тотчас же предпринял военную операцию, задуманную еще в начале весны. В те времена искусство взятия городов плохо понимали в Европе и совершенно не знали в Англии, и потому Ридинг, ближайший к Лондону пункт, занятый королевскими войсками, считался весьма сильной крепостью. Граф Эссекс подступил к ней с восемнадцатитысячной армией (15 апреля) и начал регулярную осаду. Сэр Артур Астон, комендант Ридинга, был ранен, и начальство над гарнизоном принял полковник Филдинг. Вскоре обнаружилось, что защищать город более невозможно, и хотя к нему уже шел король с целью принудить Эссекса снять осаду, чрезвычайно сильная позиция парламентской армии делала подобный замысел неосуществимым. А потому Филдингу пришлось сдать город (27 апреля) на следующих условиях: он выводит с военными почестями весь свой гарнизон, а перебежчиков отдает в руки неприятелю. Последний пункт сочли столь позорным для дела короля, что коменданта, на него согласившегося, военный совет приговорил к смертной казни. Позднее этот приказ отменил король^151.

Армию Эссекса снабжали из Лондона всем необходимым, а благодаря усердию ревностных горожан ей даже присылали много такого, что можно было счесть совершенно излишней роскошью; однако тяготы осады в столь раннюю пору года ослабили ее до такой степени, что к новым операциям она была уже неспособна. В итоге обе армии простояли некоторое время в лагерях поблизости друг от друга, даже не пытаясь предпринять каких-либо серьезных действий.

Помимо военных операций с участием главных армий, действовавших в центральной Англии, каждое графство, каждый город и чуть ли не каждое семейство раскололись на враждебные партии, и все королевство погрузилось в яростные раздоры. В продолжение зимы каждая из партий предпринимала упорные попытки одолеть врага; англичане, пробужденные от мирной лени, нетерпеливыми, хотя еще неопытными руками хватались за давно заброшенное оружие и обращали его против своих соотечественников. Бешеное рвение сторонников свободы и пресвитерианской церкви, которое до сих пор, ничем не обуздываемое, быстро распространялось по всей стране, теперь, когда парламент открыто заявил о своем намерении уничтожить монархию и епископат, вызвало наконец такой же пыл и у приверженцев этих древних форм государственного и церковного устройства. Правда, в некоторых графствах были заключены соглашения о нейтралитете, скрепленные самыми торжественными клятвами, но когда обе палаты провозгласили их незаконными, они были тотчас же нарушены^152, и пламя раздора проникло во все уголки Англии. Брань устных речей, полемика печатных памфлетов, но в первую очередь — громкие поношения с церковных кафедр внушали людям взаимную ненависть, всюду распространяя слепое бешенство партий^153. И, однако, хотя гражданская и религиозная война — этот смертельный враг всякой человечности — привела души англичан в крайнее возбуждение и неистовство, гнусных актов жестокости или вероломства совершалось в этот период гораздо меньше, чем в любую иную столь же продолжительную эпоху междоусобиц и внутренних раздоров. Данное обстоятельство, как мы убедимся далее, делает величайшую честь национальному характеру английского народа, который теперь столь злосчастным образом взялся за оружие.

На севере парламентскими войсками командовал лорд Ферфакс, королевскими — граф Ньюкасл. Именно он положил начало тем ассоциациям, которые впоследствии так часто организовывались и в других областях Англии. Ньюкасл объединил в роялистский союз графства Нортумберленд, Камберленд, Уэстморленд и одноименное епископство, а через некоторое время привлек в эту ассоциацию и другие графства. Обнаружив, что Ферфакс, с помощью Готэма и гарнизона города Гулля, успешно действует в южных округах Йоркшира, Ньюкасл выступил с четырехтысячным отрядом и овладел Йорком. Близ Тадкастера он атаковал парламентские войска и выбил их с позиций, но победа его не была решительной. В других столкновениях он также имел некоторый перевес, однако главным итогом его действий стало подчинение власти короля всех северных территорий.

В другой части королевства во время штурма Личфилда был убит(348) парламентский военачальник лорд Брук^154. Близ Стаффорда, в короткой стычке между Джоном Джеллом и графом Нортгемптоном, последний, командовавший отрядом роялистов и сражавшийся с величайшей доблестью, был убит, а его солдаты, хотя и добились успеха в этом деле, отошли в Стаффорд, обескураженные смертью своего начальника^155.

Среди парламентских генералов качал в это время выделяться сэр Уильям Уоллер(349). Энергичный и неутомимый, дерзкий и стремительный в своих операциях, он был создан для подобной войны, которая, поскольку вели ее необученные солдаты под начальством неопытных командиров, обещала верный успех каждому смелому и неожиданному предприятию. Захватив Уинчестер и Чичестер, он двинулся к Глостеру, который в это время частично блокировал лорд Герберт, собравший для короля крупные силы в Уэльсе^156. Уоллер атаковал валлийцев с одной стороны, а гарнизон Глостера, произведя вылазку, ударил на них с другой, Герберт был разбит, пятьсот его солдат легли на месте, еще тысяча попала в плен, а сам он не без труда бежал в Оксфорд, Герифорд, считавшийся хорошо укрепленным городом с сильным гарнизоном, сдался Уоллеру из-за трусости его коменданта, полковника Прайса. Та же судьба постигла Тьюксбери. Вустер запер перед ним ворота, и Уоллер, не оставив в захваченных городах гарнизонов, отошел к Глостеру, а оттуда двинулся на соединение с армией графа Эссекса^157.

ПОБЕДЫ РОЯЛИСТОВ НА ЗАПАДЕ

Но самые доблестные подвиги были совершены в эту зимнюю кампанию на западе Англии. Когда сэр Ральф Гоптон отступил со своим небольшим отрядом в Корнуолл перед войсками графа Бедфорда, последний, не принимая всерьез эту жалкую горстку солдат, отказался от дальнейшего преследования и поручил добить роялистскую партию шерифам графства. Однако жители Корнуолла сильнейшим образом сочувствовали делу короля. Пока сэр Ричард Буллер и сэр Александр Кэрью, стоявшие под Лонстоном, принимали меры к исполнению парламентского ордонанса о милиции, в Труро собрались на общий совет представители графства, и после того как Гоптон предъявил им полномочия от графа Гертфорда, королевского главнокомандующего на западе, они решили исполнить закон и изгнать захватчиков за пределы Корнуолла. Роялисты призвали милицию, взяли Лонстон и, приведя весь Корнуолл к повиновению королю, восстановили в графстве мир.

В начале этой смуты королевская партия имела обыкновение требовать во всех случаях строгого исполнения законов, которые, как она понимала, вполне оправдывали ее действия; а парламент, не желая прибегать к ссылке на «крайнюю необходимость» и открыто признаваться в нарушении какого-либо статута, привык извращать законы, произвольно толкуя их смысл в свою пользу^155. Но хотя поначалу король, естественно, много выиграл благодаря такому способу ведения войны, — и именно на основе закона была мобилизована милиция в Корнуолле, — теперь обнаружилось, что подобные принципы оборачиваются против самих роялистов. Выводить милицию за пределы графства без ее согласия закон не позволял, и, следовательно, успехи, достигнутые в Корнуолле, невозможно было развить в Девоншире. А потому корнуолльские роялисты решили навербовать таких солдат, которые окажутся более пригодными для длительной службы. Сэр Бевил Гренвил, самый популярный в графстве, сэр Ральф Гоптон, сэр Николас Слэннинг, Эрандел и Треваньон начали на собственный счет набирать армию для короля и благодаря своему громадному влиянию в Корнуолле вскоре осуществили свой план. Парламент, встревоженный этими действиями роялистов, приказал шотландцу Рут-вену, коменданту Плимута, выступить со всеми войсками графств Дорсетшир, Сомерсетшир и Девоншир и полностью подчинить Корнуолл. Граф СтамфордtVM} с сильным отрядом следовал за ним на некотором расстоянии. Вступив в Корнуолл по наведенным через реку Теймар переправам, Рутвен спешил поскорее дать бой: он не желал, чтобы Стамфорд присоединился к нему и разделил с ним лавры победы, в которой сам Рутвен был уверен заранее. Роялисты также торопились довести дело до решительного исхода, прежде чем армия Рутвена получит столь серьезное подкрепление. Битва произошла у Брэдок-Дауна, и королевские войска, хотя и уступавшие в численности неприятелю, нанесли ему сокрушительное поражение. Рутвен с несколькими разбитыми эскадронами в беспорядке отступил в Селтеш, а когда этот город был взят роялистами, чуть ли не один бежал в Плимут. Стамфорд отвел свои части, расположив их в Плимуте и Экстере.

БИТВА ПРИ СТРАТТОНЕ

Несмотря на эти успехи, крайний недостаток в деньгах и боевых припасах, от которого страдали корнуолльские роялисты, вынудил их заключить соглашение о нейтралитете с парламентской партией Девоншира, и это перемирие соблюдалось всю зиму. Весной по приказу палат оно было нарушено; возобновилась война, все преимущества в которой были, казалось, на стороне парламента. Стамфорд собрал сильный корпус примерно в семь тысяч человек, хорошо снабженных боеприпасами, провиантом и деньгами, и двинулся на роялистов, которые уступали ему более чем вдвое и терпели во всем величайшую нужду. К природной храбрости корнуолльских солдат, возглавляемых цветом местного дворянства, присоединилось мужество отчаяния, и они решили одним энергичным ударом уничтожить все эти препятствия, Стамфорд расположился лагерем на вершине высокого холма близ Страттона, и корнуолльцы, проведя в боевой готовности всю ночь, атаковали его в пять часов утра четырьмя отрядами (16 мая). Первым отрядом командовал лордМохен(350) и сэр Ральф Гоптон, вторым — сэр Бевил Гренвил и сэр Джон Беркли, третьим — Слэннинг и Треваньон, четвертым — Бассет и Годольфин. Так началось страттонское дело: королевские войска отчаянно пытались прорваться с четырех направлений к вершине, их противник упорно защищался. Сражение шло с переменным успехом, пока старшим офицерам корнуолльцев не донесли о том, что пороха у них осталось не более четырех бочек. Скрыв это известие от солдат, они решили возместить нехватку боеприпасов доблестью. Войскам было приказано наступать, не открывая огня, пока они не достигнут вершины и не окажутся на ровной местности рядом с неприятелем. Солдаты превосходно поддержали мужество офицеров своей отвагой, и вскоре роялисты начали продвигаться на всех пунктах. Генерал-майор Чидли, командовавший парламентской армией (Стамфорд держался вдали от поля боя), честно исполнил свой долг: заметив, что его солдаты дрогнули, он сам пошел вперед во главе небольшого отряда пикинеров и ворвался в самую гущу врагов; наконец, сломленный численным превосходством, он попал в плен. После этого несчастья его армия начала быстро отступать, а роялисты, поднимавшиеся четырьмя отрядами по скалам холма, наконец сошлись на его плоской вершине, и там, обнимаясь и ликуя, возвестили о своей победе громкими криками и взаимными поздравлениями^159.

БИТВЫ ПРИ ЛЭНС-ДАУНЕ И РАУНДУЭЙ-ДАУНЕ

После этого успеха роялистов к западной Англии, как к важному театру военных действий, обратили свои взоры и король и парламент. Король послал туда подкрепление — отряд кавалеристов во главе с маркизом Гертфордом и принцем Морицем, которые, соединившись с корнуолльской армией, вскоре заняли Девоншир, а затем, вступив в пределы Сомерсетшира, начали приводить это графство к повиновению. Со своей стороны, парламент, вполне полагаясь на сэра Уильяма Уоллера, дал ему теперь целую армию и приказал идти на запад, чтобы остановить продвижение роялистов. После нескольких мелких стычек армии противников встретились при Лэнсдауне, близ Бата (5 июля); упорное сражение закончилось с большими для них потерями, но без определенных результатов^160. Б этом бою пал доблестный Гренвил, а Гоптон был тяжело ранен, когда рядом с ним взорвался порох. Затем роялисты попытались двинуться на восток и соединиться с королем в Оксфорде, но Уоллер, державшийся у них в тылу, не давал им покоя на марше до тех пор, пока они не достигли Дивайза. Усиленный новыми частями, которые спешили к нему отовсюду, он теперь настолько превосходил роялистов числом, что они уже не осмеливались ни продолжить свой марш, ни подвергнуть себя опасности решительного сражения. Было решено, что Гертфорд и принц Морице кавалерией должны прорваться к королю и, получив от него подкрепления, поспешить на выручку своим товарищам по оружию. Уоллер, уверенный в легкой победе над пехотой роялистов, оставшейся теперь без всякой кавалерийской поддержки, написал парламенту, что дело сделано и что уже следующей почтой он сообщит палатам, сколько он взял пленных и какого звания. Но король, еще до прибытия Гертфорда знавший о крайне тяжелом положении своей западной армии, подготовил сильный кавалерийский отряд под командованием лорда Уилмота и послал его на помощь корнуолльцам. Уоллер построил свои войска в боевой порядок у Раундуэй-Дауна, примерно в двух милях от Дивайза, а затем двинул свою кавалерию против Уилмота, чтобы помешать тому соединиться с корнуолльской пехотой; роялисты доблестно встретили его атаку (13 июля). После яростной схватки он был наголову разбит и с несколькими эскадронами бежал в Бристол. Уилмот, захватив неприятельскую артиллерию и соединившись, наконец, с ожидавшими его помощи друзьями, с удвоенной храбростью атаковал пехоту Уоллера, выбил ее с позиций и таким образом разгромил и рассеял всю парламентскую армию^161.

Эта важная победа, одержанная роялистами тотчас же после множества других успехов, повергла в величайшее смятение парламент и серьезно встревожила его главную армию, которой командовал Эссекс. Уоллер громко возмущался тем, что главнокомандующий не остановил Уилмота, позволив тому совершенно беспрепятственно двигаться к Дивайзу на выручку пехоте роялистов, которая находилась тогда в отчаянном положении. Но Эссекс, видя, что боеспособность его армии после осады Ридинга постоянно падает, твердо решил и далее держаться оборонительной тактики; возможности королевской армии также сильно ограничивались ввиду ее малочисленности и крайнего недостатка в снаряжении и боеприпасах. А потому в этой части Англии не происходило никаких военных действий — если не считать одной мелкой кавалерийской стычки, памятной для нас единственно лишь смертью знаменитого Гемпдена.

СМЕРТЬ ГЕМПДЕНА

Полковника Юррея, шотландца, служившего в парламентской армии, чем-то там обидели; он прибыл в Оксфорд и предложил свои услуги королю. Чтобы доказать искренность своих намерений, перебежчик сообщил Руперту, что отдельные парламентские отряды стоят далеко друг от друга, и убеждал совершить на них внезапное нападение. Принц, вполне готовый к подобным действиям, стремительно атаковал рассредоточенные части армии Эссекса, прорвался в глубь его расположения на две мили и разбил два кавалерийских и один пехотный полк. Поднялась тревога, все садились на лошадей, чтобы преследовать принца, отбить пленных и смыть позор неудачи. Среди прочих был и Гемпден, чей пехотный полк стоял в отдалении; он присоединился к парламентской коннице в качестве волонтера и, настигнув с ней роялистов на Чалгровфилд, бросился в самое пекло сражения. Благодаря храбрости и энергии Руперта его отряду удалось оторваться от неприятеля; в Оксфорд была доставлена богатая добыча вместе с двумя сотнями пленных. Но более всего роялистов обрадовала надежда на то, что с Гемпденом, их смертельным врагом, внушавшим им столько страха, случилось какое-то несчастье Один из пленных, взятый в этой стычке, уверял, что Гемпден ранен, ибо он сам якобы видел, как Гемпден, опустив голову и опираясь руками о шею лошади, удалялся, против своего обыкновения, с поля битвы еще до окончания дела. На следующий день пришло известие, что Гемпден ранен в плечо двумя пулями и у него раздроблена кость

Через несколько дней он умер в страшных муках, и если бы вся парламентская армия была уничтожена, это едва ли смогло бы повергнуть его партию в больший ужас Сам король относился к Гемпдену с таким уважением, что даже намеревался, то ли по великодушию, то ли из каких-то политических видов, послать к нему собственного хирурга^162.

Громадны были таланты и бесчисленны добродетели этого выдающегося мужа, а доблесть, выказанная им на войне, сверкала так же ярко, как и прочие блестящие достоинства, которые отличали его всегда Любезность в беседах, самообладание, искусство и красноречие в спорах, проницательность и глубокомыслие в замыслах, смелость, усердие и неусыпная бдительность в действиях — все эти похвальные качества единогласно признают за ним историки самых противоположных партий Строгая нравственность и безупречное чувство долга, которые проявлял он во всех обстоятельствах частной жизни, также не подвергаются сомнению Нам только не следует, несмотря на его возвышенное рвение к делу свободы, слишком поспешно превозносить Гемпдена как хорошего гражданина Посреди всех ужасов гражданской войны он добивался отмены монархии и ниспровержения конституции — цели, которой, будь она даже вполне достижима с помощью мирных средств, всякий человек, по-настоящему любящий свою родину, должен был бы тщательно избегать Но что именно толкало его вперед по этому опасному пути насилий — личные амбиции или искренние предрассудки, порожденные чрезмерностью прежних полномочий короны? Ответить на этот вопрос с уверенностью не смог бы ни современный историк, ни даже кто-либо из ближайших друзей самого Гемпдена^163.

ВЗЯТИЕ БРИСТОЛА

Обескураженный этим несчастьем, повергнутый в уныние полным разгромом армии Уоллера, Эссекс получил вскоре еще одно скверное известие королева, высадившаяся в Бурлингтоне, прибыла в Оксфорд, приведя с севера подкрепления — три тысячи человек пехоты и полторы тысячи кавалерии Оставив прежние позиции у Тейма и Эйлсбери, Эссекс счел нужным отступить поближе к Лондону, теперь он с горестью указывал друзьям на свои ослабленные и упавшие духом войска, которые несколько месяцев назад он вывел в поле в таком блестящем состоянии Избавленный от этого противника, король послал свою армию под начальством принца Руперта, на запад; соединившись с корнуолльскими войсками, она составила весьма грозную силу как по численности своей, так и по боевым качествам и репутации. Желая предпринять дело, которое бы соответствовало ожиданиям роялистов, принц решил осадить Бристол, второй город королевства по богатству и величине. Командовал там Натаниэль Финнз, сын лорда Сэя и, подобно отцу, влиятельный парламентский вождь; под его начальством находился гарнизон в две с половиной тысячи человек пехоты, а также два полка — кавалерийский и драгунский. Так как регулярные укрепления закончены не были, принц решил взять город приступом и уже на следующее утро, не располагая почти ничем необходимым для подобного предприятия, кроме отваги своих солдат, приказал начать штурм. Корнуолльцы атаковали с запада тремя отрядами; их натиск был неудержим, но хотя средний отряд уже взобрался на стену, позиция роялистов была столь невыгодной, а гарнизон защищался так храбро, что в конце концов наступавшие были отбиты с большими потерями среди офицеров и рядовых. Там, где действовал сам принц, штурм велся с таким же мужеством и почти с такими же потерями, хотя и с большим успехом. Правда, один отряд во главе с лордом Грандисоном был отброшен, а его командир смертельно ранен; другой, под начальством полковника Белласиса, постигла та же участь, зато Вашингтон, с меньшим числом солдат, обнаружив слабый участок в куртине, вломился в брешь и быстро освободил место для последующей кавалерийской атаки. Этот успех, впрочем, привел лишь к захвату предместья; прорваться в самый город было бы еще труднее, а из-за уже понесенных потерь и ожидавших впереди новых опасностей все участники штурма пали духом; но тут, к великой радости роялистов, неприятель дал сигнал о готовности начать переговоры (25 июля). Гарнизону позволили выйти из города с личным оружием и обозом, оставив победителям знамена, артиллерию и боеприпасы. Впоследствии военный трибунал судил Финнза за этот малодушный поступок, приговорив его к смертной казни, но Эссекс отменил приговор^164.

Насилия, которым подвергся гарнизон вопреки условиям капитуляции, вызвали громкое возмущение. Роялисты в свое оправдание заявили, что эти действия стали возмездием за другие насилия, учиненные над их товарищами после сдачи Ридинга. Под предлогом подобного рода «ответных мер», а в сущности — из-за бешеной вражды партий бесчинства эти продолжались в течение всей войны^165.

Потери, понесенные роялистами при штурме Бристола, оказались весьма значительными. Погибло пятьсот превосходных солдат. Из числа знатных особ Грандисон, Слэннинг, Треваньон и Мойл были убиты, Белласис, Эшли и сэр Джон Оуэн — ранены; но в целом это был крупный успех, который поднял дух одной партии и поверг в крайнее уныние другую. Желая показать, что удача не вскружила ему голову и он отнюдь не стремится к полной победе над парламентом, король издал манифест, в котором подтвердил свои прежние торжественные обещания, данные перед всей армией, и выразил твердую решимость тотчас же заключить мир после восстановления конституции. Он прибыл в лагерь под Бристолом и, отправив принца Морица с небольшим отрядом в Девоншир, стал думать о том, как лучше использовать оставшиеся у него войска в каком-нибудь важном деле. Некоторые предлагали, и, кажется, вполне разумно, идти прямо на Лондон, где царило тогда всеобщее смятение, где парламентская армия, ослабленная и расстроенная, совершенно пала духом и где, как они надеялись, восстание горожан, победа или переговоры смогут быстро положить конец гражданской смуте. Многие, однако, считали, что подобный замысел, ввиду многочисленности и боеспособности лондонской милиции, сопряжен с большими трудностями. Более легкую и притом весьма важную цель представлял собой Глостер, лежащий в двадцати милях от Бристола. Это был единственный город на западе, все еще находившийся в руках парламента. И если бы его удалось взять, все течение реки Северн оказалось бы под контролем короля; богатые западные графства, враждебные королю, лишились бы всякой защиты со стороны своих единомышленников, и их можно было бы заставить выплатить крупную контрибуцию в наказание за нелояльность; между Уэльсом и вновь завоеванными территориями установилось бы прямое сообщение, и эту половину королевства, полностью очищенную от неприятеля и образующую таким образом крепкое единое целое, можно было бы использовать для того, чтобы восстановить власть короля на остальной территории Англии. Такими доводами Карла убедили принять решение, которое, как это всегда считалось впоследствии, было для королевской партии роковым^166.

ОСАДА ГЛОСТЕРА

Гарнизоном Глостера командовал некто Массей, солдат по ремеслу, который, прежде чем перейти на сторону парламента, предлагал свои услуги королю, а поскольку голова его была вполне свободна от паров религиозного энтузиазма, опьянявшего большинство офицеров парламентской армии, то роялисты заранее решили, что он весьма охотно выслушает их мирные предложения. Но Массей твердо решил сохранить безупречную верность своим господам и, хотя сам не был фанатиком, сумел превосходно воспользоваться фанатическим исступлением, овладевшим городом и гарнизоном. Ультиматум о сдаче предоставлял ему два часа на размышления (10 августа), но прежде чем истек этот срок, к королю явились два депутата от Глостера; по словам лорда Кларендона, лица их были такими худыми, бледными, изможденными и угрюмыми, одежда — такой странной и несообразной, а весь облик — таким грубым и неуклюжим, что самые суровые взгляды тотчас повеселели, а самые бодрые сердца охватила печаль: казалось, что подобные вестники не могут принести ничего, кроме вызова. Эти люди, не оказав ни малейших знаков почтения королю и не заботясь о законах приличия, дерзким и решительным тоном объявили, что они принесли ответ от благочестивого города Глостера, а всякий обращенный к ним вопрос, согласно тому же историку, они мгновенно встречали вызывающими репликами, исполненными мятежного духа, — как будто главная цель их прихода состояла в том, чтобы, рассердив короля, заставить его нарушить собственную охранную грамоту. Ответ города заключался в следующих словах: «Мы, обыватели, магистраты, солдаты и офицеры Глостера, на милостивое послание Его Величества даем всепокорнейший ответ: мы охраняем названный город в силу присяги и клятвы верности, к услугам Его Величества и его августейшего потомства, и потому считаем себя обязанными повиноваться приказам Его Величества, утвержденным обеими палатами парламента, а следовательно, будем, с Божьей помощью, защищать этот город надлежащим образом»16^7. После этих переговоров королевская армия решительно повела осаду Глостера, а горожане и гарнизон столь же решительно защищались.

Когда известие об осаде Глостера достигло Лондона, жители его пришли в такой ужас, как будто враг уже стоял у ворот столицы. Быстрые успехи роялистов грозили парламенту перспективой немедленного подчинения королю; раздоры и несогласия в самих палатах, в Лондоне и в близлежащих графствах предвещали какие-то опасные беспорядки и мятежи. Следует, однако, признать, что те парламентские вожди, которые уже внесли столь громадные новшества в английскую конституцию и замышляли еще большие, затеяли предприятие, отнюдь не превосходившее силы их духа и ума. Во всех своих действиях и планах они с самого начала выказывали величайшую энергию и точный расчет, а потому неистовое и своевольное собрание, в которое превратился парламент, разорвавший всякую узду закона, им удавалось до сих пор удерживать в подчинении, объединяя его рвением и фанатизмом так же твердо, как это могла бы сделать самая законная и прочная власть. Небольшой комитет, которому обе палаты передали соответствующие полномочия, руководил всеми военными операциями; причем сохранять свои замыслы в тайне и обеспечивать их быстрое исполнение он умел куда лучше, нежели это когда-либо получалось у короля, несмотря на все выгоды единоначалия. Сознавая, что его приверженцы относятся к нему с полным доверием, парламент во всех случаях позволял себе гораздо более деспотические акты, чем те, которые могли бы стерпеть со стороны своего государя роялисты, даже в крайних обстоятельствах военного времени. Каждого, кто имел несчастье навлечь на себя его гнев или возбудить подозрение, парламент немедленно заключал в тюрьму и преследовал судом как делинквента; когда же все старые тюрьмы оказались переполненными, построили множество новых, даже корабли были битком набиты роялистами, как дворянами, так и священниками, которые томились в трюмах, массами умирая от крайне нездоровых условий содержания. Указами обеих палат вводились налоги, чрезвычайно обременительные и прежде англичанам не известные; кроме того, парламент учредил особую комиссию по конфискациям и при всякой возможности захватывал доходы и имущество сторонников короля^168. Ясно понимая, что они сами и все их приверженцы, восстав против своего монарха, подлежат теперь законной каре, палаты решили преодолеть эти страхи суровыми мерами и удержать народ в повиновении угрозой иных, более скорых казней. Заговор, составившийся против парламента в Лондоне в начале этого лета, вынудил его употребить свою власть в полном объеме.

Одним из членов нижней палаты был Эдмунд Уоллер, человек, впервые усовершенствовавший английское стихосложение; он владел обширным состоянием, а своими парламентскими талантами, равно как учтивостью и изяществом манер, славился не меньше, чем поэтическими дарованиями. Столь же острый и язвительный в своих речах, сколь нежный и льстивый в своих поэтических произведениях, он умел приковывать внимание слушателей, с величайшей смелостью обличая насильственные и беззаконные замыслы общин. Убедившись, однако, что все попытки противодействия в самой палате тщетны, он решил создать вне ее стен такую партию, которая могла бы заставить парламент принять разумные условия короля и восстановить в стране мир. Очарование его беседы, вместе с репутацией человека мужественного и честного, обеспечили Уоллеру безусловное доверие Нортумберленда, Конвея(352) и всех выдающихся особ обоего пола, находившихся тогда в Лондоне. Вполне открыв Уоллеру свои тайные мысли, они выразили недовольство неистовыми мерами общин и горячее желание отыскать некое средство, способное остановить столь бурный и опасный ход событий. Тех же взглядов держались Томкинс, зять Уоллера, и Чаллонер(353), близкий друг Томкинса, а поскольку эти джентльмены имели связи преимущественно в Сити, то они могли сообщить Уоллеру, что и там среди всех благоразумных и умеренных людей господствует подобная же ненависть к войне. По зрелом размышлении им показалось вполне возможным объединить усилия лордов и горожан, чтобы они, действуя по уговору, отказались платить незаконные подати, которыми парламент обложил народ без согласия короля. Пока шло обсуждение этого плана и составлялись списки тех, кто, по расчетам заговорщиков, мог бы его одобрить, слуга Томкинса, подслушав их разговор, донес обо всем Пиму. Уоллер, Томкинс и Чаллонер были арестованы и преданы военному суду^169. Всех троих признали виновными, а двух последних казнили, причем виселицы были воздвигнуты прямо перед входом в парламент. Палаты утвердили ковенант, или присягу^170, которую обязали принять собственную армию и всех, кто находился на подчиненной им территории. Ковенантеры заявляли о своей твердой решимости исправить и улучшить свои нравы; клялись, что не положат оружия до тех пор, пока паписты, ведущие ныне открытую войну против парламента, способны силой оружия защищать себя от правосудия, выражали отвращение к недавнему заговору и обещали всеми силами помогать войскам, набранным обеими палатами, в их борьбе с армией короля^171.

Оказавшись в тюрьме, Уоллер быстро понял, сколь громадная опасность угрожает ему теперь, и был охвачен таким страхом смерти, что мгновенно утратил все свое прежнее мужество. Он выдал все, что было ему известно, не щадя самых близких друзей, не стыдясь обмануть тех, кто ему доверился, не проводя различий между беспечностью вольной беседы и настоящими планами заговора. Прибегнув к невероятному притворству, он так искусно изобразил мучительные угрызения совести, что его казнь, из одного лишь христианского милосердия, была отложена до тех пор, пока к нему не вернется ясность рассудка. Между тем он приглашал к себе самых влиятельных духовных лиц из всех сект и, выражая собственное величайшее раскаяние, благоговейно и смиренно внимал их душеспасительным проповедям, уверяя, что никогда в жизни не имел он счастья слушать столь ясные, убедительные и назидательные поучения. В качестве скромного вознаграждения за их молитвы и благие советы шли в ход подарки; к ним, как, впрочем, и к лести, эти святые и высоконравственные мужи оказались не вполне безразличны. Все эти уловки (скорее, чем уважение к красоте его таланта, который во времена дикого ханжества и бешеных партийных распрей едва ли кто-нибудь мог оценить по достоинству) помогли Уоллеру добиться того, что судьи оставили ему жизнь, удовлетворившись штрафом в 10 000 фунтов^172.

Суровость, которую проявил парламент в деле о заговоре (или, скорее, о проекте заговора) Уоллера, усилила страх перед его властью и, казалось, надежно гарантировала от повторения подобных попыток в будущем. И, однако, вследствие успехов армии короля, поражений сэра Уильяма Уоллера, потери Бристола и осады Глостера требования мира зазвучали вновь, причем еще с большей силой, чем прежде. Огромная толпа женщин с петицией на сей счет окружила палату и вела себя так дерзко и неистово, что ее велено было разогнать; в ходе этого столкновения несколько петиционерок было убито^173. Бедфорд, Голланд н Конвей оставили парламент и бежали в Оксфорд, за ними последовали(354) Клер и Ловлас^174. В свое поместье удалился Нортумберленд, и даже Эссекс выказывал крайнее недовольство, настойчиво убеждая парламент примириться с королем^175. Лорды передали нижней палате условия мира, более умеренные, чем те, которые парламент выдвигал прежде, и даже сами общины постановили большинством голосов, что эти предложения следует отправить королю. Фанатиками овладела тревога. В Сити была составлена петиция против мира, которую лорд-мэр Пеннингтон, приверженец мятежной партии, подал в нижнюю палату; сопровождавшие его толпы народа вновь стали угрожать умеренной партии^176. Загремели церковные кафедры, пошли слухи о двадцати тысячах ирландцев, которые уже высадились в Англии, чтобы перерезать всех протестантов до единого^177. В итоге большинство голосов вновь оказалось на стороне противной партии, все планы примирения были отброшены, теперь принимались все меры к продолжению борьбы и скорейшему снятию осады Глостера, от чего, как прекрасно понимал парламент, в значительной степени зависели его надежды на успешный исход войны.

Массей, твердо решив вести энергичную оборону и имея под своим началом город и гарнизон, жаждавшие мученического венца, до сих пор выдерживал осаду мужественно и умело, сильно замедлив продвижение королевской армии. Устраивая постоянные вылазки, он не давал покоя роялистам в их траншеях и часто имел успех в этих неожиданных нападениях; упорно защищая каждую пядь собственных позиций, он добился того, что у роялистов, так осмелевших после недавних побед, сильно поубавилось рвения и боевого пыла. Однако его гарнизон уже дошел до последней крайности, а сам Массей при всяком удобном случае извещал парламент, что если Глостеру спешно не окажут помощь, крайний недостаток провианта и боеприпасов вынудит его открыть ворота неприятелю.

Желая поправить свое бедственное положение и подготовиться к обороне, парламент стал теперь с величайшей энергией употреблять свою власть и авторитет. Он постановил набрать новую армию для сэра Уильяма Уоллера, которого, несмотря на все его неудачи, продолжал осыпать знаками внимания. Объединив для защиты своего дела графства Гертфордшир, Эссекс, Кембриджшир, Норфолк, Суффолк, Линкольншир и Гентингдоншир, он распорядился сформировать в этой ассоциации армию, а командующим ее назначили графа Манчестера. Но всего более парламент заботился о том, чтобы армия Эссекса, от успехов которой зависела его судьба, могла как можно скорее выступить против роялистов. Он вновь стал поощрять проповедников к яростным нападкам на королевскую партию и даже прибег к принудительному набору, хотя недавний закон, принятия которого сам парламент так рьяно добивался, строго запрещал подобную меру^178. Кроме того, парламент побудил лондонский Сити отправить четыре полка своей милиции на выручку Глостеру. Тем временем все лавки в городе велено было запереть, и теперь каждый лондонец с величайшей тревогой ожидал известий об исходе этого важного предприятия^179.

Эссекс во главе хорошо снаряженной армии в четырнадцать тысяч человек пошел на Бедфорд и Лестер, и хотя он сильно уступал роялистам в кавалерии, однако сумел, исключительно благодаря дисциплине и умелому командованию, благополучно пройти через эти открытые равнинные места и отразить атаки неприятельской конницы, которая выдвинулась ему навстречу и беспокоила своими набегами в продолжении всего марша. Когда же он приблизился к Глостеру, король вынужден был снять осаду и позволить Эссексу вступить в город. Гарнизон к этому времени дошел до крайне бедственного состояния: из боеприпасов оставалась у него одна бочка пороха, так же скверно обстояли дела и с провиантом. Эссекс имел при себе все необходимые военные припасы, а всякого рода провизией его солдат в изобилии снабжало соседнее графство. Окрестные жители, утверждая, что у них больше ничего нет, тщательно скрывали провизию от королевской армии и таким образом сохранили запасы для защитников столь любезного им дела^180.

Но главное затруднение было еще впереди. Эссекс опасался встречи с королевской армией из-за ее большого преимущества в кавалерии и потому решил возвратиться в Лондон, не подвергая себя по возможности риску сражения. Пять дней простоял он у Тьюксбери (первая его остановка по выходе из Глостера), а затем сделал вид, будто намерен двинуться к Вустеру. Ночным форсированным маршем Эссекс достиг Чиренчестера, добившись таким образом двойного успеха: он беспрепятственно прошел через открытую местность и захватил врасплох обоз с провиантом, находившийся в этом городе^181. Не теряя времени, Эссекс продолжил движение к Лондону, но, приблизившись к Ньюбери, с изумлением обнаружил, что король, двигаясь ускоренными маршами, опередил его и уже успел захватить этот пункт.

БИТВА ПРИ НЬЮБЕРИ

Теперь сражение стало неизбежным, и Эссекс подготовился к нему с хладнокровием и не без искусства. Обе стороны дрались с отчаянной отвагой и необыкновенной стойкостью (20 сентября). Кавалерия роялистов несколько раз прорывала ряды конницы Эссекса, но его пехота держалась твердо; она вела непрерывный огонь, а бешеные атаки доблестной кавалерии принца Руперта, состоявшей преимущественно из дворян, встречала непреодолимой стеной пик. Более же всего отличилась лондонская милиция: лишь за несколько дней до этого оторванная от своих привычных мирных занятий и еще ни разу не бывавшая в бою, она быстро усвоила все воинские приемы и теперь, одушевляемая невероятным рвением к делу парламента, показала то, чего можно было ожидать лишь от самых опытных и закаленных солдат. Обе армии продолжали сражаться с величайшим упорством, когда ночь положила конец битве, оставив ее исход нерешенным. На другое утро Эссекс продолжил движение к Лондону, и хотя однажды внезапный налет кавалерии роялистов привел в некоторое расстройство его тыл, он благополучно достиг столицы, где удостоился громких похвал за умелое руководство войсками и общий успех операции. Король шел за ним и после того, как армия графа оставила Ридинг, занял этот город и расположил в нем свой гарнизон, приблизившись таким образом к Лондону и отодвинув пределы территории, контролируемой неприятелем^182.

В битве при Ньюбери, кроме графов Сандерленда и Карнавона (молодых аристократов, подававших превосходные надежды)(355), со стороны короля, к великому прискорбию всех поклонников добродетели и таланта в королевстве, пал Луциус Кэри, виконт Фолкленд и тогдашний государственный секретарь. До созыва настоящего парламента этот человек, охваченный страстью к познанию и преданный обществу людей изысканных и утонченных, наслаждался всеми удовольствиями, которые способны предоставить блестящее дарование, благородная натура и обширное богатство. Призванный к публичной деятельности, он встал в первые ряды противников чрезмерных прерогатив короны, выказав при этом мужественное красноречие и неустрашимую любовь к свободе, которые с такой страстью впитала его душа через близкое знакомство с творениями самых возвышенных умов древности. Когда же гражданские раздоры дошли до предела и ему нужно было сделать свой окончательный выбор, он умерил свой пыл и присоединился к защитникам тех ограниченных полномочий, которые еще оставались у монарха и которые он, Фолкленд, считал необходимыми для сохранения английской конституции. И, однако, по-прежнему полный заботы об интересах страны, он, казалось, слишком явного торжества собственной партии страшился не меньше, чем успехов врага, и в обществе ближайших друзей, после долгого молчания и тягостных вздохов, нередко с печалью в голосе повторял: «Мир! Мир!» Слишком часто подвергая свою жизнь опасности — а государственному секретарю, казалось бы, не следовало этого делать, — Фолкленд оправдывался тем, что во всех рискованных предприятиях он должен участвовать с большей готовностью, чем другие люди, иначе страстное желание мира навлечет на него упреки в трусости и малодушии. С самого начала войны Фолкленд, по натуре живой и веселый, стал мрачным и угрюмым, и даже его обычная изысканность в одежде, которой требовали происхождение и высокая должность, сменилась заметной для всех небрежностью. В утро перед сражением он проявил известную заботу о своем внешнем облике, объяснив это тем, что враг не должен найти его тело в неряшливом и неподобающем виде. «Я устал от нашего времени, — добавил он, — а в будущем предвижу страшные несчастья моей родины; полагаю, однако, что еще до наступления ночи я успею ее покинуть»183. Этому превосходному человеку не исполнилось и тридцати пяти лет, когда смерть в бою прервала его дни.

Тяжелые потери, понесенные обеими сторонами в битве при Ньюбери, а также позднее время года заставили обе армии отойти на зимние квартиры.

ВОЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ НА СЕВЕРЕ

На севере Англии граф, а теперь уже маркиз Ньюкасл, благодаря своему влиянию и популярности, сумел в течение лета собрать для короля крупные силы, и роялисты ожидали на этом театре больших успехов. Но в борьбу с ним вступили два человека, которые примерно в это же время впервые стали выделяться своей доблестью и полководческими талантами, а в конечном счете определили исход всей войны, — сэр Томас Ферфакс(356), сын лорда Ферфакса, и Оливер Кромвель. Первый из них добился крупного . успеха в сражении с войсками роялистов при Уэйкфилде (21 мая) и взял в плен генерала Горинга; второй одержал при Гейнсборо победу над отрядом храброго Кавендиша, который в этом бою погиб. Но за обе эти неудачи роялисты с лихвой рассчитались при Атертон-Муре (31 июля), где войска лорда Ферфакса были полностью разгромлены и рассеяны. После этой победы Ньюкасл осадил с пятнадцатитысячной армией Гулль. Комендант крепости уже сменился: Готэм и его сын, частью из зависти к лорду Ферфаксу, частью вследствие раскаяния в своих прежних, враждебных королю действиях, вошли в переписку с Ньюкаслом и выразили готовность сдать ему Гулль. Но замысел этот был раскрыт, их арестовали и отправили в Лондон, где оба они, несмотря на прежние заслуги перед парламентом, пали жертвой его неумолимой суровости^184.

Некоторое время Ньюкасл вел наступательные действия против Гулля, но был отражен внезапной вылазкой гарнизона крепости (21 октября) и понес такие потери, что счел нужным снять осаду. В это же время граф Манчестер, подоспевший с войсками Восточной ассоциации(357), соединился с Кромвелем и Ферфаксом-младшим и одержал крупную победу над роялистами при Горнкасле, где оба эти офицера прославились своим мужеством и воинским талантом. Фортуна таким образом выказывала равную благосклонность к обеим сторонам, и все же королевская партия по-прежнему имела в этой части Англии значительное превосходство; если бы не гарнизон Гулля, державший в страхе весь Йоркшир, войска севера могли бы соединиться с войсками роялистов на юге, что, вероятно, позволило бы королю, не ввязываясь в злосчастное и, пожалуй, безрассудное глостерское дело, двинуться прямо на Лондон и положить конец войне^185.

Пока в Англии продолжались активные военные действия — а их исход с каждым днем становился все более сомнительным, — обе партии обращали свои взоры к соседним королевствам и искали помощи извне, чтобы с успехом завершить то предприятие, в котором их собственные войска встречали столь яростное сопротивление. Парламент прибег к помощи Шотландии, король обратился к Ирландии.

Достигнув цели, к которой они так упорно стремились, — установления пресвитерианских церковных порядков в собственной стране, — шотландские ковенантеры этим не удовольствовались, по-прежнему пылая страстным желанием во что бы то ни стало распространить этот вид религии в соседних королевствах. Свято уверовав в фанатическом своем исступлении, что благодаря сверхъестественной помощи они смогут с торжеством донести ковенант до самых ворот Рима, шотландцы рассудили, что вначале им следует добиться его утверждения в Англии, которая уже обнаружила столь явную готовность его принять. Даже в статьях перемирия они выразили желание установить в обоих королевствах единообразие в богослужении, и король, правда в общих словах, одобрил это намерение как весьма похвальное и благочестивое. При первых признаках разрыва с Карлом английский парламент, надеясь вовлечь Шотландию в тесный союз, открыто заявил о своем стремлении реформировать церковь по примеру северных собратьев^186. Те же уловки шли в ход и после начала настоящей войны, и теперь шотландцы с величайшей тревогой следили за боевыми действиями, равнодушными зрителями которых они никак себя считать не могли. Если король, рассуждали шотландцы, сумеет с помощью оружия взять верх над английским парламентом и восстановить свою власть в этом могущественном королевстве, то он непременно отречется от всех тех уступок, которые вырвали мы у него силой и при столь унизительных для Карла обстоятельствах. Помимо заботы о собственных интересах и о достоинстве монаршей власти, полностью в нашей стране уничтоженной, преданность епископальному устройству и англиканским обрядам сама по себе заставит короля обрушиться на ту церковь, которая, как ему всегда внушали, является антихристианской и незаконной. Задумаемся хотя бы о том, из каких лиц состоят партии, ведущие ныне между собой столь яростную вооруженную борьбу. Разве в парламенте заседают не те самые люди, которые всегда были против войны с Шотландией, которые сурово наказали виновников наших бедствий, которые добились искоренения всех злоупотреблений в нашей стране и удовлетворения всех наших жалоб, которые, наконец, столь щедро вознаградили нас за братскую помощь англичанам, употребив при этом в наш адрес столь лестные и почетные выражения? И разве двор короля не полон папистов, прелатов, малигнантов, каждый из которых, будучи смертельным врагом нашего церковного устройства, готов отдать жизнь за свою оскверненную идолопоклонством церковь? И можем ли мы лучше вознаградить небеса за тот чистый свет, коим они столь щедро нас удостоили, поставив выше всех прочих наций, нежели донеся сии божественные истины до несчастных наших соседей, которые ныне пробиваются к ним через море крови, — не говоря уже о том, что мы таким образом надежно обеспечим собственную безопасность? Подобные речи звучали во всяком обществе, они неслись в народ с церковных кафедр, и знаменитое проклятие Мерозу, то грозное проклятие, которому столь громогласно и торжественно подверглись умеренные и уклоняющиеся от борьбы, раздавалось теперь во всей стране^187.

С самого начала гражданских распрей в Англии парламент настойчиво предлагал шотландцам выступить в роли посредников, понимая, что их посредничество окажется весьма невыгодным для короля, а король по той же причине всегда пытался в самых мягких и учтивых выражениях его отклонить^188. В начале весны 1643 года в Оксфорд были отправлены канцлер Лаудон и несколько комиссаров, а вместе с ними — Гендерсон, популярный проповедник, весьма склонный к политическим интригам; они вновь предложили королю посредничество Шотландии, но с тем же успехом, что и прежде. Комиссарам поручили также проявить настойчивость в религиозном вопросе, усиленно рекомендуя королю принять устройство и богослужение шотландской церкви. Это значило задеть короля за живое, ибо он полагал, что его честь и совесть, точно так же как и политические интересы, теснейшим образом связаны с защитой епископата и литургии^189. А потому он просил комиссаров удовольствоваться теми уступками, которые он уже сделал в пользу Шотландии, и коль скоро собственную церковь они устроили по собственному разумению, оставить такое же право и за своими соседями, не вмешиваясь в те вопросы, в которых их едва ли можно счесть компетентными судьями^190.

Оксфордские богословы(358), вообразившие, что ссылки на церковную историю, цитаты из отцов и теологические доводы обеспечат им полную победу, пожелали устроить диспут с Гендерсоном, вознамерившись с помощью логических аргументов обратить в свою веру сего великого апостола севера, однако Гендерсон, который малейшие сомнения в истинности собственных принципов всегда считал нечестием и кощунством и который знал гораздо более действенные способы убеждать противников, нежели теологические рассуждения, решительно отказался от любых споров и прений. Английские богословы удалились, полные изумления перед слепой самонадеянностью и фанатическими предрассудками этого человека, а он, со своей стороны, был так же поражен их упрямой приверженностью к столь явным заблуждениям и очевидным иллюзиям.

Уступки, сделанные королем в пользу Шотландии, обязывали его созывать шотландский парламент раз в три года, и в июле следующего года это собрание должно было начать свою работу. Но Карл льстил себя надеждой, что еще до наступления указанного срока он, добившись решительного успеха в войне, сумеет заставить английский парламент подчиниться ему на разумных условиях и тогда сможет спокойно ожидать созыва парламента шотландского. Хотя Лаудон весьма настойчиво ходатайствовал о немедленном созыве этого высшего совета нации, король категорически отказался предоставить законодательные полномочия тем самым людям, которые уже успели вызвать в стране столь опасную смуту и по-прежнему обнаруживают явное стремление сопротивляться его власти и посягать на его права. А потому шотландские комиссары, не сумев убедить короля согласиться ни с одним из их требований, пожелали получить паспорта для поездки в Лондон, где намеревались устроить совещание с английским парламентом^191; однако и в этом им было отказано, и они, до крайности раздраженные, возвратились в Эдинбург.

Между тем в Шотландии была учреждена должность «хранителей мира», призванных поддерживать союзные отношения между обоими королевствами, и эти лица, подстрекаемые духовенством, решили, что, коль скоро они не могут добиться королевского согласия на созыв парламента, то им следует, именем короля, но собственной властью, созвать конвент сословий и таким образом лишить государя этой последней статьи его прерогативы. Под предлогом заботы о безопасности страны, которой якобы угрожает близость английских армий, был созван конвент^192; данное собрание заседало с меньшей торжественностью, однако в вопросах сбора денежных средств и набора войск обладало теми же полномочиями, что и парламент. В Шотландию направили Гамильтона и его брата, графа Ланарка(359), которые должны были воспротивиться этим мерам, но им недостало влияния (а может быть, и искренности), и они безропотно подчинились потоку событий. Одновременно с конвентом сословий собралась и Генеральная ассамблея духовенства, которая, употребляя почти неограничейную власть во всех гражданских делах, добилась того, что все политические соображения уступили перед ее богословским фанатизмом и предрассудками.

ТОРЖЕСТВЕННАЯ ЛИГА И КОВЕНАНТ

Английский парламент, из-за успехов королевской армии оказавшийся к этому времени в чрезвычайно тяжелом положении, с радостью отправил в Эдинбург своих комиссаров, предоставив им обширные полномочия для ведения переговоров о более тесном союзе с шотландцами, В посольстве участвовали граф Ратленд(360), сэр Уильям Эрмин, сэр Генри Вен-младший, Томас Хэтчер и Генри Дарли; сопровождали их Маршал и Най, два весьма влиятельных священника.193 Главные же свои надежды на переговорах парламент возлагал на Вена, который даже в эту эпоху, столь богатую всякого рода деятельными талантами, не знал себе равных в ловкости, красноречии и уме, так же как и в искусстве лицемерия и притворства. Благодаря его настойчивости в Эдинбурге был подготовлен текст ТОРЖЕСТВЕННОЙ ЛИГИ И КОВЕНАНТА, договора, который отменял все клятвы и протестации, принятые в обоих королевствах ранее, и сумел надолго сохранить свою силу и авторитет. Подписавшие этот ковенант должны были защищать друг друга от всех врагов; кроме того, они обязывались искоренять, невзирая на лица, папизм, прелатство, суеверия, ересь, схизму и нечестие, отстаивать права и привилегии парламента, а также королевскую власть и, наконец, разоблачать и предавать суду всех поджигателей войны и малигнатов^194.

Лица, принявшие ковенант, клялись также сохранять реформированную религию, установленную в шотландской церкви, однако благодаря хитрой уловке Вена в отношении Англии и Ирландии никаких более определенных деклараций сделано не было; говорилось лишь, что указанные королевства следует преобразовать «в согласии со словом Божиим и по примеру самых чистых церквей». Поскольку ковенант прямо отверг епископальное устройство, шотландские фанатики, полагая, что данное выражение не содержит в себе никакой двусмысленности, рассматривали собственную церковь как единственную из существующих, которая в известной мере соответствует подобному определению, но у этого ловкого политика были совсем другие виды, и в то самое время когда Вен пускал в ход свои обширные таланты, чтобы перехитрить пресвитериан, и втайне посмеивался над их наивностью, он в своем безрассудстве уже принял твердое решение отдать всего себя защите других религиозных принципов, еще более нелепых и опасных.

В английском парламенте еще оставалось несколько членов, которые хотя и соглашались с большинством, побуждаемые к этому личными амбициями или пылким стремлением к гражданской свободе, однако по-прежнему сохраняли приверженность к англиканской иерархии и старинным формам богослужения. Но при нынешних обстоятельствах, когда делу их угрожала величайшая опасность, все колебания были отброшены, и ковенант — единственное средство получить ту значительную поддержку, какую обещало им вступление в войну шотландцев, — был принят без возражений (17 сентября). Вначале члены парламента подписали ковенант сами, а затем велели сделать это всем, кто находился под их юрисдикцией.

ПОДГОТОВКА ШОТЛАНДЦЕВ К ВООРУЖЕННОМУ ВЫСТУПЛЕНИЮ

Видя, что им суждено стать благословенным орудием дальнейшего распространения пресвитерианской религии и рассеять таким образом страшную тьму, в коей прибывали до сих пор соседние народы, шотландцы пришли в великое ликование. Генеральная ассамблея духовенства бурно приветствовала сие славное подражание подвигам благочестивых предков, которые, по словам ее депутатов, еще в правление Елизаветы трижды пытались убедить англичан отречься от стихаря, а также особого рода священнической шапочки и накидки^195. Конвент сословий, также воспылавший крайним религиозным рвением, повелел всем шотландцам, под страхом конфискации имущества, присягнуть на верность ковенанту; причем на тех, кто откажется это сделать, как на врагов Бога, короля и королевства будущий парламент по своему усмотрению мог наложить и другие кары. Твердо уверенный, что всех непокорных надлежит убеждать мечом, конвент начал весьма тщательно и энергично готовиться к военным действиям. 100 000 фунтов, полученных от англичан, надежды на хорошее жалованье и теплые квартиры, не говоря уже об общем расположении народа к ковенанту, позволили быстро завершить набор. Присоединив к этим войскам части, отозванные из Ирландии, шотландцы уже к концу года были готовы вступить на английскую территорию с более чем двадцатитысячной армией, которой командовал их старый военачальник граф Ливен^196.

Понимая, что буря эта вскоре разразится над его головой, король пускал в ход любые средства, чтобы от нее спастись, и потому обратил свои взоры к Ирландии — в надежде, что это королевство, которое уже причинило его делу столько вреда, сможет наконец что-нибудь сделать для его защиты и безопасности.

СОБЫТИЯ В ИРЛАНДИИ

После начала ирландского мятежа английский парламент, хотя и взявший на себя задачу его подавить, был все время слишком занят военными планами и боевыми действиями в самой Англии, чтобы принять сколько-нибудь решительные меры для ее осуществления. Правда, он договорился об отправке в Ирландию десятитысячной шотландской армии, а чтобы побудить эту нацию к более деятельному участию в данном предприятии, помимо обещаний платить войскам, согласился передать шотландцам Карисфег, а их командующему предоставить особые полномочия, сделав его совершенно независимым от английских властей. Эти войска, пока они не были отозваны, приносили известную пользу, отвлекая на себя ирландских мятежников и защищая немногих британских поселенцев, уцелевших на севере острова. И, однако, если не считать этого соглашения с Шотландией, все прочие меры парламента либо вовсе не влекли за собой никаких последствий, либо наносили прямой ущерб делу протестантов в Ирландии. Продолжая жестокие преследования католических священников и папистов и даже грозя им еще более жестокими карами, он лишал ирландских католиков любых надежд на снисхождение и терпимость и укреплял в них мятежный дух. Ирландские земли, подлежащие в будущем конфискации, парламент заранее назначил для вознаграждения подписчиков государственного займа; этот акт поверг в отчаяние всех ирландских собственников и, казалось, грозил туземцам поголовным обезземелением^197. И в то самое время, когда подобные меры еще сильнее разжигали злобу и ярость его врагов, парламент не предпринимал решительно ничего, чтобы хоть как-то поддержать и ободрить протестантов, дошедших теперь до последней крайности.

Благодаря долгому ряду своих побед англичане приобрели такое чувство превосходства над ирландцами, что хотя последние, получив воинскую выучку за границей, становятся обыкновенно непревзойденными солдатами, в собственной стране они никогда не могли предпринять энергичных усилий для защиты или восстановления своей независимости. И теперь английские отряды под начальством лорда Мора, сэра Уильяма Сент-Леджера, сэра Фредерика Гамильтона(361) и других командиров, занимая невыгодные позиции и явно уступая противнику в численности, во многих стычках наголову разбивали ирландцев и с торжеством возвращались в Дублин. Встретив упорное сопротивление гарнизона, мятежники сняли осаду Дрогеды^198. Ормонд(362) одержал две решительные победы над Кнлраше и Россе и освободил от осады или блокады все форты в разных частях королевства^199. Однако, несмотря на эти успехи, победоносные армии терпели нужду даже в самом необходимом. В бешеной своей ярости против британских поселенцев ирландцы подвергли всю страну ужасному опустошению, сами же, вследствие неистребимой лени и невежества, были совершенно не способны создавать какие-либо удобства человеческой жизни. Между тем за полгода из Англии пришло лишь одно небольшое судно с провиантом, да и то загруженное лишь на четверть. Дублин вынужден был отправить в Англию большую часть своих жителей, чтобы спасти их от голодной смерти. У армии осталось немногим более сорока бочек пороха, ей не хватало обуви и одежды, а из-за крайнего недостатка в пище солдатам приходилось есть своих лошадей. И хотя ирландцы терпели почти такие же бедствия^200 (к тому же они более грубые по природе, переносили подобные лишения легче, чем англичане), нельзя было без горестного чувства наблюдать, как эти нации, продолжая свою яростную вражду, превращают в пустыню плодородный остров, который мог бы обеспечить изобилие и благополучие им обеим.

Судьи и совет Ирландии, главным образом благодаря влиянию и авторитету Ормонда, оказались в полном подчинении у короля. Парсонс, Темпл, Лофтус и Мередит, склонявшиеся в пользу противоположной партии, были смещены: Карл заменил их другими лицами, более расположенными ему служить. Комитет английской палаты общин, отправленный в Ирландию для руководства делами этого королевства, во исполнение поступившего от короля приказа не был допущен на заседание совета^201. Все это, не говоря уже о его собственном тяжелом положении, в достаточной мере объясняет нам, почему парламент не выказывал особой охоты снабжать ту армию, которая хотя и защищала дорогое ему дело, находилась под начальством его открытых врагов. Он даже перехватил небольшое подкрепление, отправленное в Ирландию королем.

Король, сам терпевший во всем крайнюю нужду, был не в силах выделить для Ирландии ни денег, ни оружия, ни боеприпасов, ни провианта, а потому решил прибегнуть к такому средству, которое могло бы облегчить бедственное положение ирландских протестантов и в то же время способствовать успехам его дела в Англии. Перемирие с мятежниками, полагал король, позволит его ирландским подданным самим удовлетворить свои нужды, ему же предоставит еще одну армию для борьбы с английским парламентом. Но так как договор с народом, внушавшим столько ненависти своими дикими неистовствами и еще более — своей религией, мог быть представлен в крайне невыгодном для короля свете и вновь навлечь на него всю ту клевету, от которой он уже успел так сильно пострадать в прошлом, то замысел этот надлежало осуществлять с величайшей осмотрительностью. Армия подала в ирландский совет ремонстрацию, где выставляла на вид свои невыносимые бедствия и просила разрешения покинуть это королевство; в случае же отказа, как было заявлено в ремонстрации, армия будет вынуждена прибегнуть к защите того изначального и исконного закона, коему Господь подчинил всякого человека, а именно закона природы, который учит каждую тварь заботиться о собственном самосохранении^202. В свою очередь, судьи и совет отправили королю и парламенту меморандумы, в которых весьма живо и энергично описали свое бедственное положение^203, и хотя общие формулировки в этих докладах можно, пожалуй, заподозрить в известных преувеличениях, однако из упомянутых там отдельных фактов, из признаний самого английского парламента^204 и из самой природы вещей с очевидностью явствует, что ирландские протестанты дошли тогда до последней крайности^205 и что для короля стало абсолютной необходимостью (во всяком случае, с его стороны это было весьма благоразумно) изыскать средство, способное хотя бы на некоторое время отодвинуть нависшую над ними угрозу полной гибели.

Соответственно король приказал Ормонду^206 и дублинским судьям заключить перемирие на один год с советом в Килкени, руководившим тогда ирландцами, причем каждая из сторон должна была сохранить занимаемые ею территории. Парламент, который считал своим непременным долгом порицать любые действия противной партии и не желал упускать столь превосходную возможность обвинить короля в благосклонности к ирландским папистам, выразил громкое возмущение этим перемирием. Среди прочего парламент твердил о справедливом Божьем возмездии, коего должна страшиться Англия за то, что под предлогом гражданских договоров и политических соглашений она проявляет терпимость к антихристианскому идолопоклонству^207. В ту пору считалось, что религия слишком священна, чтобы жертвовать ею ради мирских интересов или безопасности государств, хотя сам же парламент каждый день употреблял ее как средство для достижения собственных эгоистических целей.

После заключения перемирия уже не было особой необходимости, как, впрочем, и возможности, содержать армию в Ирландии, и король приказал Ормонду, который был ему предан вполне, переправить крупные отряды в Англию. Большинство этих солдат осталось на его службе, но некоторые, усвоив в Ирландии сильнейшую ненависть к католикам и видя, что в Англии все упрекают партию короля в папизме, вскоре изменили ему и перешли на сторону парламента.

Вместе с этими войсками в Англию прибыло известное число ирландских католиков; поступив в королевскую армию, они продолжали творить привычные жестокости и бесчинства^208. Палаты постановили не давать им пощады ни при каких обстоятельствах, но принц Руперт, прибегнув к ответным карательным мерам, вскоре заставил парламент отказаться от столь бесчеловечного решения^209.

Глава XIII

Вторжение шотландцев. — Битва при Марстон-Муре. — Битва при Кропреди-бридж. Капитуляция и разоружение армии Эссекса. — Вторая битва при Ньюбери. — Возвышение индепендентов и их характерные черты. — Ордонанс о самоотречении. — Ферфакс. — Кромвель. — Переговоры в Оксбридже. — Казнь Лода.

Король, оказавшийся в начале войны в крайне тяжелом положении, впоследствии сумел добиться немалых успехов в борьбе с парламентом и к этому времени находился почти в равных условиях со своими противниками. Маркиз Ньюкасл привел к повиновению Йоркшир и все северные графства, и теперь единственным оплотом парламента в этих краях был гарнизон Гулля, На западе Англии королю сопротивлялся один лишь Плимут (который ранее безуспешно осаждал принц Мориц), и если бы не злосчастное глостерское предприятие, гарнизоны роялистов тянулись бы сплошной полосой от одного конца королевства до другого, занимая более обширную территорию, чем та, которую контролировали войска парламента. Многие роялисты льстили себя надеждой, что тот же дух мужества и решимости, который вознес их на вершину успехов ныне, и далее будет вести их к победам и в конце концов доставит им полное торжество над врагами, однако люди, судившие более здраво, замечали, что (помимо перехода на сторону парламента всей шотландской нации) те самые качества, которые обеспечивали успехи роялистов, с каждым днем все лучше усваивает и противоположная партия. Королевские войска, где служило немало аристократов и дворян, превосходили неприятеля в доблести и до сих пор имели успех почти в каждом бою, но с продолжением гражданской междоусобицы вся английская нация становилась более воинственной, и это достоинство распределялось более равномерно, а потому следовало ожидать, что в конечном счете победу принесет численное превосходство. К тому же в войсках роялистов, худо оплачиваемых и терпевших нужду в самом необходимом, невозможно было поддерживать такую же Дисциплину, как и в неприятельской армии, которую парламент, благодаря неистощимости своих материальных и денежных ресурсов, полностью обеспечивал боеприпасами и провиантом^210. Строгость нравов, которую так рьяно проповедовали эти фанатики и святоши, помогала им в устройстве военных дел, а неумолимая суровость, столь характерная для решительных реформаторов церкви и государства, позволяла парламентским командирам удерживать своих солдат в более жестких рамках порядка и дисциплины. Офицеры же королевской армии, которые вели себя теперь даже более распущенно, чем это было им свойственно в мирное время, нередко пренебрегали обязанностями по службе, подавая дурной пример бесчинств и беспорядков солдатам, находившимся под их начальством. Б начале войны всем служившим за границей англичанам предложили вернуться на родину, где их встретили с величайшим почтением, и большинство из них — а это были, как правило, выходцы из добропорядочных фамилий, из-за долгого своего отсутствия незнакомые с новыми политическими принципами, умалявшими достоинство короны, — встало под знамена короля. Здесь, однако, можно заметить, что хотя от высших начальников военная профессия требует незаурядных дарований и обширной опытности, менее важные обязанности могут после недолгой практики с успехом выполнять люди самых обычных способностей. Горожане и сельские джентльмены быстро превращались в отличных офицеров, а все самые талантливые и знаменитые полководцы этой войны появились в армии парламента, тогда как в противоположном лагере придворные н высшая знать сдерживали развитие сколько-нибудь замечательных дарований в среде младшего офицерства, и там, как в любой правильной и устоявшейся иерархии, каждый был заранее ограничен теми рамками, которые определялись его происхождением.

Желая подготовиться в течение зимы к предстоящей кампании, король призвал в Оксфорд всех членов обеих палат, сохранявших ему верность, и попытался использовать в своих интересах имя парламента, столь страстно любимое английским народом^211. Оксфордская палата пэров оказалась весьма многочисленной: даже без учета лордов, находившихся в разных частях страны по делам короля, она вдвое превосходило обычное число тех, кто голосовал тогда в Вестминстере. Нижняя палата состояла примерно из ста сорока членов — менее половины другой палаты общин^212.

Бремя правительства было до сих пор столь легким для народа, что само слово акциз оставалось ему неизвестным, и введение в Англии этого налога явилось одним из зол, порожденных междоусобицей. Когда Вестминстерский парламент установил акцизный сбор на пиво, вино и другие товары, парламент в Оксфорде последовал его примеру и передал соответствующие доходы королю. А чтобы помочь Карлу пополнить армию, парламент назначил ему субсидию в 100 000 фунтов, которую надлежало собрать с подданных путем займа. Король выпустил залоговые обязательства, скрепленные подписями спикеров обеих палат, где лицам, живущим в пределах его владений, предписывалось вносить заимообразно определенные суммы^213. При этом обе партии продолжали с педантическим упорством ставить на вид своим противникам незаконность подобных мер.

Вестминстерский парламент принял весьма странный ордонанс: всем жителям Лондона и его округа велено было отказаться от одного обеда в неделю, а его стоимость передавать на поддержку общественного дела^214. Как нетрудно догадаться, об исполнении самого ордонанса — если деньги платили исправно — парламент не слишком беспокоился.

Король находился тогда в таких обстоятельствах, что для восстановления в стране мира ему не нужно было требовать ничего другого, кроме восстановления английских законов и конституции, возвращения ему тех полномочий, которыми всегда пользовались его предшественники, и воссоздания на старинных принципах всей системы правления, как гражданского, так и церковного. А чтобы быстрее достичь этой, по-видимому, столь желанной для всех цели, он предлагал столь же популярные средства: всеобщую амнистию, а также терпимость или снисхождение к тем, чья совесть не позволяет принять англиканские церковные порядки. Следовательно, ничто не могло лучше служить его интересам, нежели любые речи о мире и любое обсуждение условий, на которых можно было бы обеспечить это великое благо. По этой причине король при всякой возможности настойчиво предлагал парламенту открыть переговоры, чтобы подвергнуть тщательному исследованию требования и взаимные претензии сторон, — даже тогда, когда не имел никаких надежд на их успех.

Парламент же по сходным причинам, насколько это было в его силах, благоразумно уклонялся от любых предложений о начале переговоров, всячески стараясь не выставлять на общее обозрение — дабы не подвергнуть опасности критического разбора — те чрезвычайно жесткие условия, принятия которых он, движимый страхом или властолюбием, требовал от короля ранее. Хотя взоры его приверженцев окутывала густая пелена религиозных предрассудков, парламент не желал беспристрастного исследования своих притязаний и страшился открыто изложить их перед всей нацией. Народным вождям было весьма неловко сознавать, что священному авторитету законов и почтенным прецедентам многих веков они в силах противопоставить лишь собственные страхи и подозрения, которые не могли быть оправданы конституцией и для которых ни личный характер Карла, полный стольких добродетелей, нн его положение — положение короля, лишенного независимых от парламента средств и орудий власти, — не давали, казалось, никаких разумных оснований. Жалобы, уже получившие полное удовлетворение, полномочия короны, законные или незаконные, но от которых сам король уже безоговорочно отказался, — и далее твердить обо всем этом значило бы раздражать народ явной несправедливостью и неблагодарностью.

Ранее, желая как-то уменьшить всеобщее преклонение перед именем парламента, король издал декларацию, где подробно описал все беспорядки, вынудившие его самого и его сторонников в обеих палатах покинуть Лондон, и заключил, что Вестминстерское собрание уже не является свободным парламентом и, пока свобода его заседаний не восстановлена, не имеет никакой законной власти. Данная декларация была очевидным препятствием на пути к любым переговорам, а потому требовалось придумать некое средство, чтобы его обойти.

Предшествующей весной Эссекс получил письмо, подписанное принцем Уэльским, герцогом Йоркским и 43 пэрами^215, которые просили графа стать орудием восстановления мира и содействовать достижению этой благой цели через свое влияние на тех, кому он сейчас служит. Хотя Эссекс был чрезвычайно раздражен против парламента, страшился крайностей, к которым тот стремительно приближался в своих действиях, и искренне желал примирения с королем на любых разумных условиях, его твердая решимость честно исполнить свой долг оказалась сильнее. Эссекс ответил, что так как в посланной ему бумаге не содержится прямого обращения к обеим палатам парламента и формального признания их власти, то он не может передать ее им. Сходные предложения, которые в последующую кампанию неоднократно делал король, встречали со стороны Эссекса такой же прием^216.

Этой весной король предпринял новую попытку завязать переговоры и послал еще одно письмо, адресованное лордам и общинам, собранным в Вестминстере, но поскольку он упомянул также лордов и общины парламента, собранного в Оксфорде, и заявил, что его цель и намерение состоит в том, чтобы обеспечить всем членам обеих палат возможность заседать свободно и безопасно, в рамках единого и полного собрания, то Вестминстерский парламент, ясно видя, какой из всего этого следует вывод, отказался от любых переговоров на подобных условиях^217. А король, понимавший, как мало остается надежд на мир, не желал тем не менее отказываться от своих прежних заявлений и в более определенных выражениях признать Вестминстерские палаты свободным парламентом.

Зимой того же года умер знаменитый Пим, человек, столь же ненавидимый одной партией, сколь почитаемый другой. В Лондоне считали, что Пим принес себя в жертву делу народной свободы, сократив свои дни непрестанными трудами на благо родины^218; в Оксфорде же были уверены, что он стал жертвой какой-то странной болезни и что его заели вши — явный знак божьего возмездия за его бесчисленные злодеяния и измены. В ходе гражданской войны, одним из главных виновников которой был он сам, Пим так мало заботился о личном обогащении, что парламент из чувства благодарности почел себя обязанным уплатить все его долги^219.

Теперь мы возвращаемся к военным операциям, которые, несмотря на суровые погодные условия, весьма энергично велись в течение зимы на самых разных театрах.

Отозванные из Ирландии войска высадились в Мостайне (Северный Уэльс) и после того, как командование ими принял лорд Байрон, осадили и взяли замки Хаварден, Бистон, Актон и Деддингтон-хауз^220. В Чешире и на прилегающих к нему территориях верность парламенту сохранял теперь один лишь Нантвич, к осаде этого города и приступил в самый разгар зимы Байрон. Между тем сэр Томас Ферфакс, встревоженный столь крупными успехами роялистов, собрал в Йоркшире четырехтысячную армию и, соединившись с сэром Уильямом Бреретоном(363), двинулся к неприятельскому лагерю. Воодушевленные своими прежними победами в Ирландии, Байрон и его солдаты относились к парламентским войскам с величайшим пренебрежением; подобное чувство, если оно охватывает одну лишь армию, можно счесть надежным предзнаменованием победы, если же оно распространяется и на ее командующего, то почти наверняка предвещает поражение. 25 января Ферфакс внезапно атаковал лагерь роялистов. Разлившаяся из-за оттепели река разделила их армию на две части; отряд, подвергшийся нападению Ферфакса, был выбит со своих позиций и отошел в церковь Актона, где весь был взят в плен; остальные части роялистов поспешно отступили^221. Таким образом, переброшенный из Ирландии корпус был рассеян неприятелем, по крайней мере уже не мог принести пользы королю, и парламентская партия в северо-западных графствах Англии вновь подняла голову.

ВТОРЖЕНИЕ ШОТЛАНДЦЕВ

Вторжение из Шотландии повлекло за собой гораздо более серьезные последствия. Вначале шотландцы потребовали сдачи города Ньюкасла, хорошо укрепленного благодаря неустанным заботам сэра Томаса Гленхема; не добившись здесь успеха, они перешли Тайн (22 февраля) и встретились с четырнадцатитысячной армией маркиза Ньюкасла, которая стояла под Даремом^222. После маневров и операций, в ходе которых неприятелю пришлось испытать немалые трудности с провиантом и фуражом, маркиз получил известие о страшной катастрофе, постигшей его войска в Йоркшире; полковник Белласис, которого Ньюкасл оставил там с крупным отрядом, был наголову разбит при Селби сэром Томасом Ферфаксом (11 апреля), возвратившимся к этому времени со своими победоносными войсками из Чешира^223. Опасаясь попасть в тиски между двумя неприятельскими армиями, Ньюкасл отступил, а Ливен, соединившись с лордом Ферфаксом, расположился у Йорка, где заперлись части роялистов. Но так как парламентские и шотландские войска были недостаточно многочисленны, чтобы взять в плотное кольцо осады столь крупный город, разделенный надвое рекой, то они довольствовались менее тесной блокадой, и некоторое время боевые действия здесь не приносили решительного успеха ни одной из сторон^224.

Зимой и весной этого года война бушевала и в других частях королевства Гоптон. собрав четырнадцатитысячную армию, попытался прорваться в Сессекс, Кент и другие графства южной ассоциации, которые, казалось, готовы были благосклонно его встретить. Уоллер решительно атаковал Гоптон а при Черингтоне и нанес ему чувствительное поражение^225. В другом районе Англии парламентские войска осадили Ньюарк, и принц Руперт готовился идти на выручку этому городу — единственному пункту, через который поддерживалось тогда прямое сообщение между северными и южными территориями, находившимися под контролем короля^226. С небольшим отрядом, воодушевленным, однако, мужеством и энергией своего командира, принц прорвался через неприятельские позиции, снял осаду города и полностью рассеял парламентские части^227.

Но хотя фортуна, на первый взгляд, дарила свою благосклонность обеим сторонам, в целом зимняя кампания оказалась весьма неудачной для короля, а предстоящая летняя обещала еще более печальный исход, Парламент, чьи возможности намного превосходили скудные средства Карла, вел обширные приготовления. В Восточной ассоциации он сформировал четырнадцатитысячное войско под командованием графа Манчестера, помощником у которого был Кромвель^228 В окрестностях Лондона сосредоточились десятитысячная армия Эссекса и еще одна, почти такой же численности, под начальством Уоллера. Первая должна была действовать непосредственно против короля, вторая — двинуться на запад, где принц Мориц с небольшим отрядом, постепенно приходившим в полное расстройство, тщетно терял время под Лаймом, лишенным особой важности приморским городом. Даже крайние усилия не позволили королю собрать в Оксфорде более десяти тысяч солдат, пропитание же свое в ходе будущей кампании войскам этим предстояло добывать, полагаясь главным образом на свой меч.

Королева, до смерти напуганная окружавшими ее со всех сторон опасностями, боялась оказаться запертой в осажденном Оксфорде, во внутренней части королевства, и потому решила удалиться в Эксетер, где надеялась благополучно разрешиться от бремени и откуда, в случае приближения неприятельских войск, она могла легко бежать во Францию. Генриетта знала, сколь непримиримую ненависть питал к ней всегда английский парламент из-за ее вероисповедания и того влияния, которое имела она на короля. Прошлым летом общины обвинили ее перед лордами в государственной измене за то, что она, помогая оказавшемуся в бедственных обстоятельствах супругу, отправила в Англию партию вооружения и боеприпасов, приобретенных ею в Голландии^229. Королева не могла не понимать, что если она попадет в руки этих надменных республиканцев, так мало заботившихся о соблюдении законов галантности и учтивости, то ни пол, ни высокое положение не смогут защитить ее от опасности, по крайней мере — от грубых оскорблений.

Стоит заметить, что с самого начала этой междоусобицы парламент принял крайне дерзкий тон в обращении со своим государем, а кроме того совершал такие насилия и присваивал себе такие полномочия, какие оказались бы совершенно несовместимыми ни с характером, ни с положением короля. Король постоянно вел речь о прощении всех мятежников — парламент твердил лишь о наказании делинквентов и малигнантов, король предлагал терпимость и снисхождение тем, кто по убеждениям совести не мог принять официальную религию, — парламент грозил полным уничтожением епископата, король заверял в готовности к милосердию — парламент отвечал на это суровыми декларациями, — в общем, чем настойчивее старинные законы учили подданных почтительному повиновению короне, тем старательнее парламент прикрывал порочность своих действий надменными притязаниями.

БИТВА ПРИ МАРСТОН-МУРЕ. 2 ИЮЛЯ

Огромный перевес сил на севере Англии способствовал, казалось, честолюбивым замыслам парламента и обещал конечное торжество всем его дерзким и незаконным предприятиям. Заняв Линкольн, Манчестер соединился с Ливеном и Ферфаксом, и теперь их войска взяли Йорк в плотное кольцо осады. Маркиз Ньюкасл весьма энергично защищал этот город, который, однако, уже дошел до крайности, и парламентские генералы льстили себя надеждой, что их усилия, после всех тяжких трудов и немалых потерь, будут наконец увенчаны столь важным успехом. Неожиданное известие о приближении принца Руперта повергло их в тревогу. После энергичных операций в Чешире и Ланкашире этот доблестный военачальник собрал крупные силы и, соединившись с сэром Чарльзом Лукасом, командовавшим кавалерией Ньюкасла, поспешил на выручку Йорку с армией в двадцать тысяч человек. Шотландские и парламентские генералы сняли осаду и, сосредоточив свои войска на Марстон-Муре, приготовились дать бой роялистам. Но принц Руперт подошел к городу с другой стороны и, воспользовавшись тем, что между его армией и неприятелем протекала река Оуз, без помех соединился с войсками Ньюкасла. Маркиз пытался убедить принца в том, что после столь успешного маневра ему следует довольствоваться выгодами своего нынешнего положения и спокойно ожидать, пока неприятельская армия, сильно поредевшая из-за потерь и обескураженная недавней неудачей, не растает сама собой вследствие проникших в ее лагерь раздоров и несогласий^230. Однако принц, чей воинственный дух не умеряла в должной степени благоразумная осторожность и не смягчала учтивость, сослался на формальный приказ, полученный им якобы от короля, и, не соизволив даже посоветоваться с Ньюкаслом, достоинства и труды которого заслуживали лучшего обращения, немедленно распорядился готовиться к битве (2 июля) и вывел свои войска к Марстон-Муру^231. Это сражение стало самым крупным по числу участников за все время гражданской войны, причем силы сторон, с величайшим упорством оспаривавших в нем победу, были примерно равными. Пятьдесят тысяч британцев истребляли друг друга, и исход дела долго казался неопределенным. Принц Руперт, командовавший правым крылом роялистов, стоял против Кромвеля^232, который вел за собой цвет парламентской армии, — бойцов, приученных своим неукротимым вождем к любой опасности, сильных суровой дисциплиной и воодушевляемых религиозным рвением. После короткой жаркой схватки кавалерия роялистов дрогнула, стоявшая поблизости пехота также не выдержала удара и обратилась в бегство, и только солдаты полка Ньюкасла, полные решимости победить или умереть, продолжали драться с отчаянным упорством, грудой своих мертвых тел удерживая позиции, назначенные им в начале боя. На другом фланге Томас Ферфакс и полковник Ламберт с небольшим отрядом прорвали ряды роялистов и, увлеченные пылом погони, вскоре соединились с победоносными товарищами по оружию, которые в это время также преследовали бегущего врага. Но после этого натиска Лукас, командовавший роялистами на левом крыле, восстановил порядок в своих войсках, бешено атаковал парламентскую кавалерию, расстроил ее ряды, заставил смешаться с пехотой и наголову разбил весь правый фланг неприятеля. Лукас уже готовился захватить парламентский обоз, когда заметил Кромвеля, возвращавшегося с преследования правого крыла роялистов. Обе стороны были немало изумлены, видя, что им предстоит вновь драться за победу, которую каждая из них уже считала достигнутой. Фронт сражения перевернулся, и теперь каждая армия стояла на тех самых позициях, которые в начале дела занимал ее противник. Вторая битва была столь же яростной и неистовой, но после того как оба войска выказали величайшую отвагу и упорство, победа явно склонилась на сторону парламента. Артиллерия принца попала в руки неприятеля, а вся его армия вынуждена была оставить поле боя^233.

Исход этого сражения сам по себе явился страшным ударом для короля, но последствия его оказались еще более фатальными: маркиз Ньюкасл был теперь совершенно потерян для партии роялистов. Этот вельможа, истинное украшение двора и своего сословия, принимал участие в военных действиях вопреки своим естественным влечениям, движимый единственно лишь высоким понятием о чести и личной преданностью монарху. Доблесть позволяла ему презирать опасности войны, но ее труды угнетали маркиза, от природы весьма склонного к праздности и лени. Щедрый и великодушный в своих тратах, тонкий и изысканный в своих вкусах, любезный и человечный в своем поведении, Ньюкасл, встав на сторону короля, чрезвычайно усилил партию роялистов собственным авторитетом и влиянием своих друзей. Но даже посреди военных бурь душа его втайне стремилась к мирным искусствам, столь сладостным для его сердца, и потому чары музыки, поэзии и светской беседы нередко отрывали маркиза от суровых занятий полководца. Сэра Уильяма Давенанта, талантливого поэта, он назначил своим генерал-лейтенантом^234; прочие лица, облеченные его доверием, также едва ли годились для порученных им дел, но скорее служили орудием его утонченных удовольствий; что же касается строгости и упорства, столь необходимых для поддержания воинской дисциплины, то эти качества были Ньюкаслу совершенно несвойственны^235.

Когда принц Руперт, вопреки советам Ньюкасла, решил дать бой и, даже не сообщив ему о своих планах, отдал все соответствующие распоряжения, маркиз бросился в битву — но, как он сам говорил, в качестве простого волонтера, и, таким образом, все его участие в этом деле ограничилось личной доблестью, которую проявил он в полном блеске. С бешенством видя, что один-единственный акт рокового безрассудства свел на нет все его успешные усилия, устрашенный перспективой вновь взвалить на себя тяготы и труды войны, Ньюкасл решил, что не станет более поддерживать безнадежно проигранное дело, полагая, что то самое чувство чести, которое заставило его вначале взяться за оружие, требует теперь, чтобы он покинул партию, обошедшуюся с ним столь недостойным образом. На следующее утро он сообщил принцу о своем намерении тотчас же уехать из Англии и, не теряя времени, отправился в Скарборо, где нашел корабль, который и доставил его на континент. Последующие годы, вплоть до Реставрации, он провел за границей в крайней нужде, с хладнокровием наблюдая, как люди, захватившие власть в Англии, налагают секвестр на его громадное состояние. Изъявить покорность или пойти на композицию, признав этих узурпаторов, Ньюкасл считал ниже своего достоинства, и даже самые нерасположенные к нему люди соглашаются, что оказанные им королю услуги и верность монархии, которую сохранял он всю жизнь, в достаточной мере искупают один-единственный необдуманный поступок, вызванный приступом гнева^236.

Между тем принц Руперт столь же поспешно отвел остатки своей армии и отступил в Ланкашир. Через несколько дней Гленхему пришлось сдать Йорк (16 июля), гарнизон которого он вывел со всеми воинскими почестями^237. Лорд Ферфакс, оставаясь в Йорке, привел к повиновению все графство и отправил отряд кавалерии в тысячу сабель в Ланкашир; он должен был соединиться с действовавшими там парламентскими частями и следить за передвижениями принца Руперта. Шотландская армия двинулась на север, чтобы соединиться с графом Календером, приближавшимся с десятитысячным подкреплением^238, и захватить Ньюкасл, который и был взят ими штурмом; а граф Манчестер, вместе с Кромвелем, которому главным образом и приписывалась вся слава этой блестящей победы и который был ранен в бою, возвратился в Восточную ассоциацию, чтобы пополнить свою армию^239.

Пока на севере происходили описанные выше события, на юге военные операции роялистов велись более умело и с большим успехом; главнокомандующим силами короля на этом театре был шотландец Рутвен, получивший титул графа Брентфорда(364).

БИТВА ПРИ КРОПРЕДИ-БРИДЖ. КАПИТУЛЯЦИЯ И РАЗОРУЖЕНИЕ АРМИИ ЭССЕКСА

Парламент быстро укомплектовал армии Эссекса и Уоллера: задачу эту облегчило необыкновенное рвение жителей Лондона. Немало речей произнесли парламентские вожди, чтобы разжечь пыл горожан. Голлис, в частности, увещевал их не жалеть для столь важного дела ни кошельков, ни жизней, ни молитв^240, и следует признать, что в целом лондонцы оказались на все это достаточно щедры. Генералы получили приказ двигаться со своими соединенными армиями на Оксфорд и, если король отступит в этот город, осадить его и одним ударом закончить войну, Эссекс и Уоллер заняли Абингдон и обложили короля с двух сторон^241, но Карл, оставив крупный гарнизон в Оксфорде, сумел искусно пройти между их армиями и двинулся к Вустеру, Эссекс приказал Уоллеру следовать за Карлом и наблюдать за его действиями, а сам предпринял марш на запад в поисках принца Морица. Уоллер приблизился к лагерю короля на расстояние двух миль, и теперь лишь река Северн отделяла его от противника, но тут он получил известие, что король пошел на Бьюдли, а оттуда направился к Шрузбери. Чтобы помешать Карлу, Уоллер тотчас снялся с места н ускоренным маршем двинулся к этому городу, тогда как король внезапно повернул назад и прежней дорогой возвратился в Оксфорд; усилив свою армию его гарнизоном, он теперь в свою очередь выступил навстречу Уоллеру. Две армии встретились у Кропреди-бридж, близ Бэнбери; их, однако, разделяла река Чаруэлл. На другой день король снялся с лагеря и двинулся к Давентри. Уоллер приказал крупному отряду своей армии перейти мост, чтобы напасть на роялистов с тыла. Атака была отражена, части Уоллера, наголову разбитые и понесшие большие потери, обратились в бегство, преследуемые неприятелем^242 (29 июня). Ошеломленная и обескураженная этим ударом, его армия пришла в полное расстройство и быстро таяла вследствие дезертирства, а потому король решил, что теперь он может оставить ее без всякой для себя опасности и двинуться на запад против Эссекса. Тем временем последний, вынудив принца Морица снять осаду Лайма, занял Уэймут и Таунтон и продолжал наступать, не встречая пока серьезного сопротивления. Король шел за ним, усиливаясь подходившими отовсюду подкреплениями, и теперь уже его армия превосходила числом неприятельскую. Эссекс, отступив в Корнуолл, известил парламент о своем опасном положении и просил отправить армию, которая бы атаковала короля с тыла. Выполнить эту задачу парламент поручил генералу Миддлтону, но тот явился слишком поздно. Армия Эссекса, зажатая на узком клочке земли близ Лоствизиля, лишенная провианта и фуража и утратившая всякую надежду на помощь извне, дошла до последней крайности. С одной стороны ее теснил король, с другой — принц Мориц, с третьей — сэр Ричард Гренвил(365). Эссекс, Робертс и некоторые из старших офицеров бежали на лодке в Плимут; Бальфур(366) с кавалерией прошел в густом тумане между аванпостами роялистов (1 сентября) и благополучно добрался до своих. Пехоте, оставшейся под командованием Скиппона, пришлось сдать оружие, артиллерию, боеприпасы и обоз, после чего она была отправлена под конвоем в расположение парламентской армии. Этот успех, ставший для роялистов предметом великой гордости, принес королю, помимо славы победы, то, в чем он испытывал крайнюю нужду; парламент же, утратив то, что мог впоследствии с легкостью возместить, сохранил своих солдат^243.

Как только известие об этом достигло Лондона, комитет обоих королевств постановил изъявить благодарность Эссексу за его верность, мужество и искусное руководство войсками; подобного образа действий, столь же расчетливого, сколь великодушного, парламент держался в течение всей войны. Равно снисходительный к друзьям и суровый к врагам, он весьма удачно употреблял два этих могущественных средства — награду и наказание, — чтобы укрепить собственную власть.

ВТОРАЯ БИТВА ПРИ НЬЮБЕРИ

Чтобы у короля было меньше причин ликовать по поводу достигнутых им на западе успехов, парламент двинул против него крупные силы. Заново вооружив побежденных, но не павших духом солдат Эссекса, он приказал Манчестеру и Кромвелю выступить со своими пополненными войсками из Восточной ассоциации и, соединившись с армиями Уоллера, Миддлтона(367) и Эссекса, дать бой королю. Карл занял позицию у Ньюбери, где парламентская армия под командованием графа Манчестера атаковала его с величайшей энергией (27 октября), и таким образом этот город во второй раз стал театром кровавых распрей между англичанами. Солдаты Эссекса, призывая друг друга восстановить свою запятнанную репутацию и отомстить за позор Лоствизиля, с яростью обрушились на роялистов; отбив у врага несколько пушек, потерянных в Корнуолле, они не смогли удержаться от того, чтобы не обнять их со слезами радости. Королевские войска доблестно защищались, но были сломлены численным превосходством неприятеля, и только ночь, наступившая как нельзя более кстати, спасла их от полного поражения. Бросив свой обоз и артиллерию в Доннингтон-Касле близ Ньюбери, Карл тотчас же отступил к Уоллингфорду, а оттуда к Оксфорду, где к нему присоединились с крупными отрядами кавалерии принц Руперт и граф Нортгемптон, Получив эти подкрепления, осмелевший король двинулся в сторону неприятеля, занятого теперь осадой Доннингтон-Касла^244. Эссекс, удержанный болезнью в Лондоне, так и не прибыл в армию после своей неудачи в Корнуолле; а граф Манчестер, исполнявший обязанности командующего, отверг советы Кромвеля, который настойчиво убеждал его не упускать столь благоприятной возможности закончить войну, и, хотя его силы намного превосходили войска роялистов, предпочел уклониться от боя (9 ноября). Армия короля вывезла свою артиллерию из Доннингтон-Касла прямо на виду у неприятеля и, кажется, в достаточной степени восстановила свою воинскую честь, потерянную при Ньюбери, а король, видя с удовлетворением, что ему удалось возбудить между Кромвелем и Манчестером вражду, подобную той, которая ранее вспыхнула между Эссексом и Уоллером^245, отвел свои войска на зимние квартиры.

Споры между парламентскими генералами, вносившие столько расстройства в их военные операции, возобновились в Лондоне зимой (23 ноября), а так как каждый из них опирался на собственных приверженцев, то их взаимные упреки и обвинения взбудоражили обе палаты и весь город. Внутри парламентской партии долго существовало скрытое различие, которому страх перед могуществом короля до сих пор не позволял по-настоящему выйти наружу, но по мере того как надежды на победу в войне становились все более реальными, оно начало проявляться в жестокой вражде и бурных разногласиях. ИНДЕПЕНДЕНТЫ(368), прежде искавшие защиты и убежища под крылом ПРЕСВИТЕРИАН, выступили теперь как самостоятельная партия, с совершенно особыми видами и притязаниями. Нам следует попытаться раскрыть дух этой партии и ее вождей, которые отныне будут занимать сцену истории.

ВОЗВЫШЕНИЕ ИНДЕПЕНДЕНТОВ И ИХ ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ

В те времена религиозный энтузиазм пользовался таким уважением и поощрением, являясь верным путем к славе и успеху, что умерить эту священную лихорадку или удержать в каких-либо естественных рамках порыв к бесконечному и сверхъестественному было совершенно невозможно. Всякий человек, увлеченный своим пылким нравом, побуждаемый соперничеством или движимый привычкой к лицемерию, стремился превзойти своих ближних и достичь еще больших высот святости и совершенства. Вред и опасность, которые несла с собой каждая из сект, прямо зависели от степени овладевавшего ею фанатизма, а поскольку индепенденты взяли нотой выше пресвитериан, то удержать их в пределах благоразумия и умеренности было еще труднее.

Из этого различия, как из первоисточника, с необходимостью вытекали все прочие расхождения между указанными сектами.

Индепенденты отвергали любые официальные церковные установления; они не желали признавать ни церковных судов, ни иерархии среди священников, ни вмешательства светской власти в духовные дела, ни государственной поддержки какой-либо особой системы религиозных доктрин и взглядов. Согласно их принципам, каждая конгрегация, объединяемая добровольными духовными узами, сама по себе составляла отдельную церковь и могла осуществлять самоуправление, но без каких-либо светских санкций по отношению к собственным членам и пастору. Чтобы стать священником, достаточно было одного лишь избрания конгрегацией, а поскольку никакого сущностного различия между мирянами и духовенством индепенденты не признавали, то для получения священнического сана у них не требовалось ни особой церемонии, ни назначения свыше, ни призвания к этой профессии, ни рукоположения, т. е. того, что принято во всех других церквах. Энтузиазм пресвитериан заставил их отвергнуть власть епископов, отбросить стеснения литургии, урезать обряды, ограничить богатства и полномочия духовенства — фанатизм индепендентов, зашедших в своем исступлении еще дальше, уничтожил всякую иерархию в церкви, с презрением отверг любые символы веры и доктрины, пренебрег всеми обрядами, смешал все ранги и состояния. Любой солдат, купец или ремесленник, увлекаемый безудержными порывами религиозного рвения и движимый «внушениями духа», всецело предавался некоему «внутреннему», «высшему» руководству и в известном смысле освящал себя через непосредственную связь и общение с небесами.

Католики, ссылаясь на непогрешимость главы своей церкви, оправдывали доктрину и практику религиозных гонений; пресвитериане, воображая, что их догматы, столь ясные и достоверные, можно отвергать лишь из греховного и неразумного упрямства, до сих пор в полной мере удовлетворяли свое фанатическое рвение с помощью сходной доктрины и практики; индепенденты же, доведя то же самое рвение до предела, пришли, однако, к более мягкому принципу — принципу веротерпимости. Их дух, пустившийся в плавание по безбрежному океану вдохновения, уже не мог ставить себе каких-либо определенных границ, и те самые различия и отклонения, которые религиозный энтузиаст весьма охотно позволял себе самому, он, следуя естественному ходу мысли, склонен был допускать и в других людях. Из всех христианских сект именно индепенденты стали первыми, кто всегда — ив эпоху своих успехов, и в период неудач — твердо держался принципа терпимости, и весьма замечательно, что столь разумная доктрина была обязана своим происхождением отнюдь не размышлению, но предельной степени безрассудства и фанатизма.

Лишь к папизму и прелатству, самый дух которых, по мнению индепендентов, явно клонился к суеверию, они были непримиримы. Кроме того, они считали необходимой частью любой религии учение о судьбе, или предопределении. В этих двух пунктах твердо и единодушно сходились все сектанты, несмотря на существовавшие между ними различия в других вопросах.

Политические взгляды индепендентов отличалась той же крайностью, что и их религиозные убеждения. Не довольствуясь значительным ограничением полномочий короны и низведением короля до роли первого магистрата, что было целью пресвитериан, эта секта, более пылкая в своем стремлении к свободе, мечтала о полном уничтожении монархии и даже аристократии, намереваясь установить в своей абсолютно вольной и свободной республике совершенное равенство всех рангов и сословий. Осуществляя этот замысел, индепенденты противились любым мирным предложениям, кроме тех, которые были заведомо неприемлемы для короля. Они твердо держались следующего правила, в политическом смысле в целом весьма мудрого: всякий, кто обнажил против своего государя меч, должен подальше отбросить ножны. Устрашая англичан перспективой мести со стороны оскорбленного государя, индепенденты добились того, что противников мира оказалось больше, чем тех, кто разделял иные их принципы, как политические, так и религиозные. А немалые успехи, уже достигнутые армией парламента, и еще более значительные, ожидавшиеся в скором будущем, делали эту секту еще более упрямой и несговорчивой.

Вождями индепендентов считались тогда сэр Генри Вен, Оливер Кромвель, Натаниэль Финнз и Оливер Сент-Джон, генеральный солиситор. Граф Эссекс, чувствовавший отвращение к этой войне, пагубные последствия которой он уже мог предвидеть, сохранял верность пресвитерианам и поддерживал любые разумные планы примирения. Граф Нортумберленд, гордый своим титулом и высоким положением, с ужасом думал о замыслах индепендентов, которые, в случае их успеха, уравняли бы его и его фамилию с самыми худородными людьми в королевстве. Те же настроения разделяли графы Уорик и Денби, сэр Филипп Степлтон, сэр Уильям Уоллер, Голлис, Массей, Уайтлок, Мейнард и Глинн(369). Значительное большинство обеих палат и подавляющее большинство нации были преданы пресвитерианской партии, и лишь хитрость и обман вначале (а впоследствии — прямое военное насилие) могли дать индепендентам какую-то надежду на успех.

Граф Манчестер, разгневанный тем, что король обвинил его в государственной измене, долгое время весьма деятельно способствовал продолжению войны, однако зрелище народных бедствий и угроза полного ниспровержения существующей системы правления заставили графа, человека гуманного и здравомыслящего, постепенно умерить свой боевой пыл, и теперь он был склонен поддерживать любые почетные и безопасные условия мира. Подозревали даже, что Манчестер, сражаясь против короля, не до конца использовал выгодное положение парламентских войск, и Кромвель во время дебатов в палате открыто обвинил графа в том, что при Доннингтон-Касле он умышленно пренебрег благоприятной возможностью закончить войну полным разгромом роялистов. «Я совершенно ясно ему показал, — говорил Кромвель, — как можно добиться этого успеха, и просил лишь позволить мне, с собственной моей кавалерийской бригадой, атаковать армию короля во время ее отхода, предоставив графу самому решать, следует ли ему в этот момент пребывать в бездействии с прочими войсками, — и, однако, несмотря на всю мою настойчивость, он ответил решительным отказом, не приведя в его пользу никаких иных доводов, кроме того, что в случае поражения всем нашим притязаниям наступит-де конец, сами же мы превратимся в мятежников и изменников, которых по закону лишат всех прав и осудят на смертную казнь»246.

Отвечая на это обвинение, Манчестер, в свою очередь, сообщил парламенту, что однажды Кромвель предложил ему некий план, на который палаты едва ли могли согласиться, а затем, продолжая упорствовать, произнес: Если вы, милорд, будете крепко держаться людей честных и благочестивых, то окажетесь во главе армии, которая заставит себе подчиниться и короля и парламент. «Ошва эти, — продолжал Манчестер, — произвели на меня тем большее впечатление, что я уже давно знал генерал-лейтенанта Кромвеля как человека, питающего весьма глубокие и далеко идущие замыслы. Как-то раз он даже осмелился мне заявить, что дела в Англии не пойдут на лад до тех пор, пока я не превращусь просто в мистера Монтегю, а во всем королевстве не останется ни единого лорда или пэра^247. Республиканские идеи настолько увлекали Кромвеля, что, несмотря на привычку к глубочайшему притворству, он оказывался порой не в силах тщательно следить за выражениями и выдавал самые задушевные свои замыслы.

Эти яростные распри довели дело до крайности, заставив индепендентов приступить к исполнению своих тайных планов. «Те, кто командует армией ныне, — рассуждали индепенденты, — больше хотят затянуть, войну, нежели быстрее ее закончить; они желают сохранить основы прежней конституции и потому боятся одержать решительную победу над королем, поставив его в такое положение, когда он уже не сможет требовать от парламента каких-либо уступок. Только армия нового образца в силах обеспечить полное торжество парламенту, а нацию избавить от тех бедствий, которые терпит она сейчас». Трудность, однако, заключалась в том, как осуществить подобный замысел. Заслуги Эссекса доставили ему огромный авторитет в палатах: человек строжайшей чести, он всегда служил им с самой безукоризненной верностью, более того, отчасти именно благодаря личной популярности графа парламент оказался способен собрать армию и противостоять королю. Манчестер, Уорик и другие воинские начальники также пользовались большим влиянием в обществе, и взять над ними верх можно было только с помощью некоего искусного флангового маневра, который бы скрыл истинные цели их противников. Шотландцы и шотландские комиссары в Англии, ревниво следившие за успехами индепендентов, представляли собой еще одну серьезную преграду; и чтобы обойти ее, требовалась величайшая хитрость и изобретательность^248. Средства, с помощью которых велась вся эта интрига, столь характерны и с такой полнотой раскрывают дух эпохи, что мы, воспользовавшись изложением лорда Кларендона^249, представим их в подробностях.

В самом начале смуты парламент постановил, что отныне в последнюю среду каждого месяца надлежит соблюдать пост, и в эти дни парламентские проповедники всячески стремились яростными своими обличениями поддерживать в народе враждебное чувство к королю, епископам и папистам. Желая сразиться с парламентом его оружием, король также назначил ежемесячный пост, во время коего народу следовало внушать верноподданнические чувства, наставляя его в повиновении высшим властям; для этих упражнений роялистской набожности Карл избрал вторую пятницу каждого месяца^250. Теперь же индепенденты внесли в парламент предложение назначить новый, еще более торжественный пост с молебствием, дабы испросить у Господа помощь в нынешних затруднительных обстоятельствах. В этот день, после множества молитв на политические темы, проповедники не забыли подробно остановиться на царящих в парламенте разногласиях, объяснив их исключительно лишь своекорыстными целями отдельных его членов. В их руках, вещали проповедники, сосредоточены все высшие командные посты в армии и все доходные должности в гражданской администрации, и в то время как народ, изнемогая под невыносимым бременем налогов, с каждым днем все глубже погружается в страшную нищету, эти люди безмерно умножают свои личные состояния, а вскоре превратятся в собственников всех богатств в королевстве. И было бы весьма неразумно ожидать, что подобные лица, жиреющие на бедствиях родной страны, примут сколько-нибудь действенные меры для того, чтобы положить им конец или добиться решительной победы в войне. Они и далее будут использовать только такие средства, которые позволяют им затягивать военные действия, а так как их решения в парламенте клонятся к той же пагубной цели, что и приказы на поле боя, то гражданская смута в нашем государстве не прекратится никогда. После весьма пространных рассуждений об этих возмутительных неустройствах священники вновь обратились к молитвам; они просили Господа взять собственное дело в собственные руки и, если орудия, употреблявшиеся им до сих пор, не годятся для того, чтобы довести до завершения столь величественный замысел, вдохновить на сей подвиг других, более достойных людей, которые могли бы с успехом закончить начатое и, утвердив в государстве истинную религию, быстро избавить народ от несчастий.

Когда же на другой день после этих благочестивых порицаний парламент собрался вновь, на лицах многих его членов заметна была какая-то необычайная решимость. Сэр Генри Вен заявил общинам, что если Господь когда-либо являл им свою волю, то было это во время вчерашних молений; что, как сообщают ему, Вену, многие заслуживающие доверия лица, присутствовавшие на молениях в разных конгрегациях, в других церквах звучали те самые жалобы и речи, которые они, члены нижней палаты, слышали от своих благочестивых проповедников; что объяснить столь поразительное согласие можно лишь непосредственным внушением Святого Духа, а потому он, Генри Вен, заклинает палату ее честью и ее долгом перед Богом и страной отбросить все личные цели и отказаться от всех должностей, приносящих доход и иные выгоды. Отсутствие такого множества членов, занятых на разных постах, продолжал Вен, чрезвычайно уменьшило состав палаты и ослабило авторитет ее решений, и он. со своей стороны, не может не осудить здесь и самого себя, исполняющего ныне прибыльную должность казначея флота, и хотя получил он ее до начала гражданских междоусобиц и не по милости парламента, он готов уйти в отставку и пожертвовать благу своей родины любыми соображениями личной выгоды и интереса.

Затем свою партию в спектакле исполнил Кромвель: он сильно хвалил проповедников за то, что они с такой откровенностью и нелицеприятием указали членам палаты на их заблуждения, о которых коммонерам так не хотелось слышать. Хотя проповедники рассуждали о весьма многих вещах, ему, Кромвелю, никогда прежде даже не приходивших в голову, теперь, тщательно их обдумав, он не в силах не признать, что пока указанные ими недостатки не будут полностью исправлены, парламент не сможет добиться успеха ни в одном из своих предприятий. Несомненно, продолжал Кромвель, парламент поступил мудро, когда в начале войны использовал некоторых своих членов на самых рискованных ее участках и таким образом ясно дал понять нации, что твердо намерен разделять все опасности с самыми простыми людьми из народа. Теперь, однако, обстоятельства изменились. В ходе военных действий в парламентских армиях выдвинулось немало отличных офицеров, достойных более высоких постов, чем те, которые занимают они ныне, И хотя людям, ратующим за Божье дело, не подобает возлагать свои упования на руку из плоти, он может заверить палаты, что в их войсках есть теперь военачальники, способные вести за собой любую армию христианского мира. Но рядовой состав армии — и об этом он, Кромвель, говорит с великим прискорбием — по своей выучке и дисциплине не соответствует достоинствам и талантам офицеров, и пока недостатки и пороки, господствующие ныне в солдатской среде, не будут исправлены благодаря организации вооруженных сил по новому образцу, войскам парламента не суждено добиться сколько-нибудь выдающихся успехов.

Возражая на эти доводы индепендентов, многие пресвитериане указывали на те затруднения и опасности, которые несла с собой задуманная реформа. В частности, Уайтлок (человек чести и патриот своей родины, хотя и примыкавший к господствующей партии при всякой перемене власти) утверждал, что, избавившись, тем более с помощью обмана и коварных уловок, от стольких достойных особ, поддержке которых он до сих пор и был главным образом обязан своим авторитетом, парламент проявит крайнюю неблагодарность, а к тому же ему будет чрезвычайно трудно найти замену этим людям, имеющим теперь достаточный опыт для успешного руководства гражданскими и военными делами; что лишь высокое положение членов парламента обуздывало зависть, удерживало в повиновении армию и сообщало вес приказам военачальников; что лицам знатным и состоятельным можно довериться с большей безопасностью, нежели обыкновенным авантюристам, вполне способным преследовать личные цели, не совпадающие с замыслами тех, кому они служат; что в политике не существует более очевидной истины, чем необходимость сохранять теснейшую связь между гражданской и военной властями, удерживая последнюю в строгом подчинении первой; что греки и римляне, самые мудрые и страстные поклонники свободы, начальство над армией всегда поручали своим сенаторам, а ко всякого рода наемным войскам относились с неизменной подозрительностью; и наконец, что только те люди, которым принадлежит голос в гражданских советах и чьи интересы прямо связаны с интересами всего государства, будут в достаточной мере уважать авторитет парламента и никогда не почувствуют искушения обратить свой меч против тех, кто им его вручил^251.

ОРДОНАНС О САМООТРЕЧЕНИИ

Несмотря на эти доводы, парламент образовал комитет для подготовки так называемого ордонанса о самоотречении, согласно которому членам обеих палат предстояло лишиться всех гражданских и военных должностей (кроме весьма немногих, особо оговоренных). Этот ордонанс стал предметом жарких споров, долгое время разделявших парламент и Лондон на две партии. Наконец, благодаря зависти одних, ложной скромности других, республиканским и индепендентским воззрениям третьих (а таких было очень много), он прошел через нижнюю палату и был представлен в палату пэров. Хотя этот план был отчасти направлен против самих же пэров, хотя все они в глубине души испытывали к нему крайнее отвращение, а однажды даже попытались его отвергнуть, влияние их палаты было теперь столь незначительным, что они не осмелились упорствовать в своем противодействии решению общин и сочли более благоразумным безграничной уступчивостью отвратить нависшую над ними угрозу^252. Ордонанс, таким образом, прошел через обе палаты; Эссекс, Уорик, Манчестер, Денби, Уоллер, Бреретон и другие подали в отставку со своих командных должностей, получив при этом от парламента благодарность за верную службу, а Эссексу определили ежегодную пенсию в 10000 фунтов.

Решено было сформировать армию в двадцать две тысячи человек, главнокомандующим которой назначили сэра Томаса Ферфакса^253. Характерно, что полномочия свои Ферфакс получил не «именем короля и парламента», как Эссекс, но лишь «именем парламента»; пункт об «охране особы короля» также был исключен — до такой степени дошла теперь вражда партий^254. Кромвель, как член нижней палаты, должен был лишиться своего поста, подобно всем прочим коммонерам, но такого рода беспристрастие полностью разрушило бы планы тех, кто внес в парламент ордонанс о самоотречении. Хитрость и тонкое искусство политической интриги, великим мастером которой он являлся, спасли Кромвеля. В тот момент, когда другие офицеры подавали в отставку, его позаботились отправить с кавалерийским отрядом на выручку Таунтону, городу, осажденному роялистами. Когда же его отсутствие в палате было замечено, Кромвелю послали приказ немедленно вернуться в Лондон, а новому главнокомандующему велели поручить освобождение Таунтона другому офицеру. Притворщик изъявил готовность тотчас же повиноваться, был даже определен день, когда он вновь займет свое место в палате. Однако Ферфакс, назначивший в это время смотр войскам, отправил парламенту письмо, где просил позволить ему оставить генерал-лейтенанта Кромвеля на несколько дней в своем распоряжении, ибо его советы, как утверждал главнокомандующий, будут весьма полезны при выборе новых офицеров на место подавших в отставку. Вскоре он обратился к палатам с настойчивой просьбой не увольнять Кромвеля из армии до конца кампании^255.

Так индепенденты, хотя и составлявшие тогда меньшинство, хитростью и коварством взяли верх над пресвитерианами, добившись того, что вся военная власть перешла по видимости к Ферфаксу, а на самом деле — к Кромвелю.

ФЕРФАКС

Генерал Ферфакс равно славился своим мужеством и человечностью, и хотя ум его был в сильнейшей степени заражен предрассудками, или принципами, проистекавшими из религиозного и партийного фанатизма, ни личный интерес, ни честолюбие, кажется, ни разу не заставили его отступить на общественном поприще от строжайшего следования этим принципам. Искренний в своих словах, бескорыстный в намерениях, прямой и открытый в обращении, Ферфакс мог бы превратиться в одного из самых замечательных деятелей той эпохи, если бы крайняя ограниченность дарований во всем, кроме военного дела, и совершенная неспособность ясно и красноречиво выражаться, кроме как отдавая приказы, не омрачили блеск прочих его достоинств и не привели к тому, что его роль — даже тогда, когда он исполнял должность главнокомандующего, — оказалась второстепенной и подчиненной.

КРОМВЕЛЬ

Кромвель, благодаря проницательности и вкрадчивым внушениям всецело управлявший Ферфаксом, представляет собой одну из самых выдающихся и удивительных фигур в истории; черты его характера поражают нас своей резкостью и определенностью в такой же мере, в какой истинные цели его поступков казались современникам смутными и непостижимыми. Глубокий ум позволял Кромвелю строить самые грандиозные планы, смелый его дух не отступал перед самыми дерзкими и рискованными предприятиями. Природный нрав увлекал его к величию, блеску и широте, к образу действий властному и деспотическому, но, когда это было нужно, он умел пускать в ход невероятное лицемерие, использовать самые хитрые и изощренные уловки, принимать вид самого простодушного и непритязательного из людей. Сторонник законности, хотя вся его публичная деятельность превратилась в один бесконечный акт ее попрания; человек, искренне преданный религии, хотя он постоянно употреблял ее в качестве орудия собственного честолюбия, Кромвель стал на путь преступлений в надежде достичь верховной власти — соблазн, для человеческой природы, в общем, непреодолимый. Но ту власть, к которой пришел он через насилие и обман, Кромвель сумел использовать разумно, и потому наше восхищение его громадным гением и блестящими успехами уменьшает, если не совершенно сводит на нет наше отвращение к его чудовищным злодеяниям.

ПЕРЕГОВОРЫ В ОКСБРИДЖЕ

Пока в парламенте решался важный вопрос принятия билля о самоотречении, стороны вели переговоры о мире, хотя и без особых надежд на успех. После того как король направил в Лондон два послания, одно из Ившема^256, другое — из Тэвистока^257, предлагая открыть конференции, парламент отрядил в Оксфорд своих комиссаров с условиями настолько суровыми, что можно было подумать, будто он уже одержал полную победу над королем^258. Успехи, достигнутые в ходе последней кампании, и общее бедственное положение роялистов внушили парламенту смелые надежды, и он твердо решил не доверять более людям, питавшим против него величайшую злобу, которым, окажись они вновь у власти, закон предоставил бы полное право покарать всех своих врагов как бунтовщиков и изменников.

Познакомившись с этими условиями и приняв в расчет нынешнее настроение парламента, король ясно понял, что никаких надежд на примирение не существует и выбирать ему теперь приходится только между продолжением войны и полной капитуляцией; однако чтобы удовлетворить собственную партию, страстно желавшую мира, он согласился отправить в Лондон герцога Ричмонда и графа Саутгемптона с ответом на представленные парламентом условия и в то же время предложить палатам начать переговоры с целью рассмотрения взаимных требований и претензий^259. Но теперь было необходимо, чтобы король взял назад прежнюю свою декларацию о том, что Вестминстерские палаты не являются свободным парламентом, и в конце концов, хотя и с величайшей неохотой, он уступил уговорам и назвал их в своем ответе «парламентом Англии»260. Впоследствии, однако, из его письма к королеве (копия которого попала в руки парламента в битве при Нейзби) выяснилось, что в книгу протоколов совета король тайно внес особый протест, где было заявлено, что хотя он и назвал Вестминстерские палаты парламентом, это вовсе не означает, что он признал их таковым^261. Данное ухищрение, так часто приводившееся в качестве аргумента против Карла, является самым известным из тех весьма немногочисленных примеров, ссылаясь на которые, враги государя пытались обвинить его в двоедушии и заключали, что парламент-де не мог доверять его обещаниям и декларациям, ни даже его законам и статутам. Но ведь каждый, без сомнения, согласится, что просто назвать людей тем именем, которое они сами себе присвоили, и формально признать их право на это имя — далеко не одно и то же; и в политике не найдется приема более обычного и распространенного.

Наконец место и время переговоров были определены, и шестнадцать комиссаров короля встретились в Оксбридже (30 января) с двенадцатью уполномоченными парламента, которых сопровождали особые комиссары от Шотландии. Стороны решили, что шотландские и парламентские комиссары представят свои требования по трем главным пунктам — религия, милиция и Ирландия, — которые и будут поочередно обсуждаться на их конференциях с комиссарами короля^262. Вскоре обнаружилось, что ни по одному из этих вопросов прийти к согласию невозможно.

Летом 1643 года, когда шли переговоры с шотландцами, парламент созвал в Вестминстере собрание с участием ста двадцати одного духовного лица и тридцати мирян, знаменитых в своей партии ученостью и набожностью. По их совету были внесены изменения в Тридцать девять статей, или в метафизические учения церкви, и, что еще важнее, полностью отменена литургия, а вместо нее утвержден новый служебник, который, в согласии с общим духом пуританизма, предоставлял верующим безграничную свободу как в проповедях, так и в молитвах. По условиям Торжественной лиги и Ковенанта, епископальное церковное устройство, как губительное для всякого истинного благочестия, было осуждено и отвергнуто; Англия и Шотландия принимали на себя обязательство, сопровождавшееся всевозможными церемониями, способными гарантировать святость и нерушимость взаимных обещаний, никогда не допускать его восстановления. Все эти меры ясно показывали, как мало расположен парламент к уступкам, и королевские комиссары не удивились, когда его уполномоченные категорически потребовали введения в стране пресвитерианского церковного устройства и нового служебника, а также подписания ковенанта королем и всеми его подданными^263.

Даже если бы Карл пожелал в данном случае пренебречь всякой богословской полемикой, ему пришлось бы защищать епископскую юрисдикцию из соображений политического благоразумия, и не только потому, что она была выгодна для монарха, но и по той причине, что все его сторонники являлись страстными ее приверженцами, и изменить им в данном пункте, который они считали чрезвычайно важным, значило бы навсегда лишиться их расположения и содействия. Но до столь широкого взгляда на вещи Карл так и не возвысился. Он по-прежнему считал епископат абсолютно необходимым для самого существования христианской церкви, полагая, что поддерживать это сословие его обязывают узы гораздо более священные, чем политический интерес или даже долг чести. А потому он решил, что сделает парламенту достаточные уступки в данном вопросе, если согласится на то, чтобы лицам, отказавшимся по убеждениям совести принимать англиканские обряды, была предоставлена в этом отношении известная свобода; чтобы осуществлять свои судебные полномочия или посвящать в сан епископы могли отныне лишь с согласия и с совета пресвитеров, избранных духовенством каждой епархии; чтобы епископы постоянно жили в пределах своих епархий, а по воскресеньям регулярно читали проповеди; чтобы обслуживание одним священником разных приходов было запрещено, а злоупотребления церковных судов уничтожены, и, наконец, чтобы епископские поместья и капитульские земли были обложены сбором в 10000 фунтов для оплаты долгов, сделанных парламентом^264. Но эти уступки, хотя и весьма существенные, не удовлетворили парламентских комиссаров, которые нисколько не смягчив своих требований в данном пункте, перешли к претензиям по вопросу о милиции.

Сторонники короля постоянно твердили, что после тех гарантий, которые он так быстро и с такой готовностью предоставил общественной свободе, любые страхи и подозрения парламента на сей счет являются либо притворными, либо беспочвенными, и что более разумного, упорядоченного и уравновешенного человеческого установления, чем нынешнее английское государственное устройство, невозможно даже вообразить. Упразднение Звездной палаты и суда Высокой комиссии, говорили они, полностью лишило прерогативу тех средств принуждения, с помощью которых ока когда-то могла ограничивать, подавлять или подвергать опасности свободу; акт о трехгодичных парламентах не оставляет ей времени для того, чтобы приобрести новые полномочия или уклониться, хотя бы на малый срок, от неусыпного надзора со стороны этого бдительного собрания; ввиду крайней скудости доходов короны ни один король уже не сможет приобрести достаточного влияния, чтобы добиться отмены этих благотворных статутов, и, наконец, пока государь не имеет под своим начальством никаких военных сил, любые его попытки, прибегнув к насилию, нарушить законы, столь точно сформулированные благодаря недавним спорам и столь обожаемые всеми его подданными, непременно окажутся тщетными. При таком положении вещей, заключали они, английская нация, управляемая ныне столь добродетельным монархом, может, без сомнения, отложить на время всякие страхи и сделать попытку отыскать мирные средства для того, чтобы избежать тех опасностей, которые, как утверждают ныне, все еще грозят ее свободам.

Но хотя роялисты приводили эти весьма основательные аргументы еще до начала войны, теперь они вынуждены были признать, что за время гражданской смуты их сила и очевидность несколько уменьшились. В самом деле, утверждали представители противной партии, если король получит теперь начальство над милицией, то ему будет очень легко злоупотребить этой властью. Неистовые междоусобные раздоры успели внушить его приверженцам бешеную ненависть к врагам, и сейчас эти люди уже не могут не питать известных предубеждений против привилегий народа, которые, как они думают, и послужили истинной причиной столь страшных беспорядков. И если все военные силы страны окажутся в руках подобных людей, то — вправе мы спросить — какие же общественные гарантии может получить в таком случае свобода в целом и какие гарантии личной безопасности останутся у тех, кто, действуя вопреки букве закона, столь великодушно рисковал своей жизнью ради его защиты? Учитывая эти опасения, Карл предложил предоставить на три года начальство над вооруженными силами двадцати комиссарам, которые будут назначены либо им и парламентом с общего согласия, либо наполовину им, а наполовину парламентом. По истечении же этого срока — настаивал король — конституционное право командования милицией должно вновь перейти к нему^265.

Парламентские комиссары поначалу добивались того, чтобы военная власть была навсегда передана лицам, назначенным исключительно парламентом^266, но затем смягчились настолько, что потребовали ее лить на семь лет, после чего судьбу этого полномочия — которое вовсе не предполагалось возвращать королю — следовало решить особым парламентским биллем или же по взаимному соглашению между королем и парламентом^267, Королевские комиссары отвечали на это так: «Разве страхи и подозрения существуют теперь только с одной стороны? И разве государь, после тех грубых насилий и дерзких посягательств, которые пришлось ему испытать, не имеет, по меньшей мере, столь же основательных причин опасаться за свою власть, как они — за свою свободу? И неужели это справедливо — гарантировать безопасность одной партии, а другую отдать на семь лет в полную власть ее врагов? Если парламент получит неограниченные полномочия на столь долгий срок, то разве не сможет он без всякого труда составить соответствующий билль самым выгодным для себя образом и навечно удержать за собой командование вооруженными силами, как, впрочем, и- любую часть гражданской власти и юрисдикции?»268

Все дело в том, что после начала гражданской войны обеспечить безопасность обеих партий, и особенно парламентской, было уже чрезвычайно трудно и, пожалуй, совершенно невозможно. В условиях столь яростной вражды только сила гарантировала безопасность, а сила одной стороны неизбежно означала угрозу для другой. Во всей истории найдется немного примеров (если они вообще существуют) того, чтобы две партии, вовлеченные в гражданскую войну, сумели впоследствии прийти к прочному и справедливому миру.

Что касается Ирландии, то и здесь надежды на соглашение были весьма невелики. Парламент требовал объявить недействительным перемирие с мятежниками и полностью передать ему руководство военными действиями; после покорения Ирландии право назначать лордов-наместников и судей, иначе говоря — верховная власть в этом королевстве также должна была остаться в его руках^269.

Поиск путей к миру становился еще более безнадежным ввиду того, что упомянутые требования по всем трем пунктам — сами по себе непомерные — парламентские комиссары рассматривали лишь в качестве предварительных. После их удовлетворения пришлось бы обсуждать другие, еще более непомерные претензии, которые незадолго до того были отправлены королю в Оксфорд. Речь шла о столь позорных условиях мира, что если бы Карл уже потерпел полное поражение и находился, как пленник, а цепях, парламент едва ли смог бы придумать нечто более унизительное. От короля требовали лишить всех прав и исключить из амнистии сорок его самых влиятельных подданных-англичан и девятнадцать шотландцев, а также всех папистов-рекузантов в обоих королевствах, которые служили в его армии. Парламент категорически настаивал на том, чтобы еще сорок девять человек, вместе со всеми членами обеих палат Оксфордского парламента, всеми юристами и духовными лицами, принявшими сторону короля, были объявлены неспособными к отправлению любых должностей, чтобы нм запретили заниматься своими профессиями, навсегда удалили от двора, а третью часть их имуществ конфисковали в пользу парламента. Кроме того, все, кто выступал с оружием на стороне короля, должны были лишиться десятой, а если этого окажется мало, то и шестой части своих имуществ, которые надлежало направить на уплату государственных долгов. И наконец, словно эти условия, совершенно уничтожавшие королевскую власть, могли показаться недостаточными, было предъявлено требование, чтобы палата по делам опеки была упразднена, чтобы все должностные лица назначались отныне парламентом и чтобы право объявлять войну и заключать мир осуществлялось лишь с согласия этого собрания^270. Следует признать, что после того как пресвитериане выдвинули подобные условия, между ними и индепендентами, требовавшими установления чисто республиканского устройства, остались лишь словесные различия. Прения, продолжавшиеся двадцать дней, закончились безрезультатно; королевские комиссары возвратились в Оксфорд, парламентские — в Лондон.

КАЗНЬ ЛОДА

Незадолго до открытия этих бесплодных переговоров парламент совершил акт, ясно оказавший его твердую решимость не идти ни на какие уступки, но по-прежнему действовать теми же насильственными и деспотическими методами, с которыми вступил он на опасный путь своих дерзких предприятий. На плаху был отправлен архиепископ Лод, любимый министр короля, и на этом примере англичане могли видеть, что подобно тому, как ввиду самой своей многочисленности народные собрания оказываются в значительной степени невосприимчивыми к обуздывающему влиянию стыда, так, выходя за рамки закона, они естественным образом предаются самым страшным актам несправедливости и тирании.

После того как Лод был брошен в тюрьму, палата общин, занятая более важными делами, не нашла времени завершить процесс против него, и архиепископ, не привлекаемый ни к какому суду, терпеливо переносил столь длительное заключение. Когда же парламент вступил в союз с шотландцами и фанатические предрассудки этой нации оживили подобный дух в Англии, сектанты решили удовлетворить свою жажду мести, покарав этого прелата, который, используя собственную власть и предусмотренные законом наказания, так долго обуздывал их бешеное исступление. Его обвинили в государственной измене за попытку ниспровергнуть основные законы королевства, а также в других тяжких преступлениях и проступках. Те же незаконные приемы — ссылки на «совокупную силу улик» и хитроумные истолкования вполне невинных действий как страшных преступлений; та же откровенная несправедливость в ведении разбирательства, с которыми мы уже встречались в деле Страффорда, бросаются в глаза и в ходе всего процесса Лода. Против подсудимого без конца выдвигались беспочвенные обвинения в папизме, хотя и опровергавшееся всей его жизнью и публичной деятельностью, и этот страшный грех, который, как тогда думали, означает гнуснейшее из всех мыслимых злодеяний, делал непростительными любые его ошибки и заблуждения. «Милорды, — изрек барристер(370) Уайлд, заключая свою длинную речь против Лода, — перед вами человек, подобный Нааману-сирийцу(371): сильный муж, но прокаженный»271.

Мы не будем входить в подробности этого процесса, который в наше время уже, кажется, не дает повода для особых споров. Достаточно заметить, что после долгого разбирательства и допроса более чем ста пятидесяти свидетелей общины поняли, что они едва ли сумеют добиться судебного приговора Лоду, а потому им пришлось пустить в ход свою законодательную власть и принять ордонанс, осуждавший престарелого прелата на смертную казнь. Палата пэров, несмотря на свое бессилие, попыталась было отклонить этот ордонанс, и вожаки народной партии были вынуждены вновь призвать на помощь чернь, чтобы угрозами буйств и беспорядков уничтожить те жалкие остатки свободы, которые еще сохраняла верхняя палата. Только семь пэров голосовали по этому важному вопросу, остальные же, из страха или из стыда, предпочли уклониться от участия в заседании^272.

Лод, который в ходе процесса вел себя с твердостью, свойственной людям необыкновенной силы духа, не дрогнул и в ужасные минуты казни, и хотя архиепископ всегда признавался, что его как человека пугает мысль о насильственной смерти, мужество высшего рода помогло ему преодолеть эти страхи. «Ваше желание лишить меня жизни, — сказал Лод, — не может быть сильнее, чем мое стремление умереть». Даже на плахе, в краткие промежутки между последними молитвами, его продолжали мучить и изводить: именно в эти минуты сэр Джон Клотуорти, фанатик из господствующей секты и один из влиятельных вождей нижней палаты, нашел нужным устроить проверку религиозных принципов умирающего примаса, вырвав у него признание s том, что свои надежды на спасение души он полагает в заслуге добрых дел, но не в смерти Искупителя^273. Выпутавшись наконец из этих утомительных богословских диспутаций, архиепископ положил голову на плаху; один удар топора отделил ее от тела^274.

Те религиозные убеждения, за которые пострадал Лод, несомненно, укрепили в последний час его мужество и стойкость. Бесспорно также, что он всегда был искренен, а во всех своих действиях руководствовался мотивами благочестия, хотя и ложно понятого, и можно только пожалеть, что человек такой силы духа, осуществлявший свои замыслы с таким усердием и пылом, не пришел к более широким и просвещенным взглядам и не усвоил принципы, в большей степени способные служить счастью и благополучию общества.

Огромные и важные выгоды, которых добилась народная партия благодаря смерти Страффорда, могут в известном смысле извинить несправедливость вынесенного ему приговора, но казнь старого немощного прелата, так долго томившегося в заключении и уже не способного причинить какой-либо вред, объясняется единственно лишь мстительностью и фанатизмом тех безжалостных святош, которые подчинили себе парламент. То, что он заслуживал лучшей участи, очевидно для всякого разумного человека, в остальном же его достоинства и дела всегда были предметом споров. Некоторые ставили ему в вину то, что он внушал пастве рабские принципы, поощрял гонения и поддерживал суеверия, другие же полагали, что по всем этим трем пунктам действия его можно оправдать и извинить.

Совершенно ясно, что буква закона учит нас пассивному повиновению в такой же степени, как и самая пылкая проповедь придворного священника; и хотя дух ограниченной монархии требует, вероятно, в исключительных случаях несколько смягчать столь суровую доктрину, нужно согласиться, что общий смысл прежней английской конституции делал любую ошибку в этом пункте весьма естественной и извинительной. Как бы то ни было, смертные приговоры тем, кто хоть немного отступает от точной истины в этих весьма тонких и щекотливых вопросах, отнюдь не служат защите свободы, зато сильно отдают духом тирании и гонений.

В описываемые нами времена все христианские секты в столь незначительной степени руководствовались принципом веротерпимости, что даже католики не могли добиться от англичан — предки которых исповедовали общую с ними веру — ни малейшего снисхождения. Эта же палата общин в знаменитой своей ремонстрации потрудилась отвести от себя всякие подозрения в намерении, как было там сказано, «ослабить золотые поводья религиозной дисциплины» и предоставить какую-либо терпимость инаковерующим^275: более страшного обвинения в свой адрес палата не могла вообразить! Враги англиканской церкви с самого начала были достаточно откровенны и отнюдь не требовали свободы совести для всех, называя это «терпимостью к умерщвлению души»; напротив, они открыто домогались особых преимуществ для себя и даже угрожали государственной церкви гонениями, которые впоследствии и обрушили на нее с величайшей суровостью. Если же рассмотреть данный вопрос с политической точки зрения, то мы придем к следующему выводу: секта, уже сформировавшаяся и достигшая известных успехов, может претендовать на терпимость, причем на весьма разумных основаниях, — но какое же право на подобное снисхождение имели пуритане, которые едва задумали тогда отделиться от государственной церкви и которых, с помощью строгих, но вполне законных и благодетельных мер, еще можно было надеяться удержать в повиновении?276

Какими бы нелепыми ни казались церковные церемонии философскому уму, следует признать, что в эпоху, отличающуюся особой напряженностью религиозного чувства, для грубой и невежественной черни нельзя придумать ничего более полезного, способного в большей степени смягчить и очеловечить ее мрачную и исступленную набожность. И мы вправе думать, что даже англиканская церковь, хотя и сохранявшая известную долю пышной католической обрядности, оставалась в этом отношении слишком бедной и аскетичной, слишком близкой к сухому и бесплодному культу пуритан. Возродив немногие элементы прежнего христианского ритуала, Лод и его единомышленники исправили ошибку первых реформаторов, и душа верующего, испытавшая во время своих благочестивых упражнений изумление и трепет, получила такие обряды, которые могли поглощать ее внимание своей внешней чувственной стороной, умеряя неистовство ее тщетных усилий подняться к иному миру. Человеческий дух, уже не занятый всецело мучительным поиском непостижимой божественной сущности, бесконечно превосходящей ограниченные способности нашей природы, мог теперь, благодаря этому новому виду набожности, успокоиться и отдохнуть в созерцании картин, статуй, зданий и облачений, а все изящные искусства, способные содействовать целям религии, получали таким образом новую поддержку и поощрение. Правда, осуществляя этот замысел, архиепископ руководствовался не широкими понятиями и трезвым расчетом законодателя, но чрезмерным пылом сектанта, и потому, упустив из виду реальные условия своего времени, он еще сильнее разжег то самое религиозное бешенство, которое желал обуздать. Но подобный просчет следует ставить в вину скорее эпохе в целом, а не каким-либо особым слабостям Лода; в оправдание же архиепископа достаточно будет заметить, что из всех заблуждений, господствовавших в тот фанатический век, его ошибки были как раз самыми простительными.

Глава XIV

Победы Монтроза. — Армия нового образца. — Битва при Незби. — Сдача Бристоля. — Ферфакс подчиняет парламенту западные графства. — Поражение Монтроза. — Церковные дела. — Король бежит к шотландцам под Ньюарком. — Конец войны. — Шотландцы выдают короля парламенту.

В то время как в Англии дела короля принимали скверный оборот, в Шотландии произошли события, которые, казалось, давали Карлу надежду на то, его борьба с парламентом может завершиться более удачно.

ПОБЕДЫ МОНТРОЗА

Еще до начала гражданской войны граф Монтроз(372) потомок славной фамилии, только что возвратившийся из путешествия на континент, был представлен королю и предложил ему свои услуги, но по внушению маркиза (впоследствии герцога) Гамильтона, пользовавшегося немалым доверием Карла, ему не были оказаны те знаки уважения и почета, на которые он полагал себя вправе рассчитывать^277. Разгневанный таким приемом, Монтроз стал всячески содействовать крутым мерам ковенантеров и, будучи по природе человеком пылким и увлекающимся, с величайшим усердием и не без успеха занимался набором и организацией их войск во время первого шотландского восстания. Когда же Эдинбургские комитеты отправили его с поручением к королю, стоявшему тогда с армией у Бервика, ласки и любезности монарха очаровали Монтроза настолько, что он всецело, хотя пока еще тайно, предался Карлу и даже вступил с ним в переписку. Б ходе второго восстания ковенантеры доверили Монтрозу важный пост в своей армии, и именно его части первыми переправились через Твид и вторглись в пределы Англии. Вскоре после этого он нашел способ доставить королю письмо, но по коварству кого-то из приближенных государя (Гамильтона, как тогда подозревали) копия его была отправлена шотландскому главнокомандующему Ливену. Обвиненный в измене и в сношениях с врагом, Монтроз открыто признал себя автором письма, а затем спросил шотландских генералов, дерзнут ли они назвать «врагом» собственного короля; этот смелый и великодушный поступок спас графа от угрожавшего ему суда. Поскольку теперь его принадлежность к партии короля уже не была ни для кого секретом, Монтроз не скрывал более своих убеждений и даже попытался объединить в особый союз тех, кто разделял его роялистские взгляды. За эту дерзкую попытку он был арестован и некоторое время провел в заключении^278, однако не пал духом, но по-прежнему использовал свое влияние для того, чтобы внушать бодрость и мужество шотландским роялистам, находившимся тогда в отчаянном положении. Среди прочих знатных особ, присоединившихся к Монтрозу, был и лорд Напир из Мерчистоуна(373), сын знаменитого изобретателя логарифмов — человека, имевшего больше прав на звание ВЕЛИКОГО МУЖА, чем кто-либо другой из его соотечественников.

В Шотландии существовала еще одна партия, которая, исповедуя столь же пылкую преданность делу короля, расходилась с Монтрозом, по ее уверениям, лишь в представлении о средствах, способных послужить общей цели; вождем этой партии был Гамильтон. У герцога имелись особые основания сохранять безусловную верность монарху — и не только по причине уз кровного родства, соединявших его с королевской фамилией, но и ввиду полного доверия и величайших милостей, которые неизменно оказывал Гамильтону его повелитель. Даже тогда, когда лорд Рэй обвинил Гамильтона в заговоре против короля (и, кажется, не вполне безосновательно), Карл был настолько далек от любых подозрений, что, едва герцог явился ко двору, принял его в своей спальне и провел наедине с ним всю ночь^279. Но такова уж была печальная судьба герцога или его злосчастная манера себя вести, что ему не удалось избежать обвинений в предательстве своего друга и государя, и хотя в конце концов Гамильтон пожертвовал жизнью на службе королю, историки не считают его искренность и честность совершенно безупречными. Возможно (и это правдоподобно), его слишком тонкие и хитроумные действия, равно как и робкие, выжидательные принципы, и послужили главной причиной подозрений, которые до сих пор не были ни подтверждены, ни опровергнуты полностью. Дерзкий и пылкий нрав Монтроза побуждал его к смелым предприятиям в такой же степени, в какой осторожный от природы Гамильтон склонялся в своей политике к благоразумной неспешности. В то время как Монтроз уверял, что шотландские ковенантеры уже готовы вступить в тайный союз с английским парламентом, и настаивал на необходимости сорвать их замысел какими-то решительными действиями, Гамильтон все еще твердил, что любая подобная попытка лишь подтолкнет ковенантеров к таким мерам, на которые в противном случае они, возможно, никогда бы не пошли. А когда в Шотландии без королевского дозволения был созван Конвент сословий, Монтроз с величайшим пылом доказывал, что теперь козни ковенантеров раскрылись вполне и что если не нанести им внезапный удар и не разогнать их немедленно, то они поднимут против короля всю нацию, — Гамильтон же утверждал, что мятежную партию можно одолеть путем голосований, обеспечив лояльность народа мирными средствами. К несчастью для роялистов, доводы Гамильтона подействовали на короля и королеву сильнее, чем представления Монтроза, и ковенантеры смогли совершенно беспрепятственно осуществить все свои враждебные Карлу замыслы. Тогда Монтроз поспешил в Оксфорд, и там его гневные инвективы в адрес «изменника Гамильтона», созвучные всеобщему предубеждению против герцога и, казалось бы, подтверждавшиеся неудачным исходом рекомендованных им мер, встретили полное сочувствие. Едва в Оксфорд явился сам Гамильтон, Карл, уступая скорее громкому ропоту своей партии, нежели собственным подозрениям, приказал его арестовать и отправить в замок Пенденнис в Корнуолле. Ланерик, брат Гамильтона, также подвергшийся заключению, сумел вырваться на свободу и бежал в Шотландию.

Теперь король охотно выслушивал советы Монтроза, который предлагал только самые дерзкие и решительные меры, вполне соответствовавшие отчаянному положению шотландских роялистов. Хотя ковенантеры подчинили себе всю страну, держали под ружьем крупную армию и бдительно охраняли каждую крепость, Монтроз поручился перед королем в том, что, используя собственное влияние и авторитет немногих сторонников, все еще остававшихся у Карла в Шотландии, он сумеет поднять такую смуту, которая очень скоро заставит мятежников отозвать из Англии войска, столь явно склонившие чашу весов в пользу парламента^280. Отнюдь не обескураженный поражением роялистов при Марстон-Муре, лишившим его возможности взять какие-либо подкрепления из Англии, он довольствовался соглашением с графом Антримом, который пообещал прислать ему людей из Ирландии. Сам же Монтроз, меняя по пути свой облик и уклоняясь от многочисленных опасностей, прибыл в Шотландию, и там, укрывшись в местности, примыкавшей к северной, горной части страны, начал тайно готовить своих приверженцев к какому-то дерзкому и важному предприятию^281.

Наконец высадились ирландцы, и хотя было их не более тысячи ста человек пехоты, причем весьма скверно вооруженной, Монтроз тотчас оставил свое убежище и вступил на поприще деяний, сделавших его имя столь знаменитым. Около восьмисот людей из графства Атол собрались под его знаменами; еще пятьсот солдат, набранных ковенантерами, Монтроз убедил перейти на сторону короля и с этими силами поспешил атаковать лорда Элчо, который стоял у Петра с шеститысячной армией, сосредоточенной там при первом же известии о вторжении ирландцев. Монтроз, уступавший противнику в численности, полностью лишенный кавалерии, терпевший недостаток в вооружении и боеприпасах, мог рассчитывать лишь на ту отвагу, которую он сам, личным примером и дерзкой стремительностью действий, должен был вдохнуть в своих неопытных солдат. Когда неприятель открыл огонь (отвечать на который приходилось преимущественно градом камней), Монтроз с обнаженной шпагой бросился в самую гущу врагов, привел их в расстройство, воспользовался их замешательством и одержал полную победу; две тысячи ковенантеров погибли в этом побоище^282.

Этот успех, хотя и послуживший славе Монтроза, не увеличил силу и численность его войска. Большая часть королевства была фанатически предана ковенанту; тех же, кто сочувствовал делу короля, держала в страхе твердо установившаяся власть враждебной партии. Опасаясь встречи с превосходящими силами Аргайла, который, соединив собственных вассалов с регулярными войсками ковенантеров, приближался во главе крупной армии, Монтроз поспешил уйти на север, чтобы вновь призвать к борьбе маркиза Гентли и Гордонов(374) (несколько ранее они уже опрометчиво взялись за оружие, но были быстро разбиты ковенантерами). На марше к нему присоединился граф Эрли(375) с двумя младшими сыновьями, сэром Томасом и сэром Давидом Огилви(376); старший в это время находился во вражеском плену. Близ Абердина Монтроз атаковал лорда Берли, командовавшего отрядом в две с половиной тысячи человек. Последовала яростная схватка; благодаря своей отчаянной отваге, которая и была наилучшей тактикой в его положении, Монтроз, не чуждый, впрочем, и искусству военачальника, обратил неприятеля в бегство, и в ходе преследования устроил ковенантерам страшную резню^283.

Но и этот, второй успех не позволил ему достигнуть ожидаемого результата. Гентли, человек по натуре завистливый, ревновал к славе Монтроза и вовсе не горел желанием присоединяться к армии, командующий которой должен был совершенно затмить его блеском своих достоинств. Аргайл шел по пятам за Монтрозом с большой армией, усиленной людьми графа Догнана; милиция северных графств Мюррей, Росс и Кейтнесс, всего до пяти тысяч человек, прикрывавшая берега глубокой и быстрой реки Спкей, противостояла ему с фронта. Чтобы избежать встречи с многочисленными войсками неприятеля, Монтроз повернул в горы и укрылся со своим небольшим, но деятельным отрядом в Банденохе. После нескольких маршей и контрмаршей Аргайл настиг его у Фейвикасла. Этот вельможа, весьма знаменитый твердостью и искусством политика, отнюдь не отличался доблестью воина, и после ряда неудачных для него стычек позволил Монтрозу уйти. Благодаря быстрым маршам через эти непроходимые горы граф смог окончательно оторваться от превосходящих сил конвенантеров.

Монтроз находился в таком положении, что блестящие успехи и крупные неудачи оказывались для него равно пагубными, сокращая численность его армии. Солдаты Монтроза, жадные до добычи, но всякое свое приобретение почитавшие бесценным сокровищем, после каждой победы массами дезертировали и спешили домой, чтобы надежно припрятать награбленное добро, К тому же эти долгие и стремительные переходы в самый разгар зимы, через заснеженные горы, где нельзя было найти ни пищи, ни огня, совершенно их измучили, и они покидали своего командира, с которым в конце концов остались чуть ли не одни только ирландцы: тем уходить было некуда, и они сохраняли верность Монтрозу в любых обстоятельствах.

С ними, а также с небольшим отрядом из графства Атол и призванными из Ирландии Макдональдами, Монтроз неожиданно вторгся на земли Аргайла, обрушив на них все ужасы войны: уводил скот, жег дома, безжалостно истреблял жителей. Эта жестокость, которой запятнал Монтроз славу своих побед, объяснялась столько же его личной враждой к вождю клана, сколько величайшим рвением к делу короля. Собрав трехтысячный отряд, Аргайл двинулся в погоню за врагом — тот отступал, унося с собой добычу, — но затем остановился у Иннерлохи, полагая, что все еще находится на значительном расстоянии от Монтроза. Сифорт(377) во главе пяти тысяч вновь набранных рекрутов из северных графств, к которым присоединились опытные солдаты Инвернесского гарнизона, теснил роялистов с другой стороны, угрожая им неминуемым разгромом. Предприняв быстрый и неожиданный марш, Монтроз стремительно вышел к Иннерлохи, явившись в боевом порядке перед изумленными, но нисколько не испуганными ковенантерами. И только Аргайл, охваченный ужасом, покинул собственную армию в тот момент, когда она продолжала сражаться с роялистами, стойко удерживая свои позиции (2 февраля). В конце концов, несмотря на упорное сопротивление, ковенантеры были разбиты и обращены в бегство, во время которого понесли огромные потери^284. Могущество клана Кэмпбеллов (родовое имя Аргайла) было таким образом сломлено, и жители горной Шотландии, в большинстве своем сочувствовавшие делу короля, начали массами стекаться в лагерь Монтроза. Армия Сифорта, в страхе перед одним его именем, растаяла сама собой, а лорд Гордон, старший сын Гентли, сумевший ускользнуть от своего дяди Аргайла. который удерживал его до сих пор в плену, присоединился к Монтрозу вместе с братом, графом Эбоином и немалым числом своих вассалов.

Члены Эдинбургского совета, встревоженные успехами Монтроза, начали разрабатывать более правильный план борьбы с врагом, чьи непрерывные победы сделали его столь грозным. Они срочно вызвали из Англии Бальи, весьма опытного офицера, и поручив ему и Уррею, вновь перешедшему на сторону врагов короля, совместное командование войсками, отправили их с крупной армией против роялистов. Между тем Монтроз с отрядом из восьмисот человек атаковал Данди, город, фанатически преданный ковенанту, и, взяв его штурмом, отдал на разграбление солдатам, — но в этот момент его неожиданно настигли Бальи и Уррей со всей своей армией^285. Присутствие духа и талант военачальника, которые проявил в столь отчаянных обстоятельствах Монтроз, воистину удивительны. Он тотчас приказал своим солдатам прекратить грабеж, привел их в порядок и чрезвычайно искусными мерами обеспечил отступление, а после 60-мильного безостановочного марша, который совершил он на виду у превосходящих сил неприятеля, не позволив своим людям ни минуты отдыха или сна, укрылся наконец в горах.

Теперь Уррей и Бальи решили разделить свои войска, чтобы с большим успехом вести войну с этим противником, который быстротой своих передвижений изумлял их не меньше, чем дерзостью своих действий. Ур-рей, во главе четырех тысяч солдат, встретился с ним при Алдерне, близ Инвернесса, и, ободренный численным превосходством (ковенантеров было вдвое больше, чем роялистов), атаковал Монтроза на избранной последним позиции, Монтроз, расположив свое левое крыло на весьма сильных позициях, лучшие силы сосредоточил на другом фланге, а между ними не оставил никаких крупных частей, — слабость, которую он искусно скрыл, расставив для виду небольшую группу солдат между деревьями и кустами, покрывавшими местность. Чтобы Уррей не успел разгадать эту уловку, он тотчас повел в атаку свое левое крыло; с бешеной яростью ударив на ковенантеров, Монтроз выбил их с занимаемых позиций и одержал полную победу^286. Изумительную доблесть выказал в этой битве сын лорда Напира.

Приближался Бальи, желавший отомстить за поражение Уррея, но при Алфорде его самого постигла та же судьба^287. Монтроз, не располагая сильной конницей, построил свои эскадроны вперемежку с пехотой; обратив в бегство кавалерию ковенантеров, он обрушился всеми силами на их пехоту и наголову ее разбил, хотя роялисты потеряли в этом бою доблестного лорда Гордона^288. Одержав верх в стольких сражениях, где благодаря его энергии первоначальный успех всякий раз превращался в решительную победу, он собрал всех своих друзей и сторонников и теперь готовился к походу в южные провинции с тем, чтобы окончательно уничтожить власть ковенантеров и разогнать парламент, с величайшей торжественностью и помпой созванный ими в Сент-Джонстоне.

В то время как огонь войны вспыхнул на севере нашего острова, на юге он бушевал с не меньшей яростью. Армии короля и парламента, в надежде завершить свой важный спор быстрым и решительным ударом, готовились открыть кампанию, как только позволит погода. Правда, бесконечные интриги и дебаты настолько затянули принятие ордонанса о самоотречении, что к моменту его утверждения обеими палатами весна была уже в полном разгаре, и многие полагали рискованным предпринимать серьезные реформы в армии перед самым началом военных действий. И если бы строгие нравственные принципы не побудили Эссекса, несмотря на все прежние обиды, выказать безусловное повиновение парламенту, эти перемены наверняка повлекли бы за собой какие-то роковые последствия, ибо, хотя Эссекс немедленно подал в отставку с поста главнокомандующего, все опасались солдатских бунтов и мятежей^289. Но в конце концов Ферфакс — или, строго говоря, Кромвель, действовавший его именем, — сумел реорганизовать парламентские части, создав армию нового образца. Из старых солдат формировали новые роты и полки, командование же ими поручали другим офицерам, и в итоге все военные силы парламента оказались в руках тех людей, которым индепенденты могли доверять вполне. Члены парламента лишились своих должностей в армии согласно ордонансу о самоотречении; к тому же многие офицеры, не желавшие служить под начальством новых генералов, подавали в отставку добровольно и таким образом опрометчиво содействовали плану этой партии взять армию под свой полный контроль.

Нельзя сказать, чтобы прежняя парламентская армия отличалась совсем уж скверной дисциплиной, однако новые командиры задумали ввести в войсках более строгие порядки и последовательно осуществили свой замысел. Что касается доблести, то она была в равной мере присуща противникам, в парламентских частях удалось к тому же поднять дисциплину, однако военное искусство обеих сторон, т. е. умение составить общий план сражения и управлять войсками на поле битвы, оставалось, кажется, весьма далеким от совершенства. По крайней мере, историки (может быть, по собственному невежеству или неопытности в этих вопросах) упоминают один-единственный тактический прием — яростную лобовую атаку: обе армии бросались в бой, успех в котором приносили главным образом мужество и удача. Подлинным украшением этих царствований явились события гражданской, а отнюдь не военной истории.

АРМИЯ НОВОГО ОБРАЗЦА

Никогда еще, без сомнения, не существовало на свете армии более странной, чем та, которую выставил теперь английский парламент. В большинстве полков капелланы так и не были назначены, и миссию священников, соединив ее со своими воинскими обязанностями, взяли на себя офицеры. В перерывах между боями они молились, проповедовали, читали нравоучительные назидания, и здесь между ними возникало то же соперничество, которое бывает так необходимо на поле битвы, чтобы поддерживать честь военного сословия. Исступленный восторг заменил им работу ума; изливая свои мысли в импровизированных речах, эти пылкие фанатики принимали подобное красноречие, охватывавшее их совершенно внезапно, к их собственному изумлению и к великому удивлению окружающих, за некие божественные озарения и внушения Святого Духа. Где бы ни случилось им остановиться на постой, они тотчас прогоняли с церковной кафедры местного священника и, узурпировав его должность, принимались внушать пастве собственные взгляды — со всем авторитетом и убедительностью, какие только могли сообщить их проповеди сила, личная доблесть и воинские подвиги, соединенные с бешеным рвением и энтузиазмом. Рядовые солдаты, охваченные тем же исступленным фанатизмом, посвящали свой досуг молитвам, внимательному изучению Библии и благочестивым беседам, во время которых они сравнивали свои успехи на пути благодати, поощряя друг друга к новым усилиям в великом деле спасения души. Когда же они шли в бой, то вместе со звуками военных инструментов вокруг раздавались псалмы и подобающие случаю духовные песнопения^290, и каждый солдат стремился заглушить непосредственное чувство опасности мыслями о том венце вечной славы, который ожидает его впереди. Раны, полученные в бою за столь святое дело, вменялись в особую заслугу, смерть была мученичеством за веру, а бешеная суматоха и все опасности битвы, вместо того, чтобы развеять религиозные видения этих праведников, лишь запечатлевали их в умах с еще большей яркостью и силой.

Роялисты всячески стремились поднять на смех этот фанатизм парламентской армии, не сознавая, сколь веские причины есть у них для того, чтобы страшиться его опасных последствий. Королевские войска, сосредоточенные в Оксфорде, на западе и в других местах, не уступали противнику в численности (если не превосходили его), но моральное их состояние было совершенно иным. Упадок дисциплины, порожденный недостаточным жалованьем, достиг в армии роялистов угрожающих размеров, приведя к тому, что друзья стали бояться ее больше, чем враги. Принц Руперт, не желавший думать об обывателях и заботившийся только о своих солдатах, и прежде потворствовал самым возмутительным бесчинствам; Уилмот, человек совершенно испорченный, поощрял тот же дух беспорядка, а Горннг, Джерард(379) и сэр Ричард Гренвил, люди распущенные и своевольные, дошли теперь на этом пути до чудовищных преступлений. Особенно много насилий и грабежей совершалось на западе, где командовал Горинг; всю эту область его буйная армия подвергла полному опустошению. В итоге различия между партиями до известной степени утратили там смысл, и даже самые преданные сторонники церкви и монархии желали успеха парламентским войскам, ибо только так можно было положить конец этим диким притеснениям. Кое-где, вооружившись палками и дубинами, стали собираться деревенские жители, ограбленные и лишенные имуществ; и хотя они выказывали враждебность к солдатам обеих армий, ненависть их почти всюду была направлена против роялистов, со стороны которых они подвергались наиболее жестокому обращению. Эти многотысячные толпы возмущенных крестьян действовали в разных частях Англии; они убивали отставших от своих частей солдат, доставляя немало беспокойства обеим армиям^291.

К началу кампании войска сторон были расположены следующим образом, Часть шотландской армии пыталась завладеть Помфретом и другими городами Йоркшира, часть осаждала Карлайл, который доблестно защищал сэр Томас Гленхэм. Гарнизон Честера, где командовал Байрон, уже давно был блокирован сэром Уильямом Бреретоном, и теперь находился в крайне бедственном положении. Король, соединившись с принцами Рупертом и Морицем, стоял в Оксфорде с большой армией примерно в пятнадцать тысяч человек. Ферфакс и Кромвель, с армией нового образца, насчитывавшей около двадцати двух тысяч солдат, занимали позиции у Виндзора. Таунтон, город в Сомерсетшире, который оборонял Блэйк, выдерживал долгую осаду со стороны сэра Ричарда Гренвил а, командовавшего восьмитысячной армией; и хотя гарнизон отчаянно сопротивлялся, к этому моменту он уже дошел до последней крайности. На западе действовала армия Горинга, примерно такой же численности^292.

В начале кампании король составил план снятия осады Честера, Ферфакс — деблокады Таунтона. Первым выступил в поход король. Когда он достиг Дрейтона, в графстве Шропир, его встретил Байрон с известием о том, что приближение королевской армии заставило парламентские войска снять осаду и отступить Ферфакс в это время двигался на запад и уже дошел до Солсбери, когда получил от комитета обоих королевств, руководившего военными действиями, приказ повернуть обратно и осадить Оксфорд, оставшийся теперь без защиты после ухода армии короля. Он подчинился, отправив предварительно на запад полковника Уэлдона с четырехтысячным отрядом. При приближении Уэлдона Гренвил, вообразивший, будто на него идет вся армия Ферфакса, снял осаду, позволив этому упрямому городу, наполовину сожженному, наполовину захваченному врагом, получить подкрепления, но затем роялисты, усиленные трехтысячным кавалерийским корпусом Горинга, вновь подступили к Таунтону и заперли в этой полуразрушенной крепости Уэлдона с его небольшим отрядом^293.

Осуществив свой замысел в отношении Честера, король повернул на юг, а по пути остановился у Лестера, занятого парламентским гарнизоном. Пробив в стене брешь, он повел приступ со всех сторон, после яростного штурма его солдаты с оружием в руках ворвались в город и совершили все те бесчинства, к которым в столь сильной степени толкает их свойственная их ремеслу жестокость, в особенности же тогда, когда они бывают разъярены упорным сопротивлением неприятеля. Была захвачена и роздана солдатам огромная добыча, полторы тысячи пленных попали в руки королю. Этот успех роялистов, повергший в величайший ужас парламентскую партию, вынудил Ферфакса оставить в покое Оксфорд, вокруг которого он уже начал стягивать кольцо блокады, и выступить навстречу королю с намерением дать ему бой Король в это время шел к Оксфорду, чтобы снять осаду, которая, как он опасался, уже началась, и таким образом армии противников, прежде чем им стало об этом известно, сблизились на расстояние шести миль. Чтобы определить, какие действия следует ему предпринять, король созвал военный совет. С одной стороны, казалось более разумным отложить решительное сражение Джерард, стоявший с трехтысячным отрядом в Уэльсе, мог бы в таком случае быстро подойти к главной армии, Горинг должен был, как надеялись, вскоре завладеть Таунтоном и, надежно гарантировав безопасность западных графств, соединить свои силы с силами короля, обеспечив им неоспоримое превосходство над неприятелем. С другой стороны, принц Руперт — неукротимый пыл по-прежнему толкал его к сражению в любых обстоятельствах — подстрекая нетерпение аристократов и дворян, которых в армии было великое множество, упрямо твердил, что одна лишь победа может избавить роялистов от нынешних бесчисленных затруднений Решено было дать бой Ферфаксу, и королевская армия тотчас двинулась против него

БИТВА ПРИ НЕЗБИ

Решительное сражение между королем и парламентом, в котором противники, располагавшие примерно равными силами, выказали замечательное упорство, произошло при Незби. Центром роялистов командовал сам король, правым крылом — принц Руперт, левым — сэр Мармадьюк Лангдейл. В центре парламентской армии стоял Ферфакс со своим помощником Скиппоном, на правом фланге — Кромвель, на левом — его зять Айртон(380). Атаку, с обычной своей стремительностью и, как всегда, успешно, начал принц Руперт. Хотя Айртон оказал упорное сопротивление и даже после того, как ему насквозь пробили пикой бедро, продолжал сражаться, пока не попал в плен, весь этот фланг парламентской армии был разгромлен, Руперт преследовал его с опрометчивой яростью; более того, принц оказался настолько безрассуден, чтобы потерять драгоценное время перед вражеской артиллерией, прикрытой крупным отрядом пехоты: он предложил неприятелю сдаться, а затем атаковал его. Король повел в бой центр своей армии, проявив в этом деле все искусство опытного генерала и всю доблесть стойкого солдата^294. Ферфакс и Скиппон встретили его удар и с блеском поддержали свою репутацию. Когда Скиппон был опасно ранен, Ферфакс попросил его оставить поле боя, но тот заявил, что не уйдет до тех пор, пока на нем продолжает сражаться хотя бы один солдат^295. Парламентская пехота дрогнула под натиском короля, однако Ферфакс, сохраняя изумительное хладнокровие, подвел резервы и восстановил положение. Тем временем Кромвель атаковал со своей кавалерией Лангдейла, сломил сопротивление роялистов и благодаря своей расчетливости сумел развить тот успех, которого добился благодаря своей доблести. Примерно четверть мили он преследовал неприятеля, а затем, выделив несколько эскадронов, чтобы помешать бегущим оправиться от разгрома, обрушился на королевскую пехоту и привел ее ряды в полный беспорядок. Только один полк, несмотря на две яростные атаки Ферфакса, по-прежнему сохранял строй. Взбешенный столь упорным сопротивлением, Ферфакс приказал Дойли, капитану своей гвардии, атаковать роялистов с фронта, а сам ударил на них с тыла. Полк был разбит. Ферфакс собственноручно убил знаменосца и, захватив полковое знамя, передал его на время какому-то солдату. Когда же солдат впоследствии начал хвастаться, будто он сам взял этот трофей, а Дойли, видевший, как было дело, его выбранил, Ферфакс сказал: Пусть оставит эту честь себе: у меня сегодня достаточно славы и кроме нее^296.

Принц Руперт, слишком поздно осознав свою ошибку, прекратил безуспешные атаки против неприятельской артиллерии и присоединился к королю, чья пехота к этому моменту была уже полностью разгромлена. Карл призывал кавалеристов Руперта не падать духом. Еще одна атака, — воскликнул король, — и победа вновь будет наша!297 Но они слишком ясно видели безнадежность своего положения, и их никак нельзя было заставить возобновить бой, Карлу пришлось отступить и оставить победу врагу^298. Убитыми парламентская армия потеряла больше, чем королевская: первая — тысячу человек, вторая — менее восьмисот. Но Ферфакс взял в плен пятьсот офицеров и четыре тысячи солдат, захватил все пушки и боевые припасы короля и совершенно уничтожил его пехоту, так что едва ли можно вообразить победу более полную, чем та, которую он одержал.

Среди прочих трофеев был захвачен и кабинет короля с его письмами королеве, которые парламент впоследствии велел опубликовать^299. Парламент, несомненно, выбрал из них такие, которые, по его мнению, могли бы бросить тень на Карла, однако в целом эти письма, полные нежности и такта, создают весьма выгодное представление как об уме, так и о нравственном облике их автора. Правда, король говорит в них о своей любви и пылкой привязанности к супруге, а часто даже прямо обещает ей ничего не предпринимать без ее согласия, но подобные учтивые декларации не всегда следует понимать слишком буквально. И если столь безупречные чувства, признанные всеми божественными и человеческими законами, мужчина питает к женщине умной и красивой — пусть даже и папистке, — то его за это, пожалуй, можно извинить^300.

Когда афиняне перехватили письмо, которое их враг, македонский царь Филипп, отправил свое жене Олимпии, то они, даже не подумав совать свой нос в их семейные тайны, тотчас же отослали его царице нераспечатанным. Но Филипп не был их государем, и они не питали к нему той бешеной злобы, которую порождает всякая гражданская смута.

После битвы при Незби король с уцелевшим отрядом кавалерии отступил к Гернфорду, а оттуда к Абергавенни, и некоторое время оставался в Уэльсе, в тщетной надежде набрать в этом разграбленном и опустошенном краю новые пехотные части, Ферфакс же вновь завладел Лестером, который капитулировал на почетных условиях (17 июня), а затем начал обдумывать планы будущих действий. В его руках оказалось письмо Горинга к королю, по несчастью доверенное одному из шпионов парламентского главнокомандующего. Горинг сообщал Карлу, что в ближайшие три недели он надеется овладеть Таунтоном, после чего присоединится к Его Величеству со всеми войсками западных графств; пока же он умолял короля всячески избегать генерального сражения. Письмо это, которое, будь оно доставлено по назначению, смогло бы, вероятно, предотвратить битву при Незби, подсказало теперь Ферфаксу направление его дальнейших операций^301. Выделив три тысячи солдат Пойнтзу и Росситеру с приказом следить за действиями короля, он тотчас же двинулся на запад, чтобы спасти Таунтон и разгромить единственный крупный корпус, все еще остававшийся у роялистов

В начале этой кампании Карл, опасаясь за ее исход, отправил в западные графства принца Уэльского, в ту пору пятнадцатилетнего юношу; он дал ему звание главнокомандующего своими войсками на западе и приказал, в случае прямой угрозы со стороны неприятеля, бежать за границу, чтобы спасти таким образом часть королевской фамилии от жестокости парламента. Принц Руперт укрылся в Бристоле с намерением защищать этот важный город; армия Горинга стояла под Таунтоном.

При приближении Ферфакса роялисты сняли осаду Таунтоиа (20 июля) и отступили к Лонгпорту, не имевшему укреплений городу в Сомерсетшире. Ферфакс их атаковал, выбил с позиций, около трехсот солдат уничтожил, а тысячу четыреста взял в плен^302. После этого успеха он осадил Бриджуотер, который считался хорошо укрепленным и весьма важным пунктом. Когда солдаты парламента штурмом взяли предместье, комендант Бриджуотера Уиндхэм, отступивший во внутреннюю его часть, немедленно капитулировал и сдал крепость Ферфаксу. Гарнизон ее, насчитывавший две тысячи шестьсот человек, попал в плен.

СДАЧА БРИСТОЛЯ

Взяв затем Бат и Шерборн (23 июля), Ферфакс решил осадить Бристоль; он весьма тщательно подготовился к этому предприятию, которое, если учесть силу гарнизона и репутацию принца Руперта, обещало величайшие трудности. И, однако — столь непрочна в душах большинства людей добродетель воинского мужества! — ни один город в течение всей войны не оказывал неприятелю более слабого сопротивления, и всеобщие ожидания были здесь обмануты самым поразительным образом. Как только штурмующие части парламента прорвались на внешние укрепления, принц капитулировал и сдал город Ферфаксу^303 (1! сентября). Несколькими днями ранее Руперт написал королю письмо, где ручался, что если бунт гарнизона не заставит его сдать крепость неприятелю, то он продержится в ней четыре месяца. Карл, который строил планы снятия осады Бристола и собирал для этого армию, был ошеломлен этим неожиданным событием, для его дела немногим менее пагубным, чем поражение при Незби^304, Полный негодования, он тотчас же уволил принца Руперта из армии и послал ему заграничный паспорт^305.

Теперь дела короля всюду стремительно приближались к краху. Шотландцы, овладев после долгой и упорной осады Карлайлом^306, двинулись на юг и обложили Герифорд, но вынуждены были снять осаду при приближении короля — это был последний луч успеха, озаривший его оружие. Когда король выступил на выручку Честеру, вновь осажденному парламентскими войсками, которыми командовал полковник Джонс, Пойнтз атаковал его с тыла и вынудил принять бой (24 сентября). В тот момент, когда сражение шло с величайшим упорством, и победа, казалось, уже готова была склониться на сторону роялистов, Джонс обрушился на них с другого фланга и наголову их разгромил; королевские войска потеряли шестьсот человек убитыми и тысячу пленными^307. С остатками своей разбитой армии Карл бежал в Ньюарк, а оттуда — в Оксфорд; запершись в этой крепости, он и провел всю зиму.

Приходившие к нему отовсюду известия были не менее роковыми, чем те события, которые произошли на его глазах. После сдачи Бристоля Ферфакс и Кромвель разделили свои силы: первый двинулся на запад, чтобы завершить покорение Девоншира и Корнуолла; последний атаковал королевские гарнизоны, располагавшиеся к востоку от Бристоля. Дивайзес сдался Кромвелю, Беркликасл был взят штурмом, Уинчестер капитулировал, в Безинг-хаус солдаты Кромвеля ворвались с оружием в руках, и таким образом все эти графства центральной Англии были в скором времени приведены к повиновению парламенту.

ФЕРФАКС ПОДЧИНЯЕТ ПАРЛАМЕНТУ ЗАПАДНЫЕ ГРАФСТВА. 1646

Столь же быстрые и непрерывные успехи сопутствовали Ферфаксу. Парламентские войска, воодушевленные победами и подчинявшиеся строжайшей дисциплине, не встретили достойного сопротивления со стороны армии, обескураженной многочисленными неудачами и совершенно разложившейся из-за своих диких бесчинств. Атаковав лагерь роялистов при Бови-Трейси, Ферфакс осадил Дартмут (18 января) и уже через несколько дней взял его штурмом. Когда же он овладел Пудрэм-каслом и блокировал со всех сторон Эксетер, Гоптон, достойный и заслуженный человек, командовавший теперь роялистами на западе, пошел на выручку этому городу с восьмитысячной армией; он встретился с парламентскими войсками при Торрингтоне (19 февраля), где и был разбит; вся его пехота рассеялась, а сам он с кавалерией вынужден был отступить в Корнуолл. Ферфакс преследовал его, энергично развивая свой успех. Окружив роялистов при Труро, он заставил капитулировать всю их пятитысячную армию, состоявшую главным образом из кавалерии. Солдаты сдали оружие и лошадей, получив по двадцать шиллингов каждый, с чем их и распустили по домам. Офицерам, желавшим уехать из Англии, выдали необходимые паспорта; остальные же, пообещав никогда больше не браться за оружие, заплатили соответствующие композиции парламенту и таким образом обеспечили себе амнистию^308. Ферфакс взял Эксетер, завершив тем самым покорение запада, после чего двинулся со своей победоносной армией в центральную Англию и разбил лагерь в Ньюбери. Принц Уэльский, исполняя приказ короля, удалился на Силли, а оттуда — на Джерси и, наконец, отправился в Париж, где встретил королеву, которая бежала во Францию из Эксетера еще тогда, когда граф Эссекс шел на запад с парламентской армией.

В других частях Англии происходили следующие события, Честер капитулировал; Герифорд был взят внезапным штурмом; лорд Днгби, который попытался с 1200 кавалеристами прорваться в Шотландию к Монт-розу, был разбит при Шербурне, графство Йоркшир, полковником Копли; весь его отряд был рассеян, а ему самому пришлось бежать сначала на остров Мэн, а затем в Ирландию. Стало известно, что и сам Монтроз, после нескольких новых побед, был в конце концов наголову разгромлен; таким образом и эта, последняя надежда королевской партии окончательно растаяла.

Когда Монтроз спустился с гор в южные графства, ковенантеры, собрав все свои силы, выступили против него с многочисленной армией и дали ему сражение при Кильсите, однако успеха не добились^309. Это была самая полная из всех побед Монтроза. Роялисты перебили шесть тысяч неприятельских солдат, после чего у ковенантеров вовсе не осталось армии в Шотландии. Постоянные успехи Монтроза взбудоражили все королевство, и многие знатные особы, прежде втайне сочувствовавшие королю, теперь, видя, что они могут опереться на военную силу, открыто переходили на его сторону. Маркиз Дуглас, графы Аннандейл и Хартфилд, лорды Флеминг, Сетон, Мадерти, Карнеги(381) и многие другие встали под знамена короля. Эдинбург открыл ворота Монтрозу и выпустил на свободу всех пленников, которых держали там ковенантеры; среди прочих был и лорд Огилви, сын Эрли(382) чье семейство внесло громадный вклад в победу при Кильсите^310.

ПОРАЖЕНИЕ МОНТРОЗА

Давид Лесли счастью действовавших в Англии войск двинулся в Шотландию на помощь своей партии, находившейся теперь в отчаянном положении. Монтроз по-прежнему шел на юг, в тщетной надежде поднять графов Юма, Траквера и Роксборо, ранее обещавших присоединиться к нему, и получить из Англии подкрепление в коннице, которой ему так недоставало. Из-за беспечности разведчиков Монтроза Лесли сумел при Филипхоу врасплох напасть на его армию, сильно поредевшую из-за дезертирства горцев, которые по своему обыкновению разошлись по домам, чтобы спрятать добычу. После яростного сражения, в котором Монтроз выказал замечательную доблесть, войска его были разбиты кавалерией Лесли^311, а сам он с остатками свой армии вынужден был бежать в горы, где начал готовиться к новым боям и дерзким предприятиям^312.

Плодами этой победы ковенантеры воспользовались с величайшей суровостью. Сэр Роберт Спотисвуд, государственный секретарь и сын покойного примаса, сэр Филип Низбет, сэр Уильям Ролло, полковник Натаниэль Гордон, Эндрю Гатри, сын епископа Мюррейского, и Уильям Мюррей, сын графа Туллибардина(383), были преданы суду, признаны виновными и казнены. Единственное преступление, вмененное в вину государственному секретарю, состояло в том, что он доставил Монтрозу королевский патент на должность генерал-капитана Шотландии. Та же судьба постигла бы и лорда Огилви, вновь попавшего в плен к ковенантерам, если бы его сестра, поменявшись с ним платьем, не устроила ему побег. За свою ловкость и отвагу она подверглась весьма грубому обращению. Духовенство требовало от парламента новых казней, но его настойчивые ходатайства удовлетворены не были^313.

После всех этих несчастий, всюду преследовавших королевскую партию, у Карла оставался только один корпус, на котором судьба еще могла показать свою суровость. Лорд Астли с небольшим отрядом в три тысячи человек, состоявшим преимущественно из кавалерии, шел к Оксфорду на соединение с королем; при Стоу он встретился с полковником Морганом, был наголову разбит (22 марта) и взят в плен, «Вы сделали свое дело, — сказал Астли парламентским офицерам, — теперь можете идти играть, если, конечно, не решите перессориться между собой»314.

Всю эту зиму король находился в крайне бедственном и плачевном положении. Обыкновенно страх перед будущими несчастьями угнетает людей сильнее, чем действительные беды, и потому, вероятно, ни в один период своей жизни не заслуживал Карл большего сочувствия. Сила духа, покидавшая его порой в действии, но никогда не изменявшая ему в страдании, была теперь единственной его опорой, и Карл твердо решил (как было сказано в его письме к лорду Дигби), что если он не сможет жить как король, то сумеет умереть как дворянин, и что ни одному из его друзей не придется краснеть за монарха, на службе которому они претерпели столько бедствий^31^5. С одной стороны, злополучного государя изводил ропот недовольных офицеров, преувеличивавших свои заслуги и страдания, которые, как они видели теперь, навсегда останутся без награды^316. С другой стороны, нежная почтительность друзей более великодушных, уважавших несчастья и добродетели Карла не меньше, чем его сан, наполняла его сердце новыми терзаниями, когда думал он о том, что столь бескорыстная преданность уже вскоре окажется беззащитной перед жестокостью его неумолимых врагов. Неоднократные попытки короля добиться мира на справедливых условиях привели лишь к тому, что парламент твердо уверовал в полноту и окончательность своей победы. На несколько посланий Карла, в которых тот просил о пропуске для своих комиссаров, парламент даже не соизволил ответить^317. Наконец, поставив королю в вину пролитую на войне кровь, парламент объявил, что готовит для него ряд биллей, утверждение которых и будет лучшим доказательством искренности его стремления к миру, — иначе говоря, Карл должен был сдаться на милость победителей^318. Карл пожелал вести переговоры лично и выразил готовность, по получении охранной грамоты для себя и своих спутников, приехать в Лондон — палаты категорически отказали ему в праве въезда в столицу и распорядились взять под «охрану», другими словами, захватить его особу, если он сделает попытку явиться в парламент^319. Новое происшествие, случившееся в Ирландии, еще сильнее взволновало умы, умножив те клеветнические измышления, которыми с такой злобой осыпали Карла его враги и в которых сам он всегда видел величайшее из выпавших на его долю бедствий.

После перемирия с ирландскими мятежниками Карл стремился заключить с ними окончательный мир и добиться от них помощи в Англии. Он уполномочил Ормонда, своего наместника в Ирландии, пообещать им отмену всех законов против католиков, а также приостановку действия акта Пойнингса по отношению к некоторым биллям, о которых предстояло договориться впоследствии. Как раз в это время лорд Герберт, получивший титул графа Гламоргана(384) (хотя его патент еще не был утвержден канцлером), должен был ехать в Ирландию по своим частным делам, и король посчитал, что этот аристократ-католик, имевший тесные связи с самыми знатными ирландскими фамилиями, — может оказаться ему полезен. Карл предвидел, что фанатичные ирландцы скорее всего потребуют новых уступок в отношении религии и что подобные уступки, пусть даже совершенно необходимые, вызовут бурное возмущение ревностных протестантов во всех его королевствах, и, значит, некоторое время их нужно будет держать в тайне, а чтобы не скомпрометировать Ормонда, потребуется дать личное секретное распоряжение Гламоргану подписать эти статьи. Но поскольку об усердии и преданности Гламоргана Карл был более высокого мнения, чем о его уме, то он строго ему приказал извещать о всех своих действиях Ормонда, и хотя окончательный текст договора предстояло подписать самому Гламоргану и только от своего имени, во всех своих предварительных шагах графу велено было руководствоваться советами наместника. Гламорган был фанатически предан своей религии и страстно желал послужить своему государю, однако и в том, и в другом деле выказал поразительное безрассудство и неосторожность: тайно, по собственной инициативе, ничего не сообщив Ормонду, он заключил мир с советом в Килкенни, согласившись от имени короля на то, что ирландцам будут возвращены все церкви, находившиеся в их распоряжении до начала мятежа, — при условии, что они пошлют в Англию на помощь королю десять тысяч солдат. Случайным образом эта сделка вышла наружу. Когда в ходе вылазки гарнизона Слайго был убит номинальный архиепископ Тьюамский, среди его вещей нашли оригинал договора; его тотчас же всюду опубликовали, а копию отправили английскому парламенту^32^0. Наместник и лорд Дигби, предвидя громкие крики возмущения против короля, заключили Гламоргана в тюрьму и обвинили за его дерзкое безрассудство в государственной измене, утверждая при этом, что граф действовал исключительно по собственной инициативе и никаких полномочий от своего государя не имел. Но английский парламент не упустил столь превосходной возможности вновь поднять шум по поводу благоволения короля к папистам, обвинив его в том, что он в некотором смысле предал всю Ирландию в руки этой гнусной секты. Король ответил парламенту, что «граф Гламорган, который вызвался набрать для Его Величества войска в Ирландии и доставить их в Англию, получил полномочия только на это и ни на что другое, и что он вовсе не имел полномочий вести какие-либо переговоры без ведома и помимо указаний наместника, а тем более заключать соглашение о чем-либо, касающемся религии или какой-либо собственности, принадлежащей церкви или мирянам»321. Хотя данная декларация, кажется, вполне соответствовала действительности, парламент она не удовлетворила, и даже в наши дни, когда прежний пыл фанатизма несколько угас, иные историки все еще силятся представить эту совершенно невинную сделку, к которой толкнула короля жестокая необходимость, как пятно, позорящее память этого несчастного государя^322.

Потеряв всякую надежду одолеть неумолимую суровость парламента силой оружия или путем переговоров, король мог теперь рассчитывать лишь на яростные распри, кипевшие в стане его врагов. Еще до того как ими была одержана полная победа, пресвитериане и индепенденты начали спор о разделе будущих трофеев, и их религиозные и политические разногласия взбудоражили все королевство.

ЦЕРКОВНЫЕ ДЕЛА

Хотя парламент уже давно уничтожил полномочия епископата, он до сих пор не поставил на его место какую-либо иную духовную власть: всю церковную юрисдикцию осуществляли парламентские комитеты по делам религии. Однако теперь, приняв специальный ордонанс, он ввел в Англии пресвитерианское церковное устройство во всей его полноте — с конгрегациями., классами, провинциальными и общенациональными синодами. Всем жителям каждого прихода было предписано выбирать старейшин, которым, вместе с их приходским священником, и поручалось ведать всеми духовными делами конгрегации. Несколько соседних приходов, обычно от двенадцати до двадцати, образовывали класс; руководивший ими совет состоял из всех священников, а также двух, трех или четырех старейшин, избираемых от каждого прихода. В провинциальные же синоды, осуществлявшие надзор за несколькими соседними классами, входили исключительно духовные лица, такой же состав имел и общенациональные синод, чья власть распространялась на все королевство. Весьма вероятно, что предупреждением для палат послужила здесь тирания шотландского духовенства, и они решили не допускать мирян в провинциальные и национальные синоды, ибо в противном случае титулованная знать и верхушка джентри, домогаясь мест в этих важных церковных органах, сообщили бы им особый авторитет, сделав их в глазах простого народа соперниками самого парламента. В нижестоящих же церковных органах известная доля мирян могла бы как раз умерить обычное для духовенства рвение^323.

Установление равенства среди священнослужителей пришлось по вкусу пресвитерианам, однако в других вопросах, имевших в их глазах ‘громадную важность, претензии пресвитериан удовлетворены не были. Собрание богословов постановило, что власть пресвитеров существует по божественному праву. Парламент отказался утвердить это решение^324.

Селден, Уайтлок и другие лица, преследовавшие скорее политические, нежели религиозные цели, сумели при содействии индепендентов взять верх в прениях по этому важному вопросу. Они полагали, что если ханжи и фанатики добьются признания «небесных» истоков своей хартии, то их пресвитеры станут вскоре еще более опасными для гражданских властей, чем даже прежнее епископальное духовенство. Последнее, требуя признания собственного «божественного права», по крайней мере, не отрицало сходного происхождения светской власти; первые же, притязая на «неземную» родословную для своего сана, упорно не желали выводить законодательную власть из источника более возвышенного, чем решение добровольно объединившегося народа.

Под предлогом защиты таинств от осквернения духовенство всех христианских сект присвоило себе, как оно выражается, «власть связывать и разрешать», иначе говоря, право отлучать от церкви. Пример Шотландии стал хорошим уроком для английского парламента, и он решил принять меры предосторожности против столь жестокой тирании. Особым ордонансом парламент определил все случаи, в которых отлучение допустимо, а кроме того, разрешил апелляции к парламенту на приговоры любых церковных судов и назначил в каждую провинцию специальных комиссаров, которые должны были выносить решения по вопросам, не подпадавшим под действие общего парламентского ордонанса^325. Столь явное вторжение гражданской власти в компетенцию власти церковной чрезвычайно возмутило всех фанатиков.

Однако ничто не вызывало у них большего негодования, чем готовность многих членов парламента предоставить терпимость протестантским сектам. Такая снисходительность, гневно восклицали пресвитериане, делает церковь Христову подобием Ноева ковчега, где нашлось место для всякой нечистой твари. Последняя по важности из истин христианства, твердили эти люди, выше любых политических расчетов^326. Они доказывали, что подписание ковенанта предполагает вечное обязательство искоренять ересь и раскол, а всем своим противникам они грозили теми же суровыми гонениями, от которых сами страдали в ту пору, когда их жестоко преследовала англиканская иерархия.

Замечательное благоразумие и сдержанность, которые проявил в столь важных вопросах английский парламент, делают ему величайшую честь и доказывают, что, несмотря на господствовавшее в стране ханжество и фанатизм, многие его члены держались более широких взглядов и должным образом учитывали гражданские интересы общества. Объединившись с энтузиастами-сектантами, по самому своему духу враждебным любым посягательствам клира, эти люди столь бдительно и ревниво осуществляли власть парламента над собранием богословов, что оставили за последними только одно право — подавать советы, отказав им даже в полномочии избирать собственного председателя и его заместителя или заполнять вакантные места в своем собрании.

В то время как теологи вели эти жаркие дебаты, вовлекая в свои богословские споры все сословия в государстве, король, надеявшийся извлечь пользу из подобных разногласий, пребывал, однако, в величайшем недоумении, ибо не мог решить, какой из сторон было бы ему выгоднее пойти на уступки. Пресвитериане в силу своих принципов были менее всего враждебны к монархической власти, однако упорно добивались совершенного уничтожения епископального строя; индепенденты же, полные решимости основать республиканское правление, отнюдь не притязали на положение государственной церкви, а потому можно было надеяться, что если им самим будет предоставлена терпимость, они согласятся с восстановлением англиканской иерархии. Столь велика была приверженность короля епископской юрисдикции, что ради ее защиты он всегда был готов рисковать даже своей собственной властью и монаршим саном.

Но какие бы выгоды ни надеялся он извлечь из раздоров в парламентской партии в будущем, Карл страшился того, что они уже не успеют спасти его от катастрофы, грозившей ему сейчас. К Оксфорду во главе мощной и победоносной армии приближался Ферфакс; он уже принимал надлежащие меры к осаде этого города, который рано или поздно должен был оказаться в его руках. Попасть в плен к своим дерзким врагам, а потом брести за колесницей триумфаторов, — естественно, что сама мысль об этом была для Карла невыносима, а от солдат-фанатиков, ненавидевших его как человека и презиравших как короля, приходилось ожидать всякого рода оскорблений, если не прямых насилий. В этом отчаянном положении король решился на такой шаг, который при любых иных обстоятельствах можно было бы назвать опрометчивым и безрассудным.

КОРОЛЬ БЕЖИТ В ШОТЛАНДСКИЙ ЛАГЕРЬ ПОД НЬЮАРКОМ

Французский посланник Монтревиль, принявший участие в судьбе короля более из природного человеколюбия, нежели вследствие каких-либо инструкций парижского двора (который благоволил, скорее, парламенту), с некоторого времени настойчиво просил шотландских генералов и комиссаров взять под защиту своего несчастного государя, получая на сей счет многочисленные, хотя и весьма неопределенные обещания и заверения, он всякий раз — и, вероятно, не без преувеличений, — доносил о них королю. Под влиянием его советов у Карла и зародилась мысль оставить Оксфорд и бежать к шотландской армии, стоявшей тогда под Ньюарком^327. Король принимал в расчет, что шотландцы уже добились полного удовлетворения всех своих требований и, совершенно уничтожив в своей стране как епископат, так и монархическую власть, просто не имеют причин домогаться от него каких-либо новых уступок. Во всех прежних спорах об условиях мира шотландцы, как он слышал, всегда принимали сторону более умеренной партии, пытаясь смягчить непреклонную суровость английского парламента. Сильнейшее взаимное недовольство возникало между двумя нациями и по другим поводам, и шотландцы ясно видели, что чем менее необходимой становится для англичан их военная помощь, тем меньше их самих ценят и уважают в Англии. Кроме того, шотландцев весьма тревожили успехи индепендентов, и они приходили в негодование, замечая, что об их драгоценном ковенанте здесь отзываются с каждым днем все менее почтительно и благоговейно. Отказ парламента признать божественное происхождение пресвитерианского церковного строя, равно как и посягательства на церковную дисциплину, предпринимавшиеся из политических расчетов, казались им страшным грехом, и потому король, учитывая нынешние настроения шотландцев, надеялся, что один вид их природного государя, прибегшего к ним в минуту величайших своих бедствий, пробудит в их сердцах всякую искру великодушия и обеспечит ему их покровительство и расположение.

На всех воротах Оксфорда охране было приказано выпустить из города три человека — таким образом король желал замаскировать свой замысел, —- сам же он выехал верхом через лондонские ворота, в сопровождении всего лишь двух лиц, д-ра Хадсона и м-ра Эшбернема. Перед ним на седле висел дорожный чемодан: Карл путешествовал под видом слуги Эшбернема. Он проследовал через Хентли, Сент-Олбанс и достиг Харроу. Лондон был совсем рядом, и в какой-то момент королю даже явилась мысль въехать в город и отдать себя во власть парламента. Но в конце концов, после долгих блужданий, он прибыл в шотландский лагерь под Ньюарком^32^8. Парламент же, узнав о бегстве короля из Оксфорда, издал суровые распоряжения (5 мая), угрожая немедленной казнью всякому, кто осмелится принимать или укрывать его у себя^329.

При виде короля шотландские генералы и комиссары изобразили величайшее изумление, и хотя они оказали все внешние знаки почтения, подобавшие его сану, однако под предлогом защиты особы монарха тотчас же приставили к Карлу охрану, сделав его, в сущности, своим пленником. Об этом неожиданном происшествии шотландцы уведомили английский парламент, заверив его, что никаких секретных соглашений с королем у них не было. Они попросили Карла, чтобы он велел Белассису, коменданту осажденного Ньюарка, сдать этот город, дошедший теперь до последней крайности, и соответствующий приказ был немедленно исполнен. Когда же им стало известно, что английский парламент претендует на исключительное право располагать особой короля, а английская армия начала движение в их сторону, шотландцы сочли за благо отступить к северу и устроить свой лагерь близ Ньюкасла^330.

Король остался доволен этой мерой, и у него появились надежды на защиту со стороны шотландцев. Он чрезвычайно внимательно наблюдал за поведением их проповедников, от которых зависело буквально все. По моде той эпохи церковные кафедры обращались в место обсуждения последних новостей, и при каждом важном событии священники перелистывали всю Библию в поисках подходящих к случаю отрывков. Тот из них, кому довелось первым проповедовать в присутствии короля, выбрал своей темой следующие слова Писания(385). «И вот, все Израильтяне пришли к царю и сказали царю зачем братья наши, мужи Иудины, похитили тебя и проводили царя и дом его и всех людей Давида с ним через Иордан? И отвечали все мужи Иудины Израильтянам затем, что царь — ближний нам, и из-за чего сердиться вам на это? Разве мы что-нибудь съели у царя или получили от него подарки? И отвечали Израильтяне мужам Иудиным, и сказали мы десять частей у царя, также и у Давида мы более, нежели вы, зачем же вы унизили нас? Не нам ли принадлежало первое слово о том, чтобы возвратить нашего царя? Но слово мужей Иудиных было сильнее, нежели слово Израильтян»331

Но король понял, что проповедник избрал этот текст, соблазнившись главным образом удачной аллюзией, и что ревностные ковенантеры все так же к нему враждебны. Другой проповедник, бросив в лицо Карлу упрек в дурном правлении, назначил для пения следующий псалом «Что хвалишься злодейством, сильный?».

Король встал и запел псалом, который начинается такими словами «Помилуй меня, Боже! Ибо человек хочет поглотить меня»(386)

Из жалости к поверженному величию добросердечная паства выказала на сей раз больше уважения к королю, чем к своему священнику, и подхватила псалом, предложенный первым^332.

В сущности, у Карла не было особых причин радоваться перемене своих обстоятельств. Мало того что он оказался на положении пленника, причем весьма бдительно охраняемого, к королю не допускали друзей, а всякое общение посредством переписки или личных бесед с теми, кому он мог доверять или кого подозревали в преданности монарху, стало для него невозможным. Шотландские генералы всячески уклонялись от сколько-нибудь доверительных отношений с королем, по-прежнему обращаясь с ним с холодной церемонностью и притворной почтительностью. А все предложения, которые делали они королю, клонились к тому, чтобы еще сильнее его унизить и нанести ему ущерб^333

ОКОНЧАНИЕ ВОЙНЫ

Шотландцы потребовали, чтобы он приказал сдаться гарнизонам Оксфорда и всех прочих городов, и Карл, ясно понимавший бессмысленность их дальнейшего сопротивления, с готовностью подчинился. Большинству королевских гарнизонов позволили капитулировать на почетных условиях, и Ферфакс сделал все, что он него зависело, для строжайшего их соблюдения Он не только не допускал насилия, но даже не позволял парламентским солдатам оскорблять несчастных роялистов или открыто выражать свое торжество над побежденными, и, таким образом, благодаря его великодушию и гуманности столь жестокая гражданская война завершилась по видимости довольно спокойно. Ормонд, получив сходный приказ, сдал парламентским офицерам Дублин и другие ирландские крепости. Монтроз, испытав новые повороты судьбы, сложил оружие и уехал из Шотландии.

В Англии власть парламента дольше всех отказывался признать восьмидесятичетырехлетний маркиз Вустер. Он защищал Рагланкасл до последней возможности и лишь в середине августа открыл ворота неприятелю. Целых четыре года (без нескольких дней) прошло с тех пор, как король поднял в Ноттингеме свой штандарт^334 — так долго населявшие Британию нации, охваченные религиозными и гражданскими раздорами, проливали собственную кровь и опустошали родную страну.

Между тем парламент и шотландцы представили королю свои предложения, Подобных условий и должен был ожидать пленник, оказавшийся в полной власти безжалостных и неумолимых победителей; впрочем, они были ненамного суровее тех, на которых настаивали палаты перед сражением при Незби. Парламент требовал предоставить ему на двадцать лет начальство над военными силами (король теперь соглашался на десять), а также дать право собирать любые суммы, которые сочтет он необходимыми для содержания своей армии. Прочие условия в целом совпадали с тем, что предлагалось королю ранее^335.

Карл заметил, что подобные предложения, вносящие столь важные новшества а конституцию, требуют времени для обдумывания, — комиссары заявили, что он должен представить свой ответ в десятидневный срок^336. Король выразил желание обсудить с ними точный смысл и значение некоторых статей — комиссары уведомили Карла, что у них нет полномочий вести какие-либо дебаты и категорически потребовали либо согласия, либо прямого отказа. Карл просил позволить ему вступить в личные переговоры с парламентом — комиссары пригрозили королю, что если он и далее будет проявлять неуступчивость, парламент умиротворит страну и даст ей закон собственной властью.

Более всего парламент заботили тогда не переговоры с королем, к которому он не выказывал особого почтения, но соглашение с шотландцами. Здесь же оставались нерешенными два важных вопроса: о выдаче шотландцами короля и о сумме задолженности шотландцам английского парламента.

Шотландцы могли ссылаться на то, что поскольку Карл является королем Шотландии точно так же, как и Англии, они имеют одинаковое с англичанами право располагать его особой; и что в подобных случаях, там, где права сторон равны, а предмет их претензий неделим, предпочтение должно быть отдано нынешнему владельцу. Англичане же утверждали, что поскольку король находится в Англии, то на него распространяются законы этого королевства, а следовательно, ни одно иностранное государство располагать его особой не вправе. В общем, это был весьма тонкий и Деликатный вопрос, который, конечно же, не поддавался решению с помощью прецедентов, ибо во всей человеческой истории отыскать подобную ситуацию невозможно^337.

Шотландцы, действуя в полном согласии с англичанами, предъявляли королю столь жесткие условия, что Карл, несмотря на свое бедственное положение, по-прежнему отказывался их принять, а значит, совершенно ясно, что шотландцы вовсе не желали возвращать ему свободу, как невозможно поверить, чтобы они когда-либо намеревались столь странным образом сочетать в своих действиях мягкость и суровость. До утверждения условий мира вся власть в обоих королевствах должна была оставаться в руках парламентов, а насколько несовместимым было подобное положение вещей со свободой короля, понять нетрудно. Отправить Карла в качестве пленника в Шотландию, где для его охраны нельзя было собрать крупных сил, значило бы решиться на шаг, чреватый столькими опасностями и неудобствами, что даже если бы англичане согласились на эту меру, сами шотландцы наверняка сочли бы ее абсолютно неприемлемой. И уже совершенно непонятно, как можно было осуществить подобный план вопреки желанию Англии, располагавшей победоносной и весьма многочисленной армией, которая в то время (так, во всяком случае, казалось) действовала в полном согласии с парламентом. А значит, ясно, что у шотландцев, если бы они устыдились бросать своего короля на произвол судьбы, оставался только один выход: без всякого промедления, в полной мере и совершенно искренне, возвратиться в положение его верных поданных, а затем, объединившись с роялистами обоих королевств, попытаться силой оружия принудить английский парламент к более мягким условиям мира. Но подобный шаг, в высшей степени рискованный сам по себе, означал бы в сущности, что шотландцы должны тотчас же вступить в союз со своими врагами против своих старых друзей и в порыве рыцарского великодушия ниспровергнуть то здание, которое в течение стольких лет, не жалея крови и денег, они так старательно и упорно возводили.

Но хотя все эти соображения приходили на ум шотландским комиссарам, они решили продолжать спор, удерживая у себя короля в качестве залога за тот долг, уплаты которого они требовали от англичан и который при господствовавших тогда в Англии настроениях они едва ли могли получить иным путем. Общая его сумма, по подсчетам самих шотландцев, доходила до 2 000 000 фунтов, поскольку со времени вступления их армии на английскую территорию законное жалованье выплачивалось ей крайне нерегулярно, И хотя отсюда следовало вычесть собранные шотландцами контрибуции, а также стоимость их вольных постоев, сумма, на которую они претендовали, и в этом случае оставалась весьма значительной. В конце концов, после долгих переговоров стороны решили, что шотландцы, отказавшись от прочих своих требований, должны будут получить 400 000 фунтов; половину сразу же, а вторую — впоследствии, двумя взносами^338.

Шотландцы из всех сил старались создать впечатление, будто оценка суммы английского долга и его уплата никак не связаны с выдачей короля {и англичане лицемерно подыгрывали их притворной деликатности), однако здравый смысл заставляет нас видеть здесь одну и ту же сделку. Совершенно очевидно, что не будь англичане заранее уверены в том, что получат короля, они бы никогда не расстались со столь крупной суммой; согласившись на подобную меру, они ослабили самих себя и в то же время усилили нацию, с которой впоследствии им предстояло вести спор по весьма важному вопросу.

Так шотландская нация подверглась (и до сих пор подвергается, ибо столь позорные пятна смыть нелегко) обвинению в том, что она продала своего короля и изменила своему государю ради денег. Напрасно шотландцы возражали, что на эту сумму, как на законное вознаграждение за прежние услуги, они имели бесспорное право; что в их тогдашнем положении любая иная мера была бы крайне безрассудной или даже явно для них гибельной; что хотя они и выдали короля в руки его открытых врагов, сами они являлись его открытыми врагами ничуть не в меньшей степени, чем те, кому он был передан; и что именно общая ненависть к Карлу долгое время служила основой для их тесного союза с англичанами. На это шотландцам всякий раз отвечали, что к столь постыдному средству они прибегли лишь для того, чтобы, как наемники, получить свою плату; и что, без всяких причин подняв оружие против собственного государя, неизменно относившегося к ним с нежной любовью и заботой, они вполне заслуженно оказались в положении, из которого уже нельзя было выпутаться, не совершив позорного или неразумного поступка.

Шотландский парламент столь живо чувствовал всю низость этой сделки, что однажды даже постановит требовать от англичан освобождения короля и гарантий безопасности для его особы. Но тут вмешалась генеральная ассамблея духовенства, объявившая, что поскольку король отказался принять ковенант (чего от него весьма настойчиво требовали), то благочестивым людям отнюдь не подобает заботиться о его дальнейшей судьбе. После этой декларации парламенту не оставалось ничего другого, как отменить свое постановление^339.

Вышло так, что известие об окончательном решении шотландцев выдать его английскому парламенту король получил в тот момент, когда играл в шахматы^340. Столь изумительным было самообладание короля, что он даже не прервал партию, и никто из присутствующих не догадался, что в прочитанном им письме заключались какие-то важные новости. Английские комиссары, явившиеся через несколько дней, чтобы взять его под свою охрану, были допущены к руке монарха; Карл встретил их так весело и любезно, как будто они приехали лишь затем, чтобы искать его милостей. Король, в частности, порадовался крепкому здоровью одного из комиссаров, старого графа Пемброка(387), поздравив его с тем, что он все еще способен в подобное время года совершать столь дальние путешествия в обществе стольких молодых людей.

ШОТЛАНДЦЫ ВЫДАЮТ КОРОЛЯ. 1647

После того как шотландцы передали короля английским комиссарам, он был отправлен под конвоем в замок Холденби, графство Нортгемтоншир. Окрестные жители, движимые отчасти любопытством, отчасти состраданием и любовью, толпами стекались к дороге, чтобы увидеть короля. Если и были среди них такие, кто по-прежнему таил против Карла злобу, то при нынешних его обстоятельствах они хранили молчание, тогда как его доброжелатели, более великодушные, чем осторожные, сопровождали переезд короля в Холденби слезами, громкими приветствиями и молитвами о его спасении^341. Кажется даже, что этот всплеск всеобщего сочувствия к добродетельному и несчастному государю оживил в среде простого народа старинное суеверие, согласно которому прикосновение королевской руки исцеляет от золотухи.

Парламентские комиссары сделали условия его заключения в Холденби чрезвычайно суровыми: уволили его старых слуг, не позволяли принимать гостей, лишили всякого общения с друзьями и семьей. Несмотря на весьма настойчивые просьбы короля, парламент отказался допустить к Карлу его капелланов, ссылаясь на то, что они не приняли ковенант; Карл, в свою очередь, отказался посещать службу, совершавшуюся по новому «Наставлению», поскольку этот вид богослужения еще не был им утвержден^342, — до такой степени дошло религиозное рвение обеих сторон, в столь бедственное и безумное состояние ввергло оно короля и народ!

В то время, когда король находился в расположении шотландской армии в Ньюкасле, умер граф Эссекс, уволенный со службы, но по-прежнему весьма влиятельный и популярный парламентский военачальник. При тогдашних обстоятельствах смерть его стала несчастьем для всей нации. Ясно видя, до каких крайностей уже дошли противоборствующие партии, сознавая, что в будущем приходится ожидать еще более тяжелых последствий, Эссекс твердо решил добиваться мира с королем, чтобы, насколько возможно, исправить все то зло, которому он сам, скорее по искреннему заблуждению, нежели из каких-либо дурных намерений, в немалой степени способствовал своими действиями. Его кончина серьезно ослабила пресвитериан, или умеренную партию в палате общин, а жалкие остатки влияния, которые все еще сохраняла палата пэров, были теперь в известном смысле совершенно уничтожены^343.

Глава XV

Бунт в армии. — Джойс захватывает короля. — Армия выступает против парламента. — Армия подчиняет себе парламент. — Бегство короля на остров Уайт. — Вторая гражданская война. — Вторжение из Шотландии. — Переговоры в Ньюпорте. — Разгром шотландцев и подавление роялистских восстаний. — Армия вновь захватывает короля. — Чистка нижней палаты. — Суд над королем. — Его казнь. — Его характер.

Владычество парламента оказалось недолгим: едва подчинил он себе своего господина, как против него восстали собственные слуги и свергли его с шаткого престола. После того как священные границы законов были нарушены, для диких замыслов властолюбия и фанатизма уже не осталось никаких преград, и каждый новый переворот превращался теперь в прецедент для последующего.

По мере того как исчезал страх перед королем, разногласия между индепендентами и пресвитерианами становились день ото дня все более очевидными, и люди, занимавшие прежде нейтральную позицию, в конце концов принуждены были искать убежища в одной из этих партий. Вместо умерших или исключенных за верность королю в парламент было избрано много новых членов, однако пресвитериане по-прежнему составляли большинство в палате общин; к этой же партии причисляли всех пэров, кроме лорда Сэя. Индепенденты, которые пользовались поддержкой мелких сект, явно преобладали в армии, а войска «нового образца» были всецело заражены духом религиозного исступления. Именно на их содействие и рассчитывали главным образом индепенденты из нижней палаты, задумавшие взять верх над своими противниками в парламенте.

Вскоре после ухода из Англии шотландцев пресвитериане, видя, что все вокруг приведено к покорности, повели речь о сокращении армии и под предлогом облегчения лежавшего на государстве бремени задумали нанести смертельный удар враждебной партии. Крупный корпус под начальством Скиппона и Массея они решили отправить в Ирландию, открыто при этом заявив о своем намерении резко уменьшить прочие военные силы^344. Поговаривали даже, будто пресвитериане, желая вернуть себе господство, которое они утратили, опрометчиво согласившись на создание армии «нового образца», предполагают сформировать еще одну «новую модель»345.

Но служба в Ирландии — дикой и варварской стране, опустошенной после недавней гражданской смуты и страшной резни, — армию не слишком привлекала; еще меньше хотелось солдатам расходиться по домам, отказавшись от жалованья, которое заработали они, пройдя через тяготы и опасности войны, и теперь надеялись использовать в мире и покое, А большую часть офицеров — выходцев из низов общества — в случае отставки не ожидало ничего другого, кроме прозябания в прежней безвестности и нищете.

Эти мотивы личного интереса приобретали новую силу и становились еще более опасными для парламента под действием особого религиозного духа, которым была тогда охвачена вся армия. На большинство людей, воспитанных в благоустроенном цивилизованном обществе, чувства стыда, долга и чести оказывают весьма существенное влияние, так или иначе уравновешивая и умеряя их чисто эгоистические побуждения, но овладевший парламентскими войсками религиозный фанатизм привел к тому, что эти благородные принципы утратили свой авторитет, и в них стали видеть простые человеческие выдумки или даже моральные принципы, пригодные скорее для язычников, чем для христиан^346. Мнимый праведник, подчинивший свою волю, как он воображал, руководству высшей силы, полагал себя в полном праве удовлетворять любые свои желания и страсти, прикрытые теперь удобной личиной благочестивого рвения. Поразительным образом извращая человеческий ум, этот религиозный энтузиазм, совершенно невосприимчивый к действию морали, расшатывал все ее узы, а потому эгоизм и властолюбие, столь свойственные людям от природы, получали полный простор и даже прямое оправдание.

Духовная гордыня, весьма характерная для ложного благочестия, еще сильнее толкала этих исповедников в мундирах к неповиновению законным властям. «Мы не какие-нибудь янычары, — восклицали они, — мы не наемники, завербовавшиеся на военную службу ради жалованья, которых те, кто им платит, могут распустить по первому своему желанию^347. Религия и свобода — вот что побудило нас взяться за оружие, и мы имеем высшее право позаботиться о том, чтобы эти бесценные блага, завоеванные нашей кровью, были надежно гарантированы и для будущих поколений». По тому же праву, по какому «людьми благочестивыми» или «избранниками Божьими»348 назвали себя некогда в пику роялистам пресвитериане, теперь эти пышные титулы, желая противопоставить себя пресвитерианам, присвоили индепенденты и стали притязать на все преимущества и весь авторитет, с ними связанные.

Зная о существовании двух партий в палате общин, слушая рассказы о том, что большинство палаты враждебно армии и лишь меньшая часть ее поддерживает, солдаты, как и следовало ожидать, не оставшиеся равнодушными к этому опасному различию, страстно желали обеспечить превосходство своим сторонникам. Любые тяготы и лишения, пусть даже совершенно неизбежные, они приписывали сознательному умыслу причинить вред армии и, видя в них следствие злобы и коварства своих противников, бурно негодовали.

Несмотря на огромные средства, поступавшие в казну благодаря налогам, пошлинам, секвестрам и композициям, парламент задолжал армии весьма значительную сумму: многие рядовые и офицеры недополучили жалованья почти за двенадцать месяцев. Армия подозревала здесь коварную уловку, к которой умышленно прибег парламент, чтобы вынудить ее жить вольным постоем и, сделав ненавистной для обывателей, воспользоваться этим недовольством как предлогом для ее роспуска. Видя же, как стремительно обогащаются те члены палат, которые заняты в парламентских комитетах или на государственных должностях, солдаты громко обвиняли их в казнокрадстве и в ограблении народа. А поскольку никакого плана в отношении выплаты задолженности общины так и не предложили, то солдаты опасались, что после того, как они будут распущены по домам или отправлены в Ирландию, их враги, господствующие в обеих палатах, обманом лишат их всех законных прав и смогут притеснять их с полной безнаказанностью.

БУНТ В АРМИИ

По этой причине (или под этим предлогом) и начались в войсках первые волнения. В частях пошла по рукам петиция к главнокомандующему Ферфаксу, содержавшая следующие требования: освобождение от ответственности за любые незаконные действия, совершенные солдатами в ходе войны (причем этот акт должен был утвердить сам король); ликвидация задолженности, свобода от принудительных наборов, пенсии вдовам и увечным солдатам, выплата жалованья вплоть до роспуска^349. Общины, прекрасно сознававшие, из каких горючих материалов состоит армия, были чрезвычайно встревожены этим известием. Они понимали, что подобный заговор, если не подавить его в зародыше, непременно приведет к опаснейшим последствиям и, в конце концов, возвысит военную власть над гражданской. Нескольких офицеров палата призвала к ответу за эти дерзкие действия, а кроме того, немедленно постановила (30 марта), что данная петиция есть попытка толкнуть армию к мятежу, навязать условия парламенту и воспрепятствовать отправке подкреплений в Ирландию; тех же, кто ее поддерживает, палата грозилась привлечь к суду как врагов государства и нарушителей общественного спокойствия^350. Эта декларация, которую можно счесть слишком резкой, так как у армии имелись известные причины для недовольства, произвела роковое действие. Солдаты пришли в негодование. «Нас лишают прав, которыми пользуются все англичане, — громко возмущались они, — нам не позволяют даже подавать жалобы, петиции против армии, поступающие из Эссекса и других графств, открыто поощряются, нам же в это время затыкают рты; нас, солдат, завоевавших свободу для всей нации, какая-то клика в парламенте обрекает теперь на ужаснейшее рабство».

В таком настроении нашли армию Уорик, Дакр, Массей и другие комиссары, присланные из Лондона с предложением поступать на службу в ирландский корпус^351. Но большинство не пожелало в него записываться, солдаты протестовали против предложенных парламентом условий, добивались акта об амнистии, шумно требовали выплаты задолженности, и хотя открытого недовольства Скиппоном (которого палаты назначили командующим ирландской армии) они не выражали, было ясно, что гораздо сильнее им хотелось бы служить под начальством Ферфакса и Кромвеля^352. Правда, в ирландский корпус поступило несколько офицеров-пресвитериан, однако лишь немногих солдат удалось им уговорить последовать за собой. А так как всех этих офицеров жестоко упрекали в том, что они бросили армию и предали своих товарищей, то прочие офицеры, участники ранее составленного заговора, еще тверже укрепились в своих намерениях^353.

Петиции и ремонстрации были самым безопасным способом вести заговор, а потому около двухсот офицеров подписали обращение к парламенту, в котором они чрезвычайно надменным тоном приносили извинения за случившееся, отстаивали свое право подавать петиции и выражали недовольство обвинениями, выдвинутыми против них в последней декларации нижней палаты^354, В свою очередь, рядовые нескольких полков направили письмо Скиппону, в котором, повторив претензии офицеров, они выразили возмущение коварными интригами, ведущимися против армии и многих «божьих людей», и открыто заявили, что не пойдут служить в Ирландию до тех пор, пока не будут удовлетворены их справедливые требования и законные желания^355. Одним словом, армия почувствовала свою силу и решила захватить власть.

Парламент, со своей стороны, решил отстаивать свое владычество до последней возможности, однако ему, лишенному реальной силы и почти полностью утратившему прежний авторитет, нелегко было отыскать средства, способные послужить этой цели. Мера, избранная парламентом теперь, была самой неудачной из всех, какие только можно было придумать. Скиппона, Кромвеля, Айртона и Флитвуда палаты отправили в главную квартиру в Саффрон-Уолдоне, графство Эссекс, поручив им передать предложения парламента и расследовать причины беспорядков в войсках (7 мая). Но эти самые генералы, по крайней мере трое последних, были тайными зачинщиками всех волнений, и не преминули еще сильнее разжечь смуту, которую взялись якобы усмирять. По их совету был предпринят шаг, который сразу же довел дело до крайностей и сделал болезнь мятежа неизлечимой.

В противовес Вестминстерскому парламенту был создан парламент военный. Помимо совета высших офицеров, составленного по образцу палаты лордов, был сформирован более свободный представительный орган армии, в который каждая рота и эскадрон избирали под именем «агитаторов» по два младших офицера или рядовых^356. Таким образом получила удовлетворение всеобщая страсть к сочинению проектов воображаемых государственных устройств, столь характерная для эпохи, в то же время был изобретен удобный способ тайно поддерживать и распространять в армии дух мятежа.

Собравшись на свое первое заседание, этот грозный совет объявил, что никаких беспорядков в армии он не обнаруживает, зато находит у нее немало причин для недовольства, после чего немедленно постановил считать предложения парламента неудовлетворительными, «Парламент, — говорили члены армейского совета, — пообещал нам жалованье только за восемь недель, а это лишь малая часть тех пятидесяти шести, расчета за которые требуем мы с полным правом; никаких ясных гарантий выплаты оставшейся суммы долга мы не получили; наконец, общины объявили нас врагами государства, и если не отменить данную декларацию, то в будущем мы можем подвергнуться по этой причине судебному преследованию»357. Прежде чем дела успели зайти так далеко, Кромвель спешно отправился в Лондон для того якобы, чтобы сообщить парламенту о растущем недовольстве армии.

Парламент сделал еще одну энергичную попытку употребить власть: он постановил, что все части, не вошедшие в состав ирландской армии, подлежат немедленному роспуску на своих квартирах^358. В это же время армейский совет назначил сбор всех полков, чтобы принять меры для защиты общих интересов армии. Готовясь таким образом к столкновению с парламентом, армия нанесла удар, который сразу же решил исход борьбы в ее пользу.

ДЖОЙС ЗАХВАТЫВАЕТ КОРОЛЯ

К замку Холденби прибыл отряд из пятисот кавалеристов под командой некоего Джойса, который по прежнему своему ремеслу был портным, а теперь дослужился до чина корнета н стал одним из деятельных армейских агитаторов. Не встретив сопротивления со стороны охраны, всецело ему сочувствовавшей, Джойс, вооруженный пистолетами, явился в королевские покои (3 июня) и сказал Карлу, что тот должен немедленно ехать с ним. Куда? — спросил король. — В армию, — отвечал Джойс. — По какому полномочию? Тут Джойс показал на солдат, которых он привел с собой, высоких, статных, отлично снаряженных молодцов. Ваши полномочия,, — заметил Карл, улыбаясь, — написаны удивительно четкими буквами и читаются без всякого труда^359. Между тем в комнату вошли парламентские комиссары; они спросили Джойса, имеются ли у него приказания от парламента. Нет. — А от главнокомандующего? — Нет. — Кто же уполномочил sac сюда явиться? Он ответил им то же, что и королю. — Мы напишем парламенту, чтобы узнать его волю. — Как вам будет угодно, — ответил Джойс, — но король должен ехать со мной немедленно. Сопротивление было бесполезным. Король пытался тянуть время как можно дольше, но в конце концов сел в свою карету и был благополучно доставлен в расположение армии, которая спешила на общий смотр в Трипло-Хис, близ Кембриджа. Парламент, узнав об этом событии от своих комиссаров, пришел в величайший ужас^360.

Появление короля в армии стало не меньшей неожиданностью и для самого Ферфакса. О дерзком акте, который совершил Джойс, главнокомандующему не сообщили; приказы отдавались исключительно в устной форме, и теперь никто из офицеров не признавал себя их автором. Все они изображали крайнее изумление, но тут из Лондона прибыл Кромвель, истинный вдохновитель и организатор этого предприятия, и положил конец их нерешительности.

Этот смелый и искусный заговорщик вел себя в парламенте с таким изощренным лицемерием и невероятным притворством, что ему долго удавалось обманывать тех людей, которые, сами будучи большими мастерами в подобного рода интригах, должны были, казалось, относиться к другим с особой подозрительностью. Каждое известие о беспорядках в армии повергало Кромвеля в глубочайшую скорбь и негодование. Он принимался горько рыдать, оплакивал бедствия своей родины, убеждал прибегнуть для подавления мятежа к самым суровым мерам; этими неосторожными советами он, как можно было подумать, доказывал совершенную свою искренность, но в то же время еще сильнее разжигал недовольство, предполагая воспользоваться им в собственных интересах. Безграничная преданность парламенту, клялся Кромвель, призывая в свидетели небо и землю, сделала его столь ненавистным для армии, что, находясь в войсках, он подвергает свою жизнь величайшей опасности, а однажды ему лишь чудом удалось избежать смерти от рук заговорщиков, замышлявших его убить. Но получив сведения о том, что самые деятельные агитаторы и офицеры являются его верными ставленниками, парламентские вожди тайно решили, что на следующий же день, когда Кромвель придет в палату, против него будет возбуждено обвинение, а сам он будет заключен в Тауэр^361. Кромвель, который в дерзких своих предприятиях нередко приближался к самому краю гибели, в нужный момент умел ловко и смело увернуться в сторону. Узнав о замыслах палаты, он поспешил в расположение армии, где был принят с восторгом и тотчас же облечен высшими командными полномочиями.

Ферфакс, не обладавший талантами интригана сам и не слишком проницательный, чтобы замечать чужие интриги, всецело доверился Кромвелю, который, используя благовиднейшие предлоги, изображая совершенную искренность и самую щепетильную совестливость, сумел обмануть этого храброго и честного, но мягкого по характеру человека. Через армейский совет, руководившийся исключительно лишь его внушениями, он подчинил своей воле всю армию. Благодаря чрезвычайно ловкому и искусному образу действий он достиг теперь такого положения, при котором мог с успехом скрывать свои замыслы от чужих глаз, и когда казалось, что он лишь подчиняется приказам своего непосредственного начальника или уступает напору солдатской массы, Кромвель незаметно прокладывал путь к будущему своему могуществу. Пока беспорядки в армии еще только зарождались, Кромвель предпочитал держаться в стороне — из опасения, что его притворное недовольство может обескуражить солдат, а тайная поддержка — внушить подозрения парламенту. Но едва бунт вполне созрел, как Кромвель открыто присоединился к войскам, именно в этот переломный момент он и нанес решающий удар, захватив особу короля и лишив тем самым парламент всякой возможности прийти к соглашению с Карлом. Одно забрало шлема, скрывавшего истинное его лицо, было теперь отброшено, но оставалось другое. Там, где нужно было выжидать, он обнаруживал изумительное терпение, когда же обстоятельства требовали быстроты, он принимал решение мгновенно. И таким образом, соединяя в своем характере самые разнородные таланты, он мог заставить служить своим тайным замыслам самые противоположные интересы

АРМИЯ ВЫСТУПАЕТ ПРОТИВ ПАРЛАМЕНТА

Парламент, хотя и беззащитный в настоящую минуту, все еще располагал значительными средствами и со временем мог получить возможность с успехом противостоять угрожавшему ему насилию А потому Кромвель без всякого промедления двинул против него армию и уже через несколько дней был в Сент-Олбансе.

Ничто не могло вызвать в стране большего сочувствия, чем те враждебные действия, которые начала против парламента армия. Собрание это превратилось теперь в предмет всеобщей ненависти и отвращения в такой же степени, в какой прежде было для нации идолом.

Ордонанс о самоотречении исполнялся лишь до тех пор, пока не подали в отставку Эссекс, Манчестер, Уоллер и другие офицеры этой партии, после чего с общего молчаливого согласия его тотчас же отложили в сторону, и члены парламента, распределив между собой все важные и доходные должности, продолжили безнаказанно угнетать беззащитную нацию. Хотя для многих принятых ими мер могла послужить оправданием жестокая необходимость, народ, совершенно не приученный к подобному образу правления, не был склонен проявлять надлежащую снисходительность.

Прежние монархи никогда не могли добиться от своих ревниво-подозрительных парламентов даже 100 000 фунтов субсидий в год, и англичане меньше всех европейских наций привыкли нести бремя налогов, но этот парламент за пять лет с начала войны собрал, по некоторым сведениям, более сорока миллионов^362, однако имел долги, считавшиеся по тем временам громадными. Даже если признать эти цифры сильно преувеличенными, какими они, вероятно, и являются^36^3, остается несомненным, что пошлины и налоги были тогда гораздо выше, чем в любой прежний период английской истории, и эта всеобщая склонность к преувеличениям служит, по крайней мере, ясным доказательством всеобщего недовольства.

Но то, как парламент распоряжался этими средствами, вызывало в народе не меньше возмущения, чем самый их сбор. Члены парламента, как утверждают^364, совершенно открыто присвоили себе 300 000 фунтов и поделили их между собой. Комитеты, которым было поручено управление различными статьями государственных доходов, никогда за свои действия не отчитывались, имея полную возможность утаивать какие угодно суммы казенных денег^365. Число отдельных доходных статей было без всякой необходимости умножено с тем, чтобы запутать общую картину состояния государственных финансов, разделить выгоды между большим числом членов и скрыть хищения, в которых подозревала парламент вся нация^365.

Метод ведения отчетности, применявшийся в прежнем казначействе, являлся, по общему мнению, самым точным, самым древним, самым известным и надежнее всего застрахованным от мошенничества. По этой причине казначейство было упразднено, а управление государственными доходами передано особому комитету, действовавшему совершенно бесконтрольно^367.

Акциз, этот ненавистный налог, прежде нации неведомый, был теперь распространен на продукты питания и предметы первой необходимости. Почти половина всей недвижимости в королевстве и не менее половины земельной собственности, рент и прочих доходов подверглись секвестру. Многим роялистам было отказано во всякой возможности спастись от секвестра, остальные могли его избежать лишь уплатив крупный штраф и подписав ненавистный им ковенант. Сожалея о горе и разорении стольких древних и уважаемых семейств, беспристрастные наблюдатели не могли в то же время не осуждать поразительную безжалостность парламента, с такой жестокостью каравшего за действия, которые закон, в его общепринятом и совершенно бесспорном истолковании, строго предписывал всем без исключения подданным английского короля.

Вполне естественно, что жестокие меры, принятые против епископального духовенства, также не оставили равнодушными роялистов, как, впрочем, и всех людей, рассуждавших непредвзято. По самым скромным подсчетам^368, более половины англиканских священников было лишено должностей и доведено до крайней нужды за одно-единственное преступление — верность политическим и религиозным принципам, в которых они были воспитаны, и преданность законам, с санкции которых они приняли духовное звание. Отречение от епископата и литургии и присяга ковенанту — только выполнение этих условий могло спасти их от столь суровой судьбы, если же с их уст срывались слова, в которых можно было усмотреть малейший намек на «злонамеренность», как тогда говорили, или на сочувствие королю, беззаветно преданному интересам их сословия, то их лишали даже этого мучительного выбора. Особый, священный характер их сана, дающий обыкновенно духовным лицам такую власть над остальными людьми, казался теперь еще более возвышенным благодаря страданиям, которые терпели во имя своих убеждений эти доведенные до нищеты роялисты, а потому всеобщая ненависть к их гонителям становилась еще сильнее.

Но самое глубокое и повсеместное возмущение вызывали жестокая тирания и необузданный произвол комитетов графств. Пока шла война, дискреционные полномочия этих органов еще можно было оправдать ссылками на чрезвычайные обстоятельства, но теперь, когда стало ясно, что распускать комитеты или хотя бы ограничивать их власть никто не собирается, нация пришла в совершенное отчаяние. Комитеты могли налагать секвестр, подвергать штрафам, заключать в тюрьму, присуждать к телесным наказаниям, и от их беззаконных действий не существовало никаких средств судебной защиты. Члены комитетов вмешивались в отношения частной собственности, под предлогом преследования «малигнантов»(389) мстили своим личным врагам, людям же строптивым, а порой и вполне смирным они продавали свое покровительство за деньги. Так вместо одной Звездной палаты, уничтоженной актом парламента, появилось множество новых, опиравшихся в своих действиях на более благовидные предлоги и наделенных еще более неограниченной властью^369.

Если что-либо могло усилить возмущение тем рабством, в котором оказалась нация из-за слишком пылкого стремления к свободе, то это была мысль о высокопарных разглагольствованиях, которыми так долго дурачили народ. Святоши и лицемеры, называвшие свои притеснения «ограблением египтян»(390), а безжалостную суровость — «правлением избранных», все свои беззакония сопровождали долгими и пламенными молитвами и, скрывая краску стыда за ужимками ложного благочестия, именем Бога совершали все свои акты жестокости по отношению к людям. Откровенное насилие еще можно было простить, но столь наглое издевательство над разумом, столь циничное злоупотребление религией вызывали у всех понимающих людей особое негодование.

Сознавая упадок своего влияния и видя, как надвигается на него грозная военная сила, парламент впал в отчаяние. Он понял, что все имевшиеся у него средства в нынешних крайних обстоятельствах совершенно недостаточны. Лондон по-прежнему сохранял искреннюю преданность пресвитерианству, и его милиция, весьма многочисленная и снискавшая себе высокую репутацию в ходе войны, недавним ордонансом была передана в руки тех, на кого парламент мог положиться вполне. Теперь ее вновь мобилизовали и отправили охранять укрепления, сооруженные в свое время вокруг Лондона для защиты от армии короля. Кроме того, было приказано срочно набрать отряд кавалерии. Свои услуги парламенту предложили многие офицеры, уволенные еще при создании армии нового образца. На севере Англии стоял пятитысячный корпус генерала Пойнтза, сторонника пресвитерианской партии, но он был слишком далеко, чтобы его можно было использовать в обстоятельствах, требовавших незамедлительных действий. Войска, назначенные для отправки в Ирландию, располагались на западе, но хотя их считали верными парламенту, они также были слишком удалены от столицы. Многими гарнизонами во внутренних графствах командовали офицеры-пресвитериане, но их части, разбросанные на обширной территории, в настоящий момент не могли принести никакой пользы. Верными союзниками были шотландцы, ревностные сторонники ковенанта и пресвитерианской церкви, но для того чтобы собрать силы и выступить на помощь парламенту, им требовалось слишком много времени.

В этих условиях парламент счел более благоразумным подчиниться, попытавшись успокоить гнев разъяренной армии уступками. Декларация, в которой армейские петиционеры объявлялись врагами государства, была отменена (8 июня), а ее текст изъят из протоколов палаты^370. Это был первый знак покорности со стороны парламента, и армия, рассчитывая теперь добиться всех своих целей одними лишь угрозами, остановилась в Сент-Олбансе и вступила со своими господами в переговоры.

Так начались посягательства военной власти на права власти гражданской. Узурпируя полномочия парламента, армия в точности следовала тому примеру, который подал ей сам же парламент недавними своими покушениями на королевскую прерогативу,

С каждым днем армия шла в своих требованиях все дальше. Стоило парламенту удовлетворить одно, как у армии, твердо решившей не идти ни на какие компромиссы, тотчас же оказывалось наготове другое, еще более дерзкое и непомерное. Вначале армия требовала лишь права подачи петиций по вопросам, которые касались ее самой, затем ей понадобилось восстановить свое доброе имя, после чего ей нужно было наказать своих врагов^371, а в конце концов она заявила о своем праве определить всю систему государственного устройства и навести в стране порядок^372.

На словах армия сохраняла всевозможную почтительность и уважение к парламенту, на деле же оскорбляла его, грубо диктуя палатам свою волю. И теперь она обвиняла якобы не само это собрание, но лишь злонамеренных советчиков, коварно его обманывавших.

Армия дошла до того, что, назвав поименно одиннадцать членов (16 июня), в общих выражениях обвинила их в государственной измене как врагов армии и людей, подававших дурные советы парламенту. Это были Голлис, сэр Филипп Степлтон, сэр Уильям Льюис, сэр Джон Клотуорти, сэр Уильям Уоллер, сэр Джон Мейнард, Массей, Глинн, Лонг, Харли и Николас^373. Именно эти липа являлись вождями пресвитерианской партии.

Армия потребовала, чтобы их немедленно исключили из парламента и бросили в тюрьму^374. Общины возразили, что не могут заходить так далеко на основании неопределенных обвинений^375. Армия заметила, что прямыми прецедентами для этого являются процессы Страффорда и Лода^376. Наконец сами одиннадцать членов, не желая подавать повод к раздорам, попросили разрешения оставить палату, и армия, как можно было подумать, на время удовлетворилась этим знаком покорности^377.

Утверждая, будто парламент намеревался развязать против нее войну и снова ввергнуть нацию в смуту и кровопролитие, армия потребовала прекратить все новые наборы. Парламент исполнил это требование^378.

Никаких признаков сопротивления не обнаруживалось, и потому армия по просьбе парламента отошла для виду чуть дальше от Лондона, устроив свою главную квартиру в Ридинге. При всех своих передвижениях она брала с собой короля.

Государь находился теперь в лучших, чем в Холденби, условиях, и в несколько большей степени пользовался свободой, равно как и уважением со стороны обеих партий.

К королю допускали всех его друзей, не препятствовали его переписке с королевой; Карлу вернули его капелланов, которым позволили совершать литургию, а однажды разрешили встретиться с детьми, и те провели несколько дней в Кавершеме, где он тогда находился^379. Герцога Глостерского, своего младшего сына, и принцессу Елизавету он не видел с тех пор, как в самом начале гражданской смуты оставил Лондон^380, а герцога Йоркского — после того, как отправился в шотландский лагерь под Ньюарком. Ни один обыкновенный человек, не знакомый с удовольствиями двора и суматохой военного лагеря, не любил свое семейство так страстно, как этот превосходный государь, и потому подобная снисходительность со стороны армии доставила Карлу громадную радость. Кромвель, присутствовавший при встрече членов королевской фамилии, признавался, что никогда еще не был свидетелем столь трогательной сцены, с величайшей похвалой отзываясь о той доброте, которая обнаруживалась во всем поведении и характере Карла,

Этот ловкий мастер политической интриги, как и вожди всех партий, искал тогда расположения монарха, и казалось, что фортуна вновь улыбается Карлу, несмотря на все его несчастья. Парламент, опасаясь, как бы король не вошел в особое соглашение с армией, заговорил с ним более почтительным, чем прежде, тоном, предложив ему поселиться в Ричмонде и помочь делу умиротворения нации. Высшие офицеры относились к Карлу с уважением и без конца твердили о необходимости вернуть королю все его законные права и прерогативы. В публичных своих декларациях армия требовала точно установить объем его власти и размер доходов^381. По всей Англии роялисты питали надежды на реставрацию монархии, а их расположение к армии сильнейшим образом обескураживало парламент, побуждая его к покорности.

Сам король начал чувствовать свое значение. Чем глубже страна погружалась в анархию, тем тверже верил он в то, что рано или поздно все партии прибегнут к его законной власти как единственному спасению от гражданской междоусобицы. Вам без меня не обойтись, — не однажды повторял король, — без моей помощи вы не сможете умиротворить нацию. Народ без правительства и без свободы, парламент без авторитета, армия без законного господина, повсеместные страхи, притеснения, беспорядки и раздоры — зрелище подобной смуты, которая не может длиться вечно, заставит всех англичан, надеялся король, вспомнить о древнем образе правления, при котором они сами и их предки так долго наслаждались покоем и благополучием.

Хотя Карл охотно выслушивал любые предложения, надеясь стать арбитром в споре враждующих партий, он больше рассчитывал на соглашение с армией. Король уже испытал на себе крайнюю суровость парламента: последний вознамерился совершенно уничтожить его власть и подверг заключению его особу. Армия же в обоих этих вопросах выказала больше мягкости^38^2. Теперь Карл мог свободно общаться со своими друзьями, а в тех предложениях относительно умиротворения нации, которые делали члены Совета офицеров, они не настаивали ни на упразднении епископата, ни на наказании роялистов — пунктах, для короля в высшей степени ненавистных; к тому же офицеры требовали роспуска нынешнего парламента, чего страстно желал сам король.

Союз короля с генералами представлялся более естественным, чем его соглашение с собранием узурпаторов, дерзко присвоивших верховную власть в государстве и прямо заявивших о своей решимости никому ее не отдавать. Вознаградив нескольких лиц титулами и высокими должностями, Карл надеялся привлечь на свою сторону всю военную власть и таким образом быстро возвратить себе гражданские полномочия. Айртону он обещал пост наместника в Ирландии, Кромвелю — орден Подвязки, титул графа Эссекса и звание главнокомандующего. На сей счет велись тайные переговоры Кромвель проявлял интерес к подобным предложениям; он рад был оставить для себя открытым путь к соглашению с королем на тот случай, если развитие событий сделает его необходимым. А король, которому даже в голову не приходило, чтобы у какого-нибудь человека, рожденного на свет простым дворянином, могло возникнуть дерзкое желание завладеть скипетром, принадлежавшим стольким монархам, по-прежнему надеялся, что Кромвель в конце концов сделает то, к чему его, казалось, побуждали все мыслимые мотивы долга, выгоды и безопасности.

Обольщая короля подобными надеждами, Кромвель продолжал осуществлять свой замысел — привести парламент к покорности, лишив его всех средств к сопротивлению. Чтобы удовлетворить армию, палаты назначили Ферфакса главнокомандующим всеми вооруженными силами в Англии и Ирландии, вручив таким образом всю военную власть человеку, который хотя и был готов верно им служить, уже не мог распоряжаться самим собой.

Парламент, далее, постановил, что те части, которые — исполняя его же предписания — оставили мятежную армию и записались в ирландский корпус, должны быть немедленно распущены, иначе говоря, наказаны за свою верность. Расквартированный на севере отряд Пойнтза уже успел взбунтоваться против своего генерала и войти в сговор с теми войсками, которые столь успешно использовались для того, чтобы возвысить военную власть над властью гражданской^383.

Желая отнять у парламента последнюю опору, армия потребовала сменить командование лондонской милиции, то есть убрать комиссаров-пресвитериан и возвратить начальство над милицией тем, кому принадлежало оно в течение всей войны. Парламент исполнил и это дерзкое требование и, повинуясь воле армии, принял соответствующее постановление^384.

Своим безграничным терпением парламент рассчитывал выиграть время в нынешних затруднительных обстоятельствах, надеясь, что впоследствии ему еще представится благоприятная возможность восстановить свою власть и авторитет, но крайнее нетерпение лондонцев погубило все плоды его осторожных мер. Толпа подмастерьев и буйной черни явилась в Вестминстер с петицией против смены командования милицией (20 июня); окружив палату общин, она своим шумом, криками и прямым насилием заставила ее отменить совсем недавно принятое решение. Добившись своего, толпа тотчас же рассеялась, и парламент вновь получил свободу действий^385.

Как только известия об этих беспорядках достигли Ридинга, войска пришли в движение. Армия заявила, что, поскольку обе палаты подвергаются ныне насилию, она намерена выступить против мятежных горожан, дабы защитить попранные права парламента и вернуть этому собранию законную свободу дебатов и совещаний. На пути к Лондону армия устроила общий смотр в Ханслоу-хите, где эта грозная сила численностью в двадцать тысяч бойцов приняла твердое решение исполнить любые приказы своих генералов, невзирая на все законы и права. Здесь же произошло одно чрезвычайно выгодное для армии событие, побудившее ее ускорить марш на столицу. Спикеры обеих палат Манчестер и Лентал, вместе с восемью пэрами и примерно восемьюдесятью коммонерами, тайно оставив Лондон, прибыли в Ханслоу-хит с жезлами и прочими символами своего достоинства; жалуясь на учиненное над ними насилие, они обратились к армии за покровительством и защитой. Их встретили громкими приветствиями, им оказали почести как парламенту Англии, и армия, получив теперь столь благовидный предлог для своих действий (а это во всех общественных делах чрезвычайно важное обстоятельство), выступила в поход, чтобы покарать мятежный город и восстановить попранные права парламента^386.

Ни Лентал, ни Манчестер индепендентами не считались, и подобный шаг с их стороны был весьма неожиданным. Но они, вероятно, предвидели, что армия в конце концов возьмет верх, и желали заранее снискать расположение той власти, которая уже становилась в государстве преобладающей.

Парламент, которого ход событий вынудил отказаться от выжидательной тактики, поставив перед жестоким выбором — либо немедленно капитулировать, либо бороться за свою власть и свободу, — решил оказать сопротивление насильственным действиям армии и начал энергично готовиться к обороне. Палаты тотчас же избрали новых спикеров — лорда Хандсона и Генри Пэлхэма, подтвердили свои прежние распоряжения о наборе войск, назначили их командующим Массея и приказали частям милиции занять укрепленную линию вокруг города — в общем, весь Лондон, оглашенный шумом военных приготовлений, пребывал в чрезвычайном возбуждении^38^7.

Когда поступали сообщения о том, что армия остановилась или отошла, по улицам неслись радостные возгласы горожан Один за всех и все за одного! Когда же пришло известие, что она вновь наступает, крики Переговоры и капитуляция! зазвучали столь же громко и неистово^388: робких обывателей охватил страх перед всеобщим грабежом или даже поголовной резней.

АРМИЯ ПОДЧИНЯЕТ СЕБЕ ПАРЛАМЕНТ

Когда армия подошла к Лондону, Рейнсборо, переправившись по приказу главнокомандующего через Темзу, появился перед укреплениями Саутуорка и был радостно встречен солдатами, которым велено было их защищать: они не пожелали отделять свои интересы от интересов армии. Теперь парламенту не оставалось ничего другого, как покориться. Армия прошла торжественным маршем через Сити; при этом, однако, солдаты сохраняли строжайший порядок, держались благопристойно и имели чрезвычайно смиренный вид. Они препроводили в Вестминстер обоих спикеров, и те заняли свои места, как будто ничего особенного не случилось. Одиннадцать обвиненных членов, объявленных зачинщиками беспорядков, были исключены из парламента и в большинстве своем уехали на континент; семи пэрам предъявили обвинение в государственной измене; лорд-мэр, один шериф и три олдермена(391) были отправлены в Тауэр; несколько горожан и офицеров милиции заключены в тюрьму; все постановления, принятые парламентом со дня мятежа и до возвращения спикеров, аннулированы; укрепления вокруг Лондона снесены; в Уайтхолле расквартировали солдат, и парламент, обращенный теперь по всей форме в самое настоящее рабство, назначил день торжественного молебна по случаю восстановления своей свободы^389.

Партия индепендентов в палате общин праздновала победу. Вся власть в стране, полагали индепенденты, находится теперь в их руках, и уже в скором будущем они смогут создать государственное устройство по образцу воображаемой республики, которая давно была целью их стремлений. Они тайно содействовали военной власти во всех ее посягательствах на права власти гражданской, рассчитывая страхом меча навязать упорствующей нации более совершенную систему свободы. Все партии — король, церковь, парламент, пресвитериане — впадали с начала смуты в те или иные заблуждения, но следует признать, что именно иллюзии индепендентов и республиканцев наиболее поразительным образом противоречили здравому смыслу и непреложным законам политики. Однако вожди этой партии Вен, Финнз, Сент-Джон, Мартин(392) славились глубоким умом и тонкой изобретательностью больше, чем кто-либо другой в Англии, и своими благовидными заявлениями и лицемерными речами им удалось провести всю нацию. Таких людей сумел обмануть Кромвель, и это можно было бы счесть доказательством его выдающихся талантов, если не принимать в расчет, помимо громадного различия между истинной мудростью и темными коварными кознями, еще и то обстоятельство, что безудержная жажда власти и могущества даже самых предусмотрительных людей ослепляет обыкновенно настолько, что они уже не замечают опасных последствий тех мер, которые, как им кажется, хоть в какой-то степени способствуют их личному возвышению.

Подчинив своей власти парламент и Лондон, вожди армии решились перевести короля в Гемптон-Корт, и он прожил некоторое время в этом дворце, по видимости свободно и с подобающим его сану достоинством. Столь изумительным было природное самообладание Карла, что при всех поворотах судьбы, которые приходилось ему испытывать, в его поведении и выражении лица невозможно было заметить никаких перемен, и даже находясь в плену, в руках своих смертельных врагов, он держал себя со всеми окружающими с величием монарха, с привычной для него спокойной важностью, ничуть не большей и не меньшей, чем прежде. Его обхождение, вообще говоря, не слишком открытое и располагающее, теперь, благодаря особого рода невозмутимой кротости, стало казаться довольно любезным.

Парламент возобновил свои обращения к королю, направив ему те же условия, которые были представлены Карлу еще в Ньюкасле, Карл отказался их принять, выразив при этом желание, чтобы парламент рассмотрел предложения армян и именно их сделал основой национального примирения^390. Он по-прежнему надеялся, что его переговоры с генералами увенчаются успехом, хотя в этом отношении дела с каждым днем принимали все более скверный оборот. Большинство историков полагает, что Кромвель никогда не был искренним в своих обещаниях и что, силой завладев особой короля, а лицемерными заявлениями добившись сочувствия роялистов, он использовал эти преимущества для того, чтобы подчинить себе парламент, а впоследствии помышлял лишь об установлении собственной неограниченной власти, совершенно несовместимой, как он думал, с реставрацией и даже с самой жизнью короля. Данному мнению, сильнейшим аргументом в пользу которого служат бешеное честолюбие и невероятное двуличие Кромвеля, охотно верят, хотя ограниченности человеческого ума и его неспособности проникать в смутное будущее больше соответствует предположение о том, что этим дерзким узурпатором всецело руководили события, а сам он еще не мог тогда сколько-нибудь определенно предвидеть, что впоследствии ему суждено достигнуть беспримерного могущества. Многие авторы той эпохи утверждают^391, что Кромвель действительно намеревался пойти на соглашение с королем — меру, которая представлялась чрезвычайно выгодной с точки зрения его безопасности и дальнейший карьеры, — однако непреодолимым препятствием на его пути стало бешеное исступление армии, не желавшей и слышать ни о чем подобном. Уже много лет этим фанатикам искусно внушали ненависть и отвращение к Карлу, и хотя личный интерес всегда оказывался сильнее их принципов, с легкостью их искажая или обходя, требовалось все же какое-то благовидное оправдание, и предлагать солдатам то, что столь явно противоречило всем прежним декларациям и доктринам, было бы небезопасно. Известно, по крайней мере, что именно на это обстоятельство ссылался сам Кромвель, объясняя, почему он теперь реже принимает друзей короля и выказывает публично меньшую, чем прежде, благосклонность к делу монархии. Агитаторы, говорил он, сделали его ненавистным в глазах армии, представив в виде изменника, готового ради собственной выгоды продать дело Бога злейшему врагу религии и благочестия. К тому же, уверял Кромвель, в армии тайно составляются ужасные планы убийства короля, и он якобы сильно страшится, что весь его авторитет и вся власть высших начальников не смогут удержать этих фанатиков от их кровавых замыслов^392.

Каждый день Карлу доносили об угрозах со стороны агитаторов, и он начал подумывать о том, чтобы бежать из Гемптон-Корта и укрыться в каком-нибудь безопасном месте. Приставленная к нему охрана была теперь удвоена, к Карлу уже не впускали всех без разбора, в обращении с ним стало больше недоверии во-подозрительной строгости — все это под предлогом ограждения короля от опасности, в действительности же — с целью смутить его и вывести из душевного равновесия в нынешних обстоятельствах. Вскоре эти хитрости привели к желаемому результату. Карл, по характеру своему склонный следовать чужим советам и именно в то время лишенный возможности получить хороший совет, внезапно принял решение бежать, хотя не имел с кем-либо согласованного, по крайней мере сколько-нибудь ясного и разумного, плана дальнейших своих действий. Сопровождаемый лишь сэром Джоном Беркли, Эшбернемом и Леггом(395), он тайно оставил Гемптон-Корт (11 ноября); бегство его открылось только час спустя, когда люди, вошедшие в покои короля, обнаружили на его столе письма, адресованные парламенту, главнокомандующему и одному офицеру, состоявшему при его особе^393. Всю ночь он ехал лесом, а наутро прибыл в Тичфилд, поместье графа Саутгемптона, где жила тогда вдовствующая графиня; это была благородная женщина, и Карл знал, что может довериться ей без всякой опаски. Еще до прибытия в Тичфилд он направился к побережью, но корабль, которого он, судя по всему, ожидал, так и не появился, и король выразил по этому поводу величайшую досаду, из чего Беркли и Легг, не посвященные в тайные замыслы Карла, заключили, что первоначальным его намерением было бежать на континент.

БЕГСТВО КОРОЛЯ НА ОСТРОВ УАЙТ

Король не мог надеяться, что его пребывание в Тичфилде долго останется тайной; весь вопрос заключался в том, что делать дальше. Неподалеку лежал остров Уайт, комендантом которого был Гэммонд, человек, всецело преданный Кромвелю. По рекомендации последнего он смог жениться на дочери знаменитого Гемпдена, который при жизни был близким другом Кромвеля и чью память он всегда глубоко почитал. Подобные обстоятельства не обещали ничего хорошего, но так как комендант приходился племянником д-ру Гэммонду, любимому капеллану короля, и приобрел отличную репутацию в армии, то в нынешней крайности, когда другого разумного средства уже нельзя было придумать, решено было обратиться за помощью именно к нему. На остров отправили Беркли и Эшбернема. Им было приказано не сообщать Гэммонду о том, где сейчас скрывается король, пока комендант не пообещает не выдавать Его Величество, пусть даже этого потребуют армия или парламент, и вернуть Карлу полную свободу, если сам он окажется не в состоянии его защитить. Ясно, что подобное обещание было бы весьма ненадежной гарантией, однако Эшбернем не стал требовать даже его: опрометчиво (если не вероломно) он привел Гэммонда вТичфилд, и король вынужден был предаться в его руки и отправиться с ним в замок Карисбрук на острове Уайт, где, хотя и был принят с величайшими знаками почтения и верноподданнического долга, оказался в сущности на положении пленника.

Лорд Кларендон^394 категорически утверждает, что король, бежав из Гемптон-Корта, не думал отправляться на остров Уайт, и все подробности рассказа этого историка (которому следовали мы в нашем повествовании) убедительно свидетельствуют в пользу данного мнения. Сохранилось, однако, письмо короля к графу Ланарку, шотландскому государственному секретарю, где Карл прямо говорит, что предпринял этот шаг по своей воле, и даже намекает, что если бы счел нужным, то смог бы добраться до острова Джерси или другого безопасного места^395. Возможно, король все еще верил обещаниям генералов и тешил себя надеждой, что, если он будет избавлен от бешенства агитаторов, прямо угрожавших его жизни, генералы смогут осуществить в его интересах то, что они так часто ему обещали.

Какова бы ни была истина (а установить ее с полной достоверностью в данном случае невозможно), ясно, что Карл никогда не совершал поступка более неразумного, более выгодного для Кромвеля и всех своих врагов. Теперь он находился вдали от своих сторонников, в руках армии, в таком месте, откуда его было бы чрезвычайно трудно вызволить хитростью или силой. И хотя Кромвель, если бы ему заблагорассудилось это сделать, и ранее мог бы отправить его туда в любую минуту, подобная мера, Предпринятая без согласия самого короля, вызвала бы крайнее возмущение, а возможно, повлекла бы за собой некоторые опасные последствия.

Но Карл, к великой радости жестоких своих гонителей, сам шагнул в западню, и этот поступок, в конечном счете столь пагубный для самого короля, оказался невероятной удачей для его врагов.

Кромвель, полностью подчинив себе парламент и избавившись от беспокойства в связи с охраной особы короля, всерьез занялся подавлением тех беспорядков в армии, которые он сам так искусно возбуждал и с таким успехом использовал против короля и парламента. Прежде, желая подтолкнуть войска к бунту против стоявшей над ними власти, он потворствовал дерзкому духу младших офицеров и солдат, и теперь лагерь армии являл собой зрелище скорее гражданской свободы, нежели воинской дисциплины. Войска образовали некое подобие республики, а проекты воображаемых республик, как будущего государственного устройства Англии, служили для этих вооруженных законодателей предметом ежедневных разговоров. Королевскую власть решено было уничтожить, дворянское звание отменить, все человеческие состояния уравнять, наконец, ввести среди граждан полное равенство не только прав, но и имуществ. Святые, рассуждали эти республиканцы, суть соль земли, но среди избранников Божьих царило совершенное равенство, и если к высокому званию апостолов призывались люди самых низких занятий, то, значит, и последний солдат, коль скоро открылся ему свет Духа, обретает равное право на уважение с высшим из своих начальников. Чтобы избавить солдат от влияния этих анархических теорий, Кромвель распорядился прекратить собрания агитаторов; он делал вид, будто намерен во всем повиноваться парламенту, сам же парламент, приведенный теперь в совершенную покорность, Кромвель предполагал использовать в будущем как орудие собственного господства. Но левеллеры (так называли эту партию в армии) уже успели почувствовать всю сладость обладания властью и не желали так скоро с ней расставаться. Левеллеры тайно продолжали свои сходки; они заявляли, что командование армии нуждается в преобразовании точно так же, как и любая часть церковного и государственного устройства; несколько полков сообща подали мятежные ремонстрации и петиции^396 и сговорились устроить сбор без разрешения начальства, — одним словом, все шло к полному хаосу и анархии. Но Кромвель своей грубой, но умелой рукой быстро исцелил армию от этой болезни. Чтобы сильнее поразить солдат собственной смелостью и как можно шире распространить страх, он избрал момент всеармейского смотра. Арестовав нескольких вожаков прямо перед строем их товарищей, он тут же организовал военный суд, одного бунтовщика велел расстрелять немедленно, а остальным внушил такой ужас, что они мгновенно сорвали с себя эмблемы мятежа и возвратились к обычной для них дисциплине и повиновению^397.

Кромвель высоко ценил советы Айртона, человека, который, соединив в себе солдата и законника, праведника и политика, исповедовал принципы, на первый взгляд поощрявшие в обществе полную вседозволенность, на самом же деле ведущие к жесточайшей тирании. Неистовый по характеру, хотя, вероятно, совершенно искренний в своих намерениях, он задумал установить свободу с помощью деспотизма и, преследуя свои химерические религиозные цели, полагал себя избавленным от обязанности соблюдать обычные нормы морали, подчиняться которым приходится людям низшего порядка. По его внушению Кромвель тайно созвал в Виндзоре совет высших офицеров, чтобы обсудить будущее государственное устройство Англии и решить судьбу короля^398. На этом собрании, открывшемся истовыми молитвами, которые полились из уст самого Кромвеля и прочих вдохновенных особ (ибо офицеры в этой армии обретали вдохновение свыше вместе с патентом на свой чин), и был впервые оглашен дерзкий и неслыханный план — привлечь короля к суду и, вынеся ему приговор, покарать его за «тиранию и дурное управление». Участники собрания отлично понимали, что, пока Карл жив, пусть даже он томится в самом строгом заключении, не будет конца заговорам и восстаниям в пользу этого государя, к которому его собственная партия испытывала глубочайшее благоговение и любовь, а нация в целом начинала относиться с искренним сочувствием и симпатией. Умертвить его тайно значило бы навлечь на себя обвинение в жестокости и несправедливости, усугубленное низостью подобного преступления; было ясно, что лиц, причастных к столь гнусному злодейству, единодушный приговор человечества заклеймил бы позорным именем изменников и убийц. А значит, нужно было прибегнуть к какому-то неожиданному образу действий, способному ошеломить всех своей новизной, сохранить видимость законности и прикрыть жестокость дерзостью. Потворствуя безумным идеям фанатиков о полном равенстве между людьми, подобный акт смог бы обеспечить безусловное повиновение солдат и связать их общим обязательством борьбы против королевской фамилии, которой это деяние, совершенное открыто и от имени всей армии, нанесло бы страшный удар и жесточайшее оскорбление^399.

Теперь, когда офицеры тайно решились на эту меру, нужно было постепенно склонить к ее одобрению парламент, иначе говоря, вести его от одного насилия к другому, пока этот последний акт ужасающего беззакония не показался бы в известном смысле совершенно неизбежным. Желая рассеять подозрения и страхи, которые всякий раз использовались как предлог для посягательств на конституцию, король в своем послании из Карисбрука изъявил готовность пожизненно отказаться от начальства над милицией и от права назначения на высшие государственные должности, при условии, что после его смерти эти прерогативы вновь перейдут к короне^400. Но парламент вел себя теперь исключительно как победитель и враг и во всех своих сношениях с королем уже не принимал в расчет требования разума и справедливости. Подстрекаемый армией и индепендентами, он оставил без внимания послание короля и подготовил собственные предложения в виде четырех пунктов, которые и направил ему как предварительные условия: от Карла требовали формального согласия на все четыре статьи, и только после этого парламент готов был снизойти до переговоров. Во-первых, король должен был уступить парламенту на двадцать лет всю военную власть, а также право взимать любые налоги, которые понадобятся для ее осуществления; мало того, парламент оставлял за собой право по истечении двадцати лет вновь присвоить себе указанные полномочия, как только этого, по его мнению, потребует безопасность государства. Во-вторых, королю следовало отменить все свои прокламации и декларации против парламента и официально признать, что это собрание, взявшись за оружие, поступило справедливо и действовало в целях необходимой самообороны. В-третьих, он должен был объявить недействительными все грамоты на пэрство и аннулировать все соответствующие акты, которые были скреплены большой государственной печатью с тех пор, как канцлер Литтлтон увез ее из Лондона, а кроме того, навсегда отказаться от права возводить в звание пэра без согласия парламента. В-четвертых, король должен был предоставить обеим палатам право по собственной воле переносить свои заседания — требование по видимости маловажное, однако индепенденты, придумавшие его, получали таким образом возможность переводить парламент в такие места, где он находился бы в постоянном подчинении у армии^401.

Сделать подобные уступки без всяких гарантий того, что договор с парламентом вообще будет заключен, слепо довериться своим врагам в отношении тех условий, которые им угодно будет предложить ему впоследствии, — такие притязания король счел непомерными и чрезвычайно странными. А потому он потребовал прямых переговоров с парламентом и выразил желание, чтобы предлагаемые каждой из сторон условия были ясно сформулированы прежде, чем какая-либо из них станет домогаться уступок в свою пользу. Получив этот ответ, партия республиканцев в нижней палате изобразила крайнее негодование и принялась совершенно открыто и в самых резких выражениях поносить особу и правительственные меры короля, чье имя во всех прежних дебатах упоминалось, как правило, с известной почтительностью. Айртон, выступая, надо полагать, от имени армии, или «многих тысяч благочестивых людей, рисковавших своими жизнями ради защиты парламента», заявил, что король, отвергнув четыре билля, отказал в покровительстве и безопасности собственному народу; что повиновение нации королю предполагает обязанность короля защищать нацию, и что поскольку король нарушил свой долг, то парламент свободен теперь от любых верноподданнических уз и должен навести порядок в стране, не считаясь более с мнением столь безрассудного государя^402. Кромвель, после весьма пространных разглагольствований о благочестии, доблести и благонамеренности армии, добавил, что она ожидает, что парламент будет руководить государственными делами и защищать королевство собственной властью, опираясь на собственные решения, и не станет больше внушать англичанам надежду, будто столь упрямый человек, сердце коего ожесточил Господь, способен как следует ими управлять и обеспечить их безопасность, что те, кто, не жалея своей крови, защищал до сих пор парламент от множества опасностей, готовы и впредь столь же преданно и отважно ограждать его от всякого противодействия при осуществлении этих решительных мер «Но только не заставляйте этих людей думать, пренебрегая вашей собственной безопасностью и безопасностью всего королевства (с которой тесно связана и их безопасность), что теперь их интересы преданы, а сами они отданы в жертву ярости и злобе непримиримого врага, которому они — ради вас же — дерзнули в свое время бросить вызов. Остерегайтесь (при этих словах Кромвель положил руку на эфес шпаги), остерегайтесь, как бы отчаяние не побудило их искать спасения с помощью иных средств, нежели безусловная верность вам — вам, не умеющим позаботиться даже о собственной своей безопасностии^403. Подобные аргументы возымели действие, хотя даже в этих условиях девяносто один член парламента нашел в себе мужество проголосовать против. Палата постановила (15 января) не делать более никаких обращений к королю, не принимать от него писем и посланий и считать государственной изменой любую попытку вступить с ним в какие-либо сношения без согласия обеих палат. Лорды утвердили этот ордонанс^404.

Постановлением о «необращении» (так его стали называть) король был фактически свергнут с престола, а вся английская конституция формальным образом уничтожена. Столь жестокую меру нижняя палата подкрепила не менее свирепой декларацией. В ней общины обрушили на короля самую чудовищную клевету, какую они, по причине ее совершенной нелепости и неправдоподобия, постыдились включить даже в свою знаменитую ремонстрацию. Карл якобы отравил собственного отца, предал Ла-Рошель, устроил резню протестантов в Ирландии^405. Попытка опорочить его доброе имя, если это вообще было в их силах, стала идеальной прелюдией к насилию над его особой

Как только король отказался утвердить четыре билля, Гэммонд, исполняя приказ командования армии, удалил всех его слуг, запретил вести переписку с друзьями и подверг его строжайшей изоляции. Впоследствии король показывал сэру Филиппу Уорику дряхлого старика, который, по словам Карла, топил ему комнату и был для него самым лучшим собеседником в течение нескольких месяцев, пока длилось это суровое заключение^406. Никакому развлечению, никакому обществу не дозволялось облегчить его тягостные думы, единственное, чего ежеминутно ожидал король, была скорая смерть от яда или от руки наемного убийцы, ибо мысль о казни по приговору суда — событии, не имевшем примера в прежней истории, — не приходила ему в голову. Парламент между тем весьма усердно публиковал сообщения, присылаемые ему Гэммондом король-де весел и бодр, чрезвычайно доволен всеми окружающими и вполне удовлетворен настоящим своим положением^407, палаты как будто не понимали, что зрелище подобной кротости и невозмутимости могло скорее усилить, нежели ослабить сочувствие народа к монарху Великим источником, из коего черпал король утешение посреди всех своих бедствий, стала, несомненно, религия, но в религиозных чувствах Карла не было, кажется, ничего мрачного и жестокого, ничего такого, что внушало бы ему ненависть к врагам или гнетущий страх перед загробной судьбой. Когда все вокруг имело вид враждебный и неприязненный, когда друзья, семейство, родственники, столь страстно им любимые, были удалены от него и бессильны ему помочь, король с полным доверием предавал себя в руки того Существа, которое проникает и поддерживает Вселенную, Существа, чьи кары, принимаемые с благоговейным смирением, он почитал вернейшим залогом безграничной милости Творца.

ВТОРАЯ ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Между тем армия и парламент не могли спокойно пользоваться властью, достигнутой ими посредством стольких насилий и несправедливостей. Они знали, что заговоры и интриги окружают их со всех сторон; к тому же Шотландия, откуда делу короля был нанесен первый роковой удар, теперь, казалось, обещала ему свою помощь и поддержку.

Еще до выдачи особы короля в Ньюкасле, и в гораздо большей степени впоследствии, поводы для взаимного недовольства между двумя королевствами непрестанно умножались. Индепенденты, а именно они начали теперь брать верх в Англии, использовали любую возможность, чтобы оскорбить шотландцев, к которым пресвитериане относились с величайшей симпатией и почтением. Когда шотландские комиссары, руководившие ранее военными действиями вместе с комитетом обеих английских палат, приготовились отбыть на родину, в парламент было внесено предложение выразить им официальную благодарность за их любезность и полезные услуги. Индепенденты потребовали убрать слова полезные услуги, и тают образом вся эта «братская дружба» и «сердечный союз» английского парламента с шотландцами закончились признанием последних благовоспитанными джентльменами.

Поход армии на Лондон, подчинение ею парламента, захват особы короля в Холденби, его заключение в замке Карисбрук — все эти события шотландцы воспринимали как чрезвычайно болезненные удары, грозившие полным ниспровержением пресвитерианства, коему эта нация была так беззаветно предана. Ковенант в палате общин кощунственно называли «прошлогодним альманахом»408, и подобное нечестие, несмотря на все их протесты, так и не подверглось осуждению. Прежде шотландцы надеялись, что именно они будут определять истинную веру, водворяя ее мечом и уголовными законами, а вместо этого видели теперь, как армия сектантов, ставших полными господами Англии, дерзко требует неограниченной свободы совести, столь ненавистной и омерзительной для пресвитериан. Все акты насилия, коим подвергался Карл, они гневно осуждали как противоречащие ковенанту, обязывавшему их защищать особу монарха, и те самые действия, в которых прежде они сами были повинны, теперь, когда их совершала враждебная партия, шотландцы именовали изменой и мятежом Графы Лаудой, Лодердейл и Ланарк, специально направленные в Лондон, заявили протест против четырех биллей, как предполагавших чрезмерное ограничение гражданской власти короля и не предусматривавших никаких гарантий для пресвитерианской религии Они жаловались на то, что, несмотря на упомянутый протест и вопреки Торжественной лиге и договору между двумя нациями, английский парламент по-прежнему добивается их утверждения А впоследствии, прибыв с английскими комиссарами на остров Уайт, они заключили тайное соглашение с королем, согласно которому Шотландия должна была оказать ему вооруженную помощь^409

ВТОРЖЕНИЕ ИЗ ШОТЛАНДИИ

В то время в Шотландии существовало три партии роялисты, требовавшие восстановления власти короля и не желавшие принимать в расчет религиозные секты и доктрины, их главой считался Монтроз, хотя и находившийся тогда за пределами страны, строгие пресвитериане, которые, ненавидя короля еще сильнее, чем принцип веротерпимости, твердо решили не оказывать ему никакой помощи до тех пор, пока он не присягнет ковенанту, руководил ими Аргайл, наконец, умеренные пресвитериане, которые пытались примирить интересы религии и короны и надеялись, поддержав пресвитерианскую партию в Англии, покончить с сектантской армией и возвратить как парламенту, так и королю их законные права, вождями их были два брата, Гамильтон и Ланарк.

Когда замок Пенденнис был сдан парламентским войскам, граф Гамильтон, получивший тогда свободу, возвратился в Шотландию и, полный благородной решимости больше помнить о старых милостях, чем о недавних обидах, тотчас же с величайшим рвением и не без успеха выступил на стороне короля Он добился парламентского постановления о наборе для защиты королевской власти сорокатысячной армии и об отзыве на родину крупного корпуса под начальством Монро, который командовал тогда шотландскими частями в Ольстере. И хотя публично Гамильтон заявлял, что в основе всех его действий лежит ковенант, он вошел в тайную переписку с сэром Мармадькжом Лангдейлом и сэром Филиппом Масгрейвом, английскими роялистами, собравшими значительные силы в северных графствах

Генеральная ассамблея духовенства, заседавшая в это же время и руководимая Аргайлом, чрезвычайно опасалась последствий упомянутых Мер, предвидя, что если противная партия добьется успеха, то она восстановит монархию, нисколько не заботясь об утверждении в Англии пресвитерианского церковного строя. Вступать в союз с Карлом до того, как он подпишет ковенант, значило в ее глазах воздавать должное королю, не исполнив долг перед Христом^410, и потому ассамблея грозила отлучением от церкви всякому, кто осмелится повиноваться парламенту. В стране таким образом появилось два независимых верховных суда: один стращал шотландцев гибелью души и вечными муками, другой — тюрьмой, изгнанием и военным трибуналом. Сбитый с толку народ не знал, что ему лучше выбрать, и военные приготовления партии Гамильтона, несмотря на поддержку всей гражданской власти, шли чрезвычайно медленно. Сам Гамильтон, опасаясь возбудить гнев церковной партии, пока еще отказывался принимать в свою армию роялистов, однако втайне обещал им полное доверие и высокие посты, как только его войска вступят на английскую территорию,

В то самое время когда шотландцы готовились к походу в Англию, все это королевство потрясали мятежи, заговоры, беспорядки и раздоры. От революций в образе правления народ редко что-либо выигрывает, ибо новая власть, ревнивая, подозрительная и непрочная, для того, чтобы устоять, обыкновенно нуждается в более крупных расходах и жестоких мерах, чем прежняя, но никогда еще эта истина не ощущалась так живо, как при нынешних английских обстоятельствах. Громкие декламации против беззаконной корабельной подати и произвола Звездной палаты побудили народ взяться за оружие, и вот, одержав над короной полную победу, он оказался под бременем множества прежде неизвестных налогов, а в отправлении правосудия не осталось и тени законности и уважения к свободе, Пресвитериане, а именно они вынесли главные тяготы войны, приходили теперь в ярость от сознания того, что у них силон вырывают добычу, причем в тот самый момент, когда она, казалось, была уже в их руках. Роялисты, обманутые в своих надеждах жестоким обращением, которому подвергала теперь короля армия, горели желанием возвратить Карлу свободу и отвоевать выгоды и преимущества, столь злосчастным образом ими утраченные. Люди всех состояний негодовали, видя, что военная власть торжествует над гражданской, а король и парламент находятся в совершенном подчинении у наемной армии. Правда, многие знатные и уважаемые особы с начала войны поддерживали парламент, однако новая партия лишила их веса и влияния в государстве, отдав все должности в руки людей самого низкого происхождения. Презренная чернь вознеслась над лицами достойными, ханжи и лицемеры творили зло под личиной религии — эти обстоятельства, соединившиеся теперь в правлении поправших закон узурпаторов, не сулили народу в будущем ни свободы, ни милосердия.

Но хотя ненависть к военному деспотизму объединяла, казалось, всю нацию, цели отдельных партий были настолько несходными, что в поднятых ими восстаниях почти не обнаруживалось какой-либо связи и согласованности. Первыми открыто выступили Лэнгхорн, Пойер и Пауэл(397), офицеры-пресвитериане, командовавшие армейскими частями в Уэльсе; им удалось собрать значительные силы в этом краю, беззаветно преданном делу короля. Граф Норич и молодой Гэлс начали восстание в Кенте; лорд Кейпл(398), сэр Чарльз Лукас и сэр Джордж Лиль подняли мятеж в Эссексе. Граф Голланд, в ходе гражданской войны не раз переходивший из одного лагеря в другой, пытался теперь собрать войска в Суррее. Принц Мориц внезапным ударом захватил замок Помфрет в Йоркшире. На севере Англии взялись за оружие Лангдейл и Масгрейв, завладевшие Бервнком и Карлайлом.

Самым же опасным казалось то, что всеобщий дух недовольства охватил английский флот. Экипажи судов, стоявших в устье Темзы, открыто выступили на стороне короля; Рейнсборо, их адмирал, был высажен на берег, а корабли ушли в Голландию, где командование над ними принял принц Уэльский^411.

Английские роялисты громко возмущались медлительностью Гамильтона, объясняя ее коварством шотландцев; те якобы желали сначала дождаться полного уничтожения партии короля, чтобы все плоды победы достались исключительно пресвитерианам. В Лондоне же, если не считать бунта подмастерьев, довольно быстро подавленного, никаких серьезных беспорядков не произошло: страх перед армией обеспечил покорность горожан. Парламент был запуган настолько, что объявил шотландцев врагами, а всех, кто их поддерживает, изменниками. Однако девяносто членов нижней палаты имели мужество не согласиться с этим постановлением.

Между тем Кромвель и военный совет энергично и искусно готовились к обороне. По штатному расписанию-армия имела тогда 26 000 человек, но благодаря дополнительным наборам численность большинства полков существенно увеличилась, превысив списочный состав более чем вдвое^412. Полковник Хортон(399) первым атаковал мятежные части в Уэльсе и нанес им чувствительное поражение. Остатки разбитых повстанцев укрылись в Пемброке, где Кромвель взял их в тесное кольцо осады и вскоре принудил к капитуляции. На севере Ламберт(400) удачно действовал против Лангдейла и Масгрейва. Сэр Майкл Лайвси(401) разгромил при Кингстоне графа Голланда и, развивая успех, взял его в плен в Сент-Неоте, Ферфакс, обратив в бегство кентских роялистов под Мейдстоном, преследовал их разбитые отряды; когда же они, соединившись с роялистами Эссекса, заперлись в Колчестере, он осадил этот город, который защищался до последней возможности. Флот был заново укомплектован личным составом и отправлен под начальством Уорика против мятежных кораблей, находившихся под командованием принца Уэльского.

В то время как все армейские части были заняты борьбой с мятежниками, парламент вновь получил свободу действий и начал выказывать обычную для него энергию и отвагу. Бежавшие из страха перед армией члены вернулись и, внушив смелость своим единомышленникам, возвратили пресвитерианской партии утраченное ею преобладание. Одиннадцать обвиненных членов были призваны обратно, а постановление, их исключившее, аннулировано. Постановление «о необращении» также отменили, а в Ньюпорт на остров Уайт отправили для переговоров с королем специальных комиссаров — пять пэров и десять коммонеров^413. Королю позволили вызвать нескольких своих прежних друзей и старых советников с тем, чтобы пользоваться их рекомендациями во время этих важных конференций^414. Богословы, вооруженные силлогизмами и цитатами, выступали с обеих сторон в качестве консультантов^415. Именно эти особы первыми разожгли огонь вражды, и их присутствие никак не предвещало того, что он может вскоре погаснуть: любые другие орудия оказались бы куда более подходящими для переговоров о мире.

ПЕРЕГОВОРЫ В НЬЮПОРТЕ

Когда король предстал перед этим обществом (18 сентября), в его облике, по сравнению с тем, как выглядел Карл еще за год до этого, когда жил в Гемптон-Корте, обнаружились разительные перемены. Как только у него отняли слуг, Карл совершенно перестал заботиться о своей внешности; он отпустил длинные волосы и бороду, и теперь, лишенные всякого ухода, они казались растрепанными и неопрятными. То ли от возраста, то ли под бременем несчастий, которые, хотя он и переносил их с величайшей твердостью, терзали изнутри его нежную и ранимую душу, Карл почти полностью поседел. Его друзья, а может быть даже и враги, исполнились состраданием при виде этой седой, развенчанной главы, как описывает ее сам король в небольшом стихотворении, чрезвычайно трогательном скорее по искренности чувства, нежели изяществу слога^416 Все его прежние попытки защитить свой трон от вооруженных врагов мужеством оказались тщетными, и теперь Карлу предстояло доводами и убеждениями спасать жалкие его обломки от этих мирных, но в сущности столь же неумолимых комиссаров парламента.

И в этом, несмотря на видимый телесный упадок, дух короля обнаружил свою прежнюю силу и твердость. Никому из советников Карла парламентские уполномоченные не позволяли присутствовать на конференциях, соглашаясь вступать в обсуждения только с ним лично. Целых два месяца, пока длились переговоры, он один, без чьей-либо помощи, должен был выдерживать спор с пятнадцатью самыми умными и даровитыми членами обеих палат и ни разу им не уступил^417. Именно на этом поприще более, чем на каком-либо ином, Карл мог проявить себя в полном блеске Быстрота понимания, тонкий и развитой ум, строгое изящество выражений, изысканное благородство манер — эти достоинства приносили ему победу во всех прениях, исход которых решался спокойными и беспристрастными доводами разума. «Король сильно изменился, — сказал граф Солсбери сэру Филиппу Уорику, — за последнее время он сделал огромные успехи». «Да нет же, — отвечал сэр Филипп, — ом был таким всегда, просто вы это заметили только сейчас»418. А сэр Генри Вен в разговоре с другими комиссарами даже ссылался на незаурядные дарования короля как на аргумент в пользу того, что условия мира следует сделать еще более жесткими и суровыми^419. Однако там, где нужно было действовать, а не только рассуждать, таланты Карла проявлялись с меньшим блеском.

Прежде всего прочего комиссары потребовали, чтобы король отменил все свои прокламации и декларации против парламента и официально признал, что последний, начиная вооруженную борьбу, лишь защищал самого себя. Карл выразил полную готовность сделать первое, но долго не мог согласиться на второе: ложь и унизительность подобного заявления были ему глубоко отвратительны. В свое время, движимый кажущейся необходимостью, король и в самом деле посягнул в некоторых важных пунктах на вольности народа, однако впоследствии он отказался от всяких притязаний на эти узурпированные полномочия, открыто признал свои ошибки, исправил все нарушения конституции и даже воздвиг для ее защиты новые бастионы, а потому в момент начала военных действий его уже нельзя было изображать в виде нападающей стороны. И как бы ни ссылались иные на то, что выказанные королем ранее деспотические наклонности (или, скорее, его монархические принципы) делали наступательную, или превентивную, войну со стороны парламента актом разумным и целесообразным, называть ее по этой причине в строгом смысле слова оборонительной совершенно невозможно. Но парламент, понимая, что, согласно букве закона, действия его являются изменой и мятежом, считал этот пункт абсолютно необходимым как гарантию своей будущей безопасности, и король, видя, что на иных условиях добиться мира нельзя, в конце концов уступил. Он лишь внес следующую оговорку (принятую парламентом): все отдельные уступки, им сделанные, утратят силу, если не будет заключен договор в целом^420.

Карл согласился с тем, чтобы парламент сохранил на двадцать лет командование армией и милицией, а также власть собирать какие ему будет угодно суммы на их содержание. Он даже уступил парламенту право и по истечении указанного срока вновь присвоить себе эти полномочия, как только палаты объявят, что общественная безопасность требует данной меры. Таким образом, эта важная власть — власть военная — была навсегда отнята у Карла и его преемников^421.

Карл не стал возражать и против того, чтобы в продолжение двадцати лет назначение на все высшие государственные должности производилось по воле обеих палат^422. Он полностью передал им управление Ирландией, а также руководство военными действиями на этом острове^423. В обмен на 100 000 фунтов он отказался от права опеки^424. Он признал законную силу парламентской большой печати и объявил недействительной собственную^425. Он отказался от права возводить в звание пэра без согласия парламента. Наконец, он согласился, чтобы все долги, сделанные парламентом для ведения войны против него, были уплачены народом.

Данный договор вносил громадные изменения в английскую конституцию, и король не без основания заметил, что если бы он сделал упомянутые уступки, будучи в силах от них уклониться, то этим актом выказал бы себя большим врагом собственного народа, чем каким-либо иным деянием своей жизни.

Из всех требований парламента Карл отклонил только два. Хотя они отказался почти полностью от прежних прерогатив короны; выдавать на расправу парламенту своих друзей и изменять тому, в чем видел он свой религиозный долг, король не желал. Несомненно, мучительное раскаяние, пережитое Карлом после того, как он покинул в беде Страффорда, укрепило его решимость никогда более не совершать подобного греха. Долгое одиночество и суровые испытания еще сильнее утвердили короля в этих религиозных принципах, всегда оказывавших на него значительное воздействие. Но искреннее желание заключить наконец договор с парламентом побудило Карла пойти в обоих пунктах на все уступки, которые, на его взгляд, можно было хоть как-то совместить с требованиями долга.

Почти все имущества роялистов находились тогда под секвестром, и Карл, бессильный помочь своим сторонникам, согласился, чтобы они уплатили композиции, о величине которых им следует договариваться с парламентом, и лишь просил сделать эти штрафы как можно более умеренными. Король уже не распоряжался государственными должностями, и согласие на то, чтобы известное число его друзей было лишено права на их занятие, едва ли могло показаться огромной жертвой^426. Но когда парламент потребовал от него утвердить билль об опале и пожизненном изгнании семерых лиц — маркиза Ньюкасла, лорда Дигби, лорда Байрона (4(К), сэра Мармадьюка Лангдейла, сэра Ричарда Грэнвила, сэра Фрэнсиса Доддингтона и судьи Дженкинса, — король ответил решительным отказом; впрочем, с их высылкой из страны на ограниченный срок он готов был согласиться.

Тем вопросом, по которому возникли роковые разногласия, была религия, и именно здесь, менее чем во всех прочих пунктах, противоборствующие стороны способны были идти на уступки и проявлять умеренность. Парламент требовал введения пресвитерианства, распродажи капитульских земель, отмены всех обязательных молитв и строгого исполнения законов против католиков. Король изъявил готовность уступить во всем, что он не считал апостольским установлением; он соглашался упразднить сан архиепископов и деканов, а также пребенды и каноны; он предлагал сдавать капитульские земли в аренду по низшим расценкам в течение девяноста девяти лет; он не возражал против сохранения существующего церковного устройства еще на три года^427. Он не настаивал на том, чтобы по прошествии указанного срока епископам были возвращены какие-либо полномочия, кроме права рукоположения, но даже его они должны были осуществлять по совету пресвитеров^428. Если же через три года парламент будет по-прежнему настаивать на своем требовании, то все прочие статьи епископской юрисдикции подлежат отмене, и с общего согласия должна быть введена новая форма церковного управления. Кроме того, Карл готов был отменить англиканский молитвенник, но желал, чтобы его собственным капелланам позволили совершать богослужение по иному чину литургии^429 — требование, кажется, вполне разумное, и, однако, парламент решительно его отверг.

Мы едва ли удивимся, узнав, что в ходе дебатов по этим вопросам два парламентских богослова заявили королю, что если он не согласится на совершенное уничтожение епископата, то будет осужден на вечные муки Однако следующее место из постановления лордов и общин уже нельзя читать без некоторого негодования «Палаты, подвигнутые ненавистью к гнусному идолопоклонству мессы, объявляют, что они не в силах согласиться и не могут допустить, чтобы в каком-либо из английских законов были сделаны, как того просит Его Величество, какие-либо изъятия и послабления с целью освободить королеву и ее семейство от наказаний, предусмотренных за отправление мессы»430 Условия брачного договора, уважение к полу королевы и ее высокому сану и даже простые законы человечности — все это не имело в глазах парламента решительно никакой цены рядом с его собственными фанатическими предрассудками^431.

Несомненно, общий интерес короля и парламента состоял в том, чтобы как можно быстрее завершить переговоры и попытаться соединенными силами оказать сопротивление неистовству армейских узурпаторов. Кажется даже, что в интересах палат было оставить за королем значительную долю власти, опираясь на которую он мог бы защищать их и самого себя от столь грозного врага. Однако условия, выдвинутые парламентом, были столь суровыми, что король, которому не приходилось ожидать ничего худшего даже от самых заклятых своих врагов, не слишком торопился заключать соглашение А религиозный фанатизм обеих сторон достиг тогда такой степени, что они готовы были скорее пожертвовать величайшими гражданскими интересами общества, чем отказаться от собственных богословских притязаний По указанным причинам, действие которых усиливали коварные уловки индепендентов, переговоры затянулись настолько, что армия, успевшая за это время отразить вторжение шотландцев и подавить все мятежи в Англии, могла без всяких помех приняться за осуществление своих преступных и кровавых замыслов.

РАЗГРОМ ШОТЛАНДЦЕВ И ПОДАВЛЕНИЕ РОЯЛИСТСКИХ ВОССТАНИЙ

Гамильтон, вступивший в пределы Англии с многочисленной, но плохо обученной армией, не осмелился соединиться с войсками Лангдейла: английские роялисты отказывались принимать ковенант, а шотландские пресвитериане, хотя и обязавшиеся защищать короля, не соглашались объединяться с ними на каких-либо иных условиях. Таким образом, обе армии двигались как будто и вместе, но на известном расстоянии одна от другой, и даже приближение парламентских частей под командованием Кромвеля не заставило ковенантеров позаботиться о собственном спасении за счет более тесного взаимодействия с роялистами. Там, где принципы столь нелепы и пагубны для человеческого общества, можно с уверенностью утверждать, что чем искреннее и бескорыстнее им следуют, тем более жалким и смехотворным окажется конечный результат.

Со своим восьмитысячным войском Кромвель не устрашился выступить против многочисленных армий Гамильтона и Лангдейла, насчитывавших двадцать тысяч человек. Близ Престона, в графстве Ланкашир, он внезапно атаковал Лангдейла^432; роялисты дрались весьма храбро, однако, не получив своевременной помощи от своих союзников, были почти полностью уничтожены. Затем Кромвель обрушился на шотландцев, обратил их в бегство и гнал до Ютоксетера, где Гамильтон сдался в плен. Развивая свой успех, Кромвель вступил с крупными силами в Шотландию, соединился с Аргайлом, который к этому времени также взялся за оружие, и, подавив сопротивление Ланарка и других умеренных пресвитериан, передал всю власть в руки крайней партии. Церковные власти, вознесшиеся теперь над гражданскими, обрушили самое жестокое мщение на всех, причастных к «энгейджменту Гамильтона», как его стали называть, и никто из сторонников этой партии не мог рассеять подозрения на свой счет и даже обеспечить личную безопасность иначе, как торжественным публичным покаянием в том, что, исполняя приказ парламента, он поднял оружие в защиту своего законного государя.

Канцлер Лаудой вначале поддержал предприятие Гамильтона, но затем, устрашенный угрозами духовенства, переметнулся в другую партию, и вот теперь он — человек, занимавший высшую гражданскую должность в королевстве! — принес в церкви публичное покаяние за свою покорность парламенту, которую назвал греховным своекорыстием. Раскаяние свое Лаудой сопроводил столь бурными рыданиями и так жалобно просил народ молиться за него, постигнутого ныне величайшим бедствием и скорбью, что одураченная паства, дружно запричитав, тут же залилась слезами^433.

Всех, кто подозревался в малейших симпатиях к партии короля, пусть даже их поведение всегда было совершенно безобидным, принуждали вносить под видом займа огромные суммы, часто к полному разорению целых семейств. Господствующая партия изобрела это средство, чтобы, как она выражалась, покарать тайных малигнантов^434. Более жестокого и тиранического правления, чем то, которое осуществляли в обоих королевствах эти «поборники свободы», наш остров не знал никогда.

Осада Кольчестера завершилась столь же печальным для роялистов образом, как и поход Гамильтона. Гарнизон, терпевший страшные муки голода и принужденный есть самую гнусную пищу, изъявил наконец готовность вступить в переговоры о капитуляции. Ферфакс потребовал сдачи на милость победителя, истолковав при этом свои условия так, что за ним оставалось право немедленно казнить всех пленных. Офицеры-роялисты тщетно пытались убедить солдат сделать решительную вылазку, чтобы прорваться и уйти или, по крайней мере, продать свои жизни подороже. Им пришлось принять условия осаждавших^43^5, после чего Ферфакс (действуя по наущению Айртона, которому Кромвель поручил в свое отсутствие руководить слабовольным главнокомандующим) велел схватить сэра Чарльза Лукаса и сэра Джорджа Лиля и немедленно предать их военному суду. Все пленники громко возмутились этой неслыханной жестокостью, а бесстрашный лорд Кейпл, презрев опасность, бросил упрек в лицо самому Айртону и потребовал, чтобы, коль скоро все они защищали одно славное дело, их всех постигла одна и та же беспристрастная месть. Первым расстреляли Лукаса; он сам бодрым голосом скомандовал «Огонь!», словно вел в бой солдат собственного взвода. Лиль тотчас же бросился к мертвому телу, поцеловал его, а затем весело и бесстрашно шагнул навстречу той же судьбе. Полагая, что солдаты, назначенные для исполнения приговора, стоят слишком далеко, он крикнул им: «Подойдите-ка поближе!» — «Не сомневайтесь, сэр, — ответил кто-то из них, — мы не промахнемся». — «Ах, друзья мои, — улыбнулся Лиль, — как-то раз я был еще ближе, и вы не попали». Так умер этот человек высокой души, которого не меньше любили за его скромность и доброту, чем уважали за мужество и военные таланты.

Вскоре после этого королю случилось увидеть некоего джентльмена, носившего траур по сэру Чарльзу Лукасу, и добросердечный государь, пораженный внезапной мыслью о суровой участи своих друзей, отдал их памяти такую дань, какую никогда не могло исторгнуть ни одно из его собственных беспримерных несчастий: он залился слезами^436.

АРМИЯ ВНОВЬ ЗАХВАТЫВАЕТ КОРОЛЯ

Многочисленные успехи армии сломили всех ее врагов, и теперь только совершенно беззащитные король и парламент противостояли ее насилиям. По предложению Кромвеля офицерский совет составил особую ремонстрацию и подал ее в парламент. В ней офицеры выражали недовольство переговорами с королем, говорили о необходимости наказать Карла за пролитую в ходе войны кровь, требовали роспуска настоящего парламента и более справедливого представительства в будущем и, наконец, утверждали, что они, хотя и являются слугами, имеют полное право довести эти важные пункты до сведения своих господ, которые и сами не более чем слуги и уполномоченные народа. Тогда же совет двинул армию к Виндзору, а полковник Юр, отправленный им в Ньюпорт, захватил короля и доставил его в находящийся неподалеку замок Херст, где Карл был подвергнут строгому заключению.

Так как подобную меру предвидели, то короля умоляли решиться на побег, устроить который, по мнению его друзей, было бы совсем не трудно, но Карл, давший парламенту слово не пытаться возвратить себе свободу, пока продолжаются конференции и в течение трех последующих недель, не желал навлечь на себя упреки в нарушении этого обещания и не поддавался на уговоры. Напрасно твердили ему, что обещание палатам уже не имеет обязывающей силы, ибо сами палаты более не способны защищать его от насилия, угрожавшего ему теперь со стороны других лиц, по отношению к которым у него нет никаких обязательств. Король в этих деликатных вопросах не желал прибегать к софистическим уверткам, сколь угодно благовидным, твердо решив, что, какие бы удары ни нанесла ему судьба, она никогда не заставит его поступить бесчестно^437.

Между тем парламент, несмотря на столь грозную и близкую опасность, не терял мужества. Не имея какого-либо плана борьбы с узурпациями армии, он, однако, решил сопротивляться им до последней возможности и скорее довести до явного для всех насильственного свержения существующей власти, чем уступить свои полномочия в страхе перед незаконными и жестокими мерами, задуманными армией. Парламент отклонил ремонстрацию армии, не удостоив ее ответом; объявил, что захват особы короля был произведен без его согласия, и направил послание главнокомандующему, дабы узнать, по какому праву армия совершила этот дерзкий шаг; наконец, он строго запретил ей приближаться к Лондону.

Голлис, тогдашний вождь пресвитериан, был человеком неукротимой отваги; многие другие лица из этой партии поддерживали его великодушный порыв. Они предложили парламенту объявить генералов и старших офицеров изменниками за их неповиновение и незаконные посягательства.

Но парламент имел дело с людьми, которых нельзя было запугать словами, и никакие угрызения совести или щепетильные сомнения не способны были их остановить. Прикрываясь именем Ферфакса (ибо главнокомандующий по-прежнему позволял им это делать), генералы вошли с армией в Лондон и, поставив караулы в Уайтхолле, Сент-Джеймском дворце, Дархэм-хаузе, Ковент-гардене и Пэлэс-ярде, окружили парламент враждебными ему войсками.

Парламент, не имевший никаких надежд на успех, тем не менее сохранял волю к сопротивлению. Не смущаясь присутствием армии, он попытался завершить свои переговоры с королем, и хотя ранее он объявил неудовлетворительными уступки Карла в вопросе о церковном устройстве и судьбе делинквентов, теперь он поставил на обсуждение окончательную резолюцию о договоре в целом. После бурных трехдневных дебатов палата общин большинством в сто двадцать девять голосов против восьмидесяти трех постановила, что сделанные королем уступки могут служить для обеих палат достаточным основанием для дальнейших переговоров об умиротворении королевства.

ЧИСТКА НИЖНЕЙ ПАЛАТЫ

На следующий день, когда общины должны были собраться вновь, полковник, а в прошлом ломовой извозчик, Прайд(403) расставил вокруг палаты два полка солдат, а затем, пользуясь разъяснениями лорда Грея-Гроби(404), арестовал направлявшихся в зал заседаний коммонеров из пресвитерианской партии в числе сорока одного человека и запер их в подвальном помещении, известном под названием «преисподняя», откуда их впоследствии развезли по разным постоялым дворам. Кроме того, в палату не было допущено еще более ста шестидесяти членов; пропустили только самых надежных и рьяных индепендентов, число которых не превысило пятидесяти или шестидесяти. Это насилие получило название слабительного полковника Прайда(405): столь склонен был теперь народ смеяться над свержением тех членов нижней палаты, которые когда-то грубо узурпировали всю власть в государстве, лишив короля его законных прерогатив,

В последующих действиях парламента {если эта жалкая кучка людей заслуживает столь почтенного имени) уже не осталось ни малейшей видимости свободы, законности и справедливости. Палата немедленно аннулировала свое прежнее решение, объявив уступки короля недостаточными.

Она определила, что никто из членов, отсутствовавших на этом последнем голосовании, не может быть вновь допущен к заседаниям до тех пор, пока не заявит о своем согласии с его результатами. Она возобновила свое прежнее постановление о необрашении. Наконец, она велела заключить в тюрьму сэра Уильяма Уоллера, сэра Джона Клотуорти, генералов Мэсси, Брауна, Копли(406) и других пресвитерианских вождей. Именно эти люди своим влиянием и авторитетом, которые были тогда чрезвычайно велики, поддержали в начале войны парламент, открыв таким образом дорогу к могуществу нынешним его вождям, в ту пору нации почти не известным.

Изгнанные члены обнародовали протест, где подробно описывалось учиненное над ними насилие, а все акты, принятые после этого парламентом, торжественно провозглашались лишенными законной силы, — на что оставшиеся члены ответили собственной декларацией, в которой протест этот был объявлен лживым, возмутительным и мятежным, имеющим своей целью ниспровержение видимой высшей власти в королевстве.

Эти резкие насильственные перевороты повергали всю нацию в изумление и ужас Каждый страшился быть раздавленным в борьбе могущественных противников, споривших о верховной власти в государстве. Многие начали отправлять свои имущества на континент, иностранцы уже не рисковали давать взаймы нации, раздираемой гражданскими междоусобицами и угнетаемой армейскими узурпаторами, н даже внутренняя торговля стала приходить в упадок. В качестве средства против этих растущих бедствий генералы опубликовали от имени армии декларацию, в которой заявили о своей твердой решимости защищать закон и справедливость^438.

Чтобы еще более успокоить умы, офицерский совет принял к рассмотрению так называемое Народное соглашение, или проект республики, долженствовавшей прийти на смену нынешней системе правления, которую армия так грубо и безжалостно разрушила. Многие пункты этой программы, призванные покончить с несообразностями в парламентском представительстве, можно было бы счесть вполне разумными — если бы только нация готова была с ними согласиться и если бы сама армия всерьез намеревалась провести их в жизнь. Другие ее части слишком совершенны для человеческой природы и сильно попахивают тем духом фанатизма, который распространился тогда по всему королевству.

Но вершина несправедливости и фанатического безумия — процесс и казнь государя — еще не была достигнута, а именно к этой цели устремляли все свои усилия ревностные индепенденты. Правда, парламентские вожди партии вначале рассчитывали, что армия сама осуществит этот дерзкий замысел, полагая, что столь дикое и беззаконное деяние более всего подходит этому буйному и беззаконному орудию^439. Но генералы оказались слишком благоразумными, чтобы взять на себя всю ненависть и бесчестье, которые, как они прекрасно понимали, непременно навлечет на них подобный акт, столь возмутительный для всего человечества. Они решили, что парламент должен разделить с ними позор этого поступка, коль скоро он необходим для достижения общих целей их личной безопасности и властолюбия. А потому нижняя палата назначила комитет для подготовки обвинительного акта против короля. По его докладу было принято постановление, объявлявшее, что король, развязав войну против парламента, совершил государственную измену, и учреждавшее ВЫСШУЮ ПАЛАТУ ПРАВОСУДИЯ, чтобы судить Карла за этот прежде никому не ведомый вид государственной измены. Постановление общин было передано в палату пэров.

В продолжение всех гражданских войн палата пэров не пользовалась большим авторитетом, а теперь, после поражения короля, являла собой уже совершенно жалкое зрелище, и лишь немногие ее члены соглашались подвергать себя добровольному унижению, посещая ее заседания. В тот день, однако, их собралось больше, чем обычно, — шестнадцать человек. Без единого голоса против и почти без всяких прений они немедленно отвергли постановление нижней палаты и объявили перерыв в своих заседаниях на десять дней, в надежде, что эта отсрочка сможет как-то сдержать бешеный напор общин.

Но тех трудно было смутить столь мелким препятствием. Установив вначале принцип, сам по себе возвышенный и, на первый взгляд, весьма убедительный, однако напрочь опровергаемый опытом и историей, а именно что народ есть источник всякой законной власти. палата затем провозгласила, что общины Англии, собранные в парламенте, будучи избраны народом и представляя его, обладают верховной властью в государстве, а потому все, что постановлено и объявлено как закон общинами, должно иметь силу закона, хотя бы и не было на то согласия короля или палаты пэров. Ордонанс о предании суду «Карла Стюарта, короля Англии», как они его называли, был вновь внесен в палату и единогласно одобрен (4 января).

Чем ужаснее становились насилия и беззакония этих цареубийц, тем настойчивее притязали они на святость помыслов. «Если бы кто-нибудь по собственному побуждению предложил привлечь короля к суду, — вещал в палате Кромвель, — то подобного человека я бы счел величайшим изменником, но коль скоро нас к этому привели Промысел Божий и необходимость, то я буду молить Господа благословить ваши меры, хотя сам я еще не готов дать вам совет в столь важном деле. Скажу больше, — добавил он, — недавно, ходатайствуя перед вами о восстановлении прав Его Величества, я вдруг почувствовал, как язык мой прилипает к гортани, и счел это непостижимое явление ответом, который Небо, уже осудившее короля, посылает на мои просьбы».

Некая женщина из Гертфордшира, сподобившаяся пророческих видений, потребовала, чтобы ее приняли в Военном совете, где поведала офицерам о посетившем ее откровении, которое-де ясно свидетельствовало о том, что их действия получили божественную санкцию и освящены свыше, Новость сия чрезвычайно утешила офицеров, и они еще тверже укрепились в своих намерениях^44^0.

Полковник Гаррисон, сын мясника и самый бешеный из армейских фанатиков, был отправлен с сильным отрядом в Херсткасл, чтобы оттуда доставить короля в Лондон. В Виндзоре к королю был допущен Гамильтон, содержавшийся там в заключении; пав на колени, взволнованный герцог воскликнул: Мой дорогой господин! — В самом деле, — отвечал Карл, обнимая его, — я дорого Вам стоил. Больше им не позволили говорить: короля спешно увезли прочь. Гамильтон еще долго провожал его глазами, полными слез; это краткое приветствие, предчувствовал герцог, стало его последним прости другу и государю.

Карл и сам нисколько не сомневался, что конец его уже близок, и однако, несмотря на все происходившие вокруг приготовления и полученные им известия, он все еще не мог поверить, что его враги действительно вознамерились увенчать свои беззакония публичным процессом и казнью. Всякую минуту он ожидал тайного предательского убийства, и хотя Гаррисон заверил короля в том, что его опасения совершенно безосновательны, Карл думал, что именно этот ужасный акт, столь обыкновенный в судьбе свергнутых с престола государей, оборвет н его жизнь. Как по видимости, так и по сути король уже был низложен. Все внешние символы верховной власти были у него отняты, слугам Карла строго запретили соблюдать придворный церемониал. Поначалу эти проявления грубости и неучтивости, столь для него непривычные, глубоко возмущали Карла. Нет на свете ничего более жалкого, чем подвергнутый унижению государь! — такую мысль внушили они королю. Но вскоре он научился их переносить, как терпел он прочие свои бедствия.

Наконец все формальности предстоящего процесса были согласованы, и состав Высшей палаты правосудия полностью утвержден. На бумаге в нее входили сто тридцать три человека, поименно назначенных общинами, однако на заседания редко являлось более шестидесяти: так трудно было, несмотря на упорное предубеждение против Карла и приманки личной выгоды, склонить к участию в этом преступном предприятии людей сколько-нибудь видных и уважаемых. Членами палаты стали Кромвель, Айртон, Гаррисон и другие старшие офицеры армии, в большинстве своем — лица низкого происхождения, а также ряд коммонеров и лондонских граждан. Сначала в ее состав были включены и двенадцать верховных судей Англии, но поскольку они заявили, что судить за государственную измену короля, чьей властью и должны вестись любые процессы о государственной измене, противоречит всем принципам английского законодательства, то их имена, как и имена некоторых лордов, были вычеркнуты из списка. Председателем палаты избран был судья Бредшоу, его заместителями — Дорислау, Стил и Эск, обвинителем со стороны английского народа назначили Кука. Заседания суда проходили в Вестминстер-холле.

Достойно замечания, что, когда в ходе переклички членов палаты судейский чиновник назвал имя Ферфакса, также включенного в ее состав, раздался голос одного из зрителей: Он слишком умен, чтобы явиться сюда! Когда же зачитывался обвинительный акт против короля, составленный именем народа Англии, тот же голос воскликнул: Ни даже десятой его части! Акстель, начальник охраны, приказал стрелять по галерее, откуда донеслись эти дерзкие слова, после чего обнаружилось, что там сидела леди Ферфакс и что именно она имела мужество их произнести. Дочь Хораса, лорда Вера-Тилбери, она принадлежала к знатному роду, однако, охваченная безумной горячкой эпохи, долго поддерживала рвение своего супруга в его борьбе против короля, а теперь, как и он сам, была поражена ужасом и отвращением при виде того, к каким неожиданным и страшным последствиям привели все его хваленые победы.

ПРОЦЕСС КОРОЛЯ

Необыкновенная пышность, важность и торжественность этого действа были вполне достойны самой возвышенной идеи, которую только могут нам предоставить летописи рода человеческого: уполномоченные великой нации призывают к ответу своего верховного магистрата, дабы судить его за дурное управление и вероломство. Обвинитель именем палаты общин заявил, что Карлу Стюарту, допущенному к должности короля Англии, была доверена ограниченная власть, однако он, возымев греховный замысел учредить правление неограниченное и тираническое, изменническим и злонамеренным образом развязал войну против настоящего парламента и представленного в нем народа и потому привлекается ныне к ответственности как тиран, изменник, убийца, открытый и непримиримый враг государства Когда чтение обвинительного акта было закончено, председатель обратился к королю и сказал, что суд ждет от него ответа.

Хотя король долго находился в положении пленника, а теперь был представлен суду в качестве преступника, своим мужеством и благородством он сумел поддержать величие монарха С замечательным хладнокровием и достоинством он отверг власть суда и отказался признать его юрисдикцию Карл заявил судьям, что еще недавно он вел переговоры с обеими палатами парламента и уже достиг с ними согласия почти по всем пунктам, а потому ожидал, что в столицу его доставят иным способом и что к этому времени ему будут возвращены законные права, почести, доходы, а также личная свобода; что он не видит здесь ничего похожего на верхнюю палату, столь важную и необходимую часть английского государственного устройства, а кроме того, ему стало известно, что даже нижняя палата, на чью власть ссылается теперь суд, была вынуждена подчиниться грубой силе и лишилась своей свободы, что сам он является их ПРИРОДНЫМ НАСЛЕДСТВЕННЫМ КОРОЛЕМ, и все ветви государственной власти, пусть даже действующие свободно и сообща, не правомочны судить его, получившего свой титул от Верховного Небесного Владыки; что даже если принять эти нелепые принципы, уравнивающие людей всякого звания, то и в этом случае суд может ссылаться на предоставленные ему народом полномочия лишь после того, как будут опрошены и дадут свое согласие все без исключения англичане, вплоть до самого жалкого и темного крестьянина, что он, король, не колеблясь признает возложенную на него обязанность, самую высокую и священную из всех, — его попечению вверены вольности английского народа, — и он не станет изменять им теперь, признавая власть, основанную на ужасном насилии и грубой узурпации; что он поднял оружие и не однажды рисковал жизнью ради защиты народных свобод, конституции и основных законов королевства, и сейчас, в последней и самой торжественной сцене своей жизни, готов скрепить собственной кровью те драгоценные права, которые он так долго, хотя и без успеха, отстаивал, что те, кто дерзко присвоил себе звание его судей, родились на свет его подданными, а также подданными законов, определивших, что король не может быть не прав; что в данную минуту он вовсе не стоит перед необходимостью искать спасения единственно лишь в этом общем принципе, защищающем любого, даже наименее достойного английского монарха, но мог бы оправдать свои прежние действия весьма убедительными доводами; что если бы ему сейчас предоставили слово иным образом и при иных обстоятельствах, то всему миру и даже им, его самозваным судьям, он охотно доказал бы законность своих поступков и справедливость оборонительной войны, которую, против воли и без успеха, он вынужден был начать; однако, желая быть последовательным в своих действиях, он должен теперь воздержаться от любых аргументов в пользу собственной невиновности, иначе, признав власть не более законную, чем власть разбойников и пиратов, он, вместо того чтобы удостоиться похвал как мученик конституции, будет по всей справедливости заклеймен как человек, ей изменивший.

Между тем председатель, желая поддержать достоинство народа и доказать юрисдикцию суда над обвиняемым, упорно твердил, что король не вправе оспаривать авторитет своих судей; что они отклоняют его возражения; что полномочия свои они получили от народа, единственного источника всякой законной власти, и что сами короли управляют лишь в качестве доверенных лиц общества, которое и наделило эту высшую палату правосудия ее судебными правами. Даже если согласиться с этими принципами, которые председатель в его тогдашнем положении, вероятно, не мог не принимать, его поведение в целом покажется весьма грубым и неучтивым, но если видеть в нем подданного, и притом не самого высокого звания, который обращается к своему несчастному государю, то его язык следует признать до крайности вызывающим и дерзким.

Трижды короля приводили в суд, и всякий раз он отвергал его полномочия. На четвертом заседании, после того как были допрошены свидетели, показавшие, что король лично с оружием в руках появлялся перед войсками парламента, судьи огласили приговор, В этот день король весьма настойчиво просил выслушать его на совместном заседании обеих палат — полагали, что он намеревался отречься от престола в пользу сына, — но суд отказал ему в просьбе, посчитав, что это лишь попытка затянуть процесс (27 января).

Все согласны, что поведение короля в этой последней сцене его жизни делает честь его памяти и что в выступлениях перед судьями Карл и как государь, и как человек всегда оставался на высоте. Твердый и неустрашимый, он сохранял в каждом своем ответе величайшую ясность и точность мыслей и выражений; спокойный и невозмутимый, он ни разу не позволил себе разгневаться при виде дерзко над ним вознесшейся новой и незаконной власти. Казалось, его дух, без всякого усилия и аффектации, попросту сохраняет обычное свое расположение, с презрением созерцая жалкие потуги человеческой злобы и несправедливости. Офицеры, подстрекая солдат, заставили их, хотя и не без труда, громко требовать «правосудия и казни». Несчастные! — заметил король одному из своих спутников, — Дайте им немного денег, и они будут кричать то же самое против собственных командиров^44^1. Когда же короля вели по коридору на судебное заседание, некоторым из них позволили дойти до предела животной грубости и плевать ему в лицо. Единственным чувством, которое эти бесчеловечные оскорбления сумели вызвать в душе Карла, стало религиозное смирение.

Народ, хотя и находившийся под жестоким гнетом незаконной деспотической власти, не в силах был сдержать свои чувства, изливая их в пылких молитвах о спасении короля, искренними слезами он открыто признавал своим монархом того самого, ныне настигнутого несчастьем человека, которого прежде, введенный в заблуждение, так грубо отверг в безумной своей ярости. Эти трогательные сцены утешили короля, и он благодарил свой народ за преданность и любовь. Какой-то солдат, поддавшись общему чувству сострадания, просил Господа благословить низвергнутое и угнетенное королевское величие, его офицер, услышав эту молитву, сбил его с ног в присутствии монарха Мне кажется, его проступок не заслуживает такого наказания, — заметил по этому поводу Карл^442.Как только о замысле суда над королем стало известно за границей, разум и человечность всюду возвысили свой голос против столь чудовищного деяния, и все люди, при какой бы форме правления они ни жили, отвергли этот пример как ужаснейший акт открытой узурпации и гнусное надругательство над справедливостью и законом. Исполняя инструкции своего двора, в защиту короля выступил французский посланник, помочь Карлу пытались голландцы, торжественный протест против насилия над ним заявили шотландские комиссары, умоляющие письма парламенту направили королева и принц Уэльский. Но все эти ходатайства никак не повлияли на людей, уже принявших твердое и бесповоротное решение. Четверо друзей Карла — Ричмонд, Гертфорд, Саутгемптон и Линдси, — особы знатные и достойные, обратились к палате общин. Они заявили, что в качестве советников короля подавали свой голос в пользу всех тех мер, которые ныне ставятся в вину их августейшему владыке как преступления, что по закону и согласно здравому смыслу они одни виновны во всех предосудительных действиях государя и подлежат за них наказанию, и что теперь они готовы подвергнуться любой каре, чтобы спасти таким образом ту драгоценную жизнь, которую самим общинам и всякому подданному монарха следует защищать и оберегать, не страшась при этом величайших опасностей^443. Столь великодушная попытка послужила к их чести, но не помогла спасти короля.

Народ пребывал в том безмолвном изумлении, которое естественным образом порождает в человеческий душе всякая сильная страсть, неспособная найти себе выход, а солдаты, подстрекаемые бесконечными проповедями, молитвами и уговорами, пришли в некое неистовство, вообразив, будто вопиющее вероломство по отношению к государю составляет их величайшую заслугу перед Господом^444

Между приговором и казнью королю предоставили три дня. Он провел это время в полном спокойствии, посвятив его главным образом чтению и молитвам. К Карлу были допущены все члены его семьи, остававшиеся тогда в Англии, впрочем, их было только двое — принцесса Елизавета и герцог Глостерский, ибо герцогу Йоркскому удалось бежать(408) Герцог Глостерский едва вышел из младенческого возраста, принцесса Елизавета, несмотря на свои юные годы, отличалась замечательной рассудительностью, и бедствия ее семейства уже успели произвести глубокое впечатление на ее душу. После многих благочестивых советов и нежных утешений король поручил ей передать матери, что за всю свою жизнь он ни разу, даже в мыслях, не нарушил ей верность и что его супружеская любовь будет длиться столько же, сколько его жизнь.

Юному герцогу он также не преминул дать необходимые наставления, дабы заблаговременно внушить ему принципы верности и послушания брату, который вскоре должен был стать его государем. Посадив его себе на колени, король сказал: «Твоему отцу скоро отрубят голову». При этих словах ребенок посмотрел на него пристально и серьезно. «Дитя мое, запомни хорошенько то, что я тебе скажу: они отрубят мне голову и, может быть, сделают королем тебя, но — слушай меня внимательно! — ты не должен быть королем, пока живы твои братья Карл и Яков. Они отрубят голову твоим братьям, как только схватят их, а в конце концов они отрубят голову и тебе, а потому я приказываю, не позволяй им делать тебя королем!» Герцог, вздохнув, отвечал: «Скорее я дам изрубить себя на куски!» Когда король услышал столь решительный ответ от такого юного создания, глаза его наполнились слезами умиления и радости.

В эти три ночи сон короля был по обыкновению спокойным, хотя шум, который производили рабочие, занятые сооружением эшафота и другими приготовлениями к казни, непрестанно звучал в его ушах. Утром рокового дня он встал рано и, призвав к себе Герберта, одного из своих слуг, попросил, ради столь великого и радостного торжества, причесать и одеть его с большей, чем обычно, тщательностью. Епископ Джаксон, наделенный таким же мягким нравом и прочными добродетелями, какие в высокой степени отличали самого короля, причастил его и оказал последние печальные знаки почтения другу и государю.

КАЗНЬ КОРОЛЯ. 30 ЯНВАРЯ

Местом казни была назначена площадь перед Уайтхоллом: это место — прямо напротив королевского дворца — избрали умышленно, дабы с большей разительностью явить торжество народного правосудия над монаршей властью. Взойдя на эшафот, король обнаружил вокруг множество солдат и уже не мог надеяться на то, что его услышит народ, а потому обратил свою речь к тем немногим, кто находился поблизости, и в частности к полковнику Томлинсону, которому в последние дни была поручена его охрана и который, подобно многим другим людям, пережил полный душевный переворот под влиянием кротости и добросердечия короля. Карл заявил о своей невиновности в недавних губительных войнах, заметив, что за оружие он взялся лишь после того, как набрал свои войска парламент, и что единственной его целью в этих военных действиях было сохранить в неприкосновенности верховную власть, унаследованную от предшественников. Он, однако, не стал обвинять во всем парламент, более склоняясь к мысли о вмешательстве злонамеренных лиц, возбудивших в парламенте страхи и опасения относительно его планов Король сказал, что он неповинен перед своим народом, однако признал, что в глазах Творца казнь его вполне справедлива, и добавил, что постигший его ныне несправедливый приговор есть кара за другой несправедливый приговор, утвержденный некогда им самим Он простил всем своим врагам, даже главным виновникам своей смерти, но призвал их и всю нацию возвратиться на стезю мира, оказав должное повиновение их законному государю, его сыну и наследнику Когда король готовился положить голову на плаху, епископ Джаксон воскликнул «Ваше Величество, остался один, последний шаг, трудный и мучительный, но короткий. Помните в одно мгновение он перенесет вас далеко — с земли на небо, — и там, к великой вашей радости, обретете вы ту желанную награду, к которой стремитесь теперь, — венец славы» — «Иду, — отвечал ему король, — иду от тленной короны к нетленному венцу, иду туда, где нет места волнениям и тревогам» Один удар топора отделил голову от тела Должность палача исполнил человек в маске, другой, подобным же образом скрывавший свое лицо, поднял истекающую кровью голову, показал ее народу и громко воскликнул - Вот голова изменника!

Ужас, гнев и печаль, охватившие не одних лишь свидетелей казни, которые были поражены глубочайшей скорбью, но и всю нацию, как только дошли до нее известия об этом роковом событии, не поддаются описанию. Ни один монарх на самой вершине успехов и побед не становился так дорог своему народу, как ныне этот несчастный государь благодаря своим бедствиям, величию своей души, благочестию и терпению. Сила страсти, с которой возвращался народ к любви и к сознанию верноподданнического долга, была соразмерна неистовству прежних заблуждений, восстановивших его некогда против короля, и теперь каждый жестоко себя упрекал либо в прямой измене государю, либо в недостаточно смелой защите его дела. На более слабые натуры эти сложные чувства производили самое поразительное действие. Рассказывают, что женщины до времени выкидывали плод чрева своего, другие бились в конвульсиях или погружались в глубокую меланхолию, уже не оставлявшую их до могилы, но и это еще не все сообщают, что некоторые, словно не желая или будучи не в силах пережить горячо любимого государя, забывали о себе настолько, что внезапно падали на землю и умирали. И даже церковные кафедры, откуда прежде неслись яростные проклятия и поношения в адрес короля, орошались теперь искренними слезами. Всех англичан объединила ненависть к этим ханжам и изменникам, которые так долго маскировали свои злодейства лицемерными речами, а этим последним актом чудовищного беззакония покрыли нацию несмываемым позором.

В самый день смерти короля они явили еще один пример поразительного лицемерия. Благородный Ферфакс не только уклонился от участия в суде, но и употребил все оставшееся у него влияние, чтобы помешать исполнению рокового приговора, и даже уговаривал, хотя и безуспешно, свой собственный полк спасти короля от вероломных убийц. Узнав об этом намерении Ферфакса, Кромвель и Айртон попытались убедить его в том, что Господь отверг короля, и призвали искать у Неба в молитвах наставления в столь важном деле, однако скрыли от него, что приказ о приведении приговора в исполнение ими уже подписан. Молиться вместе с доверчивым генералом было поручено Гаррисону. По предварительному уговору он продолжал свои лицемерные стенания до тех пор, пока не пришло известие, что роковой удар пал. Тогда он поднялся с колен и решительно заявил Ферфаксу, что это событие и есть тот чудесный ответ, который посылает Небо на их благочестивые мольбы^446.

За мгновение до того, как положить голову на плаху, король чрезвычайно серьезным тоном сказал Джэксону одно-единственное слово: ПОМНИТЕ! Это не осталось незамеченным; подозревали, что здесь кроется некая важная тайна, и потому генералы весьма грубо и настойчиво потребовали от прелата сообщить, что же именно имел в виду король. Джаксон рассказал им, что Карл, который не однажды вменял ему в обязанность внушить его сыну мысль о необходимости прощения убийц отца, в последние минуты своей жизни, когда его воля, как он полагал, будет сочтена священной и нерушимой, не преминул повторить свой наказ, и таким образом кроткая душа короля окончила свой земной путь актом милосердия по отношению к злейшим врагам.

ХАРАКТЕР КОРОЛЯ

У этого государя, как, впрочем, и у большинства, если не у всех без исключения людей, был смешанный характер, однако добродетели в нем явно преобладали над пороками, или, лучше сказать, над недостатками, ибо едва ли какая-либо из его слабостей достигала такой степени, чтобы заслужить название порока. Рассматривая Карла в самом благоприятном для него свете, можно утверждать, что его чувство достоинства было свободно от гордыни, доброта — от безволия, мужество — от опрометчивости, воздержанность — от бессмысленного аскетизма, бережливость — от скупости; все эти добродетели пребывали в надлежащих границах и заслуживали безусловной похвалы. Если же подойти к нему с предельной строгостью, то можно будет сказать, что многие из этих превосходных качеств сопровождались скрытыми изъянами, которые, пусть и несущественные на первый взгляд, оказывались способны, при содействии чрезвычайно враждебной к нему судьбы, сводить на нет все их благое влияние: на природное добросердечие короля бросало тень его не слишком любезное обращение, его высокие нравственные принципы имели в себе оттенок суеверия, его здравомыслию не шло на пользу доверие к людям, менее умным, чем он сам, и даже уравновешенный характер не всегда спасал его от поспешных и необдуманных решений. Он заслуживал имени скорее доброго, нежели великого человека, и создан был для того, чтобы править в стране с прочным и ясно определенным государственным устройством, будучи равно не способен ни разумным образом уступить посягательствам народного собрания, ни окончательно сломить его дерзость. Для первого ему недоставало гибкости и ловкости, для второго — надлежащей решительности в действиях. Если бы Карл родился абсолютным монархом, его гуманность и здравомыслие сделали бы его правление счастливым, а память — драгоценной, если бы для королевской прерогативы уже в его время существовали совершенно ясные и твердые пределы, честность Карла заставила бы его считать священными установленные конституцией границы. К несчастью, судьба определила ему жить в эпоху, когда прецеденты многих предшествующих царствований несли в себе явные следы деспотической власти, а дух народа сильнейшим образом тяготел к свободе и если Карлу не хватило политической мудрости, чтобы выйти из столь опасного положения, то его можно извинить, ведь даже после событии, когда бывает так легко исправлять задним числом любые ошибки, мы затрудняемся определить, какой же образ действий мог бы при его обстоятельствах защитить власть короны и сохранить мир в государстве. Оказавшись — без постоянных доходов и без военной силы — под ударами партий, охваченных непримиримой злобой, яростью и фанатизмом, он уже не мог совершить малейшего промаха, не навлекая на себя роковых последствий, — положение, сложность которого превосходит величайшие человеческие способности

Некоторые историки поспешили усомниться в добросовестности этого государя, однако самый тщательный и пристрастный анализ его действий, ныне превосходно известных во всех подробностях, не дает для подобного обвинения никаких разумных оснований. Напротив, если принять в расчет тяжелейшие обстоятельства, в которых он так часто оказывался, и сопоставить с ними искренность его заявлений и деклараций, то нужно будет признать, что прямодушие и честность относятся к числу самых блестящих достоинств Карла. Ни внешние мотивы, ни чьи-либо доводы не могли заставить его в ходе любых переговоров согласиться на такие условия, которые, как он считал, не позволит ему впоследствии исполнить совесть. И хотя Карлу, вероятно, можно поставить в вину отдельные нарушения петиции о праве, объяснять их следует скорее совершенной безвыходностью его положения и слишком возвышенными понятиями о монаршей прерогативе, которые усвоил он из бесспорных прецедентов прошлого, нежели каким-либо изъяном в его нравственных принципах^447.

Этот государь имел благородную наружность, приятный, хотя несколько печальный вид. Черты его были правильными и красивыми, цвет лица — здоровым, тело — сильным, крепким и пропорционально сложенным, человек среднего роста, Карл мог переносить самые утомительные труды. Он был отличным наездником, выделялся в других телесных упражнениях. В общем, он обладал всеми внешними, а также многими внутренними существенными достоинствами, которые образуют совершенного государя.

Страшная смерть Карла породила вопрос о том, вправе ли народ при каких-либо обстоятельствах судить и наказывать своего монарха, и большинство англичан, принимая в расчет главным образом вопиющие беззакония его самозваных судей и великие достоинства добродетельного государя-мученика, склонны были осуждать республиканский принцип как в высшей степени безрассудный и бунтарский; по-прежнему, однако, находились и такие, впрочем, весьма немногие, люди, которые, оставляя в стороне частности данного конкретного дела, способны были рассмотреть вопрос в общем виде и склонялись к тому, чтобы, не отвергая категорически господствующего мнения, несколько смягчить его крайности. Рассуждали они примерно так. Если существуют обстоятельства, при которых сокрытие истины от черни заслуживает похвалы, то следует согласиться, что доктрина сопротивления властям и являет нам подобный пример и что все отвлеченные мыслители должны хранить в отношении данного принципа то же осторожное молчание, которое всегда и при любой форме правления предписывали себе на сей счет законы. Всякое правление учреждается ради того, чтобы держать в узде бешенство и несправедливость народа, а поскольку основывается оно всегда не на силе, а на мнении, то весьма опасно ослаблять подобного рода абстрактными теориями то благоговение, которое должен питать к властям простой народ, заранее давая ему понять, что в будущем могут возникнуть обстоятельства, способные освободить его от уз верноподданнического долга. Если же обнаружится, что положить пределы свободе человеческих умствований невозможно, то нужно признать, что открыто проповедовать народу следует только одну доктрину — доктрину повиновения властям; об исключениях же из нее, которые сами по себе немногочисленны, в публичных рассуждениях и речах следует упоминать как можно реже или даже вовсе о них не говорить. И не стоит страшиться того, что эта благоразумная сдержанность доведет все человечество до состояния постыдного рабства. Когда исключения действительно имеют место, они, даже совершенно неожиданные и никем прежде не обсуждавшиеся, являются по самой своей природе столь очевидными и неоспоримыми, что с легкостью уничтожают всякие сомнения, преодолевая сколь угодно мощные преграды, установленные проповедью доктрины безусловного повиновения. Но оказать государю сопротивление и свергнуть его с престола — далеко не одно и то же, и злоупотребления властью, способные оправдать последнее, должны быть гораздо более чудовищными и возмутительными, чем те, которые делают допустимым первое. История, однако, дает нам даже такие примеры, и хотя в будущем едва ли приходится ожидать чего-либо подобного, всякий беспристрастный исследователь должен признать, что в отношении прошлого это не просто теоретическое предположение, но реальный факт. Но между низложением государя и наказанием его также существует громадное различие, и было бы неудивительно, если бы даже люди самого смелого и широкого ума усомнились в том, способна ли человеческая природа дойти в каком-либо монархе до такой степени испорченности, чтобы оправдать этот чрезвычайный акт правосудия. Та иллюзия (если это вообще иллюзия), которая учит нас относиться к особам государей со священным трепетом, является столь полезной, что если разрушить ее формальным процессом и судебным наказанием монарха, пагубное влияние данного акта на простой народ окажется более значительным, чем все то благотворное действие, которое пример торжествующего правосудия способен произвести на государей, обуздывая их склонность к тирании. Существует и другая опасность: подобные примеры могут довести государей до безрассудного отчаяния, ибо крайняя суровость в отношении лиц, наделенных громадной властью, не оставляет им иного выхода, кроме обращения к самым жестоким и кровавым средствам. Установив этот общий принцип, мы, однако, должны заметить, что ни один читатель, к какой бы партии он ни принадлежал и каких бы взглядов ни держался, никогда не был шокирован, читая в древней истории о том, как римский сенат объявил Нерона, своего абсолютного монарха, врагом государства и без всякого суда приговорил его к самому суровому и позорному наказанию — наказанию, которому по закону не мог быть подвергнут даже самый последний из римских граждан(409). Преступления этого кровожадного тирана столь чудовищны, что перед ними теряют смысл всякие общие правила, и мы просто вынуждены признать, что подобного рода низложенный государь уже не стоит выше своего народа и не вправе ссылаться в свою защиту на те законы, которые призваны регулировать управление при обычных условиях. Но когда от Нерона мы обращаемся к Карлу, нас тотчас же поражает явное несходство или, лучше сказать, полная противоположность их характеров, и мы не в силах прийти в себя от изумления при мысли о том, что столь великую добродетель могла постигнуть в цивилизованной стране столь ужасная судьба. История, эта великая учительница мудрости, дает нам в изобилии примеры всякого рода, и те события, которые можем мы созерцать в ее широком зеркале, способны послужить обоснованием для самых различных правил, относящихся к морали или практическому благоразумию. Из достопамятных революций, происходивших в эту эпоху в Англии, мы можем легко извлечь тот же полезный урок, который усвоил сам Карл в последние годы жизни: государям — даже под предлогом видимой необходимости — опасно брать в свои руки больше власти, чем это дозволяет им закон. Однако следует согласиться, что эти события дают нам еще одно поучение, не менее полезное и очевидное, поучение, которое касается дикого безумия черни, бешеной ярости религиозного фанатизма и опасности наемных армий.

Чтобы завершить данный отдел британской истории, следует рассказать также об уничтожении монархии в Англии, событии, которое произошло вскоре после смерти монарха. Когда пэры после перерыва в своих заседаниях вновь собрались в назначенный день (6 февраля), они приступили к текущим делам и даже направили общинам кое-какие постановления, на которые те не соизволили обратить ни малейшего внимания. А через несколько дней общины постановили, что они не станут более ни обращаться к палате пэров, ни принимать каких-либо обращений от нее и что сама эта палата, как бесполезная и опасная, подлежит упразднению Подобный же акт принят был и в отношении монархии, и, что весьма замечательно, Мартин — рьяный республиканец — в прениях по данному вопросу признал, что если бы общинам угодно было иметь короля, Карл подошел бы для этой роли ничуть не хуже любого другого английского дворянина^448. Нижняя палата приказала вырезать новую государственную печать, на которой было изображено само это собрание и красовалась следующая надпись В ПЕРВЫЙ ГОД СВОБОДЫ, БОЖЬИМ БЛАГОСЛОВЕНИЕМ ВОССТАНОВЛЕННОЙ, 1648. Во всех официальных документах имя короля сменила формула «хранители свобод Англии»449.Кроме того, палата объявила государственным преступником всякого, кто провозгласит или каким-то иным образом признает королем Англии «Карла Стюарта, обыкновенно именуемого принцем Уэльским».

Рассказывают, что принцессу Елизавету общины намеревались отдать в учение галантерейщице, герцога Глостерского решили обучить какому-то другому механическому ремеслу Но принцесса вскоре умерла — как полагают, от горя, потрясенная трагической смертью отца, — а принца выслал из страны Кромвель.

Статуя короля, стоявшая у Биржи, была низвергнута, а на ее пьедестале высечены слова EXIT TYRANUS, REGUM ULTIMUS (Ушел тиран, последний из королей).

Герцога Гамильтона, в качестве английского графа Кембриджа, судил новый верховный трибунал, приговоривший его к смертной казни за государственную измену. Этот приговор — без сомнения, суровый, но способный оградить память герцога от любых обвинений в измене королю — был приведен в исполнение на эшафоте, воздвигнутом напротив Вестминстера. Та же участь постигла лорда Кейпла. Несколько ранее оба эти аристократа сумели бежать из тюрьмы, но были обнаружены и схвачены. В ответ на все ходатайства их друзей о помиловании генералы и парламентские вожди упрямо твердили, что казнь их есть очевидная воля Провидения, ибо после того как им удалось вырваться на свободу. Оно вновь предало их в руки врагов.

Такой же приговор стоил жизни графу Голланду. Весьма любезный в своем обращении и изысканный в манерах, он умер, не оплаканный ни одной из партий. Считалось, что неблагодарность по отношению к королю и частые переходы из одного лагеря в другой сильнейшим образом запятнали его репутацию. Граф Норвич и сэр Джон Оуэн, осужденные тем же трибуналом, были помилованы палатой общин.

Король оставил после себя шестерых детей троих мужского пола — Карла (род в 1630 г.), Якова, герцога Йоркского (1633), Генри, герцога Глостерского (1641), и троих женского — Марию, принцессу Оранскую (1631)(410), Елизавету (1635) и Генриэтту, впоследствии герцогиню Орлеанскую (род в Эксетере в 1644 г.)(411).

Архиепископами Кентерберийскими в это царствование были Эббот и Лод, лордами-хранителями большой печати — епископ Линкольнский Уильямс, лорд Ковентри, лорд Финч, лорд Литтлтон и сэр Ричард Леин, лордами-адмиралами — герцог Бекингем и граф Нортумберленд, лордами-казначеями — граф Мальборо, граф Портленд, епископ Лондонский Джаксон и лорд Коттингтон, государственными секретарями — лорд Конвей, сэр Альбертус Мортон(412). Кок, сэр Генри Вен, лорд Фолкленд, лорд Дигби и сэр Эдуард Николас(413).

Читатель вправе ожидать, что в данном месте мы упомянем об Icon Basiltké, сочинении, опубликованном под именем короля спустя несколько дней после его казни Рассуждая о спорных вопросах истории, почти невозможно высказать что-либо, с чем согласились бы фанатические приверженцы противоположных партий, но в отношении данной книги историку нелегко прийти даже к такому мнению, которое бы вполне удовлетворило его самого Свидетельства, приводимые в пользу того, что она принадлежит или не принадлежит королю, настолько убедительны, что если какой-либо беспристрастный читатель тщательно рассмотрит доводы любой из сторон в отдельности^450, то он не поверит, что можно представить другие аргументы, способные послужить противовесом для столь серьезных доказательств, когда же он сравнит позиции обеих сторон, ему в течение некоторого времени трудно будет прийти к определенному решению Но если полный отказ от суждения в столь важном вопросе будет сочтен затруднительным или неуместным, то я должен буду признать, что чувствую в себе сильнейшую склонность отдать предпочтение доводам роялистов Свидетельства в пользу авторства короля более многочисленны(414), надежны и ближе касаются существа вопроса, нежели аргументы противной стороны Так обстоит дело, даже если принимать в расчет одни лишь внешние доказательства, но если мы взвесим также и внутренние, относящиеся к стилю и композиции, то всякое сравнение станет невозможным Своим изяществом, правильностью, ясностью и благородной простотой языка эти размышления напоминают общий дух тех страниц, которые, как нам достоверно известно, вышли из-под королевского пера, и они настолько далеки от путаного, тяжеловесного, напыщенного и высокопарного слога д-ра Годена, которому их приписывают, что, кажется, никакие человеческие свидетельства не смогут убедить нас в его авторстве Тем не менее все доводы, с помощью которых короля желают лишить этой чести, имеют своей целью доказать, что именно д-р Годен был тем человеком, в заслугу коему следует поставить написание столь превосходной книги, а в вину — то, что он бесчестным образом выдал ее за сочинение самого короля

Нам уже трудно себе представить чувство глубокого сострадания к монарху, которое пробудила эта книга, полная величайшего благочестия, смирения и человеколюбия и опубликованная в столь важный и переломный момент Многие не поколебались даже приписать ее влиянию последующую реставрацию королевской династии Мильтон сравнил ее воздействие с тем эффектом, которое произвело на возбужденную толпу римлян завещание Цезаря, прочитанное Антонием. За один год Icon выдержал пятьдесят изданий, и независимо от громадного интереса, который вызвал он у англичан как предполагаемое сочинение их злодейски убитого государя, эту книгу следует признать лучшим прозаическим произведением на английском языке, существовавшим на момент ее публикации.

Том II

РЕСПУБЛИКА

Глава I (XVI)

Состояние Англии. — Состояние Шотландии. — Состояние Ирландии. — Разгром левеллеров. — Снятие осады Дублина. — Штурм Дрогеды. — Ковенантеры. — Пленение Монтроза. — Его казнь. — Ковенантеры. — Битва при Денбаре и при Вустере. — Король спасается бегством. — Республика. — Воина с Голландией. — Разгон парламента

СОСТОЯНИЕ АНГЛИИ

Страшная смута, охватившая Англию после убийства Карла I, была вызвана не только ниспровержением всех властей, гражданских и церковных, повиноваться которым народ привык с незапамятных времен, но и неодержимым стремлением ко всевозможным новшествам и усовершенствованиям, которое обуяло господствующую партию^1. Всякий теперь изобретал собственный проект идеальной республики и, каким бы неслыханным или химерическим он ни был, с жаром расхваливал его перед согражданами или даже пытался навязать его силой. У каждого имелась наготове религиозная система собственной фабрикации,2 никак не связанная с традиционными авторитетами, а потому совершенно оригинальная; и подобные системы, опиравшиеся на мнимое откровение, а не на принципы человеческого разума, могли снискать расположение толпы лишь благодаря ханжеству и пошлому краснобайству их творцов Левеллеры добивались равного распределения власти и собственности, отвергая всякую зависимость и подчинение. Милленарии, или люди пятой монархии,3 требовали уничтожить самое правление и повергнуть в прах всякую мирскую власть, дабы освободить таким образом место для единоличного владычества Христа, второго пришествия коего чаяли они уже в самом скором времени. Антиномиане^4 доходили до утверждений, что все обязанности, налагаемые нравственностью и естественным законом, ныне упраздняются и что избранники Божьи, руководимые иным, внутренним началом, началом более святым и совершенным, стоят выше жалких принципов справедливости и гуманности. Весьма влиятельная партия витийствовала против десятины и «наемных священников», твердо решив, что гражданские правители не должны поддерживать какую-либо церковь своей властью или денежными средствами. Другая партия яростно нападала на юриспруденцию и профессиональных юристов и под предлогом упрощения судопроизводства стремилась уничтожить всю английскую судебную систему как слишком тесно связанную с монархическим правлением. Даже те из республиканцев, кто не одобрял подобных крайностей и сумасбродств, были настолько опьянены представлением о своей праведности, что вообразили себя обладателями особых привилегий, и потому любого рода обещания, клятвы, обязательства и законы в значительной мере утратили над ними власть. Общественные узы повсюду ослабли, а порочные человеческие страсти поощрялись теперь теоретическими принципами, еще более порочными и пагубными для общества.

Роялисты (к числу которых принадлежали титулованная знать и верхушка джентри), лишенные прежней власти и безжалостно ограбленные, пылали яростным гневом и возмущением против своих худородных врагов, ставших теперь их господами. Пресвитериане, вначале поддерживавшие своим влиянием армию парламента, приходили в бешенство при мысли о том, что вследствие вероломства или необыкновенной хитрости прежних союзников они утратили плоды всех своих успешных трудов. Первые, по склонности и из принципа, сохраняли пылкую преданность сыну своего несчастного государя,5 чтя его память и оплакивая ужасную смерть. Последние также обращали свои взоры в эту сторону, но им еще предстояло побороть в себе множество предрассудков, избавиться от многих страхов и сомнений, прежде чем они смогли бы искренне и всерьез задуматься о реставрации династии, которую они так жестоко оскорбили и чьи принципы внушали им столь бешеную ненависть.

Единственной прочной опорой индепендентов-республиканцев,6 которые, хотя и составляли ничтожное меньшинство нации, грубо узурпировали всю власть в государстве, была сильная армия, насчитывавшая около пятидесяти тысяч солдат. Но этой армией, грозной не одним лишь числом, но также мужеством и дисциплиной, двигал особый дух, делавший ее весьма опасной для того самого собрания, которое приняло на себя командование ею. Привыкнув потворствовать любым своим химерам в политике и безрассудствам в религии, солдаты не имели понятия о том, что такое повиновение, подобающее гражданину, по необходимости усвоив лишь некоторые правила воинской субординации. Они по-прежнему думали, что все чудовищные несправедливости и беззакония, лежавшие на их совести, вполне оправдываются успехом, коим благословило их Провидение, а потому готовы были совершить новые бесчинства, как только появится у них надежда на подобного рода высшую санкцию

Тем единственным, что вносило известный порядок в сумятицу всех этих бурных страстей и неустойчивых настроений, было огромное влияние, которое как в военных, так и в гражданских делах приобрел Оливер Кромвель. Этот человек, как будто созданный для своей эпохи, и только для нее одной, был в равной мере способен как завоевывать симпатию и доверие людей благодаря тому, что являлось в его характере самым низким, вульгарным и нелепым, так и внушать им готовность к повиновению величием, дерзостью и отвагой своего духа Доходя порой в своей фамильярности до грубых шуток с последним из солдат, он всегда умел сохранить авторитет в глазах окружающих; охваченный чуть ли не до безумия порывом религиозного исступления, он никогда не забывал о политических целях, которым могло бы оно послужить Подданный короля, ненавидевший монархию, гражданин, презиравший свободу, Кромвель известное время удерживал всю Англию в видимом повиновении парламенту, на самом же деле хитростью и мужеством тайно прокладывал путь к собственной неограниченной власти^7.

С величайшей помпой и с соблюдением стольких внешних форм правосудия, а в сущности — с необычайной жестокостью и даже с каким-то бешенством умертвив своего государя, парламент (ибо так придется нам отныне называть этот жалкий обломок палаты общин) вознамерился придать себе вид законного гражданского органа и попытался расширить то узкое основание, на которое опиралась его власть Он согласился вновь допустить на свои заседания несколько исключенных и отсутствующих членов (тех, чьи взгляды вызывали менее всего возражений), но при условии, что они подпишут особую декларацию, одобрявшую все, сделанное в их отсутствие в связи с процессом короля^8 Некоторые выразили готовность получить свою долю власти на подобных условиях, но большинство с негодованием отвергло самую мысль о том, чтобы санкционировать своим авторитетом столь вопиющие беззакония. Он распорядился устроить новые выборы — там, где, полагаясь на свое влияние, рассчитывал провести собственных друзей и приспешников Он назначил Государственный совет^9 из тридцати восьми членов, которые принимали все петиции, командовали всеми сухопутными и морскими силами, ведали исполнением законов и предварительно рассматривали все вопросы, передававшиеся затем в парламент^10.

В общем, парламент делал вид, будто всецело поглощен принятием законов, упорядочением судопроизводства и созданием новой системы народного представительства, торжественно при этом заверяя, что как только переустройство государства будет завершено, он немедленно возвратит всю власть народу, от которого, по утверждению парламента, он ее некогда получил.

К моменту установления республики вся Англия, устрашенная ее оружием, сохраняла видимое спокойствие. Иностранные державы, занятые войнами между собой, не имели ни возможности, ни желания вмешиваться в междоусобные раздоры на нашем острове. Юный король, несчастный и всеми презираемый, жил попеременно в Голландии, Франции и на острове Джерси, утешаясь в нынешних своих бедствиях надеждой на лучшую судьбу в будущем. И только события в Шотландии и Ирландии внушали в этот момент новорожденной республике некоторую тревогу.

СОСТОЯНИЕ ШОТЛАНДИИ

После того как Монтроз и Гамильтон^11 потерпели поражение, а их партии были разгромлены, вся власть в Шотландии оказалась в руках Аргайла^12 и непримиримых пресвитериан, т. е. партии, наиболее враждебной к королевской династии. Однако ненависть к индепендентам, не позволившим ввести в Англии пресвитерианские церковные порядки, заставила их совершенно изменить свои политические принципы. Английский парламент убеждал их преобразовать систему правления в Шотландии по республиканскому образцу, но они твердо решили сохранить верность монархии, которая существовала в их стране всегда и которую, согласно явно выраженным положениям Ковенанта, они были обязаны защищать. Кроме того, они полагали, что поскольку большая часть земельной собственности в их королевстве находится в руках знати,13 учредить здесь республику будет очень нелегко, точно так же, как трудно будет сохранять в обществе мир и правопорядок без верховного магистрата, наделенного королевскими полномочиями. А потому, как только казнь Карла I (против которой они всегда протестовали) сделала престол вакантным, шотландцы немедленно провозгласили королем его сына и наследника Карла II, — но при условии, что «он будет вести себя надлежащим образом, строго соблюдать Ковенант и не допускать к своей особе никого, кроме людей благочестивых и верных упомянутому договору. Эти неслыханные условия, включенные уже в первый официальный акт признания государя, ясно свидетельствовали об их намерении до предела ограничить его власть. Английская же республика, не имевшая пока повода к вмешательству в дела этого королевства, позволила шотландцам устраивать свое правление по собственному разумению.

СОСТОЯНИЕ ИРЛАНДИИ

Между тем притязания англичан на владычество в Ирландии требовали от них более срочных и решительных мер для приведения этой страны к покорности. Чтобы дать читателю верное понятие об ирландских делах, нам придется отступить на несколько лет назад и вкратце рассказать о событиях, происходивших там в эпоху достопамятных переворотов в Англии Когда покойный король согласился на перемирие с мятежниками-памистами^3 — перемирие, которое стало совершенно необходимым не только с точки зрения интересов его дела в Англии, но и для спасения самих ирландских протестантов, — парламент, желая очернить его действия, обвинил Карла в потворстве гнусному мятежу и выразил бурное возмущение условиями перемирия^4 Парламент даже объявил его лишенным всякой законной силы, поскольку-де оно было заключено без его согласия, а ольстерские шотландцы и граф Инчикуин,15 пользовавшийся значительным влиянием в Манстере, открыто заявили о том, что поддерживают эту декларацию Их усилиями воина продолжалась, однако опасные раздоры в самой Англин не позволили парламенту послать сколько-нибудь крупные подкрепления своим союзникам в Ирландии, и у лорда-лейтенанта маркиза Ормонда^16 — уроженца Ирландии и человека, наделенного большим благоразумием и мужеством, — возник замысел установить на острове мир и склонить ирландских мятежников к поддержке дела его господина Существовало немало важных обстоятельств, побуждавших коренных ирландцев принять сторону короля Политические принципы этого государя всегда располагали его к разумной мягкости по отношению к католикам во всех его владениях, и эта молчаливая терпимость стала одной из главных причин бешеной ненависти, которую испытывали к нему пуритане^17 Напротив, английский парламент, даже когда с их стороны не было никакого враждебного вызова, постоянно угрожал папистам самыми суровыми карами и чуть ли не полным истреблением, а после начала ирландского мятежа немедленно объявил о будущей распродаже всего имущества бунтовщиков, гарантировав от имени государства, что конфискованные у них земли поступят во владение тех, кто уже внес деньги на ирландскую экспедицию под это обеспечение А потому победа парламентской армии при Нейзби вселила в ирландцев вполне понятный ужас, побудив совет в Килкенни, составленный из депутатов от всех католических графств и городов, заключить мир с маркизом Ормондом.5 Они вновь признали себя верными подданными короля и обязались выставить десять тысяч солдат для поддержания его власти в Англии, удовлетворившись тем, что, по условиям договора, им были обещаны амнистия за участие в мятеже и терпимость к их религии.

Нисколько не сомневаясь, что этот мир, столь выгодный и даже необходимый для ирландцев, будет ими строго соблюдаться, Ормонд двинулся с небольшим отрядом к Килкенни, чтобы согласовать с новыми союзниками план совместных действий Ранее папа направил в Ирландию своего нунция, итальянца Ринуччини^18 и этот человек, который был уполномочен руководить ирландцами единственно лишь в духовных вопросах, видя их невежество и слепой фанатизм, осмелел настолько, что присвоил себе высшую власть и в делах гражданского правления Понимая, что подчинение всей страны власти лорда-лейтенанта положит конец его собственному влиянию, ой вошел в сговор с вождем коренных ирландцев Ольстера Оуэном О’Нилом,19 который питал бешеную зависть к Престону,20 генералу, в наибольшей степени пользовавшемуся довернем совета в Килкенни. Исполняя свой замысел, эти заговорщики тайно соединили свои силы и приготовились напасть на Ормонда, который, полагаясь на только что заключенный с мятежниками мир, по-прежнему ни о чем не подозревал. Узнав об их вероломстве, Ормонд быстро и искусно отступил, а затем расположил свою маленькую армию в Дублине и других укрепленных городах, все еще находившихся в руках протестантов.

Папский нунций, человек до крайности надменный, легкомысленный и властолюбивый, не довольствовался этим нарушением договора. Созвав собрание духовенства в Уотерфорде, он убедил священников открыто выступить против мира, который гражданский совет в Килкенни заключил с их государем. Он даже пригрозил отлучением от церкви всякому, кто посмеет соблюдать договор, столь пагубный, по его словам для католической религии; и одураченные ирландцы, до смерти напуганные этими духовными карами, всюду перешли на его сторону и подчинились его власти. Без всяких колебаний он начал войну против лорда-лейтенанта, угрожая осадой протестантским крепостям, ни одна из которых не была как следует подготовлена к обороне.

Тем временем преследуемый неудачами король вынужден был искать убежища в лагере шотландской армии, и там, оказавшись на положении пленника, лишенный всякого общения со своими сторонниками, Карл совершенно потерял надежду на то, что сможет когда-нибудь возвратить себе власть и даже свободу. Он велел передать Ормонду, что если тот окажется не в состоянии продолжать борьбу, то ему следует капитулировать скорее перед англичанами, нежели перед ирландскими мятежниками, и лорд-лейтенант, оказавшись в безвыходном положении, сдал Дублин, Дрогеду, Дандалк и прочие крепости полковнику Джонсу, который занял их именем английского парламента. Сам же Ормонд отправился в Англию, был допущен к особе короля, получил от него благодарность за прежнюю службу и некоторое время спокойно жил в Лондоне. Однако впоследствии, будучи вместе с другими роялистами выслан из этого города и ясно видя, что события всюду принимают неблагоприятный для его повелителя оборот, угрожая ему еще более страшной катастрофой, он почел за благо удалиться во Францию, где присоединился к королеве и принцу Уэльскому.

В Ирландии же в это время неограниченным влиянием на всех католиков пользовался папский нунций, но вскоре дерзость и безрассудство этого прелата заставили их пожалеть о том, что они доверили ему громадную власть. К тому же люди здравомыслящие понимали, что со стороны английского парламента их нации угрожает полное истребление, и не видели иного выхода или спасения, кроме поддержки падающей власти английского короля. Граф Кланрикард,21 потомок древнего рода и человек замечательных достоинств, сознавая, что его соотечественникам грозят страшные бедствия, твердо решил, насколько это будет возможно, их предотвратить. Он создал тайный союз среди католиков, вошел в связь с Инчикуином, сохранявшим огромное влияние на протестантов Манстера, решительно выступил против нунция, заставил его убраться с острова и, наконец, отправил депутацию в Париж к лорду-лейтенанту с предложением вернуться и вновь принять бразды правления

Прибыв в Ирландию, Ормонд обнаружил, что это королевство раскололось на множество партий, находящихся между собой в состоянии открытой воины или тайной вражды. Власть английского парламента держалась в Дублине и нескольких других городах, которые сам же Ормонд передал некогда в его руки О’Нил сохранял влияние в Ольстере, вступив в тайную переписку с генералами парламентской армии, он больше помышлял о собственной безопасности, нежели о спасении своей страны или религии. Прочие ирландцы, разделенные на мелкие партии сообразно мнениям своего духовенства, относились к Ормонду враждебно, ирландская же знать, вполне ему преданная, не отличалась ясностью в своих намерениях и решительностью в действиях Шотландцы северной части острова, возмущенные подобно остальным своим соотечественникам, узурпациями сектантской армии, заявляли о своей верности королю, но многочисленные предрассудки по-прежнему мешали им вступить в искренний союз с его наместником. Все эти противоречия в настроениях и несогласия в целях сильно затрудняли военные операции Ормонда, позволяя парламентским войскам в Ирландии продолжать борьбу. Республиканская же партия в самой Англии, которую занимали в это время другие дела — подавление роялистских мятежей, подчинение себе парламента, процесс, осуждение и казнь короля — совершенно не заботилась о снабжении своей ирландской армии, и потому части полковника Джонса и гарнизон Дублина, до крайности ослабленные, терпели во всем страшную нужду Лорд-лейтенант, несмотря на окружавшие его со всех сторон затруднения, не упустил благоприятной возможности послужить делу короля. Собрав наконец сильную армию в восемнадцать тысяч человек, Ормонд выступил против парламентских гарнизонов Дандалк, где командовал Монк, был сдан солдатами, которые подняли бунт против своего командира, Дрогеда, Ньюри и другие крепости были взяты штурмом, Дублину угрожала осада — в общем, положение лорда-лейтенанта казалось теперь столь блестящим, что юный король уже подумывал о том, чтобы лично прибыть в Ирландию.

Когда английским республиканцам удалось навести некоторый порядок в собственной стране, они стали обращать свои взоры на соседний остров. Ранее, в период борьбы индепендентов с пресвитерианами, управление Ирландией оставалось предметом нескончаемых интриг одна партия стремилась сделать лордом-лейтенантом Ламберта, другая же прочила на этот пост Уоллера. После казни короля сам Кромвель начал домогаться этой должности, на которой, как он видел, можно завоевать великую славу и приобрести громадное влияние. И когда на заседании Государственного совета в отсутствие Кромвеля была внесена его кандидатура (15 марта) — о чем он специально позаботился, — и друзья, и враги выказали единодушие, тотчас же назначив его на этот высокий пост: первые догадывались, что предложение было отнюдь не случайным, но сделанным с его согласия; последние желали услать Кромвеля подальше, надеясь, что в его отсутствие они смогут подчинить своему влиянию Ферфакса, которого он так долго дурачил своими лицемерными заверениями. Сам Кромвель, узнав о своем избрании, притворился изумленным и поначалу сделал вид, будто не знает, стоит ли ему принимать это назначение; а Ламберт, то ли обманутый его притворством, то ли, в свою очередь, притворившись обманутым, продолжал, несмотря на свою неудачу, поддерживать с Кромвелем дружеские отношения и тесную связь.

РАЗГРОМ ЛЕВЕЛЛЕРОВ

Вновь назначенный лорд-лейтенант с обычной своей энергией тотчас же занялся приготовлениями к ирландской экспедиции. Вначале он должен был покончить с многочисленными беспорядками в самой Англии. Все вокруг внушало республиканцам тревогу и опасения. Хотя народ, пораженный успехами армии, сохранял видимое спокойствие, признаки глубочайшего недовольства обнаруживались повсюду. Давно привыкнув к мягкому правлению и не зная, что такое притворство, англичане совершенно не умели подчинять смысл своих речей и выражение лиц требованиям настоящего момента или изображать преданность новой власти, которая большинству из них внушала непреодолимое отвращение. Для того чтобы акт об уничтожении монархии мог быть официально провозглашен в Сити, потребовалось вначале сменить состав городского совета Лондона, а также отрешить от должности и подвергнуть наказанию лорд-мэра и нескольких олдерменов. Было составлено обязательство в верности республике «без короля и палаты пэров», и армию с некоторым трудом убедили его подписать. Но хотя от остальных англичан требовали того же под страхом суровых кар, вплоть до объявления вне закона всех отказывающихся, народ так упорно этому противился, что парламент, несмотря на всю свою надменность, вынужден был пойти на попятную. Дух религиозного фанатизма, который прежде оказывал этому собранию мощное содействие, теперь в значительной степени обратился против него самого. Церковные кафедры, уже давно служившие политическими трибунами и местом сообщения новостей, были заняты главным образом пресвитерианами и тайными роялистами, и удержать их от проповедей, враждебных существующей власти, невозможно было никакими наказаниями. Эверард, отставной солдат, провозгласил, что настало время, когда среди христиан должна быть восстановлена общность имуществ, и двинулся со своими приверженцами занимать пустующие земли. Приведенный к главно-командующему, он отказался снять перед ним шляпу, сославшись на то, что Ферфакс «такое же творение Божие, как и он»4 Но армия сама была охвачена подобными настроениями, и это казалось гораздо более опасным^5 Хотя смелые действия Кромвеля на время усмирили левеллеров, они продолжали проповедовать свои учения среди солдат и младших офицеров, домогавшихся того, чтобы в управлении государством их мнения, как и прежде, принимались в расчет Теперь они обратили против собственных офицеров то, чему выучились от них в период борьбы с парламентом Они приняли ремонстрацию, поручив пятерым агитаторам представить ее главнокомандующему и военному совету, военный суд с позором уволил этих агитаторов со службы. Некто Локьер, который зашел в подстрекательских действиях еще дальше, был приговорен к смерти, но его казнь не могла усмирить мятежный дух — напротив, более тысячи товарищей Локьера выказали полное единомыслие с ним, явившись на его похороны и надев при этом, в знак траура и сочувствия, черные шляпы с лентами цвета морской волны Около четырех тысяч солдат собрались в Берфорде под начальством Томпсона, которого военный суд в свое время приговорил к смерти за подстрекательство к бунту, но главнокомандующий помиловал. Полковник Рейнольдс, а затем Кромвель и Ферфакс атаковали бунтовщиков в тот момент, когда они, вообразив, будто с ними начинают переговоры, оказались совершенно не готовы к сопротивлению. Четыреста человек были взяты в плен, некоторых казнили, остальных помиловали, и, таким образом, дух возмущения, хотя он все еще тлел в армии и время от времени вспыхивал вновь, на этот раз, казалось, был надежно усмирен.

Петиции, составленные в таком же оппозиционном духе, подавал в парламент подполковник Лильберн, которого в свое время за распространение мятежных памфлетов так сурово покарала Звездная палата. На сей раз то обстоятельство, что он остается на свободе, точно так же не пришлось по вкусу парламенту, и Лильберн был брошен в тюрьму как зачинщик мятежей и беспорядков в республике. Депутация женщин ходатайствовала о его освобождении, но теперь им было велено заняться домашними делами, а управление государством предоставить мужчинам. Парламенту не давали покоя поступавшие отовсюду петиции, чрезвычайно вольные по своему духу, которые энергично выражали общее настроение нации и ясно показывали, как страстно желают все англичане восстановления своих законов и свобод. Даже накануне торжественного обеда, который Сити давал Государственному совету и парламенту, почли за нужное, если верить Уокеру и Дагдейлу, принять меры особой предосторожности, заставив всех поваров поклясться в том, что приготовленные ими кушанья будут совершенно безвредны для гостей

Действие законов о государственной измене парламент счел необходимым распространить далеко за те узкие пределы, которые существовали при монархии Теперь сюда включались словесные проступки и даже простые намерения, пусть и не проявившиеся в каком-либо открытом антиправительственном деянии. Говорить о том, что нынешний режим является узурпаторским, утверждать, что парламент и Государственный совет осуществляют власть тираническую и незаконную, пытаться подорвать их авторитет или возбудить против них недовольство, — все это было объявлено государственной изменой. Полномочие заключать под стражу, отнятое Петицией о праве у короля, теперь сочли необходимым предоставить Государственному совету, и вскоре все тюрьмы в Англии оказались переполнены теми, кого господствующая партия, движимая собственными страхами и подозрениями, желала представить в качестве лиц, опасных для государства.6 Налоги, которые продолжало собирать новое правительство, — непривычные для народа, а потому казавшиеся чрезвычайно обременительными, — усиливали всеобщую ненависть к властям. Помимо таможенных пошлин и акцизов ежемесячно взималось 90 000 фунтов на содержание армии. Секвестры,24 налагаемые на имущества роялистов, уплачиваемые ими композиции, распродажа коронных, деканских и капитульских земель приносили весьма крупные суммы, но и они оказывались недостаточными для того, чтобы покрыть огромные расходы, а также, как многие подозревали, наглые хищения парламента и его креатур.7

СНЯТИЕ ОСАДЫ ДУБЛИНА

Среди всех этих затруднений и тревог Кромвель, человек непреклонной воли и твердого ума, продолжал осуществлять свой план, не поддаваясь растерянности и колебаниям. В западной Англии он собрал двенадцатитысячную армию, но прежде отправил в Ирландию четыре тысячи человек пехоты и кавалерии под командованием Рейнольдса и Венейблса,25 чтобы дать Джонсу возможность отразить натиск маркиза Ормонда, который стоял под Финглассом и готовился к наступлению на Дублин. Инчикуин, заключивший теперь договор с лордом-лейтенантом, взял с собственным отрядом Дрогеду и Дандалк, а затем нанес поражение Оффарелу, служившему под началом О’Нила, и нескольким парламентским частям, которыми командовал молодой Кут.26 После того как Инчикуин присоединился к главным силам роялистов (с которыми некоторое время продолжал совместные действия), Ормонд перешел реку Лиффи и занял позиции близ Ратмайнса, в двух милях от Дублина, намереваясь приступить к осаде этого города. Чтобы полностью отрезать Джонса от снабжения, он начал восстанавливать старый форт неподалеку от Дублинских ворот, а через несколько дней, изнуренный непрерывными трудами и желая немного отдохнуть, оставил передовые позиции, но прежде отдал приказ держать войска в готовности к бою. Внезапно его разбудил шум выстрелов (2 августа); вскочив с постели, Ормонд увидел, что все вокруг охвачено паникой и смятением. Джонс, отличный офицер, а в прошлом юрист, совершил вылазку с только что прибывшими подкреплениями, он атаковал отряд, занятый работами в форте, наголову его разбил и, развивая свой успех, обрушился на главные силы роялистов, не выполнивших распоряжения Ормонда Джонс быстро привел их в расстройство, выбил с занимаемых позиций и, несмотря на все усилия лорда-лейтенанта, обратил в беспорядочное бегство, после чего завладел их лагерем, обозом и амуницией и вернулся с победой в Дублин, уничтожив в этом бою тысячу неприятельских солдат, а более двух тысяч взяв в плен^8.

ШТУРМ ДРОГЕДЫ

Это поражение, бросившее известную тень на воинскую репутацию Ормонда, оказалось роковым для дела короля. Многочисленная армия, которую лорд-лейтенант с величайшим усердием и громадным трудом собирал более года, перестала существовать в одно мгновение. Вскоре после этого в Дублин прибыл Кромвель (15 августа), встреченный там возгласами радости и ликования. Не теряя времени, он двинулся к Дрогеде хорошо укрепленному городу, в котором Ормонд оставил сильный трехтысячный гарнизон под начальством сэра Артура Аштона,27 весьма опытного офицера Ормонд ожидал, что именно Дрогеду, расположенную недалеко от Дублина, Кромвель попытается захватить в первую очередь, и рассчитывал привести в порядок разбитую армию, пока неприятель будет занят ее осадой. Но Кромвель отлично понимал, что значит на войне быстрота действий. Проделав в стене брешь, он приказал начать генеральный штурм (сентябрь). Два первых приступа были отражены с большим уроном для англичан, но Кромвель возобновил атаку и вместе с Айртоном лично повел своих людей в бой. Неистовая храбрость штурмующих сломила всякое сопротивление, они ворвались в город с оружием в руках и, получив приказ не брать пленных, устроили его защитникам безжалостную бойню. Даже те немногие, кого пощадили пресыщенные кровопролитием солдаты, на следующий день были хладнокровно перерезаны по распоряжению главнокомандующего. Из всего гарнизона спасся только один человек, который и поведал миру об ужасах этого поголовного истребления.

Сам Кромвель заявлял в свое оправдание, что эти жестокие меры ста-ли-де справедливым возмездием за прежние зверства ирландских мятежников, но ему было хорошо известно, что гарнизон Дрогеды почти полностью состоял из англичан, и, в сущности, его мнимое правосудие было лишь бесчеловечной тактикой, имевшей своей целью устрашить остальные роялистские гарнизоны, сломив их волю к дальнейшей борьбе. Как бы то ни было, его тактика произвела желаемое действие. Не теряя времени, Кромвель повел свою армию к Уэксфорду и начал обстрел города из орудий. После недолгого сопротивления гарнизон согласился вступить в переговоры о капитуляции, однако, еще не договорившись о ее условиях, утратил всякую бдительность, и английские солдаты ворвались в город. Здесь повторились те же ужасные сцены, что и в Дрогеде.

Теперь каждый город, к которому приближался Кромвель, открывал свои ворота без сопротивления. Росс, хотя в нем стоял сильный гарнизон, был сдан лордом Таффом. Заняв Эстионаж (октябрь), Кромвель переправился через Барроу и завладел Пасседжем и Карриком. Перед англичанами больше не было иных препятствий, кроме тех, которые объяснялись поздним временем года и крайней усталостью войск. Солдаты массами гибли от дизентерии и заразных болезней, в Уэксфорде умер сам полковник Джонс, доблестный комендант Дублина. Между тем Кромвель уже успел так далеко продвинуться со своей ослабленной армией, что поиск для нее провианта во враждебной стране, как и отход к собственным базам, стал делом весьма затруднительным. Но в то самое время, когда он находился в столь бедственном положении, английские гарнизоны Корка, Кинсейла и прочих крепостей Манстера перешли на его сторону и, открыв ему ворота, решили разделить судьбу победоносных соотечественников (ноябрь).

Измена англичан окончательно уничтожила авторитет Ормонда, сильно подорванный неудачами при Дублине, Дрогеде и Уэксфорде. Ирландцев, движимых национальными и религиозными предрассудками, уже невозможно было удержать в повиновении наместнику-протестанту, столь неудачливому во всех своих предприятиях. Католическое духовенство еще раз отлучило от церкви Ормонда и всех его сторонников, прибавив таким образом суеверные страхи к тому ужасу, который внушали ирландцам торжествующие враги. Между тем Кромвель, получив из Англии подкрепления, ранней весной следующего года вновь выступил в поход. Он взял Килкенни и Клонмель, единственные крепости, где ему было оказано упорное сопротивление. Союз сторонников короля в Ирландии к этому времени совершенно распался, и Ормонд вскоре покинул остров, передав свои полномочия Кларинкарду; но тот обнаружил, что дела роялистов находятся в безнадежном положении, поправить которое нет никакой возможности. Теперь ирландцы готовы были искать спасения в бегстве из страны: более сорока тысяч человек решили перейти на иностранную службу, и Кромвель, весьма довольный тем, что сможет наконец освободить остров от врагов, которые никогда не сумеют искренне примириться с англичанами, позволил им беспрепятственно садиться на корабли и плыть за границу.

Пока Кромвель с неизменным успехом действовал в Ирландии, которую за девять месяцев ему удалось почти полностью усмирить, судьба готовила для него новое поприще побед и триумфов в Шотландии. Карлу (он жил тогда в Гааге) сэр Джозеф Дуглас привез известие, что шотландский парламент провозгласил его королем. При этом Дуглас сообщил ему о суровых условиях, прилагавшихся к парламентской декларации, чем сильно испортил ту радость, которую мог почувствовать Карл, признанный наконец законным государем в одном из своих королевств К тому же Карл принимал в расчет, что люди, заявляющие о признании его прав на престол, в это самое мгновение находятся в состоянии открытого мятежа против его фамилии, и потому наверняка предоставят ему лишь тень власти и едва ли пожелают обеспечить личную свободу и безопасность А поскольку ход дел в Ирландии внушал тогда известные надежды, Карл решил попытать счастья в этом королевстве, где рассчитывал встретить более искреннюю покорность и повиновение

Между тем он нашел нужным срочно покинуть Голландию. В Соединенных Провинциях судьба его вызывала самое глубокое сочувствие. Он находился в родстве с Оранским домом,29 прямо-таки обожаемым простонародьем, кроме того, все без исключения голландцы, видя бедственное положение короля, испытывали к нему искреннее сострадание и громко возмущались убийством его отца — деянием, к которому, как они полагали, только бешеный фанатизм и партийная злоба могли толкнуть английский парламент. Но хотя народ в целом относился к королю весьма благосклонно, Генеральным Штатам его присутствие внушало немалую тревогу. Они страшились английского парламента, столь грозного своей силой и столь удачливого во всех своих предприятиях, они чувствовали, что люди столь неистового и надменного нрава способны обратиться к самым резким и безрассудным мерам. А после убийства Дорислауса Штаты сочли еще более необходимым поскорее удовлетворить Английскую республику, удалив из своей страны английского короля Дорислаус был уроженцем Голландии, однако долгое время жил в Англии, выступив в роли юрисконсульта при Верховной палате правосудия, осудившей на смерть последнего короля, он завоевал величайшее доверие и благосклонность господствующей партии В качестве посланника Дорислауса отправили в Голландию, но едва он прибыл в Гаагу, как на него напали несколько роялистов, главным образом из числа товарищей Монтроза. Они ворвались в комнату гостиницы, где Дорислаус находился с каким-то людьми, вытащили его из-за стола и тут же предали смерти — как первую жертву памяти их злодейски убитого государя, после чего преспокойно удалились, и хотя голландские власти отдали приказ найти их и арестовать, распоряжение это исполнялось с такой медленностью и неохотой, что все без исключения преступники сумели скрыться. Между тем Карл, проведя некоторое время в Париже, где ему не оказали никакой помощи и даже обходились с ним без особой учтивости, уехал на остров Джерси, по-прежнему признававший его власть. Туда, в качестве представителя шотландского комитета сословий, явился Уинрам, лорд Либертон,30 и сообщил Карлу об условиях, которые тот непременно должен был принять, прежде чем его смогут допустить к осуществлению монаршей власти. Никогда еще подданные не ставили своим государям условий более суровых, но поскольку в Ирландии дела у роялистов шли весьма скверно и король уже не считал для себя безопасным лично отправляться на этот остров, то он дал Уинраму вежливый ответ и предложил шотландцам послать своих комиссаров в Бреду, где он встретится с ними для переговоров касательно упомянутых условий.

КОВЕНАНТЕРЫ

Графы Кассилис и Лотиан, лорд Берли, лорд Либертон вместе с другими комиссарами прибыли в Бреду, однако без каких-либо полномочий на ведение переговоров: король должен был полностью подчиниться представленным ему условиям Условия же эти были таковы: Карлу следует издать прокламацию, удаляющую от двора всех отлученных от церкви лиц, иначе говоря, всех тех, кто под началом Гамильтона или Монтроза рисковал своей жизнью ради его династии; ни один английский подданный Карла, воевавший против парламента, не должен отныне иметь доступа к особе монарха; Карл должен дать свое королевское слово, что он примет Ковенант; он должен утвердить все акты парламента, которыми были введены пресвитерианские символ веры, церковное управление, служебник и катехизис; наконец, во всех светских делах он должен полностью подчиняться руководству парламента, а в делах духовных — мнениям генеральной ассамблеи. Посвятив некоторое время проповедям и молитвам, дабы укрепить свою решимость перед свиданием с королем, шотландские комиссары с великой торжественностью вручили ему эти предложения.

Мнения друзей короля относительно того, как следует ему поступить в столь затруднительных обстоятельствах, разделились. Большинство английских советников Карла убеждали его не принимать столь невыгодных и позорных условий. Они указывали на то, что люди, правящие ныне в Шотландии, являются наиболее бешеными и фанатичными приверженцами той самой партии, которая вначале, несмотря на кроткое правление покойного короля, подняла против него бунт, затем, после громадных уступок с его стороны, возобновила свои мятежные действия, воспрепятствовав тем самым дальнейшим успехам королевского оружия в Англии, и, наконец, когда он, оказавшись в крайне бедственном положении, доверил шотландцам свою особу, продала его самым подлым образом — вместе с собственной честью — его жестоким врагам; что эти лица не обнаружили до сих пор ни малейших признаков раскаяния и даже в предложенных ими условиях ясно высказали те же антимонархические принципы, то же злобное недоверие к своему государю, которые всегда руководили их действиями; что для Карла не может быть ничего более постыдного, чем ради пустого имени короля пожертвовать теми принципами, за которые принял мученическую смерть его отец и в которых неизменно воспитывался он сам; что подобный акт лицемерия может оттолкнуть от него роялистов, которые одни искренне ему преданы, но никогда не привлечет на его сторону пресвитериан, которые ненавидят его династию и его дело, а уступчивость Карла станут объяснять единственно лишь политическими расчетами и жестокой необходимостью; что шотландцы не пожелали дать ему какие-либо гарантии того, что они намерены восстановить его на английском троне, и если даже удастся убедить их сделать подобную попытку, то исход «ингейджмента» Гамильтона ясно показал, сколь недостаточны их силы для столь серьезного предприятия; что при первой же неудаче Аргайл и его сторонники воспользуются самым простым и быстрым способом примириться с английским парламентом и выдадут Карла — как прежде выдали его родителя — в руки его врагов; и что каким бы отчаянным ни казалось теперь положение роялистов, со стороны короля было бы величайшим безрассудством принести в жертву свою честь, получив взамен лишь новую угрозу для своей жизни или свободы.

Вместе с королем находились тогда герцог Гамильтон (прежний граф Ланерик), граф Лодердейл^32 и другие сторонники этой партии, изгнанные из Шотландии за участие в «ингейджменте» 1648 года; желая вернуться домой в его свите, они присоединились к мнению молодого герцога Бекингема и упорно настаивали на том, чтобы Карл подчинился навязанным ему условиям. Они всячески пытались доказать, что враги короля будут в совершенном восторге, если он попадется в приготовленную для него ловушку и, проявив неуместную щепетильность, оставит свои владения в руках тех, кому нужен лишь какой-нибудь предлог, чтобы объявить его лишенным прав на престол; что Аргайл, не осмеливаясь идти наперекор общему настроению нации настолько, чтобы отвергнуть всякий долг верноподданства, решил прибегнуть к этой коварной уловке, с помощью которой он надеется заставить Карла отказаться от предложенного ему королевства и таким образом низложить самого себя; что после того как Карл, положившись на преданность своих подданных, доверится им вполне, любовь народа к государю, умело поощряемая Гамильтоном и его партией, станет, несомненно, еще сильнее и в значительной мере смягчит те суровые условия, которые навязывают королю ныне; что какими бы ни были теперешние планы господствующей в Шотландии партии, она неизбежно окажется вовлеченной в войну с Англией и ей, чтобы выдержать борьбу с несравненно более мощной державой, поневоле придется принять помощь всех сторонников короля, к какой бы партии они ни принадлежали; что пусть даже твердый и последовательный образ действий вполне подобал зрелому возрасту и строгим обязательствам покойного короля, никто не станет порицать юного государя, если он примет условия ковенантеров, уступив жестокой необходимости; что самая строгость тех убеждений, которые исповедовал его отец, хотя и возвысила в глазах иных людей его репутацию, оказалась в высшей степени пагубной для его интересов, между тем для дела роялистов не может быть ничего более полезного, чем внушить всем партиям надежду на более мягкие и справедливые максимы правления; что уже находясь в столь отчаянном положении, едва ли стоит смущаться каким-либо новыми опасностями; и что истинная слава короля состоит скорее в том, чтобы как можно раньше проявить собственное мужество и энергию, нежели в том, чтобы неизменно держаться какой-то одной стороны в спорах по теологическим предметам, с которыми, как всякий вправе предположить, он даже не успел должным образом познакомиться.

Эти доводы, поддержанные настойчивыми советами королевы-матери и принца Оранского, зятя короля, которые находили нелепым отказываться от короны из одной лишь преданности епископату, оказали на Карла заметное действие. Но главной причиной, побудившей его уступить ковенантерам, стало другое; он получил известие о печальной судьбе Монтроза, преданного смерти фанатическими соотечественниками, которые в дикой своей свирепости постарались сделать его казнь как можно более позорной. Хотя это событие с еще большей очевидностью показало королю, сколь яростный дух владеет ныне шотландцами, других союзников и средств у Карла больше не осталось, и он вынужден был согласиться на все, чего от него требовали.

ПЛЕНЕНИЕ МОНТРОЗА

Положив оружие по приказу покойного короля, Монтроз удалился во Францию и, вопреки своему природному нраву, провел некоторое время в Париже в совершенном бездействии. Там он познакомился с кардиналом де Рецем,33 и этот проницательный человек прославил его в своих мемуарах как одного из тех героев, которых уже не найти в современном мире и которые встречаются лишь у Плутарха.34 Желая усовершенствовать свои воинские таланты, Монтроз отравился в Германию, был обласкан императором, получил звание маршала и вызвался набрать полк солдат для имперской службы. Занимаясь этим в Нидерландах, он узнал о страшной смерти короля и в то же время вновь получил от своего молодого господина полномочия главнокомандующего королевскими войсками в Шотландии.9 Человек пылкого и отважного духа, Монтроз нуждался единственно лишь в этом полномочии, чтобы немедленно начать действовать. В Голландии и северной Германии он собрал отряд из людей, привлеченных блеском его славы. Король датский и герцог голштинский послали ему немного денег, королева шведская предоставила оружие, принц Оранский — корабли, и Монтроз, не желая более терять времени (он опасался, что соглашение шотландцев с королем вынудит последнего отменить его полномочие), отплыл к Оркнейским островам, имея под своим началом около пятисот человек, большей частью немцев. Это было все, что мог он противопоставить целому государству, которое находилось в состоянии внутреннего мира, располагало дисциплинированной армией, было осведомлено о всех его замыслах и как следует подготовилось к борьбе. Сподвижники Монтроза сообщили ему пророчество о том, что ему и только ему суждено восстановить власть короля во всех его владениях, и маркиз весьма охотно внимал такого рода рассказам, которые, при всей своей несообразности и неправдоподобии, прекрасно соответствовали его дерзкому и бесстрашному характеру

Он поднял часть жителей Оркнейских островов (народ, впрочем, не слишком воинственный) и повел их в графство Кейтнесс в надежде, что всеобщее сочувствие к королю и слава его, Монтроза, прежних подвигов заставят шотландских горцев толпами стекаться под его знамена Но войны и смуты успели всех измучить и утомить, многие из тех, кто когда-то поддерживал Монтроза, были жестоко наказаны ковенантерами, а борьба со столь грозным войском, собранным против него, не сулила теперь никаких надежд на успех. Однако, несмотря на нынешнюю слабость Монтроза, память о событиях прошлого внушила комитету сословий страшную тревогу. Комитет тотчас же приказал Лесли и Холборну выступить против него с четырехтысячной армией, в авангарде, с задачей остановить продвижение Монтроза, был послан кавалерийский отряд Страхана. Последний внезапно напал на Монтроза, который, совершенно не располагая конницей, не мог получить известий о близости неприятеля. Обращенные в бегство, роялисты были изрублены и взяты в плен до последнего человека, а сам Монтроз, переодевшись крестьянином, пытался найти убежище у одного из своих друзей, который вероломно выдал его в руки врагов

Против Монтроза, столь для них страшного и ненавистного, ковенантеры обратили всю оскорбительную дерзость, которую только может породить успех в душах мелких и трусливых. Богословская злоба заставила их подвергнуть еще большим унижениям этого человека, которого по причине наложенного на него церковью отлучения они считали нечестивцем. Несколько дней Лесли вел его под конвоем в том самом убогом платье, в которое переоделся он, спасаясь от погони, всюду, где проходил Монтроз, чернь, подстрекаемая властями, осыпала его бранью и проклятиями. Когда же Монтроза доставили в Эдинбург, он, по приказу парламента, был подвергнут самым изощренным в своей рассчитанной жестокости оскорблениям. У ворот его встретили городские власти, после чего Монтроза пересадили в другую тележку, на которой, чтобы толпа могла видеть его в полный рост, было установлено нечто вроде высокого сиденья или скамьи. Его связали веревками, которые охватывали грудь и плечи и крепились через проделанные в тележке отверстия. Правивший ею палач, одетый в ливрею и с беретом на голове, сорвал с благородного пленника шляпу, после чего поезд тронулся, впереди шли по двое офицеры, захваченные вместе с маркизом.

Видя столь грозную перемену в судьбе этого великого мужа, еще недавно внушавшего ей страх и трепет, человека, которому за несколько лет до этого городские власти, стоя на коленях, вручали ключи от столицы, чернь выказала теперь больше доброты и великодушия и, охваченная состраданием, взирала на него с изумлением и немыми слезами. В следующее воскресенье проповедники жестоко обличали это, как они выражались, «движение греховного естества», упрекая народ за безбожное сочувствие к заклятому врагу благочестия и религии.

Когда Монтроза привели на заседание парламента, канцлер Лаудой в бешеной и грубой речи обвинил его в нарушении ковенанта, в мятеже против Бога, короля и королевства и во множестве ужасных убийств, измен и нечестивых деяний, за которые ожидает его теперь заслуженная кара. В своем ответе Монтроз выказал гордое чувство превосходства над своими врагами; чувство, на которое слава его великих подвигов и сознание правоты защищаемого им дела давали ему полное право. Он заявил членам парламента, что поскольку король, как ему стало известно, признает теперь их полномочия до такой степени, чтобы вести с ними переговоры, то он, Монтроз, явился перед их трибуналом с непокрытой головой — знак уважения, которого тщетно стали бы они требовать от него прежде, когда открыто отказывали своему монарху в повиновении; что сам он с мучительным раскаянием и стыдом признает свои прошлые заблуждения, когда, обманутый их лицемерными речами, он встал вместе с ними на путь мятежа и поднял оружие против своего государя и своей страны; что услуги, оказанные им королю впоследствии, в достаточной мере, как он надеется, доказали искренность его раскаяния, а тот единственный грех, который по справедливости мог бы он ставить себе в вину, вскоре искупит смерть; что во всех своих военных препятствиях он действовал в согласии с полномочием, полученным от его и их общего государя, против законной власти коего подняли они тогда знамя мятежа; что готовность рисковать ради государя жизнью он почитает наименьшим из своих достоинств, ибо в свое время, повинуясь священной воле короля, он положил оружие и уступил им победу, которую, вопреки всем их усилиям, все еще могу них с успехом оспаривать; что он никогда не проливал человеческой крови иначе, как на поле битвы, а многие из тех, кого он видит сейчас перед собой и кто не постыдился вынести ему смертный приговор, когда-то по всем законам войны могли быть преданы смерти, но были спасены им, Монтрозом, от ярости солдат; что ему горестно видеть, что они не нашли лучшего способа засвидетельствовать свое возвращение к верноподданническому долгу, чем беззаконное убийство одного из самых преданных слуг короля, чья казнь станет дерзким вызовом и полным попранием королевского полномочия, что же касается до него, Монтроза, лично, то напрасно старались они опорочить и унизить его всеми этими рассчитанными оскорблениями: он твердо знает, что справедливость его дела возвысит и облагородит любую судьбу, и скорбит лишь о том, что власть, коей облек его государь, подвергается в его лице такому позору и поношению; и наконец, что он с великой радостью идет по стопам своего покойного государя, павшего жертвой такого же несправедливого приговора, и будет воистину счастлив, если и в будущей жизни сможет последовать за ним в те блаженные обители, где своим благочестием и кроткими добродетелями он, вне всякого сомнения, уже заслужил себе вечную награду.

Затем бы объявлен приговор «Джеймса Грэхема (другим именем судьи его не удостоили) отвезти завтра к развилке у городских ворот и там повесить на виселице высотой в тридцать пять футов, по прошествии трех часов снять, голову отрубить на эшафоте и выставить на здании тюрьмы, а руки и ноги — в четырех главных городах королевства, тело его — если он прежде не покается и церковь не снимет с него отлучения — зарыть там, где обыкновенно закапывают преступников.

Пресвитерианские священники, вообразив, будто страх близкой смерти сломил Монтроза и теперь они обладают моральным преимуществом над своим врагом, обступили его толпой, злобно радуясь его несчастьям. Они предали его проклятию, заверив при этом, что ожидающая его вскоре казнь станет лишь легким, безболезненным переходом к иной каре, которой подвергнется он впоследствии, после чего предложили вместе помолиться. Но Монтроз был слишком хорошо знаком с теми поношениями, которые именовались на их языке молитвами «Господи, да будет угодно Тебе явить нам милость свою, смягчив ожесточившееся сердце этого гордого, неисправимого грешника, этого злодея, клятвопреступника, изменника и нечестивца, упорно не желающего внимать голосу Церкви Твоей» — именно с такого рода просьбами, полагал Монтроз, и вознамерились они, следуя своему обыкновению, обратиться на его счет к небесам. Он сказал священникам, что они, сами жалким образом обманутые и теперь обманывающие других, скоро приведут свою страну к ужаснейшему рабству, подобного которому не знала еще ни одна нация. «Что до меня, — добавил Монтроз, — то я гораздо больше горжусь тем, что голову мою выставят в том месте, где определил ей быть суд, чем если бы мой портрет оказался в покоях короля. И меня вовсе не печалит, что мое четвертованное тело разошлют по четырем городам королевства, — напротив, я бы желал иметь столько членов, чтобы их можно было отправить во все города христианского мира, — как свидетельства в пользу того дела, за которое принимаю я свои муки». В тот же вечер, находясь в тюрьме, Монтроз переложил эти мысли в стихи, они сохранились как замечательный памятник его героического духа и доказательство незаурядного поэтического дарования.

КАЗНЬ МОНТРОЗА

И вот, посреди злобных оскорблений врагов и искренних слез народа, этого великого человека, принадлежавшего к знаменитой фамилии и пользовавшегося в Шотландии величайшей славой, человека, виновного лишь в том, что он хранил верность законам своей страны и защищал права своего государя, повели на позорную казнь, предназначенную для самых гнусных и худородных преступников (21 мая). Все старания господствующей партии сломить его дух грубой дерзостью оказывались до сих пор тщетными, и, однако, теперь, в последние скорбные минуты его жизни, когда вражда, возникающая из чисто человеческих причин, обыкновенно смягчается и утихает, эти люди предприняли еще одну попытку. Палач принес книгу, где на изящной латыни были описаны воинские подвиги Монтроза, и повесил ему на шею. Новое проявление их злобы вызвало у Монтроза улыбку. Поблагодарив своих врагов за столь услужливое рвение, он сказал, что этим зримым свидетельством собственного мужества и верности он гордится больше, чем даже орденом Подвязки. Затем Монтроз спросил, не угодно ли им оскорбить его как-нибудь еще, произнес с волнением несколько слов, исполненных благочестивых чувств, и когда палач приготовился закончить свое дело, встретил смерть со спокойной твердостью.

Так, в возрасте тридцати семи лет, умер доблестный маркиз Монтроз; человек, который как личной храбростью, так и полководческим талантом затмил достоинства других военачальников, действовавших во всех трех королевствах в эпоху этих гражданских смут. В молодости он с успехом занимался и более изящными искусствами; все возвышенное, благородное и прекрасное трогало его высокую душу. Он не был также безразличен к удовольствиям общества и к радостям любви. Однако в характере и действиях Монтроза всегда присутствовало нечто грандиозное и необузданное, и лишь героическим усилием собственной воли, проникнутой сознанием верноподданнического долга, мог этот человек, не терпевший над собой превосходства и ревновавший даже к тем, кто был ему равен, принудить себя к столь безусловному повиновению воле своего государя.

Смерть Монтроза не смогла утолить жажду мщения, овладевшую ковенантерами. Тогда же был казнен Уррей, чье непостоянство привело его на сей раз в лагерь сторонников короля; Споттисвуда из Дарси, юношу восемнадцати лет, сэра Фрэнсиса Хэя из Далгети и полковника Сибальда — людей знатный и уважаемых, взятых в плен вместе с Монтрозом, — постигла та же судьба.34 Примерно за год до этого жертвой свирепости ковенантеров пал маркиз Гентли.

Только что описанные события с полной очевидностью являют нам жестокость этой богословской партии, последующее в достаточной мере продемонстрирует ее глупость.

КОВЕНАНТЕРЫ

В соответствии с соглашением, которое заключил король с шотландскими комиссарами, он отплыл в эту страну (23 июня) и под прикрытием семи голландских кораблей, отправленных для защиты рыбаков, занимавшихся промыслом сельди, прибыл к устью реки Кромарти. Прежде чем ему было позволено сойти на берег, Карл должен был подписать ковенант и терпеливо выслушать множество проповедей и наставлений, призывавших его хранить верность этому святому союзу^35 Гамильтону, Лодердейлу, Данфермлину^36 и другим вельможам из той партии, которую ковенантеры называли «ингейджерами», приказали немедленно покинуть короля и удалиться в свои поместья, где жили они впоследствии на положении частных лиц, лишенных власти и отстраненных от всякого участия в общественных делах. Ни одному из английских друзей Карла, служивших его отцу, не разрешили остаться в Шотландии. Сам король вскоре обнаружил, что в нем видят лишь пустой символ государства, а те жалкие остатки монаршей власти, которыми он все еще обладал, лишь навлекают на него новые оскорбления. Одна из частей четвертованного тела Монтроза — его верного слуги, действовавшего по его прямому поручению, — была отправлена в Абердин и выставлена над городскими воротами, и когда мимо проезжал король, ее даже не потрудились снять.11 Генеральная ассамблея, а затем армия и комитет сословий, безропотно выполнявшие ее волю, опубликовали декларацию, где торжественно заявлялось, что «они не намерены присоединяться к какой-либо из малигнантских партий и поддерживать ее дело, но будут продолжать борьбу во имя своих прежних целей и принципов; что они осуждают все грехи и преступления короля и его дома, а признавать его права и отстаивать его интересы будут лишь при условии подчинения последних интересам Господа и лишь постольку, поскольку он сам будет готов выступить на стороне Божьего дела, а также покаяться в своих прежних проступках и в грехах своей династии».12

Оказавшись в полной власти этих мрачных и жестоких фанатиков и не имея иных гарантий безопасности и личной свободы, кроме тех, какие им самим угодно было ему предоставить, король принужден был пойти на шаг, оправдать который можно было лишь его молодостью и крайней неопытностью, а также абсолютной безвыходностью его положения. Он издал декларацию, которой добивались от него ковенантеры.13 В ней Карл благодарил милосердное Провидение, волей коего он был освобожден из сетей зла, вполне постиг истину ковенанта и был подвигнут к тому, чтобы всецело предаться Господу и на него одного возложить все свои упования; он глубоко каялся и тяжко скорбел в духе своем из-за того, что его родитель шел некогда путями нечестия, противясь ковенанту и делу Реформации и проливая кровь народа Божьего во всех своих королевствах; он оплакивал идолопоклонство своей матери и терпимость к нему в доме отца — страшное оскорбление всем протестантским церквам и дерзкий вызов Тому, кто есть Бог ревнивый, карающий детей за грехи отцов; он торжественно заверял, что отныне не будет у него иных врагов, кроме врагов ковенанта, что он ненавидит папизм, суеверие, прелатство, ересь, раскол и нечестие и полон решимости не допускать, а тем более не поощрять в своих владениях подобные мерзости; он заявлял, что никогда не будет дарить свою благосклонность и оказывать покровительство тем порочным людям, которые ставят его интересы выше интересов Евангелия и царствия Иисуса Христа; наконец, он выразил надежду на то, что, какие бы неудачи ни постигли его дело из-за его прежних грехов, ныне, когда он, подчинив свое дело делу Бога, снискал милость Всевышнего и оказался на Его стороне, божественное Провидение непременно благословит его оружие победой.

Но духовенство и ковенантеры по-прежнему не верили в искренность короля. Необыкновенная легкость, с которой соглашался он на все, что от него требовали, внушила им подозрение, что в собственных уступках король видит лишь нелепый фарс, в котором участвует единственно лишь по необходимости. А потому они приготовили для него новое испытание. Торжественный обряд коронации был отложен на более поздний срок, вместо этого они решили, что король должен публично явить свое смирение и принести покаяние перед всем народом. Двенадцать пунктов, по которым королю надлежало каяться, были направлены ему в виде особой очистительной декларации, и он согласился подвергнуться этому позору. В декларации вновь и в весьма суровых выражениях описывались всевозможные грехи его отца и деда; не было забыто и идолопоклонство его матери; кроме того, от короля требовали еще раз торжественно заявить, что восстановления собственных монарших прав он желает единственно лишь в видах служения делу религии и твердо намерен подчинять их интересам царствия Христова,14 Одним словом, поставив алтарь выше трона и дерзко поправ ногами королевское достоинство, священники, пользуясь своим безграничным влиянием, делали все, чтобы еще сильнее втоптать его в грязь, а их несчастный государь должен был безропотно сносить все эти оскорбления.

Карл ясно видел, что всякая действительная власть у него отнята, а его сан унижен и посрамлен. Его не приглашали к участию в каких-либо советах, с его мнением совершенно не считались в государственных делах, его личного расположения было достаточно, чтобы дискредитировать любого претендента на какой-либо пост или должность. Все попытки короля примирить враждующие партии лишь усиливали подозрения, которые питали на его счет ковенантеры, не видевшие в нем своего настоящего союзника. Аргайл, который, употребляя попеременно хитрость и уступчивость, отчасти руководил этой безумной кликой, а отчасти следовал за ней, оставался совершенно глух ко всем намекам и авансам короля, желавшего войти с ним в более доверительные отношения. Малигнанты и ингейджеры^37 по-прежнему возбуждали всеобщую ненависть и подвергались жестоким преследованиям, и любой неугодный духовенству человек непременно получал одну из этих кличек. Господствовавший тогда в Шотландии фанатизм, исполненный злобной нетерпимости и крайнего ожесточения и столь охотно искавший всюду новых врагов, нашел для себя еще один предмет ненависти — им стали так называемые колдуны. Вера в реальность ведовства была столь сильной, что по обвинению в этом преступлении судьи отправили на костер великое множество людей. В одной деревеньке близ Бервика, где имелось всего лишь четырнадцать дворов, сожгли четырнадцать человек.15 Возникла целая наука о том, по каким именно признакам и с помощью каких испытаний можно распознать настоящую ведьму, и эту отрасль знания с величайшим усердием изучали по всей стране^16.

Даже наступление английской армии под командованием Кромвеля не смогло прекратить или хотя бы смягчить взаимную вражду шотландских партий духовенство по-прежнему добивалось отстранения от общественных дел всех, кто не принадлежал к числу его фанатичных приверженцев. Как только английский парламент обнаружил, что переговоры шотландцев с королем приведут, судя по всему, к соглашению, он начал готовиться к войне, которая, как он понимал, стала теперь неизбежной. В Англию срочно вызвали Кромвеля, сломившего к этому времени силу и дух ирландцев, он передал свои полномочия Айртону, и впоследствии тот управлял Ирландией в качестве наместника, с величайшим упорством продолжая дело подчинения и обезземеления ее жителей.

Парламент рассчитывал, что Ферфакс, по-прежнему сохранявший звание главнокомандующего, согласится выступить во главе английской армии против шотландцев он вполне заслуживал этот пост по своим воинским дарованиям и лишь в этом качестве мог теперь играть сколько-нибудь достойную себя роль. Но хотя в свое время Ферфакс позволил армии прикрыться его именем, чтобы совершить насилие над парламентом и злодейски умертвить государя, с мыслью о нападении на шотландцев, которых сам он считал ревностными пресвитерианами, связанными с Англией священными узами ковенанта, его совесть никак не могла примириться Крайние меры, к которым его подтолкнули в прошлом, внушали ему теперь глубокое отвращение, и это чувство еще сильнее укрепляли в нем увещания супруги,38 имевшей на него огромное влияние и, в свою очередь, находившейся под воздействием пресвитерианского духовенства. Чтобы уговорить Ферфакса, парламент направил к нему своих комиссаров, одним из которых был Кромвель. Напрасно твердили они о том, что шотландцы, вторгшись в Англию под предводительством Гамильтона, первыми нарушили ковенант и что они наверняка возобновят свои враждебные действия, если только республика не предупредит их собственными решительными мерами Кромвель, отлично знавший, сколь непреклонен и строг Ферфакс во всем, что считает он делом принципа, с величайшим жаром пытался его переубедить и даже пролил тогда слезы печали и огорчения. Кто бы мог заподозрить в каких-либо честолюбивых замыслах человека, столь упорно стремившегося удержать своего воинского начальника на том высоком посту, которого, чего он не мог не понимать, был вполне достоин сам. Тот же пылкий нрав, превращавший Кромвеля в неистового фанатика, делал его опаснейшим из лицемеров, и этой черте своего характера, не меньше чем мужеству и недюжинным способностям, он был обязан всеми своими поразительными успехами. Заражая окружающих своим бешеным энтузиазмом, он побуждал всякого содействовать ему, с легкостью и воодушевлением входя в любую роль, какую только угодно ему было играть, Кромвель — даже после множества разоблаченных обманов — мог прикрыть бурной вспышкой страсти все свои темные интриги и коварные уловки.

Ферфакс подал в отставку, и на его место был назначен Кромвель, объявленный главнокомандующим всеми войсками в Англии. В республике, державшейся исключительно на силе оружия, пост этот имел громадное значение, и, получив его, этот хитрый и честолюбивый политик сделал самый важный из всех шагов, предпринятых им до сих пор на пути к высшей власти. Немедленно двинув свои войска в поход, Кромвель вступил в Шотландию с армией в шестнадцать тысяч человек.

Командование шотландской армией было поручено Лесли, опытному военачальнику, разработавшему довольно удачный план обороны. Он расположил свои войска в укрепленном лагере между Эдинбургом и Лейтом и позаботился очистить графство Мерс и Лотианс от всего, что могло бы служить продовольствием для английской армии. Кромвель подступил к шотландскому лагерю, пытаясь всевозможными уловками вызвать Лесли на сражение, но благоразумный шотландец, понимая, что его армия, хотя и превосходит неприятеля числом, сильно уступает ему в выучке и дисциплине, тщательно остерегался покидать свои позиции. Он задался целью поднять дух своих солдат посредством мелких стычек и вылазок, и весьма в том преуспел. День ото дня армия его росла числом и крепла мужеством. Между тем в лагерь прибыл король и, достойно показав себя в деле, завоевал сердца солдат, более желавших служить под началом храброго и энергичного юного государя, нежели какого-то комитета из штатских болтунов. Священники встревожились. Они приказали Карлу немедленно покинуть лагерь, в армии же устроили суровую чистку, удалив из нее около четырех тысяч малигнантов и ингейджеров — самых опытных и уважаемых в стране солдат, которые шли за королем, повинуясь пылкому чувству чести.17 После этого священники заключили, что имеют отныне под своим началом армию, состоящую из одних лишь праведников, а потому непобедимую. Они громко роптали не только на своего осторожного генерала, но и на Господа Бога, ибо тот все еще медлил послать им избавление,18 и без обиняков заявляли Создателю, что если он не спасет их от английских сектантов, то они перестанут признавать его своим Богом.19 А когда в один из воскресных дней представилась благоприятная возможность атаковать неприятеля, духовенство, дабы не вовлечь нацию в страшный грех несоблюдения субботы, не позволило своему главнокомандующему ею воспользоваться.

Кромвель оказался в чрезвычайно тяжелом положении. Подвоз провианта его армии мог осуществляться только морем. Ранее Кромвель не принял надлежащих мер к тому, чтобы заготовить достаточные запасы продовольствия, и теперь английские солдаты жестоко страдали. Он отступил к Денбару, Лесли двинулся за ним и расположился лагерем на Ламмермурских холмах, господствовавших над городом. Между Денбаром и Бервиком имелось немало труднопроходимых ущелий; Лесли занял их своими войсками. Положение английского главнокомандующего стало отчаянным. Он даже решился отправить в Англию морем всю свою пехоту и артиллерию, а самому, невзирая на громадный риск, прорываться вместе с кавалерией. Безрассудство шотландского духовенства спасло его от поражения и позора.

БИТВА ПРИ ДЕНБАРЕ

День и ночь священники боролись с Господом (так это называлось на их языке) и наконец вообразили, что победа им обеспечена. Им было откровение, твердили они, что армия сектантов и еретиков, вместе с самим Матосом, т. е. Кромвелем, предана в их руки. Уверовав в эти видения, они заставили своего генерала, вопреки его возражениям, спуститься в долину, чтобы атаковать англичан в их убежище. Кромвель, заметив в подзорную трубу, что неприятельский лагерь пришел в движение, без помощи откровений свыше предсказал, что Бог предает шотландцев в его руки, и тотчас же отдал распоряжения об атаке (3 сентября). В этой битве с ясностью обнаружилось, что на войне ничем нельзя заменить опыт и дисциплину и что перед лицом действительной опасности, если люди к ней как следует не приучены, пары религиозного энтузиазма мгновенно рассеиваются, утрачивая всякое влияние на солдат. Шотландцы, хотя и превосходившие неприятеля вдвое числом, были быстро обращены в бегство; преследовавшие их победители устроили им жестокую резню. Самое упорное, если не единственное сопротивление оказал полк горцев, т. е. именно та часть армии, которая менее всего была заражена религиозным фанатизмом. Более полную победу, чем та, которую одержал при Денбаре Кромвель, невозможно себе представить. Около трех тысяч неприятельских солдат было перебито, девять тысяч попало в плен. Развивая свой успех, Кромвель овладел Эдинбургом и Лейтом. Остатки шотландской армии бежали к Стирлингу. Приближение зимы и свалившая Кромвеля лихорадка помешали ему добиться новых успехов.

Священники предались воплям и стенаниям; они заявили Господу, что для них ничего не значит жертвовать жизнью и состоянием, зато для него — великий ущерб допустить гибель своих избранников. Они опубликовали декларацию с изложением причин недавних несчастий. Кару Божью духовенство объясняло всевозможными прегрешениями королевской династии, в которых сам король, как подозревали священники, все еще не покаялся в должной мере; тайным проникновением малигнантов в королевскую семью и даже в военный лагерь; оставлением в рядах армии страшных нечестивцев и малигнантов из гвардейской кавалерии — ее вызвали, дабы подвергнуть очищению, но когда она явилась в лагерь за два дня до битвы, ей позволили сражаться вместе с армией; тем, что многие, став на сторону короля, не подчинились религии и свободе, а также плотским своекорыстием одних вкупе с пренебрежением семейными молитвами со стороны других.

Одержав блестящую победу мечом, Кромвель взялся теперь за перо, чтобы сразиться с шотландскими церковниками. Он написал им несколько полемических писем, в которых отстаивал главные положения индепендентной теологии.41 Он также не преминул обратить против шотландских пресвитериан их излюбленный довод— ссылки на Провидение — и задал им вопрос: Разве не высказался против них Господь? Священники, однако, держались мнения, что те самые события, в которых их враги видят Божий суд, для них, шотландцев, являются лишь испытанием и что Бог лишь на время отвратил свое лицо от Иакова. Кромвель же упорно твердил, что к Богу воззвали самым ясным и торжественным образом и что на полях Денбара Господь вынес в пользу английской армии окончательный и неотменимый приговор.31

Король счел поражение шотландцев счастливым событием. Люди, сражавшиеся в той и другой армии, являлись его врагами почти в равной степени, и теперь побежденные оказались вынуждены предоставить ему больше власти и обратиться к нему за помощью. В Сент-Джонстоне был созван парламент. Гамильтон, Лодердейл и все ингейджеры были допущены ко двору и в армию — при условии, что они принесут публичное покаяние и выразят раскаяние в прежних своих поступках. Туда же под разными предлогами проникли и некоторые малигнанты. Задуманное поначалу унижение или покаяние короля заменили церемонией коронации, которая была совершена в Сконе с великой пышностью и торжественностью (1 января).

Однако, несмотря на все эти внешние знаки почета и уважения, Карл все еще оставался в руках самых непримиримых ковенантеров, и хотя Аргайл, человек даровитый и ловкий, обходился с ним весьма любезно и учтиво, король по сути был пленником и, как и прежде, в любой момент мог столкнуться с грубостью и педантством духовных лиц.

Среда, в которой вращался молодой государь, совершенно не соответствовала его характеру и склонностям. Все его прекрасные качества — открытый и приветливый нрав, остроумие, веселость, легкий и непринужденный тон настоящего джентльмена — здесь считали грехами, а в его любви к свободе, праздности и удовольствиям видели чудовищное преступление. Большой мастер по части изысканного притворства, он, однако, был чужд лицемерию святоши и никогда не мог надлежащим образом усвоить ужимки чопорного ханжества — столь верный и необходимый, по мнению ковенантеров, признак истинного обращения. Единственным английским придворным, допущенным к его особе, был герцог Бекингем, который совершенно очаровал короля своим изумительным талантом насмешника. Столько нелепых, достойных осмеяния предметов окружало их со всех сторон, что побороть искушения и сдержать смех было весьма затруднительно. Вынужденные с утра до вечера присутствовать на проповедях и молитвах, молодые люди невольно обнаруживали явные признаки смертельной скуки и отвращения Духовенство же полагало, что король все еще не возродился духовно, и потому бесконечными выговорами, увещаниями и наставлениями упорно стремилось внушить Карлу более правильное понятие о его нравственных обязанностях

Совершенно обуздать страсть короля к прекрасному полу не было никакой возможности. Как-то раз, находясь в обществе одной молодой дамы, он допустил некоторые вольности, эпизод не остался незамеченным был назначен особый комитет из священников, дабы поставить Карлу на вид, сколь неподобающим и неприличным является такое поведение для принявшего ковенант монарха. Некто Дуглас, державший речь от имени комитета, сделал строгое лицо и начал весьма сурово, он уведомил Карла о великом возмущении всех благочестивых людей, вошел в подробности касательно гнусной природы греха, а заключил свой выговор убедительной просьбой всякий раз, когда в будущем его величество вновь почувствует желание развлечься, пусть он ведет себя осмотрительнее и закрывает окна. Король не пропустил мимо ушей эту деликатность, столь неожиданную в подобной ситуации и в устах подобной особы, и в дальнейшем неукоснительно следовал совету Дугласа.

Оскорбленный всеми этими унизительными сценами и, пожалуй, еще более измученный несносными формальностями, которым ему приходилось подчиняться, король предпринял попытку вырваться на свободу. В это время в горах, выжидая удобного случая послужить своему господину, скрывался генерал Миддлтон^42 с группой роялистов, объявленных ковенантерами вне закона. К его отряду и решил присоединиться король. Он тайно ускользнул от Аргайла и бежал в сторону гор. В погоню за ним был послан полковник Монтгомери с эскадроном кавалерии. Он настиг короля и стал уговаривать его вернуться. С Карлом было немного роялистов, и потому он с легкостью дал себя убедить. Благодаря этому инциденту у короля прибавилось власти и с ним стали лучше обращаться ковенантеры опасались теперь толкнуть его своими чрезмерными строгостями к какому-нибудь отчаянному поступку Аргайл вновь принялся обхаживать короля, а король, притворщик не менее искусный, делал вид, будто вполне доверяет Аргайлу Он даже намекнул о своем намерении жениться на дочери этого вельможи, но человек, с которым имел дело Карл, был слишком умен, чтобы его можно было провести столь грубыми уловками.

Как только позволила погода, шотландцы сосредоточили армию, командовали ею Гамильтон и Лесли, королю разрешили прибыть в лагерь Отряды западных графств, несмотря на страшную опасность, угрожавшую их стране, твердо решили не соединяться с армией, в которую были вновь допущены ингейджеры и малигнанты, и образовали особый корпус. Под начальством Кера Себя они называли протестерами, а их фанатичные священники обрушивались на короля с такой же яростью, как и на Кромвеля. Другая партия получила наименование резолюционеров, и это различие еще долго сеяло в королевстве смуту и раздоры^43.

Карл расположился лагерем в Торвуде; его генералы решили держаться той же осторожной тактики, которая, пока от нее не отказались, приносила шотландцам успех в прошлую кампанию, В тылу у короля был город Стирлинг, а вся северная часть страны обеспечивала его армию провиантом. С фронта ее прикрывали сильные укрепления, и все попытки Кромвеля заставить Карла принять бой оказывались тщетными. Потеряв таким образом много времени, английский главнокомандующий приказал Ламберту переправиться через залив в графство Файф, чтобы отрезать неприятеля от баз снабжения. Ламберт атаковал отряд под начальством Холборна и Брауна и полностью его разгромил, нанеся шотландцам большие потери. Кромвель также переправился на другой берег залива и, выйдя в тыл королю, лишил его возможности и далее оставаться на прежних позициях.

Оказавшись в столь отчаянном положении, Карл принял решение, достойное юного государя, который сражается за свою державу. Имея перед собой открытый путь, он решил немедленно вести свои войска в Англию, где, как он рассчитывал, все его приверженцы и все недовольные существующим правительством станут массами стекаться под его знамена. Он убедил генералов в разумности этого плана, и, с общего их согласия, армия числом в четырнадцать тысяч человек снялась с лагеря и большими переходами двинулась на юг.

Для Кромвеля этот маневр королевской армии оказался неожиданным. Всецело занятый попытками нанести ущерб врагу, он поставил под прямой удар своих друзей и теперь видел, как король с крупными силами идет в Англию, где его присутствие, а также всеобщая ненависть к парламенту могли привести к большим потрясениям. Но если прежняя тактика Кромвеля была ошибкой, то он быстро исправил ее своей энергией и предусмотрительностью. Он отправил письма к парламенту, призывая его не поддаваться смятению при известии о приближении шотландцев; он повсюду разослал приказы собирать силы для борьбы с королем; он велел Ламберту с отрядом кавалерии держаться в тылу армии роялистов, постоянно тревожа и изматывая ее на марше; а сам, оставив в Шотландии Монка с семитысячным корпусом, чтобы завершить покорение этой страны, не теряя времени устремился в погоню за королем.

Надежды Карла на то, что в Англии его армия увеличится, не оправдались. Шотландцы, устрашенные перспективой столь рискованного предприятия, покидали его во множестве. Английские пресвитериане, не предупрежденные заранее о приближении короля, не были готовы присоединиться к нему. Для роялистов этот шаг оказался не менее неожиданным; к тому же от присоединения к шотландцам их удерживал приказ комитета священников, запрещавший, даже в столь отчаянном положении, принимать в армию лиц, не желающих присягать ковенанту. Граф Дерби,оставив остров Мэн, где он до сих пор сохранял независимость, занялся набором людей для короля в Чешире и Ланкашире, но вскоре был разбит отрядом парламентской армии. В общем, когда Карл прибыл в Вустер, он обнаружил, что его войска, до крайности утомленные быстрым и изнурительным маршем, ничуть не превосходят числом ту армию, с которой он снялся из лагеря в Торвуде.

БИТВА ПРИ ВУСТЕРЕ

Такова уж сила любой установленной власти, что Английская республика, хотя и основанная на самой беззаконной и ненавистной народу узурпации, обладала достаточным влиянием, чтобы всюду набирать милицию графств, и эти ополченцы, соединившись с регулярными войсками, не щадя жизни сражались против короля. С армией примерно в тридцать тысяч человек Кромвель стремительно подошел к Вустеру (3 сентября); атаковав его со всех сторон и встретив лишь незначительное сопротивление (если не считать частей герцога Гамильтона и генерала Миддлтона), он ворвался в город и учинил страшный разгром расстроенным войскам роялистов. Улицы Вустера были усеяны трупами. Герцог Гамильтон, человек чести и храбрый солдат, был смертельно ранен, Мэсси —- ранен и взят в плен, а сам король, множество раз выказавший личную доблесть, в конце концов должен был спасаться бегством. Вся шотландская армия была уничтожена или пленена. Охваченные национальной ненавистью крестьяне перебили тех немногих, кому удалось бежать с поля сражения.

КОРОЛЬ БЕЖИТ ИЗ АНГЛИИ

Король выехал из Вустера в шесть часов пополудни в сопровождении пятидесяти или шестидесяти своих сторонников и, нигде не останавливаясь, проскакал двадцать шесть миль. Полагая, что для собственной безопасности ему следует отделиться от своих спутников, он расстался с ними, никому не сообщив о своих дальнейших планах. По совету графа Дерби он направился к Боскобелу, одинокому дому, стоявшему на самой границе Стаффордшира, где жил некто Пендерел, крестьянин. Ему и доверился Карл. По благородству своей души человек этот был достоин гораздо более высокого положения, и хотя всякому, кто посмеет укрыть у себя короля, парламент грозил смертью, тому же, кто его выдаст, обещал огромное вознаграждение, Пендерел поклялся Карлу в верности н свято сдержал свое слово. Он воспользовался помощью четырех своих братьев, людей столь же честных и достойных. Переодев короля в крестьянское платье, они дали ему в руки секач и повели в соседний лес, а там сделали вид, будто занимаются сбором хвороста. Несколько ночей он спал на соломе в хижине, питался же грубой деревенской пищей. Чтобы надежнее укрыться, король забрался на высокий дуб и целые сутки прятался в его густых ветвях. Он мог видеть, как мимо проходят солдаты. Все они усердно искали короля, а некоторые, он сам это слышал, выражали горячее желание найти его и схватить. Впоследствии это дерево нарекли Королевским Дубом, и еще много лет спустя окрестные жители указывали на него с благоговением.

Карл находился в самом центре страны и потому не мог ни оставаться в своем убежище, ни на минуту его покинуть, не подвергая себя при этом величайшей опасности. Множество людей, движимых страхом, надеждой или партийным рвением, стремилось его найти, и малейшая неосторожность друзей Карла могла оказаться роковой. Король присоединился к лорду Уилмоту, скрывавшемуся в тех же краях, после чего они решили искать пристанища у полковника Лейна, пылкого роялиста, который жил на расстоянии нескольких миль в Бентли. Карл стер в кровь ноги тяжелыми сапогами и крестьянскими башмаками, бывшими ему не впору, и должен был сесть на лошадь; так, верхом, в сопровождении преданных Пендерелей, он прибыл в Бентли. Лейн составил план: король должен отправиться в Бристоль, где, как надеялись его друзья, он сможет найти судно, чтобы покинуть Англию. В трех милях от этого города жила близкая родственница полковника, мистрис Нортон; она ожидала ребенка и вскоре должна была разрешиться от бремени. Полковник раздобыл пропуск в Бристоль для своей сестры и для ее слуги (в те смутные времена подобная предосторожность была необходимой). Джейн Лейн уехала ухаживать за своей беременной родственницей; перед нею на лошади сидел под видом слуги король.

Когда они прибыли к Нортонам, мистрис Лейн сообщила хозяевам, что с ней приехал слуга, сын соседнего крестьянина, что бедняга тяжело болен и ему нужен покой, и попросила найти для него отдельную комнату. Хотя Карл старался ее не покидать, некто Поуп, дворецкий, вскоре узнал его. Король встревожился, но затем взял с дворецкого обещание, что тот не откроет тайну никому на свете, даже собственному господину, и Поуп сдержал слово.

Тем временем выяснилось, что в течение ближайшего месяца ни одно судно не выйдет из бристольского порта во Францию или в Испанию, и Карлу пришлось в другом месте искать средств к переезду на континент. Он доверился полковнику Уиндему из Дорсетшира, ревностному стороннику королевской династии. Естественным следствием долгих гражданских войн и неистовой ярости, до которой доходили в своей борьбе приверженцы враждующих партий, стало то, что взгляды и симпатии каждого успели обнаружиться вполне, и даже верность и мужество большинства были не однажды испытаны на деле. Кроме того, многим роялистам приходилось скрываться самим либо устраивать в своих домах убежища для-друзей или тайники для ценного имущества, иначе говоря, искусство ускользать от врагов практиковалось ими достаточно часто. В нынешнейкрайности все это сильно помогло королю. Нередко он проходил через руки католиков, и порой они прятали своего несчастного государя в яме для священников — так называлось место, где укрывали они обычно гонимых служителей своей веры.

Прежде чем принять у себя короля, Уиндем попросил позволения доверить эту важную тайну своей матери, супруге и четверым слугам, на чью преданность он полагался вполне. Никто из них не обнаружил недостатка ни в чувстве чести, ни в благоразумной осторожности. Принимая своего венценосного гостя, почтенная матрона выразила величайшую радость по поводу того, что ей, которая потеряла трех сыновей и внука, сражавшихся за его отца (и нисколько о том не жалеет), теперь, на склоне лет, довелось стать орудием спасения его самого. Уиндем же поведал королю, что его отец, сэр Томас, в 1636 году, за несколько дней до кончины, призвал к себе пятерых своих сыновей и сказал: «Дети мои! До сих пор, при трех последних наших государях, мы жили во времена мирные и безмятежные, но знайте: теперь вам следует готовиться к дням бурным и мрачным. Всюду поднимают голову враждующие партии, грозя спокойствию нашего отечества. Но, что бы ни случилось, свято чтите вашего государя, повинуйтесь ему и храните верность короне. Требую и заклинаю: никогда не покидайте корону — хотя бы она висела на кусте!» «Последние слова, — добавил Уиндем, — произвели на каждого из нас столь сильное впечатление, что все бесчисленные бедствия этих смутных и печальных времен не смогли стереть их след в наших сердцах». Множество примеров доказывает, как глубоко коренился в душах английских дворян той эпохи принцип верности монарху — возвышенный и благородный принцип, уступавший по своему достоинству лишь более широкому и просвещенному чувству преданности законной конституции. Но во времена военной узурпации два эти чувства сливались в единую страсть.

Несколько дней король провел в доме Уиндема, а между тем его друзья в Британии и по всей Европе, ничего не знавшие о его судьбе, испытывали мучительную тревогу. Никто не мог сказать наверное, жив он или нет; к счастью, слух о смерти Карла, которому очень многие поверили, ослабил бдительность и энергию преследовавших его врагов. Были сделаны новые попытки найти ему судно для бегства из Англии, но, как и прежде, безуспешные. Покинув дом Уиндема, король должен был опять туда вернуться. Он пережил множество других приключений, не раз переменял внешность и костюм, постоянно подвергался огромной опасности и каждый день получал новые доказательства безупречной верности и преданности. Проницательность одного кузнеца, заметившего, что подковы его лошади поставлены на севере, а не на западе, как он утверждал, чуть было не привела к разоблачению, и королю едва удалось спастись. Наконец, в Шореме, графство Сассекс, нашли судно, на которое и сел король. Кто он, знали уже столь многие, что если бы в этот критический момент Карл не отплыл во Францию, то наверняка был бы схвачен. После сорока одного дня тайных скитаний он благополучно высадился на нормандском берегу в Фекане. Не менее сорока мужчин и женщин в разное время скрывали его у себя или содействовали его бегству.22

Вустерское сражение стало для Кромвеля, по его словам, венчающей все милостью.23 Он пришел в такой восторг, что прямо на поле битвы вознамерился посвятить в рыцари двух своих генералов, Ламберта и Флитвуда, но друзья отговорили его, указав, что подобный акт есть часть королевской прерогативы. Могущество и честолюбие Кромвеля были слишком велики, чтобы он мог безропотно повиноваться пустому имени республики, которая стояла главным образом на его влиянии и держалась его победами. Когда именно пришла ему впервые мысль взять бразды правления в свои руки, с точностью не известно. Нам лишь сообщают, что теперь Кромвель открыл этот дерзкий замысел ближайшим друзьям и даже выразил желание принять титул короля — тот самый, уничтожению, которого он с видимым усердием так сильно содействовал.24

РЕСПУБЛИКА

Честолюбие этого хитрого и предприимчивого интригана еще сильнее подстрекало то обстоятельство, что республиканцы не пользовались в народе особым уважением и популярностью. Ни глубиной мысли, ни широтой взглядов, которые могли бы сделать их пригодными для роли законодателей, эти особы не отличались, своекорыстие, ханжество и фанатизм — вот что двигало ими в первую очередь. В тупой и жестокой своей нетерпимости они дошли до того, что приняли закон, объявлявший прелюбодеяние, даже если оно имело место один-единственный раз, уголовным преступлением, подлежавшим ведению не церковного, а гражданского суда.25 Зато в важнейшем деле создания усовершенствованной системы представительства и нового порядка управления, деле, которое, по уверениям самих членов парламента, всецело занимало их мысли, они продвинулись не слишком далеко. Народ уже стал подозревать, что они задумали навечно остаться законодателями и что эта жалкая кучка из шестидесяти или семидесяти лиц, именовавших себя парламентом Английской республики, намерена присвоить себе всю власть в государстве. Утверждая, будто они одарили нацию новыми свободами, эти люди вынуждены были нарушать даже самые драгоценные из унаследованных от предков прав, которыми пользовались англичане с незапамятных времен. Не осмеливаясь доверять дела о государственной измене обычным судам присяжных, которые, будучи избираемы без всяких ограничений из среды народа, едва ли могли обнаружить особое расположение к республике и выносили бы свои вердикты в соответствии с древними законами, они игнорировали это превосходное учреждение, всегда служившее столь блестящим отличительным признаком судебной системы нашего острова. Чего им следует ожидать от присяжных, ясно показал процесс Лильберна. Этого человека, самого беспокойного, но в то же время самого смелого и честного из людей, привлекли к суду за нарушение нового статута о государственной измене, но хотя виновность Лильберна была вполне очевидной, присяжные оправдали его к великой радости народа. Не один лишь зал Вестминстера — весь Сити огласился кликами ликования и восторга. Никогда еще ни одной установленной власти не заявляли столь же твердо и недвусмысленно о ее незаконном и узурпаторском характере, и ни один орган, кроме достойного восхищения жюри присяжных, не смог бы совершить этот благородный подвиг.

Чтобы избавить себя в будущем от подобных оскорблений, столь сильно умалявших его авторитет, парламент учредил высшую палату правосудия, которая должна была получать обвинительные акты непосредственно от Государственного совета. В состав этого трибунала вошли липа, преданные господствующей партии, — люди без имени, без репутации, готовые все принести в жертву собственной безопасности и честолюбию. Полковников Юсебиуса Эндрюса и Колтера Слингсби этот трибунал судил как заговорщиков, приговорив их к смертной казни. Это были роялисты, отказавшиеся признать юрисдикцию столь незаконного судебного органа. Лав, Гиббонс и другие пресвитериане, участвовавшие в заговоре против республики, также были привлечены к суду, признаны виновными и казнены. Графа Дерби, сэра Тимоти Фэзерстоуна и Бембо, взятых в плен после битвы при Вустере, казнили по приговору военного суда — иначе говоря, посредством судебной процедуры, объявленной противозаконной той самой Петицией о праве, которой так рьяно добивался и с величайшим трудом вырвал у короля прежний парламент.

Идеи, руководившие республиканцами в устройстве церковных дел (если исключить принцип терпимости), обещали сколько-нибудь прочный мир и порядок не в большей степени, чем те максимы, коим следовали они в гражданском управлении. Парламент не позволил завершить создание пресвитерианской системы конгрегаций, классов и ассамблей, а многие его вожди отвергали, кажется, всякую государственную церковь, намереваясь предоставить каждому англичанину право самому, без каких-либо указаний со стороны властей, поддерживать материально любых духовных лиц и вступать в любую секту, если она пришлась ему по нраву больше, чем другие.

Парламент дошел до того, что в одной из епархий попытался осуществить на практике собственную индепендентскую систему церковного устройства, В Уэльсе, где почти все священники были смещены с должностей как малигнанты, завели теперь особого рода странствующих проповедников, по четыре-пять человек на графство; они объезжали свои округа, получая небольшое жалованье. Эти лица, обеспечиваемые лошадьми на общественный счет, скакали с места на место, повсюду разнося, как они выражались, благую весть Евангелия.26 Все они были люди самого низкого происхождения и весьма скверно образованные, оставившие ручной труд, чтобы вступить на это новое поприще. Данное обстоятельство, вместе с бродячим образом жизни, сильно сближало их, как они уверяли, с христианскими апостолами.

Как по своему характеру, так и по природе употребляемых ими средств, республиканцы более годились для предприятий, требующих силы и энергии, нежели для размеренных и неторопливых законодательных трудов. Несмотря на недавние кровопролитные войны и нынешние жестокие распри, Англия никогда не казалась соседним королевствам столь грозной и могущественной державой, как в эпоху владычества республиканцев. Многочисленная армия с равным успехом обеспечивала полное повиновение порядкам, установленным властями внутри страны, и наводила ужас на другие государства. Право объявлять войну и заключать мир находилось в тех же руках, что и полномочие облагать налогами, и никаких разногласий между отдельными частями законодательной власти можно было теперь не опасаться. Нынешние налоги, хотя и намного превосходившие все, что знали англичане в прежние времена, в действительности были довольно умеренными, и столь богатая нация могла нести их бремя без большого напряжения. Гражданские распри пробудили от долгой спячки военный гений нации; во всех родах войск появились отличные офицеры. Всеобщая смута позволила людям самого низкого состояния, вырвавшись из мрака безвестности благодаря своей храбрости, подняться до таких командных постов, которых они были вполне достойны, но на которые прежде они никогда бы не смогли претендовать по своему происхождению, А поскольку столь громадная власть находилась в руках столь энергичных и решительных людей, то не удивительно, что республике сопутствовал успех во всех ее предприятиях.

Блейк, мужественный и благородный человек (тот самый, который с несгибаемым упорством защищал Лейм и Таунтон против войск покойного короля) был назначен адмиралом, и хотя до этого он знал лишь службу в сухопутной армии, поступив на нее к тому же, когда ему было за пятьдесят, Блейк быстро поднял морскую славу нации на невиданную прежде высоту. Приняв командование флотом, Блейк получил приказ отправиться в погоню за принцем Рупертом, которому король доверил эскадру перешедших на его сторону кораблей. Сначала Руперт укрылся в Кинсейле, затем вырвался из этого порта и ушел к португальским берегам. Преследовавший принца Блейк загнал его корабли в устье Тахо и решил их там атаковать. Но король Португалии, движимый симпатией, которую вся Европа питала к делу английских роялистов, не позволил Блейку войти в лиссабонский порт, зато помог вырваться из него Руперту. Чтобы отомстить за подобное пристрастие, английский адмирал захватил в качестве призов двадцать португальских кораблей с богатым грузом и пообещал новые акты возмездия. Видя, сколь опасный враг угрожает его недавно приобретенным владениям и ясно понимая, что ввязался в слишком неравную борьбу, устрашенный король Португалии изъявил надменной республике всевозможные знаки покорности и наконец был допущен к переговорам о возобновлении союза с Англией. Между тем принц Руперт, потеряв большую часть своей эскадры у берегов Испании, направился в Вест-Индию Там во время урагана потерпел крушение корабль его брата, принца Морица Эскадра эта всюду промышляла каперством, охотясь то на английские, то на испанские суда Наконец Руперт вернулся во Францию, где сбыл с рук остатки своего флота вместе с захваченными призами

Все американские колонии (кроме Новой Англии, заселенной исключительно пуританами) сохраняли верность королевской партии даже после установления республики, для приведения их к покорности была направлена эскадра под началом сэра Джорджа Эйскью, Бермуды, Антигуа и Виргиния быстро подчинились Барбадос, где командовал лорд Уиллоугби из Парема, оказал некоторое сопротивление, но в конце концов вынужден был капитулировать

С такой же легкостью республика заставила покориться Джерси, Гернси, Сцилли и Мэн, после чего море, где прежде вовсю орудовали пираты с этих островов, вновь стало безопасным для английской торговли Остров Мэн защищала графиня Дерби,45 с величайшей неохотой подчинилась она необходимости капитулировать перед врагом Эта дама, дочь славного французского рода Тремуйлей, во время гражданской войны упорно обороняла от парламентских войск Летам-хаус, проявив отвагу, достойную мужчины, и именно ей теперь выпала честь стать тем лицом в трех королевствах и в подвластных им владениях, которое последним подчинилось торжествующей республике^27.

Порядок и спокойствие были водворены также в Ирландии и Шотландии, теперь уже полностью покоренных английским оружием Айртон, новый наместник в Ирландии, имея под своим началом многочисленную армию в тридцать тысяч человек, продолжил усмирение восставших ирландцев и разбил их во многих стычках, сами по себе довольно мелкие, они означали окончательный крах дела мятежников Пленных бунтовщиков, сколько-нибудь причастных к зверским расправам над протестантами, Айртон карал без всякого снисхождения. Среди прочих (несколько позднее) был повешен и сэр Фелим О’Нил, вполне заслуживший эту позорную казнь своими бесчеловечными жестокостями. В руках ирландцев все еще оставался крупный город Лимерик, Айртон взял его после упорной осады Здесь он заразился тифом и умер Это был выдающийся человек, прославившийся своей энергией, неутомимым рвением и недюжинным умом, а также строгим уважением к закону, которое проявил он, осуществляя в Ирландии свои воистину безграничные полномочия наместника Айрон всегда отличался железным упорством в достижении своих целей, и многие полагали, что им движет страстная и искренняя любовь к свободе и что никакая сила в мире не смогла бы его заставить подчиниться малейшему подобию монархической власти. Для Кромвеля его смерть стала, очевидно, тяжелым ударом, республиканцы, возлагавшие на него огромные надежды, были безутешны. В знак уважения к трудам и заслугам Айртона они почтили его пышными похоронами за государственный счет, а семье покойного пожаловали поместье с годовым доходом в 2 000 фунтов. Хотя тогдашняя власть была республиканской лишь по имени, она уже начала поощрять надлежащими средствами тот дух гражданственности, внушить который в полной мере не способен никакой другой вид государственного устройства.

Командование армией в Ирландии перешло к генерал-лейтенанту Ледлоу, гражданское управление было поручено особым комиссарам. Ледлоу продолжил успешную борьбу против ирландцев, всюду добиваясь легких побед. Этот несчастный народ, возмущенный теми неистовыми декларациями против него и его религии, которые вырвали у Карла шотландцы, обращался теперь к королю Испании, к герцогу Лотарингии, но нигде не находил помощи. Кланрикард, более не способный противостоять превосходящим силам, покорился парламенту и уехал в Англию, где вскоре умер. Он был ревностный католик, но уважали его все партии.

Столь же решительный успех сопутствовал в Шотландии Монку. Этот искусный военачальник осадил Стирлингский замок, который хотя и был хорошо подготовлен к обороне, быстро капитулировал. Там Монк завладел всеми архивами королевства, после чего отослал их в Англию. Граф Ливен,47 граф Кроуфорд, лорд Огилви^48 и другие знатные лица, которые собрались близ Перта, чтобы обсудить план создания новой армии, были захвачены врасплох полковником Эльюредом и почти все попали в плен. Сэра Филиппа Малсгрейва и еще несколько шотландцев, предпринявших подобную попытку в Дамфрисе, постигла та же судьба. В Данди, хорошо укрепленном городе, стоял сильный гарнизон под начальством Ламисдена; туда же, как в безопасное место, была переправлена казна королевства, множество серебряной посуды и дорогой мебели. Монк подступил к Данди, пробил в стене брешь и начал общий штурм. Он взял город и, следуя примеру и инструкциям Кромвеля, приказал перебить его жителей, чтобы посеять ужас во всем королевстве. Устрашенные этим примером, Абердин, Сент-Эндрюс, Инвернесс и другие города и крепости добровольно капитулировали перед неприятелем. Английской республике подчинился Аргайл, и теперь, если не считать кучки роялистов во главе с графом Гленкерном, лордом Балкаррасом и генералом Миддлтоном, какое-то время скрывавшихся в горах, все шотландское королевство, которое в течение стольких веков благодаря своему положению и бедности, а также мужеству своих жителей неизменно сохраняло независимость, было приведено к совершенной покорности.

Для устранения Шотландии английский парламент направил сэра Гарри Вена, Сент-Джона и других комиссаров. Эти люди, чуждые истинному духу свободы, умели поддерживать видимость его и, прежде чем объединить завоеванное королевство в одну республику с Англией, потребовали добровольного согласия на этот акт от всех шотландских графств и городов. Духовенство заявило протест, ибо, утверждали священники, подобный нераздельный союз повлечет за собой подчинение церкви государству и в том, что касается царствия Христова.28 Специально назначенные английские судьи, вместе с несколькими шотландскими, выносили решения по всем делам, правосудие отправлялось в строгом соответствии с законом, в стране поддерживались мир и порядок, и шотландцы, освобожденные наконец от тирании церковников, не выказывали особого недовольства новой властью,29 Благоразумные действия Монка, равно искусного на войне и в мирное время, помогли ослабить предрассудки и успокоить умы.

ВОЙНА С ГОЛЛАНДИЕЙ. 1652

Окончательное подчинение и умиротворение британских владений позволило парламенту обратить свои взоры за их пределы и показать свою мощь в смелых предприятиях за границей. Первыми, кто испытал на себе силу его оружия, стали голландцы.

При жизни принца Оранского Фридриха-Генриха Голландская республика сохраняла нейтралитет по отношению к участникам гражданских войн в Англии и если пыталась как-либо вмешаться в борьбу враждующих лагерей, то лишь затем, чтобы предложить услуги посредника и примирителя. Когда же военные и гражданские полномочия отца унаследовал Вильгельм, состоявший в браке с английской принцессой,30 на Генеральные Штаты посыпались обвинения в том, что во всех своих действиях, как до, так и после казни покойного короля, они обнаруживали явную благосклонность к делу английских роялистов и крайнее предубеждение против парламента. Посланник Английской республики долго не мог добиться аудиенции у Генеральных Штатов; убийц Дорислауса не преследовали с той строгостью, на какую рассчитывал парламент. А между тем короля окружили всевозможными знаками почета и уважения; как власти Соединенных Провинций, так и частные лица всякого звания оказывали ему многочисленные услуги.

После смерти принца Оранского Вильгельма,31 сопровождавшейся упадком его партии и торжеством голландских республиканцев, парламент счел, что теперь наступил благоприятный момент для заключения более прочного союза со Штатами. Главный судья Сент-Джон, отправленный в Гаагу с посольством, лелеял мысль о создании такой коалиции двух республик, которая сделала бы их интересы совершенно неразделимыми; опасаясь, однако, что столь смелый проект не придется по вкусу голландцам, он довольствовался тем, что обронил на сей счет кое-какие намеки, открыто же не пошел дальше предложения о заключении тесного оборонительного союза между Англией и Соединенными Провинциями, подобного тому, который уже существовал между этими дружественными государствами последние семьдесят лет.32 Но Генеральные Штаты, не желавшие вступать в более тесную связь с правительством, чьи действия вызывали столько ненависти, а положение казалось весьма непрочным, согласились лишь на возобновление прежнего союза с Англией. В итоге высокомерный Сент-Джон, до крайности раздосадованный своей неудачей и к тому же приведенный в ярость многочисленными (и оставшимися безнаказанными) оскорблениями, которым подвергся он со стороны лиц, близких к Оранскому дому и к семейству пфальцграфа, да и голландского простонародья в целом, вернулся в Англию, где принялся всячески разжигать вражду между двумя республиками.

Действия могущественных государств нередко определяются столь же мелкими причинами, как и поступки частных лиц. Хотя война с такой сильной морской державой, как Голландия, находившейся в мире со всеми прочими своими соседями, могла бы показаться весьма рискованным предприятием для еще не успевшей твердо встать на ноги республики, целый ряд мотивов побуждал в это время английский парламент к враждебным мерам. Многие его члены полагали, что внешняя война послужит предлогом для того, чтобы не распускать настоящий парламент, и далее оттягивая введение в действие новой системы представительства, которой уже так долго морочили нацию. Другие надеялись, что она станет аргументом в пользу сохранения под ружьем еще на некоторое время многочисленной постоянной армии, вызывавшей столько недовольства в народе.13 И напротив, иные, опасаясь растущего могущества Кромвеля, рассчитывали на то, что крупные расходы на морские вооружения явятся мотивом для сокращения сухопутной армии. При нынешнем расположении умов казалось политически разумным отвлечь внимание народа от внутренних раздоров, приковав его к иностранным делам. Общее превосходство Английской республики вместе с выгодами ее географического положения обещали верный успех, и потому парламентские вожди надеялись захватить у голландцев немало богатых призов, подорвать и привести в полное расстройство их цветущую торговлю и, наконец, прославить военными победами собственное правление, столь молодое и непопулярное. Все эти виды и замыслы, поддержанные доводами неистового Сент-Джона, имевшего сильное влияние на Кромвеля, побудили парламент совершить крутой поворот — от задуманного союза с Соединенными Провинциями к жестокой войне против них.

Чтобы прикрыть эти враждебные намерения, парламент, под предлогом защиты интересов английской торговли, предпринял шаги, которые, как он прекрасно понимал, должны были вызвать возмущение Штатов. Он издал знаменитые Навигационные акты, воспрещавшие купцам всех наций ввозить в Англию на своих судах какие-либо товары, кроме продуктов сельского хозяйства и изделий промышленности их собственной страны. Закон этот, хотя и составленный в общих выражениях, метил прежде всего в голландцев, ведь их страна сама производит не так уж много товаров, существуя главным образом благодаря своей роли морского перевозчика и торгового посредника всей Европы. Нескольким английским купцам, жаловавшимся на убытки, которые понесли они якобы по вине Штатов, выдали официальные свидетельства на право возмездия, и более восьмидесяти голландских судов, попавших в их руки, были объявлены призами Вновь заговорили о жестокой расправе над англичанами в Амбойне — акте, несомненно, чудовищном, но, как можно было подумать, давно преданном забвению, ведь уже тридцать лет никто о нем не вспоминал. Наконец, попустительство голландских властей бегству убийц Дорислауса, а также потворство тем оскорблениям, которым подвергся в Голландии Сент-Джон, изображались в качестве очевидных признаков неприязненного, если не прямо враждебного отношения Генеральных Штатов к Англии.

Сами же Штаты, встревоженные всеми этими мерами, велели своим посланникам возобновить переговоры о союзе, прерванные внезапным отъездом Сент-Джона Чтобы не оказаться захваченными врасплох, они также снарядили флот из ста пятидесяти кораблей, потрудившись через своих министров в Лондоне уведомить об этих военных приготовлениях английский Государственный совет. Сообщение это, вместо того чтобы поразить Английскую республику ужасом, было истолковано в Англии как дерзкая угроза и еще более укрепило парламент в его враждебных намерениях. Взаимное раздражение и злоба усиливались в обоих государствах с каждым днем, и уже вскоре чувства эти нашли себе выход в открытых действиях.

Прославленный адмирал Тромп^50 был назначен Штатами командующим флотом из сорока двух вымпелов с задачей защищать голландское судоходство от английских каперов Штормовая погода, по утверждению самого Тромпа, заставила его искать спасения на рейде Дувра, где он встретился с английским флотом под начальством Блейка, значительно уступавшим голландцам по численности. Кто был нападающей стороной в бою, завязавшемся между двумя адмиралами, каждый из которых отличался весьма горячим и решительным нравом, определить нелегко, ибо оба они направили своим правительствам официальные рапорты, во всех деталях противоречившие друг другу и тем не менее подкрепленные свидетельствами всех командиров кораблей той и другой эскадры. Если верить Блейку, он дал сигнал голландскому адмиралу спустить флаг для салюта, а Тромп, вместо того чтобы выполнить это требование, ответил бортовым залпом Тромп же утверждал, что он уже готов был салютовать, но английский адмирал начал враждебные действия Достоверно известно, что голландское адмиралтейство (орган, отличный от Государственного совета) не давало Тромпу приказа салютовать, предоставив ему свободу действий в отношении этого пустого и суетного, но вызывавшего столько споров ритуала. Очевидно, адмиралтейство желало таким образом заявить о своем равенстве на морях с молодой республикой, а формальные знаки уважения к английскому флагу истолковывало как честь, подобавшую единственно лишь монархии. Данное обстоятельство служит серьезным аргументом против версии голландского адмирала. Следует также отметить, что вся партия принца Оранского, к которой, как полагали, принадлежал и Тромп, страстно желала войны с Англией.

Хотя эскадра Блейка состояла всего лишь из пятнадцати кораблей (усиленных уже после начала сражения восемью судами капитана Бурна), он в течение пяти часов мужественно вел бой, потопив при этом неприятельский корабль и еще один захватив в плен. Ночь развела противников, и голландский флот отступил к своим берегам. Лондонская чернь пришла в ярость и наверняка подвергла бы оскорблениям голландских посланников, остановившихся в Челси, если бы Государственный совет не позаботился прислать стражу для их охраны.

Получив известие об этом деле, последствия которого нетрудно было предсказать, Штаты пришли в неописуемый ужас. Они тотчас же отправили в Лондон, в качестве своего чрезвычайного посланника, голландского пенсионария Пау, приказав ему довести до сведения парламента отчет о недавнем столкновении, присланный Тромпом. Всеми узами общей религии и общих свобод Штаты заклинали парламент воздержаться от враждебных мер, опрометчивых и безрассудных, и назначить особую комиссию, которая бы расследовала все обстоятельства этой истории и выяснила истину, пока еще никому не известную. Они утверждали, что их адмирал не получал приказа о каких-либо насильственных действиях в отношении англичан, и выражали готовность подвергнуть его суровому наказанию, если по расследовании обнаружится, что он действительно виновен в поступках, которые они, со своей стороны, самым решительным образом осуждают. Надменный парламент не внял их доводам и не прислушался к их просьбам. Опьяненный своими многочисленными успехами в борьбе с внутренними врагами, он возомнил, что нет в мире силы, способной устоять перед его победоносным оружием, и с восторгом ухватился за этот, столь желанный для него предлог для войны со Штатами. Парламент потребовал, чтобы голландцы, без всяких дальнейших расследований, немедленно возместили англичанам все их убытки. Когда же это требование было отклонено, он отдал распоряжения о начале войны с Соединенными Провинциями.

Блейк во главе многочисленного флота направился к северу и атаковал голландских рыбаков, занимавшихся ловлей сельди под прикрытием двенадцати военных судов. Все они были захвачены или рассеяны Блейком. Тромп с флотом более чем в сто кораблей двинулся вслед за ним. Адмиралы были уже в виду друг друга и готовились к сражению, когда на них обрушился ужасный шторм. Корабли Блейка укрылись в английских гаванях, голландский же флот был рассеян бурей и сильно пострадал.

Сэр Джордж Эскью, хотя у него, по утверждению англичан, было всего лишь сорок кораблей, вступил близ Плимута в бой со знаменитым де Рюйтером51) (16 августа), имевшим под своей командой пятьдесят военных и тридцать купеческих судов. Правда, голландские корабли уступали английским по боевой мощи. Де Рюйтер (единственный в Европе адмирал, слава которого могла сравниться с лаврами величайших полководцев) защищался столь искусно, что Эскью не сумел причинить ему ни малейшего урона. Ночь развела их в самый разгар сражения. На другой день де Рюйтер ушел вместе с сопровождаемыми им судами. Английский же флот получил в этом бою такие повреждения, что уже не мог его преследовать.

Блейк, действовавший вместе с Бурном и Пенном, встретил у кентского побережья почти равную по численности голландскую эскадру во главе с де Виттом^52 и де Рюйтером Завязавшееся сражение (28 октября) закончилось для голландцев неудачно. Их контр-адмиральский корабль был взят на абордаж и захвачен, два других потоплены, а еще один взорвался На следующий день голландцы отступили к своему побережью.

На Средиземном море дела у англичан шли не так хорошо Ван Галек, располагая значительно превосходящими силами, атаковал капитана Бейдили и нанес ему поражение За эту победу, однако, он заплатил собственной жизнью.

Исход морских битв редко бывает столь решительным, чтобы уже в самом скором времени побежденные не могли вновь с успехом сражаться против недавних победителей Тромп, действовавший вместе с де Рюйтером, встретил близ Гудвинса Блейка, и тот решил не уклоняться от боя, хотя флот его уступал по численности голландскому (29 ноября) Завязалось яростное сражение, в котором адмиралы, офицеры и матросы обеих сторон демонстрировали чудеса храбрости. Победа в этом бою досталась голландцам Блейк был ранен, «Гарленд» и «Бонавенчер» захвачены неприятелем, два корабля сожжены и еще один потоплен, и только наступившая как нельзя более кстати ночь спасла английский флот. Хвастаясь своей победой, Тромп приказал привязать к грот-мачте метлу — в знак того, что он намерен полностью очистить море от английских кораблей.

Между тем сами англичане, желая смыть позор неудачи, вели усиленные приготовления. Был снаряжен грозный флот из восьмидесяти кораблей. Командовал им Блейк, в помощниках у него состояли Дин и вызванный из Шотландии Монк Рано утром (18 февраля) недалеко от Портленда англичане заметили голландский флот из семидесяти шести кораблей, он ходил к острову Ре за ожидавшими его там тремя сотнями купеческих судов и теперь, прикрывая их, шел по Каналу в восточном направлении. Командовал у голландцев Тромп, его помощником был де Рюйтер. Начавшееся сражение стало самым ожесточенным из всех, в которых сталкивались до сих пор эти воинственные нации-соперницы. Три дня, с необыкновенной яростью и упорством, продолжалась битва, и побежденный Тромп заслужил не меньшую славу, чем победитель Блейк. Голландский адмирал искусно отступил, сохранив все купеческие суда, за исключением тридцати. При этом, однако, он потерял одиннадцать военных кораблей, две тысячи человек убитыми и около полутора тысяч пленными. У англичан был потоплен лишь один корабль, хотя многие получили тяжелые повреждения, убитыми они потеряли ненамного меньше, чем неприятель.

Всеми этими успехами англичане были обязаны главным образом более крупным размерам своих кораблей — преимуществу, уравновесить которое оказались бессильными все искусство и вся храбрость голландских адмиралов. Корабельные деньги — налог, вызывавший столько жалоб, притом в некоторых отношениях вполне основательных, — позволили покойному королю поднять английский флот на такую высоту, какой не достигал он ни в одно предшествующее царствование; и именно Карл решился строить корабли необыкновенно крупных по тем временам размеров. Но военные неудачи голландцев не шли ни в какое сравнение с тем ущербом, который причиняли англичане их коммерции Канал был теперь для них совершенно потерян, и даже торговым связям голландцев с балтийскими государствами английские каперы наносили весьма чувствительный урон. Полностью прекратился рыбный промысел, огромное количество судов — более тысячи шестисот — попало в руки неприятеля. И все эти бедствия они терпели не ради каких-то национальных интересов и не в силу суровой необходимости, но из-за того, чему трудно было представить убедительное для народа объяснение, а именно из-за тщеславных «вопросов чести» и уязвленного самолюбия отдельных лиц. А потому голландцы решили потешить гордыню английского парламента, сделав некоторые авансы в пользу мира. Последние, однако, были встречены парламентом весьма холодно, и голландцы не без удовольствия узнали о разгоне этого надменного собрания Кромвелем — событии, после которого, как они надеялись, дела их должны были принять более благоприятный оборот.

РАЗГОН ПАРЛАМЕНТА

Пылкие республиканцы в парламенте не были ни первыми инициаторами, ни главными сторонниками войны, но когда война началась, они попытались извлечь из нее всю возможную для себя выгоду. Они не упускали случая противопоставить флот армии и превозносили до небес славные победы своих морских сил Они без конца твердили о тяжком бремени расходов, которое вынуждена нести нация, и настойчиво требовали уменьшить его, сократив сухопутные войска. Несколько полков по их распоряжению были направлены служить во флот в качестве морской пехоты, Кромвелю же весь их образ действий ясно показывал, что его могущество и честолюбие внушают членам парламента величайшие подозрения и что они намерены заставить его подчиниться своей власти. Нимало не колеблясь, он решил их опередить и нанести удар первым.

Авторитет этого необыкновенного человека покоился на столь прочном основании, что он даже не посчитал нужным как-либо замаскировать свое дерзкое предприятие, хотя и был великим мастером притворства и обмана. Кромвель собрал совет высших офицеров и тотчас же понял, что эти люди готовы поверить любым его внушениям и исполнить любые его приказы. По большей части это были его ставленники, обязанные своими нынешними чинами его благосклонности и именно с ним связывавшие все свои надежды на будущее продвижение по службе. Разрыв между военной и гражданской властью произошел еще тогда, когда армия захватила в Гольмби короля, и теперь генералы и полковники видели в парламенте одновременно свое орудие и своего соперника, полагая, что сами они имеют полное право поделить между собою те должности и богатства, которые уже столько времени находились в руках его членов. Гаррисон, Рич, Овертон^63 и ряд других офицеров, еще не дошедших до полной беспринципности, держались столь крайних и нелепых взглядов, что их нетрудно было одурачить, подтолкнув к самым преступным и насильственным действиям, К тому же армия в целом успела так далеко зайти в своих жестоких и беззаконных деяниях, что уже не могла испытывать колебаний и готова была пуститься в любое предприятие, способное послужить ее своекорыстным или фанатическим целям.

Офицерский совет немедленно постановил подготовить и направить в парламент ремонстрацию, В ней, после жалоб на неуплаченные армии суммы, офицеры убедительно просили его членов вспомнить, сколько лет они уже заседают, и подумать о своих прежних торжественных обещаниях преобразовать национальное представительство и ввести систему сменяющих друг друга парламентов, которые могли бы взять на себя бремя забот о государственных делах, от коего сами коммонеры после стольких опасностей и тяжких трудов были бы, вероятно, уже совсем не прочь освободиться. Авторы ремонстрации соглашались, что нынешний парламент преодолел грозные препятствия и совершил великие дела, однако, продолжали офицеры, для прочих англичан является оскорблением то, что у них до сих пор отнята всякая возможность послужить своему отечеству. Настало время уступить свое место другим, а потому членов парламента убедительно просят, учредив совет, который мог бы ведать исполнением законов в переходный период, созвать наконец новый парламент и установить то свободное и справедливое правление, которое они уже так давно обещают народу.

Ремонстрация не пришлась по вкусу парламенту, и он дал на нее весьма резкий ответ. Офицеры продолжали настаивать на своих требованиях, и эти раздоры и перебранки еще более увеличили пропасть между армией и республикой. Видя, что обстоятельства вполне благоприятствуют его замыслу, Кромвель собрал совет офицеров ( 10 апреля), чтобы определить будущее государственное устройство. Здесь у него было много сторонников, однако имелись и противники. Когда Гаррисон принялся уверять собравшихся, что единственная цель главнокомандующего — расчистить путь для правления Иисуса Христа и святых его, майор Стритор тотчас же ответил, что Спасителю в таком случае следует поторопиться, ибо если Он замешкается и придет после Рождества, то обнаружит, что опоздал и что его место уже занято. Пока офицеры спорили, полковник Ингольдсби сообщил Кромвелю, что парламент начал заседание, что его члены решили не проводить самороспуска, но пополнить палату путем новых выборов, и что в этот самый момент они занимаются обсуждением данной меры. Взбешенный Кромвель тотчас поспешил в палату, прихватив с собой три сотни солдат. Он расставил их у входа, в коридорах и на лестнице. Вначале Кромвель обратился к своему другу Сент-Джону и заявил, что пришел сюда, дабы совершить то, что повергает его душу в великую скорбь; что он искренне, со слезами на глазах молил Господа не возлагать на него эту обязанность, но такова необходимость, и он должен это сделать во славу Божию и ради блага нации. После чего сел на свое место и некоторое время слушал прения. Затем он подозвал к себе Гаррисона и сказал, что парламент, на его взгляд, уже вполне созрел для роспуска. «Сэр, — обратился к нему Гаррисон, — дело это великое и опасное; прошу вас серьезно подумать, прежде чем за него приниматься». — «Вы правы», — отвечал главнокомандующий и еще около четверти часа сидел спокойно, Когда же парламент готов был поставить вопрос на голосование, он сказал Гаррисону: «Пора! Я должен это сделать» и, внезапно вскочив с места, принялся осыпать его членов самыми жестокими упреками, обвиняя их в тирании, властолюбии, угнетении народа и ограблении государства. После чего, топнув ногой (это был сигнал, по которому в зал должны были войти солдаты), Кромвель воскликнул: «Стыд и позор! Убирайтесь вон, освободите место для людей более достойных, для тех, кто будет честно исполнять свой долг! Вы больше не парламент! Слышите? Вы больше не парламент! Господь вас отверг, Он избрал другие орудия для осуществления своей воли!» Когда же сэр Генри Вен попытался было возмутиться происходящим, Кромвель закричал во весь голос: «Ах, сэр Генри Вен, сэр Генри Вен! Да избавит меня Господь от сэра Генри Вена!» Затем, схватив за плащ Мартина, он бросил ему: «Ты — развратник!», другому коммонеру: «Ты — прелюбодей!», третьему: «Ты — пьяница и обжора!», четвертому: «Ты — взяточник и вор!» Солдатам он приказал забрать жезл спикера. «И что же нам теперь делать с этой игрушкой? Ладно, унесите ее отсюда». — «Вы сами, — вновь обратился он к парламенту, — вы сами заставили меня это сделать! День и ночь молил я Господа скорее убить меня, но только не возлагать на мои плечи это бремя». Приказав солдатам очистить зал, он вышел из него последним, велел запереть двери и направился в свои уайтхолльские апартаменты.

Так, с бешеным неистовством (в котором столь ярко проявился истинный его нрав), не встретив ни малейшего сопротивления или даже ропота, покончил Кромвель с этим знаменитым собранием, заставившим всю Европу изумляться его делам и приходить в ужас от его преступлений; собранием, роспуска которого народ желал с такой же страстью, с какой некогда требовал его созыва. Все партии, одна за другой, уже имели печальное удовольствие видеть, как за нанесенные им обиды противники их получают воздаяние, причем с помощью тех самых средств, которые использовались в свое время против них. Король в некоторых вопросах преступил законные границы своей прерогативы и при содействии церкви едва не уничтожил все вольности и привилегии нации. Пресвитериане обуздали двор и духовенство и с помощью ханжества и лицемерия подтолкнули простой народ к беспорядкам, а затем и к войне против короля, пэров и всех роялистов. Как только они достигли вершины своего могущества, инденпенденты, притязавшие на еще большую праведность, натравили на них армию и заставили пресвитериан подчиниться. Наконец сами индепенденты, посреди пустых мечтаний о свободе или, лучше сказать, о господстве, были раздавлены бунтом собственных слуг, оказавшись в одно и то же время жертвой оскорблений со стороны власти н предметом ненависти для народа. Из всех примеров истории, как новой, так и древней, с очевидностью явствует, что беззаконное насилие, чем бы ни пытались его оправдать и какие бы цели ни преследовали те, кто к нему прибегает, в конце концов неизбежно приводит к деспотическому правлению одного лица.

Глава II  (XVII)

Происхождение и частная жизнь Кромвеля. — Бэрбонский парламент. — Кромвель становится протектором. — Мир с Голландией. 1654. — Новый парламент. — Восстание роялистов. — Положение дел в Европе. — Война с Испанией. — Захват Ямайки. — Победы адмирала Блейка и его смерть. — Внутренняя администрация Кромвеля. — Новый парламент. — Кромвелю предлагают корону. 1657. — Кромвель отказывается от короны. — Покорнейшая петиция и совет. — Взятие Дюнкерка. — Болезнь протектора. — Смерть протектора. — Его характер

ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ КРОМВЕЛЯ

Оливер Кромвель, в чьих руках после разгона парламента оказалась вся гражданская и военная власть в трех королевствах, родился в последний год предшествующего столетия в Гентингдоне. в благородной семье, хотя сам он, поскольку у отца его был старший брат, получил весьма скудное наследство. Для продолжения образования Оливера отправили в университет, но тихие и изящные занятия науками плохо соответствовали его природным склонностям, и особых успехов в учении он не достиг. Более того, он предался разгульной и беспутной жизни и в пьяных кутежах, азартных играх, разврате и буйных выходках погубил первые годы молодости, промотав к тому же часть родового имущества. Внезапно им овладело неодолимое стремление к нравственному совершенствованию; он женился, усвоил манеры человека степенного и добропорядочного, стал ревностным и строгим пуританином и даже предложил возвратить до последнего пенса все, что он когда-либо выиграл в карты. Тот же пылкий и неистовый нрав, который увлекал его прежде к безудержному разгулу, проявился теперь в его религиозных привычках. Дом Кромвеля сделался прибежищем для всех фанатичных священников-пуритан, а его радушие, равно как и необыкновенная щедрость к смещенным с должности и лишенным права проповедовать духовным лицам оказались не менее разорительными, чем прежние кутежи и попойки. Хотя Кромвель получил крупное наследство от дяди со стороны матери,51 дела его по причине огромных расходов пришли в столь плачевное состояние, что он вынужден был арендовать фермы в Сент-Айвзе и несколько лет заниматься сельским хозяйством. Но этот шаг лишь вовлек его в новые долги и затруднения. Бесконечные молитвы, коим предавался он в кругу домочадцев по утрам, а затем еще и пополудни, отнимали долгие часы у него самого и у его работников, для забот же о мирских делах Кромвель не оставлял времени. Его деятельный дух, не находя для себя простора в обыденных занятиях, на которые обрекла его судьба, терзался внутренней неудовлетворенностью, а потому Кромвель давал полную волю своей фантазии, и всевозможные видения, озарения и откровения служили ей пищей в минуты ипохондрических припадков, преследовавших его всю жизнь. Стесненные обстоятельства и благочестивые чувства заставили его решиться на переселение в Новую Англию, превратившуюся к тому времени в убежище для самых ревностных пуритан; он должен был отплыть туда вместе со своим близким родственником Гемпденом (коим двигал лишь последний из указанных мотивов), но по распоряжению Тайного совета им пришлось сойти на берег и остаться в Англии. Граф Бедфорд,55 владелец обширного имения в болотистой местности вокруг острова Или, задумал осушить эти топи и обратился к королю, и тот, используя свою прерогативу, назначил комиссию для руководства работами и распределения осушенных земель среди пайщиков. Бедфорд встретил противодействие со стороны многих лиц, среди которых особенно выделился Кромвель, — это стало для него первой возможностью публично выказать свое партийное рвение и твердость характера.

Случай и интриги помогли ему стать членом Долгого парламента от города Кембридж. Домашние его дела находились тогда в полном расстройстве, качествами же, необходимыми для успеха на общественном поприще, на которое он наконец вступил, Кромвель, казалось, совершенно не обладал. Он имел весьма неприятную наружность и грубый голос, неряшливо одевался, говорил нескладно, путано, темно и скучно. Подстрекаемый своим горячим нравом, Кромвель нередко брал слово в палате, но слушали его без особого внимания, и за два с лишним года его имя лишь дважды промелькнуло в списках парламентских комитетов, причем те комитеты, в которые он попадал, учреждались для ведения дел, способных вызвать интерес скорее у религиозных фанатиков, нежели у людей серьезных и основательных. На фоне изысканных джентльменов и блестящих ораторов палаты общин Кромвель оставался совершенно незаметным, и только его друг Гемпден, отлично знакомый с мощью и глубиной его духа, предсказывал, что если в стране вспыхнет гражданская война, человек этот быстро добьется славы и высокого положения.

Сам Кромвель, кажется, ясно понимал, в чем состоит его подлинная сила, и движимый отчасти этим сознанием, а отчасти своим бешеным, неудержимым рвением, всякий раз присоединялся к той партии, которая в борьбе против короля готова была идти на самые крайние меры. Он деятельно поддерживал знаменитую ремонстрацию, послужившую началом всех последующих смут и беспорядков; когда же после долгих прений она была наконец принята незначительным большинством, он заявил лорду Фолкленду, что если бы итог голосования оказался иным, то уже на другой день он, Кромвель, обратил бы в наличность остатки своего имущества и немедленно покинул Англию. И это, добавил Кромвель, было не только его решение; многие люди из его партии были твердо намерены сделать то же самое.

Ему уже исполнилось сорок три года, когда он впервые вступил на военное поприще, и вскоре, без всякого обучения, единственно благодаря собственному таланту, Кромвель стал отличным офицером, хотя безупречной славы выдающегося полководца он, пожалуй, не достиг никогда. Кромвель набрал эскадрон кавалерии и, расположившись в Кембридже, употребил суровые меры в отношении тамошнего университета, ревностно поддерживавшего королевскую партию, ясно показав, что ради того дела, которому служит, он готов пойти на все. Кромвель не желал, чтобы его солдаты забивали себе голову невразумительными тонкостями вроде того, что они-де «сражаются против особы короля с его, короля санкции и дозволения» и «выполняют приказы Его Величества, утвержденные обеими палатами парламента», но прямо им сказал, что если он встретится с королем лицом к лицу в бою, то, не колеблясь, выстрелит в него из пистолета, как выстрелил бы в любого другого врага. Вскоре его эскадрон вырос в полк, и именно Кромвель первым ввел в войсках ту дисциплину и внушил им тот дух, которые в конце концов и обеспечили победу парламентской армии. «Ваше воинство, — сказал он однажды Гемпдену в разговоре, описанном им самим впоследствии, — это по большей части старые, опустившиеся слуги, кабатчики и тому подобный сброд, тогда как за короля сражаются младшие сыновья джентльменов и вообще особы благородные и достойные. И вы думаете, что наши солдаты — эти жалкие трусы, эти низкие, презренные людишки — смогут когда-нибудь противостоять джентльменам, с их мужеством, решимостью и чувством чести? Вы должны найти людей, крепких духом, притом — не истолкуйте только моих слов в дурную сторону — таким духом, который сделал бы их способными совершить все, что могут сделать джентльмены; иначе, я уверен, вас, как и прежде, будут бить в каждой схватке». И Кромвель осуществил свой замысел. Он стал вербовать волонтеров из сыновей фригольдеров и фермеров; тщательно отбирая солдат в свой полк, он приглашал на службу самых пылких фанатиков со всей Англии. Когда же эти люди составили особую воинскую часть, их религиозный энтузиазм вспыхнул с новой силой; а их полковник, повинуясь своему природному нраву и в то же время преследуя сознательно поставленные цели, делал все, чтобы раздуть этот огонь. Он проповедовал и молился, он сражался, наказывал и награждал. Бешеное исступление солдат Кромвеля день ото дня возрастало, вместе с ним крепли их мужество и дисциплина, и вскоре вся Англия заговорила о столь благочестивом и способном военачальнике. Начав службу с низших командных постов, он стремительно достиг положения фактического вождя армии (хотя формально оставался в ней вторым человеком); а вскоре благодаря обману и насилию стал первым лицом в государстве. Казалось, таланты Кромвеля раскрываются по мере роста его могущества и власти; всякий раз он обнаруживал новые дарования, дремавшие в нем вплоть до того момента, когда изменившиеся обстоятельства срочно требовали пустить их в ход. Вся Европа пришла в неописуемое изумление, видя, как эта столь упрямая и беспокойная нация, которая из-за каких-то «посягательств на ее права», достоверно не доказанных и весьма сомнительных, свергла и умертвила превосходного государя, происходившего из древней королевской династии, оказалась теперь в подчинении и рабстве у человека, который еще за несколько лет перед тем был лишь частным лицом, обычным джентльменом, не известным стране и не пользовавшимся особым авторитетом даже в узких пределах того скромного мирка, в котором тянулись его дни.

Возмущение народа новой властью, основанной на столь явной узурпации, оказалось вовсе не таким бурным, как это можно было ожидать. Кромвель получил поздравительные адреса (первые в подобном роде) от флота, армии и даже от многих графств и главнейших корпораций Англии, но больше всего — от различных пуританских конгреграций, или общин «святых», рассеянных по всему королевству Роялисты, хотя они и не могли согласиться с симпатией к человеку, обагрившему руки кровью их государя, рассчитывали все же, что он проявит больше мягкости и терпимости, чем правившие до сих надменные и подозрительные республиканцы. Пресвитериане злобно радовались, видя, как те люди, которые в свое время хитростью и силой отстранили их от власти, сами теперь обмануты и разогнаны собственным слугой, а потому приветствовали последний акт насилия над парламентом. Эти две партии составляли большую часть нации, и благодаря их влиянию народ в общем оставался спокоен. К тому же все без исключения англичане, измученные войнами и распрями, готовы были обрадоваться малейшей надежде на мир и порядок. Подчинение же человеку столь блестящих способностей и дарований они находили для себя менее унизительным, чем власть кучки презренных фанатиков и святош, которые, прикрываясь именем республики, держали их в ужаснейшем рабстве.

Более всего Кромвелю следовало опасаться злобы свергнутых им республиканцев. Партия эта включала в себя (помимо индепендентов) два разряда людей, которые, придерживаясь на первый взгляд совершенно противоположных принципов, были чрезвычайно сходны по складу ума и характера. Первую и наиболее многочисленную группу составляли милленарии, или люди пятой монархии, утверждавшие, что поскольку в основе всякого господства лежит милость Божья, то все различия между мирскими властями должны быть упразднены. Уже в самом скором времени они ожидали второго пришествия Христа, пока же Спаситель не явился на землю лично, правом на власть, полагали милленарии, обладают единственно лишь «святые», иначе говоря, они сами. Другой группой были деисты,57 не преследовавшие иных целей, кроме политической свободы, полностью отрицавшие истину откровения и пытавшиеся внушить ту мысль, что доктрины всех без исключения сект, столь бешено злобствующих друг против друга, в равной мере основаны на заблуждении и нелепости. Старинные и законные формы правления не удовлетворяли людей столь дерзкого духа; они домогались такой степени свободы, на какую никогда бы не могли рассчитывать при любого рода монархии. Вождями этой небольшой группы считались Мартин, Чаллонер, Гаррингтон, Сидни, Уанльдман и Невил.58

БЭРБОНСКИЙ ПАРЛАМЕНТ

Деистов Кромвель прямо-таки ненавидел, ведь он не мог их перехитрить или подчинить своей воле, играя на религиозном энтузиазме, а потому относился к ним с величайшей суровостью и презрением, именуя их не иначе как язычниками. Впрочем, гораздо важнее для Кромвеля было завоевать доверие милленариев, пользовавшихся немалым влиянием в армии; умственные же способности этих людей были таковы, что одурачивать их оказалось совсем не трудно. Вот уже несколько лет продолжались бесконечные разговоры о парламентах, советах и сенатах, и сами солдаты до такой степени вошли во вкус подобных рассуждений и прониклись соответствующим духом, что Кромвель счел нужным установить в Англии некое подобие республики. Он решил, что все права и полномочия верховной власти Проведение отдало в его руки, а потому, не утруждая себя дальнейшими формальностями, вызвал в Лондон, по совету своих офицеров, сто двадцать восемь лиц из различных городов и графств Англии, а также пять человек из Шотландии и шесть из Ирландии. Этим-то особам, единственно лишь собственной волей и решением, он и вручил всю власть в государстве. Они должны были осуществлять законодательную власть в течение пятнадцати месяцев, после чего им надлежало избрать такое же число других лиц, которые сменили бы их на этом высоком и важном посту.

В те времена многие взяли себе за правило сохранять неизменную лояльность любой господствующей в данный момент силе и поддерживать любое установленное правительство, каким бы оно ни было. Принцип этот не является чем-то характерным исключительно для людей описываемой нами эпохи; характерным именно для них можно счесть разве что ханжеский оборот, употреблявшийся для описания столь благоразумного образа действий; на их языке это называлось исполнять волю Проведения. А значит, коль скоро Проведение оказалось столь любезно, чтобы облечь этих людей, ныне собранных вместе, высшей властью в государстве, то они, вне всякого сомнения, проявили бы самую черную неблагодарность, если бы, со всей стороны, не поспешили принять эту милость с надлежащей почтительностью и готовностью. Они тотчас же провозгласили себя парламентом (4 июля) и, присовокупив таким образом к санкции Оливера Кромвела самочинное утверждение собственной законодательной власти, с величайшей серьезностью приступили к ее осуществлению.

В этом достопамятном собрании имелись и джентльмены, но значительное большинство составляли лица низкого происхождения ремесленники, торговцы, люди пятой монархии, анабаптисты, антиномиане, индепенденты, — словом, настоящее отребье фанатиков и сектантов. Первым же делом они принялись «искать Господа в молитвах», сию важную обязанность выполняли восемь или десять одаренных свыше членов собрания, и притом с таким успехом, что, по единогласному свидетельству их коллег, никогда еще, ни при каком богослужении и обряде Святой Дух не снисходил на них столь щедро и изобильно^36. Сердца их, несомненно, трепетали от радости, когда задумывались они о той высокой миссии, к которой полагали себя призванными Кромвель в своей первой речи сказал им, что он не чаял дожить до дня, когда учение Христа будут исповедовать с такой ревностью^37. А потому члены парламента пришли к заключению, что их прямой долг — в корне преобразовать все существующее, расчистив почву для грядущего царствия Спасителя и для того великого дела, которое, как они полагали, Господь намеревался совершить в их среде. Все фанатики, освящаемые собственным буйным воображением, испытывают вполне понятную ненависть к служителям официального культа, притязающим на особую святость, единственным источником коей является их должность и священнический сан. Не удивительно, что этот парламент занялся вопросом об отмене особого духовного звания как мерзкого атрибута папизма и об уничтожении десятины как пережитка иудаизма. Наука и университеты были сочтены языческим нечестием и к тому же чем-то совершенно излишним в государстве, общее право заклеймили как символ завоевания и нормандского рабства, юристам же парламент грозил полным упразднением их профессии. Были также предприняты некоторые меры к уничтожению канцлерского суда,38 т, е высшего судебного органа в королевстве предполагалось, что единственным фундаментом английского права станет отныне закон Моисея.39

Из всех своих сногсшибательных проектов эти законодатели успели осуществить только один, постановив, что официальная церемония бракосочетания должна совершаться в присутствии гражданского магистрата, без всякого участия духовных лиц. Парламент превратился в предмет всеобщих насмешек. Среди фанатиков палаты выделялся один весьма деятельный член, известный своими долгими молитвами, проповедями и речами. Человек этот торговал в Лондоне кожами, а звали его Прейзгод Бэрбон. Это смехотворное имя, как будто специально придуманное для столь нелепого существа каким-нибудь поэтом или аллегористом, поразило воображение народа, и за собранием прочно закрепилось прозвище Вэрбонский парламент^40.

Голландские посланники попытались вступить в переговоры с этим парламентом, но хотя они были протестантами и даже пресвитерианами, Претенденты на особую, высшую святость встретили их холодно и враждебно. Голландцев считали людьми, всецело поглощенными мирской суетой, не заботящимися ни о чем, кроме промышленности и торговли, и именно их надлежало «святым» истребить в первую очередь, прежде чем приниматься за то великое дело, к коему полагали они себя призванными Провидением — обузданию Антихриста, вместилища всякого греха, и распространению до крайних пределов земли царства Спасителя.41 Видя, что их предают проклятию не как противников Англии, но как врагов Христа, посланники пришли в величайшее изумление и не знали, чему им следует больше удивляться — упрямству и непримиримости этих самозванных святых или же невероятной их глупости.

Кромвель уже начинал стыдиться своих законодателей. Если, созывая столь нелепое собрание, он вообще имел какую-либо иную цель, кроме как потрафить армии и простонародью (одновременно их одурачив), то, надо думать, он хотел застращать им духовенство и юристов; а в таком случае замысел его увенчался полнейшим успехом: они встревожились настолько, что готовы были с радостью принять любое другое правительство, которое защитило бы их от страшной угрозы со стороны этих отчаянных фанатиков. Сам Кромвель был недоволен тем, что парламент, хотя и получивший всю власть от него, начал теперь претендовать на особые полномочия от Господа^42 и упорно твердить о своем божественном призвании, В свое время, определяя состав парламента, Кромвель позаботился пригласить в него ряд лиц, всецело ему преданных, и вот теперь, сговорившись между собой, эти люди собрались в палате раньше обычного. Некоторые из них высказали мнение, что продолжение заседаний настоящего парламента не принесет нации никакой пользы; после чего они, вместе со спикером Роузом, спешно направились к Кромвелю и посредством формального акта, или цессии, возвратили ему верховную власть, совсем недавно от него же полученную (12 декабря). Генерал Гаррисон и еще около двадцати человек остались в палате; не желая допустить, чтобы правление святых постигла столь безвременная кончина, они посадили в председательское кресло некоего Мойера и принялись составлять протесты. От этого важного дела их оторвал полковник Уайт, явившийся вскоре с отрядом солдат. «Чем вы тут занимаетесь?» — осведомился полковник. «Ищем Господа», — отвечали ему, «В таком случае можете отправляться в какое-нибудь другое место, ибо я точно знаю, что уже много лет Господь здесь не показывается».

КРОМВЕЛЬ СТАНОВИТСЯ ПРОТЕКТОРОМ

Теперь, когда единственной властью в государстве как формально, так и фактически стала армия, Кромвелю пришла в голову новая фантазия, и он решил осуществить очередной эксперимент, ведь во всех этих переменах и переворотах он, похоже, не руководствовался каким-то заранее продуманным планом. Ламберт, его ставленник, скрывавший под личиной угодливости и беспрекословного повиновения Кромвелю собственное необузданное честолюбие, предложил в совете офицеров установить новую форму правления, ограничив республиканскую свободу властью одного лица, которое должно было носить титул протектора. Он быстро изготовил так называемое Орудие управления^60 — документ, содержавший план нового государственного устройства; а поскольку возражений на сей счет со стороны главнокомандующего не ожидалось, совет офицеров тотчас же его одобрил. Кромвель был объявлен протектором и с величайшей торжественностью введен в эту высокую должность.

Талантами законодателей эти люди были наделены в чрезвычайно малой степени, ведь они сами признавались, а точнее похвалялись, что на создание этого Орудия, долженствовавшего, по их мысли, установить и упорядочить всю систему управления тремя королевствами на все будущие времена, они потратили не более четырех дней. И у нас нет никаких причин не верить им, в особенности если мы примем в расчет, сколь топорным, бестолковым и несообразным был тот проект государственного устройства, который попытались они осуществить.

Основные положения Орудия таковы. Назначался Государственный совет в составе не более двадцати одного и не менее тринадцати лиц. Должность свою они должны были занимать пожизненно или «пока будут себя хорошо вести»; в случае же появления вакансии оставшиеся члены предлагали три кандидатуры, из которых протектор выбирал одну. Высшим магистратом в республике являлся протектор; его именем отправлялось правосудие, он назначал на все должности, от него проистекали все почести и отличия, он имел право помилования по всем преступлениям (кроме государственной измены и умышленного убийства), а также распоряжался конфискованным имуществом всех осужденных. Протектору предоставлялось право объявлять войну, заключать мир и вступать в союзы, но в этих вопросах он должен был учитывать мнение своего совета и действовать с его согласия. Военную власть протектор осуществлял совместно с парламентом, когда заседал последний, и совместно с Государственным советом в перерывах между сессиями. Протектор обязан был созывать парламент каждые три года и в течение пяти месяцев с момента созыва не мог его распустить или отсрочить его заседания. Принятые парламентом билли представлялись на утверждение протектору, но если в продолжение двадцати дней он не давал на них свою санкцию, они превращались в законы властью одного лишь парламента. Устанавливалась численность постоянной армии для Великобритании и Ирландии — двадцать тысяч пехоты и десять тысяч кавалерии; на ее содержание ассигновались соответствующие суммы. Их нельзя было урезать без согласия протектора, и лишь в этом пункте он обладал правом вето. В промежутках между сессиями протектор и совет имели право принимать законы, которые оставались в силе до созыва следующего парламента. Канцлер, государственный казначей, лорд-адмирал, наместники в Ирландии и Шотландии, а также председатели судов обеих скамей должны были назначаться с санкции парламента, а в перерывах между сессиями — с одобрения совета, с последующим утверждением их парламентом. Должность протектора являлась пожизненной, после его смерти совет обязан был немедленно назначить нового. Таким было Орудие управления, которое принял совет офицеров и которому торжественно присягнул Оливер Кромвель. Пятнадцать членов Государственного совета, указанные в тексте Орудия поименно,61 были всецело преданы протектору; эти люди имели противоположные взгляды и принадлежали к различным партиям, а потому едва ли могли сговариваться и выступить против него.

Кромвель заявил, что титул протектора он принимает с одной-единственной целью — чтобы выполнять обязанности констебля,62 поддерживая в государстве мир и порядок. В самом деле, яростная борьба враждующих партий довела Англию до такого состояния, что обширные полномочия и даже деспотическая власть какого-то высшего магистрата превратились в неизбежное зло, ибо только с их помощью можно было спасти страну от новых беспорядков и кровавых смут. Индепенденты были слишком малочисленной партией, чтобы создать популярное правительство или доверит;, нации, у которой они совершенно не пользовались авторитетом и уважением, право свободно выбирать своих представителей. Пресвитериане показали себя сторонниками жестоких религиозных гонений, которые во все времена были бы несовместимы с общественным порядком, и уж тем более не гармонировали с бешеным энтузиазмом бесчисленных сект, расплодившихся тогда в Англии. Роялисты же, после всех страданий и унижений, выпавших на их долю, пылали яростным гневом, и прочие партии, отлично понимая, что роялистам достаточно будет пустить в ход старинные законы, чтобы обрушить на них суровое возмездие, никогда бы не согласились им подчиниться. И если бы эта временная узурпация была единственным преступлением Кромвеля, то ссылки на жестокую необходимость и общее благо, к которым он прибегал, могли бы послужить оправданием для его действий в глазах любого разумного человека.

В то время как гражданская администрация являла собой картину всевозможных нелепостей, раздоров и безумств, руководство военными силами осуществлялось энергично, искусно и согласованно, и никогда еще Англия не выглядела столь грозно в глазах всех иностранных держав. Английский флот из ста кораблей под начальством Монка и Дина, в подчинении у которых находились Лоусон и Пенн, встретил у берегов Фландрии равный ему по числу судов голландский флот, которым командовал Тромп. Народы двух республик вовсе не пылали взаимной ненавистью, а между их интересами не существовало особых противоречий, и, однако, не часто происходили в истории битвы, где люди дрались бы с такой бешеной яростью и несгибаемым мужеством, как в многочисленных морских сражениях этой короткой, но жестокой войны. Пылкое стремление к безраздельному господству на морях — вот что побуждало эти государства к благородному соперничеству. После упорной битвы, продолжавшейся два дня (в первый из которых погиб Дин), голландцы, уступавшие неприятелю по размерам кораблей и понесшие тяжелые потери, вынуждены были укрыться в своих гаванях. В конце сражения к соотечественникам присоединился Блейк с восемнадцатью кораблями. Английский флот начал крейсировать у берегов Голландии, полностью нарушив торговые связи этой республики.

Посланник, которого голландцы еще раньше направили в Англию, подал им надежду на мир. Но поскольку прекращения военных действий добиться не удалось, Штаты, не желая более терпеть убытки и позор вражеской блокады, предприняли отчаянные усилия, чтобы восстановить свою оскорбленную честь. Никогда еще могущество и энергия этой республики не проявлялись с таким блеском. За считанные недели голландцам удалось отремонтировать свой флот и укомплектовать его личным составом; кроме того, они снарядили несколько кораблей, превосходивших своими размерами все те суда, которые они когда-либо строили прежде. Тромп вышел в море, полный решимости вновь дать сражение победителям и скорее умереть, но не отступить. Он встретил вражеский флот, которым командовал Монк, и обе стороны тотчас же ринулись в бой. Когда доблестный Тромп, со шпагой в руке, воодушевлял своих матросов, пуля из мушкета попала ему в сердце (29 июля). Именно это событие и решило исход сражения в пользу англичан. Хотя у голландцев было потоплено и захвачено неприятелем около тридцати кораблей, смерть своего храброго адмирала они сочли гораздо более серьезной потерей.

МИР С ГОЛЛАНДИЕЙ. 1654

Между тем все это время продолжались переговоры о мире. Подавленные тяжестью военных расходов, устрашенные своими убытками и обескураженные неудачами, Штаты страстно желали соглашения с врагом, который, как они уже убедились на горьком опыте, был им явно не по силам. Когда король изъявил готовность поступить волонтером в их флот, Штаты выразили признательность за оказанную им честь, однако отклонили это предложение, чтобы не раздражать Английскую республику. Главным же препятствием на пути к миру была отнюдь не враждебность англичан, а, напротив, их слишком горячее желание теснейшего союза и конфедерации. Кромвель вновь извлек на свет химерический план «коалиции» с Соединенными Провинциями, предполагавший полное слияние правительств, законов, интересов и политических целей двух государств. Подобный проект показался Штатам настолько сумасбродным, что они были не в силах понять, как здравомыслящие люди могут относиться к нему всерьез, и решительно отказались обсуждать эту идею, которая способна была лишь затянуть осуществление сколько-нибудь реальных планов примирения. Наконец, мир был подписан Кромвелем (15 апреля), получившим к этому времени титул протектора, и он, этот мир, ясно доказывает бессмысленность предшествовавший ему войны: ведь после всех своих блестящих побед англичане так и не сумели добиться более выгодных условий, чем нижеследующие. Английская и Голландская республики заключали между собой оборонительный союз; каждая из них обязывалась удалить со своей территории врагов другой; лица, причастные к резне в Амбойне, если таковые еще оставались в живых, подлежали наказанию; голландцы соглашались салютовать английскому флагу; голландская Ост-Индская компания должна была выплатить 80 000 фунтов в качестве возмещения за убытки, понесенные английской Ост-Индской компанией; и наконец, последней голландцы обещали передать остров Полерон в Ост-Индии.

Родственные связи между английской королевской династией и домом Оранских внушали Кромвелю тревогу и подозрения, а потому он потребовал включить в договор особую статью, которая бы навсегда лишила прав на титул штатгальтера юного принца и всех представителей его фамилии. Штаты провинции Голландия, сильнейшим образом предубежденные против этой должности как якобы опасной для свободы, тайно ратифицировали упомянутую статью. Протектор же, зная, что другие провинции склонить к подобной уступке не удастся, довольствовался этой гарантией.

Успешная война и разумный мир подняли авторитет правительства Кромвеля, Акт правосудия, совершенный протектором в Англии, также доставил удовлетворение народу, хотя формальная его законность может, вероятно, показаться несколько сомнительной. Дон Панталеон Спа, брат португальского посла, обладавший теми же дипломатическими правами,43 вообразил себя оскорбленным и в сопровождении нескольких слуг явился вооруженный на биржу. Там он напал на некоего джентльмена, которого по ошибке принял за своего обидчика, и нанес ему множество смертельных ран, а после этого зверского убийства укрылся со всеми своими людьми в доме португальского посла, потворствовавшего гнусному предприятию брата.44 Лондонская чернь окружила дом и уже грозилась его поджечь, когда Кромвель прислал солдат, которые и схватили всех преступников. Их предали суду, и, несмотря на протесты посла, ссылавшегося на свои дипломатические привилегии, дон Панталеон был казнен на Тауэр-хилле. В данном случае имело место очевидное нарушение международного права, однако злодеяние, совершенное португальским дворянином, было в высшей степени чудовищным, и суровая кара за него, в которой столь ярко проявился решительный характер Кромвеля, встретила всеобщее одобрение в Англии и восхищение за границей. Положение самой Португалии заставило ее двор смириться со случившимся, и уже вскоре португальский посол подписал с протектором договор о мире и союзе, чрезвычайно выгодный для английской торговли.

Тогда же Кромвель принял еще одну суровую, но в его положении необходимую меру — были казнены Джерард и Вауэл, два роялиста, обвиненные в заговоре с целью покушения на его жизнь. Для суда над ними протектор, преступив старинные законы, учредил Верховную палату правосудия, Подобные нарушения уже превратились в обычное дело, однако никакие прецеденты и обычаи не могли заставить англичан принять и одобрить этот порядок вещей. Присяжные вели себя до крайности строптиво. Неугомонный Лильберн, преданный суду за новые проступки, был ими вновь оправдан, и народ вновь веселился и ликовал. А значит, если бы это незаконное и непопулярное правительство не потрудилось изобрести другого способа выносить обвинительные приговоры, то всем его врагам была бы гарантирована полная безнаказанность.

НОВЫЙ ПАРЛАМЕНТ

Предубеждение нации против его власти протектор имел случай заметить также по настроению парламента, созванного им 3 сентября, т. е. в день двух его великих побед под Денбаром и Вустером, который он всегда считал особенно для себя счастливым. Должно признать: если судить о планах Кромвеля исключительно по его Орудию управления, документу на редкость пестрому и противоречивому, то не так уж просто понять, что именно желал он установить на самом деле — республику или тиранию, С одной стороны, в столь сложной и обширной системе правления высший магистрат казался необходимым как для достоинства государства, так и для мира и спокойствия в нем, а полномочия, которые присвоил себе Кромвель в качестве протектора, уступали в известных отношениях тем прерогативам, которые закон предоставлял и до сих пор предоставляет королю. С другой стороны, законодательная власть, которую Кромвель сохранил за собой и за Государственным советом, а также наличие весьма крупной армии, независимой от парламента, едва ли свидетельствовали о его намерении строго подчиняться в будущем законной гражданской конституции. Но если у Кромвеля были иные намерения, то в таком случае трудно объяснить еще одно явное противоречие: ведь он распределил округа и провел выборы самым благоприятным для интересов свободы образом. Он отнял право представительства у всех маленьких городков, более всего подверженных подкупу и давлению. Из четырех сотен членов, представлявших Англию, двести семьдесят избирались графствами, а остальные — Лондоном и важнейшими корпорациями. Простонародье, которое так легко одурачить или увлечь, также было отстранено от участия в выборах: для получения права голоса требовалось владеть Имуществом стоимостью в 200 фунтов. Выборы в этот парламент проходили совершенно свободно, и если оставить в стороне то обстоятельство, что к ним не были допущены воевавшие против парламента роялисты, а также их сыновья, то более справедливого народного представительства невозможно было требовать или ожидать. Тридцать депутатов посылала Шотландия, столько же — Ирландия.

Кажется, протектор был чрезвычайно раздосадован, обнаружив, что все эти меры предосторожности, служившие, вероятно, лишь прикрытием для его властолюбия, так и не смогли обеспечить ему доверие англичан. Хотя каждой из партий правление Кромвеля внушало меньше ненависти, чем власть любой другой партии, ни одну из них оно не устраивало вполне. Роялисты, которым король настойчиво рекомендовал вести себя смирно и скрывать свои истинные чувства, изображая из себя республиканцев, нашли в этой клике столь глубоко укоренившуюся враждебность к протектору, что более злобных и ожесточенных противников его власти невозможно было представить. Республиканцы твердили, что свободные выборы не более чем ширма, очередная хитрость этого великого обманщика, цель которого — усыпить одураченную нацию и, выиграв таким образом время, покрепче сковать ее цепями; что в Орудии управления он открыто провозгласил свое намерение по-прежнему держать под ружьем ту самую наемную армию, с помощью которой он ниспроверг издревле существовавшую законную власть, и армия эта почувствует еще меньше колебаний и беспрекословно выполнит его приказ, как только ему придет в голову уничтожить новый государственный строй, плод его собственной фантазии; что, сознавая опасность и непрочность всякого военного правления, он попытался сочетать с ним некую видимость, и не более чем видимость гражданской администрации, противопоставив армии мнимое согласие народа; что нелепый опыт с парламентом, члены которого, назначенные нм самим, должны были избирать своих преемников, те — своих и далее до бесконечности, ясно показывает, что единственной его целью было наскоро придумать какое-то временное средство и что сам он совершенно чужд принципам республиканского правления и не обладает тем зрелым и основательным умом, который дал бы ему право выступить в роли законодателя; что его властный характер, уже столько раз проявлявшийся, никогда не сможет по-настоящему подчиниться наложенным законом ограничениям, да и сама видимость народного правления будет поддерживаться лишь до тех пор, пока это не противоречит капризам его своеволия и деспотизма; и что самое лучшее, что можно сейчас сделать, — это вынудить его побыстрее сбросить маску, так чтобы он оказался перед выбором: либо подчиниться созванному им самим парламенту, либо, полностью отвергнув его авторитет, утратить всякую опору в стране, кроме своей мятежной и фанатической армии.

Именно этой цели и решил добиваться парламент. Выслушав речь протектора, растянувшуюся на добрых три часа,45 и избрав своим спикером Лентала, депутаты тотчас же приступили к обсуждению так называемого Орудия управления, а также той власти над народом, которую присвоил себе Кромвель в качестве протектора. Об этом новом титуле судили весьма резко, совершенно не стесняясь в выражениях, и даже личность и поступки самого Кромвеля не избегли суровых порицаний. Самое большее, чего смогли добиться офицеры и «партия двора» (именно так стали ее теперь называть), — это затянуть дебаты всякого рода возражениями и пространными речами и не допустить голосования по данному вопросу, где, как они отлично понимали, их противники получили бы явный перевес. Изумленный и разгневанный строптивостью парламента (ожидать которой, однако, он имел столько оснований), протектор велел депутатам явиться в Расписной зал и, приняв важный и строгий вид, начал яростно поносить их образ действий. Он заявил членам парламента, что попытка оспорить его титул есть с их стороны верх нелепости, ибо то самое Орудие управления, которое сделало их парламентом, облекло его, Кромвеля, званием и полномочиями протектора; что известные положения новой конституции следует считать фундаментальными принципами, которые ни под каким видом не подлежат обсуждению или изменению; что этими принципами являются: управление государством посредством одного лица и парламента, их совместная власть над армией и милицией, последовательно сменяющие друг друга парламенты и, наконец, свобода совести; и что в этих пунктах протектор наделен правом вето, которыми, чего он отнюдь не намерен отрицать, он не обладает в других вопросах государственного управления.

Теперь протектор оказался перед необходимостью домогаться особой гарантии, которой, если бы только он сумел предугадать настроение палаты, он мог бы потребовать на первом же ее заседании, что с его стороны было бы несколько приличнее.46 Кромвель заявил, что члены парламента должны подписать акт о признании его власти, а также обязательство не предлагать и не соглашаться ни на какие изменения в существующей форме правления, так как она установлена в виде одного лица и парламента. У входа в палату расположились по его приказу солдаты, допускавшие лишь тех, кто уже поставил требуемую подпись. Большинство членов после недолгих колебаний подчинились этому условию, однако дух строптивости, обнаружившийся в ходе первых прений, никуда не исчез. Орудие управления было буквально разъято на части и, статья за статьей, подверглось самому тщательному и придирчивому разбору; с полного одобрения палаты звучали весьма вольные речи; и за все время своих заседаний парламент не направил ни единого билля на утверждение протектору, как будто последнего вовсе не существовало. Когда же Кромвелю стало известно о том, что депутаты вошли в сговор с некоторыми недовольными офицерами, он поспешил распустить столь опасное собрание (22 января). Согласно Орудию управления, он был вправе распускать парламент не раньше, чем через пять месяцев после начала его заседаний; Кромвель, однако, заявил, что месяц состоит всего лишь из двадцати восьми дней: такой счет использовался в армии и флоте при выплате жалованья. Следовательно, если держаться этой системы, срок заседаний парламента уже истек, и его членам велено было явиться к протектору, который произнес перед ними длинную речь, утомительную, бессвязную и сердитую, после чего объявил о роспуске палаты. Если бы о способностях Кромвеля нам приходилось судить по этому выступлению, да и по всем прочим его речам и писаниям, то мы бы составили о нем не самое выгодное мнение. Но ведь среди великого разнообразия человеческих умов встречаются и такие, которые, с полнейшей отчетливостью воспринимая свой предмет в общем и целом, совершенно утрачивают ясное о нем представление, когда требуется изложить его по частям в публичной речи или на письме. По единодушному свидетельству современников, Кромвель говорил скучно, темно и невразумительно (даже если не задавался целью скрыть свои истинные мысли и намерения), однако едва ли найдется другой человек, который в самых сложных и разнообразных обстоятельствах действовал бы с такой твердой решимостью и ясным умом.

Недовольный парламент есть верный признак недовольства избравшей его нации, а резкий и сердитый роспуск подобного парламента способен лишь усилить всеобщий ропот. Возвратившись в свои графства, члены распущенного собрания принялись распространять тот самый мятежный дух, который они уже сполна проявили в палате. Сэр Генри Вен и старые республиканцы, упрямо твердившие о безусловной законности прав Долгого парламента, всячески подогревали недовольство нынешним правительством узурпаторов; впрочем, действовали они чрезвычайно осторожно, чтобы не дать протектору повод для карательных мер. Уайльдман и некоторые другие люди из этой партии зашли в своих заговорах против власти протектора еще дальше. Что касается роялистов, то они ясно видели всеобщую враждебность к господствующей клике, и их уже нельзя было удержать в повиновении; сторонники короля, однако, вообразили, будто все недовольные существующими порядками держатся тех же взглядов и преследуют те же цели, что и они сами. Роялисты не приняли в расчет, что старая парламентская партия, пусть даже многие ее приверженцы возмущались действиями Кромвеля, лишившего их власти, больше всего, как и прежде, опасается победы дела короля, ведь подобный поворот событий не только не вернул бы ей господствующего положения, что было вполне очевидно, но и грозил ей самым суровым возмездием за прошлые беззакония.

ВОССТАНИЕ РОЯЛИСТОВ

С ведома и согласия короля роялисты по всей Англии составили заговор и даже назначили день общего выступления. Вскоре об этих планах стало известно Кромвелю: правительство протектора отличалось величайшей бдительностью, а его секретарь Терло всюду имел тайных агентов. Маннинг, имевший доступ к семейству короля, поддерживал регулярную переписку с секретарем протектора. Да и не так уж трудно было раздобыть сведения о заговоре, столь широко распространившемся в рядах партии, которая больше гордилась своим мужеством и рвением, нежели благоразумной осторожностью и умением хранить тайну. Многие роялисты были брошены в тюрьмы; другие же, когда наступил назначенный день, пришли в ужас при мысли об опасности задуманного предприятия и остались дома. Лишь в одном месте тайный заговор вылился в открытые действия. Пенраддок, Гроувс, Джонс и еще несколько джентльменов из западных графств с отрядом в двести всадников въехали в Солсбери (11 марта), в тот самый момент, когда шериф и мировые вели заседание суда присяжных. Магистраты были арестованы, Карл провозглашен королем Англии, Но вопреки ожиданиям заговорщиков к ним так никто и не присоединился: слишком силен был страх перед существующей властью. Бесцельно проблуждав в этих местах еще некоторое время, они совершенно пали духом, и чтобы покончить с ними, оказалось достаточно эскадрона кавалерии. Захваченные в плен вожди заговора были казнены, остальные его участники проданы в рабство и отправлены на Барбадос.

Быстрый и легкий разгром этого восстания, поразившего поначалу нацию своей дерзостью, был великой удачей для протектора, который не смог бы без риска для самого себя сосредоточить для его подавления сколько-нибудь крупный корпус своей мятежной армии. Само же восстание Кромвель счел истинным подарком судьбы, ведь оно доказывало реальность тех заговоров, которые враги его всякий раз пытались представить как чистую выдумку, идущую в ход для того, чтобы оправдать жестокие меры тирана. Отныне он решил не церемониться с роялистами; последние, вероятно, не являлись самыми непримиримыми из его врагов, но именно их имел он возможность притеснять под самыми благовидными предлогами, и именно эта партия менее всего могла рассчитывать на сочувствие и покровительство его сторонников. С согласия своего совета Кромвель издал указ о взыскании со всех без исключения роялистов «каждого десятого пенса», дабы, как он заявил, заставить их самих оплачивать расходы, в которые их непокорный дух беспрестанно вводит нацию. Несмотря на уже внесенные композиции, вопреки условиям капитуляции и актам об амнистии, каждый роялист, как бы ни был он измучен прежними притеснениями, должен был теперь еще раз откупаться огромными сумами, и очень многих это страшное несчастье довело до крайней нищеты. Всякий «недовольный» или хотя бы находившийся под подозрением, пусть даже виновность его оставалась совершенно недоказанной, мог стать жертвой новых поборов и вымогательств.

Для взимания этого чрезвычайного налога (который обыкновенно называли «децимацией»65, протектор разделил всю Англию на двенадцать военных округов и назначил двенадцать генерал-майоров.17 Эти люди, действовавшие совместно с особыми комиссарами, получили право подвергать «децимации» кого им заблагорассудится, собирать все налоги, введенные протектором и его советом, и заключать в тюрьму всякого, кто вызовет у них подозрения; жаловаться же на них можно было только самому протектору и его совету. Ссылаясь на эти и без того громадные полномочия, генерал-майоры осуществляли на деле власть еще более тираническую, став полными господами над собственностью и личностью подданных. Все разумные люди пришли к выводу, что теперь уже самая маска свободы окончательно сброшена, и Англия оказалась в вечном подчинении у армейских тиранов, которые, отвергнув подобающий европейской нации законный порядок, вознамерились править в духе восточной деспотии. Отныне не один лишь верховный магистрат был обязан своей властью беззаконному насилию и узурпации: он разделил народ на двенадцать рабских колен и предоставил своим приспешникам долю той же безграничной власти, которую некогда столь грубо и решительно присвоил самому себе.

ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ В ЕВРОПЕ

Правительство военное и совершенно деспотическое по прошествии известного времени почти наверняка впадет в состояние вялости и апатии, но если подобная власть приходит на смену законному конституционному порядку, то поначалу она оказывается способна с большей решительностью и единодушием использовать духовные силы и материальные средства, накопленные нацией в лучшие времена, изумляя иностранные державы своим могуществом и бешеной энергией. Здесь нам кажется необходимым, после столь долгого перерыва, бросить взгляд на общее состояние Европы и рассмотреть, каким образом действовала Англия в своих сношениях с соседними государствами. Спокойный и не воинственный нрав двух ее последних королей, величайшие затруднения, с которыми сталкивались они в собственной стране, отсутствие сколько-нибудь серьезной угрозы неприятельских вторжений сделали их невнимательными к континентальным делам, и в период их правления Англия в известном смысле выпала из общей системы европейской политики. Протектор же, побуждаемый своим дерзким и беспокойный характером, заключал союзы и пускался в смелые предприятия во всех концах христианского мира, и отчасти благодаря энергии его могучего духа, отчасти по причине тех обстоятельств, в которых находились тогда иностранные государства, Англия в эпоху жестокого и беззаконного правления этого узурпатора обладала более внушительным весом, чем даже в царствования самых храбрых и справедливых своих королей.

В Германии наконец-то закончилась Тридцатилетняя война,48 самая грандиозная и опустошительная из тех, о которых повествует новая история, и Вестфальский договор^66 урегулировал пагубные раздоры, вызванные опрометчивым согласием пфальцграфа принять чешскую корону. Молодой пфальцграф вновь получил часть своих прежних титулов и владений;49 были ясно определены и твердо установлены права, привилегии и полномочия некоторых членов Священной Римской империи; монархии и республики до известной степени подчинились нормам международного права, — и таким образом, благодаря геройской доблести Густава, энергии предприимчивого Ришелье и козням коварного Мазарини,67 пролив реки крови и истратив горы золота, удалось отчасти осуществить то, чего в свое время англичане громко требовали и наивно ожидали от вялых и нерешительных усилий миролюбивого Якова, располагавшего лишь теми скудными средствами, какие отпускали своему королю его прижимистые и подозрительные парламенты.

Швеция, завоевав обширные территории в Северной Германии, была теперь занята новыми смелыми предприятиями, которые, если учесть доблесть ее победоносной армии, обещали ей еще более значительные приобретения за счет Дании и Польши. После добровольного отречения Христины^68 на престол в этом королевстве взошел Карл Х; подстрекаемый ревностью к славе великого Густава, равно как и собственным воинственным духом, он явился со своей грозной армией на южном побережье Балтийского моря, а затем выиграл знаменитое сражение под Варшавой, продолжавшееся с необыкновенным упорством целых три дня. Протектор, союза с которым искали в это время все державы континента, настойчиво добивался союза со Швецией и был рад заключить его со столь могущественным протестантским государством, пусть даже последнее угрожало завоеванием и порабощением всей Северной Европе.

Отношения парламента и протектора с Францией отличались крайней запутанностью и непостоянством. Эмиссары Ришелье всячески раздували пламя мятежа, когда оно впервые вспыхнуло в Шотландии; но после того как пожар широко распространился, французский двор, видя, что огонь полыхает с достаточной силой и подливать в него масла уже не требуется, почел за благо более не подстрекать недовольных британцев против их государя. Французский двор даже предложил свое посредничество в улаживании этих междоусобных раздоров, а его посланники делали из учтивости вид, будто действуют в полном согласии с английским двором и получают инструкции от английского короля, с которым их повелитель связан столь тесными узами родства. Между тем умер Ришелье, а вскоре скончался и король Франции Людовик ХIII, оставивший после себя сына, дитя четырех лет, и вдову Анну Австрийскую,70 регентшу королевства. В роли первого министра кардинала Ришелье сменил кардинал Мазарини, и хотя это были люди совершенно не сходные по своему характеру, главные цели французской политики в общем остались прежними. Укрепление королевской власти, борьба с притязаниями Австрийского дома велись энергично и успешно, а потому блеск и могущество французской монархии возрастали с каждым годом. Выигрывались сражения, захватывались крепости и города; более того, казалось, самый дух народа постепенно возвышается, проникаясь сознанием верноподданнического долга, стремлением к разумному порядку и спокойной решимостью в труднейших Предприятиях. В армии появились Тюренны и Конде, и французские войска, приученные ими к строгой дисциплине и воодушевленные их доблестью, с каждым днем все очевиднее доказывали свое превосходство над испанцами. Внезапно, из-за каких-то мелких придворных интриг и капризного недовольства высших судейских чиновников, в стране вспыхнули междоусобицы, и Франция вновь погрузилась в хаос и смуту. Но все эти французские мятежи, чуждые благородному духу гражданской свободы, как, впрочем, и отвратительному безумию религиозного фанатизма, столь характерным для гражданских войн в Британии, не повлекли за собой большого кровопролития и в общем оставили народ равнодушным. Хотя мятежников поддерживала войсками Испания, а возглавлял сам принц Конде, они были довольно быстро разгромлены или вытеснены с территории страны, и французская монархия, утратив совсем немногое из завоеванного прежде, с новой энергией вернулась на путь расширения своих владений.

Королева Англии и ее сын Карл во время этих смут находились главным образом в Париже и, несмотря на свое кровное родство с французским королевским домом, встретили с его стороны не так уж много знаков любезности и еще меньше действительной поддержки. Впрочем, даже если бы королева-регентша горела искренним желанием помочь английскому королю, беспорядок в ее собственных делах надолго лишил бы ее возможности осуществить подобные намерения. Королеве-изгнаннице назначили скромную пенсию, однако выплачивали ее так скверно, а кредит королевы был столь низок, что когда в одно прекрасное утро к ней явился с визитом кардинал де Рец, она сообщила гостю, что ее дочь, принцесса Генриетта, ввиду отсутствия в доме камина вынуждена, спасаясь от холода, оставаться в постели. Бот в каком положении оказалась — посреди Парижа — королева Англии, дочь Генриха IV Французского!70

Тем не менее даже эта, весьма вялая поддержка, которую французский двор оказывал несчастному монарху, до крайности раздражала английский парламент, присвоивший себе верховную власть в государстве. Ссылаясь на ущерб, который, по утверждениям английских купцов, причинили им французы, он санкционировал меры возмездия, и Блейк дошел до того, что атаковал и захватил целую эскадру кораблей, направлявшихся с припасами в Дюнкерк, тесно блокированный испанцами. Не получив этих припасов, город капитулировал. Вскоре французское правительство сочло необходимым изменить свой образ действий. Оно стало обращаться с Карлом с такой подчеркнутой холодностью и равнодушием, что король, желая избежать унизительных сцен, нашел более приличным удалиться самому, не дожидаясь, пока его попросят покинуть Францию. Вначале он отправился в Спа, а оттуда переехал в Кельн, где жил два года на небольшую пенсию в 6000 фунтов от французского двора и на скромные пожертвования, присылаемые его сторонниками в Англии. В домашних делах Карл обнаружил склонность к порядку и экономии, а его веселый, открытый и беззаботный нрав оказался более чем достаточным вознаграждением за ту власть, которую отняли у него враги. Его ближайшими друзьями и советниками были сэр Эдуард Гайд, ставший теперь лорд-канцлером, и маркиз Ормонд.

Если французское правительство нашло благоразумным уступить английскому парламенту, то еще более необходимым считало оно оказывать всяческое почтение протектору, когда тот завладел браздами правления. Кардинал Мазарини, руководивший тогда всей французской политикой, был человек хитрый и осторожный, гибкий и терпеливый; этот коварный притворщик и искусный интриган предпочитал добиваться цели ловкостью, а не силой, и высшую для себя честь видел скорее в конечном успехе своих замыслов, нежели в благородстве и величии употребляемых им средств. Кромвель, в большей мере благодаря своему властному характеру, чем выгодам своего положения, приобрел немалое влияние на этого человека, и любое предложение протектора, каким бы неразумным ни было оно само по себе и с какой бы вызывающей дерзостью на нем ни настаивали, тотчас же с готовностью принималось робким и расчетливым кардиналом. В качестве посланника в Англию направили г-на Бордо, и дерзкому узурпатору, который обагрил свои руки кровью своего законного повелителя, находившегося в столь близком родстве с королевским домом Франции, были оказаны все мыслимые знаки уважения. С воистину железной выдержкой вел Бордо переговоры, к которым Кромвель, как можно было подумать, не проявлял ни малейшего интереса; и хотя английские каперы, с прямого одобрения своего правительства, чуть ли не каждый день причиняли ущерб французской торговле, Мазарини в надежде на благоприятный исход переговоров по-прежнему терпеливо сносил все оскорбления.50

Испанский двор, не имевший таких родственных связей с несчастным королевским семейством и к тому же находившийся в гораздо более стесненных обстоятельствах, чем французская монархия, еще усерднее обхаживал парламент и протектора, столь удачливых во всех своих предприятиях. Дон Алонсо де Карденьянс,72) испанский посланник, стал первым дипломатическим представителем, который официально признал республику, и в ответ на эту любезность парламент направил в Испанию своего посланника Ашема. Но едва этот министр прибыл в Мадрид, как несколько изгнанных роялистов, охваченных той бешеной ненавистью, которая двигала тогдашними английскими партиями, ворвались в комнату, где находился Ашем, и убили его вместе с секретарем. Пользуясь правом убежища, они тотчас же укрылись в церкви, и благодаря всеобщему сочувствию к делу короля большинству преступников удалось скрыться. Лишь один из них был предан казни, и английский парламент, как могло показаться, вполне удовлетворился этой карой.

Испания, подвергавшаяся в это время со всех сторон мощному натиску внешних врагов и обессиленная множеством внутренних смут, сохранила от былого величия лишь непомерную спесь своих правителей вместе с завистью и ненавистью своих соседей. Восставшая Португалия возвела на трон собственную династию в лице Браганцского дома; взбунтовавшаяся Каталония, возмущенная посягательствами на свои привилегии, готова была присоединиться к Франции; народные волнения потрясали Неаполь; у Испанских Нидерландов, куда вторглись превосходящие силы неприятеля, казалось, вот-вот появится новый владыка; испанская пехота, некогда столь грозная, была наголову разбита Конде73) на полях Рок-руа; и хотя этот принц, изгнанный из Франции, своим мужеством и энергией прервал на время цепь неудач испанского оружия, он мог надеяться лишь несколько отсрочить, но никак не предотвратить катастрофу, явным образом угрожавшую этой монархии.

Если бы Кромвель понимал и учитывал истинные интересы своей страны, он бы непременно поддержал клонившуюся к упадку Испанию против устрашающих амбиций Франции и сохранил то равновесие сил, от которого в значительной степень зависели безопасность и могущество Англии. Если бы протектор думал лишь о собственных интересах, то в отношениях с этими крупнейшими монархиями он бы держался строгого нейтралитета и не стал бы подвергать риску свою узурпированную и непрочную власть, бросая дерзкий вызов внешним врагам, которые могли бы оказать помощь его противникам внутри Англии и ниспровергнуть его колеблющийся трон. Но могучий дух Кромвеля презирал опасность, бешеная энергия и жажда славы делали его не способным к покою, а поскольку характер людей постоянно влияет на их политические планы, то едва лишь бы заключен мир с Голландией, как Кромвель начал размышлять о том, против какого врага следует ему теперь обратить свое победоносное оружие.

ВОЙНА С ИСПАНИЕЙ

Обширные владения и в то же время крайняя слабость испанцев в Вест-Индии, энергия и отвага англичан вместе с мощью нх военного флота были теми обстоятельствами, сопоставление которых возбуждало честолюбие предприимчивого протектора, внушая ему надежду, что каким-то выгодным для Англии завоеванием он сможет навеки прославить свое правление. Даже если бы на захваченных территориях не удалось закрепиться, рассуждал протектор, золото и серебро, ежегодно доставляемые через океан из Америки в Испанию, стали бы верной добычей английского флота, и за счет этих средств он смог бы содержать свои военные силы, не обременяя новыми тяготами недовольный народ. Между тем со стороны Франции следовало ожидать упорного сопротивления; рассчитывать на обширные захваты и богатую добычу здесь не приходилось; война, даже если бы английскому оружию сопутствовал успех, затянулась бы надолго, а полученные выгоды и преимущества, сколь угодно значительные сами по себе, произвели бы гораздо меньшее впечатление на простой народ, завоевать расположение которого нужно было Кромвелю. Английская королевская династия, столь тесно связанная с французским монархом, могла бы рассчитывать на мощную поддержку соседнего королевства; армия же французских протестантов, высадившись в Англии, оказалась бы способна, опасался протектор, объединить самые враждебные партии в общей борьбе против правительства узурпаторов.51

Возможно, эти политические соображения подкреплялись предрассудками фанатизма, ведь нигде больше не встретим мы ту поразительную смесь здравых мыслей и ни с чем не сообразных нелепостей, какую содержал в себе ум этого необыкновенного человека. Договор со Швецией, явно противоречивший интересам Англии, Кромвель заключил единственно лишь из своего протестантского рвения,52 а поскольку Швеция была тесно связана с Францией, то он не мог рассчитывать сохранить этот союз, коим так гордился, если бы между Англией и Францией произошел разрыв.53 Кроме того, протектор надеялся, что с французскими гугенотами станут обращаться лучше, если он вступит в тесный союз с их государем.54 А поскольку испанцы были гораздо более отъявленными папистами, чем французы, и в большей степени возбуждали старую пуританскую ненависть;55 поскольку у них существовал кровавый трибунал инквизиции, жестокость которого они отказывались смягчить, несмотря на ходатайства Кромвеля,56 то он твердо уверовал, что священная война с этими богомерзкими идолопоклонниками непременно удостоится небесного покровительства.57 К тому же некий проповедник, подвигнутый, как полагали, пророческим духом, велел ему шествовать вперед и побеждать, назвав его при этом камнем, иссеченным из скалы без помощи рук человеческих, который сломит испанскую гордыню, сокрушит Антихриста и откроет путь для чистой проповеди евангельской во всем мире.58

В равной мере движимый фанатизмом, честолюбием и личным интересом, протектор снарядил две мощные эскадры; пока же он вел эти приготовления, соседние государства, ничего не знавшие о его планах, находились в состоянии мучительной неопределенности, строя тревожные догадки о том, где именно должна разразиться надвигающаяся буря. Одна из этих эскадр, в составе тридцати вымпелов, была послана в Средиземное море, командовал ею Блейк, чья слава уже гремела по всей Европе. Если не считать эпоху крестовых походов, английский флот никогда еще не появлялся в этих водах, между тем на всем протяжении данного театра не существовало военно-морских сил, христианских или мусульманских, которые были бы способны ему противостоять. Римский первосвященник, чьи слабость и гордыня в равной мере побуждали к нападению, с ужасом ожидал удара со стороны державы, которая открыто исповедовала глубочайшую ненависть к его сану и в столь малой степени руководствовалась в своих действиях обычными мотивами выгоды и благоразумия. Став на якорь близ Ливорно, Блейк потребовал и добился от герцога Тосканского возмещения убытков, понесенных по его вине английскими купцами. Затем он двинулся к Алжиру, и местный дей вынужден был заключить мир, запретив своим подданным-пиратам какие-либо насилия в отношении англичан. Блейк подошел к Тунису и выдвинул здесь те же требования, но Дей этого государства предложил ему обратиться вначале с ходатайством на сей счет к фортам Порто-Фарино и Голетта. Чтобы разбудить энергию взбешенного адмирала, вовсе не требовалось столь наглого вызова: он приблизился к фортам и разнес их на куски огнем корабельной артиллерии, после чего высланный им крупный отрад матросов вошел на баркасах в гавань и сжег все стоявшие там суда. Эта смелая операция, полный успех который обеспечила, вероятно, сама ее отчаянная дерзость, была проведена с небольшими потерями и прославила доблесть англичан во всей этой части мира.

ЗАХВАТ ЯМАЙКИ

Действия другой эскадры оказались менее успешными. Командовал ею Пенн, на кораблях находилось четыре тысячи солдат под начальством Венейблса, и еще около пяти тысяч человек присоединились к ним на Барбадосе и Сент-Кристофере. Оба командира сочувствовали королю;59 утверждают даже, что Кромвель вынужден был спешить с посадкой солдат на суда, чтобы помешать осуществлению планов заговора в пользу изгнанной династии, составившемуся якобы в их среде.60 Неуспех экспедиции можно с равным правом объяснить как безрассудными замыслами протектора, который ее планировал, так и неудачными действиями двух военачальников, которые ею руководили. Солдаты представляли собой настоящие отбросы всей английской армии; с вест-индскими волонтерами никто в целом свете не мог бы сравниться по распущенности и буйству; Пенн и Венейбле имели совершенно несовместимые характеры; войска не были обеспечены оружием, необходимым для экспедиции такого рода; их провиант ни по качеству, ни по количеству не отвечал действительным потребностям; у солдат и матросов была отнята всякая надежда на добычу — лучший стимул к доблести для подобных людей; военачальники не получили сведений об обстановке и ясных инструкций, которыми они могли бы руководствоваться в своих действиях, и в то же время были обязаны следовать указаниям особых комиссаров, которые без конца вмешивались в их планы.61

Вначале адмирал и генерал решили атаковать Санто-Доминго, единственный укрепленный пункт на острове Эспаньола. При известии о прибытии англичан (13 апреля) испанцы в ужасе покинули свои жилища и бежали в леса. Вопреки мнению Венейблса, солдаты были высажены на берег без проводников в десяти милях от города; четверо суток блуждали они в густых чащах без провизии и, что еще более ужасно в столь знойном климате, без воды. Когда же их атаковали осмелевшие испанцы, англичане, совершенно павшие духом из-за бестолковых действий своих командиров и едва живые из-за голода, жажды и смертельной усталости, были просто не в силах сопротивляться. Небольшой неприятельский отряд разгромил всю армию, перебив шестьсот человек, а прочих заставил в панике искать спасения на борту своих кораблей.

Желая, насколько возможно, вознаградить себя за столь позорный провал, английские военачальники взяли курс на Ямайку, которая сдалась им без единого выстрела. Пенн и Венейбле возвратились в Англию, где по приказу протектора были заключены в Тауэр: обычно Кромвель умел сдерживать свой горячий нрав, но эта неудача привела его в совершенную ярость. Он захватил территорию, имевшую гораздо большее значение, чем он сам мог в то время предположить, однако весьма скромную по сравнению с его первоначальными замыслами. Тем не менее протектор распорядился направить туда людей и деньги, и с тех пор остров Ямайка остается в руках англичан — главное приобретение, которым обязаны они энергии и предприимчивости Кромвеля.

Как только известия об этой экспедиции, представлявшей собой прямое и ничем не оправданное нарушение мирного договора, достигли Европы, испанцы объявили Англии войну и захватили все корабли и товары английских купцов, находившиеся в пределах их досягаемости. Торговля с Испанией, столь прибыльная для англичан, была прервана, и, согласно тогдашним подсчетам,62 около полутора тысяч судов попало в руки неприятеля. Блейк получил новые приказы и вместе с прикомандированным к нему Монтегю начал готовиться к военным действиям против испанцев.

Несколько морских офицеров, не уверенных в справедливости войны с Испанией, подали в отставку и ушли из флота:63 никакие приказы их начальников, полагали они, не в силах оправдать войну, которая противоречит принципам естественной справедливости и которую гражданский магистрат неправомочен начинать. Частные лица, рассуждали эти люди, отказываясь от своей естественной свободы в пользу государства, могут вручить ему лишь то, чем обладают сами, а именно право совершать законные действия, и не в силах облечь его полномочием приказывать то, что противно велениям Господа. Подобные принципы, хотя они и кажутся весьма разумными, пожалуй, слишком возвышенны для человеческой природы, и в них нужно видеть одно из следствий (вполне безобидное и даже благородное) того отчасти фанатического, отчасти республиканского духа, который господствовал в тогдашней Англии.

ПОБЕДА АДМИРАЛА БЛЕЙКА

Некоторое время Блейк крейсировал недалеко от Кадиса, в надежде перехватить испанский «серебряный флот», но в конце концов из-за недостатка пресной воды вынужден был уйти в Португалию. Капитан Стейнер, которого он оставил у побережья с эскадрой из семи кораблей, заметил вдали галеоны и тотчас устремился за ними в погоню. Испанский адмирал выбросился со своим кораблем на берег, два других судна последовали его примеру, англичане захватили два корабля с грузом стоимостью почти в два миллиона песет. Два галеона были подожжены, на одном из них встретили свою смерть вице-король Перу маркиз Бадахос,74 его жена и дочь, помолвленная с молодым герцогом Медина Сели.75 Сам маркиз мог бы спастись, но, видя, как пораженные страхом женщины лишились чувств и погибли в пламени, он предпочел умереть вместе с ними, чтобы не влачить жизнь, отравленную воспоминаниями о столь ужасных сценах.64 Когда захваченные на этих галеонах богатства были доставлены в Портсмут, протектор из гордости и тщеславия приказал везти их в Лондон сухим путем.

Следующая операция против испанцев принесла англичанам больше славы, но меньше выгоды. Узнав о том, что испанский флот из шестнадцати судов с еще более богатым грузом, чем прежний, укрылся на Канарских островах, Блейк тотчас же двинулся в этом направлении. Он обнаружил испанские корабли в бухте Санта-Крус. Их позиция была весьма грозной; вход в бухту прикрывала мощная крепость, и это не считая семи фортов в разных пунктах побережья, которые соединялись между собою занятой мушкетерами линией укреплений. Дон Диего Диаквес,76 испанский адмирал, приказал всем своим мелким судам стать на мертвый якорь у самого берега, а крупные галеоны поставил на якорь несколько дальше, развернув их бортами к морю.

Это внушительное зрелище нисколько не смутило Блейка, а, скорее, лишь раззадорило его. Отчаянной отваге адмирала содействовал ветер: он дул как раз в сторону бухты, и уже через мгновение Блейк оказался в самой гуще неприятелей. После четырехчасового боя испанцы, сломленные доблестью англичан, оставили свои корабли, которые были подожжены, и погибли со всеми своими сокровищами. Однако самая страшная опасность по-прежнему угрожала английскому флоту: он находился под огнем крепости и фортов, который вскоре должен был разнести его на куски. Но внезапно переменившийся ветер вынес английские корабли из бухты в открытое море, и испанцам оставалось лишь изумляться счастливой дерзости своих бесстрашных и победоносных врагов.

СМЕРТЬ БЛЕЙКА

Это был последний и величайший подвиг храброго Блейка. Истощенный водянкой и цингой, он спешил вернуться в Англию, чтобы испустить последний вздох в родной стране, которую он так прославил своей доблестью. Он умер в виду английских берегов.65 Не найти другого примера, когда бы человека, столь пылко преданного собственной партии, так уважали и ценили даже противоположные партии. Непреклонный республиканец по своим убеждениям, Блейк, как считалось, без особого восторга отнесся к последним актам узурпации, хотя новые правители доверяли ему ответственные посты и осыпали его всяческими милостями и знаками внимания. «Наш неизменный долг, — говорил он матросам, — сражаться за родину, в чьих бы руках ни находилась власть в государстве» Бескорыстный, щедрый и великодушный, стремившийся лишь к истинной славе, внушавший страх лишь открытым врагам, Блейк явил собой один из прекраснейших характеров эпохи, в наименьшей степени запятнав свою репутацию столь обычными в те времена насилиями и заблуждениями. Протектор распорядился устроить ему пышные похороны за государственный счет, но лучшей данью уважения памяти Блейка стали искренние слезы его соотечественников.

Внешняя политика протектора, неблагоразумная и опрометчивая, отличалась, однако, смелостью и энергией, и потому обеспечила Англии авторитет, который страна, по-видимому, совершенно утратила со времени царствования Елизаветы Высокий дух удачливого узурпатора настойчиво стремился всюду распространить славу английской нации; изумляя мир своими необыкновенными успехами, он, казалось, не унижал порабощенный им народ, а, напротив, возвеличивал его и облагораживал. Имя англичанина, обещал Кромвель, будет внушать прочим народам не меньше страха и уважения, чем некогда имя римлянина, а поскольку его соотечественники видели, что столь гордые притязания отчасти осуществляются, это льстило их национальному самолюбию, и они могли более терпеливо переносить несчастья и оскорбления, обрушившиеся на них в самой Англии.

ВНУТРЕННЯЯ АДМИНИСТРАЦИЯ КРОМВЕЛЯ

Следует также признать, что в делах внутренней гражданской администрации протектор обнаружил столько справедливости и мягкости, сколько вообще было возможно в тех условиях для человека, чья узурпированная власть основывалась не на законе, а единственно лишь на силе меча На все главные должности в судах были назначены люди честные и неподкупные; посреди самой бешеной борьбы партий судьи выносили справедливые и беспристрастные приговоры, и всякий человек должен был подчинять свои поступки букве закона — всякий, кроме самого протектора, который, впрочем, открыто нарушал закон лишь тогда, когда этого настоятельно требовали особые обстоятельства. Так, Вен и Лильберн, чье влияние в среде республиканцев и левеллеров внушало Кромвелю величайшую тревогу, были на некоторое время подвергнуты тюремному заключению; упрямого Кони, отказавшегося платить незаконные налоги, угрозами заставили подчиниться, для суда над лицами, замешанными в заговорах и мятежах против власти протектора, в отношении которых последний не мог положиться на обычных присяжных, были учреждены чрезвычайные трибуналы. Но все эти отклонения от правил считались естественным и неизбежным следствием его незаконной власти. И хотя офицеры, как утверждают часто и весьма настойчиво предлагали ему устроить всеобщее избиение роялистов в Англии, Кромвель всякий раз с ужасом и омерзением отвергал эти безумно-кровожадные советы.

Единственной опорой власти протектора служила армия, и для сохранения полного контроля над ней Кромвель как правитель должен был выказывать более всего тонкости и искусства. Солдат держали в строгой дисциплине; подобная политика приучала их к повиновению, делая их в то же время менее ненавистными и обременительными для народа. Протектор увеличил им жалованье, хотя состояние государственных финансов вынуждало его порой задерживать выплаты. Армия понимала, что ее интересы тесно связаны с интересами главнокомандующего и протектора, а таланты этого человека, равно как и блестящий успех почти всех его прежних замыслов и предприятий обеспечивали ему искреннюю любовь и уважение солдат. Но всякое военное правление само по себе непрочно, в особенности там, где оно противоречит гражданским учреждениям нации, и еще больше там, где оно сталкивается с религиозными предрассудками. Разжигая в своих солдатах бешеный фанатизм, Кромвель сумел склонить их к таким действиям, которые, будь они предложены армии открыто, вызвали бы у нее глубочайшее отвращение. Но тот же дух религиозного исступления делал их строптивыми и непокорными, а их прихоти — весьма опасными даже для того, кто отдавал им приказы и посылал в бой. Слишком часто и настойчиво внушали солдатам, что должность короля есть посягательство на законные права Иисуса Христа, и теперь у них могло возникнуть подозрение, что и власть протектора не вполне согласуется с особыми прерогативами нашего божественного Спасителя. Гаррисон, достигший высокого положения и пользовавшийся доверием Кромвеля, превратился тем не менее в непримиримейшего из его врагов, как только была установлена власть одного лица, — та самая, против которой узурпатор всегда выступал с такой яростью. Подобных же взглядов держались и другие старшие офицеры, например Рич, Окей и Овертон, и Кромвель вынужден был уволить их со службы. Их влияние в войсках, прежде считавшееся громадным, с этого момента, по-видимому, совершенно сходит на нет.

Чтобы с большим успехом обуздывать мятежный и фанатический дух своих войск, Кромвель организовал в нескольких графствах нечто вроде милиции. Были набраны пехотные роты и кавалерийские эскадроны; во главе их поставлены надежные офицеры, им регулярно выплачивали жалованье, и таким образом правительство получило в свои руки средство для предотвращения как восстаний роялистов, так и бунтов в самой армии.

Не приходится сомневаться, что религия всегда играла важную роль в гражданском правлении, а в ту эпоху она оказывала могущественное влияние на человеческие поступки и стремления. Хотя дикие фантазии нередко увлекали и самого Кромвеля, он поставил своей целью ограничить их воздействие на других людей и использовал для этого весьма разумные и тонкие методы. Твердо решив сохранить государственную церковь,77 однако не желая допускать ни епископального, ни пресвитерианского церковного устройства, протектор назначил особых комиссаров, именовавшихся контролерами,78) частью мирян, частью священнослужителей из числа пресвитериан и индепендентов. Этим людям было поручено выдвигать кандидатов на церковные бенефиции, прежде распределявшиеся короной, экзаменовать и утверждать в должности лиц, посвящаемых в духовный сан, а также осуществлять надзор за образом жизни, поведением и религиозными убеждениями духовенства. Вместо того чтобы всячески поддерживать союз между светской ученостью и богословием, который уже так давно пытались создать в Европе, эти контролеры радели исключительно о чистоте теологических воззрений, превратив ее в единственный предмет своих проверок. Кандидатов больше не смущали трудными вопросами касательно их успехов в греческом и латинском языках или же их познаний в мирских науках и искусствах; главной целью дотошного расследования было установить, когда именно совершилось их «обращение» и сколь уверенно шествуют они ныне по «пути благодати».

С самозванными «праведниками» всех сект Кромвель держал себя просто и без претензий. Отложив в сторону достоинство протектора (которое в иных случаях он умел с блеском поддержать), Кромвель внушал им мысль, что одна лишь необходимость могла заставить его принять этот высокий сан. Он увлеченно рассуждал с ними о духовных предметах, тяжко вздыхал, горько плакал, истово молился, — словом, всячески выказывал свою набожность. А порой он даже вступал с ними в своего рода соревнование. пытаясь превзойти их по части «даров духа»; и эти особы, не чувствуя ни малейшей досады оттого, что их дурачат их собственными средствами, гордились тем, что его высочество благородным своим примером возвеличивает благочестивые занятия, коим предавались они каждый день,67

Если Кромвель вообще держался какой-то определенной разновидности религии, то, пожалуй, именно индепенденты вправе были гордиться его особой благосклонностью, и можно утверждать, что все проповедники из этой секты (кроме пылких приверженцев гражданской свободы) были ему искренне преданы.

Пресвитерианское духовенство, избавленное от бешеных нападок со стороны милленариев и анабаптистов,79 сохранившее свое церковное устройство и исправно получавшее десятину, также не испытывало враждебных чувств к его власти, хотя самому протектору неугомонный и властолюбивый дух этих людей по-прежнему внушал немалую тревогу. Всем англичанам (кроме католиков и сторонников епископа) Кромвель предоставил полную свободу совести; таким образом он расположил к себе крайних сектантов, используя их в то же время для обуздания деспотических претензий пресвитериан. «Я — единственный человек (часто говорил он о себе), которому удалось смирить эту дерзкую секту, столь нетерпимую ко всем прочим».

Протестантский пыл, коим были тогда охвачены как индепенденты, так и пресвитериане, получал громадное удовлетворение благодаря тому обстоятельству, что гордый протектор с успехом защищал гонимых протестантов во всей Европе. Даже герцог Савойский,80 государь, столь далекий от берегов Англии и не имевший серьезных причин страшиться мощи ее флота, вынужден был, под давлением Франции, принять посредничество Кромвеля и даровать терпимость протестантам долины Аоста, которых прежде подвергал жесточайшим преследованиям. Самой Франции приходилось мириться не только с религией, но порой и с мятежной дерзостью собственных гугенотов; а когда французский двор рискнул выступить с ходатайством о том, чтобы английские католики, подобно французским протестантам, также получили право свободно исповедовать свою веру, протектор, никому и ни в чем не желавший уступать, с надменностью отверг это предложение. Он вынашивал замысел создания особой коллегии по распространению веры, на манер аналогичной конгрегации в Риме, а его апостолы по части своего рвения (хотя отнюдь не в смысле единодушия) были достойными соперниками католических миссионеров.

Кромвель не отменил суровые законы против англиканской церкви, но предоставил ее духовенству чуть больше действительной свободы: протектор хотел дать почувствовать, что его власть во всем проявляет большую мягкость и терпимость. Он крепко держал в узде роялистов как с помощью армии, по-прежнему остававшейся под ружьем, так и посредством тайных агентов, которых умел ловко внедрять в их ряды. Когда Маннинг был разоблачен и предан казни, Кромвель подкупил сэра Ричарда Уиллиса, пользовавшегося величайшим доверием канцлера Гайда^81 и всех роялистов, и через этого человека вовремя узнавал о любых планах и заговорах королевской партии. Он мог расстроить любой замысел, подвергнув заключению лиц, которым предстояло его осуществлять, а так как по прошествии известного времени он выпускал их на свободу, то в его суровых мерах видели всего лишь следствие общей настороженности и подозрительности, тайный же источник его сведений по-прежнему оставался вне подозрений.

Более всего Кромвель страшился заговоров с целью его убийства, ибо никакая степень бдительности не могла уберечь его от подобной опасности. Полковник Титус, под именем Аллена, написал весьма пылкую речь, в которой призывал англичан воспользоваться этим способом мести; и Кромвель знал, что охваченные бешеным гневом роялисты вполне способны осуществить подобную доктрину на практике. А потому он прямо им заявил, что умышленное убийство есть прием низкий и подлый и что сам он никогда не обратится к столь постыдному средству борьбы, но если они первыми хотя бы попытаются к нему прибегнуть, то их ждет страшное возмездие. Для этого, предупредил Кромвель, у него есть все необходимые орудия, и он не остановится до тех пор, пока не истребит королевскую фамилию до последнего человека. Эта угроза в большей степени, чем все меры предосторожности, обеспечила ему личную безопасность.68

Ни о чем протектор столько не заботился, как о сборе всевозможных сведений. Утверждают, что одна эта статья обходилась ему в 60 000 фунтов ежегодно. Почтмейстеры, как в Англии, так и за границей, состояли у него на жалованья; курьеров обыскивали или соблазняли взятками; секретарей и клерков подкупали; величайшие фанатики во всех партиях были нередко его тайными осведомителями, — одним словом, ничто не могло укрыться от его недремлющего ока. По крайней мере, такую картину рисуют нам историки кромвелевского правления; следует, однако, признать, что, судя по недавно опубликованным томам из архива Терло, здесь, как это часто бывает, слишком многое преувеличено. Из этих документов явствует, что протектору едва ли были известны какие-либо тайные планы иностранных держав, кроме, разве что Голландии, которые, впрочем, никто и не думал скрывать.

Этот человек, начавший свое возвышение из весьма скромной сферы частной жизни, проведший большую часть своей молодости в деревне, да и впоследствии нередко вынужденный вращаться не в самом изысканном и благовоспитанном обществе, обычно держал себя так, что его манеры могли бы оказать честь величайшему из монархов. Он сохранял достоинство без малейшей аффектации и хвастовства и всегда умел поддержать в посторонних людях то высокое мнение о себе, которое уже внушили им его великие деяния и поразительная судьба. Зато в компании старых друзей Кромвель мог расслабиться: он веселился, шутил, дурачился, сочинял стишки, и самое фамильярное обращение приятелей нисколько его не коробило.69 А порой он доходил до грубого шутовства и мог, например, забавы ради, подсыпать горячие угли в сапоги своим офицерам.70 Незадолго до процесса короля вожди республиканской партии и высшие армейские чины решили собраться и обсудить, какой формой свободного правления следует заменить совершенно уничтоженную ими монархическую конституцию. После долгих споров по этому вопросу, самому важному из всех, какие только могут встать перед умом человеческим, Кромвель, как рассказывает Ледло, запустил ему в голову подушку, а когда Ледло схватил другую, чтобы ответить ему тем же, расшалившийся генерал бросился вниз по лестнице, да так стремительно, что чуть было не скатился с нее кубарем. Когда же члены Верховной палаты правосудия^ подписывали по очереди приказ о приведении в исполнение смертного приговора королю, то есть в минуту, если это вообще возможно, еще более торжественную, Кромвель взял перо и, прежде чем поставить свое имя, размалевал чернилами лицо сидевшему рядом Мартину. Перо передали Мартину, и он проделал ту же процедуру с Кромвелем.71 Кромвель часто устраивал пиры своим офицерам, когда же на столы подавали кушанья, в зал по особому сигналу врывались солдаты и посреди невообразимого шума и толкотни хватали блюда и убегали с ними прочь, оставляя без еды ошарашенных гостей.79

Эта склонность к шуткам и комическим выходкам, составлявшая одну из черт характера Кромвеля, пусть и не вполне вязавшуюся с его общим душевным складом, толкала его порой к другим странностям и чудачествам, прорываясь даже в таких вещах, которые, как можно было подумать, некоторым образом касались религии. Рассказывают, что однажды за обедом протектору принесли бутылку вина; он так любил этот сорт, что всегда открывал бутылку сам, но, пытаясь сделать это сейчас, уронил на пол штопор. Придворные и генералы тотчас же бросились его поднимать. Кромвель расхохотался: «Если бы к нам в эту минуту заглянул какой-нибудь дурень, то, глядя на ваши позы, он, чего доброго, мог бы вообразить, что вы ищете Господа, тогда как ищете вы обыкновенный штопор».

Среди самого бурного веселья и беспечного шутовства этот удивительный человек не упускал случая наблюдать характеры, угадывать замыслы и замечать слабости других людей, а иногда, ловко пользуясь их склонностью к вину, добивался того, что ему открывались глубочайшие тайники их души. Впрочем, нравы при его дворе всегда были степенными, даже строгими, и он остерегался оскорбить малейшей вольностью строгих ревнителей пуританского благочестия. В придворном церемониале поддерживалась известная торжественность, но с небольшими расходами и без каких-либо претензий на пышность и великолепие. Титулованное дворянство, хотя Кромвель желал его приблизить к себе и всячески обхаживал, отвечало холодностью на заигрывания протектора, считая ниже своего достоинства иметь что-либо общее с худородными людьми, которые были орудиями его власти. Не отступая от экономии, он проявлял щедрость к тем, кто ему служил, и умел найти и использовать в своих интересах всякого, кто обладал дарованиями, необходимыми на том или ином посту. Его генералы и адмиралы, его судьи и послы, каждый на своем месте, укрепляли власть протектора и в то же время защищали интересы нации и умножали ее славу. -

Под предлогом объединения Шотландии и Ирландии в одну республику с Англией Кромвель лишил эти королевства всякой самостоятельности, трактуя их исключительно как завоеванные провинции. В Шотландии гражданская власть была передана совету во главе с лордом Брогхиллом,72 состоявшему преимущественно из англичан. Правосудие отправляли семеро судей, четверо из них были англичане. Чтобы обуз-ι дать произвол и тиранию местной знати, Кромвель уничтожил все виды вассальной зависимости^73 и восстановил должность мировых судей, которую в свое время ввел, но не сумел сохранить король Яков.74 Через всю, страну протянулась длинная цепь фортов и крепостей, десятитысячная армия^75 везде обеспечивала спокойствие и повиновение, и ни разбойники-горцы, ни бешеные фанатики из южных графств уже не могли дать волю своей склонности к буйствам и беспорядкам. Кромвель обхаживал пресвитерианское духовенство, но в то же время не давал угаснуть вражде между «резолюционерами» н «протестерами», обнаружив при этом, что для разжигания злобных богословских перепалок большой хитрости не·· требуется. Понимая, что церковные ассамблеи становились в прошлом источником многих смут, он запретил нх созыв. В общем, шотландцы вынуждены были признать, что во времена своей свободы с вечными ее буйствами и раздорами они никогда не достигали такого благоденствия, какое принесло им теперь подчинение иностранной державе.

В Ирландии протектор гораздо чаще прибегал к суровым и насильственным мерам. Вначале управление этим островом было поручено Флитвуду, отъявленному фанатику, который женился на вдове Айртона, а затем — Генри Кромвелю, младшему сыну протектора, молодому человеку мягкого и любезного нрава, не лишенному к тому же энергии и способностей. Около пяти миллионов акров земли, конфискованной у мятежников-папистов, а также у сторонников короля, были розданы частью кредиторам парламента, частью английским солдатам в порядке погашения задолженности перед армией. Едва ли во всей истории отыщется пример более резких и жестоких перемен в отношениях земельной собственности. Был даже издан приказ о насильственном переселении всех коренных ирландцев в провинцию Коннаут, где они, запертые со всех сторон реками, озерами и горами, уже не могли бы, как надеялись англичане, представлять какой-либо угрозы для их власти на острове; но этот варварский и нелепый план, целью которого было немедленно добиться полных гарантий безопасности, с неизбежностью обезлюдил бы все прочие провинции и лишил бы всякой ценности земельные участки самих англичан, и вскоре от него отказались как от совершенно неосуществимого.

НОВЫЙ ПАРЛАМЕНТ

У Кромвеля появилась надежда, что его правление, ознаменовавшееся столь блестящими успехами за границей, а также порядком и спокойствием в Англии, уже обеспечило ему достаточный авторитет, и теперь он может встретиться с представителями нации, твердо рассчитывая на их почтительное повиновение. Он созвал парламент, однако, не вполне полагаясь на симпатии народа, употребил все средства, которые предоставляла введенная им новая избирательная система, чтобы оказать влияние на исход выборов и провести в палату как можно больше своих ставленников. От Ирландии, где безраздельно распоряжалась армия, в парламент были избраны почти исключительно офицеры, всецело преданные протектору. Шотландия выказала такую же покорность, а поскольку знать и дворянство этого королевства считали свое присутствие в английских парламентах позорным символом рабства, то здесь офицерам оказалось еще легче победить на выборах. Но все эти меры предосторожности не помогли, и протектор видел, что большинство палаты составляют лица, на чье расположение ему не приходится рассчитывать. А потому он выставил у входа в палату охрану (17 сентября), впускавшую лишь тех, кто Мог предъявить особый документ о подтверждении своих полномочий Государственным советом; совет же исключил около сотни депутатов, отказывавшихся признать власть протектора или же по каким-то иным причинам ему неугодных. Эти люди заявили протест против столь вопиющего беззакония, подрывавшего самые основы свободы, но все их просьбы о восстановлении справедливости были оставлены без внимания советом и парламентом.

С помощью этих махинаций и прямых актов насилия удалось, наконец, добиться того, что большинство членов парламента составляли теперь либо сторонники протектора, либо те, кто рассчитывал своей уступчивостью приспособить, насколько возможно, военное правление к законам и привилегиям англичан. Парламент постановил, что Карл Стюарт и все члены его фамилии лишаются всех прав на престол, — это был первый акт подобного рода, который хотя бы формально можно было счесть выражением воли нации. Желая прощупать настроения палаты, полковник Джефсон отважился предложить, чтобы парламент вручил корону Кромвелю, и депутаты не выказали при этом изумления или неудовольствия. Когда же впоследствии Кромвель спросил у Джефсона, что именно побудило его внести подобное предложение, тот ответил: «Пока я имею честь заседать в парламенте, мой долг — следовать голосу собственной совести, пусть даже это навлечет на меня несчастье вызвать ваш гнев», — «Ступай отсюда, дружище (сказал Кромвель, слегка ударив его по плечу), ступай, ступай, ведь ты, я вижу, совсем с ума спятил».

Чтобы открыть себе путь к этой вершине, достичь которой он желал с такой страстью, Кромвель решил пожертвовать своими генерал-майорами, вызывавшими, как ему было известно, величайшую ненависть нации. Впрочем, этот шаг стал теперь необходимым и для его собственной безопасности, Всякое чисто военное правление постоянно колеблется между деспотической монархией и деспотической аристократией, в зависимости от того, чье влияние — главнокомандующего или следующих за ним по должности и чину офицеров — оказывается в данный момент преобладающим. Генерал-майоры, наделенные особыми полномочиями, притом весьма обширными, начали выдвигать собственные претензии на власть, превратившись в силу, грозную для самого протектора. Кромвель не предвидел подобной опасности, однако сумел вовремя принять надлежащие меры. Клейпол, зять протектора, пользовавшийся его доверием, отдал их судьбу в полную власть палаты, и хотя должность генерал-майоров сохранилась, их реальная власть была урезана или, лучше сказать, совершенно уничтожена.

Наконец олдермен Пек, член парламента от Сити, внес формальное предложение облечь протектора королевским саном. Вначале оно вызвало настоящую бурю, расколов палату на две партии. Решительнее всего протестовали те, кто обычно служил главной опорой протектора, — генерал-майоры и связанные с ними офицеры. Ламберт, ловкий интриган, пользовавшийся огромным влиянием в армии, уже давно вынашивал честолюбивые замысли стать преемником Кромвеля на посту протектора; он предвидел, что в случае реставрации монархии наследственное право также будет восстановлено и корона перейдет к потомству первого избранного государя. А потому Ламберт заговорил теперь о «совести» и о «принципах» и, умело играя на всякого рода злобных предубеждениях против королевской власти, которые прежде так усердно внушались солдатам и уже успели послужить армии предлогом для стольких актов насилия, сумел сколотить довольно многочисленную, а главное, весьма влиятельную партию противников этого предложения.

КРОМВЕЛЮ ПРЕДЛОЖЕНА КОРОНА. 1657

Данное предложение, однако, поддерживали все те, кто, будучи лично предан протектору, рассчитывал услужить владыке Англии столь угодной ему мерой. Кроме того, многие люди, искренне любившие свою родину, но утратившие всякую надежду на то, что им когда-либо удастся свергнуть нынешнюю незаконную власть, желали теперь, утвердив ее на древнем основании, побудить протектора, хотя бы в видах собственной безопасности, с большим уважением относиться к древним законам и правам нации. Даже роялисты опрометчиво одобрили эту идею, полагая, что когда вопрос будет стоять не о форме правления, а единственно о личности правителя, всякий не колеблясь предпочтет древнюю королевскую династию низкому узурпатору, который проложил путь к трону изменой, вероломством и кровопролитием. В итоге соответствующий билль был принят значительным большинством голосов (9 апреля), а особому комитету поручено было представить протектору доводы в его пользу, дабы рассеять сомнения, которые, как утверждал Кромвель, удерживали его от принятия столь щедрого дара.

Совещание продолжалось несколько дней. Члены комитета настойчиво доказывали, что все статуты и обычаи Англии предполагают существование монаршей власти, и их просто невозможно, не прибегая к жестокому насилию, приспособить к какой-либо иной форме правления; что титул протектора (исключая период несовершеннолетия короля) абсолютно неведом английским законам, и ни единому человеку не известны объем и границы его полномочий; что если бы кто-то попытался определить во всех деталях его власть, то для решения столь сложной задачи потребовалось бы много лет или даже веков; между тем если протектор получит разом все полномочия короля, то вопрос, что вполне очевидно, будет стоять единственно лишь об имени верховного магистрата, а преимущества древнего титула совершенно бесспорны; что английская конституция всегда уделяла больше внимания форме государственного устройства как таковой, а не наследственным правам и происхождению верховного магистрата, и потому особый закон Генриха VII гарантирует безопасность тем, кто действует в защиту короля, занимающего трон в данный момент, каким бы путем ни пришел этот человек к власти; что величайший интерес всех сторонников его высочества заключается в том, чтобы поскорее стать под защиту названного статута, и даже народ в своем большинстве страстно желает перемены титула верховного правителя, ведь хорошо известно, сколько усилий требуется всякий раз, чтобы заставить присяжных выносить вердикты именем протектора; что главной причиной всех последних смут явилась чрезмерная подозрительность ревнителей свободы и что республика вместе с протекторатом были учреждены для того, чтобы обеспечить новые гарантии для конституционных свобод; однако, как свидетельствует опыт, средства эти оказались негодными, даже опасными и пагубными, ибо любая власть, не имеющая ясных и точных границ, — как, например, власть протектора, — неизбежно становится деспотической и тем более деспотической, чем очевиднее противоречит она духу и желаниям народа.

Трудность заключалась не в том, чтобы убедить Кромвеля: он ясно понимал силу этих доводов, и его разум, точно так же, как и склонности, были всецело на стороне комитета. Но как внушить подобный образ мыслей солдатам? Должность короля им всегда рисовали столь черными красками, что теперь не было никакой возможности в одно мгновение примирить их с короной, пусть даже ею был бы увенчан их главнокомандующий, которому они были искренне преданы. Столь прямое и вопиющее противоречие со всеми прежними торжественными декларациями армии превратило бы их в глазах народа в бесстыдных лицемеров; в них стали бы видеть обыкновенных наемников, которые единственно лишь из корыстных побуждений пошли на службу к вероломнейшему из изменников. Все мыслимые аргументы, мирские и религиозные, лишь укрепляли армию в ее принципах (насколько здесь вообще можно говорить о каких-то «принципах»), и хотя там, где этому содействовали их выгода и интерес, солдат всегда легко обманывали самыми грубыми и топорными уловками, было бы, пожалуй, весьма рискованно резко сбросить маску и с полной ясностью показать им всю гнусность и преступность их действий. Увлекаемый в разные стороны этими опасениями и пылкими мечтами собственного честолюбия, Кромвель не мог ни на что решиться; он делал вид, будто доводы парламентского комитета по-прежнему его не убеждают, и всячески тянул время в надежде, что с помощью какой-нибудь хитрости ему все-таки удастся примирить упрямых солдат с его новым саном.

В этих обстоятельствах протектору слишком часто приходилось говорить то, что совершенно не соответствовало его истинным мыслям и чувствам; не удивительно, что его речи, и прежде столь путаные, косноязычные и бестолковые, стали теперь вдесятеро темнее, и в них не заметно было уже ни малейшего проблеска ума или хотя бы здравого смысла. Сохранился подробный отчет об этой конференции — документ в высшей степени любопытный. Члены комитета выказывают в своих выступлениях рассудительность, эрудицию, красноречие; лорд Брогхилл в те памятные дни был особенно великолепен. Но как же меняется картина, когда обращаемся мы к ответам протектора! Воистину, природа распределяет свои дары причудливейшим образом: в стране, изобиловавшей людьми глубокого ума и обширной учености, человек, который исключительно благодаря собственным выдающимся успехам и талантам проложил себе путь к высшей власти и даже заставил парламент формально предложить ему корону, выражал свои мысли по этому поводу так, что даже самый недалекий из крестьян с полным основанием постыдился бы изъясняться подобным образом.

КРОМВЕЛЬ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ КОРОНЫ

По-настоящему Кромвеля страшило не то противодействие, которое оказал ему Ламберт со своими приспешниками (коих протектор считал теперь своими главными врагами и твердо намерен был при первой же возможности снять со всех постов и лишить всякого влияния), а то, с которым столкнулся он в недрах собственного семейства, со стороны людей, из склонности и в силу личного интереса более всего ему преданных. Флитвуд был женат на его дочери. Десборо — на его сестре, но теперь эти люди не думали ни о чем, кроме своих принципов, и никакие доводы, просьбы и уловки не могли заставить их согласиться на то, чтобы их друг и покровитель был облечен королевским саном. Они прямо заявили Кромвелю, что если он примет корону, то они немедленно попадут в отставку и уже никогда не смогут ему служить.77 Полковник Прайд составил петицию против восстановления должности короля, которую подписало большинство офицеров в Лондоне и его окрестностях. Несколько человек, как рассказывают, сговорились убить протектора, как только он примет предложение парламента. Были все основания опасаться мятежа в армии. В конце концов, после долгих мучительных сомнений Кромвель вынужден был отказаться от короны, которую столь торжественно предлагали ему представители нации. Историки по большей части склонны порицать его за этот шаг; следует, однако, согласиться, что протектор был лучшим судьей собственного положения. А в столь сложных вопросах перемены малейшего обстоятельства, не известной стороннему наблюдателю, нередко бывает недостаточно для того, чтобы склонить чащу весов, превратив определенное решение, быть может, не слишком удачное само по себе, в разумное или даже абсолютно неизбежное с точки зрения действующего лица.

Лорд Кларендон упоминает об одном видении или пророчестве, которое, по его словам (а он должен был знать правду), служило предметом повсеместных толков чуть ли не с самого начала гражданской войны, то есть задолго до того, как Кромвель превратился в настолько крупную фигуру, чтобы придать ему какое-то правдоподобие. Согласно этому предсказанию, Кромвелю суждено было стать самым могущественным человеком в Англии и почти достигнуть трона — но так и не взойти на него по-настоящему. Подобная вера родилась, надо полагать, в воспаленном воображении самого Кромвеля или его сторонников, а так как она, вместе с иными причинами, могла способствовать его прежним поразительным успехам, то ее, вероятно, можно счесть мотивом, который побудил его теперь оставить мысли о дальнейшем возвышении.

ПОКОРНЕЙШАЯ ПЕТИЦИЯ И СОВЕТ

Когда Кромвель отказался от титула короля, парламенту не оставалось ничего другого, как сохранить имена «республика» и «протектор», а поскольку существовавшая до сих пор форма правления представляла собой результат явной узурпации, то ее сочли необходимым освятить видимостью санкции народа и его представителей. Взамен Орудия управления, которое сочинили без посторонней помощи высшие чины армии, парламент подготовил и подал протектору Покорнейшую петицию и совет.Сей документ изображался как великий фундамент республиканского строя, долженствующий определить и упорядочить полномочия всех конституционных властей и обеспечить на все будущие времена права и свободы английской нации. Он расширял власть протектора в некоторых пунктах, зато в других существенно ее ограничивал. Протектор получил право назначить себе преемника; ему был ассигнован постоянный годовой доход — 1 000 000 фунтов на содержание армии и флота и 300 000 — для нужд гражданского управления; он мог назначать членов «другой палаты», которые должны были заседать пожизненно, выполняя некоторые из функций прежней палаты лордов. Однако протектор отказывался от права в перерывах между сессиями парламента издавать законы с согласия своего совета, а также признавал, что впредь члены любой палаты могут быть исключены лишь с согласия самой этой палаты. Прочие пункты мало в чем отличались от соответствующих статей Орудия управления. Когда-то Кромвель расхваливал это Орудие как совершеннейшее из творений ума человеческого, теперь же назвал его «прогнившей доской», которая грозит неминуемой гибелью в волнах всякому, кто ей доверится. Впрочем, в Покорнейшей петиции и совете (а ее протектор также превозносил до небес) обнаружилось столько изъянов и недочетов, что на этой же сессии ее пришлось срочно латать, присовокупив к ней особое дополнение; но и после всех поправок мы вправе назвать этот проект государственного устройства топорным и непродуманным. Тем не менее его признали выражением воли всех трех объединенных наций, и Кромвель, как будто его власть началась только сейчас, с этого акта «народного согласия», был вновь, притом самым пышным и торжественным образом, введен в должность протектора.

Когда парламент объявил перерыв в своих заседаниях, Кромвель отправил в отставку Ламберта, однако назначил ему крупную пенсию — 2000 фунтов в год (этой взяткой протектор желал обеспечить его смирное поведение в будущем). Лишившись всех своих постов, Ламберт, ко всеобщему удивлению, тотчас же утратил всякое влияние в армии. Пакер и некоторые другие офицеры, не внушавшие Кромвелю доверия, также были сняты со своих должностей.

Между тем ко двору был призван Ричард, старший сын Кромвеля, его начали посвящать в государственные дела, и с этого момента многие стали видеть в нем будущего протектора, хотя сам Кромвель прибегал порой к грубой уловке, внушая лестные надежды на этот пост другим людям. Ричард был человек на редкость тихого и скромного нрава, лишенный всяких притязаний честолюбия; до сих пор он жил в деревне, в небольшом поместье, полученном в приданое от жены, и был вполне доволен своей судьбой. Особой энергией Ричард никогда не отличался, но если проявлял ее, то им всегда двигали чувства милосердия и гуманности. Так, во время процесса короля он упал на колени перед своим отцом, заклиная того всеми узами долга и человеколюбия пощадить жизнь монарха.

У Кромвеля оставались две незамужние дочери; одну из них он выдал теперь замуж за внука и наследника своего большого друга графа Уорика, с которым при всех поворотах судьбы неизменно сохранял самые теплые и близкие отношения. Мужем другой стал виконт Фоконберг,86) чье семейство поддерживало в прошлом королевскую партию. Кромвель всячески стремился завести связи в среде аристократии, и одной из главных причин, побуждавших его добиваться королевского титула, было желание восстановить естественный порядок вещей и вернуть древним фамилиям почет и высокое положение, которых теперь, ради собственной безопасности, он вынужден был их лишить.

Между тем вновь собрался парламент (20 января), состоявший, как и во времена монархии, из двух палат — общин и «другой палаты». В перерыве между сессиями Кромвель послал приглашения шестидесяти лицам, которые должны были составить его палату пэров. В их число входили пять или шесть старых пэров, несколько состоятельных джентльменов из хороших фамилий, а также ряд офицеров, занимавших некогда самое низкое положение на общественной лестнице. Ни один из наследственных пэров, несмотря на рескрипт протектора, не пожелал принять место в палате, где их товарищами должны были стать люди, подобранные Кромвелем.

Поначалу протектор пытался сохранить видимость законности: он даже не выставил стражу у входа ни в одну из палат. Но вскоре ему пришлось убедиться, насколько несовместимы гражданская свобода и военная узурпация. Назначив стольких своих друзей и сторонников в «другую палату», он утратил большинство в среде представителей нации. Сославшись на одну из статей Покорнейшей петиции, общины присвоили себе право возвратить в свою палату тех членов, которых ранее исключил Государственный совет. Сэр Артур Гезльрнг и некоторые другие лица, возведенные Кромвелем в звание пэра, предпочли занять место в палате общин. В итоге бесспорное большинство выступило против протектора и отказалось признать полномочия созданной им «другой палаты». Даже законность Покорнейшей петиции и совета была поставлена под сомнение — на том основании, что принимавший ее парламент не был свободен в своих действиях и к тому же лишился значительного числа своих членов вследствие акта насилия со стороны армии. Опасаясь, что парламент может столковаться с недовольными офицерами, протектор решил не давать им времени на устройство заговоров против него и распустил парламент, выказав в своей речи крайнее раздражение (4 февраля). Когда же Флитвуд и другие его сторонники принялись упрашивать Кромвеля воздержаться от столь опрометчивого шага, он поклялся «именем Бога живого», что этот парламент не будет заседать ни минутой дольше.

Эти внутренние неурядицы не смогли отвлечь внимание протектора от внешней политики, причем во всех своих действиях Кромвель по-прежнему выказывал смелость и энергию, как будто не имел ни малейших причин сомневаться в верности и преданности всех трех королевств. Он сохранял союзнические отношения со Швецией и даже старался поддержать эту корону в ее небезуспешных попытках покорить всех соседей и стать безраздельной владычицей Балтики. Как только Испания объявила ему войну, Кромвель заключил договор о мире и союзе с Францией и отныне согласовывал все свои планы с этой могущественной и амбициозной державой. Испании же, так долго и тщетно искавшей дружбы удачливого узурпатора, пришлось в конце концов обратиться к несчастному монарху, Карл вошел в союз с Филиппом, переехал со своим маленьким двором в Брюгге (Испанские Нидерланды) и набрал из собственных подданных четыре полка, которые использовал затем на испанской службе. Герцог Йоркский, который с блеском прослужил несколько кампаний во французской армии, снискав особое уважение самого маршала Тюренна, присоединился к брату и продолжил расширять свой боевой опыт, теперь уже под началом Дона Хуана Австрийского87) и принца Конде.

ВЗЯТИЕ ДЮНКЕРКА

Избранный протектором общий курс внешней политики, сам по себе чрезвычайно неразумный, превосходно соответствовал столь характерной для Кромвеля склонности к широким замыслам и смелым предприятиям. Стремясь прежде всего к захватам и влиянию на континенте^78 он отправил во Францию шеститысячный корпус Рейнольдса, который присоединился к французской армии Тюренна. В прошлую кампанию был взят Мардик, переданный затем в руки англичан. В начале новой кампании был осажден Дюнкерк, а когда испанская армия двинулась ему на выручку, союзные англо-французские войска оставили свои траншеи и в сражении в дюнах полностью разгромили испанцев.79 Англичане особо отличались в этом бою своей доблестью. Дюнкерк вскоре капитулировал и по условиям договора, был передан Кромвелю. Комендантом этой важной крепости протектор назначил даровитого шотландца Локкерта, который был женат на его племяннице и исполнял обязанности посланника при французском дворе.

В этом приобретении протектор видел не более чем средство для достижения новых успехов. Он твердо решил договориться с французским двором об окончательном завоевании и разделе Испанских Нидерландов.80 И если бы он прожил дольше и при этом сохранил власть в Англии, то столь химерический, или, скорее, столь опасный план непременно начал бы осуществляться. Благодаря своей энергичной, хотя весьма непродуманной и неумелой политике, Кромвель смог сделать первый и самый важный шаг на пути к более обширным территориальным захватам, одним ударом добившись того, чего Франция ценой громадных человеческих и материальных жертв так и не сумела в полной мере достичь за целое столетие.

В ходе этих переговоров французский король и английский протектор не скупились на всевозможные знаки дружеских чувств и взаимного уважения. Лорд Фоконберг, зять Кромвеля, был отправлен к Людовику, находившемуся тогда в лагере под Дюнкерком, где был принят с такими почестями, каких французский двор удостаивал обычно лишь чужеземных государей.81 Мазарини послал в Лондон своего племянника Манчини вместе с герцогом Креки, выразив при этом сожаление, что неотложные дела лишили его высокой чести, о которой он давно мечтал, лично засвидетельствовать свое почтение величайшему человеку нашего времени.82

Но успехи английского оружия за границей доставляли протектору немного радости; положение дел в самой Англии служило для него источником постоянной тревоги и беспокойства. Его политика обходилась очень дорого; военные предприятия и содержание сети тайных осведомителей истощили казну и вовлекли его в большие долги. Роялисты (доносили протектору его шпионы) вновь начали плести свои козни, замышляя общее восстание, а чтобы подготовить осуществление этого плана, в Англию тайно прибыл Ормонд.89) Лорд Ферфакс, сэр Уильям Уоллер90) и многие вожди пресвитериан вошли между собой в тайный заговор. Даже армию заразил дух всеобщего недовольства, и с этой стороны в любой момент можно было ожидать какой-то бурной и опасной вспышки. После грубого разрыва с последним парламентом больше не осталось надежд на то, что протектор когда-либо сможет установить с общего согласия прочный законный порядок или хотя бы умерить военное правление некоторой долей гражданской власти. Он истощил весь запас своих хитростей и уловок; слишком часто прибегая к обману и притворству, он успел ввести в заблуждение одну за другой все партии и чуть ли не всякого человека в отдельности, и ему уже не приходилось рассчитывать на то, что те же самые лицемерные речи будут иметь прежний успех.

Несмотря на пылкое рвение роялистов, их заговор провалился; Уиллис донес обо всем протектору. Ормонд вынужден был бежать из Англин, сочтя великим для себя счастьем то, что ему удалось ускользнуть от столь

бдительных властей. Многих бросили в тюрьмы, а для суда над теми, чья вина была наиболее очевидной, вновь учредили Высокую палату правосудия: несмотря на признание его власти последним парламентом, протектор по-прежнему не мог положиться на вердикт непредубежденных присяжных. Сэр Генри Слингсби и д-р Хьюит91) были признаны виновными и обезглавлены. Мордаунт,® брат графа Пемброка, лишь чудом избежал смерти: голоса судей разделились поровну, и полковник Прайд, который намерен был подать голос за его осуждение, вошел в зал суда как раз в тот момент, когда уже зачитывался оправдательный приговор. Аштон, Стори и Бестли были повешены в разных частях Сити.

Еще более серьезную тревогу внушил Кромвелю заговор милленариев в армии.92) Гаррисон и другие уволенные офицеры этой партии никак не могли угомониться. Движимые в равной степени жаждой мести, честолюбием и собственными принципами, они по-прежнему вынашивали какие-то отчаянные замыслы; в армии же не было недостатка в офицерах, которые из сходных побуждений готовы были поддержать любую их авантюру, Когда-то Кромвель сам поощрял левеллеров и агитаторов громко высказывать свои суждения по всем политическим вопросам, а ведя свою дерзкую и рискованную игру против короля и парламента, он даже делал вид, будто многие из них удостоились его особого расположения н стали его задушевными друзьями. Желая сойтись поближе с агитаторами (а это были по большей части капралы и сержанты), он имел обыкновение устраиваться с ними вместе на ночлег, где, после молитв и благочестивых бесед, обсуждал с этими людьми их планы и принципы, как политические, так и религиозные. Приняв же титул протектора, он перестал с ними о чем-либо советоваться, не имея ни времени, ни охоты потворствовать их обычным вольностям. Одним из тех, кого эта перемена привела в ярость, был Сексби,93) деятельный агитатор, обративший теперь против Кромвеля всю свою неукротимую энергию, которую прежде использовал в интересах последнего. Он дошел до того, что вступил в тайные сношения с испанцами, и Кромвель, отлично знавший о брожении умов в армии, не без оснований опасался, что в любой день и чуть ли не в любую минуту могут найтись люди, способные поднять мятеж в войсках.

Дух фанатизма, владевший солдатами, внушал протектору также и иного рода страх: он боялся покушений на свою жизнь. Некто Синдер-ком95) решил убить Кромвеля; цепь каких-то совершенно необъяснимых случайностей несколько раз помешала ему осуществить этот кровавый замысел. Он был разоблачен, но протектор так и не сумел добраться до истоков заговора или найти кого-либо из сообщников Синдеркома. Последний был предан суду присяжных, однако, несмотря на всеобщую ненависть к подобным преступлениям, несмотря на бесспорные доказательства его вины, народ так плохо верил в законность прав протектора на верховную власть, что лишь с громадным трудом удалось добиться осуждения этого заговорщика.83 Когда все уже было готово к казни Синдеркома, его нашли мертвым; полагают, что он принял яд.

Протектору было бы гораздо легче нести груз этих страхов и треволнений, порожденных расстройством в государственных делах, если бы он находил хоть какое-то утешение близ домашнего очага или имел в кругу собственного семейства верного друга, с которым мог бы без всяких опасений поделиться своими мучительными, разъедающими душу тревогами. Но его зять Флитвуд, неистовый фанатик, начал отдаляться от него: он приходил в ярость при мысли о том, что главной целью всех прежних действий Кромвеля было его собственное возвышение, а вовсе не поощрение благочестия и не поддержка истинной религии, в чем он так пылко заверял других. Старшая дочь Кромвеля, жена Флитвуда,96) с такой страстью исповедовала республиканские принципы, что ей было невыносимо видеть власть в руках «одного лица», пусть даже этим лицом был ее любящий и снисходительный отец. Другие дочери97) столь же горячо сочувствовали делу короля, сожалея о тех насилиях и беззакониях, к которым, как они полагали, толкнули их семью несчастные обстоятельства. Наконец, болезнь миссис Клейпол, его любимицы, женщины редкого очарования и высоких нравственных достоинств, с особой силой угнетала истерзанный дух Кромвеля, отравляя ему все радости жизни. Она глубоко почитала недавно казненного доктора Хьюита, и когда протектор, несмотря на все ее мольбы, отказался его помиловать, душевная скорбь, усиленная телесным недугом, вырвалась наружу: она горько упрекала отца за все его жестокие деяния, призывая раскаяться в тех ужасных злодействах, которые совершил он, увлеченный роковой жаждой власти. Кончина миссис Клей-пол, последовавшая вскоре после этого разговора, придала особую, мучительную остроту каждому сказанному ей тогда слову.

Душевное равновесие навсегда оставило протектора: он чувствовал, что высокое положение, достигнутое ценой стольких преступных дел и подвигов мужества, бессильно вернуть ему мир и покой, прочной основой которых могут служить лишь добродетель и мудрая умеренность. Подавленный бременем государственных забот, всякую минуту ожидая роковой катастрофы, которая окончательно погубит его расстроенное правление, видя вокруг себя лишь ненадежных друзей и разъяренных врагов, не пользуясь доверием ни одной из партий, будучи не в силах обосновать свой титул каким-либо принципом, политическим или религиозным, Кромвель с горечью убеждался, что власть его зависит от неустойчивого равновесия фракций и интересов, равновесия столь хрупкого, что его в любой момент может разрушить самое незначительное, никем специально не готовившееся событие. Образ смерти, вызов которой он с такой изумительной отвагой бросал на поле битвы, теперь, когда она ежечасно грозила ему кинжалом фанатика или наемного убийцы, неотступно преследовал его измученное дурными предчувствиями сознание, не давая ему покоя ни посреди важных дел, ни в минуту отдыха. Во всех поступках, во всех обстоятельствах жизни протектора проявлялись терзавшие его страхи. Присутствие незнакомцев внушало ему тревогу; пронзительно-настороженным взглядом изучал он всякое лицо, еще не ставшее для него привычным благодаря ежедневному общению. Он не ступал и шагу без сильной охраны, носил под одеждой панцирь, а чтобы еще надежнее гарантировать свою безопасность, всегда имел при себе наступательное оружие — шпагу, короткий меч и пистолеты. Он никогда не возвращался прямым путем или тон же дорогой, которой выехал из дворца, а все поездки совершал с величайшей поспешностью. Он редко спал больше трех ночей в одних и тех же покоях, никогда не сообщал заранее, какую комнату намерен он избрать на сей раз, и вообще рисковал ночевать лишь там, где имелась потайная дверь, у которой, разумеется, не забывал поставить часовых. Человеческое общество пугало его, когда думал он о своих многочисленных врагах, тайных и непримиримых; одиночество, лишая его защиты, которую он считал столь необходимой для своей безопасности, приводило его в ужас..

БОЛЕЗНЬ ПРОТЕКТОРА

Между тем изнурительная душевная тревога начала сказываться и на состоянии его тела: здоровье Кромвеля заметно ухудшилось. У него началась медленная горячка, перешедшая в трехдневную лихорадку. В первую неделю никаких опасных симптомов не обнаруживалось, и в промежутках между приступами он мог выходить из дому. Затем болезнь обострилась, и он уже сам начал задумываться о смерти, пытаясь проникнуть мысленным взором в то загробное бытие, представление о котором жило некогда в сокровенных глубинах его души, но впоследствии, в вихре всевозможных дел, в шуме войн и партийных распрей, несомненно, сильно потускнело. Он спросил Гудвина,88) одного из своих проповедников, верно ли учение о том, что однажды избранный уже не может пасть и бытьосужденным на вечные муки. «Вернее не бывает», — отвечал Гудвин.«Значит, я спасен, — сказал протектор, — ибо я твердо знаю, что когда-то пребывал в состоянии благодати».

Врачи Кромвеля понимали всю опасность болезни, но его капелланы своими молитвами, видениями и откровениями сумели внушить ему новые надежды, и он начал думать, что его жизни ничто не угрожает. Господь, утверждали священники, дал милостивый ответ на мольбы праведников, и на их торжественные заверения протектор полагался гораздобольше, чем на заключения самых опытных докторов. «Знайте же, — воскликнул он однажды в беседе с врачами, — знайте, вы, все: я не умру от этой болезни, я нисколько не сомневаюсь в своем выздоровлении! Так обещал Господь, и не только по моим молитвам, но и по молениям тех, кто находится с ним в более тесной связи и близком общении. Вы, может быть, великие мастера в своем ремесле, но ведь природа способна сделать больше, чем все лекаря на свете, а Бог, Бог несравненно выше природы!»84 Боговдохновенные проповедники дошли в своей самоуверенности до подлинного сумасшествия: в день поста, назначенного в Гемптон-Корте и Уайтхолле по случаю болезни протектора, они не столько молились о его здоровье, сколько благодарили Господа за уже ниспосланные им несомненные залоги его скорого выздоровления. У самого же Кромвеля, когда он обращался к небесам (кто-то нечаянно его подслушал), безумные грезы фанатизма до такой степени взяли верх над самыми естественными и очевидными требованиями морали, что в этот момент он был похож скорее на ходатая, просителя за свой народ, нежели на преступника, который, вопиющим образом нарушив свой долг перед обществом, перед любым судом, божеским или человеческим, вполне заслужил самое суровое воздаяние.

СМЕРТЬ ПРОТЕКТОРА. ЕГО ХАРАКТЕР

Тем временем симптомы его болезни стали принимать все более угрожающий характер, и врачам пришлось прервать молчание и объявить, что следующего приступа протектор уже не переживет. Членов Государственного совета охватила тревога. Особой депутации было поручено узнать, кого Кромвелю угодно назначить своим преемником. Сознание уже покинуло его, и он уже не мог ясно выражать свои мысли. Кромвеля долго спрашивали, какова его воля, не хочет ли он сказать, что его преемником на посту протектора должен стать его старший сын Ричард.99) Наконец члены депутации услышали — или им послышалось — слово «да». Вскоре после этой сцены, 3 сентября, в тот самый день, который он всегда считал самым счастливым для себя, Кромвель скончался. Страшная буря, разразившаяся тотчас после его смерти, доставила обильную пищу для разговоров простонародью. Его сторонники, точно так же как и противники, не оставили без внимания это событие: те и другие, прибегая к самым несообразным доводам, всячески пытались истолковать его как доказательство в пользу своих предрассудков.

Авторы, неравнодушные к памяти этого удивительного человека, описывая его способности и дарования, впадают в тон безудержного панегирика; враги же Кромвеля так изображают его моральные качества, что это становится похоже на злобную, ядовитую инвективу. И те и другие, следует признать, могут сослаться на поразительные обстоятельства в его поведении и судьбе, сообщающие изложенному немалую долю правдоподобия. «Человеку скромного происхождения, поверхностного образования и скудного достатка (читаем мы у одного автора),85 не имевшему ни выдающихся телесных достоинств, которые не так уж редки, ни блестящих духовных талантов, которые довольно часто открывают людям путь к головокружительному возвышению; такому человеку достало отваги, чтобы предпринять, и способностей, чтобы осуществить грандиозное дело — ниспровержение одной из самых древних и прочных монархий на земле! Можно ли представить себе нечто более необыкновенное? Ему хватило силы и смелости, чтобы открыто, не таясь, предать своего государя и повелителя позорной казни, а прочих членов этой многочисленной фамилии, состоявшей в родстве с могущественными владыками Европы, изгнать из страны. Эти дерзкие деяния он прикрыл видимостью повиновения парламенту, сохраняя личину его верного слуги, а затем растоптал и самый парламент, с презрением разогнав его, как только его члены стали вызывать его недовольство. Вместо парламента он учредил "правление святых", осуществив самую химерическую из всех бредовых идей, какие только могли возникнуть в воспаленном воображении религиозных фанатиков. Но пришел черед и этого чудовища — он задушил его в колыбели, а сам открыто вознесся над всем, что когда-либо именовалось в Англии верховной властью. Вначале он одолел своих врагов силой оружия, а затем взял верх над друзьями хитростью. Какое-то время он терпеливо служил каждой из партий, а в конце концов восторжествовал над всеми партиями без исключения. Он прошел из края в край все три королевства, с одинаковой легкостью подчинив себе богатый Юг и бедный Север. Его страшились, перед ним заискивали все иностранные государи; земные боги признали его равным себе. Одним росчерком пера он созывал парламенты, единым словом из уст своих обращал их в ничто. С помощью мятежной армии он сумел привести к повиновению воинственную и вечно недовольную нацию, а непокорную армию он умудрялся держать в руках с помощью строптивых офицеров-смутьянов. Его покорнейше и неоднократно просили, чтобы он соблаговолил, за несколько миллионов фунтов в год, стать господином тех, кто прежде нанимал его самого в качестве слуги. Жизнь и имущество обитателей трех королевств находились в столь же полной его власти, как и скудное наследство, полученное им некогда от отца, и он распоряжался ими с таким же размахом и широтой. Haконец (впрочем, перечислять его славные деяния можно бесконечно), наконец, единым словом он завещал свою власть и величие своему потомству. Он умер, наслаждаясь совершенным спокойствием в Англии и блестящими успехами за границей, был погребен среди королей и с более чем царской пышностью, слава же его имени не угаснет, доколе пребудет наш мир — мир, который, подобно тому, как был он слишком ничтожен, чтобы оценить и восславить его по достоинству, оказался бы, вероятно, слишком тесен для его триумфов и побед, если бы краткий срок его земного бытия можно было расширить до пределов, соразмерных неземному величию дерзновенных его замыслов!

В мои намерения отнюдь не входит портить эту впечатляющую картину, нарисованную столь мастерской рукой; я лишь попытаюсь хотя бы отчасти устранить из нее элемент чудесного и сверхъестественного, который всегда подает серьезный повод к скептическим сомнениям. Занимая поначалу весьма скромное положение, Кромвель, несмотря на противодействие множества соперников, имевших перед ним немалые преимущества, сумел подняться до высших командных постов и завоевать огромный авторитет в армии, — именно в этих обстоятельствах его биографии, на мой взгляд, и проявились главным образом его способности и дарования. Непоколебимое мужество Кромвеля, его блестящий талант военачальника, его изумительная ловкость и сообразительность — все это, разумеется, было необходимым условием столь замечательного успеха. И однако, подобное возвышение не покажется нам следствием каким-то сверхъестественных способностей, если мы вспомним, что Ферфакс, прежде — обычный джентльмен, не располагавший даже местом в парламенте, поднимаясь по тем же ступеням, достиг еще более высокого звания и, вероятно, сумел бы его сохранить, окажись у него чуть больше проницательности и ума. Далее, чтобы подтолкнуть тогдашнюю английскую армию к мятежу против парламента, вовсе не требовалось необыкновенного искусства и особо тонких хитростей; более трудной задачей было удерживать ее в повиновении. Как только между армией и парламентом произошел разрыв, высшая и фактически ничем не ограниченная власть естественным образом перешла к главнокомандующему, и если впоследствии ему угодно было прибегать к интригам и политическим махинациям, то в этом в большинстве случаев можно видеть великое снисхождение с его стороны или даже попросту излишнюю предосторожность. Нет оснований думать, что Кромвелю хотя бы однажды и в самом деле удалось обмануть или перехитрить короля или республиканцев: совершенно не способные противостоять военной силе, находившейся в его руках, они были только рады вести с ним переговоры, с готовностью делая вид, будто попались ему на удочку, сами же тянули время, выжидая благоприятной возможности для того, чтобы освободиться от его власти. Если же он мог водить за нос армейских фанатиков, то следует учитывать, что его и их интересы явным образом совпадали; что людей этих, по крайнему их невежеству и глупости, можно было одурачить весьма нехитрыми средствами; и что сам он был по сути таким же исступленным энтузиастом, как и последний из солдат, и чтобы завоевать их доверие, ему достаточно было обнаружить те вульгарные и нелепые склонности и привычки, которые он уже давно усвоил и так высоко ценил. Армия представляет собой столь мощное и в то же время столь несложное в обращении орудие, что всякий, кто крепко держит его в своих руках, может совершить все, что угодно, и добиться громадной власти в человеческом обществе, причем для этого ему не потребуется какой-то особенной ловкости.

Внутреннее управление, хотя оно и свидетельствует о незаурядных способностях Кромвеля, осуществлялось им без всякого общего плана, который был бы основан на ясных принципах свободы или на осознанном стремлении к деспотизму: по всей видимости, затруднительное положение протектора исключало и то и другое. Его заграничные предприятия, хотя и отличавшиеся удивительной смелостью, прямо противоречили интересам Англии и, кажется, являли собой следствие скорее бурного и горячего нрава или узких предрассудков, нежели трезвого и дальновидного расчета. Все же во многих отношениях это была личность выдающаяся, можно сказать — гениальная, пусть даже дарования ее проявлялись крайне беспорядочно и неровно. И хотя Кромвель не был обделен каким-либо талантом (если не считать красноречия), самыми замечательными его способностями, качествами, всего более содействовавшими его поразительным успехам, были твердость и энергия в осуществлении грандиозных замыслов, а также умение тонко разбираться в людских характерах, обращая себе на пользу различные человеческие слабости.

Рассмотрев нравственный облик Кромвеля с той мерой снисходительности, какой заслуживают немощь и ограниченность греховного человеческого естества, мы не почувствуем склонности обрушить на него ту грубую брань, на которую бывают обыкновенно столь щедры его враги. То обстоятельство, что Кромвель, окруженный страстями и предрассудками своей эпохи, поддержал дело парламента, а не короля, не покажется нам чем-то удивительным, ведь даже в наше время некоторые люди большого ума и обширной учености склоняются к мысли, что вопрос о том, на чьей стороне была в этом споре правда, не так уж ясен и прост. Убиение короля, ужаснейший из всех его поступков, сам Кромвель воспринимал сквозь плотную завесу республиканских и фанатических иллюзий и, вполне возможно, видел в нем (как и множество других людей) самое похвальное деяние, которое он только мог тогда совершить. Последующий акт узурпации явился следствием не одного лишь властолюбия Кромвеля, но и суровой необходимости, и трудно постичь, каким образом можно было в тех условиях положить конец партийным распрям, не прибегнув в той или иной степени к военному деспотизму. Поведение Кромвеля в частной жизни — как сына, мужа, отца и друга — не вызывает сколько-нибудь серьезных упреков, а скорее даже заслуживает похвалы. В общем, можно сказать, что смесь самых диких и нелепых мнений с тончайшей проницательностью делает его характер ничуть не более странным и необыкновенным, чем соединение неистового фанатизма и бешеной жажды власти с искренним человеколюбием и глубоким чувством справедливости.

Умер Кромвель в возрасте пятидесяти восьми лет. Он имел крепкое телосложение, лицо мужественное, хотя не слишком привлекательное. После себя он оставил двух сыновей, Ричарда и Генри, и трех дочерей, из которых одна была замужем за генералом Флитвудом, другая — за лордом Фоконбергом и третья — за лордом Ричем.100) Отец его умер,101) когда Оливер был еще совсем молод, мать — уже после того, как он стал протектором; вопреки ее воле Кромвель похоронил ее с большой пышностью в Вестминстерском аббатстве.102) Она жила в постоянной тревоге, полагая, что его власти и самой жизни всякую минуту угрожает опасность. Стоило ей услышать какой-нибудь шум, и она принималась кричать, что это убили ее сына, и только частые его посещения могли убедить ее в том, что он еще жив. Это была простая добропорядочная женщина; усердие и бережливость помогли ей, располагавшей весьма скромным состоянием, воспитать и поставить на ноги многочисленное семейство. Ей даже пришлось открыть в Гентингдоне пивоварню; дело, которое благодаря ее умному руководству оказалось довольно выгодным. По этой причине Кромвеля в тогдашних злобных памфлетах часто презрительно называют «пивоваром». Ледлоу, желая его уязвить, пишет, что по смерти его матери, чья вдовья доля наследства приносила 60 фунтов в год, протекторские доходы ожидает великое приращение. Она происходила из хорошей семьи, а именно из фамилии Стюартов, находившейся, как полагали иные, в отдаленном родстве с королевской династией.103)

Глава III (XVIII)

Ричард провозглашен протектором, — Парламент. — Клика Уоллингфорд-хауз. — Низложение Ричарда. — Восстановление Долгого парламента, или Охвостья. — Заговор роялистов. — Восстание роялистов и его подавление. — Разгон парламента. — Комитет безопасности. — Иностранные дела. — Генерал Монк. — Монк выступает за парламент. — Восстановление парламента. — Монк вступает в Лондон и требует созыва свободного парламента. — Исключенные члены возвращается в парламент. — Роспуск Долгого парламента. — Новый парламент. —· Реставрация. — Состояние нравов, наук и искусств

Кромвель так часто пускал в ход свои хитрости и уловки, что все они постепенно перестали действовать, и его власть, которую, казалось бы, время и успех должны были только укреплять, с каждым днем становилась все более шаткой и непрочной. Самые близкие друзья, самые доверенные советники интриговали против него, и при всем своем умении судить о человеческих характерах он уже не находил слуг и помощников, на которых мог бы положиться. Он понимал, что люди чести и долга не согласятся стать орудием дерзкой узурпации и вопиющего беззакония; те же, над кем принципы не имеют никакой власти, могут из корыстных мотивов изменить тому делу, служить которому они взялись из побуждений ничуть не более благородных. Даже те, кого он удостоил каких-либо милостей, отнюдь не считали подобную награду соразмерной жертвам, принесенным ради ее получения; а всякий, кому Кромвель отказывал в просьбах и домогательствах, оправдывал свое раздражение лицемерными ссылками на совесть и долг. В общем, протектора окружало такое множество непреодолимых затруднений, что его смерть в столь критический момент многие рассматривают как величайшую удачу, когда-либо выпадавшую на его долю, полагая, что всей ловкости и мужества этого узурпатора оказалось бы недостаточно для того, чтобы надолго продлить его власть.

РИЧАРД ПРОВОЗГЛАШЕН ПРОТЕКТОРОМ

Когда же бразды правления выпали из его могучей руки, все тотчас решили, что неуклюжее и плохо построенное здание протектора рухнет в j самом скором времени. Ричард, неопытный молодой человек, выросший в деревне, привыкший к тихой, уединенной жизни, не знакомый с офицерами и чужой для них, не совершивший воинских подвигов, которые принесли бы ему всеобщее уважение, и не отличавшийся грубоватой простотой манер, которая доставила бы ему популярность, — такой человек, полагали англичане, не сумеет надолго сохранить власть, которой добился его отец благодаря стольким великим деяниям и блестящим победам. Когда же стало ясно, что он не обладает иными достоинствами, кроме добродетелей частного лица, которые в его положении превращались в недостатки; что мягкий и добродушный нрав сочетается в нем с ленью, нерешительностью и бесталанностью, тогда у людей, чаявших какой-то важной перемены или даже переворота, вовсю разыгрались всякого рода надежды. Некоторое время, однако, казалось, что этим ожиданиям не суждено сбыться. Государственный совет официально признал Ричарда законным преемником отца; Флитвуд, в чью пользу, как полагали иные, составил свое завещание Кромвель,105 отказался от всех претензий на протекторский сан; брат Ричарда Генри,106 управлявший Ирландией и пользовавшийся там немалой популярностью, обеспечил ему повиновение этого королевства; Монк, крепко державший в своих руках Шотландию, был предан семейству Кромвелей и немедленно провозгласил Ричарда протектором; вся армия и флот признали его титул; от графств и важнейших корпораций в связи с его вступлением в должность поступило более девяноста поздравительных адресов, составленных в самых почтительных и верноподданнических выражениях; иностранные посланники спешили с. обычными в таких случаях поздравлениями, и Ричард, чей скромный, чуждый всякого честолюбия характер никогда бы не подтолкнул его к борьбе за власть, согласился принять столь богатое наследство, которое все вокруг, казалось, предлагали ему с таким совершеннейшим единодушием.

ПАРЛАМЕНТ

Чтобы получить средства для текущих нужд внутреннего управления, а также для выполнения союзнических обязательств перед иностранными державами, и в частности Швецией, которые принял на себя покойный протектор, пришлось созвать парламент. Всем мелким местечкам вернув ли их старое право представительства, графствам же дозволялось посылать в парламент не более обычного числа депутатов: таким образом надеялись с большим, чем прежде, успехом влиять на исход выборов. Палата пэров, или «другая палата», состояла из тех лиц, которых назначил Оливер.

Первым делом все члены палаты общин, не колеблясь, подписали обязательство не изменять существующую форму правления (7 января). Затем они приступили к тщательному разбору Покорнейшей петиции и совета, и лишь с великим трудом, после долгой борьбы и бурных прений партии двора удалось, наконец, добиться ее подтверждения. Кроме того, у общин вырвали официальное признание полномочий «другой палаты»; при этом, однако, коммонеры постановили оказывать ровно столько и ничуть не больше уважения нынешней палате пэров, сколько эта последняя, в свою очередь, станет оказывать общинам. Было также объявлено в особой декларации, что учреждение «другой палаты» никоим образом не должно нанести ущерб правам тех старых пэров, которые с самого начала войны поддерживали парламент. Но все эти меры вызвали столь обильную оппозицию общин, а дебаты по ним затянулись настолько, что все прочие дела пришлось отложить, и сторонники молодого протектора не на шутку встревожились.

Существовал, однако, еще один, и притом гораздо более серьезный источник опасности: самые влиятельные армейские офицеры, и даже Флитвуд, зять протектора, начали плести против него интриги. В человеческом обществе нет существа более опасного, чем фанатик, ведь если такой человек не блещет умом, то он бывает склонен подчиняться чужим внушениям; будучи не наделен известной проницательностью, он всецело руководствуется собственными иллюзиями, которые могут оправдать в его глазах всякий корыстный замысел и любую эгоистическую страсть. Флитвуд принадлежал к первому разряду, а поскольку он был прямо-таки помешан на идее республики и даже пятой монархии,107 или «правления святых», то особам, втершимся ему в доверие, было не так уж трудно восстановить Флитвуда против должности протектора. Вокруг этого генерала сплотилась вся республиканская партия в армии, по-прежнему весьма внушительная — Фитц, Мэйсон, Мосс, Фарли. Офицеры-республиканцы, уволенные со службы Кромвелем, — Овертон, Ледлоу, Рич, Окей,108 Альюред — вновь осмелели и начали возвращать себе влияние в войсках, лишь на время ими утраченное. Кроме того, к заговору остальных офицеров присоединились люди, оказавшиеся в немилости у Ричарда, — Сайденхем, Келси, Берри, Хенс.109 Даже Десборо, дядя протектора, поддержал своим авторитетом эту клику. И наконец, самое главное: козни Ламберта, оставившего свой тихий сельский приют, еще сильнее разжигали эти опасные настроения, угрожая государству каким-то страшным потрясениям. Недовольные офицеры собирались обычно у Флитвуда, а так как Жил он в Уоллингфорд-хаузе, то и вся партия заговорщиков получила это название.

КЛИКА УОЛЛИНГФОРД-ХАУЗ

Ричард, не отличавшийся ни твердым характером, ни проницательным умом, позволил себя уговорить и дал неосторожное согласие на созыв всеобщего совета офицеров, которые, по их словам, желали представить ему предложения, долженствовавшие послужить ко благу армии. Едва собравшись, совет принял ремонстрацию.1101 В ней офицеры горько жаловались на то, что доброе старое дело, иначе говоря, дело, ради которого они поднялись на борьбу с покойным королем, пребывает ныне в совершенном упадке, и предлагали выход из столь прискорбного положения — передачу всей военной власти лицу, коему вся армия могла бы доверять. По внушению двух олдерменов, Тичберна^11^1 и Айртона,112 лондонская милиция также выразила решимость крепко стоять за доброе старое дело.

Действия офицеров встревожили протектора, и не без оснований. Лица, которым он более всего доверял, являлись, за исключением Брог-хилла, людьми гражданскими по характеру и по профессии, и не могли помочь ему ничем, кроме советов. Сам же он совершенно не владел искусством завоевывать сердца армейских фанатиков. Однажды, когда произведенные им новые назначения вызвали среди офицеров ропот, он воскликнул: «Так значит, вам угодно, чтобы я повышал в чине только божьих людей? Вот Дик Ингольдсби, — продолжал Ричард, — ни молиться, ни проповедовать он не умеет, но ему я доверяю больше, чем вам всем!»86 Опрометчивые слова протектора до крайности оскорбили самозванных «святых». Другие его качества — мягкость, доброта и благородство — вполне соответствовали этим чувствам. Когда один из его сторонников предложил положить конец всем интригам армии, убив Ламберта, Ричард заявил, что никогда не согласится купить власть или господство столь кровавой ценой.

НИЗЛОЖЕНИЕ РИЧАРДА 22 АПРЕЛЯ

Не меньшую тревогу армейские интриги вызвали у парламента. Он постановил, что отныне собрания, или всеобщие советы офицеров, могут проходить лишь с согласия протектора или по его приказу. Этот шаг тотчас же привел к открытому столкновению и ускорил развязку. Офицеры спешно направились к Ричарду и потребовали роспуска парламента. Десборо, человек грубый и неотесанный, пригрозил, что если Ричард не уступит, ему не поздоровится. Протектору недостало твердости, чтобы отвергнуть это требование, и способностей, чтобы оказать сопротивление. Парламент был распущен (22 апреля); тем самым, по общему мнению, был фактически низложен протектор. Вскоре он подписал формальное отречение.

Генри, наместник в Ирландии, отличался таким же сдержанным и спокойным нравом, как и Ричард, но поскольку ума и энергии у него было побольше, то офицеры опасались, что он может оказать им противодействие. Он пользовался в Ирландии немалой популярностью, и даже его личный авторитет, несмотря на молодость, был довольно значительным. Если бы его обуревало пылкое честолюбие, Генри, несомненно, сумел бы вызвать серьезные беспорядки; однако, столкнувшись с угрозами со стороны сэра Хардресса Уоллера, полковника Джона Джонса^113 и других офицеров, он без всякого шума сложил с себя полномочия ирландского наместника и удалился в Англию. Какое-то время он вынашивал замысел провозгласить в Дублине короля, но так и не решился его осуществить.87

Так, стремительно, но благодаря редкой удаче, без всяких ран и ушибов, пала с громадной высоты фамилия Кромвелей. Ричард остался владельцем своего состояния, весьма скромного и к тому же обремененного большими долгами, которые сделал он, устраивая похороны отца.114 После Реставрации, хотя никто и не думал его беспокоить, он счел за благо провести несколько лет на континенте. В Пезенасе (Лангедок) его представили под чужим именем принцу Конти, и тот, рассуждая о событиях в Англии, с величайшим восхищением отозвался о мужестве и уме Кромвеля. «Кстати, — спросил Конти, — а что сталось с этим жалким созданием, с Ричардом? Не понимаю, как он мог оказаться таким болваном, чтобы не извлечь большей пользы из всех преступлений и побед отца?« Ведя тихое и безмятежное существование, Ричард дожил до глубокой старости и умер в конце царствования Анны.115 Его простые человеческие добродетели, более важные в повседневной жизни, чем величайшая сила ума, обрели более ценную и полезную награду, чем шумная слава — душевный мир и покой.

Члены офицерского совета, ставшие полными господами в стране, задумались о том, какой же образ правления следует им теперь учредить. Кажется, многие из них готовы были осуществлять власть меча в самой грубой и неприкрытой форме; но из опасения, что народ нелегко будет заставить платить налоги, взимаемые произвольным и незаконным образом, решено было сохранить видимость гражданской администрации, восстановив разогнанный Кромвелем Долгий парламент. Это собрание, как утверждалось, не могло быть распущено иначе как с его собственного согласия, и акт насилия не мог уничтожить его законное право на власть, а лишь прервал на время осуществление последнего. Офицеры также рассчитывали, что поскольку члены Долгого парламента уже в достаточной мере почувствовали собственную слабость, то они удовольствуются ролью покорных исполнителей воли армейской верхушки и не посмеют возражать против того, чтобы действительная власть по-прежнему оставалась в тех же руках, в которых столь явным образом находилась сила.

Офицеры явились к Ленталу,116 спикеру, и предложили, чтобы парламент возобновил свои заседания. Лентал был человек робкий и малодушный; не зная наверное, чем все это может кончиться, он попытался уклониться от сделанного ему предложения. Он ответил, что совершенно не в состоянии исполнить просьбу офицеров, поскольку всецело поглощен делом гораздо более важным для него, коим он не может пренебречь ни под каким видом, ибо это касается спасения его собственной души. Офицеры непременно желали знать, о чем идет речь, и Лентал поведал им, что готовится к причастию, каковое он решил принять в ближайшую субботу, Офицеры упорно твердили, что милость следует ставить выше жертвы, и что лучший для него способ подготовиться к исполнению столь великой обязанности — это совершить нечто ради общей пользы. Все их уговоры не возымели действия. Однако в назначенный день спикер, коему донесли, что в палате, похоже, вот-вот соберется кворум, почел за благо (несмотря на заботу о спасении души, как замечает Ледлоу) присоединиться к прочим коммонерам, и общины немедленно приступили к делу. Исключенные члены попытались было занять свои места в палате, но безуспешно.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ДОЛГОГО ПАРЛАМЕНТА ИЛИ ОХВОСТЬЯ

Этот парламент был весьма немногочисленным — чуть более семидесяти членов; их авторитет в народе со времени устроенной армией чистки был сильнейшим образом подорван, а после разгона Кромвелем — совершенно уничтожен; но так как каждый из них обладал бешеным честолюбием, а некоторые — обширной опытностью и незаурядными способностями, то, приняв в расчет свое звание «верховной власти» и заметив, что армия для достижения своих целей сама нуждается в некоем подобии парламента, они твердо решили сохранить независимость в своих действиях и не подчиняться тем, кто признает себя их слугами. Они избрали Государственный совет, позаботившись о том, чтобы офицеры партии Уоллинг-форд-хауз не составили в нем большинства; они назначили Флитвуда генерал-лейтенантом, указав, однако, в его патенте, что он сохраняет силу лишь до тех пор, пока это угодно палате; они учредили комитет из семи лиц, которым поручалось производить назначения на вакантные посты в армии; наконец, они постановили, что все офицерские патенты должен выдавать спикер, утверждающий их именем палаты. Эти меры предосторожности, смысл которых был вполне очевиден, вызвали крайнее раздражение у высших офицеров, и их недовольство тотчас же вырвалось бы наружу в каком-нибудь роковом для парламента действии, если бы его не сдерживало предчувствие угрозы со стороны общего врага.

Большую часть нации составляли роялисты и пресвитериане, и для обеих этих партий владычество так называемого «парламента» всегда было в высшей степени ненавистным. Когда это собрание было разогнано Кромвелем, ненависть сменило презрение, и народ, совершенно не стесняясь, насмехался над бессилием этих честолюбивых узурпаторов. Теперь же, видя, что они вновь оказались господами Англии, люди всех сословий испытывали глубочайшее негодование, опасаясь к тому же, что эти жестокие тираны могут использовать власть для мести своим врагам, еще недавно открыто их оскорблявшим. А потому соперничавшие партии тайно заключили между собой мир и решили, предав забвению старую вражду, направить все свои силы на свержение «охвостья», так называли они парламент, намекая на известную часть тела животных. Пресвитериане, убедившись на опыте, что пылкая любовь к свободе, пусть и весьма похвальная сама по себе, завела их слишком далеко, готовы были отбросить прежние страхи и подозрения, чтобы любой ценой восстановить на троне королевскую династию. К этому же со всей страстью стремились аристократия и джентри, ибо только подобный смелый шаг мог освободить их от рабства. Во всей Англии не нашлось бы человека, настолько далекого от любых партий и до такой степени равнодушного к общему благу, чтобы не желать с величайшим пылом скорейшего крушения этой тирании, которая, как в военной, так и в гражданской своей ипостаси, оказывалась для нации равно тягостной и губительной.

ЗАГОВОР РОЯЛИСТОВ

Мордаунт, чудом избегший смертного приговора, когда дело его разбирала Верховная палата правосудия, не был устрашен прошлой опасностью, но, казалось, еще сильнее воспрянул духом; твердостью и мужеством завоевав полное доверие роялистов, он стал теперь душой всех заговоров этой партии. Во многих графствах приверженцы короля решили выступить с оружием в руках. Лорд Уиллоугби из Парэма и сэр Горацио Таунсенд вызвались овладеть Линном; генерал Мэсси обещал взять Глостер; лорд Ньюпорт, Литтлтон и другие джентльмены замышляли захватить Шрусбери; сэр Джордж Бут — Честер; сэр Томас Миддлтон — Северный Уэльс; Эрандел, Поллар, Гренвил и Трелони — Плимут и Эксетер. Уже был назначен день для осуществления всех этих планов. Король, сопровождаемый герцогом Йоркским, прибыл в Кале с намерением встать во главе своих верных подданных. Французский двор обещал предоставить в его распоряжение небольшой отряд, дабы поддержать таким образом восстание английских роялистов.

Предательство сэра Ричарда Уиллиса разрушило эти замыслы: изменник продолжал с парламентом те самые сношения, которые завязал с Кромвелем. Он обязался доносить обо всех планах заговоров в такой мере, чтобы срывать их практическое осуществление, однако оставил за собой право утаивать, если найдет нужным, имена самих заговорщиков. Уиллис никогда не называл имен старых истинных кавалеров, которые ревностно служили и впредь готовы были служить королю, несмотря на все превратности судьбы. Таких людей он уважал и даже любил. Он выдавал только новообращенных из числа пресвитериан или же тех не слишком пылких роялистов, которые, будучи обескуражены прежними неудачами, решили более не подвергать себя особому риску, — яркое доказательство того, что даже самые испорченные люди неспособны совершенно истребить в себе уважение к принципам морали и чувство долга перед обществом.

ВОССТАНИЕ И ЕГО ПОДАВЛЕНИЕ

Многие участники заговора в разных графствах были схвачены и брошены в тюрьмы (июль); другие же, устрашенные этими признаками тайной измены, бежали из своих домов или воздержались от всяких действий; в день, когда заговорщики должны были встречаться в заранее условленных местах, разразилась буря такой силы, что некоторые просто не смогли присоединиться к своим товарищам, а многие были парализованы суеверным страхом, который внушило им столь необычное для летних месяцев явление. Единственным из всех замыслов, который удалось осуществить роялистам, был план захвата Честера сэром Джорджем Бутом. Кроме него в этом предприятии участвовали граф Денби, лорд Герберт из Чербери, м-р Ли и полковник Морган; сэр Уильям Миддлтон присоединился к Буту с людьми из Северного Уэльса, и в итоге мятежники оказались достаточно сильными, чтобы привести в этих местах к покорности всех, кто отважился им сопротивляться. В своей декларации они совершенно не упоминали о короле, а только требовали свободного и полного парламента.

Парламент имел все причины встревожиться. Он отлично знал, как много в стране горючих материалов, теперь же на них упала искра. Бут принадлежал к известной пресвитерианской фамилии, и его сближение с роялистами парламент счел чрезвычайно опасным симптомом. В распоряжении палаты имелось много офицеров, на чью преданность она могла положиться в большей степени, чем на лояльность Ламберта, но ни одного, талант и энергия которого внушали бы ей столь же доверия. Ламберту было поручено подавить мятеж, и он действовал с поразительной быстротой. К тому же безрассудный Бут решился выйти из-под защиты городских стен Честера в открытое поле, поставив свои необстрелянные войска под прямой удар закаленных ветеранов Ламберта, Вскоре он был наголову разбит и пленен, его воинство совершенно рассеяно, и у парламента не осталось иных забот, кроме как заполнять все тюрьмы в стране своими явными или тайными врагами. Появился даже проект поголовной высылки всех семей роялистов на Барбадос, Ямайку и в прочие колонии, дабы подобных себе неисправимых «малигнантов» они уже не могли производить на свет в Англии.

Этот успех ускорил гибель парламента. Ламберт во главе победоносного войска был для него не менее опасен, чем Бут. Тысячу фунтов, посланных ему палатой в качестве награды, он употребил на щедрые подарки своим офицерам. По его наущению они составили петицию и направили ее Флитвуду, человеку слабохарактерному, но честному, если искренность в безумии заслуживает столь почетного имени. Смысл петиции был таков: Флитвуд должен стать главнокомандующим, Ламберт — его заместителем, Десборо — командующим кавалерией, Монк — командующим пехотой. К этому присоединялось требование, чтобы ни один офицер не мог быть снят с должности иначе как по приговору военного суда.

Встревоженный опасностью, парламент немедленно уволил со службы Ламберта, Десборо, Берри, Кларка, Барроу, Келси и Коббета.117) Сэр Артур Гезльриг предложил выдвинуть против Ламберта обвинение в государственной измене. Патент Флитвуда был аннулирован, и командование армией передано комитету из семи лиц, одним из которых был этот генерал. Парламент постановил, что отныне в армии не будет единоличного главнокомандующего, а также объявил государственной изменой попытку собирать какие-либо денежные средства без его согласия.

РАЗГОН ПАРЛАМЕНТА

Но все эти резолюции были слишком слабым оружием против солдатских шпаг. Чтобы окончательно решить спор, Ламберт стянул несколько воинских частей. На помощь парламенту выступил со своим полком Окей, но солдаты покинули его. Во двор Вестминстера привели свои полки Морли и Мосс, полные решимости оказать сопротивление насильственным действиям Ламберта (13 октября). Но этот ловкий генерал нашел простой способ их перехитрить. На улицах, ведущих к зданию парламента, он расставил солдат, а когда в своем экипаже подъехал спикер, Ламберт повернул лошадей и весьма учтиво проводил его домой. Подобным же образом не были допущены в зал заседаний и прочие члены палаты. А два полка, стоявшие во дворе Вестминстера, видя, что над ними уже начинают смеяться, мирно разошлись по своим квартирам.

Незадолго до этого дерзкого предприятия в армии был объявлен торжественный пост; стоит отметить, что эта церемония служила непременной прелюдией для всякого крупного акта насилия с ее стороны.

КОМИТЕТ БЕЗОПАСНОСТИ

В руках офицеров вновь оказались высшая власть, которую они намеревались навсегда сохранить за собой на деле, хотя бы даже отдав кому-то другому ее пустую тень или видимость. Они избрали комитет из двадцати трех лиц (26 октября), семь из которых были офицеры. Этих особ, названных Комитетом безопасности, они облекли верховной властью в стране. Они всюду разглагольствовали о созыве парламента, избранного самим народом, но в действительности приняли некоторые меры для создания армейского парламента, составленного из офицеров, посылаемых от каждого полка. Во всех трех королевствах царило теперь одно-единственное чувство — гнетущий страх: аристократия и джентри с ужасом ожидали кровавой резни и поголовного истребления, а остальной народ — вечного рабства у этих хищных узурпаторов, чьи раздоры и примирения оказывались для нации равно губительными; этих лицемеров и святош, которые, ханжески прикрываясь своими «небесными откровениями», уничтожили бы вскоре в человеческих душах (насколько это вообще возможно) всякое понятие о моральных принципах, как изгнали они уже из британских пределов всякое правосудие и законность.

ИНОСТРАННЫЕ ДЕЛА

В то время как Англия все еще пребывала в состоянии безумного хаоса, прочие европейские королевства спешили уладить так долго будоражившие их ссоры и разногласия. Пока власть оставалась в руках парламента, последний, не желая продолжать безрассудную политику Кромвеля и содействовать шведским захватам, усвоил принципы Голландской республики и решил выступить совместно с этим государством в роли посредника, дабы силой принудить к миру северные короны. На Балтику была отправлена эскадра под начальством Монтегю, который привез с собой в качестве посланника Элджернона Сидни, знаменитого республиканца.120 В момент его прибытия шведский монарх вел осаду Копенгагена, столицы своего врага; и Сидней был в восторге, когда ему, действовавшему с надменностью древнего римлянина, удалось воспрепятствовать дальнейшим успехам королевского оружия и столь эффектным образом продемонстрировать превосходство свободы над тиранией. Кипя бешеным гневом, честолюбивый шведский государь вынужден был подчиниться властному посредничеству двух республик. «Какая жестокая судьба! — воскликнул он. — Цареубийцы и лавочники диктуют мне свою волю!» Но вся его армия оказалась блокированной на острове, и объединенная англо-голландская эскадра вполне могла заморить ее голодом. Делать было нечего; королю пришлось отказаться от добычи, которую он уже почти держал в руках, и заключить мир с Данией, после этого он вернулся на родину, где вскоре умер.

Завершились также войны между Францией и Испанией конец им положил Пиренейский мир^122. Державы-соперницы враждовали между собой очень долго, даже в то время, когда правили ими брат и сестра, искренне любившие и уважавшие друг друга. Но политические расчеты, которые так долго брали верх над этими нежными чувствами, уступили наконец их влиянию, и никогда еще триумф последних не был столь полным и совершенным Испанские Нидерланды, а пожалуй, все части этой монархии оказались, по сути, беззащитны перед врагом. Разбитые армии, расстроенные финансы, вялая и нерешительная политика — ничего другого разбросанные по всему свету испанские владения уже не могли противопоставить энергичному натиску могущественной Франции. Но королева-регентша, глубоко встревоженная судьбой брата, использовала все свое влияние на кардинала, чтобы остановить французские захваты и положить конец раздорам, которые возникли из-за неуемных амбиций, ознаменовались военными победами и наконец были улажены в духе умеренности. Юный король Франции, хотя и отличавшийся честолюбием и воинственностью, не помышлял тогда ни о чем, кроме галантных интриг и любовных наслаждений. Он безропотно передал бразды правления своему хитрому министру, и в то самое время, когда была упущена прекрасная возможность для дальнейших завоеваний (которую в течение всего своего деятельного царствования он так и не сумел возвратить вполне), Людовик оставался равнодушным зрителем.

Первые министры двух корон, Мазарини и дон Луис де Аро, встретились у подножия Пиренеев на «Острове фазанов»,124 который, как считалось, не принадлежал ни одному из королевств Когда же успех переговоров был обеспечен долгими совещаниями министров, согласились съехаться и сами монархи, и вот посреди этих диких и суровых гор явились во всем своем великолепии два блестящих двора Филипп привез с собой дочь, Марию-Терезию и, выдав ее замуж за своего племянника Людовика, попытался скрепить этими новыми узами несовместимые интересы двух монархий Французский король торжественно отрекся от всех прав на наследство, которое мог бы он получить в качестве супруга испанской принцессы, — формальность пустая и слишком слабая, чтобы обуздать неукротимое честолюбие государей.

Англия же в это время переживала столь ужасную смуту, что ни приглашать это королевство к участию в мирном конгрессе, ни вообще о чем-либо договариваться с государством, где все беспрестанно менялось, не было никакой возможности Король, доведенный до отчаяния крахом всех прежних попыток восстановить его на престоле, решил испытать последнее слабое средство, прибегнув к помощи иностранных держав, и когда переговоры двух министров были в самом разгаре, отправился к ним в Пиренеи Дон Луис принял Карла с благородной учтивостью, столь характерной для его нации, и выразил горячее желание помочь несчастному монарху, если только бедственное положение самой Испании позволит ему это сделать. Осторожный Мазарини, сославшись на союз между Францией и Английской республикой, отказался даже встретиться с ним, и хотя король предложил себя в мужья племяннице кардинала, на сей раз он не получил взамен ничего, кроме пустых заверений в глубочайшем почтении и в готовности ко всяческим услугам. Всему свету дело этого монарха казалось совершенно безнадежным: любые предприятия его сторонников неизменно заканчивались провалом; кровь самых пылких роялистов часто орошала эшафот; многие пали духом в тоске и унынии тюремного заключения; все были разорены тяжелыми штрафами и конфискациями; ни один человек не смел открыто признать себя роялистом; и партия эта казалась поверхностному наблюдателю столь слабой и малочисленной, что никто не взялся бы сказать наверное, какую форму правления избрала бы для себя нация, если бы она вдруг вновь обрела свободу (что, впрочем, не представлялось тогда вероятным). Но посреди всех этих мрачных предзнаменований судьба, совершив удивительный поворот, уже расчищала путь для короля, дабы мирно и с торжеством возвести его на трон предков. Верность и благоразумие генерала Монка — вот что помогло осуществить эту счастливую и долгожданную перемену,

ГЕНЕРАЛ МОНК

Джордж Монк, коему суждено было положить конец кровавым раздорам в трех королевствах и восстановить монархию, был вторым сыном в одной старинной и благородной девонширской семье, с известных пор, впрочем, несколько обедневшей из-за чрезмерного хлебосольства и расточительности. Избрав уже в ранней молодости ремесло солдата, он участвовал в неудачных экспедициях в Кадис и на остров Ре. Когда же Англия заключила мир со всеми соседними державами, Монк отправился за воинским опытом в Нидерланды, главную школу войны для всех европейских наций, где дослужился до поста командира роты в полку лорда Го-ринга. Рота его состояла из двухсот человек, в том числе ста волонтеров; многие из них были особы родовитые и богатые, а некоторые, принадлежавшие к титулованному дворянству, вели на собственные доходы весьма роскошный образ жизни, — столь сильной была в те времена любовь к воинской профессии в среде английской знати.

Когда же первые громы войны раздались на нашем острове, Монк вернулся в Англию — отчасти из желания продвинуться по службе на родине, отчасти раздосадованный несправедливым обращением Штатов, на которое он имел известные причины жаловаться. По заключении мира с шотландцами он предложил свои услуги графу Лейстеру против ирландских мятежников и, получив полк, вскоре обратил на себя внимание своими военными талантами, а также хладнокровно-рассудительным мужеством. Не выставляя напоказ свою храбрость, не соря деньгами и не заискивая ради популярности перед подчиненными, единственно лишь справедливостью и гуманностью он завоевал симпатии солдат, которые с любовью (и отчасти с фамильярностью) называли его наш честный Джордж Монк; и это лестное прозвище сохранилось за ним в армии даже тогда, когда он достиг вершины своей карьеры. Монк отличался благоразумной умеренностью в своих политических взглядах, и не удивительно, что в то время, как вокруг него все пылало неистовой злобой против враждебной партии, его беспристрастие и уравновешенность породили скверные слухи. Когда ирландская армия была отозвана в Англию, этим подозрениям поверили настолько, что его даже отстранили от командования, приказав явиться в Оксфорд, чтобы ответить на выдвинутые против него обвинения. Прочная репутация человека честного и прямого сослужила ему здесь отличную службу: энергичные протесты и решительные заявления Монка возымели действие, и ему вернули полк, к которому он и присоединился в ходе осады Нантвича. На другой день после его прибытия Ферфакс атаковал и разбил роялистов, которыми командовал Байрон,(126) а полковника Монка взял в плен. Его отправили в Тауэр, где около двух лет он стойко выносил все тяготы бедности и тюремного заключения. Правда, король оказался настолько любезен, что, сам находясь в стесненных обстоятельствах, послал ему в подарок сто гиней; однако свободу Монк получил лишь после полного разгрома роялистов. Все это время, несмотря на свою крайнюю нужду, Монк неизменно отвергал самые заманчивые предложения парламента; но когда Кромвель, высоко ценивший его достоинства, стал настойчиво склонять его к участию в военных действиях против ирландцев, в равной мере являвшихся бунтовщиками в глазах короля и парламента, Монк, желая поправить свои расстроенные дела, охотно согласился принять должность, которая, как он хотел думать, была вполне совместима со строжайшими законами чести. Но, однажды поступив на службу парламенту, он, естественно, должен был выполнять приказы и в конце концов оказался вынужден сражаться как против маркиза Ормонда в Ирландии, так и против самого короля в Шотландии. По завоевании последней в его руках была оставлена высшая военная и гражданская власть в королевстве, и своим честным и справедливым управлением он сумел расположить к себе этот беспокойный народ, оказавшийся теперь в подчинении у ненавистных англичан. Не меньшим авторитетом Монк пользовался у офицеров и солдат: предвидя, что искренняя преданность находившихся под его начальством войск может ему очень пригодиться в будущем, он усердно и с успехом добивался их симпатии и доверия.

МОНК ВЫСТУПАЕТ НА СТОРОНЕ ПАРЛАМЕНТА

Тесные дружеские связи, возникшие между ним и его благодетелем Кромвелем, обеспечили его верность Ричарду, которому отец велел во всем следовать советам генерала Монка. Когда был восстановлен Долгий парламент, Монк, не готовый в тот момент к сопротивлению, признал его власть и сохранил свой пост; впрочем, любая попытка его сместить была бы весьма рискованной. После разгона парламента армией Монк заявил протест против этого насилия и, если верить его словам, твердо решил защитить попранные права коммонеров. Многие, однако, с самого начала полагали, что истинными мотивами его действий являются иные, более глубокие замыслы, то ли в пользу короля, то ли в его собственных интересах.

Между ним и Ламбертом давно уже существовало соперничество, и все видели, почему он противится возвышению этого честолюбивого генерала, чьи успехи, как отлично понимал Монк, должны были, и очень скоро, уничтожить его собственное влияние. Но ведь между ним и вождями парламента также никогда не замечалось большой дружбы, и невозможно было поверить, что Монк готовится использовать свой ум и энергию и проливать свою кровь ради торжества одного из врагов над другим. Мы не знаем точно, когда он впервые начал всерьез думать о реставрации короля. По-видимому, как только был низложен Ричард, Монк пришел к выводу, что иного средства восстановить в государстве прочный законный порядок уже не осталось. Его старший и младший братья были преданы делу монархии; его близкие родственники Гренвили и вся остальная его родня держались тех же взглядов; сам он не был отравлен дурманом религиозного исступления и не знался ни с кем из породы бешеных фанатиков. Войну он начал в армии роялистов и оставил эту службу, не имея каких-либо личных причин для недовольства королевской фамилией. С тех пор как Монк стал служить ее противникам, он не запятнал себя актами насилия или жестокости, которые могли бы делать его ненавистным. А значит, его возвращение в лагерь сторонников короля было легким и искренним, и невозможно представить, что могло бы явиться противовесом для его естественной склонности к этому шагу, кроме мечтаний о собственном возвышении и надежды захватить ту самую верховную власть, которую прежде узурпировал Кромвель. Однако природный нрав Монка, спокойный и уравновешенный, вместе с холодным и трезвый умом, не говоря уже о возрасте, к тому времени далеко не юном, должны были, кажется, удержать его от столь грандиозных, чтобы не сказать химерических, прожектов. Даже Кромвель, как часто повторял Монк,90 не смог бы надолго сохранить узурпированную власть; а ведь было очевидно, что любому другому лицу, пусть и равному Кромвелю по своим дарованиям, было бы теперь гораздо труднее с успехом пускать в ход хитрости и уловки, с которыми все уже в достаточной мере познакомились на опыте. А значит, более согласно с разумом и чистосердечием предположить, что Монк вынашивал замыслы реставрации короля с того самого момента, как начал действовать, доводы же, основанные на том, что он-де никогда — даже самого Карла — не посвящал в свои планы, не следует считать серьезными возражениями. По натуре он был человек сдержанный, обстоятельства, в которых он находился, требовали скрытности и осторожности, короля, о чем отлично знал Монк, со всех сторон окружали шпионы и предатели, — в общем, тот самый образ действий, который должен внушать нам высокое мнение о его благоразумии, едва ли можно истолковать так, чтобы поставить под сомнение его честность

В надежде, что генерал согласится перейти на сторону короля, сэр Джон Гренвиль послал в Шотландию его младшего брата, священника доктора Монка, который должен был доставить ему письмо и приглашение от Карла Прибыв на место, доктор узнал, что его брат заседает в совете офицеров и освободится только через несколько часов Пока же его принял и занял беседой капеллан генерала Прайс, честный человек и к тому же приверженец короля Доктор, вполне доверяя капеллану, весьма откровенно поведал тому о цели своей поездки, всячески убеждая, если представится такой случай, помочь успеху предприятия Наконец вошел генерал, братья обнялись, и после короткого предварительного разговора доктор повел речь о том, зачем приехал Монк прервал его, чтобы выяснить, рассказывал ли он об этому деле кому-нибудь еще «Ни единому человеку, — отвечал брат, — кроме Прайса, которому, как мне известно, вы полностью доверяете». Изменившись в лице, генерал тотчас же обратил разговор на другую тему, впоследствии он упорно избегал откровенных бесед с доктором и при первой же возможности отправил его обратно Он не захотел довериться собственному брату, как только узнал, что тот открыл свою тайну, пусть даже человеку, на которого Монк мог бы вполне положиться 91

Во всем остальном поведение Монка отличалось такой же чрезвычайной скрытностью и осторожностью это было непременным условием конечного успеха того трудного дела, за которое он взялся. Всех офицеров своей армии, внушавших ему малейшие подозрения, он немедленно уволил со службы, Коббета, которого прислал Комитет безопасности якобы затем, чтобы сообщить Монку о своих намерениях, а на самом деле — с целью склонить к бунту его войска, он приказал взять под стражу, несколько полков, разбросанных ранее по всей Шотландии, он стянул в один пункт, наконец, он созвал собрание, отчасти напоминавшее прежний Конвент сословий, и, сообщив ему о своем решении вести войска в Англию, получил весьма своевременную, хотя и не слишком крупную субсидию.

Узнав о том, что Ламберт выступил со своей армией на север, Монк отправил в Лондон Клобери и еще двух комиссаров, они должны были заверить Комитет безопасности в его горячем стремлении к миру и предложить условия соглашения. Главной его целью было выиграть время и, усыпив бдительность своих врагов, замедлить их приготовления Комитет попался в эту ловушку. Комиссары Монка подписали договор, но сам он отказался его утвердить, сославшись на то, что они-де превысили свои полномочия. Генерал, однако, выразил желание вступить в новые переговоры в Ньюкасле, и Комитет охотно принял это обманчивое предложение.

Между тем военные правители обнаружили, что их со всех сторон окружают непреодолимые трудности (ноябрь). Нация погрузилась в полную анархию и, отказываясь платить любые налоги, довела армию до крайне бедственного состояния. Пока Ламберт собирал войска в Ньюкасле, Гезльриг и Морли овладели Портсмутом и потребовали восстановления парламента. Чтобы привести их к покорности, был послан отряд, но его командир убедил своих солдат поддержать то же требование. Взбунтовались лондонские ученики, домогавшиеся созыва свободного парламента; и хотя эти беспорядки были подавлены полковником Хьюсоном (некогда — простым сапожником, дослужившимся ныне до высоких чинов в армии). Сити по-прежнему обнаруживал опаснейшие признаки недовольства. Он даже учредил нечто вроде отдельного правительства, присвоив себе высшую власть в собственных пределах. Адмирал Лоусон^127 вошел со своей эскадрой в устье Темзы и объявил себя сторонником парламента. Узнав об этом важном событии, Гезльриг и Морли оставили Портсмут и двинулись к Лондону. Расквартированные близ столицы полки, поддавшись настойчивой агитации своих прежних офицеров, уволенных Комитетом безопасности, подняли мятеж и вновь перешли на сторону парламента. Полк Десборо, отправленный Ламбертом на помощь единомышленникам, едва прибыв в Сент-Олбанс, также выступил в пользу этого собрания.

Флитвуд оказался слишком слабым и безвольным вождем, чтобы поддержать наспех возведенное, непрочное здание, которое стремительно разрушалось во всех своих частях. Стоило ему получить известие о солдатских возмущениях, он тотчас же повергался ниц и начинал истово молиться, и лишь с превеликим трудом можно было уговорить его ехать в войска. Даже явившись в бунтующую часть, он посреди любого разговора мог предложить солдатам сотворить вместе молитву и стать перед ними на колени. Если же кто-нибудь из друзей призывал Флитвуда выказать твердость и энергию, единственным его ответом было; «Господь плюнул мне в лицо и больше не желает меня слушать. Теперь уже никто не удивлялся, почему Ламберт выдвинул его на пост главнокомандующего, а сам удовольствовался второй должностью в армии.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПАРЛАМЕНТА

Спикер Лентал, по предложению офицеров, в очередной раз приступил к исполнению своих обязанностей и созвал парламент, уже дважды ими разгонявшийся столь постыдным и возмутительным образом. Едва собравшись (26 декабря), парламент отменил собственный акт против уплаты акцизных сборов и таможенных пошлин, назначил комиссаров по расквартированию войск и, не обращая внимания на Ламберта, послал находившимся под его командованием частям приказ немедленно вернуться на свои прежние квартиры.

Положение Ламберта стало отчаянным. Монк, переправившись через Твид у Колдстрима (1 января), приближался к Ньюкаслу. Собственные солдаты Ламберта массами покидали его, переходя на сторону врага. Лорд Ферфакс, как ему стало известно, собрал войска у него в тылу и овладел Йорком, не объявляя о своих дальнейших намерениях. После недавних распоряжений парламента воинство Ламберта поредело до такой степени, что с ним оставалось не более сотни кавалеристов; все прочие мирно и спокойно направились на свои квартиры, а вскоре и сам Ламберт был арестован и заключен в Тауэр, Другие офицеры, ранее уволенные со службы парламентом, а затем самовольно вернувшиеся в свои части, чтобы разогнать это собрание, были вновь уволены и посажены под домашний арест. Сэр Гарри Вен и некоторые члены палаты, сотрудничавшие с Комитетом безопасности, подверглись той же участи. Казалось, что парламент опять получил в свои руки абсолютную, ничем не ограниченную власть и может не опасаться какого-либо противодействия.

Партию республиканцев возглавляли в то время Гезльриг и Вен — люди, совершенно несходные по характеру и смертельно друг друга ненавидевшие. Гезльриг, обладавший большим влиянием в парламенте, был человек надменный, властный, вспыльчивый и тщеславный; лишенный всякого благоразумия и учтивости, он смог возвыситься на общественном поприще единственно лишь благодаря своей шумливой дерзости н непобедимому упрямству. Вен во всех светских делах отличался хладнокровием, ловкостью, умением расположить к себе и редким глубокомыслием, а во всех религиозных вопросах — безумным исступлением и крайним сумасбродством. Это был законченный фанатик; твердо уверовав, что небеса даровали ему особое вдохновение, он считал себя, выражаясь тогдашним языком, человеком выше установлений, совершенно не обязанным, в силу своей избранности, подчиняться тем правилам и законам, которыми руководствуются в своих действиях простые смертные. Эти дикие фантазии, вместе с бешеной гордыней, до такой степени испортили его замечательный природный ум, что иногда он всерьез воображал себя и лицом, коему предназначено в течение тысячи лет править всей общиной верующих на земле.92

Монк, хотя и извещенный о восстановлении парламента (от которого он не получил никаких приказаний), продолжал свой поход. Армия его насчитывала около шести тысяч солдат; войска, расквартированные в Англии, превосходили ее более чем впятеро. Ферфакс, принявший решение объявить себя сторонником короля, так и не сумел заставить генерала открыть свои истинные намерения и удалился к себе в Йоркшир. Во всех графствах, через которые проходил Монк, к нему толпами стекались самые видные джентльмены со своими петициями, где выражалось горячее желание, чтобы генерал помог возвратить нации мир и спокойствие, а также те свободы, которые по закону являются неотъемлемым достоянием англичан, но которых они уже много лет злосчастным образом лишены; и чтобы ради достижения этой благой цели он настоял либо на возвращении в палату членов, исключенных из нее незадолго до смерти короля, либо на созыве нового парламента, который, как в прежние времена, мог бы управлять государством с общего согласия и на законных основаниях. Хотя Монк делал вид, будто не одобряет эти обращения, луч надежды, порожденный знанием его характера и положения, сильнейшим образом воодушевлял всю нацию. Тирания и анархия, которые теперь в равной степень терзали королевство, горький опыт прошлых раздоров, страх новых потрясений, возмущение военной узурпацией, ненависть к ханжеству и лицемерию — подобные мотивы объединяли все партии, кроме самых отчаянных фанатиков, внушая им пылкое желание скорейшей реставрации короля как единственного средства от всех этих зол и несчастий.

Парламент отрядил к Монку в качестве своих представителей Скота и Робинсона якобы затем, чтобы поздравить генерала, на самом же деле для того, чтобы за ним шпионить. Четверо именитых граждан, прибывших с подобными приветствиями от Сити, должны были также укрепить генерала в его решимости созвать свободный парламент, предмет молитв и упований всех англичан. Авторитет Монка едва смог оградить парламентских комиссаров от оскорблений, к которым ненависть и презрение к их господам побуждали людей всех званий и состояний.

МОНК ВСТУПАЕТ В ЛОНДОН. 6 ФЕВРАЛЯ

Двигаясь почти без остановок, Монк достиг Сент-Олбанса, Оттуда он направил послание парламенту, требуя вывести из Лондона те полки, которые хотя и заявляли теперь вновь о своей лояльности этому собранию, совсем недавно учинили над ним насилие. Неожиданное послание Монка ошеломило палату. Ее члены убедились, что верховная власть, о которой они было возмечтали, по-прежнему от них далека, и судьба их все еще зависит от наемной армии. Тем не менее палата сочла необходимым уступить. Солдаты оказались не столь сговорчивы и подняли бунт. Так, полк, стоявший в Сомерсет-хаузе, решительно отказался освободить свои квартиры для северной армии. Но те офицеры, которые в подобных обстоятельствах бросились бы раздувать пламя мятежа, отсутствовали в своих частях или находились под арестом, и оставшиеся без вождей солдаты в конце концов, скрепя сердце, вынуждены были подчиниться приказу. 3 февраля армия Монка расположилась в Вестминстере.

Генерал был представлен палате, и Лентал выразил ему благодарность за выдающиеся заслуги, оказанные им отечеству. Выступление самого Монка отличалось скорее здравомыслием, нежели красноречием. Он заявил палате, что то дело, которое он смог совершить, являлось не более чем прямым его долгом и не заслуживает тех высоких похвал, коими парламенту угодно было его почтить; что среди многих куда более достойных особ, находящихся на службе парламенту, провидение использовало его, Монка, как орудие для восстановления этого органа, но сам он считает свою услугу лишь шагом на пути к другим, более важным услугам, которые должен теперь оказать нации парламент; что во время своего похода он имел возможность убедиться, что люди всякого звания, пережившие столько бедствий и потрясений, всюду страстно желают мира и порядка, ожидая этих великих благ единственно лишь от роспуска настоящего парламента и созыва нового, полного и свободного, который, собравшись без каких-либо предварительных обязательств и клятв, смог бы наконец удовлетворить чаяния нации; что на этот счет к нему поступали просьбы и обращения, однако он, повинуясь своему долгу, всякий раз отвечал их подателям, что сам парламент, который уже стал свободным, а вскоре будет полным, есть наилучший судья во всех этих делах и что все англичане должны подчиниться его, парламента, решению; что хотя он, Монк, и говорил в подобном духе с народом, теперь он должен прямо сказать членам палаты, что чем меньше предварительных обязательств станут они требовать, тем более широким и представительным окажется будущий парламент и тем ^большей степени удовлетворит он нацию; и что для безопасности общества достаточно будет закрыть доступ в новое собрание фанатикам и роялистам, ибо принципы этих партий гибельны соответственно для законного порядка и для свободы.

Эта речь, отчасти обрадовавшая, а отчасти огорчившая нацию и палату, не рассеяла ничьих сомнений и тревог, оставив Англию в состоянии мучительной неопределенности, поддерживать которую было, кажется, в интересах самого генерала. Но страна не могла долго находиться в столь двусмысленном положении: народ и парламент упорно вели дело к развязке. Во время недавних смут уплата налогов прекратилась, и хотя парламент, вновь собравшись, возобновил действие своих актов на сей счет, народ питал к этим законодателям мало почтения и подчинялся их приказам чрезвычайно медленно и неохотно. А муниципальный совет Лондона наотрез отказался внести затребованную сумму, заявив, что сочтет себя обязанным что-либо платить лишь тогда, когда облагать страну налогами будет парламент свободный и законный. Если бы парламент отступил перед этой резолюцией, то его владычеству мгновенно пришел бы конец, а потому палата решила воспользоваться случаем и испытать в полной мере как собственную силу, так и лояльность своего генерала.

Монк получил распоряжение войти в Сити (9 февраля), схватить двенадцать самых неугодных парламенту граждан, убрать со всех улиц столбы и цепи, снять и разрушить заставы и решетки; причем времени на размышления у него почти не оставалось: эти жестокие приказы надлежало исполнить уже через несколько часов. Ко всеобщему ужасу и изумлению, Монк решил повиноваться. Пренебрегая мольбами друзей, увещаниями офицеров и воплями народа, он вступил с войсками в Сити, словно в неприятельский город, арестовал и отправил в Тауэр всех, кого смог найти из числа осужденных парламентом лиц, самым оскорбительным для граждан образом сломал заставы и решетки и, превратив Сити в предмет злобных насмешек для всех его недругов, с торжеством возвратился на свои квартиры в Вестминстер,

МОНК ОБЪЯВЛЯЕТ СЕБЯ СТОРОННИКОМ СВОБОДНОГО ПАРЛАМЕНТА

Как только у генерала появилось время задуматься над случившимся, он понял, что эта последняя мера вовсе не была продолжением той осторожно-уклончивой тактики, которой держался он до сих пор, но означала прямой и недвусмысленный выбор, отдававший его самого и нацию на милость тиранического парламента, члены коего давно уже вызывали всеобщую ненависть как правители и всеобщее презрение как люди. А потому Монк решил, пока не поздно, исправить чреватую опасными последствиями ошибку, совершенную им по недомыслию, и показать всей Англии еще более ясным и недвусмысленным образом, что впредь он не намерен служить орудием насилия и узурпации. Выразив сожаление по поводу отвратительного дела, в котором его вынудили участвовать, он написал палате письмо (11 февраля), где сурово осудил ее как за интриги, которые она вновь начала плести с Веном и Ламбертом, так и за потворство петиции фанатиков, поданной Прейзгодом Бэрбоном; и потребовал от имени Сити, армии и всего народа, чтобы палата в течение недели издала указ о заполнении вакантных мест в своей среде, а также установила срок собственного роспуска и созыва нового парламента. Отправив это послание, которое, как он полагал, должно было стать бесспорным свидетельством его искренности, Монк вошел с войсками в Сити и предложил лорд-мэру Аллену собрать в Гильдхолле общинный совет. Там он принес гражданам глубокие извинения за нанесенную им двумя днями ранее жестокую обиду, заверил их в том, что уже не сойдет с избранного им теперь пути, и выразил желание, чтобы армия и Сити заключили тесный союз и поклялись поддерживать друг друга во всех предприятиях, необходимых для блага нации и устроения республики.

Невозможно описать радость и ликование, охватившие весь Лондон, как только пришло известие о столь желанных шагах генерала. Непроглядную тьму, в коей пребывала до сих пор нация, внезапно озарил луч надежды — надежды на мир, согласие, свободу и справедливость. Память о прошлых бедствиях уже не служила зловещим предзнаменованием новых несчастий, но лишь усиливала всеобщее ликование при мысли о грядущем благоденствии и покое, в скором наступлении которых никто теперь не сомневался. Роялисты и пресвитериане забыли прежнюю вражду и, охваченные единым чувством радости и восторга, клялись навеки оставить пагубные распри, дабы злобные и лицемерные тираны уже никогда не могли использовать их к выгодам собственного властолюбия. Простой народ, более грубый и неистовый в своем веселье, оглашал улицы шумными криками и в знак своего торжества иллюминировал весь город. Приветствия в честь генерала всюду смешивались с отвращением к парламенту. Чтобы выразить последнее, шли в ход самые оскорбительные выдумки. На каждом углу горели костры, на которых жарили огузки; там же, где их уже нельзя было найти, вырезали куски мяса соответствующей формы; с помощью этих символов ненависти и презрения ликующая чернь справляла, по ее словам, великий праздник — похороны парламента.

Парламент, хотя и переживавший муки отчаяния, сделал еще одну попытку вернуть себе власть. Чтобы привлечь на свою сторону генерала, он отправил к нему комиссаров с особыми предложениями. Монк отказался с ними говорить иначе, как в присутствии исключенных членов. Некоторые лица, совершенно потеряв голову из-за собственного фанатизма и сознания своей вины, обещали предоставить генералу титул верховного магистрата и поддержать его правление, но он не захотел обсуждать столь безумную идею. Установив тесные связи с Сити и передав начальство над милицией в руки надежных людей, он возвратился со своей армией в Вестминстер и продолжил принимать надлежащие меры для водворения в стране мира и порядка. Все еще изображая себя сторонником республиканских принципов, Монк делал важные шаги навстречу реставрации древней монархии.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИСКЛЮЧЕННЫХ ЧЛЕНОВ. РОСПУСК ДОЛГОГО ПАРЛАМЕНТА

По приглашению генерала исключенные члены направились в палату (21 февраля); не встретив теперь никаких препятствий, они вошли в зал заседаний и сразу же оказались в большинстве: почти все индепенденты удалились.128 Первым делом восстановленные члены отменили все акты, лишавшие их мест в парламенте; затем они возвратили свободу и конфискованные имущества сэру Джорджу Буту и его единомышленникам, подтвердили генеральский патент Монка и расширили его полномочия, вотировали налог на содержание армии и флота. Приняв эти постановления, они издали, чтобы поскорее успокоить народ, указ о собственном роспуске^129 и о созыве нового парламента. Последняя мера была заранее согласована с генералом, который прекрасно знал, что всех его соотечественников, как бы ни различались они по своим симпатиям, надеждам и планам, объединяет глубокая ненависть к Долгому парламенту.

Был учрежден Государственный совет, состоявший из лиц умеренных взглядов и хорошей репутации; во время гражданских войн большинство из них занимало видное положение в пресвитерианской партии. Начальство над милицией графств получили те, кто готов был способствовать восстановлению мира и порядка. Части милиции вместе с войсками Монка, собранными в один кулак в Лондоне, считались достаточным противовесом для более многочисленной, однако рассредоточенной по всей стране армии, чьи настроения по-прежнему внушали серьезное беспокойство. Впрочем, Монк целенаправленно увольнял со службы самых ненадежных офицеров, приучая войска к повиновению и дисциплине.

Овертон, комендант Гулля, заявил о своей твердой решимости удерживать эту крепость вплоть до пришествия «царя Христа»; но когда Альюред вручил ему приказ парламента о передаче ее полковнику Ферфаксу, Овертон рассудил за благо подчиниться.

Монтегю, командовавший флотом на Балтике, вошел в свое время в заговор с сэром Джорджем Бутом и под предлогом нехватки провианта отплыл из Зунда к берегам Англии с намерением поддержать восстание роялистов. По прибытии он получил известие о поражении Бута и полном крахе всего предприятия. Парламент, находясь тогда в крайне затруднительном положении, не имел возможности входить в тщательный разбор причин, коими оправдывал Монтегю самовольное оставление зоны крейсерства, и позволил ему спокойно удалиться в свое поместье. Теперь же Государственный совет передал Монтегю и Монку совместное командование флотом, н таким образом как сухопутные, так и морские силы оказались в руках людей, стремившихся к восстановлению в стране законного порядка.

Несмотря на все эти меры, неумолимо приближавшие реставрацию монархии, Монк по-прежнему делал вид, будто остается ревностным приверженцем республики, и остерегался вступать в какие-либо сношения с королем. При тогдашнем состоянии умов созыв свободного парламента был совершенно равнозначен восстановлению королевской династии; все это ясно понимали, однако генерал упорно не хотел дать понять — иначе как своими действиями, — что он уже перешел на сторону короля, и только необходимость вырвала у него признание этого очевидного факта. Молчание Монка в то время, когда он начал действовать, нельзя считать серьезным аргументом против его искренности, ибо с такой же осторожностью он вел себя и тогда, когда уже просто не мог, оставаясь в здравом уме, преследовать какую-либо иную цель.93

У Монка был один близкий родственник, с которым он неизменно поддерживал самую тесную связь, — некто Моррис, джентльмен из Девоншира, тихий домосед, всецело погруженный в свои ученые занятия. Лишь с этим задушевным другом обсуждал Монк свой великий замысел. Сэр Джон Гренвил, эмиссар короля,130 обратился к Моррису с просьбой устроить ему личную встречу с генералом, но в ответ услышал, что генерал желает, чтобы он рассказал обо всем Моррису. Гренвил, несмотря на весьма настойчивые уговоры, дважды отказался беседовать о своем деле с кем-либо, кроме самого Монка; и этот осторожный политик, убедившись теперь, что Гренвил умеет надежно хранить тайну, принял его и полностью раскрыл ему свои намерения. Монк, однако, не решился что-либо изложить на бумаге,94 ограничившись устным сообщением, переданным через Гренвила. Он заверил короля в своей преданности, дал некоторые советы касательно надлежащего образа действий и, в частности, рекомендовал Карлу как можно скорее покинуть испанские владения и перебраться в Голландию: генерал опасался, что испанцы, желавшие получить обратно Дюнкерк н Ямайку, могут оставить его у себя в качестве заложника. Карл последовал этим указаниям н ускользнул в Бреду.131 Он едва не опоздал: промедли он со своим отъездом еще несколько часов, и испанцы наверняка задержали бы его под благовидным предлогом подобающих его особе почестей.

Тогда же роялисты обратились к Локкарту, который исполнял должность коменданта Дюнкерка и вовсе не являлся смертельным врагом монархии. Ему подробно описали состояние Англии, указали на неизбежность реставрации, в соблазнительных красках изобразили великие милости, ожидающие его в том случае, если он предвосхитит пылкие желания соотечественников и впустит короля в свою крепость. Но Локкарт ответил, что полномочия свои он получил от английского парламента и откроет ворота лишь по приказу тех же властей.95 Подобную щепетильность, путь даже в тогдашних чрезвычайных обстоятельствах она приближалась к суеверному предрассудку, едва ли можно безоговорочно осуждать.

НОВЫЙ ПАРЛАМЕНТ

Выборы в новый парламент всюду принесли победу сторонникам короля. Это было одно из тех могучих народных движений, когда люди, самые равнодушные и даже самые поначалу враждебные, будучи не в силах противиться всеобщему страстному порыву, в конце концов с энтузиазмом принимают чувства и мнения большинства своих соотечественников. Казалось, даже неистовые фанатики были обезоружены и, находясь попеременно во власти отчаяния и изумления, позволили совершиться тому, чего, как они ясно видели, величайшие их усилия уже не смогли бы предотвратить. Пресвитериане и роялисты, объединившись, стали выразителями воли народа, который без лишнего шума, но с необыкновенной страстью требовал реставрации короля. Королевство между тем почти всецело оставалось в руках первой партии, и кое-кто из рьяных ее вождей вновь заговорил об «условиях», притом весьма суровых, принятия коих домогались еще от покойного короля на переговорах в Ньюпорте; но общее мнение, возмущенное подобным недоверием к государю, отвергало, по-видимому, всякий торг с ним. Истерзанная прежними смутами и беспорядками, нация жаждала мира и спокойствия, приходя в ужас от одной мысли о переговорах и проволочках, воспользовавшись которыми мятежная армия могла бы вновь ввергнуть страну в хаос. К тому же бешеный энтузиазм свободы, дошедший до столь возмутительных крайностей и породивший кровавые катастрофы, начал естественным образом уступать место духу лояльности и повиновения, и народ утратил прежнее рвение к делу, ставшему для него теперь ненавистным из-за великих бедствий, которые оно так долго приносило Англии. После законных уступок, сделанных покойным королем, конституция казалась в достаточной мере гарантированной от посягательств, а особые условия, на которых настаивали иные, т. е. требования, возникшие в разгар яростной борьбы, означали по сути не ограничение, но полное уничтожение монархической власти, И наконец, самое главное; генерал не желал и слушать о каких-либо условиях, твердо решив, что корону, которую он намерен был возвратить королю, тот получит без всяких условий и оговорок. А потому народ, чуждый подозрений и недоверия, не колеблясь отдавал голоса на выборах людям, известным ему как сторонники монархии; и каждый уже теперь искал расположения той партии, которой, как все понимали, вскоре предстояло взять в свои руки управление государством. И хотя палата постановила, что лица, поднимавшие оружие за покойного короля, а также их сыновья не могут быть избраны в будущий парламент, на этот закон нигде не обращали особого внимания. Вожди пресвитериан — граф Манчестер, лорд Ферфакс, лорд Робартс, Голлис, сэр Антони Ашли Купер, Аннсли, Льюис — были преисполнены решимости искупить свои прошлые грехи нынешним монархическим рвением, а их прежние заслуги, успехи и страдания обеспечили им теперь огромное влияние и авторитет в среде единомышленников.

Ирландские дела складывались столь же благоприятно для короля. Выступив против английской армии, Монк тотчас же отправил в Ирландию своих агентов и убедил тамошних офицеров перейти на его сторону. Лорд Брогхилл, губернатор Манстера, и сэр Чарльз Кут, губернатор Коннаута, не побоялись войти в сношения с королем и даже обещали помочь делу его реставрации. Совместно с сэром Теофилусом Джонсом и другими офицерами они взяли в свои руки бразды правления на острове и отстранили от власти пылкого приверженца «охвостья^ Ледлоу, внушив, впрочем, последнему, что сами они действуют в тайном сговоре с Комитетом безопасности. Они готовы были в любой момент поддержать короля, однако воздерживались от прямых деклараций в его пользу, ожидая, какой оборот примут события в Англии.

Но все эти далеко идущие замыслы и блестящие надежды едва не разрушило одно несчастное происшествие. После возвращения в палату исключенных членов республиканцы, и прежде всего судьи покойного короля, охваченные вполне обоснованным страхом, попытались внушить то же чувство армии. Лично или через своих эмиссаров они упорно твердили солдатам, что все доблестные подвиги, совершенные ими в ходе войны и удостоившиеся великих похвал со стороны парламента, для роялистов, вне всякого сомнения, превратятся в чудовищные преступления и навлекут на армию ужасную месть; что не следует верить пустым обещаниям милосердия и умеренности со стороны этой партии, ибо смертный приговор королю, казнь стольких представителей знати и джентри, секвестры, конфискации и тюрьмы, выпавшие на долю прочих, являются в глазах роялистов ужасными злодействами и смертельными обидами, которые заслуживают кары безжалостной и свирепой; что увольнение со службы всех офицеров и солдат без выплаты им задолженности по жалованью — это еще самое легкое наказание, на которое они могут рассчитывать, после же роспуска армии для их собственности и самой жизни уже не останется иной защиты, кроме «милости» разъяренных победителей; и наконец, даже если они получат полные гарантии безопасности, с их стороны было бы постыдно вследствие предательства и обмана склонить голову перед тем самым врагом, который прежде, в открытом бою, так часто уступал перед их доблестью и отвагой.

После того как армии удалось внушить подобные мысли, из Тауэра неожиданно бежал Ламберт, приведя Монка и Государственный совет в состояние неописуемой тревоги. Бешеная энергия и решимость этого человека были им известны; они видели, насколько он популярен в войсках, и отлично знали, что хотя совсем недавно солдаты покинули Ламберта, теперь они горько в этом раскаиваются, открыто выражая ненависть к тем, кто так нагло их обманул своими лживыми заверениями. А значит, чтобы взять верх над столь опасным врагом, требовалась величайшая быстрота действий, и в погоню за ним был немедленно отправлен полковник Ингольдсби, в прошлом один из судей покойного короля, а ныне — верный сторонник монархии. Он настиг Ламберта в Девентри (22 апреля), когда тот успел собрать лишь четыре эскадрона. Один из них покинул его, вскоре его примеру последовал еще один. Сам же Ламберт пытался бежать, но был схвачен Ингольдсби, которому униженно изъявил покорность, что никак не вязалось с его прежней репутацией человека мужественного и сильного духом. Вместе с ним были взяты Окей, Акстель, Коббет, Крид и другие офицеры из той же партии. А в это самое время на помощь Ламберту отовсюду спешили солдаты. Через несколько дней они превратились бы в грозную силу, и самому Монку, как тогда полагали, было бы небезопасно собирать для подавления их бунта сколько-нибудь крупный корпус своей республиканский армии — в общем, то обстоятельство, что разгорающееся пламя удалось погасить так быстро, следует считать поразительной удачей.

РЕСТАВРАЦИЯ

Собравшись на свое первое заседание, парламент избрал спикером сэра Харботтла Гримстона, который хотя и сотрудничал какое-то время с последним парламентом, давно уже пользовался репутацией пылкого приверженца монархии. Величайшие опасности, коим подвергались англичане при прежних незаконных владыках, вместе с крайней осторожностью генерала держали всех в страхе, и в продолжение нескольких дней никто не решался произнести имя короля. Члены парламента упражнялись главным образом в злобных нападках на покойного Кромвеля и в яростных проклятиях жестоким убийцам последнего короля. Наконец, в достаточной мере выяснив их настроения, генерал предложил Аннсли, председателю Государственного совета, уведомить депутатов, что некто сэр Джон Гренвил, слуга короля, ожидает у дверей палаты с письмом от Его Величества к общинам (1 мая). Это известие вызвало шумный восторг. Гренвила пригласили войти; письмо, сопровождавшееся декларацией, заслушали с жадным вниманием; тотчас же, без единого голоса против, назначили комитет для подготовки ответа; и чтобы доставить такую же радость всему королевству, письмо и декларацию постановили немедленно опубликовать.130

Народ, выведенный наконец из состояния мучительной неопределенности, в котором его так долго держали, от робких, смешанных с тревогой надежд обратился к чистому, безудержному веселью, бурно выражая то, общее для всех ликование, вызвать которое никогда не сможет даже величайшая удача частного лица. Рассказывают, что некоторые, например математик Отред, узнав об этом нежданном и счастливом событии, умерли от восторга. Декларация короля, весьма умело составленная, усиливала радость, порожденную надеждами на возвращение мира и порядка. Она предлагала полную и всеобщую амнистию, из которой могли быть исключены лишь те, кого впоследствии укажет сам парламент; обещала свободу совести и утверждение монархом любого акта, который, по зрелом размышлении, примет для обеспечения веротерпимости парламент; предоставляла этому собранию право расследовать законность всех пожалований, приобретений и отчуждений имущества; гарантировала солдатам полную выплату задолженности, а также обещала сохранить им прежнее жалованье.

Лорды, видя, каким духом движимы общины и все королевство, поспешили восстановить себя в древних правах и принять участие в умиротворении государства. Двери их палаты оказались открытыми, и лорды в полном составе (даже те, кого некогда исключили как «делинквентов») вновь заняли свои места.

8 мая в Уайтхолле и Темпле, с величайшей торжественностью и в присутствии обеих палат парламента, Карл был провозглашен королем Англии. Общины выделили 500 фунтов на покупку драгоценного камня для Гренвила, доставившего им милостивое послание Его Величества, а также решили преподнести в качестве подарка 50 000 фунтов самому королю, 10 000 — герцогу Йоркскому и 5 000 — герцогу Глостерскому. Особая депутация от лордов и общин была отправлена к монарху, дабы пригласить его вернуться в Англию и принять власть в государстве. Воистину чудесная быстрота, с какой происходили все эти события, ясно свидетельствовала о пылком энтузиазме и совершенном единодушии нации. Лорды, общины и Сити выказывали такое нетерпение и с таким упорством пытались превзойти друг друга в живейшем выражении верноподданнического восторга, что, как пишет благородный историк, нельзя было не спросить себя в изумлении, а где же обретаются ныне те, кто сотворил все прежнее зло, много лет лишая короля счастья править столь прекрасными подданными и пользоваться их поддержкой. Сам король говорил, что если ему не удалось вступить на трон раньше, то это, несомненно, его собственная вина, ибо все вокруг, как он видит, с таким усердием содействуют его счастливой реставрации.

За добровольным подчинением подданных короля вскоре последовали всевозможные знаки уважения со стороны иностранных держав. Испания приглашала его вернуться в Нидерланды, дабы взойти на корабль в одном из принадлежавших ей приморских городов; Франция заверяла в глубоком почтении и искренней любви и предлагала использовать для той же цели порт Кале; Генеральные Штаты направили к нему депутацию со сходным дружеским приглашением. Это последнее и решил принять король. Народ Соединенных Провинций питал к нему сердечную симпатию, а их магистратов от поощрения и открытого выражения подобных чувств не удерживали более никакие политические расчеты. На пути от Бреды к Гааге Карла встречали многочисленные толпы голландцев, приветствовавшие его с шумным восторгом, словно это к ним, а не к их соперникам в торговле и могуществе возвращались ныне мир и покой. Генеральные Штаты в полном составе, а вслед за ними, от собственного имени, штаты провинции Голландия с величайшей торжественностью поздравили короля; все сколько-нибудь видные особы добивались права быть представленными Его Величеству; послы и министры королей, князей и республик спешили к нему, дабы выразить радость своих повелителей по поводу его восшествия на престол; так что можно было подумать, что эта благая перемена, вызвавшая повсюду столь глубокое удовлетворение, проистекала из соединенных усилий всего христианского мира.

В виду Шевелинга появился английский флот: Монтегю, не дожидаясь распоряжений парламента, убедил офицеров по собственному почину исполнить долг перед Его Величеством. Герцог Йоркский тотчас же поднялся на борт и принял командование флотом в качестве лорд-адмирала.

Когда Карл сошел на английский берег в Дувре, его встретил Монк. Король сердечно обнял генерала. Никогда еще ни один подданный не заслуживал своими деяниями (и, вероятно, своими намерениями) больше прав на благодарность своего монарха и отечества. За считанные месяцы, не пролив и капли крови, единственно лишь своим благоразумным и бескорыстным образом действий, он умиротворил три королевства, которые так долго терзала ужаснейшая смута; и, с твердостью отклонив самые заманчивые предложения, поступавшие к нему от короля и от всех партий в королевстве, без всяких условий и оговорок возвел своего изгнанного владыку на пустующий трон. Король вступил в Лондон 29 мая, в день своего рождения, и в совпадении двух столь радостных событий разыгравшаяся фантазия современников увидела счастливое предзнаменование.

Здесь, пожалуй, следует на минуту задержаться и предпринять общий обзор эпохи в отношении нравов, финансов, вооруженных сил, торговли, наук и искусств. Высшая польза истории в том и состоит, что она представляет богатый материал для подобного рода изысканий, и обязанность всякого историка, как нам кажется, делать отсюда надлежащие выводы и заключения.

НРАВЫ И ИСКУССТВА

Вероятно, ни один народ не переживал более резких и глубоких перемен в своих нравах, чем английская нация в описываемый нами период. Из состояния покоя, согласия, повиновения и здравомыслия она была стремительно ввергнута в пучину раздоров, фанатизма, мятежа и чуть ли не самого настоящего безумия. Бешеное неистовство тогдашних английских партий превосходит все, что мы в силах теперь вообразить, и, продлись оно еще немного, можно было бы с полным правом опасаться всех ужасов проскрипций и избиений, известных нам по истории древнего мира. Военных узурпаторов, чье владычество опиралось на вопиющее беззаконие и не имело ни малейшей поддержки в стране, толкнули бы к подобным кровавым мерам ярость и отчаяние, и если бы они обратились к этим чудовищным средствам, то естественная жажда мести заставила бы противную партию, по возвращении ее к власти, обрушить на своих врагов не менее жестокое воздаяние. Все человеческие связи между партиями были разорваны, брачные союзы и дружеское общение между ними стали невозможны. Роялисты, побежденные, преследуемые и угнетаемые, гнушались тем не менее всякой близостью с новыми господами Англии. Чем больше их притесняли, тем сильнее стремились они показать свое превосходство над узурпаторами, насилием и беззаконием подчинившими их своей власти.

Нравы враждебных партии были совершенно противоположны, словно у двух народов, разделенных между собою неизмеримым расстоянием. «Ваши друзья кавалеры, — сказал однажды роялисту сторонник парламента, — люди до крайности испорченные и распутные» — «Верно, — отвечал роялист, — им свойственны человеческие слабости; зато ваши приятели круглоголовые повинны в дьявольских грехах — тиранстве, мятеже и духовной гордыне».96 Не приходится отрицать, что, несмотря на благой пример самого Карла I, необузданный разгул был весьма характерен для многих его приверженцев. Являясь обыкновенно людьми знатными и богатыми, для которых излишества менее пагубны, чем для простого народа, они были слишком склонны предаваться всевозможным удовольствиям, и в особенности радостям стола. Желание бросить вызов пуританской строгости врагов усиливало их любовь к дружеским кутежам, и репутация беззаботного жуира высоко ценилась в среде роялистов как верный залог преданности церкви и монархии. Даже вконец разоренные конфискациями и секвестрами, они упорно сохраняли вид людей беспечных, общительных и никогда не унывающих. «Насколько надежда выше страха, — сказал один бедный и веселый кавалер, — настолько наше положение предпочтительнее положения наших недругов; ведь мы смеемся, а они трепещут».

Мрачное исступление, господствовавшее в парламентской партии, есть, несомненно, любопытнейший феномен во всей истории человечества, а для философского ума — зрелище в высшей степени занимательное и поучительное. Неумолимая строгость пресвитериан и индепендентов предала своего рода анафеме все развлечения. Скачки и петушиные бои были запрещены как нечто гнусное и чудовищное;97 даже медвежья травля считалась богопротивной языческой мерзостью, причем шокировала пуритан не сама жестокость этой забавы, а то, что она доставляла потеху публике. Полковник Хьюсон, движимый благочестивым рвением, явился однажды со своими солдатами в Лондон и истребил всех медведей, коих держали в столице для увеселения горожан. По-видимому, это происшествие и легло в основу сюжета поэмы о Гудибрасе.135 Хотя от природы англичанам свойственны прямодушие и откровенность, в ту пору они были заражены лицемерием, подобного которому не знали ни древние, ни новые времена. Отметим попутно, что религиозное лицемерие имеет особый характер: человек, как правило, не замечает его в себе, и оно, хотя и более опасное по своим последствиям, предполагает меньше сознательной лжи, чем прочие виды неискренности. Сектанты всех мастей предпочитали Ветхий Завет Новому: восточный поэтический слог этой книги позволял с большей легкостью истолковывать ее содержание в угодном для них духе.

В настоящей работе мы уже имели случай говорить о многих сектах, существовавших в тогдашней Англии, исчислить же их все до единой нет никакой возможности. Однако квакеры^136 — секта весьма крупная, по крайней мере, чрезвычайно своеобразная; но поскольку ее члены принципиально отвергали всякое применение оружия, то им не довелось сыграть в общественных делах настолько значительную роль, чтобы попасть в тот или иной раздел нашего повествования.

Религиозное учение квакеров, подобно большинству прочих, возникло в среде самой низкой черни и, постепенно распространяясь, овладело умами людей более высокого происхождения и тонкого воспитания. Основатель секты, Джордж Фокс, родился в  1624 году в Дрейтоне, Ланкашир. Сын ткача, он был отдан в ученики сапожнику. Почувствовав в себе более сильное влечение к религиозному созерцанию, нежели к ручному ремеслу, он покинул своего хозяина и, облаченный в кожаный камзол (платье, крепко ему полюбившееся своей оригинальностью, а равно и дешевизной), пустился в странствия. Желая отринуть от себя мирскую суету, он порвал всякие связи с семейством и друзьями и никогда не задерживался на одном месте, ибо сила привычки, породив новые привязанности, могла бы пагубно сказаться на небесной чистоте его возвышенных размышлений. Нередко он углублялся в лесные чащи, проводя целые дни в дуплах деревьев; человеческое же общество, как и все прочие радости жизни, ему с успехом заменяла Библия. Достигнув такой степени праведности, что никакая другая книга ему уже не требовалась, он вскоре сделал новый шаг на пути духовного совершенствования и даже к атому божественному писанию стал относиться с гораздо меньшим почтением. Он вообразил, что его собственная душа исполнена того самого вдохновения, которое вело некогда пророков и апостолов; что сей внутренний свет непременно озарит всякий духовный мрак и что живой дух воскресит мертвую букву.

Освятив себя надлежащим образом силой своей фантазии, Фокс почувствовал, что фимиам самовосхваления, если его не воскуряют без конца восторженные единоверцы, очень быстро рассеивается, и начал искать прозелитов. Их нетрудно было найти в те времена, когда чувствами и мыслями всякого человека владела религия, а самым нелепым ее разновидностям был обеспечен величайший успех. Все обряды, изобретенные человеческой гордыней и тщеславием, Фокс и его ученики, движимые еще большей гордыней и тщеславием, решительно отвергли; они избегали даже общепринятых форм вежливости, поощрявших, на их взгляд, греховную суетность и самодовольство. Титулы и звания совершенно исчезли из их речи; единственным обращением, употреблявшимся ими ко всем людям без различия, стало слово друг. Они никому не желали кланяться, ни перед кем не снимали шляп, не оказывали иных знаков почтения. От проникшей в новые языки аффектированной льстивости, когда с одним человеком говорят так, словно он является множеством людей, они возвратились к простоте древних языков, и ни при каких обстоятельствах их нельзя было заставить обратиться к кому-либо иначе, чем на ты.

Одежда, этот важный атрибут человеческой жизни, также отличала членов секты. Любые излишества и украшения безжалостно ими изгонялись; у них не было ни складок на верхнем платье, ни пуговиц на рукавах, ни кружев, ни оборок, ни вышивки. Даже пуговицу на шляпе, вещь в некоторых случаях небесполезную, они отвергали с ужасом и омерзением.

Неистовое исступление этой секты, как и все бурные страсти, оказывалось слишком сильным потрясением для слабых нервов, вызывая у проповедников судороги, корчи и дрожь в членах, почему их и стали называть квакерами. Любые секты пользовались в те времена широкой терпимостью, а всякого рода религиозные новшества даже поощрялись, и только эта секта подвергалась преследованиям. Охваченные фанатическим рвением, квакеры часто врывались в церкви и нарушали ход службы, обрушивая на священника и паству потоки яростной брани. Будучи же приведены к судье, они отказывали ему в любых знаках почтения, обращаясь с ним с величайшей вольностью, словно он был кем-то из их секты. Их сажали в дома для умалишенных, бросали в тюрьмы, наказывали кнутом, выставляли к позорному столбу. Терпение и стойкость, с которыми квакеры все это переносили, вызывали сочувствие, восхищение и уважение.88 Считалось, что некий сверхъестественный дух поддерживает их в этих страданиях, которые невыносимы для человека в его обычном состоянии, свободном от порождаемых страстями иллюзий.

Квакеры проникли в армию, но поскольку проповедь всеобщего мира склоняла вооруженных фанатиков к перемене профессии, то если бы «друзей» терпели в войсках и дальше, они очень скоро положили бы конец господству «святых», даже без военного поражения последних и без новых бедствий для страны. Эти усилия квакеров способствовали росту их популярности в народе и в то же время явились еще одной причиной для гонений.

В своих нравственных принципах секта эта доходила (или пыталась дойти) до таких же удивительных крайностей, что и в религиозных воззрениях. Получив удар по одной щеке, квакер тотчас же подставлял другую; если у него просили плащ, он снимал с себя и камзол; величайший личный интерес не мог заставить его принести присягу в каком-либо суде, даже если он говорил чистую правду; за свои товары он никогда не запрашивал большей суммы, чем та, которую он по совести считал справедливым получить. Последнее правило весьма похвально, и члены секты до сих пор строго его соблюдают.

Никакие фанатики не заходили так далеко, как квакеры, в своей ненависти к церемониям, обрядам, культовым формальностям, священническому сану и вообще ко всяким положительным церковным установлениям. Даже крещение и причащение, которые все прочие секты считали неотделимыми от наиболее важного и глубокого в христианстве, они с презрением отвергали; мало того — они оскверняли самое день Господень. Представление о святости храмов они высмеивали, не желая называть эти священные здания иначе как лавками или домами с колокольней. В их секте не было особых служителей культа: непосредственное озарение сообщало любому из них достоинство, бесконечно превосходившее обычный священнический сан. Когда они собирались для поклонения Господу, каждый поднимался с места и по внушению Святого Духа произносил импровизированную речь. Женщины также могли проповедовать перед братьями: они считались вполне пригодным орудием для сообщения воли Божьей. Иногда множество проповедников, подвигнутых свыше, начинали вещать одновременно, а порой в собраниях квакеров царила мертвая тишина.

Некоторые квакеры пытались, в подражание Христу, поститься по сорок дней кряду, а один из них геройски погиб во время подобного опыта.99 Как-то раз в церковь, где находился в этот момент протектор, вошла голая квакерша: Святой Дух, объяснила она, побудил ее явиться народу в качестве знамения. Многие квакеры уверовали, что началось всеобщее обновление мира, а потому одежды человеческие, вместе с прочими излишествами, надлежит отвергнуть. Практическое применение сей доктрины влекло за собой кары, которые едва ли могли содействовать ее успеху.

В эпоху протектората всеобщую известность своим богохульством (или, скорее, сумасшествием) приобрел квакер Джеймс Нейлор.136 Этот человек вообразил, что он превратился в Иисуса Христа и стал истинным Спасителем мира, и под влиянием этой безумной мысли начал подражать многим действиям Мессии, о которых повествуют Евангелия, Имея внешнее сходство с Христом, как его обычно изображают, Нейлор отпустил такую же точно бороду; он воскресил мертвого;100 ему служили женщины;101 наконец, он торжественно въехал в Бристоль (правда, на лошади: отыскать в тех местах осла, как я понимаю, было весьма затруднительно); ученики при этом постилали перед ним свои одежды, восклицая: «Осанна в высших, свят Господь Бог Саваоф!«137 Приведенный к судье, он отвечал на все вопросы: «Ты говоришь«. Что замечательно, парламент посчитал эту историю заслуживающей своего внимания и около десяти дней посвятил расследованию дела Нейлора.103 Наконец, после долгих дебатов был вынесен приговор: выставить преступника к позорному столбу, наказать кнутом, на лицо наложить клеймо, а язык пронзить раскаленным железом. Все эти жестокие муки Нейлор перенес с обычным терпением квакера: бредовые иллюзии по-прежнему укрепляли его дух. Но последующие меры все испортили. Нейлора отправили в Брайдуэлл, посадили на хлеб и воду, приставили к тяжелым работам, лишив всякого общения с учениками как мужского, так и женского пола. В итоге его самообман рассеялся, через некоторое время он согласился стать таким же, как и все, человеком, и, выйдя на свободу, вернулся к своим обычным занятиям.

Основными видами налогов в Англии при республике были помесячное обложение, акцизные сборы и таможенные пошлины. Первое взималось как с земельной собственности, так и с движимого имущества,103 а для раскладки его по плательщикам в каждом графстве назначались особые комиссары. В Англии его размеры колебались в пределах между 35 000 и 120 000 фунтов в месяц; в Шотландии они составляли обычно 6000 фунтов, иногда — 10 000;104 в Ирландии — 9000. В среднем этот налог давал, вероятно, около 1 000 000 фунтов в год. Акцизами во время гражданских войн облагались, помимо пива, эля, крепких напитков и многих других товаров, также хлеб и мясо. После поражения короля хлеб и мясо были освобождены от акциза. В 1656 году были снижены вывозные пошлины.105 В 1650 году назначили правительственных комиссаров для взимания таможенных пошлин и акцизов, в 1657 году Кромвель возвратился к старой практике сдачи его на откуп. За пошлины и акцизы было тогда предложено 1 100 000 фунтов — больше, чем когда-либо удавалось собрать комиссарам,106 общие же налоговые поступления достигали в тот период, по-видимому, 2 000 000 фунтов в год — сумма, хотя и скромная, однако намного превышавшая доходы любого из прежних королей.107 Секвестры, композиции, распродажа коронных, церковных и делинквентских земель также приносили значительные средства, но точно определить эту сумму довольно трудно Утверждают, что церковных земель было продано на 1 000 000 фунтов,108 причем цена их никогда не поднималась выше десяти- или одиннадцати кратного годового дохода 109 Ежегодная выручка от продажи имущества делинквентов превышала 200 000 фунтов 110 Кромвель оставил после себя более 2 000 000 фунтов государственного долга,111 хотя сам получил от парламента более 500 000 в звонкой монете и около 700 000 в виде различных ценностей 112

В апреле 1648 года Комитет безопасности постановил увеличить армию до 40 000 человек^113 Расходы на ее содержание в том же году были определены в 80 000 фунтов ежемесячно 114 Штатный состав армии в 1652 году был следующий в Шотландии — 15 000 пехоты, 2586 кавалерии и 560 драгун, в Англии — 4700 пехоты, 2520 кавалерии и 6154 человек в гарнизонах, — всего 31 519 человек, без учета офицеров 115 Впоследствии шотландскую армию значительно сократили Войска, расквартированные в Ирландии, насчитывали без малого 20 000 человек, так что в общей сложности республика в 1652 году содержала более чем пятидесятитысячную постоянную армию Ее жалованье составило 1 047 715 фунтов в год 116 Впоследствии, как явствует из Орудия управления и Покорнейшей петиции и совета, протектор сократил армейские штаты до 30 000 человек, но постоянные военные авантюры заставляли его время от времени их увеличивать Ричард имел под ружьем 13 258 солдат в Англии, 9506 — в Шотландии и еще около 10 000 — в Ирландии 117 В пехоте солдаты получали обычно шиллинг в день,118 в кавалерии —два шиллинга шесть пенсов, так что многие джентльмены и младшие сыновья из хороших семей шли служить в кавалерию протектора 119 Не удивительно, что эти люди и слышать не желали о восстановлении гражданского правления, ясно понимая, что в таком случае им придется распрощаться со столь выгодным ремеслом

Ко времени Вустерского сражения парламент имел под ружьем (в регулярных войсках и частях милиции) около 80 000 человек Мощь республики, равно как и недюжинные способности захвативших власть коммонеров, никогда не проявлялись с большим блеском.120

Общие государственные доходы в протекторат Ричарда оценивались в 1 868 717 фунтов, а годовые расходы протектора — в 2 201 540 фунтов Средства на покрытие дефицита требовали от парламента.121

Первый, мирный, период царствования Карла стал временем бурного роста английской коммерции и промышленности Значительный размах приобрели торговые связи с Ост-Индией и Гвинеей, англичане превратились по сути в монополистов в торговле с Испанией, двадцать тысяч кусков сукна ежегодно отправлялось в Турцию.122 Гражданские войны и последующие потрясения создали, разумеется, серьезные трудности для коммерции, но с установлением республики она быстро оживилась и вновь пошла в гору. Война с Голландией, подорвав коммерцию столь грозного конкурента, способствовала развитию английской торговли; испанская война оказала на нее столь же сильное, но уже пагубное влияние. Вся находившаяся в Испании собственность английских купцов, а общая ее стоимость была громадной, подверглась конфискации. Возобладавшие тогда демократические принципы побуждали сельских джентльменов отдавать своих сыновей в учение к купцам,123 и с тех пор ни в одном европейском королевстве коммерция не считается столь почетным занятием, как в Англии. Привилегированные компании, стеснявшие торговлю в прежние времена, так и не были при республике формально упразднены каким-либо парламентским актом, но поскольку королевскую прерогативу, к которой восходили хартии подобных компаний, никто уже не признавал, то права монополистов стали нарушаться, и благодаря этому расширению свободы много выиграла торговля. Норма процента в 1650 году была снижена до шести.

Перед гражданскими войнами таможенные пошлины в Англии достигали, как утверждают, 500 000 фунтов в год^124 — сумма, вдесятеро превышающая соответствующие сборы в самые благополучные времена елизаветинского царствования; впрочем, здесь, вероятно, допущено некоторое преувеличение.

Почтовая служба была сдана в 1653 году на откуп за 10000 фунтов в год, что считалось весьма крупной суммой для трех королевств. За пересылку писем платили примерно вдвое меньше, чем ныне.

С 1619 до 1638 года было отчеканено монеты на 6 900 042 фунта, а с 1638 до 1657 год — на 7 733 521 фунт.126 Д-р Давенант, ссылаясь на ведомости Монетного двора, сообщает, что между 1558 и 1659 годами золотой и серебряной монеты было отчеканено на 19 332 476 фунтов.

Первые упоминания о чае, кофе и шоколаде относятся примерно к 1660 году.126 Около этого времени в Англии появились также спаржа, артишок, цветная капуста и разнообразные салаты.127

Колония Новая Англия быстро росла за счет пуритан, бежавших туда от притеснений со стороны Лода и церковной партии; и к началу гражданских войн там, по некоторым оценкам, обитало до 25 000 человек.128 Впоследствии, по сходным причинам, уже католики, переживавшие тяжелые времена и страшившиеся еще более суровых мер, во множестве отправлялись в Америку, заселив таким образом колонию Мериленд.

До начала гражданских войн ученые труды и изящные искусства пользовались немалым покровительством двора, и в Англии постепенно стал распространяться хороший вкус. Король, тонкий ценитель различных искусств, особенно любил живопись, а порой даже сам брался за кисть. Творения иностранных мастеров приобретались за огромные деньги, и благодаря соперничеству между Карлом и Филиппом IV Испанским, охваченным одной благородной страстью, цены на картины в Европе выросли вдвое. Ван Дейк, обласканный при дворе, сделался в Англии богатым человеком. Иниго Джонс^391 был королевским архитектором; парламент же подверг его преследованиям за участие в перестройке собора Св. Павла и зато, что, повинуясь приказу Тайного совета, он снес несколько домов, чтобы расчистить место для этого здания. Лоус затмил всех прежних музыкантов; король очень его любил, часто называя «отцом музыки».401 Карл обладал также хорошим литературным вкусом и, по мнению иных, заботился о чистоте слога гораздо больше, чем это приличествует коронованной особе.129 Несмотря на скудость своих доходов и совершенное отсутствие тщеславия, он жил в пышности, имея двадцать четыре дворца, великолепно обставленных всем необходимым, так что когда король переезжал из одного в другой, ему ничего не нужно было с собой возить.

Кромвель, сам человек необразованный, умел, однако, ценить литературные заслуги. Ашер,140 хотя и был епископом, получал от него пенсию; Марвел^421 и Мильтон находились у него на службе; Уоллер,141 родственник Кромвеля, пользовался его милостями. Этот поэт часто говорил, что сам протектор вовсе не был таким уж совершенным варваром и невеждой, каким его обыкновенно воображали. Он назначил 100 фунтов в год жалованья профессорам богословия в Оксфорде, и один историк упоминает этот щедрый дар как пример его любви к литературе.130 Для пользы северных графств Кромвель намеревался основать университет в Дареме.

Гражданские войны, особенно если они ведутся во имя принципов свободы, обычно не создают серьезных помех изящной словесности и искусству красноречия; напротив, представляя авторам более захватывающие и возвышенные темы, они в полной мере вознаграждают питомцев муз за утраченный мир и покой. Речи парламентских ораторов той поры превосходят по своему стилю все, что было создано в Англии в любую предшествующую эпоху, а богатство и выразительность нашего языка именно тогда были впервые по-настоящему осознаны. Следует, однако, согласиться, что гнусный фанатизм, в столь сильной степени заразивший парламентскую партию, для вкуса и познания оказался не менее губительным, чем для закона и правопорядка. Веселость и остроумие были преданы анафеме, светские науки презирались, свобода исследования вызывала бешеную ненависть, и только ханжество и лицемерие пользовались всяческим поощрением. На предварительных переговорах в Аксбридже парламентские комиссары категорически требовали принятия специальной статьи о том, что все театры в Англии должны быть закрыты на вечные времена. Сэр Джон Давенант,144 пишет Уайтлок^131 (речь у него идет о 1658 годе), опубликовал оперу, пренебрегая глупыми предрассудками своей эпохи. Вся королевская мебель пошла с молотка; его картины, проданные по очень низкой цене, обогатили все коллекции Европы; этюды были оценены в 500 фунтов, хотя за полное собрание королевского антиквариата выручили более 50 000 фунтов.131 Но и этого мало: дворцы короля были разрушены, а их обломки проданы как строительный материал. Генералы собрались даже пустить с торгов собрание книги медалей из Сент-Джеймского дворца (им очень нужны были деньги для выплаты задолженности расквартированным близ Лондона кавалерийским полкам), но Селден, понимая, какой это станет потерей, убедил своего друга Уайтлока, в ту пору лорда-хранителя печати республики, принять должность хранителя библиотеки. Только так и удалось спасти эту ценную коллекцию.

Замечательно, однако, что величайший — вне всякого сравнения — гений, украшавший собой тогдашнюю Англию, был теснейшим образом связан с этими фанатиками и даже осквернял свое перо участием в теологических перебранках и сектантских склоках, а также апологией самых жестоких и беззаконных деяний своей партии. Это был Джон Мильтон, чьи поэмы превосходны, пусть и не лишены известных недостатков, а прозаические сочинения невыносимы, хотя и не вовсе бесталанны. Впрочем, его поэмы также не равны по своему достоинству: «Потерянный Рай», «Комус»145) и еще несколько произведений блистают на фоне других, довольно вялых и бесцветных. Даже в «Потерянном Рае», истинном шедевре Мильтона, есть предлинные пассажи (до трети всех стихов в поэме), напрочь лишенные изящества, гармонии, более того — всякой силы воображения. Естественная неровность Мильтонова гения усугублялась различиями в избранном им сюжете: иные его части сами по себе являются возвышеннейшим из всего, что только может предстать уму человеческому; другие же требовали для своего удачного воплощения в высшей степени тонкой и тщательной отделки слога. Несомненно, что этот автор — в счастливую минуту вдохновения и в работе над благородной темой — изумляет своей возвышенностью сильнее, чем любой другой поэт, творивший на каком бы то ни было языке, не исключая даже Гомера, Лукреция146) и Тассо. В самом деле, Гомера он превосходит краткостью и выразительностью, Тассо — простотой, Лукреция — энергией; и если бы Мильтон жил в более позднюю эпоху и научился очищать свои стихи от некоторой грубости и шероховатости; если бы он обладал более значительным состоянием и имел досуг, чтобы следить за приливами и отливами гения в своей душей, то он достиг бы вершины совершенства и завоевал пальму первенства в эпической поэзии.

Хорошо известно, что при жизни Мильтон отнюдь не пользовался той славой, какую заслуживал. Его «Потерянным Раем» долго пренебрегали: предубеждение против апологета цареубийц и против сочинения, не вполне свободного от ханжеского духа прежней эпохи, не позволяло невежественным современникам постичь громадные достоинства этой поэмы. Лорд Сомерс, чьим иждивением, через двадцать лет после смерти автора, было осуществлено ее хорошее издание, первым сделал ее популярной; а Тонсон в своем посвящении к изданию меньшего формата говорит о ней как о произведении, которое только начинает приобретать известность. Даже в эпоху владычества той партии, к которой принадлежал сам Мильтон, его, судя по всему, ценили не слишком высоко: Уайтлок, к примеру, упоминает о «некоем Мильтоне» (так и сказано), «слепце, занятом переводом на латинский язык договора со Швецией». Слова эти могут вызвать лишь улыбку у потомков, ясно понимающих, насколько Мильтон затмил самого Уайтлока, хотя тот был лордом-хранителем печати, послом и вообще человеком больших способностей и достоинств.

То, что к Мильтону после Реставрации относились весьма холодно, не должно казаться странным — гораздо удивительнее то, что он остался жив. Многие кавалеры сурово осуждали проявленное к нему милосердие, сделавшее столько чести королю и столь благодетельное для потомства. Рассказывают, что в годы протектората Мильтон спас жизнь Давенанту, и благодарный Давенант147) оказал ему такую же услугу после Реставрации, справедливо полагая, что сходство литературных вкусов, как основание для дружеского союза, люди пера должны всякий раз ставить выше любых партийных разногласий и различий во взглядах, как повода для вражды. Слепой и нищий старик, опальный и гонимый, — вот кем был Мильтон в ту пору, когда создал свою изумительную поэму, которая превзошла не только все, написанное его современниками, но и все сочинения, вышедшие из-под пера самого Мильтона в те годы, когда он находился в расцвете сил и на вершине жизненных успехов, — не самое, на наш взгляд, маловажное обстоятельство в биографии этого великого гения. Умер он в 1674 году, в возрасте шестидесяти шести лет.

Уоллер был первым, кто усовершенствовал английскую поэзию, во всяком случае — английскую рифму; однако произведения его все еще изобилуют недостатками, и, что еще существеннее, самые их достоинства неглубоки, а красоты — поверхностны. Веселый тон, изящное остроумие и формальное мастерство — таковы главные особенности стихов Уоллера, но они никогда не поднимаются до истинно возвышенного и тем более до волнующего. Автор пишет о любви — но сердце наше остается холодным; он изощряется в пышных панегириках — однако восхищения его героями читатель не чувствует. Впрочем, в похвале Кромвелю мы находим больше энергии и выразительности, чем это можно было ожидать, судя по другим сочинениям этого поэта.

Уоллер унаследовал обширное состояние, был рано представлен ко двору и вращался в самом лучшем обществе. Помимо дарований поэтических, он обладал еще и ораторскими талантами и вплоть до своей кончины, последовавшей в весьма преклонном возрасте, изумлял своим красноречием палату общин. Совершенные им в жизни ошибки проистекали скорее из недостатка мужества, нежели из отсутствия честности и благородства. Умер он в 1687 году, когда ему было восемьдесят два года.

Коули,148 как автора, чрезвычайно испортил дурной вкус эпохи; впрочем, даже если бы ему посчастливилось жить в самые блестящие времена Греции или Рима, он и тогда наверняка остался бы весьма посредственным поэтом. Он совершенно лишен чувства гармонии, и только по рифмам на конце строк можно догадаться, что перед нами все же стихи. Мысли и чувства, переданные в его тяжеловесных, неблагозвучных строфах, бесконечно далеки от всякой естественности и простоты; на каждом шагу мы встречаем скучнейшие аллегории, вымученные каламбуры, натянутые сравнения. Но порой сквозь всю эту манерную претенциозность вдруг прорывается по-настоящему тонкий и глубокий ум; некоторые анакреонтические стихотворения Коули приятно удивляют своей легкостью и неподдельной веселостью; а его проза способна нравиться выраженными в ней добрыми и искренними чувствами и даже своим грустно-меланхолическим тоном. Этого автора ценили и уважали при жизни и восхваляли после смерти гораздо больше, чем великого Мильтона. Он умер в 1667 году, в возрасте сорока девяти лет.

Сэр Джон Денхем^149 в своем Cooper’s Hill (прочие его поэмы не заслуживают внимания) достиг такой возвышенности и силы, какие до него оставались недоступными для английских поэтов, писавших рифмованными стихами. Усовершенствование этого вида поэзии замедляла его техническая сложность. Шекспир, чьи трагические сцены потрясают нас порой своей мощью и выразительностью, превращается в довольно заурядного версификатора, как только начинает рифмовать. Денхему же более всего недостает чистоты и точности слога. Он умер в 1688 году, в возрасте семидесяти трех лет.

Ни один английский автор той эпохи не пользовался большей известностью как на родине, так и за границей, чем Гоббс;150 между тем в наши дни о нем уже почти не вспоминают — яркий пример того, сколь непрочна всякая слава, основанная на отвлеченных рассуждениях и философии! Приятная комедия, рисующая нравы своего времени и дающая правдивое изображение человеческой природы, есть долговечное произведение, которое доходит до самых поздних потомков. Однако теоретическая система, физическая или метафизическая, чаще всегда бывает обязана своим успехом новизне, и беспристрастный анализ тотчас же обнаруживает ее слабости. Политическое учение Гоббса способно лишь служить оправданием тирании, а его этика — поощрять безнравственность. Враг религии Гоббс тем не менее оставался совершенно чужд духу скептицизма; напротив, он настолько догматичен и до такой степени убежден в своей правоте, как если бы человеческий разум, и его собственный в том числе, мог достичь полной уверенности в подобного рода вопросах. Ясный и правильный слог — главное достоинство сочинений Гоббса. В жизни, насколько нам известно, он был человек вполне добродетельный, несмотря на крайнее вольнодумство своих этических теорий; в этом, впрочем, нет ничего странного. Основным недостатком Гоббса, по отзывам современников, была робость; он достиг глубокой старости, но так и не смог смириться с мыслью о неизбежности смерти. Смелость теоретических воззрений составляет поразительный контраст с этой чертой его характера. Умер он в 1679 году, в возрасте девяносто одного года.

«Океания» Гаррингтона^151 как нельзя лучше соответствовала духу той эпохи, когда проекты воображаемых республик служили предметом ежедневных споров и бесед; и даже в наши дни ею справедливо восхищаются как весьма талантливой и оригинальной книгой. И все же сама идея совершенного и вечного государства навсегда останется такой же химерой, как и идея совершенного и бессмертного человека. Слову этого автора недостает и изящества и легкости, но то хорошее и основательное, что есть в его книге, в достаточной мере вознаграждает читателя. Он умер в 1677 году, в возрасте шестидесяти шести лет.

Гарви^152 достоин великой славы за то, что единственно лишь путем рассуждения, без всякого содействия случая, совершил выдающееся открытие в одной из главнейших отраслей науки. Он также имел счастье сразу же утвердить свою теорию на самых веских и убедительных доказательствах, так что потомки немногое прибавили к тем доводам, которыми Гарви был обязан своему усердию и тонкому уму. Пылкий энтузиазм автора, естественный спутник духу открытий, делает его «Трактат о кровообращении» еще более привлекательным. Этому великому человеку немало покровительствовал Карл I, предоставивший ему право пользоваться на выбор любыми оленями из королевских лесов, чтобы завершить свое исследование о размножении животных. Интересно, что ни один врач в Европе, достигший к тому времени сорокалетнего возраста, так и не принял его теории кровообращения вплоть до кончины самого Гарви, а лондонская практика последнего сильно сократилась из-за того осуждения, которое он навлек на себя своим блестящим и грандиозным открытием, — столь медленно прокладывает себе путь истина во всех науках, даже тогда, когда ей не нужно бороться с политическими или религиозными предрассудками! Он умер в 1657 году, в возрасте семидесяти девяти лет.

Эта эпоха, предоставившая столь богатый материал для истории, так и не создала ни одного выдающегося историка. Кларендон,153 правда, всегда будет считаться занимательным автором, даже безотносительно к тому интересу, который вызывают у нас описываемые им события сами по себе. Слог его, цветистый и утомительно-многословный, прямо-таки душит читателя своими нескончаемыми периодами; но в тот самый момент, когда мы уже готовы сурово порицать автора, он вдруг радует нас богатством воображения и глубиной чувства. Кларендон может показаться более пристрастным, чем он есть на самом деле: он, похоже, постоянно стремится оправдать короля, но его апология часто бывает весьма убедительной. В изложении фактов этот историк менее пристрастен, нежели в описании характеров: слишком правдивый человек, чтобы умышленно искажать первые, он мог, однако, сам того не замечая, с легкостью поддаться влиянию личных симпатий и до неузнаваемости изменить последние. Его труд; от начала до конца проникнут духом честности, благородства и доброты; эти же качества всегда служили украшением самого автора. Он умер в 1674 году, в возрасте шестидесяти шести лет.

Таковы главные произведения эпохи, привлекающие внимание потомков. Бесчисленные же писания, коими изобиловала тогда печать — ханжеские речи проповедников, высокопарные декламации политиков, тонкие мудрствования богословов, — все это давно и прочно забыто. Даже такие авторы, как Селден, чье важнейшее достоинство состояло в великой учености, или Чиллингворт,154 столь остроумно полемизировавший с папистами, едва ли будут когда-либо отнесены к числу английских классиков.

КАРЛ II

Глава IV (XIX)

Новые министры. — Акт об амнистии. — Решение вопроса о королевских доходах. — Процесс и казнь цареубийц. — Роспуск Конвента-парламента. — Восстановление прелатства. —Восстание милленариев. — Шотландские дела. — Конференция во дворце Савой. — Доводы за и против церковного объединения. — Новый парламент. — Возвращение епископов в верхнюю палату. — Акт о коронациях. — Акт о единообразии. — Брак короля. — Процесс Вена. — Его казнь. — Пресвитерианские священники лишены приходов. — Дюнкерк продан Франции. — Декларация о веротерпимости. — Влияние Кларендона идет на убыль

Когда Карл II взошел на престол своих предков, ему было тридцать лет. Он обладал крепким здоровьем и недюжинной физической силой, был отлично сложен, имел изящные манеры, и хотя мужественным чертам его лица, живого и веселого, недоставало тонкости, в целом его наружность производила приятное впечатление. Карл вступил в ту пору жизни, когда не успевшее увянуть очарование молодости по-прежнему делает человека привлекательным, отчего нисколько не проигрывают уважение и авторитет, обычные спутники возраста зрелости и опыта. Память о недавних бедствиях короля вызывала всеобщее сочувствие, нынешнее же его торжество служило предметом скорее восхищения, чем зависти. А поскольку внезапный и удивительный поворот судьбы, восстановивший Карла в его монарших правах, возвратил также мир, свободу и законный порядок нации, то можно сказать, что ни один государь никогда не получал корону при более благоприятных обстоятельствах и не был в большей степени осчастливлен искренней любовью и преданностью своих подданных.

Его обхождение и манеры способны были лишь поддержать и увеличить эту популярность. Острый, живой ум и сообразительность сочетались в нем с тонкой наблюдательностью и умением здраво судить о самых различных людях и событиях. В разговоре и обращении он обнаруживал величайшую непринужденность, самую искреннюю любезность и какую-то подкупающую веселость. Привыкнув за годы скитаний жить среди своих придворных скорее как добрый товарищ, нежели как монарх, он и на троне сохранил тот же открытый и приветливый нрав, который даже самых твердых республиканцев мог примирить с его королевским саном. Чуждый всякой злопамятности и жажде мести и к тому же чрезвычайно снисходительный и беспечный по характеру, он обещал прощение даже тем из своих врагов, кто был повинен в величайших преступлениях, и даже самым яростным из своих противников оставлял надежду на милость. Все речи и поступки короля свидетельствовали, казалось, о его горячем желании предать полному забвению прежние раздоры и несогласия, объединив все партии в общем чувстве любви к государю и отечеству.

НОВЫЕ МИНИСТРЫ

В королевский совет вошли самые видные и уважаемые люди в государстве, независимо от прежних партийных различий: пресвитериане разделили эту честь наравне с роялистами. Кроме того, Аннсли получил титул графа Англии, Ашли Купер стал лордом Ашли, Дензил Голлис — лордом Голлисом. Граф Манчестер был назначен лордом-камергером, а лорд Сей —лордом-хранителем печати. Калами и Бакстера, священников-пресвитериан, сделали даже капелланами короля.156

Адмирал Монтегю (теперь — граф Сандвич) по недавним своим заслугам имел право рассчитывать на особые милости монарха, и они не заставили себя ждать. Монк, получивший титул герцога Ал берма рла,65 оказал Карлу столь значительные услуги, что, по известному язвительному выражению, должен был теперь ожидать с его стороны скорее ненависть и неблагодарность, однако король неизменно относился к нему с величайшим уважением. Характер Карла, свободный от всякой злобы и подозрительности, вместе с благоразумным поведением самого генерала, никогда не переоценивавшего свои заслуги, помогли избежать всех тех недоразумений и обид, которые естественным образом возникают в столь щекотливой ситуации, К тому же Албермарл не имел каких-то выдающихся дарований; ум его был скорее трезвым и основательным, нежели обширным и блестящим. Хотя в свое время, занимая более скромное положение, Монк сумел отличиться, при ближайшем знакомстве с ним, как считали многие, обнаруживалось, что сам он не стоит в полной мере на высоте тех великих деяний, которые судьба, а также его собственное благоразумие помогли ему совершить; и он, казалось, не был создан для придворной жизни — поприща, совершенно для него непривычного. Его друг Моррис, получивший должность государственного секретаря, опирался, главным образом, на влияние своего патрона, а не на собственные таланты и опытность.

Но всего более нацию обрадовал выбор королем своих главных министров и ближайших фаворитов, выбор, сделанный им в первую очередь и обещавший стране благоденствие и покой. Сэр Эдуард Гайд, получивший титул графа Кларендона,157 стал канцлером и первым министром; маркиз, а теперь герцог Ормонд^158 — главным камергером; граф Саутгемптон — государственным казначеем; сэр Эдуард Николас^159 — государственным секретарем. Эти люди, соединенные узами дружбы и похвальным рвением к общественному благу, трудились в интересах Англии, взаимно поддерживая друг друга своим авторитетом.

Счастливому состоянию государственных дел как нельзя лучше соответствовали радость и ликование, охватившие тогда всю страну. Мрачная суровость фанатиков вышла из моды вместе с их принципами. Роялисты, всегда стремившиеся сохранить противоположное расположение духа, нашли в своем недавнем торжестве новый повод для бурного веселья, и теперь уже им предстояло диктовать нации свои вкусы в области нравов и манер. Опыт прошлого достаточно ясно показал, что важный вид еще не есть признак глубокого ума, холодный педантизм бесконечно далек от истинной добродетели, а ханжество отнюдь не тождественно религиозной вере. Сам король, весьма склонный ко всякого рода удовольствиям и развлечениям, своим могущественным и в то же время очаровательным примером помог своим соотечественникам избавиться от той злобной и сердитой угрюмости, которая порождала до сих пор столько смут и беспорядков. И хотя англичане, отталкиваясь от прежней крайности, несомненно, перешли разумные границы, народ с радостью менял пороки, гибельные для общества, на беспутства, вредные главным образом лишь для тех, кто сам им предается.

Для того чтобы привести в прежний порядок различные части государственного управления, расстроенного войнами и жестокими распрями, требовалось известное время; но парламент сразу же стал действовать в добром согласии с королем, обращаясь с Карлом с тем же глубоким верноподданническим почтением, какое оказывали обыкновенно его предшественникам. Созванное без санкции монарха, это собрание называлось поначалу всего лишь «конвентом», и только после принятия Карлом соответствующего акта оно получило имя «парламент». Новый закон утвердил все судебные решения, вынесенные именем республики и протектора. Наконец, обе палаты, признав вину мятежа, от собственного имени и от имени всех подданных короля с благодарностью приняли прощение и амнистию, милостиво дарованные Его Величеством.

АКТ ОБ АМНИСТИИ

Незадолго до Реставрации король, опасаясь доводить кого-либо из своих врагов до отчаяния, способного толкнуть их к безумным шагам, и в то же время не желая допускать, чтобы чудовищные преступления остались совершенно безнаказанными, выразился на сей счет в своей Бредской декларации весьма осторожно, пообещав амнистию всем виновным, кроме тех, кого исключит из нее парламент. Теперь же он издал прокламацию, где было объявлено, что те из судей покойного короля, которые не сдадутся властям добровольно в двухнедельный срок, помилования уже не получат. Девятнадцать человек отдали себя в руки правосудия, некоторые были задержаны при попытке скрыться, остальные бежали на континент.

Общины, кажется, склонялись к милосердию в большей степени, чем лорды. Верхняя палата, взбешенная дурным обращением со стороны прежних владык, твердо решила исключить из амнистии, помимо судей покойного короля, всякого, кто заседал в каком-либо из чрезвычайных трибуналов. Более того, граф Бристоль предложил отказать в прощении всем, кто каким-либо образом содействовал казни короля. Столь широкое изъятие, которое можно было отнести к каждому, кто находился на службе парламенту, вызвало всеобщую тревогу; стали даже подозревать, что эта идея есть следствие каких-то интриг и махинаций двора. Но король быстро рассеял подобные страхи. Он явился в палату пэров и в самых серьезных выражениях предложил акт о всеобщей амнистии. Он настойчиво указывал как на необходимость этой меры, так и на обязывающую силу своего прежнего обещания; обещания (сказал король), которое он всегда будет считать священным и нерушимым, ибо именно ему, вероятно, обязан он тем, что, к великому своему удовлетворению, может ныне встречаться со своим народом в парламенте. Этот шаг короля был встречен с радостью и одобрением.

После неоднократных настойчивых просьб акт об амнистии прошел обе палаты и вскоре получил санкцию короля. Лица, непосредственно причастные к казни последнего короля, исключались из амнистии. Даже те, кого уже не было на свете, — Кромвель, Айртон, Бредшоу и другие — были осуждены как тяжкие преступники, а их имущества конфискованы, Вен и Ламберт, хотя никто из них не участвовал в суде над королем, также были исключены из амнистии. Сент-Джон и еще семнадцать человек теряли право на защиту со стороны этого акта в том случае, если они согласятся занять какой-либо пост на государственной службе. Все те, кто заседал в какой-либо из незаконных верховных палат правосудия, были объявлены не способными к занятию государственных должностей. Вот и все строгости и кары, которыми завершилась эпоха жестоких гражданских войн и страшных потрясений.

РЕШЕНИЕ ВОПРОСА О ДОХОДАХ КОРОЛЯ

Затем парламент приступил к определению будущих доходов Его Величества. Здесь он принял в расчет как свободу нации, так и финансовые нужды короны. Феодальное право опеки знать и джентри уже давно считали тяжелым бременем; при Якове предпринимались попытки выкупить эту прерогативу вместе с преимущественным правом двора на приобретение товаров, и за отказ от них государю предлагали 200 000 фунтов в год. Впоследствии республиканский парламент полностью их уничтожил, и даже в нынешний парламент, до прибытия короля в Англию, был внесен билль, предлагавший ему денежную компенсацию за доходы от указанных прерогатив. Сошлись на сумме в 100 000 фунтов, а в качестве источника соответствующих средств за короной навечно закреплялась половина поступлений от акцизов. Хотя налог этот фактически давал больше, сделка могла показаться королю невыгодной, и пойти на нее Карла заставили главным образом крайние денежные затруднения. К тому же в тогдашней атмосфере всеобщего ликования он не мог в чем-либо отказать своему парламенту.

Потонный и пофунтовый сборы, а также оставшаяся половина акцизов были ассигнованы королю пожизненно. Парламент пошел еще дальше и постановил, что общий годовой доход короны должен составлять 1 200 000 фунтов — ни один прежний английский монарх не располагал столь значительной суммой. Но так как все государи Европы постоянно увеличивали свои военные силы, а следовательно, и свои расходы, то и перед Англией стояла задача, из соображений чести и в интересах безопасности, обеспечить хотя бы отчасти их соразмерный рост, приспособив систему своих финансов к новым политическим условиям. Согласно подсчетам канцлера, содержание флота и другие военные статьи, прежде обходившиеся короне лишь в 80 000 фунтов в год, ныне требовали 800 000 фунтов.

Если бы до реставрации короля парламент вздумал добиваться каких-то новых ограничений королевской власти, помимо уже предусмотренных конституцией, то возникла бы опасность возобновления прежних партийных раздоров, а к тому же сама эта предосторожность оказалась бы, по-видимому, совершенно излишней, ведь корона, по причине скудости и негарантированности своих доходов, оставалась по существу в полной зависимости от парламента. Без согласия последнего невозможно было собрать и четвертой части средств, требовавшихся для покрытия государственных расходов; и даже после реставрации общины могли вырвать у вечно нуждающегося монарха любые уступки, какие только они сочли бы необходимыми. Правда, настоящий парламент пока еще не выказывал намерения пустить в ход это оружие для подобных целей, но он, насколько можно судить, по-прежнему упорно не желал совершенно с ним расставаться и не собирался делать доходы короны твердыми и независимыми. Хотя парламент вотировал в общей форме выделение королю 1 200 000 фунтов ежегодно, реальные источники средств, им определенные, едва ли могли обеспечить две трети этой суммы. Таким образом, заботу о выполнении своих обязательств общины отложили на будущее.

Утверждая временные ассигнования короне, парламент всякий раз обнаруживал ту же осторожную экономность. Хотя роспуск армии, столь внушительной числом и столь твердо усвоившей привычку устраивать мятежи и менять правительства, являлся непременным условием безопасности как короля, так и самого парламента, последний крайне скудно и неохотно выделял необходимые для этого средства. Было установлено помесячное обложение в 70 000 фунтов, однако вначале парламент вотировал его лишь на три месяца вперед, а все прочие суммы, взимавшиеся для этой цели через подушный налог и новые помесячные обложения, каждый раз ассигновал короне по частям, как будто все еще не верил тому, в чьи руки передавались эти деньги. Дойдя до этих пор в устроении государственных дел, парламент объявил перерыв в своей работе (13 сентября).

ПРОЦЕСС И КАЗНЬ ЦАРЕУБИЙЦ

Пока члены парламента отдыхали от трудов, внимание публики занимал главным образом суд над цареубийцами. Всеобщее негодование, вызванное чудовищным злодеянием этих людей, превратило их страдания в предмет бурного восторга для народа; однако в особых обстоятельствах процесса, в предрассудках эпохи и в поведении самих обвиняемых ум, не чуждый гуманности, найдет немало причин для сочувствия и снисхождениям, Можно ли, не пожалев о слепоте и неразумии человеческом, вспомнить о том, как держал себя тогда генерал Гаррисон, чье дело слушалось первым? С величайшей твердостью и достоинством он заявил своим судьям, что мнимое преступление, в котором его теперь обвиняют, не было делом, совершенным тайно, в темном углу — эхо этого деяния услыхали многие народы, а в необыкновенных, поразительных обстоятельствах его зримо явила себя «высшая воля» всемогущего Господа; что он сам, мучимый сомнениями, не однажды со слезами на глазах возносил пылкие мольбы к владыке небесному, страстно желая узреть свет твердого убеждения и всякий раз обретал уверенность в том, что дело это угодно небесам, после же этих искренних и благочестивых молений душу его еще сильнее, чем прежде, наполняли блаженная радость и безмятежный покой; что все народы земные суть перед своим Творцом не больше, чем капли воды в чаше, а все суждения их заблудшего разума есть тьма рядом с божественными озарениями; что эти столь часто его посещавшие откровения божественного Духа он никак не мог счесть иллюзиями плотского своекорыстия, ибо сознавал, что ради любых мирских выгод он, Гаррисон, не способен причинить малейшего зла даже самому ничтожному из созданий, ступающих по земле; что все приманки честолюбия, как и все ужасы тюрьмы, оказались бессильны в правление узурпатора Кромвеля поколебать его твердую решимость или заставить его подчиниться этому лживому и вероломному деспоту; и что когда тиран предложил ему воссесть по правую руку от трона, он с презрением отверг все эти искушения и, невзирая на слезы семейства и друзей, не страшась любых опасностей, стойко держался своих принципов и ни в чем от них не отступил.

Скот (больше республиканец, чем фанатик) заявил в палате общин незадолго до Реставрации, что не желает иной эпитафии на своей могиле, кроме следующих слов; «Здесь лежит Томас Скот, осудивший на смерть короля». Так же гордо и мужественно держался он и на собственном процессе.

Кэрью, милленарий, подчинился суду, особо оговорив, что верховная власть в этих королевствах принадлежит Господу нашему Иисусу Христу. Некоторые из обвиняемых отказывались произнести традиционную формулу «желаю быть судим Богом и своей страной», поскольку-де Бог не присутствовал в числе их судей видимым образом. Другие заявляли, что хотят быть судимы согласно Слову Божию.

Из судей покойного короля казнили только шестерых — Гаррисона, Скота, Кэрью, Клемента, Джонса и Скроупа; и лишь одного, Скроупа, из числа тех, кто отдал себя в руки правосудия после обнародования королевской прокламации. Это был джентльмен из хорошей семьи, человек добропорядочный и уважаемый; существовали, однако, доказательства того, что совсем недавно в одном разговоре он произнес слова, из которых следовало, что он не видит ни малейшего греха в осуждении монарха. Акстель, начальник стражи Верховной палаты правосудия; Хэкер, командовавший в день казни короля; Кок, выступивший в роли обвинителя от имени народа Англии; и Хью Питерс, проповедник-фанатик, бешеными своими речами подстрекавший солдат к цареубийству, — все они были преданы суду, признаны виновными и казнены вместе с судьями короля. Ни один святой или исповедник не шел на муки с более твердой верой в загробное блаженство, чем та, которую, даже в самые страшные минуты, перед лицом близкой смерти и под градом жестоких оскорблений, выражали эти преступники. Остальным судьям короля, по беспримерному милосердию его сына, была дарована отсрочка казни, после чего их разослали по разным тюрьмам.160

Наказание открытых врагов монархии не помешало придворным празднествам, но кончина герцога Глостерского (13 сентября),160 юного принца, подававшего блестящие надежды, легла на них мрачной тенью. Никогда еще король не был так глубоко опечален. По отзывам современников, герцог Глостерский сочетал в себе лучшие качества своих братьев — ясный ум и проницательность короля, рвение и усердие герцога Йоркского. Полагали также, что он искренне предан религии и конституции своего отечества. Когда оспа унесла его жизнь, ему было всего двадцать лет.

Принцесса Оранская, прибывшая в Англию, чтобы принять участие в торжествах по случаю реставрации ее фамилии, с которой она всегда была очень дружна, вскоре заболела и умерла. Тогда же королева-мать навестила сына и получила его согласие на брак принцессы Генриетты с герцогом Орлеанским, братом короля Франции,

РОСПУСК КОНВЕНТА-ПАРЛАМЕНТА

После почти двухмесячных каникул парламент собрался вновь (6 ноября), чтобы продолжить великий труд устроения нации. Он учредил почтовую службу, решил вопрос о патентах виноторговцам, установил ряд статей дохода, а кроме того вотировал несколько помесячных обложений и выделил средства для выплаты части задолженности по жалованью солдатам для роспуска армии. Согласие и единодушие позволили его членам быстро управиться с делами, и после почти двухмесячной сессии король счел возможным распустить парламент, произнеся при этом речь, полную самых милостивых и любезных выражений (29 декабря).

Эта палата общин была избрана в эпоху владычества старой парламентской партии и, хотя в нее удалось попасть многим роялистам, состояла главным стразом из пресвитериан, которые еще не вполне отказались от прежних принципов и до сих пор питали известное недоверие к короне. Когда Лентал, один из ее членов, заявил, что лица, первыми поднявшие оружие против короля, виновны ничуть не меньше, чем те, кто впоследствии отправил его на эшафот, палата сурово осудила его за такие слова; а самые жестокие меры, принимавшиеся Долгим парламентом для защиты конституции и для судебного преследования делинквентов, она, по сути, оправдала и одобрила. От претензии обеих палат на право командовать милицией — хотя это было вопиющее беззаконие, ставшее первой причиной открытого разрыва с королем, — настоящий парламент так и не отказался, во всяком случае, прямо и недвусмысленно. Вотируя субсидии монарху, он неизменно обнаруживал крайнюю скупость. Протектор оставил после себя огромную задолженность флоту, армии, морскому ведомству, да и по всем прочим отраслям государственного управления, и теперь весь этот долг парламент переложил на корону, не потрудившись определить источники средств, необходимых для его уплаты. И однако, несмотря на эту настороженную недоверчивость, проявлявшуюся в действиях парламента, Попэм (если верить дошедшим до нас сообщениям), выяснив настроения его членов, пообещал графу Саутгемптону добиться предоставления королю в виде земельного налога 2 000 000 фунтов в год, т. е. суммы, которая вместе с таможенными пошлинами и акцизами навсегда сделала бы этого государя независимым от народа. Рассказывают, что Саутгемптон — единственно из любви к монарху — неосмотрительно принял это предложение, и лишь после того, как он сообщил о нем канцлеру, графу растолковали, к каким пагубным последствиям может оно привести. Такое предложение могло быть сделано и выслушано — в этом нет ничего неправдоподобного, — однако совершенно невозможно поверить, что все влияние двора оказалось бы достаточным для того, чтобы заставить палату общин его принять; и Кларендон, решительно его отвергнув, выказал не меньше благоразумия, нежели честности и прямодушия.

Побуждаемый теми же принципами, канцлер спешил с роспуском армии. Устроив смотр этим закаленным в боях ветеранам, король был поражен их блестящей выправкой, строгой дисциплиной и грозным видом, и понимая, что регулярная армия есть необходимейшее орудие монаршей власти, выразил желание изыскать способ его сохранить. Но мудрый министр напомнил ему о чрезвычайно опасном духе, коим движимы эти войска, об их религиозном фанатизме, об их привычке к бунтам и мятежам; и убедил короля, что пока они остаются под ружьем, он не может считать свое положение на троне прочным и надежным. В итоге была распущена вся армия, кроме небольшого отряда королевской гвардии и нескольких гарнизонов — всего около 4 000 человек пехоты и 1 000 человек кавалерии. Это была первая регулярная постоянная армия, появившаяся на нашем острове при монархическом правлении. Располагая подобными силами, король, как заметил лорд Мордаунт, мог теперь считать себя самым могущественным дворянином в Англии^135. Укрепления Глостера, Таунтона и других городов, оказавших сопротивление королю в ходе гражданских войн, были срыты.

Кларендон действовал мудро и справедливо не только на посту канцлера: все советы, которые давал он королю, также служили интересам государя и народа. Привыкнув за годы изгнания относиться к мнению своего преданного слуги с безграничным доверием, Карл и теперь всецело подчинялся его руководству, и в течение некоторого времена Кларендон пользовался таким непререкаемым авторитетом, какого, пожалуй, никогда не имел ни один министр. Он умерял неразумный пыл роялистов и обуздывал их стремление отомстить врагам. Что касается противной партии, то здесь Кларендон прилагал все усилия, чтобы ни одно из обязательств короля не оказалось нарушенным: он вел строгий учет всего, что было обещано кому-либо в награду за прежние услуги, и с величайшим усердием добивался исполнения данных королем обещаний.

Теперь этого превосходного министра связывали с королевской фамилией еще более прочные узы. Дочь его, Анна Гайд, женщина тонкого ума и замечательных достоинств, еще за границей благосклонно встретила ухаживания герцога Йоркского и, когда тот дал слово жениться на ней, тайно допустила его в свою постель. Беременность ее обнаружилась вскоре после Реставрации, и хотя многие убеждали короля не давать согласия на столь неравный союз, Карл из сочувствия своему другу и министру, прежде ничего не знавшему об этой связи, позволил брату вступить в брак с Анной Гайд^136. Самого Кларендона смутила честь, которой он удостоился: столь внезапно вознесенный гораздо выше своего звания, канцлер, по его собственным словам, страшился теперь еще более стремительного падения.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЕПИСКОПАТА

Большая часть шагов министерства Кларендона встречала одобрение, и только принципы его церковной политики многие считали следствием узких предрассудков и религиозной нетерпимости. Если бы недоверие к королевской власти возобладало в парламенте-конвенте настолько, чтобы заставить его членов реставрировать короля, жестко ограничив его полномочия, то введение пресвитерианской дисциплины было бы, разумеется, одним из тех условий, принятия которых они добивались бы упорнее всего. Указанная форма церковного устройства более выгодна для свободы, чем для монаршей власти; да и сама по себе, безотносительно к политическим соображениям, она была по нраву большинству палаты общин и как нельзя лучше соответствовала религиозным взглядам коммонеров. Но поскольку нетерпение народа, сознание опасности дальнейших проволочек, всеобщая ненависть к партийным раздорам и авторитет Монка взяли верх над ревнивыми замыслами ограничения власти короля, то отсюда с необходимостью следовало, что вместе с монархией должна быть полностью восстановлена и англиканская иерархия. Все роялисты являлись пылкими сторонниками этой церкви; заслуги англиканского духовенства перед королем, равно как и страдания, которые вынесло оно из-за своей верности монарху, были велики; статуты, установившие епископат и литургию, не отменила еще никакая законная власть, а малейшей попытки парламента посредством новых законодательных актов обеспечить какие-либо преимущества пресвитерианству оказалось бы достаточно, чтобы опять ввергнуть нацию в кровавую смуту. Приняв в расчет эти обстоятельства, общины благоразумно отложили обсуждение всех спорных религиозных вопросов, предоставив устройство церковных дел королю и старинным законам Англии.

Поначалу король пользовался этими законами весьма сдержанно и осмотрительно. В живых тогда оставалось девять епископов, и они тотчас же были восстановлены в прежних епархиях, все священники, изгнанные из своих приходов, получили их обратно; в церкви вновь была введена англиканская литургия — пристойная и не лишенная благолепия форма богослужения; но в то же самое время, желая удовлетворить просвитериан и сохранить видимость беспристрастия и умеренности, Карл издал особую декларацию^137. В ней он обещал, что на более крупные епархии будут поставлены викарные епископы, что на всех без исключения прелатов будет возложена обязанность регулярно читать проповеди, что посвящать в духовный сан и осуществлять свою юрисдикцию они будут отныне лишь с согласия и при содействии пресвитеров, избираемых в данной епархии; что в литургию будут внесены такие изменения, которые сделают ее совершенно безупречной и для всех приемлемой, пока же данную форму богослужения не станут навязывать тем, кто почему-либо с ней не согласен; и что стихарь, крестное знамение при крещении и поклоны при имени Христа уже не будут строго обязательными. Эту декларацию король издал в качестве главы церкви, полагая, как с очевидностью явствует из многих ее мест, что законодательная власть в церковных делах принадлежит именно ему. Здесь, однако, следует заметить, что английская система правления, хотя и получившая благодаря столкновениям и спорам последних лет более ясные и определенные очертания, еще не была во всех своих деталях введена в четкие рамки закона. И если когда-либо использование королевской прерогативы являлось оправданным, то было это, вероятно, именно в тогдашних обстоятельствах, когда все части государственного механизма находились в совершенном расстройстве после недавних потрясений, и только осторожно действующая рука верховного магистрата могла привести их в прежний порядок.

ВОССТАНИЕ МИЛЛЕНАРИЕВ

Но хотя эта видимость терпимости и беспристрастия сохранялась и можно было подумать, что ничего, кроме введения смягченной епископальной системы, министерство не желает, в его намерения отнюдь не входило всегда относиться к пресвитерианам с подобной предупредительностью. Безумная выходка людей пятой монархии предоставила ему удобный предлог для того, чтобы изменить свой образ действий. Веннер, отъявленный фанатик, устраивавший заговоры еще против Кромвеля, разгорячив своими исступленными проповедями как собственное воображение, так и фантазию своих приверженцев, вывел их, числом шестьдесят человек, на улицы Лондона. Они были до зубов вооружены, полагали себя неуязвимыми и непобедимыми и твердо рассчитывали на такой же успех, какой сопутствовал некогда Гедеону^162 и другим героям Ветхого Завета. Поначалу все бежали перед ними в страхе. Какой-то несчастный на их вопрос «Вы за кого? ответивший: «За Бога и за короля Карла, был убит на месте. С ликованием и торжеством шествовали они из улицы в улицу, всюду провозглашая царствие Христа, который, по их уверениям, был их незримым вождем. Наконец, городские магистраты, собрав несколько отрядов милиции, решили атаковать мятежников. Последние защищались столь же мужественно, сколь искусно, и, убив многих нападавших, в образцовом порядке отступили в Кейнвуд, близ Гемпстеда. На другое утро их выбили оттуда гвардейцы, однако они не пали духом и вновь дерзко ворвались в Лондон, совершенно не готовый к этому вторжению. Пройдя чуть ли не по всем улицам громадной столицы и учинив в ней страшные беспорядки, сектанты заперлись в одном здании, где твердо решили держаться до конца. Дом окружили, черепичную кровлю разобрали, и теперь огонь по ним вели со всех сторон, но они по-прежнему отказывались сдаться. Осаждавшие бросились в атаку и захватили немногих оставшихся в живых мятежников, которые были преданы суду, признаны виновными и казнены, причем до последней минуты эти люди упорно твердили, что если они и были обмануты, то обманул их сам Господь Бог.

Кларендон и другие министры не преминули воспользоваться этим восстанием, чтобы заговорить о крайне опасном духе просвитериан и всех сектантов; однако совершенное безумие этой попытки служило достаточным доказательством того, что мятежники ни с кем ее не согласовывали и она не могла представить настоящей угрозы. Взаимная ненависть, разделявшая пресвитериан и остальные секты, также должна была избавить первых от малейших подозрений в причастности к этому безрассудному предприятию. Но поскольку для оправдания суровых мер, замышлявшихся против всех неангликанских исповеданий требовался теперь новый предлог, помимо их прежних грехов, то за этот довод, пусть и весьма неубедительный, правительство ухватилось с величайшей готовностью.

ШОТЛАНДСКИЕ ДЕЛА

К прочному порядку и подчинению власти короля Шотландия шла еще быстрее, чем Англия. В английском Тайном совете обсуждался вопрос: следует ли возвратить этой нации свободу, или же для укрощения мятежного духа, который во все века владел шотландцами, стоит сохранить форты, построенные Кромвелем? Лодердейл,163 со времени битвы при Вустере и вплоть до Реставрации содержавшийся в заключении в Тауэре, пользовался немалым авторитетом в глазах короля и теперь решительно выступил против этой суровой меры. Он указывал на то, что именно верноподданнические чувства подвигли шотландцев на борьбу с английскими мятежниками, и воспользоваться тем бедственным положением, в котором оказались они по причине своей лояльности, значило бы поступить в высшей степени несправедливо и неблагодарно; что дух этого народа совершенно сломлен порабощением, в котором его так долго держали узурпаторы, и теперь шотландцы готовы добровольно подчиниться своему законному государю на любых сколько-нибудь приемлемых условиях, если таким путем они смогут возвратить себе свободу и независимость; что их преданность королю, в котором они видят своего, шотландского, государя, естественно, гораздо сильнее, чем соответствующие чувства у англичан, и в случае какого-либо мятежа последних Карл может на нее твердо рассчитывать; что республиканские принципы, с давних пор распространившиеся среди его южных подданных и все еще весьма популярные, способны вновь породить опасные для трона возмущения и беспорядки; что еще наступит, вероятно, такое время, когда вместо английских гарнизонов в Шотландии король предпочтет видеть шотландские гарнизоны, в Англии — войска, содержащиеся на английские деньги и в любой момент готовые обуздать непокорный дух этой богатой нации; и что такой народ, как шотландцы, привыкший подчиняться узкому кругу высшей знати, легче удерживать в повиновении при монархических порядках, нежели англичан, только и мечтающих что о равенстве и народовластии.

Эти доводы побудили короля распустить все находившиеся в Шотландии войска (1 января) и срыть все форты. Был созван парламент, куда в качестве королевского уполномоченного направился генерал (а теперь уже и граф) Миддлтон. Все сословия, в нем представленные, действовали в духе совершенной лояльности и повиновения. Комиссару удалось даже добиться утверждения акта, разом отменявшего все законы, принятые шотландским парламентом начиная с 1633 года, — под тем предлогом, что свою санкцию на эти статуты король и его отец давали тогда под принуждением. Это была громадная, можно сказать — беспримерная уступка. Устранив многие опасные ограничения королевской власти, она в то же время разрушила некоторые полезные барьеры, ограждавшие конституцию. Но могучий поток мнения народного повернул теперь в сторону монархии, и шотландская нация с полной очевидностью демонстрировала, что ее прежнее сопротивление королю объяснялось скорее беспокойным духом аристократии и фанатической нетерпимостью духовенства, нежели твердым и осознанным стремлением к гражданский свободе. Вновь появились лорды статей вместе с некоторыми другими пунктами прерогативы, и таким образом, власть короля, чьи права и полномочия подкреплялись теперь более убедительными доводами, была восстановлена в этом государстве в полном своем объеме.

Подобным же путем, через отмену всех статутов, принятых ранее в пользу пресвитерианства, было фактически восстановлено прелатство; и король начал думать, каким образом следует ему использовать эту уступку парламента. Лодердейл (в глубине души — рьяный противник епископата) попытался убедить Карла, что если он уступит шотландцам в этом, самом важном для них вопросе церковного управления, то они в свою очередь с полной готовностью исполнят все остальные его требования. Но хотя Карл, в отличие от деда и отца, вовсе не отличался пылкой преданностью епископальной системе, в свое время он пережил столько унижений по вине шотландских просвитериан, что с тех пор питал к ним сильнейшее отвращение. Он заявил Лодердейлу, что не считает пресвитерианство подходящей религией для джентльмена и не может допустить, чтобы ее по-прежнему исповедовали в Шотландии. К тому же Миддлтон и другие министры внушили королю, что тирания и насилия духовенства опротивели шотландцам настолько, что любые перемены в церковном устройстве будут встречены всеобщим одобрением. Шотландских министров поддерживали Кларендон и Ормонд, опасавшиеся, что пресвитерианская секта, если ее узаконят в Шотландии, сможет расширить свое влияние в Англии и Ирландии. Б итоге решено было восстановить прелатство; впоследствии эта мера повлекла за собой многочисленные и серьезные неудобства — трудно, однако, сказать, не выбрал ли Карл меньшее зло, принимая подобное решение. Шарпа, которому шотландские просвитериане поручили защищать свои интересы перед королем, убедили покинуть эту партию, и в награду за свою угодливость он получил сан архиепископа Сент-Эндрюсского. Ему главным образом и было доверено руководство церковными делами, а поскольку прежние единомышленники считали этого человека предателем и ренегатом, то по этой причине, а также из-за своих грубых и жестоких действий он стал вызывать у них глубочайшую ненависть.

Карл не обещал шотландцам какой-либо амнистии наподобие той, ко-тор\к> гарантировал он в Бредской декларации англичанам; и теперь решили, что с его стороны будет разумнее оставить над их головами устрашающий меч правосудия до тех пор, пока они не изъявят надлежащих знаков покорности новой власти. Ни личный характер, ни политические планы короля не побуждали его к суровым мерам, однако после столь кровавого и успешного мятежа примерное наказание хотя бы нескольких его участников казалось необходимым, и в качестве жертв избраны были маркиз Аргайл и некто Гатри. Два акта об амнистии, принятые покойным королем в 1641 году и ныне царствующим — в 1651 году, составляли, по общему мнению, непреодолимое препятствие для суда над Аргайлом, делая невозможным расследование именно тех его деяний, которые по справедливости можно было счесть наиболее предосудительными. Не оставалось ничего другого, как привлечь его к суду за «подчинение узурпаторам» — иначе говоря, за преступление, в котором повинна была вся нация, ведь даже самые верные и лояльные подданные нередко бывают вынуждены его совершать, уступая грубой силе. Чтобы подчинение это казалось более искренним и добровольным, суду представили письма маркиза, написанные им к Албермарлу в ту пору, когда этот генерал командовал английскими войсками в Шотландии, и содержавшие заверения Аргайла в его безусловной преданности существующему правительству. Раскрытие Албермарлом частной переписки всех возмутило; к тому же люди полагали, что в смутные и тревожные времена от особ такого ранга, как Аргайл, власти, в качестве необходимого знака подчинения, могут требовать величайших доказательств благонамеренности, и, однако, последние, если рассуждать беспристрастно, совершенно невозможно истолковать как государственную измену. Тем не менее парламент не затруднился вынести обвиняемому смертный приговор, и Аргайл встретил казнь с величайшим мужеством и хладнокровием. Все знали, что именно он был главным виновником прежних беспорядков и гражданских войн, а потому незаконность приговора, вместе с некоторыми возмутительными обстоятельствами самого процесса, допускали, казалось, известное оправдание. Сын Аргайла, лорд Лори, всегда сохранявший верность монархии, унаследовал имущество покойного.

Гатри был мятежный проповедник, нанесший к тому же личное оскорбление королю; его казнь никого не удивила. Сэр Арчибальд Джонстон из Уорристона, осужденный и лишенный всех прав парламентом, бежал на континент, но два года спустя был схвачен во Франции, возвращен в Шотландию и предан казни. Он играл весьма деятельную роль во всех прежних смутах и даже подозревался в тайных связях с английскими цареубийцами.

Не ограничившись этими знаками лояльности, шотландский парламент вотировал королю дополнительные средства в размере 40 000 фунтов в год, которые надлежало собрать через акцизы. На эти суммы предполагалось содержать небольшую армию с целью предотвращения беспорядков, подобных тем, которые терзали королевство до сих пор. Был также принят акт, объявлявший Ковенант незаконным, а связанные с ним обязательства — лишенными всякой принудительной силы.

КОНФЕРЕНЦИЯ ВО ДВОРЦЕ САВОЙ

Мягкость и беспристрастие политики Карла стерли, казалось, всякие различия между светскими партиями в Англии. О «кавалерах» и «круглоголовых» никто больше не вспоминал; всех англичан, как можно было подумать, объединяло одно общее стремление: подчиняться законным прерогативам короля и охранять справедливые привилегии народа и парламента. И только теологические споры — последние искры того огня, который охватил некогда страшным пожаром всю страну, — по-прежнему не утихали. Если католики, а также индепенденты и прочие сектанты довольствовались смутными чаяниями известной терпимости, то прелатисты и пресвитериане яростно боролись за первенство, и потому страхи и надежды обеих партий держали их приверженцев в состоянии крайнего возбуждения. Наконец, двенадцать англиканских епископов и двенадцать самых видных пресвитерианских министров собрались во дворце Савой на конференцию (25 марта), целью которой, по крайней мере на словах, было добиться примирения сторон. Стихарь, крестное знамение при крещении, коленопреклонение во время причащения и поклоны при имени Христа вновь стали предметом самого тщательного разбора. Невежественная толпа твердо верила, что такое множество степенных, ученых мужей, глубокомысленно обсудив все спорные вопросы, просто не может не прийти к согласию по каждому из них; а потому сильно удивлялась, видя, что они лишь укрепились в собственных предрассудках и расстаются еще более раздраженными друг против друга, чем когда-либо прежде. Входить здесь в подробности было бы излишне: препирательства вокруг внешних форм религиозного культа сами по себе являются бессмысленнейшим из споров и заслуживают внимания лишь постольку, поскольку они влияют на мир и порядок в гражданском обществе.

ДОВОДЫ ЗА И ПРОТИВ ОБЪЕДИНЕНИЯ ЦЕРКВЕЙ

В королевской декларации было обещано, что для объединения двух церковных партий будут предприняты особые меры, а равнодушие самого Карла ко всем подобным вопросам, казалось, лишь благоприятствовало успешному осуществлению этого замысла. Сторонники объединения доказывали, что пресвитериане, точно так же как и прелатисты, уже испытали на собственном опыте пагубные следствия несговорчивости и взаимного ожесточения и теперь склоняются к полюбовному соглашению; что если епископы откажутся от некоторых своих полномочий и уступят в вопросе о наиболее спорных церковных обрядах, то их противники, вполне удовлетворенные этими мерами, с величайшей готовностью подчинятся им в остальном, и таким образом вся нация будет объединена общей верой и единым богослужением; что упрямо настаивать на внешних формах культа, которые сами по себе несущественны, значит сообщать им вид особой важности и значительности, побуждая других людей с не меньшим упорством их отвергать; что пресвитерианское духовенство пойдет на любые разумные уступки, лишь бы только не потерять свои приходы и не оказаться в бедности или даже в нищете, а значит, если польстить его гордости какими-нибудь мелкими изменениями церковного ритуала, предоставив ему благовидный предлог для утверждений, что оно-де ни в чем не изменило прежним своим принципам, то этого будет достаточно, чтобы создать прочный союз между двумя партиями, чьи приверженцы и составляют большую часть нации.

Были, однако, и такие, кто утверждал, что в основе различий между религиозными сектами лежат не принципы, но страсти, и до тех пор, пока беспорядочные человеческие аффекты не удастся очистить и обуздать, глупо было бы рассчитывать, что какие-либо уступки способны обеспечить совершенное единство и согласие; что чем более пустячным представляется нам предмет споров, тем с большей уверенностью можно заключить, что истинная причина разногласий отлична от той, о которой твердят все вокруг, что любовь к новшествам, гордость своим умением полемизировать, удовольствие обращать в свою веру других, а также упрямый дух противоречия будут вечно порождать секты и расколы, и никакие уступки не в силах совершенно исчерпать этот бездонный источник раздоров; что, отказавшись от древних принципов и обрядов, церковь молчаливо признает себя повинной в заблуждении и перестанет внушать то благоговение, которое столь необходимо ей, чтобы сохранить преданность простого народа; что если нынешние уступки ни к чему не приведут (а это более чем вероятно), то потребуются новые, еще более серьезные, и в итоге церковная власть утратит всякий авторитет, а богослужение — всякую красоту и благопристойность; конечная же цель, коей столь наивно и безрассудно стремились добиться этими опасными поблажками инакомыслящим, так никогда и не будет достигнута.

НОВЫЙ ПАРЛАМЕНТ

Министры склонны были предпочесть последний ряд доводов, а настроение, которое обнаружилось в только что созванном парламенте {8 мая), еще более укрепило их в этом намерении. Партия роялистов и горячих приверженцев англиканской церкви пользовалась теперь величайшей популярностью в народе; поддержанная усилиями двора, она добилась огромного успеха на выборах. Пресвитериане же получили в нижней палате всего пятьдесят шесть мест,138 и противодействовать политике большинства эта партия была не в состоянии. А потому блеск и могущество, достигнутые ныне монархией и епископатом, казались столь же поразительными, сколь ужасными были их недавние бедствия и унижения. Спикером палаты был избран сэр Эдуард Тернер.

Парламент принял специальный акт для обеспечения безопасности особы короля и его правления. Намерение или замысел лишить короля свободы, нанести ему телесные повреждения, низложить его или развязать против него войну — все это на время царствования его величества Карла II объявлялось государственной изменой. Называть короля папистом или еретиком, пытаться речами или писаниями внушить подданным враждебные чувства к монарху означало отныне совершать преступление, лишавшее виновного права занимать какие-либо церковные и государственные должности. За утверждение, будто Долгий парламент до сих пор не распущен, или будто обе палаты или любая из них обладают законодательной властью независимо от короля, устанавливалось наказание в виде предупредительных штрафов.

Ковенант вместе с актами об учреждении Верховной палаты правосудия, о присяге и о провозглашении Англии республикой приказано было сжечь рукой палача. Народ наблюдал за этим действом с величайшим восторгом.

В предшествующее царствование злоупотребление правом петиций привело к самым ужасным последствиям, а потому парламент, желая предотвратить подобные беспорядки в будущем, постановил, что отныне число подписей под петицией может превысить двадцать лишь с согласия трех мировых судей или большинства членов большого жюри присяжных; и что подавать петиции королю или любой из палат может депутация в составе не более десяти человек. За нарушение этого закона полагалось наказание — 100 фунтов штрафа или три месяца тюрьмы.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЕПИСКОПОВ В ВЕРХНЮЮ ПАЛАТУ

Духовная власть епископов уже была восстановлена, однако закон, утвержденный покойным королем перед самым началом гражданских смут, все еще лишал их права заседать в парламенте. Согласие на этот закон было тогда вырвано у короля и палаты пэров грубой силой, что само по себе давало сторонникам англиканской церкви веские основания требовать его отмены, и Карл санкционировал соответствующий акт, не скрывая своего глубокого удовлетворения. Ясно, что восстановление прелатов в их прежних правах служило интересам не только церкви, но и короны; однако те, кто в каждом приобретении государя видел ущерб для народа, склонны были возмущаться этим примером услужливости со стороны парламента.

После перерыва, продлившегося несколько месяцев, парламент собрался вновь (20 ноября) и продолжал действовать в прежнем духе. Он не обнаруживал намерения полностью восстановить старинные прерогативы короны, а лишь стремился заделать те бреши в конституции, которые были пробиты не любовью к свободе, но яростью партийных распрей и гражданских войн. Во все века считалось само собой разумеющимся, что власть меча принадлежит в Англии короне, и хотя не существовало закона, который бы формальное предоставлял ей эту прерогативу, все парламенты, вплоть до последнего парламента предшествующего царствования, охотно подчинялись авторитету более древнему, а стало быть, и более священному, чем авторитет любого положительного статута. Теперь же решено было торжественно отказаться от беззаконных и непомерных притязаний Долгого парламента и признать, что ни какая-либо из палат, ни обе они вместе не обладают военной властью независимо от короля. В преамбуле к соответствующему статуту парламент пошел еще дальше и отрекся от всякого права даже на оборонительные действия против короля: столь необыкновенная, по общему мнению, уступка не осталась незамеченной и вызвала немало толков. Слова эти — если понимать их в буквальном смысле — означали совершенный отказ от любых ограничений монархической власти и безоговорочное признание того, что подданные не имеют привилегий, независимых от воли суверена. Ведь коль скоро никакие права немыслимы без соответствующих средств их защиты, то это тем более относится к такого рода правам, которые в сильной степени подвержены посягательствам со стороны тирании и даже властолюбия, и если подданным раз и навсегда запрещено оказывать сопротивление, то любой государь, причем без всяких политических хитростей или насильственных мер, тотчас же превращается в абсолютного монарха, чьи действия совершенно не поддаются контролю: стоит лишь ему издать указ, упраздняющий всякую власть, кроме его собственной, и с этого момента всякая свобода в государстве по сути уничтожается. Было бы, впрочем, нелепо приписывать подобный замысел настоящему парламенту, который хотя и состоял из ревностных роялистов, явно продемонстрировал своими действиями, что он отнюдь не намерен отбросить всякое уважение к привилегиям нации. По-видимому, члены парламента понимали, что предполагать возможность подобного посягательства со стороны государя на права и вольности народа было бы совершенно неконституционно и что, следовательно, их самих, если бы они сохранили за подданными на такой случай формальное право на сопротивление, можно было бы обвинить в нарушении конституции. В свое время они уже стали свидетелями того, как под предлогом самообороны. Долгий парламент начал яростные нападки на королевскую власть и, ввергнув страну в кровавые раздоры, утратил в конце концов ту самую свободу, за которую так безрассудно сражался. В итоге они пришли к выводу (вероятно, ошибочному), что после столь открытых и дерзких притязаний не осталось больше никакой возможности и далее упорствовать в благоразумном молчании, которое прежде хранили на сей счет законы, и что для предотвращения подобных несчастий в будущем необходимо принять по этому вопросу ясную и недвусмысленную декларацию. Таким образом, отказывая подданным в праве на оборонительные действия против монарха, они исходили из того, что поскольку конституция теперь прочно утверждена на своих основаниях, то государь в действительности никогда не сможет на нее посягнуть. Если же когда-либо такое нападение все же последует, то возникнут особые, чрезвычайные обстоятельства; а никакие законы, по их мнению, не могли предусматривать подобного рода крайние случаи, ибо ни один закон не в силах определить заранее, какие меры потребуются для выхода из подобного положения.

АКТ О КОРПОРАЦИЯХ^165

Последующие шаги парламента также показывали, что он гораздо больше заботится о предотвращении возможности мятежа подданных, нежели незаконных посягательств со стороны короны: недавние бедствия гражданской войны и узурпации естественным образом усилили дух повиновения монарху, толкнув нацию к этой опасной крайности. В годы жестокого и подозрительного правления парламента и протекторов все не внушавшие доверия магистраты были исключены из городских корпораций; в их состав допускались лишь те, кто доказал свою лояльность новым владыкам и согласился подписать Ковенант. Оставлять власть в руках подобных лиц казалось рискованным, и потому парламент уполномочил короля назначить комиссаров для проверки корпораций и исключения тех магистратов, которые проникли туда насильственным путем либо исповедовали принципы, опасные для гражданских и церковных законов. Кроме того, парламент постановил, что все магистраты должны публично , признать, что Ковенант не имеет обязывающей силы, а также заявить, что сопротивление королю под каким бы то ни было предлогом они считают незаконным и с ненавистью отвергают изменническое утверждение о том, что именем короля можно поднимать оружие против его особы или против лиц, получивших от него свои полномочия.

АКТ О ЕДИНООБРАЗИИ. 1662^166

О церкви этот парламент радел ничуть не меньше, чем о монархии, и билль о единообразии стал свидетельством его искренней преданности англиканской иерархии и глубокого отвращения к пресвитерианству. Впрочем, билль этот, заключавший в себе немало суровых статей, поддерживали самые разные партии. Индепенденты и иные сектанты, взбешенные тем, что пресвитериане, некогда являвшиеся их союзниками, разрушили все их замыслы, прилагали отчаянные усилия, чтобы эта партия лишилась милости и благоволения короля, на которые, ввиду недавних своих заслуг в деле его реставрации, она полагала себя в полном праве рассчитывать. Именно пресвитериане (твердили индепенденты) развязали войну; именно они первыми начали подстрекать чернь к беспорядкам и мятежам; их рвение, авторитет и богатство позволили содержать многочисленную армию; их мощь сломила сопротивление короля; и если даже впоследствии они протестовали против вопиющих актов насилия, совершенных по отношению к его особе предводителями армии, то ведь опомнились они слишком поздно, уже после того, как узурпаторы получили по их вине возможность осуществить свои кровавые деяния, вместе с лицемерными предлогами, чтобы их оправдать. Да, конечно, объединившись с роялистами, они призвали в Англию короля — но разве по этой причине их следует считать более ревностными приверженцами монархии? Злобная ярость, плод несбывшихся мечтаний собственного властолюбия — это и ничто другое двигало ими тогда; и если теперь король будет настолько безрассуден, чтобы почтить их особыми милостями и привилегиями, то уже очень скоро он встретит с их сторону ту самую ненависть и противодействие, которые сыграли роковую роль в судьбе его отца.

Католики, хотя и не имевшие сколько-нибудь серьезного влияния в народе, представляли собой весьма внушительную силу при дворе; а ввиду их страданий и заслуг в эпоху гражданских войн казалось вполне справедливым отнестись к ним теперь с известной благосклонностью и уважением. Сами же эти фанатики всего более страшились полного объединения протестантов. Ведь если бы в Англии не осталось других нонконформистов, кроме католиков, то неизбежным следствием этого, как думали последние, явилось бы строжайшее применение законов против их секты; а потому они употребляли все свое влияние во вред пресвитерианам, которые прежде были самыми жестокими их гонителями и которых теперь они мечтали сделать своими товарищами по несчастью. Главой их партии считался граф Бристоль, который то ли по убеждению, то ли по расчету, то ли по легкомыслию, то ли из простого желания сделать приятное людям, в кругу которых он жил, переменил свою религию в годы изгнания.

Церковная партия в течение долгих лет терпела столько унижений и притеснений со стороны сектантов всех мастей, что рассчитывать на умеренность, а тем более уступчивость англиканского духовенства уже не приходилось. Судя по всему, даже миряне, принадлежавшие к этому вероисповеданию, готовы были теперь воздать своим врагам в соответствии с обычными законами партийного правосудия. Эта секта или партия (ибо в ней сочеталось то и другое) усиленно распространяла слухи о неких заговорах и конспирациях против правительства, без всяких видимых причин обвиняя в этих преступных замыслах своих противников. Вместо того чтобы расширить рамки возможного компромисса, открыв таким образом путь к объединению с пресвитерианами, она с радостью воспользовалась предрассудками этой секты, чтобы лишить приходов ее приверженцев. Билль о единообразии требовал, чтобы все духовные лица заявили о своем полном и безоговорочном согласии с Книгой общих молитв; присягнули в повиновении церковным законам; клятвенно отреклись от Торжественной Лиги и Ковенанта; отвергли принцип о допустимости под каким бы то ни было предлогом вооруженного сопротивления королю; и чтобы каждый священник, не получивший ранее епископского рукоположения, был посвящен в духовный сан заново.

Этот билль восстанавливал церковь в том самом положении, в котором находилась она до начала гражданских войн; поскольку же суровые елизаветинские законы оставались в полной силе, а теперь еще были дополнены новыми статьями в том же духе, то король фактически уклонился от исполнения всех своих обещаний терпимости и снисхождения к людям, чья религиозная совесть отказывалась принимать те или иные стороны государственного культа. Правда, в Бредской декларации Карл заявил о своем намерении сообразовывать подобную терпимость с мнением и волей парламента, однако никакие разумные аргументы не позволяли истолковать эту оговорку в настолько широком смысле, чтобы она могла оправдать полное нарушение взятых им обязательств. Впрочем, принято думать, что на эту жестокую меру король пошел весьма неохотно и что согласие на нее было вырвано у Карла главным образом рвением Кларендона и церковной партии в палате общин, поддержанном интригами католиков. Роялисты, добившиеся теперь бесспорного преобладания, не отказали себе в удовольствии ознаменовать свое торжество, законодательно установив те крайние монархические принципы, которые в свое время отвергали их противники, но когда речь заходила о реальных полномочиях или доходах короны, они не выказывали в своих уступках ни того усердия, ни той щедрости, какие желал бы видеть с их стороны король. Хотя парламент принял законы о флоте, вопрос о постоянной армии он оставил без внимания, отказавшись дать санкцию на это опасное нововведение. Долги короля превратились в совершенно нестерпимое бремя, и общины вынуждены были наконец вотировать ему чрезвычайную субсидию в размере 1200000 фунтов, которую надлежало собрать посредством восемнадцати помесячных обложений. Но, не говоря уже о том, что указанная сумма была гораздо ниже действительных потребностей, королю, прежде чем он добился соответствующего постановления, пришлось долго и настойчиво упрашивать общины, а чтобы убедить палату в абсолютной необходимости подобной меры, он предложил ей провести тщательную проверку всех его доходов и издержек. Равным образом, выяснив в ходе расследования, что отдельные источники доходов короны совершенно не обеспечивают предполагаемых поступлений, палата, опять же после долгих проволочек, вотировала еще одно обложение, из расчета два шиллинга с очага, утвердив за королем этот налог пожизненно. И однако, совокупный доход короны, определявшийся парламентом, в течение многих лет не превышал 1 000000 фунтов,139 иначе говоря, составлял сумму, по общему мнению, явно недостаточную для покрытия государственных расходов. Чтобы с помощью этих скудных средств обеспечить достоинство короны и безопасность государства, со стороны короля потребовалась бы строжайшая экономия, к которой он, кажется, был совершенно неспособен. Когда со всеми делами было покончено, Карл объявил отсрочку заседаний парламента (19 мая).

БРАК КОРОЛЯ

Еще до того как парламент разошелся на каникулы, двор занялся приготовлениями к встрече новой королевы, с которой Карл был помолвлен, — Екатерины Португальской,167 только что сошедшей на английский берег в Портсмуте. В свое время война с Испанией естественным образом побудила протектора оказать поддержку восставшим португальцам, и в особом договоре он обязался послать в эту страну 10000 солдат для защиты ее от испанцев. После реставрации короля Португалия обнаружила готовность возобновить союз, а чтобы еще сильнее скрепить узы дружбы, предложила Карлу в супруги португальскую принцессу и в приданое за ней — 500 000 фунтов вместе с двумя крепостями, Танжером в Африке н Бомбеем в Ост-Индии, Испания же, которая после Пиренейского мира прилагала отчаянные усилия, чтобы вернуть себе Португалию (теперь, по-видимому, брошенную своим прежним союзником Францией), крайне встревожилась и сделала попытку отвлечь взоры Карла в противоположную сторону. Католический король вызвался удочерить и сделать испанской инфантой любую другую принцессу — например принцессу Парм-скую или (что, по его мнению, понравилось бы англичанам больше) какую-нибудь протестантскую принцессу, скажем, наследницу Датского, Саксонского или Оранского домов, причем любой из них он обещал выделить приданое равное тому, которое предлагала Португалия. Карл, однако, по многим причинам склонялся к принятию португальского предложения. Внутренние неурядицы и величайшее расстройство финансов Испании делали исполнение ее обещаний весьма сомнительным, английскому же королю, до крайности стесненному в средствах, деньги нужны были немедленно. Кроме того, интересы английской торговли также, по-видимому, требовали защитить независимость Португалии, поскольку в противном случае объединение этой короны с Испанией отдало бы все богатства Америки в руки одного монарха. К тому же притязания испанцев на Дюнкерк и Ямайку делали искреннюю дружбу с этой державой немыслимой без дальнейших уступок в ее пользу; между тем две столь важные крепости, которые предлагала Португалия, обещали в будущем значительный рост морского могущества Англии. И наконец, самое главное: рука протестантской принцессы нисколько не прельщала Карла, ибо личные склонности сильнейшим образом побуждали его предпочесть брачный союз с католичкой. Согласно наиболее правдоподобным сообщениям^140, решение вступить в брак с дочерью Португалии король принял без ведома кого-либо из своих министров; и никакие возражения не могли заставить его изменить свое намерение. Когда же дело было представлено на рассмотрение Тайного совета, все его члены единодушно одобрили решение монарха; парламент также поспешил изъявить свое удовольствие. Так, по-видимому, с общего согласия, был заключен этот злосчастный брак с Екатериной Португальской (21 мая) — принцессой добродетельной, но так никогда и не сумевшей привязать к себе Карла ни своей внешностью, ни своим милым нравом. Заметим, однако, что слухи о ее врожденной неспособности иметь детей были, кажется, безосновательны, поскольку дважды официально сообщалось о беременности королевы.141

Веселье свадебных торжеств было омрачено процессом и казнью трех цареубийц, Баркстеда, Коббета и Окея. После Реставрации они бежали на континент; некоторое время, переезжая с места на место, скрывались в Германии, а затем тайно прибыли в Дельфт, где должны были встретиться со своими семьями. Там их и обнаружил Даунинг, резидент короля в Голландии, ранее служивший в том же качестве протектору и республике, а когда-то даже исполнявший должность капеллана в полку Окея. Он потребовал у голландцев ордера на их арест. Обычно Штаты не отказывали в подобных ордерах, но при этом всякий раз предупреждали находившихся под рукой соответствующих лиц, чтобы те могли вовремя скрыться. Бдительность и быстрота действий Даунинга сделали подобную предосторожность тщетной. Не теряя времени, он схватил преступников, тотчас посадил их на фрегат, стоявший у берегов Голландии, и немедленно отправил в Англию. Эти трое вели себя более сдержанно и покорно, чем кто-либо из казненных ранее цареубийц. Так, Окей молился на эшафоте за короля и сказал, что если бы он остался жив, то мирно подчинился бы существующему правительству. До войны он торговал в Лондоне свечами, затем достиг высоких чинов в армии и, насколько известно, всегда оставался человеком честным и гуманным. Добрая репутация и покорное поведение Окея на суде были учтены, и друзья получили тело казненного для погребения.

ПРОЦЕСС ВЕНА

Немалый интерес у публики вызвал процесс двух знаменитых преступников, Ламберта и Вена. Эти люди, хотя и не принадлежавшие к числу судей покойного короля, были исключены из всеобщей амнистии и арестованы, Впрочем, парламент-конвент оказался к ним настолько благосклонен, что даже просил Карла, в случае если они будут признаны виновными, отложить их казнь; однако новый парламент, в большей степени исполненный монархического рвения, ходатайствовал о суде и приговоре. Чтобы не разжигать вновь прежние споры, которые разумнее было предать забвению, в обвинительный акт против Вена не включили его поступки в период войны между королем и парламентом; он касался единственно лишь деяний, совершенных им уже после казни Карла I, в качестве члена Государственного совета и секретаря морского ведомства — иначе говоря, на тех постах, где точное исполнение возложенных на него обязанностей предполагало враждебность к монархии.

Вену хватило твердости и ума, чтобы воспользоваться этим благоприятным обстоятельством. Он настойчиво доказывал, что если подчинение существовавшему тогда в Англии правительству и признание его власти следует считать преступным деянием, то подобная вина лежит на всей нации и не найдется теперь людей, чья невиновность дала бы им право судить или порицать его за эту мнимую «государственную измену»; что, согласно этим принципам, всюду, где насильственным путем устанавливается незаконная власть, неизбежным следствием этого должно стать полное и всеобщее истребление, ибо одну часть народа уничтожат за непокорность сами узурпаторы, а другую за повиновение последним покарает законный государь, что создатели английских законов предусмотрели эту ужасную ситуацию, и потому для обеспечения общественной безопасности в правление Генриха VII был принят знаменитый статут, установивший, что в случае какого-либо переворота ни один человек не может быть привлечен к суду за повиновение фактическому обладателю короны, что смысл и цель названного статута остаются прежними независимо от того, о какой именно форме правления, монархической или республиканской, идет речь, изгнанный же государь не должен считать себя вправе притязать на верность прежних своих подданных, пока сам он бессилен обеспечить им защиту; что частным лицам, не обладающим какой-либо властью, не пристало подвергать сомнению права тех, кто ими управляет, а любые властители, ставшие таковыми в результате узурпации, пусть даже самой дерзкой и вопиющей, требуют повиновения себе ничуть не меньше, чем законнейшие из правительства, что спор между покойным королем и его парламентом касался весьма тонких и сложных предметов, и потому честнейшие из англичан разошлись в своих мнениях и оказались в противоположных лагерях; что парламент, объявленный нераспускаемым иначе как с его собственного согласия, стал властью, в известном смысле равной королю и независимой от него, а поскольку возникшее таким образом положение было совершенно новым и английской конституции неведомым, то о нем нельзя судить формально и педантически, руководствуясь буквой старинных законов; что сам он неизменно осуждал все насилия, коим подвергались парламент и особа монарха, и в течение некоторого времени до и после казни короля ни разу не появлялся в палате; что, видя совершенное расстройство всей системы управления государством, он твердо решил при любых переменах и переворотах сохранять верность палате общин, источнику и фундаменту всякой законной власти; что впоследствии, строго следуя этому принципу, он с бодрой душой вынес все гонения тирана Кромвеля, а теперь готов с такой же невозмутимостью встретить несчастья, которыми грозят ему ложно понятый закон и извращенное правосудие: что хотя после реставрации короля у него была возможность ускользнуть от врагов, он, по примеру знаменитейших героев древности, решил принять смерть, защищая свободу, и собственной кровью запечатлеть свою преданность великому делу, которому он служит; и наконец, что кроме тех уз, коими соединили его с отечеством Бог и природа, существует еще одно, добровольно им на себя принятое обязательство, долг высший и священный, отречься от которого не заставит его никакая сила на Земле.

КАЗНЬ ВЕНА. 14 ИЮНЯ

Все доводы, которые смог привести в свою защиту Вен, успеха не имели. Суд, приняв в расчет скорее общее мнение о его прямой виновности в развязывании и ведении гражданских войн, нежели статьи обвинения в государственной измене, воспользовался к своей выгоде буквой закона и вынес ему обвинительный приговор. Мужество не покинуло Вена и после осуждения. От природы он был человек робкий, но убежденность в правоте защищаемого им дела помогла ему преодолеть страх смерти, а религиозный энтузиазм, воспламененный надеждой на царствие небесное, украсил последние сцены его жизни, на всем протяжении которой господство этого начала приводило к столь отвратительным последствиям. Чтобы простой народ не проникся сочувствием к мужественному страдальцу, вокруг эшафота расставили барабанщиков, и когда Вен принялся яростно поносить правительство, барабанный бой заглушил его голос, после чего ему пришлось умерить свой пыл. Впрочем, эта неожиданность нисколько его не обескуражила: он по-прежнему держался с твердой и благородной неустрашимостью, а в близкой смерти видел лишь переход к вечному блаженству, ожидавшему его, как он полагал, в ином мире.

Этот человек, столь знаменитый своими парламентскими талантами и блестящими способностями государственного деятеля, оставил после себя кое-какие сочинения. Все они трактуют о религиозных предметах и являются совершенно невразумительными; в них незаметно ни малейших следов красноречия или даже обыкновенного здравого смысла. Это можно было бы счесть удивительным парадоксом, не будь нам известно, что когда люди величайших дарований из принципа отказываются от использования собственного разума, то сила их духа приводит лишь к тому, что они еще глубже погружаются в бездну нелепостей и заблуждений. Именно Вен был главным виновником смерти Страффорда, открывшей путь к гибельным потрясениям, которые обрушились затем на Англию; и весьма символично, что его собственная смерть завершила долгую череду кровопролитий. Он был последним, кого казнили за участие в гражданских войнах. Ламберт, также признанный виновным, тотчас же, однако, получил отсрочку в исполнении приговора; причем судьи объявили, что если бы Вен вел себя столь же покорно и почтительно, то король не оставил бы подобной милостью и его. Ламберт пережил свое осуждение почти тридцатью годами. Он был заключен в тюрьму на острове Гернси, где жил довольный собой, забыв о всех своих прежних честолюбивых замыслах и совершенно забытый соотечественниками; умер он католиком.

ПРЕСВИТЕРИАНСКИЕ СВЯЩЕННИКИ СМЕЩЕНЫ С ДОЛЖНОСТЕЙ. 24 АВГУСТА

Вен и Ламберт были до крайности ненавистны пресвитерианам, однако эта партия так и не успела порадоваться их осуждению. Приближался роковой день св. Варфоломея, когда, согласно недавно принятому закону, духовным лицам предстояло либо оставить свои приходы, либо подписать требуемые статьи. Самые фанатичные из пресвитерианских священников сговорились их не подписывать в надежде, что епископы не осмелятся лишить бенефициев сразу столько популярных в народе проповедников. Католическая партия при дворе, мечтавшая вызвать раскол в среде протестантов, всячески поощряла их упорство, внушая им надежду, что если они откажутся подчиниться, король не даст их в обиду. Сам же король своими колебаниями и нерешительностью, умышленно или нет, лишь укреплял их в этом мнении.

А главное, условия, которые надлежало подписать, нарочно сделали до крайности жесткими и суровыми, с тем чтобы вызвать возмущение всех ревностных и непреклонных пресвитериан и таким образом лишить их бенефициев. В итоге около двух тысяч священников в один день оставили свои приходы, пожертвовав, к великому изумлению двора, собственной выгодой ради своих религиозных убеждений. Поддержанные в своих страданиях сочувствием общества, эти люди твердо решили претерпеть любые невзгоды, но не отрекаться открыто от тех принципов, которые в других обстоятельствах, движимые личным интересом, они были весьма склонны извращать или обходить. Англиканская же церковь вполне насладилась местью и даже, как это обычно и бывает, превзошла в жестокости своих обидчиков. В период господства парламентской партии смещенным с должности англиканским священникам оставляли пятую часть дохода с бенефиция, теперь же пресвитерианам было отказано в подобном снисхождении, хотя на нем поначалу настаивала палата пэров. Примирить враждующих богословов — задача необыкновенно сложная, и все же многие надеялись, что известное смягчение условий, выдвинутых государственной церковью, помогло бы удержать в ее лоне пресвитериан и исцелить язву религиозных распрей, которые уже повлекли за собой столь пагубные последствия и до сих пор оставались чрезвычайно опасными. Пресвитерианским вождям Калами, Бакстеру и Рейнольдсу был предложен епископский сан, но только последнего уговорили его принять. Многие отказывались от деканств и других высоких церковных должностей.

ДЮНКЕРК ПРОДАН ФРАНЦИИ

Следующий шаг короля не имел до сих пор счастья удостоиться добрых слов со стороны какой-либо партии; напротив, в нем часто видят, не берусь сказать почему, одну из величайших ошибок, если не позорнейших пятен этого царствования. Речь идет о продаже Дюнкерка Франции. Крайняя скупость парламента совершенно не гармонировала с щедрым или, скорее, беспечным нравом Карла, и, несмотря на вотированные ему субсидии, королевская казна по-прежнему оставалась почти пустой и вдобавок отягощенной крупными долгами. Ранее Карл тайно получил от Франции 200000 крон на поддержку Португалии, но отправленные в эту страну войска, вместе с флотом, который приходилось держать для ее защиты, уже обошлись королю в сумму, равную этим 200 000 плюс двойному количеству денег, полученных в качестве приданого за королевой.142 Приближался срок выплаты приданого его сестры, супруги герцога Орлеанского. Крепость Танжер, из приобретения которой надеялись извлечь немалые выгоды, превратилась в дополнительное бремя для короны; а Рутерфорд, тогдашний комендант Дюнкерка, довел расходы на содержание его гарнизона до 120 000 фунтов в год. Данные обстоятельства оказывали сильнейшее влияние не только на короля, но даже на Кларендона, и этот неподкупный министр настойчиво рекомендовал принять известную сумму денег взамен крепости, которую, как он полагал, король уже просто не в силах удержать за собой ввиду скудости своих средств. Договор с Португалией предусматривал, что Дюнкерк ни в коем случае не может быть передан Испании, а следовательно, единственным возможным покупателем оставалась Франция. Сам канцлер пригласил своим письмом Д’Эстрада для переговоров о заключении соответствующей сделки. Англичане запросили 900000 фунтов, французы предложили 100000. Первые постепенно сбавляли цену, вторые увеличивали предложение, в итоге стороны сошлись на 400 000. Артиллерия и боеприпасы были оценены в 1/5 часть указанной суммы.143 Ни в Англии, ни за границей в ту пору еще не понимали всей важности этой покупки.144 Даже французский монарх, столь пылко стремившийся к новым приобретениям и столь точно судивший о собственных интересах, считал заключенную им сделку невыгодной,145 а ее сумма, по видимости столь незначительная, была крайним пределом, до которого позволил он Д’Эстраду доходить в своих предложениях англичанам.

ДЕКЛАРАЦИЯ О ВЕРОТЕРПИМОСТИ^168

Новый эпизод царствования Карла представил характер и убеждения монарха в таком свете, что поначалу нация пришла в некоторое недоумение, пытаясь истолковать себе случившееся, однако последующие события постепенно сделали его смысл достаточно ясным и очевидным. Карл издал декларацию (26 декабря) — якобы затем, чтобы смягчить чрезмерную строгость Акта о единообразии. Выразив непреклонную решимость соблюдать акт о всеобщей амнистии, а опору собственного трона искать не в военной силе, но единственно в преданности и любви своих подданных, он упомянул об обещании свободы совести, которое содержалось в его Бредской декларации. «И если прежде всего прочего (присовокупил к сказанному король) он потщился установить единообразие в обрядах, дисциплине и управлении Церкви Англии, каковое единообразие он твердо намерен сохранять и впредь; то, что касается наказаний для тех, кто, будучи сбиты с толку ложно понятыми сомнениями своей религиозной совести, отказываются подчиняться упомянутой церкви и поклоняются Господу по-своему, но при этом ведут себя мирно и благопристойно, не нарушая общественный порядок и не вводя в соблазн других, ему, королю, надлежит взять на себя особую заботу о том, чтобы, насколько это в его силах, и не посягая на свободу парламента, на ближайших сессиях последнего побудить мудрость обеих палат оказать ему содействие в принятии такого акта на сей счет, который позволил бы ему, к более общему, чем прежде, удовольствию подданных, осуществлять свое право освобождать от наказаний и обязательств, предусмотренных законом; право, являющееся, по его разумению, неотъемлемым достоянием короны».146 В данном случае король использовал чрезвычайно важную прерогативу, однако, желая уклониться от всестороннего обсуждения свои притязания и избежать разрыва с парламентом, весьма ловко прикрыл ее различными оговорками и умолчаниями. Истинный смысл этой меры, чреватой далеко Идущими последствиями, лежал гораздо глубже.

За годы изгнания король усвоил сильнейшее пристрастие к католической религии и, согласно самым правдоподобным сообщениям, успел тайно совершить акт формального примирения с Римской Церковью. Парламентская партия выказывала бешеную ненависть ко всем папистам без исключения, что неизменно побуждало двор и всех роялистов, назло своим врагам, с большей благосклонностью относиться к этой секте, в продолжение всех гражданских войн мужественно и энергично защищавшей права монарха. Неумолимая строгость, с которой столкнулся король во время своего пребывания в Шотландии со стороны пресвитериан, также толкала его к противоположной крайности, внушая искреннее расположение к партии, по духу своему наиболее далекой от мрачной суровости этих фанатиков. Бесконечные просьбы и уговоры королевы-матери; заразительное влияние общества, в котором он вращался, знакомство с более пышным и величественным богослужением; надежда на то, что он сможет теперь без особых стеснений предаваться всякого рода удовольствиям, — все это оказывало могущественное воздействие на молодого государя, по беспутству и легкомыслию своего нрава совершенно не способного строго держаться тех правил, в которых его некогда воспитывали. Но если беспечность Карла весьма облегчила его переход в папизм, то эта же черта характера никогда не позволяла теологическим догмам упомянутой секты сколько-нибудь прочно внедриться в его сознание. Когда король был вполне здоров, когда кровь его была горяча, а дух бодр, умом его владело презрительное равнодушие ко всем религиям на свете, и он заслуживал, скорее, имени деиста, а не католика. Однако при резких переменах настроения, когда страсть к зубоскальству уступала место холодным раздумьям, а его острый, хотя и ленивый ум омрачался страхами и опасениями, религиозные чувства Карла вдруг становились более серьезными, и та секта, которая всегда владела его склонностями, подчиняла себе в эти минуты его разум и суждение.147

Таким образом, король в течение всего своего царствования постоянно колебался между неверием, которое он исповедовал более открыто, и папизмом, к которому сохранял тайную слабость; зато брат его, герцог Йоркский, с энтузиазмом усвоил все принципы этой теологической секты. Горячий нрав и ограниченные способности превратили его в ревностного католика, чей пыл новообращенного оставался совершенно чужд любым сомнениям, которые проистекали бы из разумного исследования, и даже всякой осторожности, обусловленной верным пониманием собственных интересов. Усердие и трудолюбие доставили Якову немалое влияние на короля, который, хотя и обладал гораздо большей проницательностью и умом, был всегда рад переложить бремя государственных дел на герцога, не вызывавшего у него особой зависти и подозрений как соперник. Под предлогом облегчения судьбы диссентеров-протестантов они задумали ввести в Англии всеобщую веротерпимость и предоставить католикам право свободного отправления своего культа, по крайней мере частным образом, в собственных жилищах. Братья со злорадством наблюдали, как весьма значительная и популярная в народе часть духовенства упорно отказывается признавать авторитет англиканской церкви, и втайне надеялись, что, прикрывшись заботой об интересах диссентеров, им удастся оказать защиту и покровительство немногочисленной секте католиков, столь ненавистной для прочих англичан.

Но хотя король ссылался на свое прежнее обещание веротерпимости и приводил множество других, казалось бы, весьма убедительных доводов, парламент, возобновивший свои заседания вскоре после обнародования декларации (18 февраля), никак не мог согласиться с предложенной мерой. Объявленное намерение облегчить положение диссентеров и тайный замысел облагодетельствовать католиков были для парламента равно неприемлемы, и в этом предубеждении его поддерживали сами королевские министры, в особенности канцлер. Недовольная палата общин заявила королю, что его Бредская декларация не содержит в себе никаких обещаний пресвитерианам и прочим диссентерам, но единственно лишь выражение его, короля, намерений, которые, как в ней предполагается, должен еще одобрить парламент; что если бы даже нонконформисты имели право ссылаться на его обещание, то ведь обеспечение этого своего права, равно как и всех прочих своих вольностей и привилегий, они доверили членам палаты общин, которые являются их законными представителями и которые теперь освобождают короля от упомянутого обязательства; что не следует полагать, будто Его Величество и обе палаты парламента связаны названной декларацией настолько, что они уже не имеют права принимать какие-либо законы, ей противоречащие; что и на момент реставрации короля оставались в силе законы о единообразии, освободить от соблюдения которых мог лишь специальный акт парламента; и наконец, что задуманное снисхождение обернется самыми пагубными последствиями как для церкви, так и для государства, ибо оно откроет путь расколу, поощрит раздоры, нарушит общественный порядок и подорвет веру в мудрость законодательной власти. После этого протеста король рассудил за благо более не настаивать на своем проекте веротерпимости.

Чтобы лишить католиков всяких надежд, палаты подготовили против них совместную ремонстрацию. Король дал на нее милостивый ответ, хотя и не поколебался открыто выразить свою признательность многим лицам этого исповедания за верную службу ему и его отцу. Вскоре приличия ради издали декларацию-прокламацию против иезуитов и католических священников, позаботившись, однако, о том, чтобы самые выражения, в которых она была составлена, лишили ее действительной силы. Парламент согласился сделать исключение для всех священников-иностранцев, принадлежавших ко дворам обеих королев, и позволил им и далее находиться в Англии. В прокламации намеренно опустили слово «иностранные», и таким образом королевы получили право оказывать покровительство стольким священникам-англичанам, скольким они найдут нужным.

Желая извлечь хоть какую-то выгоду из своих уступок, пусть даже весьма лицемерных, король уговорил палату общин вернуться к вопросу о его доходах, которые, главным образом из-за нерадения в сборе ассигнованных средств, оказались, по его словам, совершенно несоответствующими финансовым нуждам государства. Несмотря на продажу Дюнкерка, его долги, жаловался король, по-прежнему составляют значительную сумму, а чтобы убедить общины в том, что ранее вотированные средства не были бездумно растранжирены, он изъявил готовность представить им полный отчет о своих тратах. Все, однако, признают, что хотя в изгнании Карл весьма разумно и экономно распоряжался теми скудными и ненадежными средствами, которые удавалось ему тогда раздобыть, теперь добродетель бережливости сильно в нем потускнела, и он уже не мог как следует соразмерять свои издержки со своими королевскими доходами. Общины, не входя в слишком дотошные расследования, вотировали ему четыре субсидии — это был последний случай, когда налоги взимались подобным образом.

На этой же сессии был принят ряд законов о торговле. Кроме того, парламент рассмотрел вопрос о милиции, сделав несколько распоряжений относительно ее вооружения и устройства. Он, в частности, постановил, что король не вправе держать милицию под ружьем более двух недель в году. Географическое положение нашего острова вместе с могуществом английского флота всегда служили причиной того, что прочими средствами обороны государства, даже самыми необходимыми, у нас до крайности пренебрегали; н парламент, опасавшийся, как бы король не взялся чересчур усердно обучать милицию, выказал в данном случае неуместную бдительность. Принципы свободы требуют, пожалуй, бдительности противоположного свойства.

Отношения графа Бристоля^169 и Кларендона, неизменно остававшиеся теплыми и дружескими, пока сами они жили в изгнании, а королевскую партию преследовали неудачи, заметно испортились после Реставрации, когда канцлер отказался удовлетворить ходатайства Бристоля в пользу одной придворной дамы; и вскоре этот вельможа, человек вспыльчивый и горячий, обрушился на министра с самыми яростными и оскорбительными нападками. Он даже выдвинул против Кларендона в палате пэров обвинение в государственной измене, но действовал при этом так опрометчиво и бестолково, что судьи, к которым обратились за консультацией, объявили, что ни по своему содержанию, ни по форме это обвинение с точки зрения закона не может быть принято к рассмотрению. В самом деле, его статьи напоминают скорее бессвязные ругательства разгневанного врага, нежели серьезные доводы, достойные обсуждения в суде; и сам Бристоль был настолько пристыжен полной неудачей своей глупой выходки, что на некоторое время удалился от общества. Несмотря на свои блестящие дарования, красноречие, энергию и мужество, он уже никогда не смог загладить последствия этого необдуманного и опрометчивого поступка и вернуть себе доброе имя.

ВЛИЯНИЕ КЛАРЕНДОНА ИДЕТ НА УБЫЛЬ

Но хотя Кларендон сумел увернуться от этого плохо рассчитанного удара, его влияние при дворе видимым образом падало, и по мере того как король прочно утверждался на престоле, он все сильнее охладевал к министру, чей характер явно не гармонировал с его собственным. Благоволение Карла к католикам неизменно вызывало резкое противодействие Кларендона; любые покушения на общественную свободу, предпринимавшиеся слишком рьяными роялистами, встречали с его стороны решительный отпор; расточительную щедрость короля он всячески пытался обуздать или ограничить; наконец, канцлер так ревниво заботился о собственном достоинстве и репутации, что, подобно своему другу Саутгемптону, взял себе за неизменное правило не вступать в какие-либо отношения с королевскими любовницами. Фавориткой короля была тогда миссис Палмер, впоследствии получившая титул герцогини Кливленд, женщина расточительная, жадная, распутная, мстительная и злобная. Со своей стороны, она задалась целью подорвать авторитет Кларендона в глазах его господина и, как стало теперь очевидно всем и каждому, весьма в том преуспела. Государственный секретарь Николас, близкий друг канцлера, был смещен со своей должности; назначили же на этот высокий пост Гарри Беннета, его открытого врага. Вскоре Беннет был возведен в звание лорда Арлингтона.170

Хотя со времени Реставрации образ действий короля оставался в целом весьма похвальным, люди проницательные начали замечать, что прочность тех достоинств, коими он поначалу так обворожил и ослепил нацию, явно уступает их внешнему блеску. Недюжинный ум Карла не приносил большой пользы из-за его лени и нерадивости; щедрость короля объяснялась скорее беспечным и покладистым нравом, нежели истинным великодушием; страсть к веселым компаниям часто заставляла его забывать о достоинстве монаршего сана; любовь к удовольствиям не умерялась должным понятием о благопристойности; и хотя, на первый взгляд, ко всем окружающим он относился с величайшей доброжелательностью, сердце его едва ли было способно к дружбе и в глубине души он не доверял людям, имея о роде человеческом весьма невысокое мнение.

Но всего более репутацию короля в глазах разумных людей пятнали его равнодушие и неблагодарность к несчастным роялистам, в свое время с беспредельным рвением служившим делу монархии и столько за него пострадавшим. Впрочем, те обстоятельства, в которых оказался король, равно как и его личный характер, могут, по крайней мере, отчасти оправдать его поведение. Поскольку он был восстановлен на троне в большей степени усилиями примирившихся с ним прежних врагов, нежели трудами старых и преданных друзей, то первые полагали себя вправе притязать на известную долю его благосклонности; а практический опыт управления государством делал их более подходящими кандидатами на любые высокие должности. Королевские доходы были весьма скудными: их не хватало даже для покрытия необходимейших расходов; к тому же покладистый и легкомысленный король не имел привычки в чем-либо отказывать любовницам и товарищам своих веселых пирушек и развлечений. Самая нищета, в которую впали ревностнейшие из роялистов, лишив их всякого веса и влияния, сделала этих людей бессильными чем-либо поддержать политику короля, и последний видел в них теперь лишь бесполезную обузу. А поскольку многие, распространяясь о своих прежних заслугах, попросту лгали или предъявляли совершенно нелепые притязания, то Карл, по природной своей лености, относился ко всем просьбам с одинаковым равнодушием, не чувствуя никакого желания заниматься дотошными разбирательствами. Парламент до известной степени вошел в положение бедствующих кавалеров: им выделили единовременно 60 000 фунтов, кроме того, миссис Лейн и семейство Пендерелей получили щедрые подарки и пенсии от короля. И все же большая часть роялистов по-прежнему терпела нужду, а жестокое крушение слишком радужных надежд вместе с сознанием того, что не они, а их давние недруги удостоились теперь высоких чинов и милостей, делали их страдания еще более мучительными. По поводу «акта об амнистии и забвении» они в один голос утверждали, что эта амнистия предназначалась для врагов короля, забвение же — для его друзей.

Глава V (XX)

Новая сессия парламента. — Разрыв с Голландией. — Следующая сессия парламента. — Победа англичан. — Разрыв с Францией. — Разрыв с Данией. — Новая сессия. — Четырехдневное морское сражение. — Победа англичан. — Лондонский пожар. — Попытки заключения мира. — Чатамский позор. — Бредский мир. — Падение Кларендона. — Его изгнание. — Состояние Франции. — Характер Людовика XIV. — Вторжение французов в Испанские Нидерланды. — Переговоры. — Тройственная лига. — Ахенский мир. — Шотландские дела. — События в Ирландии

На следующей сессии парламента, открывшейся 16 марта, восторжествовали те же принципы, что и на предыдущей: монархия и церковь вновь стали предметом верноподданнического благоговения и ревностной заботы. Ни в один другой период царствования Карла II дух этот не переходил столь явным образом всякие границы умеренности и благоразумия.

Король в своей речи к парламенту осмелился открыто потребовать отмены Трехгодичного акта^171 и, более того, заявил, что, невзирая на закон, он никогда не позволит созывать парламенты в соответствии с порядком, предписанным данным статутом. Парламент же, нимало не оскорбившись дерзкими словами короля, отменил названный закон и вместо всех ранее установленных четких гарантий удовольствовался расплывчатой статьей о том, что «перерывы в работе парламентов не должны превышать трех лет». Поскольку английский парламент уже возвысил себя к тому времени до положения органа, чья прямая задача — надлежащим образом контролировать и ограничивать королевскую власть, то совершенно ясно, что ему следовало сохранить правильные гарантии своего регулярного созыва, а не полагаться в этом всецело на добрую волю короля, у которого, если им окажется человек дерзкий и честолюбивый, едва ли найдутся особые причины испытывать симпатии к этим собраниями. Еще в царствование Карла II нация имела случай почувствовать, и весьма живо, печальные последствия отмены Трехгодичного акта.

Согласно Акту о единообразии, всякое духовное лицо, осмелившееся совершать богослужение, не имея на то соответствующего права, подлежало каре в виде штрафа и тюремного заключения; теперь, однако, решили, что этой охранительной меры для церкви недостаточно. Парламент постановил, что если где-либо на религиозное собрание сойдется более пяти человек (кроме хозяина и его домочадцев), то на первый раз каждый из них должен быть наказан тремя месяцами тюрьмы или штрафом в пять фунтов, во второй раз — шестью месяцами тюрьмы или штрафом в десять фунтов; в третий же раз — семилетней ссылкой в колонии или штрафом в сто фунтов. В данном случае парламент думал единственно лишь о зловредном упрямстве сектантов; между тем ему следовало бы обратить свои взоры дальше, на главную причину подобного упрямства, а именно на те притеснения, от которых страдали английские диссиденты.

Кроме того, парламент постановил, что обиды, бесчестья и оскорбления, коим подвергают англичан подданные Соединенных Провинций, являются величайшей помехой для всякой торговли с заграницей, и изъявил готовность, не щадя жизни и состояния, оказывать королю помощь в защите прав его короны от любых посягательств извне. Это был первый открытый шаг к войне с Голландией, и нам следует объяснить причины и мотивы этой меры.

РАЗРЫВ С ГОЛЛАНДИЕЙ

Прочный союз и совершенное согласие, которые вот уже около семидесяти лет, почти не смущаемые взаимной завистью и подозрительностью, существуют между Англией и Голландией, основаны не столько на естественных и незыблемых интересах этих государств, сколько на их страхе перед растущим могуществом французской монархии, которая, не действуй эти державы заодно, быстро подчинила бы своему господству всю Европу, Но в первые годы царствования Карла, когда честолюбивый дух Людовика еще не обнаружился в полной мере, а сила Франции оставалась во многом неведомой для самих французов, острое торговое соперничество, не сдерживаемое общими опасениями и угрозами, породило в Англии сильнейшую враждебность к соседней республике.

Торговля уже начала превращаться для англичан в предмет всеобщей заботы, но, несмотря на все их усилия и преимущества, по-прежнему казалось, что английская коммерция не утверждена на по-настоящему прочном основании. Голландцы, которые благодаря своей ловкости, бережливости и трудолюбию, могли на всех рынках продавать собственные товары дешевле, чем англичане, сохраняли господство в самых прибыльных отраслях коммерции; и английские купцы с величайшей досадой убеждались в том, что из-за неусыпной бдительности конкурентов все их старания расширить свою торговлю по-прежнему оборачиваются убытками и позором. Возмущение их еще более возрастало, когда они вспоминали о превосходстве военного флота Англии, о доблести ее офицеров и матросов, а также о выгодном положении острова, позволявшем в случае необходимости полностью нарушить торговые связи Голландии. Соблазнительная мысль об этих преимуществах, вместе с иными могущественными мотивами, проистекавшими скорее из холодного политического расчета, нежели из чувства справедливости, толкала англичан к войне со Штатами, дабы за один раз силой отнять то, чего они не смогли бы добиться (разве что чрезвычайно медленно и постепенно), превзойдя голландцев в усердии и искусстве как коммерсанты.

Беспечный и чуждый честолюбивым мечтаниям король едва ли был способен задумать такой грандиозный план, как завоевание господства на морях и полного контроля над европейской торговлей, и все же столь очевидные и заманчивые перспективы не могли оставить совершенно равнодушным и его. Интерес к механике, в свое время, по счастью, привитый Карлу, побудил его всерьез изучить морское дело, и потому из всех областей человеческой деятельности он лучше всего разбирался в вопросах военного флота, столь близких его сердцу. Когда Карл жил в изгнании, голландцы выказали ему больше знаков любезности и дружеского участия, чем любая другая иностранная держава; теперь, однако, республикой управляла партия Лувстейна, или купеческой олигархии, вступившая в тесный союз с Францией, и если бы ее удалось одолеть, то Карл мог бы надеяться, что его племянник, юный принц Оранский,172 будет восстановлен у власти, которой обладали его предки, и подчинит политику Штатов интересам Англии. Скудные доходы короля по-прежнему вынуждали его учитывать настроения народа, который теперь страстно желал войны; кроме того, имелись подозрения (впоследствии, впрочем, не подтвердившиеся фактами), что соблазнительная возможность употребить дли личных нужд некоторую часть парламентских военных субсидий также не осталась не замеченной стесненным в средствах монархом.

Герцог Йоркский, человек более деятельный и предприимчивый, добивался войны с Голландией гораздо энергичнее, чем король. Он искал возможности отличиться, он заботился о поощрении торговли; он стоял во главе вновь созданной Африканской компании, чьи коммерческие интересы до крайности ущемлялись голландскими колониями; не исключено также, что религиозные предрассудки Якова, всегда имевшие над ним огромную власть, уже в то время начали внушать ему глубокую неприязнь к протестантской республике, главной твердыне Реформации. Кларендон и Саутгемптон, видя, что Англия не может опереться на союз с какой-либо иностранной державой, выступали против военных мер, но их влияние уже шло на убыль.

Совместное действие этих причин склонило двор и парламент в пользу войны с Голландией, Парламент был отсрочен (17 мая), хотя субсидии королю еще не были вотированы, однако вышеупомянутый протест против голландских посягательств, принятый по внушению короны, но без каких-либо открытых обращений с ее стороны, можно было с полным основанием счесть достаточной санкцией решительных мер, задуманных правительством.

Даунинг, английский посланник в Гааге, человек горячего и надменного нрава, представил Штатам меморандум с перечислением актов насилия, на которые жаловались англичане. Характерно, что все так называемые «грабежи и захваты» предшествовали по времени 1662 году, когда был возобновлен договор о союзе с Голландией; и жалобы эти были сочтены столь необоснованными или столь пустячными, что их даже не упомянули в тексте договора. Англичане потребовали тогда возмещения убытков за два корабля — «Бонавенчер» и «Гуд Хоуп», и стороны решили, что соответствующий иск будет рассмотрен в обычном судебном порядке. Штаты заранее выделили специальную сумму на тот случай, если процесс будет ими проигран, но к 1664 году он еще не завершился. Кэри, которому владельцы «Бонавенчера» поручили защищать их интересы на процессе, решил принять предложенную голландцами компенсацию в 30 000 фунтов, но тут вмешался Даунинг, заявивший ему, что выставленный англичанами иск касается не интересов частных лиц, а отношений между двумя государствами.Все эти обстоятельства едва ли могут служить аргументом в пользу справедливости английских претензий.

Меморандумами и протестами Карл не ограничился. Сэр Роберт Холмс с эскадрой из 22 кораблей был тайно отправлен к африканскому побережью. Он не только изгнал голландцев с Кейп-Корса, на который англичане заявляли свои права, но и захватил голландские колонии на Кабо-Берде и острове Гори, а также несколько торговых судов, находившихся в этих водах. Отплыв затем в Америку, он завладел Новой Бельгией, впоследствии названной Нью-Йорком, — территорией, которую Яков I пожаловал своей грамотой графу Стерлингу, но где никогда не существовало никаких других поселений, кроме голландских. Когда же Штаты пожаловались на эти враждебные акты, король, не желая признавать то, что не поддавалось оправданию, заявил, что ему-де решительно нечего не известно об экспедиции Холмса. Он даже посадил адмирала в Тауэр, но вскоре выпустил его на свободу.

Понимая, что их ходатайства о возмещении ущерба едва ли будут удовлетворены англичанами и что последние упорно ищут повода для ссоры, голландцы начали усердно вооружаться. Они даже прибегли, надо сказать, несколько поспешно, к решительным действиям, которые ускорили окончательный разрыв. Ранее для совместного вразумления пиратских государств варварийского побережья в Средиземное море были посланы эскадры сэра Джона Лоусона и де Рюйтера; и теперь приближался срок, когда им следовало разделиться и возвращаться в отечественные воды. Штаты направили де Рюйтеру секретный приказ: запастись в Кадисе провиантом, а затем, двинувшись к Гвинейскому побережью, отомстить англичанам, восстановив власть голландцев над теми поселениями, откуда их изгнал Холмс. Де Рюйтер, имевший на борту своей эскадры значительные силы, не встретил в Гвиане никакого сопротивления. Все новые завоевания англичан, кроме Кейп-Корса, были у них отняты, они лишились даже ряда своих старых колоний; кроме того, де Рюйтер захватил несколько английских судов. Затем голландский адмирал отплыл к берегам Америки и атаковал Барбадос, но его нападение было отражено, после чего де Рюйтер совершил враждебные действия против Лонг-Айленда.

Англичане между тем продолжали усердно и энергично готовиться к войне. Король еще не получил субсидий от парламента, однако, используя собственные средства и займы, он смог приняться за снаряжение флота; лондонский Сити ссудил его 100 000 фунтов, воинственное настроение нации содействовало его приготовлениям; Карл сам ездил из порта в порт, тщательно инспектируя ход работ и воодушевляя их участников, и уже вскоре английский флот превратился в грозную силу. Утверждается, что на морские вооружения было израсходовано 800 000 фунтов. Когда же возвратившийся в Англию Лоусон сообщил о своих подозрениях по поводу действий де Рюйтера, был издан приказ захватить все голландские корабли, и 135 судов попало в руки англичан. Их объявили призами лишь после официального начала войны.

НОВАЯ СЕССИЯ

Вновь собравшийся на свои заседания парламент (24 ноября) выделил Карлу субсидию, гораздо более крупную, чем все те, которые когда-либо предоставлялись английским королям, однако едва достаточную для нынешних нужд. В течение трех лет посредством поквартальных платежей надлежало собрать около 2 500000 фунтов. Алчность купцов вместе с блестящими надеждами на успех внушали всей нации пылкое желание сразиться с голландцами.

На этой же сессии решено было в корне изменить порядок обложения духовенства. Почти во всех континентальных монархиях собрания, чье согласие требовалось для принятия законов, состояли из трех сословий — духовенства, дворянства и общин; они образовывали три члена политического тела, главой которого считался король. В Англии в парламенте также всегда видели совокупность трех сословий, но их представители никогда не были отделены друг от друга так резко, как в прочих королевствах. Правда, конвокация заседала обычно одновременно с парламентом, но она не имела права вето по отношению к принимаемым законам и не притязала на какие-либо светские полномочия, кроме власти облагать налогами духовенство. Король, назначавший на высшие церковные должности, оказывал тем самым на духовных лиц более сильное влияние, чем на мирян, так что субсидии, предоставляемые ему конвокацией, как правило, превосходили по размерам те, которые вотировал парламент. По этой причине церковь проявила готовность молчаливо отказаться от права самообложения и позволить общинам облагать доходы духовенства точно так же, как облагали они остальных подданных короля. В награду за эту уступку ее освободили от уплаты двух субсидий, уже утвержденных конвокацией, а приходским священникам разрешили участвовать в выборах Так англиканская церковь обменяла власть на материальную выгоду Ее конвокации, утратившие с тех пор всякое значение в глазах короны, в последнее время созываются крайне редко.

Между тем голландцы с величайшим сожалением видели, как неотвратимо приближается война — война, грозившая им самыми ужасными последствиями, но не обещавшая в случае успеха ни малейшей выгоды. Прежде чем прибегнуть к крайним мерам, они сделали все, чтобы мирно договориться с англичанами Голландской политикой руководил в то время Ян де Витт, министр, равно знаменитый своим глубоким умом, неутомимым усердием и безукоризненной честностью. Скромный и умеренный в частной жизни, он умел выказывать в общественных делах величие духа, подобающее министру могущественной державы Де Витт твердо держался того принципа, что ни одно правительство независимого государства не должно идти на уступки другому правительству в тех вопросах, где разум и справедливость явным образом находятся на его стороне, и что подобные уступки, совершенно бессильные предотвратить войну, лишь подстрекают соперника к новым оскорблениям и притязаниям. Благодаря его усилиям удалось сохранить дух единства всех провинций, собрать значительные денежные средства, а также подготовить флот, состоявший из более крупных кораблей, чем те, которые когда-либо строились в Голландии, и способный вступить в противоборство с морскими силами Англии.

ПОБЕДА АНГЛИЧАН. 1665

Как только были получены достоверные известия о действиях де Рюйтера, Карл объявил Штатам войну (22 февраля). Его флотом, состоявшим из ста четырнадцати кораблей, не считая брандеров и кечей, командовал герцог Йоркский, которому подчинялись принц Руперт и граф Сандвич. Общая численность экипажа достигала двадцати двух тысяч человек Адмирал Опдам, командовавший голландским флотом, почти равным английскому по силе, не стал уклоняться от битвы. В самый разгар сражения (3 июня), когда противники сошлись в ближнем бою, корабль Опдама взорвался. Это несчастье совершенно обескуражило голландцев, которые начали в беспорядке отходить и своим берегам. И только доблестный Тромп, сын прославленного адмирала, павшего в прошлую войну, продолжал со своей эскадрой сдерживать натиск англичан, прикрывая, таким образом, отступление своих соотечественников. У побежденных было потоплено и захвачено неприятелем девятнадцать кораблей, победители потеряли всего лишь один Сэр Джон Лоусон вскоре скончался от полученных в этом бою ран.

Утверждают и, на первый взгляд, не без оснований, что победа могла бы стать еще более полной, если бы не распоряжение сбавить ход, поступившее от Бруннера, одного из приближенных герцога, сославшегося при этом на приказ своего господина. Герцог же упорно твердил, что он не отдавал подобного приказа, но Бруннер так и не понес надлежащего наказания за свою безрассудную выходку.149 Все, однако, признают, что в этом сражении герцог проявил незаурядное мужество. Долгое время Яков находился в самом пекле, под яростным огнем неприятеля, а в какой-то момент был с ног до головы залит кровью графа Фалмута, лорда Маскерри и м-ра Бойля, разорванных на части одним ядром в непосредственной близости от него. Да и трудно поверить, чтобы в ходе преследования наголову разбитого врага, когда даже люди младшие по чину и весьма трусливые по характеру превращаются обыкновенно в храбрецов, их командир вдруг пал духом и, видя тыл того самого неприятеля, которому он совсем недавно смело смотрел в лицо, уклонился от дальнейший схватки.

Эта катастрофа повергла голландцев в ужас и побудила де Витта, который был душой всех их предприятий, использовать свои военные полномочия, дабы вселить новое мужество в дрогнувших соотечественников. Он взошел на борт флагманского корабля, принял командование над флотом и быстро ликвидировал все последствия недавнего поражения. Человек этот обладал на редкость обширными талантами, В самый краткий срок он превратился в столь блестящего знатока морской науки, что можно было подумать, будто изучал он ее с детских лет; более того, он предложил ряд усовершенствований в лоцманском деле и в искусстве управления парусами, превзошедших все то, чего сумели достигнуть самые сведущие в этих областях люди.

РАЗРЫВ С ФРАНЦИЕЙ

Неудачи голландцев побудили их союзников оказать им содействие и поддержку. Король Франции состоял со Штатами в оборонительном союзе, но поскольку флот его был еще слишком молод и слаб, то Людовик не испытывал тогда ни малейшего желания ввязываться в войну с таким грозным противником, как Англия. Долгое время он прилагал усилия к тому, чтобы склонить ее к миру со Штатами, для чего направил в Лондон посольство, которое, однако, вернулось во Францию, так ничего и не добившись. Между тем лорд Голлис, английский посланник в Париже, попытался привлечь Людовика на сторону Англии и от имени своего владыки сделал ему самые заманчивые предложения. Карл соглашался полностью уступить французам Испанские Нидерланды, не претендуя для себя даже на клочок земли, — при условии, что Людовик позволит ему до конца использовать свои успехи в войне с голландцами.150 Но хотя захват этой важной н богатой территории являлся главной целью его честолюбивых стремлений, французский монарх отклонил данное предложение как противное его интересам. Он полагал, что если англичане добьются безраздельного господства на морях и в торговле, то они быстро смогут сделать его новые приобретения слишком дорогим удовольствием. Когда де Лионн, французский секретарь, сказал посланнику Штатов ван Бейнингену, что его повелителя вот уже полгода настойчиво соблазняют этим предложением, голландец ответил: »Охотно верю, ведь это, как я понимаю, в прямых интересах Англии.151

Таковы были общепринятые правила эпохи в отношении выгод и интересов государей. Следует, однако, согласиться, что Карл, выдвигая это предложение, совершил политически весьма рискованный шаг. Крайняя слабость Испании обещала французам легкие и верные завоевания, между тем сила и энергия голландцев, как можно было предвидеть уже тогда, сделали бы конечный успех англичан гораздо более сомнительным, И даже полностью уничтожив военный флот Голландии, англичане не имели бы никаких оснований ожидать, что неизбежным следствием этого станет переход в их руки голландской торговли, ведь торговля вовсе не является всегдашним спутником военной мощи государства, но зависит от множества других, порой весьма тонких и сложных обстоятельств.

Хотя король Франции твердо решил поддержать голландцев в их неравной борьбе, он продолжал тянуть с объявлением войны, употребляя выигранное время на подготовку собственного флота как в Атлантическом океане, так и на Средиземном море. Тем временем датский король, коему наскучило оставаться праздным наблюдателем схватки двух морских держав, принял на себя новую, в высшей степени необычную роль: он заключил с Карлом тайное соглашение, пообещав захватить все находившиеся в датских гаванях голландские суда и разделить трофеи с англичанами при условии, что последние помогут ему осуществить сей замысел. Желая увеличить будущую добычу, он коварно предложил голландцам убежище в своих портах, после чего корабли Ост-Индской флотилии, с богатым грузом на борту, вошли в Берген. Сандвич, командовавший английским флотом (герцог Йоркский сошел на берег), отправил для атаки этих судов сэра Томаса Тиддимана с эскадрой, но потому ли, что датский король задержался с присылкой соответствующих распоряжений коменданту Бергена или (что более вероятно) из-за его алчности и нежелания делиться награбленным, английский адмирал, хотя и действовавший с величайшей храбростью, потерпел неудачу (3 августа). Датский комендант приказал открыть по нему огонь, а голландцы, имевшие время подготовиться к бою, оказали ему упорное сопротивление.

РАЗРЫВ С ДАНИЕЙ

Датский король, якобы устыдившись своего поведения, заключил с английским посланником сэром Джоном Тальботом наступательный союз против Штатов; а в это самое время датский резидент в Гааге заключил по его распоряжению наступательный союз со Штатами против Англии. Последнему союзу — очевидно, из зависти к растущему морскому могуществу англичан — он и остался верен, захватив и конфисковав все английские суда, находившиеся в его портах. Это стало чувствительным ударом для Карла, уже добившегося серьезных успехов в войне с голландцами, мало того что серьезный ущерб понесла английская торговля — военно-морские силы датского короля, сами по себе весьма внушительные, могли теперь в любой момент соединиться с голландцами. Этот государь обязался помочь своему союзнику флотом в тридцать кораблей, за что ему полагалась ежегодная субсидия в 1 500000 крон, из которых 300000 должна была выплатить Франция.

В противовес датско-голландской лиге король попытался найти новых друзей и союзников. Он отправил в Испанию сэра Ричарда Феншоу, которого приняли там весьма холодно. До крайности ослабевшей испанской монархии угрожало французское вторжение, однако никакие доводы на свете не могли склонить Филиппа к искренней дружбе с Англией, Союз Карла с Португалией, нежелание возвращать Ямайку и Танжер, продажа Дюнкерка французам — все эти обиды переживались испанским монархом так глубоко, что любые соображения выгоды и интереса оказывались перед ними бессильными.

Единственным союзником, которым удалось обзавестись Карлу, стал епископ Мюнстерский. Этот прелат, человек неугомонного нрава и неуемного честолюбия, питал бешеную вражду к Штатам, и обещание английских субсидий без труда склонило его к нападению на республику. Со своим буйным воинством почти в двадцать тысяч человек он вторгся на ее территорию, не встретив при этом серьезного сопротивления: сухопутная армия Штатов была столь же слабой и плохо организованной, сколь грозным и доблестным был их флот. Но после того как войска епископа опустошили несколько провинций, его успехам был положен предел. Сам он не обладал достаточным талантом полководца, чтобы извлечь выгоду из преимуществ, дарованных ему поначалу фортуной; король Франции отрядил против него шеститысячный корпус, Англия присылала субсидии весьма неаккуратно, и его солдаты, не получая жалованья, массами разбегались; курфюрст Бранденбургский грозил вторжением в его собственное княжество; так что в конце концов епископ с радостью воспользовался посредничеством Франции и заключил мир. Как только в Англии заподозрили подобное намерение с его стороны, из Лондона примчался сэр Уильям Темпл с деньгами, дабы утвердить епископа в верности прежнему союзу, но прибыл он, как выяснилось, слишком поздно.

Воодушевленные всеми этими благоприятными обстоятельствами, голландцы с величайшей самоотверженностью и упорством продолжали борьбу. Де Рюйтер, их прославленный адмирал, возвратился из гвинейской экспедиции; Ост-Индская флотилия благополучно прибыла в отечественные порты; в их гаванях стояло теперь множество купеческих судов; партийные раздоры утихли; юный принц Оранский принял опеку со стороны штатов провинции Голландия и их пенсионария де Витта, честно и достойно исполнявшего свой долг; а глубокое возмущение нападением англичан, столь, как они полагали, вероломным и ничем не оправданным, внушило нм страстное желание отомстить врагу, вместе с надеждой на то, что следующее их предприятие окажется более успешным. Энергия и решимость голландцев в защите общего дела были столь велики, что с целью полного укомплектования военного флота личным составом всем купеческим судам запретили покидать порты, и даже рыбный промысел был на время прекращен.162

Англичане также действовали с прежней твердостью, хотя у них к бедствиям войны добавилось еще одно, гораздо более ужасное. В Лондоне вспыхнула чума, свирепствовавшая с такой яростью, что за год ее жертвами стало почти девяносто тысяч жителей столицы. Король вынужден был созвать парламент в Оксфорде (10 октября).

НОВАЯ СЕССИЯ - АКТ О ПЯТИ МИЛЯХ

Между королем и парламентом по-прежнему сохранялось совершенное согласие. Парламент единодушно вотировал запрошенную Карлом субсидию — I 250 000 фунтов, которые надлежало собрать за два года посредством помесячных обложений. Со своей стороны, король, желая угодить парламенту, утвердил Акт о пяти милях, подавший впоследствии повод для горестных и не лишенных основания жалоб. Под предлогом защиты монархии от покушений давних ее врагов англиканская церковь упорно стремилась дать выход собственной ненависти к нонконформистам. Парламент постановил, что ни один священник-диссентер, отказавшийся принести вышеупомянутую присягу о безусловном повиновении королю, не должен (иначе как по пути в другое место) приближаться на расстояние пяти миль к корпорации или приходу, где он проповедовал после принятия Акта об амнистии. Ослушникам грозили шесть месяцев тюрьмы и штраф 50 фунтов. Изгнание нонконформистского духовенства из его приходов, а также запрет всех не подчиненных государственной церкви религиозных конгрегаций уже отняли у них возможность зарабатывать себе на жизнь своей духовной профессией. Теперь же, под видом удаления диссентеров из тех мест, где их влияние могло бы оказаться опасным, нашли способ лишить их всяких средств к существованию. Если бы дух нации не изменился, то за этими суровыми мерами непременно последовали бы самые жестокие гонения.

Несмотря на явное преобладание сторонников англиканской иерархии, у этого закона нашлись противники. Помимо нескольких пэров, приверженцев старой парламентской партии, недовольство упомянутыми мерами выразил Саутгемптон, хотя он и был большим другом Кларендона. Но церковная партия, нисколько не обескураженная противодействием, внесла в палату общий билль, обязывавший всю нацию принести присягу о безусловном непротивлении королю. Его отклонили большинством всего лишь в три голоса. После этой короткой сессии парламент был отсрочен (31 октября).

ЧЕТЫРЕХДНЕВНОЕ МОРСКОЕ СРАЖЕНИЕ. 1666

После того как Франция объявила войну, явное превосходство сил перешло к противникам Англии, Последняя, однако, благодаря своему географическому положению обладала важным преимуществом: находясь между неприятельскими флотами, она могла предотвратить их соединение быстрыми и хорошо продуманными операциями собственных морских сил. Но столь неудачно командовали ее флотоводцы или, может быть, столь неразумно действовали ее министры, что данное обстоятельство обернулось скорее во вред англичанам. Несколько ранее Людовик приказал своему адмиралу герцогу Бофору выйти из Тулона, и теперь, как все полагали, его эскадра, состоявшая более чем из сорока кораблей,153 приближалась к Каналу, На соединение с ней шел голландский флот из семидесяти шести вымпелов под начальством де Рюйтера и Тромпа. Английский флот — не более семидесяти четырех кораблей — возглавляли герцог Албермарл и принц Руперт. Албермарл, которого прежние победы в годы протектората приучили смотреть на неприятеля слишком уж свысока, предложил отправить принца Руперта с двадцатью кораблями против герцога Бофора. Сэр Джордж Аскью, отлично знакомый с мужеством и воинским искусством де Рюйтера, решительно воспротивился столь безрассудному плану, но авторитет командующего в конце концов взял верх. С оставшимися у него силами Албермарл двинулся против голландцев, намереваясь дать им бой, а те, заметив приближавшихся к ним на всех парусах англичан, начали спешно рубить канаты и готовиться к схватке. Разгоревшееся затем сражение как по своей необыкновенной продолжительности, так и по отчаянной храбрости его участников является одной из самых достопамятных битв, о которых повествует нам история. Доблесть Албермарла отчасти искупила вину его же опрометчивости. Едва ли какой-нибудь юноша, воодушевляемый пылкими надеждами и мечтами Честолюбия, мог бы выказать ту бешеную энергию, какую проявил тогда этот человек, находившийся на склоне лет и уже достигший вершины славы. Мы не станем входить в излишние подробности сражения достаточно будет вкратце рассказать о главных боевых эпизодах каждого дня.

В первый день (1 июня) вице-адмирал сэр Уильям Беркли,174 командовавший авангардом, оказался в самой гуще вражеского флота, сломленный численным превосходством, он был разбит, а его корабль захвачен неприятелем. Самого Беркли, залитого кровью, нашли мертвым в его каюте Англичане шли с наветренной стороны, но поскольку ветер был так силен, что они не могли использовать орудия нижней палуби, то это преимущество не принесло им большой пользы. Впрочем, голландские ядра поражали главным образом их паруса и такелаж, так что лишь немногие английские корабли были потоплены или тяжело повреждены. Бортовой залп «цепочкой» был тогда еще новшеством, изобретение которого обычно приписывали де Витту. В этот день особо отличился сэр Джон Хармен Голландский адмирал Эвертц, вступивший с ним в бой, был убит. Ночь разделила сражающихся.

На второй день ветер несколько стих, и сражение стало еще более яростным и ожесточенным Теперь англичане убедились, что даже величайшая доблесть не способна уравновесить численное превосходство неприятеля, если им умело руководят и если сам он отнюдь не лишен мужества Де Рюйтер и ван Тромп, соперники в славе и противники в политике, всячески стремились превзойти друг друга Верх в этом благородном состязании взял де Рюйтер он прорвался на выручку своему сопернику и спас его, когда тот, окруженный со всех сторон англичанами, находился в отчаянном положении В ходе сражения к голландцам присоединились еще шестнадцать судов, англичане же понесли такой урон, что, располагая теперь всего лишь двадцатью восемью боеспособными кораблями, вынуждены были начать отход к своему побережью Голландцы устремились за ними в погоню и уже готовы были возобновить схватку, когда полное безветрие, наступившее перед самым заходом солнца, лишило их этой возможности

На следующее утро англичанам пришлось продолжить отступление и они приняли необходимый для этого строй Тяжело поврежденным кораблям приказано было идти впереди, а шестнадцать наименее пострадавших, готовых в любой момент дать отпор неприятелю, в полном порядке следовали за ними Замыкал английский арьергард сам Албермарл, сохранявший перед лицом победоносного врага прежнюю невозмутимость и отвагу На борту флагмана находился тогда граф Оссори, сын Ормонда, храбрый юноша, искавший славы и боевого опыта на полях сражений всей Европы Албермарл открыл ему свое намерение взорвать корабль и погибнуть со славой, но только не сдаваться голландцам Отчаянная решимость адмирала привела Оссори в восторг.

Примерно в два часа дня голландцы сблизились с неприятелем и уже готовы были возобновить сражение, когда с южной стороны показался какой-то новый флот, на всех парусах спешивший к месту боя Голландцы льстили себя надеждой на прибытие Бофора, который должен был теперь отрезать побежденным путь к отступлению; англичане уповали на то, что явился принц Руперт, готовый склонить чашу весов в их пользу. Албермарл, уже получивший известие о приближении эскадры принца, двинулся ему навстречу. К несчастью, сэр Джордж Аскью на своем 100-пушечном корабле, крупнейшем в английском флоте, налетел на мель близ Галлопера, а его боевые товарищи, спешившие на соединение с Рупертом, уже ничем не могли ему помочь. Он лишен был даже последнего утешения — умереть со славой, отомстив за свою смерть врагам. Голландцы начали готовить брандеры для атаки, и сэру Джорджу не оставалось ничего другого, как спустить флаг. Английские матросы, видя неизбежность капитуляции, сдались в плен с величайшей досадой и возмущением.

Теперь Албермарл и принц Руперт решили идти навстречу неприятелю, и на следующее утро сражение возобновилось; силы противников почти уравнялись, их доблесть осталась прежней. После долгой канонады оба флота сошлись в ближнем бою, который продолжался с бешеным ожесточением, пока их не развел туман. Англичане первыми отступили в свои гавани.

Хотя англичане своим непоколебимым мужеством снискали себе в этом сражении больше славы, чем их противник, трудно сказать с определенностью, кто именно одержал в нем победу. Голландцы захватили несколько вражеских кораблей и по видимости добились известного преимущества, а потому выразили свое торжество и ликование всеми обычными в таких случаях знаками. Но поскольку английский флот, быстро приведенный в порядок, уже в самом скором времени вновь вышел в море и являл собой более внушительное зрелище, чем когда-либо прежде (имея к тому же в своем составе многие из тех кораблей, которые, если верить гордым утверждениям голландцев, они сожгли или потопили), то вся Европа могла видеть, что яростная схватка, в которой сошлись две эти храбрые нации, едва ли принесет решительный успех какой-либо из них.

ПОБЕДА АНГЛИЧАН. 25 ИЮЛЯ

Только соединение с французами могло теперь обеспечить голландцам явное превосходство в силах. Чтобы облегчить эту операцию, де Рюйтер, уже отремонтировавший свои корабли, расположился в устье Темзы. Англичане, во главе с принцем Рупертом и Албермарлом, не замедлили его атаковать. Оба флота насчитывали примерно по восемьдесят вымпелов, а мужество и опытность их командиров, равно как н матросов, сделали это сражение на редкость яростным и упорным. Сэр Томас Аллеи, командовавший белой эскадрой англичан, атаковал голландский авангард и полностью его разгромил; все три адмирала, им командовавшие, погибли. Ван Тромп завязал бой с сэром Джереми Смитом, но в самый разгар схватки оказался отрезанным от де Рюйтера и главных сил (случайно это произошло или по чьему-либо умыслу, до сих пор достоверно не известно). Де Рюйтер продолжал доблестно и умело сражаться с главными силами англичан и, несмотря на численное превосходство врага, выдерживал его натиск до тех пор, пока ночь не положила конец битве. На следующее утро, когда де Рюйтер увидел, что голландские корабли в беспорядке рассеяны, а их экипажи обескуражены, его высокий дух примирился с мыслью об отступлении, которое, впрочем, он осуществил так искусно, что маневр этот доставил ему не меньшую славу, чем это могла бы сделать самая блестящая победа. Тем не менее, полный бешенства и досады, из-за неудачного исхода битвы, он поминутно восклицал: «Господи, как же я несчастен! Да неужели среди стольких тысяч ядер не найдется одного, которое бы положило конец моему жалкому существованию?». Некто де Витте, его зять, стоявший рядом, призвал де Рюйтера, коль скоро тот жаждет смерти, развернуть корабли и броситься на англичан, чтобы подороже продать свою жизнь победителям. Но де Рюйтер счел более достойным храброго человека выбором до конца сохранять твердость среди величайших бедствий, дабы как можно дольше служить своей родине. Всю ночь и весь следующий день англичане яростно наседали на арьергард голландцев, и лишь благодаря отчаянным усилиям де Рюйтера последние смогли укрыться в своих гаванях.

Потери, понесенные голландцами в этом сражении, оказались не так уж велики, но поскольку между двумя адмиралами вспыхнула яростная вражда, расколовшая к тому же на две партии прочих флотских офицеров, то вся Голландия пришла в неописуемый ужас. Наконец, Тромп был уволен в отставку, но хотя некоторые капитаны вели себя в бою недостойным образом, гражданские друзья из числа городских магистратов защищали их так успешно, что большинству из них удалось уйти от наказания, а многие даже сохранили за собой прежние посты.

Обладая теперь неоспоримым господством на море, англичане смело атаковали голландцев в их собственных гаванях. Отряд под командованием Холмса, посланный на рейд Влие сжег сто сорок торговых судов и два военных корабля, а в придачу к ним — Брандарис, большую и богатую прибрежную деревню. Пострадавшие от этого дерзкого набега голландские купцы объединились с оранской партией и подняли громкий ропот против правительства, которое, по их словам, и довело страну до такого бесчестья и разорения. И только твердый и неустрашимый дух де Витта способен был устоять перед лицом стольких бедствий.

Король Франции, опасавшийся, что голландцы могут в конце концов дрогнуть под бременем своих неудач или, по крайней мере, отстранить от власти его друга де Витта, всячески торопил отплытие эскадры герцога Бофора. Голландский же флот был вновь приведен в порядок и теперь под командованием де Рюйтера крейсировал близ Дуврского пролива. Навстречу ему на всех парусах двинулся принц Руперт с английским флотом, более мощным, чем когда-либо прежде. Голландский адмирал счел за благо не принимать бой и отступил на рейд Сен-Жак у Булони. Здесь он смог укрыться и от англичан, и от надвигавшегося шторма. Принц Руперт также принужден был отойти в Сент-Хеленс, где остался на некоторое время, чтобы исправить полученные повреждения, между тем герцог Бофор, следуя Каналом на восток, прошел незамеченным мимо английского флота, однако, вопреки своим ожиданиям, голландцев не обнаружил. Де Рюйтера свалила с ног лихорадка; занемогли многие старшие офицеры; заразная болезнь распространилась во всем голландском флоте, и Штаты решали отозвать его в отечественные гавани, пока неприятель не закончил ремонт своих кораблей. Король Франции, встревоженный судьбой собственного флота, созданного им совсем недавно ценой стольких усилий и затрат, послал Бофору приказ как можно скорее прорываться в Брест. Французскому адмиралу опять повезло: он избежал встречи с англичанами, и лишь один из его кораблей, «Рюби», был захвачен неприятелем.

ЛОНДОНСКИЙ ПОЖАР

Пока продолжалась эта война, не приносившая решительных успехов кому-либо из противников, Лондон постигло бедствие (3 сентября), которое повергло народ в неописуемый ужас. Огонь, вспыхнувший в доме одного булочника близ Лондонского моста, распространился повсюду с такой быстротой, что все попытки его погасить оказались тщетными, и значительная часть Сити выгорела дотла. Его обитатели, бессильные чем-либо себе помочь, стали зрителями собственного несчастья и в страхе бежали по улицам, преследуемые внезапно появлявшимися языками пламени. Огонь наступал три дня и три ночи, и лишь ценой взрыва зданий его удалось, наконец, потушить. Король и герцог прилагали величайшие усилия, чтобы остановить пожар, но все их старания не принесли успеха. Около четырехсот улиц и тринадцать тысяч домов были обращены в пепел.

Причины катастрофы, казалось бы, ни для кого не являлись тайной. Узкие улицы Лондона, дома, выстроенные исключительно из дерева, страшная сушь и сильнейший восточный ветер, — приняв в расчет все эти обстоятельства, было совсем нетрудно объяснить разрушительный итог их совместного действия. Но этот простой и очевидный ответ англичан не убедил. Ослепленные гневом, одни возлагали вину на республиканцев, другие — на католиков, хотя нелегко понять, каким образом сожжение Лондона могло бы послужить интересам любой из этих партий. Поскольку же главным предметом всеобщей ненависти были паписты, то слухам об их виновности народ верил охотнее всего. Никаких даже косвенных доказательств, способных подтвердить эту злобную клевету, так и не обнаружилось, хотя строжайшее расследование на сей счет проводил особый комитет парламента; и тем не менее власти, подыгрывая народным предрассудкам, распорядились высечь на воздвигнутой в память о пожаре колонне надпись, в которой вина за страшное бедствие возлагалась на ненавистную секту папистов. Король Яков, взойдя на престол, приказал уничтожить соответствующую фразу, но после Революции она появилась на монументе вновь. Столь легковерным и упрямым бывает народ, не способный усомниться в том, что хоть сколько-нибудь потворствует его господствующей страсти!

Лондонский пожар, хотя в то время он был великим бедствием, в конечном счете обернулся благотворными последствиями как для города, так и для всего королевства. В самые краткие сроки Сити был заново отстроен, причем улицы его позаботились сделать более широкими, а общую планировку — более регулярной. Король употребил дискреционные полномочия, чтобы упорядочить расположение зданий, и запретил использование бревен и дранки — материалов, из которых строились дома в допожарные времена. Необходимость была столь крайней, а тогдашние обстоятельства столь чрезвычайными, что осуществление монархом подобной власти, которую в иных условиях сочли бы незаконной, не вызвало никаких возражений. Если бы король мог применить эту власть еще шире и заставить строить здания с совершенной регулярностью и в соответствии с единым планом, то Лондон много выиграл бы как в отношении удобства, так и в смысле красоты. Впрочем, даже эти изменения, хотя и не осуществленные в полной мере, принесли столице огромную пользу. После пожара Лондон стал городом гораздо более здоровым и безопасным. Чума, прежде вспыхивавшая с необычайной силой два или три раза в столетие и, можно сказать, всегда таившаяся в том или ином уголке города, после этого бедствия уже почти не напоминала о себе.

Собравшийся вскоре парламент дал законную санкцию постановлениям королевской власти, а также назначил комиссаров для разрешения всех имущественных споров, могущих возникнуть в связи с пожаром. Кроме того, он вотировал субсидию в 1 800 000 фунтов, которую надлежало собрать частью посредствам подушного налога, частью через помесячные обложения. Хотя парламентское расследование не выявило никаких доказательств причастности папистов к лондонскому пожару, всеобщее отвращение к этой секте оставалось чрезвычайно сильным, и теперь раздались новые (лишенные, вероятно, серьезных оснований) жалобы на ее угрожающий рост. По настоятельной просьбе общин Карл издал прокламации об изгнании всех католических священников и иезуитов, но скверное исполнение этого, как и прежних указов, подрывало всякую веру в его искренность, когда он изображал из себя ненавистника католической религии. Действительно ли подозрения на сей счет отразились на популярности короля, сказать трудно, однако, насколько мы можем судить, субсидия была утверждена гораздо позже, чем рассчитывал Карл, и даже чем этого требовали нужды государства; интриги герцога Бекингема, человека, которому, чтобы сделаться опасным, недоставало единственно лишь твердости, до известной степени затрудняли действия двора; и это был первый случай, когда у короля появились сколько-нибудь серьезные причины жаловаться на недостаток доверия к нему со стороны общин. Эти признаки растущего недовольства, вне всякого сомнения, ускорили предпринятые еще раньше шаги навстречу миру с иностранными державами.

ПОПЫТКИ ЗАКЛЮЧЕНИЯ МИРА

Карл начал понимать, что все те цели, ради которых была затеяна эта война, по-видимому, так и не будут достигнуты. Голландцы, даже тогда, когда у них не было союзников, защищались весьма упорно, а их военное искусство и организация совершенствовались с каждым днем. Хотя торговле голландцев был нанесен страшный удар, обширный кредит позволял им собирать значительные средства; и в то время как английские матросы громко возмущались невыплатой жалованья, голландский флот регулярно обеспечивался деньгами и всем необходимым для его нужд. Поскольку же теперь Голландию поддерживали два могущественных короля, то на всем пространстве от крайних оконечностей Норвегии до Байонны англичане встречали единственно лишь врагов. А потому Карл, не отличавшийся любовью к напряженной деятельности и не подстрекаемый бешеным честолюбием, искренне желал найти способ возвратить мир и покой своему народу, до крайности раздраженному войной, которая, соединившись с бедствиями чумы и пожара, оказалась для Англии столь пагубной и бесплодной.

Первые шаги к примирению сделала Англия. Когда король послал за телом сэра Уильяма Беркли, он дал понять Штатам о своей готовности заключить мир на приемлемых условиях; их ответ свидетельствовал о столь же мирных намерениях. Желая, однако, сохранить вид победителя, Карл упорно требовал сделать местом переговоров Лондон, и Штаты любезно согласились доставить ему это удовольствие, но согласились лишь за себя, ибо, находясь в союзе с двумя венценосными особами, они, по их словам, никак не могли убедить последних пойти на подобное умаление своего монаршего достоинства. Внезапно король резко изменил прежнюю позицию, изъявив готовность направить послов в Гаагу, но это предложение, казалось бы, весьма почетное для голландцев, имело своей единственной целью посеять в их среде смуту и раздоры, так как англичане получили бы возможность вести интриги с партией недовольных в самой Голландии. По этой причине оно было отклонено, и тайные конференции, где обсуждались требования сторон, проходили в Париже, в доме королевы-матери. Голландцы выдвинули разумные предложения: либо полностью восстановить положение, существовавшее до войны, либо оставить каждую из сторон во владении тем, что находится в ее руках в настоящий момент. Карл принял последнее предложение, и почти все разногласия были улажены — кроме споров, касавшихся острова Полерон. Остров этот, расположенный в Ост-Индии, ранее представлял ценность благодаря своим пряностям. Владевшие им прежде англичане потеряли его тогда, когда произошла резня на Амбойне. Заключая мир со Штатами, Кромвель оговорил его возвращение; и голландцы, предварительно уничтожив все пряные растения, утверждали теперь, что они выполнили соответствующий пункт договора и что англичане были повторно изгнаны с Полерона уже в ходе последней воины. Карл вновь предъявил претензии на этот остров, а так как обе стороны выдвигали все новые и новые доводы, которые, казалось, требовали длительного обсуждения, то переговоры решено было перенести в другое место, и Карл выбрал Бреду.

Англию здесь представляли лорд Голлис и Генри Ковентри. Первым же делом они выразили желание, чтобы, пока стороны рассматривают взаимные требования, военные действия были прекращены; но предложение англичан, казалось бы, вполне естественное, было отклонено голландцами под влиянием де Витта. Этот проницательный и энергичный министр, превосходно знакомый с положением дел и с характерами государей, нашел способ нанести такой удар, который быстро восстановил бы честь голландского оружия, пострадавшую в течение войны, и в то же время явился бы жестокой местью за обиды, причиной которых он считал безумные амбиции и вопиющую несправедливость англичан.

Какие бы планы ни строил Карл на предмет утаивания средств, ассигнованных парламентом, до сих пор ему не удавалось осуществить свой замысел. Громадные и дорогостоящие вооружения поглотили без остатка все субсидии;154 накопилась даже крупная задолженность перед матросами, А потому король решил теперь, насколько возможно, сэкономить на военных расходах и последнюю субсидию в 1 800 000 фунтов употребить на уплату своих долгов, как вызванных войной, так и сделанных им еще до ее начала. Карл знал, что в эту войну голландцы были втянуты против воли и что ход борьбы едва ли мог внушить им особое желание ее продолжать. Ему также было известно, что французы, открывая военные действия против Англии, не имели иных целей, кроме помощи своему союзнику, и что теперь они желают примирения сильнее, чем когда-либо прежде. Разногласия между воюющими сторонами были столь незначительными, что скорое заключение мира представлялось несомненным; и участникам переговоров в Бреде, как полагал король, осталось теперь обсудить лишь пустые формальности, самое большее — несколько суетных «вопросов чести». В этой ситуации Карл, движимый неуместной бережливостью, свернул свои военные приготовления: англичане снарядили лишь две небольшие эскадры, и таким образом в разгар войны с могущественным и смелым неприятелем все было оставлено почти в таком же положении, как и во времена совершенного мира и покоя. По вине короля Англия должна была подвергнуться одному из самых жестоких оскорблений в своей истории.

ЧАТАМСКИЙ ПОЗОР

Де Витт всячески затягивал переговоры в Бреде и спешно готовил свои морские силы. Наконец, голландский флот под командованием де Рюйтера появился в устье Темзы. Англичане пришли в ужас. К этому времени через реку Медуэй была протянута цепь боновых заграждений; в Ширнессе и Апноркасле построены новые укрепления, но в сложившейся теперь ситуации все эти меры оказались недостаточными. Ширнесс был вскоре захвачен неприятелем, доблесть сэра Эдуарда Спрейга, его защищавшего, не смогла его спасти. Продолжая действовать столь же энергично, голландцы воспользовались подъемом воды и восточным ветром и прорвали заграждения (10 июня), хотя оно и было усилено несколькими судами, затопленными там по приказу герцога Албермарла. При этом они сожгли три корабля, охранявшие заграждения; «Матфей», «Юнити» и «Карл Пятый». Повредив еще несколько судов и захватив корпус «Ройял Чарльза» (сожженного ранее англичанами), они отправили вперед отряд в составе шести кораблей и пяти брандеров, который дошел до самого Анкоркасла, где сжег «Ройял Оук», «Лойял Лондон» и «Грейг Джеймс». Капитан Дуглас, командовавший на «Ройял Оуке», погиб в огне, хотя легко мог спастись. «Слыханное ли дело, — воскликнул он, — чтобы Дуглас оставил свой пост без приказа!»155

Не понеся сколько-нибудь значительного урона, голландцы спустились вниз по течению Медуэя; и теперь были серьезные причины опасаться, что при следующем приливе они могут двинуться вверх по Темзе и дойти с войной чуть ли не до Лондонского моста. Девять судов были затоплены близ Вулвича, еще четыре — у Блэкуолла; во многих пунктах установили высокие платформы с орудиями; под ружье была призвана милиция; всюду царило страшное волнение. Голландцы же отплыли к Портсмуту, где, впрочем, не добились успеха; не более удачными были их действия у Плимута; затем они атаковали Гарвич, после чего вновь поднялись по Темзе вплоть до Тилбери, где получили отпор. Все побережье находилось в крайнем смятении, и если бы французы решили в этот момент соединиться с голландцами и осуществить высадку в Англии, то можно было бы с полным основанием ожидать самых ужасных последствий. Но Людовик не желал такой победы и не собирался доводить дело до подобных крайностей. Его интересы требовали сохранить равновесие между двумя морскими державами, не позволяя одной из них добиться неоспоримого превосходства.

Каким же было негодование англичан, когда они увидели, что их противник, на которого они уже привыкли смотреть свысока, над которым одержали немало славных побед и которого надеялись полностью разгромить, вдруг захватывает безраздельное господство на море, сжигает их корабли в их же собственных гаванях, всюду сеет смятение, повергая в ужас самое столицу! Но хотя причиной всех этих бедствий нельзя было счесть ни случай, ни бездарность адмиралов, ни трусость матросов, но единственно лишь скупость или, по крайней мере, непредусмотрительность правительства, никаких опасных признаков недовольства в стране не обнаружилось, и никто из многочисленных сектантов, коих так громко обличали за их «мятежные принципы» и с которыми, под предлогом их мнимой мятежности, обращались с такой суровостью, так и не сделал ни малейшей попытки поднять бунт.156

В нынешней крайности прибегли к двум средствам: спешно набрали армию в двенадцать тысяч человек и созвали парламент, хотя он и был отсрочен, многие члены обеих палат отсутствовали, и единственным постановлением, принятым общинами, явилось обращение к королю с просьбой о роспуске армии. Просьба была удовлетворена. Подобное свидетельство недоверия к королю ясно показало двору, чего ему следует ожидать от этого собрания, и Карл счел благоразумным отсрочить парламент до следующей зимы.

БРЕДСКИЙ МИР

Однако подписание мира в Бреде (10 июля) позволило королю выпутаться из затруднительного положения. Английские представители на переговорах получили приказ взять назад прежние требования, от которых, какими бы пустячными ни были они сами по себе, уже нельзя было отказаться, не признав тем самым превосходство неприятеля, Полерон остался за голландцами; компенсацию за корабли «Бонавенчер» и «Гуд Хоуп» (мнимая причина разрыва) больше не требовали; Акадию уступили французам. Приобретение Нью-Йорка, колонии, чрезвычайно важной по своему географическому положению, стало главной выгодой, полученной англичанами в результате этой войны; войны, в которой с блеском проявилась такая черта национального характера, как храбрость, но в то же время, особенно на заключительном ее этапе, с не меньшей очевидностью обнаружилась некомпетентность правительства.

ПАДЕНИЕ КЛАРЕНДОНА

Еще до того как соберется парламент, представлялось совершенно необходимым умилостивить раздраженный народ какой-нибудь жертвой; народные же предрассудки ясно указывали, кто именно должен ею стать. Канцлер уже успел возбудить глубокую ненависть общества и всех партий, на которые делилась нация. Многочисленные сектанты всех мастей считали Кларендона своим заклятым врагом, относя всецело на счет его авторитета и советов жестокие законы, принятые против них в последнее время. Католики понимали, что пока он сохраняет хоть какую-то власть, все их влияние на короля и герцога не принесет им решительно никакой пользы, и они не смогут рассчитывать на милости или поблажки. Даже роялисты, обманутые в своих радужных надеждах на высокие должности, испытывали сильнейшую зависть к Кларендону, в чьи руки король передал поначалу всю правительственную власть. Продажа Дюнкерка, неаккуратная выплата жалованья матросам, чатамский позор, неудачное завершение войны — ответственность за все эти беды и ошибки возлагали на канцлера, который хотя и выступал всегда против разрыва с Голландией, по-прежнему считал своим долгом оправдывать то, чего он не мог предотвратить. Вдобавок он неосмотрительно затеял строительство дома, более роскошного и дорогостоящего, чем это позволяли его скромное состояние, что давало повод для злобных упреков в том, что главным источником его богатств послужили якобы взятки. Народ обыкновенно называл это здание Дюнкерк-хауз.

Сам король, который всегда больше уважал, нежели любил канцлера, теперь совершенно к нему охладел. Посреди беспутных нравов двора этот министр по-прежнему сохранял гордое достоинство, не желая опускаться до поступков, которые находил несовместимыми со своим возрастом и положением. Бекингем, совершенно испорченный человек, обладавший тонким даром насмешки (хотя его собственное поведение заслуживало всех тех насмешек, коими он так щедро осыпал других), сделал Кларендо-на мишенью для своего остроумия, отчего король мало-помалу перестал относиться к своему министру с прежним почтением. Стоило возникнуть каким-либо затруднениям, по причине ли недостатка средств или из-за ограниченности монарших полномочий, и вину за это всякий раз возлагали на канцлера, который, как считалось, воспрепятствовал в момент Реставрации любым щедрым уступкам в пользу короля. Но, пожалуй, еще сильнее задевало Карла то обстоятельство, что в лице Кларендона он, как рассказывают, встретил преграду для своего честолюбия и жажды наслаждений.

Совершенно охладев к супруге, которая не отличалась очаровательной внешностью, и горячо желая иметь детей, король начал внимательно прислушиваться к предложениям о разводе, основанием для коего предполагалось сделать прежнюю помолвку Екатерины с другим либо данный ею некогда обет безбрачия. К этому шагу его подталкивала также страсть к миссис Стюарт, дочери одного шотландского джентльмена, — женщине замечательной красоты, чья добродетель до сих пор оставалась для короля неприступной; однако Кларендон, опасаясь обычных последствий наличия нескольких претендентов на трон и, вероятно, тревожась за права собственных внуков, убедил герцога Ричмонда жениться на миссис Стюарт и таким образом разрушил надежды короля. Говорят, что Карл никогда ему этого не простил.

В условиях, когда и политические расчеты, и личные склонности побуждали короля принести Кларендона в жертву народным предрассудкам, память о прежних заслугах не смогла надолго отсрочить его падение. Большая государственная печать была у него отнята и передана сэру Орландо Бриджмену^175 как лорду-хранителю. Лорда-казначея Саутгемптона, до конца сохранявшего глубокую привязанность к канцлеру, уже не было на свете. Появившись в последний раз в заседании Тайного совета, Саутгемптон высказал свои дружеские чувства с энергией, которую не могли ослабить ни преклонный возраст, ни многочисленные недуги. «Этот человек, — сказал он о Кларендоне, — истинный протестант и добрый англичанин, и пока власть находится в его руках, мы можем быть совершенно спокойны за наши законы, вольности и религию. Я страшусь последствий его падения».

Но одного лишь падения канцлера оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить злобу его врагов, —они задумали погубить его окончательно. Тщетно герцог Йоркский пускал в ход все свое влияние, чтобы спасти тестя: государя и народ объединяло общее желание расправиться с Кларендоном, и едва ли двор сумел бы тогда найти более удачный способ снискать расположение членов парламента, так долго подчинявшихся руководству того самого министра, который теперь должен был стать жертвой их предрассудков.

Почву для предстоящей сессии потрудились подготовить целым рядом популярных мер, и парламент в первом же своем обращении к монарху изъявил благодарность за эти свидетельства его милости и доброты, не забыв, среди прочего, упомянуть об отставке Кларендона, Король же в своем ответе заверил общины, что уже никогда не назначит этого вельможу на какую-либо государственную должность. Тотчас же после этого мистер Сеймур (впоследствии сэр Эдуард) выдвинул против него в палате общин формальное обвинение, состоявшее из семнадцати пунктов. Палата, не пожелав входить в подробности, а лишь выслушав голословное утверждение о том, что все статьи будут надлежащим образом доказаны, немедленно постановила привлечь Кларендона к суду. Теперь мы отлично знаем, что многие из обвинительных пунктов являлись ложными либо пустячными,157 о тех же статьях, которые известны нам в меньшей степени, мы вправе думать, что и они имели под собой ничуть не больше оснований, Совет продать Дюнкерк был, кажется, самым тяжелым и наиболее соответствовавшим фактам обвинением; но ведь простую ошибку в расчете (а там, где не обнаруживается никаких признаков подкупа или злого умысла, мы вправе предполагать подобное) едва ли можно вменить в вину какому-либо министру как преступление. Мера эта была вызвана финансовыми затруднениями короля; возлагать же ответственность за них на Кларендона нет ни малейших разумных оснований, ибо главной причиной явилась чрезмерная бережливость парламента, не желавшего выделять необходимые суммы короне.

Дело об импичменте было передано пэрам, но так как речь шла лишь об общем обвинении в государственной измене, без каких-либо фактов и подробностей, то верхняя палата не увидела в нем достаточного основания для взятия Кларендона под стражу. Прецеденты процессов Страффорда и Лода, ввиду царивших в те времена насилий и беззаконий, не были ею сочтены вполне авторитетными; общины, однако, по-прежнему требовали ареста, а потому пришлось устроить конференцию обеих палат. Лорды остались при своем мнении, и общины постановили, что подобный образ действий представляет собой помеху правосудию и создает весьма вредный и опасный прецедент. Они также назначили комитет, коему поручалось подготовить оправдание их собственной позиции в этом деле.

Видя, что предрассудки народа и злобная ярость властей слились в один мощный поток, противиться которому он бессилен, и понимая, что любая попытка защитить себя перед столь предубежденными судьями окажется совершенно тщетной, Кларендон почел за благо покинуть Англию. Прибыв в Кале, он подготовил послание, адресованное палате лордов. В нем Кларендон писал, что единственным источником его состояния, которое является весьма скромным, послужили вполне законные и открытые доходы от должности, а также подарки короля, коих он лично вовсе не добивался; что в первые годы после Реставрации он всегда сходился во мнениях с прочими советниками, особами столь высокой репутации, что какие-либо сомнения на предмет их мудрости или честности просто немыслимы; что вскоре его влияние стало падать, и как бы ни осуждал он иные меры, воспрепятствовать им оказывалось свыше его сил; что его резкие возражения против Голландской войны, главной причины всех бедствии и жалоб народа, ни для кого и никогда не были тайной, точно так же, как и решительное его несогласие со многими злосчастными шагами, предпринятыми в ходе военных действий; и что какие бы лицемерные речи ни раздавались ныне о его винах перед государством, настоящее его преступление, то самое, которое и привело в бешенство могущественных его врагов, состоит в том, что он слишком часто возвышал голос против непомерно щедрых милостей, коих так назойливо домогались от Его Величества всевозможные просители.

ИЗГНАНИЕ КЛАРЕНДОНА

Это обращение, которое лорды постановили считать клеветой, было передано общинам, после чего обе палаты осудили его на сожжение рукой палача. Затем парламент употребил против Кларендона свою законодательную власть, приняв билль об изгнании и лишении прав. Король его утвердил. Кларендон удалился во Францию, где жил как частное лицо. После высылки он прожил еще шесть лет, используя свой досуг главным образом для того, чтобы привести в порядок «Историю гражданских войн»·, материалы для которой он собирал в предшествующие годы. Этот труд делает честь его памяти, являясь (после »Записок» Уайтлока) самым беспристрастным описанием той эпохи, вышедшим из-под пера современников. Кларендон всегда стоял на страже свободы и конституции своего отечества. В начале гражданской войны он поступил на службу к покойному королю, снискал глубокое уважение и удостоился чести стать близким кругом этого монарха; он неизменно возбуждал самую бешеную ненависть Долгого парламента; он делил все невзгоды и направлял все действия нынешнего короля во время его изгнания; он пользовался величайшим доверием и занимал высшие должности после Реставрации; однако все эти обстоятельства, которые, казалось бы, должны были оказать на Кларендона сильнейшее влияние, пробудив в нем жажду мести, ожидание награды или мечты честолюбия, не произвели никакого действия на его высокую и чистую душу. Рассказывают, что когда он впервые обратился к изучению права, отец страстно убеждал его остерегаться слишком распространенного среди юристов обыкновения всякий спорный пункт истолковывать в пользу прерогативы и извращать столь полезную науку в ущерб свободе; но посреди этих благих и разумных наставлений с ним случился апоплексический удар, и он умер на глазах у сына. Это событие сделало еще более убедительными принципы, которые он проповедовал.

Союз короля и подданных, задавшихся целью уничтожить столь превосходного министра, дает людям противоположных взглядов справедливое основание сурово осудить неблагодарность государей и невежество народа. Злоба, которую затаил против Кларендона Карл, так, похоже, никогда и не смягчилась; народные же предрассудки преследовали изгнанника даже в его французском уединении. Английские солдаты из квартировавшей неподалеку роты напали на его дом, выломали дверь, опасно ранили его в голову и наверняка дошли бы в своем насилии до конца, если бы, к счастью, не вмешались их офицеры, вовремя узнавшие об этих бесчинствах.

Следующее средство, к коему прибег король в поисках популярности, оказалось гораздо более похвальным, и если бы Карл и далее твердо следовал избранным тогда путем, то это, вероятно, сделало бы его царствование счастливым, и уж во всяком случае его память драгоценной для потомства. Я веду речь о создании Тройственного союза — мере, которая доставила нации совершенное удовлетворение.

СОСТОЯНИЕ ФРАНЦИИ

Слава Франции, надолго потускневшая из-за внутренних распрей и превосходства сил Испанской монархии, засияла теперь с необыкновенным блеском, приковывая к себе внимательные взоры соседних государств. Независимая власть и мятежный дух знати были сломлены, демагогические притязания парламента обузданы, гугенотская партия приведена к покорности; обширная и богатая страна, пользовавшаяся всеми преимуществами мягкого климата и выгодного географического положения, была густо населена изобретательным и трудолюбивым народом; и если французская нация в полной мере выказывала храбрость и энергию, необходимые для дерзких и великих предприятий, то воле собственного государя ее уже приучили повиноваться с совершенным смирением.

ХАРАКТЕР ЛЮДОВИКА XIV

Государь, занимавший тогда французский престол, по характеру своему был вполне способен воспользоваться этими преимуществами и даже приумножить их. Людовик XIV, наделенный всеми качествами, приводящими в восторг толпу, обладал также многими свойствами, которые заслуживают одобрения людей мудрых; мужественная красота его внешности удачно оттенялась благородством манер; степенность и достоинство смягчались утонченной любезностью; изящный без изнеженности и преданный чувственным наслаждениям, но никогда не забывавший о государственных делах; умевший сохранять благопристойность в самых своих пороках; правивший как деспот, но обожаемый подданными, — он превосходил всех современных монархов как славой, так и величием.

Его честолюбие, которое руководствовалось соображениями благоразумия, но не чувством справедливости, тщательно подготовило все средства для будущих завоеваний; и еще до того как Людовик начал действовать, он, казалось, мог совершенно не сомневаться в конечном успехе. Его финансы были приведены в порядок, его возросшая численно армия была превосходно обучена и подчинена строгой дисциплине; его хранилища и военные склады были заполнены всем необходимым; у него появился военный флот; и хотя королевский двор изумлял невиданным прежде великолепием, во всем соблюдалась столь строгая экономия, а народ, достигший теперь благосостояния благодаря успехам промышленности и торговли, с такой готовностью платил увеличившиеся налоги, что военная мощь Людовика значительно превосходила все то, чем в любую предшествовавшую эпоху располагал любой из европейских монархов.

Быстрый упадок и почти полное крушение Испанской монархии открыли перед этим предприимчивым государем весьма заманчивые перспективы, обещая ему, по-видимому, обширные и легкие завоевания. Прочие европейские страны, слабые или дурно управляемые, были устрашены ростом могущества его державы, и теперь все они обращали свои взоры в сторону Англии как единственной силы, способной спасти их от казавшейся уже столь близкой угрозы порабощения.

Старая вражда между англичанами и французами, которую более чем на столетие заслонила ревность к испанскому могуществу, начала явственно пробуждаться вновь. Слава хранителей европейского равновесия, слава, во многом основанная на справедливости и гуманности, льстила английской гордости, и народ страстно желал положить предел успехам столь ненавистного соперника, обеспечив тем самым и собственную будущую безопасность. Надежда на подобные действия правительства явилась одной из причин той всеобщей радости, с которой встретила нация заключение Бредского мира. Между тем смерть короля Испании Филиппа IV уже предоставила Людовику отличную возможность для осуществления его честолюбивых замыслов, а вместе с тем и некоторые доводы, не слишком, впрочем, убедительные, чтобы их оправдать.

По условиям Пиренейского мира, Людовик, вступивший, тогда в брак с испанской принцессой, отрекся от всяких прав на наследование какой-либо части испанских владений; причем отречение это было сделано в самых точных и недвусмысленных выражениях, какие только существуют в человеческом языке. Но по кончине своего тестя он взял назад собственное отречение, сославшись на то, что прирожденные права, будучи обусловлены кровным родством, не могут-де быть уничтожены каким-либо навязанным извне формальным актом или обязательством. Филипп оставил после себя сына, но так как королева Франции была его дочерью от первого брака, то она, в ущерб правам своего брата, предъявила требование на крупную провинцию из испанских владений. Согласно обычаям, существовавшим в некоторых частях Брабанта, особа женского пола, рожденная в первом браке, имела преимущество в наследовании отцовского достояния перед лицом мужского пола от второго брака, и отсюда Людовик заключил, что его супруга приобрела законное право на власть в этом важном герцогстве.

ФРАНЦУЗСКОЕ ВТОРЖЕНИЕ В ИСПАНСКИЕ НИДЕРЛАНДЫ

Притязания подобного рода лучше всего подкреплять военной силой, а не логическими доводами и рассуждениями. Людовик появился на границах Нидерландов с сорокатысячной армией, обеспеченной всем необходимым для войны и возглавляемой лучшими полководцами той эпохи. Испанцы же, хотя они и могли предвидеть такое развитие событий, оказались к нему совершенно неподготовленными. Их города, не имевшие ни укреплений, ни гарнизонов, ни боеприпасов, переходили в руки французского короля, как только он к ним приближался. Ат, Лилль, Турне, Уденарде, Куртре, Шарлеруа, Бинш были мгновенно захвачены неприятелем, после чего стало ясно, что в Испанских Нидерландах не существует силы, способной остановить или задержать продвижение французских войск.

Эта операция, проведенная столь стремительно и с таким успехом, повергла в величайшую тревогу чуть ли не все европейские дворы. Все уже успели заметить, с каким достоинством или, лучше сказать, высокомерием отстаивал Людовик свои права и притязания с того самого момента, как начал править государством. Когда д’Эстрад и Отвнль, французский и испанский послы в Лондоне, поссорились из-за претензий на старшинство, французский монарх не успокоился до тех пор, пока Испания не направила в Париж официальное посольство и торжественно не пообещала раз и навсегда оставить подобные споры. А после того как Креки, послу Людовика в Риме, нанесли оскорбление папские гвардейцы, папа Александр VII вынужден был распустить свою гвардию, отправить племянника просить у посла прощения и дозволить воздвигнуть в самом Риме особую колонну как памятник его собственного унижения. Английскому королю также довелось узнать на опыте надменный и неуступчивый нрав Людовика, Как только Англия заявила об особых правах своего морского флага, французская монархия выразила столь энергичный протест и с такой решимостью начала готовиться к противодействию, что Карл счел благоразумным отказаться от этих суетных старомодных притязаний. «Возможно, король Англии знает мою силу, — сказал Людовик своему послу д’Эстраду, — но ему неведомы помыслы моего сердца: рядом со славой все кажется мне презренным и ничтожным»,158 Подобные слова и поступки позволяли безошибочно судить о его характере, но вторжение во Фландрию ясно обнаружило непомерное честолюбие Людовика, которое, опираясь на столь громадную мощь, превратилось в угрозу для европейской свободы.

Ближе других государств Европы к источнику опасности находились Соединенные Провинции, а потому именно они в наибольшей степени были охвачены страхом. Соединенным Провинциям, где еще вели войну против Англии в союзе с Францией, Людовик же в свое время пообещал не предпринимать каких-либо шагов против Испании, не уведомив их о том заранее; однако, вопреки своим заверениям, он хранил на сей счет полное молчание чуть ли не до того самого момента, как начал действовать. Нетрудно было предвидеть, что если отречение, зафиксированное в тексте Пиренейского мира, утратит силу, то после смерти короля Испании (хилого и болезненного ребенка) Людовик заявит о своих правах на все владения этой монархии, и тогда всякая надежда на то, что его притязаниям можно будет установить какой-то предел, окажется совершенно тщетной. Зная об этих вполне обоснованных опасениях голландцев, Карл с тем большим упрямством настаивал на своих условиях в ходе Бредских переговоров; затягивая таким образом подписание мира, он опрометчиво подверг себя самого опасности и был наказан за безрассудство неслыханным позором Чатама. Де Витт, отлично понимавший, что задержка в несколько недель ничего не значит для Голландии, воспользовался этой благоприятной возможностью, чтобы нанести сильный и точно рассчитанный Удар и закончить войну с честью для самого себя и для своего отечества.

ПЕРЕГОВОРЫ

Тем временем начались переговоры о спасении Фландрии, однако французские войска по-прежнему не встречали ни малейшего сопротивления. Испанские послы всюду громко протестовали против вопиющей несправедливости притязаний Людовика, с жаром доказывая, что прямой интерес всякой европейской державы — даже в большей степени, чем самой Испании — состоит в том, чтобы не допустить захвата Испанских Нидерландов французами. Император и германские князья обнаруживали явные признаки недовольства, однако действия их были вялыми и нерешительными Штаты, устрашенные перспективой иметь на своих границах столь грозного врага, не видели способов и средств обеспечить свою безопасность Правда, Англия была, казалось, склонна оказать противодействие французам, но ввиду переменчивой и неразумной политики Карла республика не решалась сделать ему прямые и открытые предложения, из-за которых она могла бы утратить дружбу Франции, не приобретя взамен нового союзника. И хотя Людовик, страшась того, что против Франции может объединиться вся Европа, выдвинул свои условия примирения, голландцы по-прежнему опасались, что из-за несговорчивости испанцев или честолюбия французов эти мирные планы так и не будут осуществлены.

Проявив немалое благоразумие, Карл решил сделать первый шаг навстречу союзу Сэр Уильям Темпл, его резидент в Брюсселе, получил приказ тайно отправиться в Гаагу и договориться со Штатами о средствах спасения Испанских Нидерландов. Этот человек, которого философия научила презирать мир (отчего он вовсе не утратил способности заниматься мирскими делами), имел нрав искренний, честный и прямой, он гнушался мелкими хитростями обыкновенных политиканов и, найдя в де Витте столь же благородную натуру и такой же широкий и свободный ум, тотчас же открыл ему намерения своего повелителя, призвав сделать все, чтобы добиться скорейшего успеха. Переговоры между этими государственными мужами с самого начала велись с такай теплотой и сердечностью, как если бы речь шла о частных делах двух задушевных приятелей. Полагая интересы своих стран тождественными, они дали полную волю рожденной сходством характеров взаимной симпатии, которая побуждала их относиться к словам и обещаниям друг друга с совершенным доверием. И хотя враждебность к Оранскому дому могла бы настроить де Витта против тесного союза с Англией, он великодушно решил пожертвовать ради блага отечества всеми личными расчетами

Темпл настаивал на заключении наступательного союза между Англией и Голландией, с тем чтобы вынудить Францию отказаться от всех завоеванных ею земель, однако де Витт возразил ему, что подобный шаг был бы слишком дерзким и опрометчивым и Штаты никогда не дали бы на него согласия. Он указал на то, что французы являются старыми и неизменными союзниками республики, и пока дело не дойдет до крайности, она никогда не посчитает разумным разорвать столь прочные узы дружбы и всецело положиться на договор с Англией — государством, которое еще совсем недавно вело против нее жестокую войну, что после царствования Елизаветы английская внешняя политика отличалась таким непостоянством, что, заключая с этим королевством какие-либо соглашения, голландцы не могли быть уверены в том, что англичане станут их исполнять хотя бы в течение двух лет, что хотя действия нынешнего министерства, поставившего перед собой цели, вполне соответствующие национальным интересам, позволяют надеяться на большую чем прежде твердость и последовательность политического курса Англии, для Голландии по-прежнему было бы весьма рискованно слепо ему доверять в деле столь громадной важности, что французский монарх — молодой, надменный и могущественный, — столкнувшись со столь дерзким вызовом, скорее подвергнет себя величайшим опасностям, но не уступит давлению извне, что если бы Англия и Голландия принудили его не отступаться от тех мирных предложений, которые он уже сделал сам — и таким образом спасли остальные провинции Испанских Нидерландов от нависшей над ними в данный момент угрозы, — то этого было бы вполне достаточно, и что прочие державы, как германские, так и северные, на чью помощь они могут рассчитывать, не намерены требовать возвращения Испании уже потерянных ею крепостей, но будут вполне удовлетворены, если удастся предотвратить дальнейшие французские захваты

Английский посланник согласился с предложениями пенсионария. Несколько ранее Людовик изъявил готовность отказаться от всех прав своей супруги при условии, что он сохранит за собой завоеванное в последнюю кампанию либо получит взамен этих территорий Франш-Конте, а также города Камбре, Эр и Сент-Омер. Из этой идеи и исходили в своих переговорах Темпл и де Витт. Они решили предложить свое посредничество враждующим державам, дабы вынудить Францию не отступать от выдвинутой ею же альтернативы, а Испанию — эту альтернативу принять. В случае же отказа Испании Франция, по их плану, не должна была добиваться осуществления своих претензий силой оружия, но всякое использование силы для проведения в жизнь указанных условий предоставить Англии и Голландии. Они же гарантировали отныне неприкосновенность остальной части Испанских Нидерландов. Кроме того, между самими Англией и Голландией заключался оборонительный союз.

Темпл и де Витт, с их умом и прямотой, быстро пришли к согласию по всем пунктам договора, однако главная трудность была впереди. По конституции Голландской республики, всякий заключаемый ею союз должен был быть предварительно одобрен каждым городом в каждой провинции, и не говоря уже о том, что с подобной процедурой нельзя было управиться раньше чем в два месяца, имелись веские причины опасаться, что влияние Франции воспрепятствует принятию договора в некоторых мелких городах. Французский посол д’Эстрад, человек весьма даровитый, услыхав о планах заключения англо-голландского союза, не принял их всерьез «Потолкуем об этом месяца через полтора», — сказал он. Чтобы обойти это препятствие, де Витт имел мужество ради общего блага нарушить закон в столь важном пункте и, пустив в ход весь свой авторитет, убедил Генеральные Штаты сразу же подписать и ратифицировать договор о союзе (13 января), хотя депутаты отлично понимали, что если этот шаг не придется по вкусу их избирателям, то подобное отступление от конституции может стоить им головы. После скрепления договора печатью все бросились обнимать друг друга с величайшей сердечностью «В Бреде — друзья, здесь — братья» — воскликнул Темпл, а де Витт добавил, что теперь, когда дело уже сделано, оно кажется ему настоящим чудом.

ТРОЙСТВЕННЫЙ СОЮЗ

Англо-голландский договор предполагал возможность присоединения к нему Швеции, чего удалось быстро добиться, и таким образом за пять дней был заключен Тройственный союз — событие, которое мир встретил с изумлением и одобрением. Несмотря на неудачный конец последней войны, Англия теперь заняла, казалось, подобающее ей место и благодаря этим разумным шагам полностью восстановила прежнее влияние и авторитет в Европе. Действия самого Темпла также удостоились восторженных отзывов, однако на все похвалы, коими щедро осыпали его по этому случаю, он скромно отвечал чтобы удалить вещи из центра, к которому они тяготеют, или из их подлинной стихии, требуется немало силы и труда, зато возвращаются они к своему естественному положению легко и без малейшего воздействия извне

Французского же монарха эта мера до крайности раздосадовала. Мало того, что предел был положен его нынешним амбициям перед ним воздвигли такую преграду, которая казалась в принципе непреодолимой. И хотя основой мирного договора сделали его собственные предложения, Людовик, установив чрезвычайно краткий срок для принятия его противной стороной, все еще надеялся, что проволочки или упрямство Испании предоставят ему возможность уклониться от соблюдения его условий. Ничуть не меньшее неудовольствие проявлял мадридский двор. Уступить какую-либо часть испанских владений за отказ Людовика от претензий, столь явным образом несправедливых, претензий, удовлетворения которых французы домогались с такой грубостью и высокомерием, — сама мысль об этом возмущала испанцев сверх всякой меры. Несколько раз они даже грозились, что скорее полностью оставят Южные Нидерланды, но не подчинятся столь жестокому и унизительному диктату расчет их заключался в том, чтобы, запугав державы-посредницы подобной перспективой, вынудить их с большей энергией отстаивать интересы Испании. Но Темпл и де Витт отлично знали, в чем состоят последние. Им было ясно, что Испания по-прежнему нуждается в Южных Нидерландах как связующем звене с другими европейскими государствами, которые одни только и способны, если ее монарх умрет бездетным, обеспечить ее независимость перед лицом притязаний могущественной Франции. А потому они настойчиво требовали от Испании принятия Тройственного союза, угрожая ей в случае отказа войной. Полномочные представители всех заинтересованных держав встретились в Ахене, Англия направила туда Темпла, Голландия — Ван Бейнингена, Швеция —Донью

АХЕНСКИЙ МИР

Наконец Испания, подвергшаяся нажиму со всех сторон, приняла выдвинутые посредниками условия, но в самом своем согласии она обнаружила признаки сильнейшего раздражения и недовольства. Было очевидно, что голландцы, совершенно не думая о чести испанской монархии, заботятся лишь о собственной безопасности и, если им удастся удержать Людовика подальше от своих границ, довольно спокойно отнесутся к его захватам в другом месте. Уяснив намерения голландцев, королева регентша Испании решила и далее держать их в состоянии тревоги последняя, по ее мысли, могла бы стать в будущем отличным стимулом к союзу более тесному, чем тот, в который соглашались они вступить ныне. Ранее, благодаря хорошо продуманному плану и энергичным действиям, французскому королю удалось в самый разгар суровой зимы буквально за две недели завоевать Франш-Конте. И вот теперь королева-регентша предпочла получить обратно именно эту провинцию, оставив французам все фландрские города, захваченные ими в последнюю кампанию. Таким образом, Людовик продвигал цепь своих крепостей и гарнизонов к самому сердцу Южных Нидерландов, а испанские владения лишались сколько-нибудь серьезного прикрытия.

Но несмотря на все выгоды своего нынешнего положения, французский монарх едва ли мог надеяться, что ему когда-либо удастся расширить свои захваты в том направлении, которое было наиболее беззащитным перед его честолюбивыми замыслами и где его ожидали самые ценные приобретения. Тройственный союз гарантировал целостность оставшихся у Испании владений, к участию в союзе приглашались также император и другие германские государи, чьи интересы данный вопрос затрагивал прямо и непосредственно. Можно было рассчитывать, что и сама Испания, заключившая около этого времени при посредничестве Карла справедливый мир с Португалией, сумеет теперь с большей твердостью и энергией противиться своей надменной и торжествующей сопернице. Огромное удовлетворение, выражавшееся англичанами в связи с последними действиями двора, внушало надежду на то, что парламент искренне поддержит любые шаги, какие только можно будет предпринять для обуздания непомерных амбиций Франции. В общем, казалось, что вся Европа обрела совершенный покой и полную безопасность под крылом этого могущественного союза, столь счастливым образом учрежденного ради ее защиты.

Пришло время рассказать о положении дел в Шотландии и Ирландии.159

ШОТЛАНДСКИЕ ДЕЛА

Хотя шотландскому народу никогда не приводилось страдать от деспотизма своих государей, он имел весьма смутные представления о законности и свободе, и едва ли в какую-либо эпоху шотландской истории его правители умели держаться в надлежащих границах. Лишь благодаря окончательной унии с Англией, некогда столь ненавистной для них соперницей, шотландцам выпало счастье узнать, что такое по-настоящему упорядоченная система правления, свободная от всякого рода насилий и несправедливостей. Карл, по своей нелюбви к трудам, доверил руководство делами в этой стране своим министрам, прежде всего — Миддлтону, и эти люди не смогли удержаться от вопиющих фактов превышения власти.

Было перехвачено письмо лорда Лорна к лорду Даффусу, автор которого в несколько вольных выражениях, но по сути вполне справедливо жаловался на то, что его враги, прибегнув ко лжи и клевете, пытались настроить против него короля. Однако, утверждал Лори, ему уже удалось выяснить, кто эти люди, разрушить их замыслы и расположить в свою пользу ту особу (речь шла о графе Кларендоне), на чье содействие рассчитывал самый влиятельный из них. Письмо это было оглашено в парламенте, и его автора привлекли к суду на основе старого, жестокого и нелепого закона о «злокозненных измышлениях», который объявлял преступным деянием попытку оклеветать кого-либо из подданных перед Его Величеством и внушить королю дурное о них мнение. Лорна осудили на смерть, но Карл, до крайности возмущенный приговором, даровал ему помилование.

Парламент постановил, что двенадцать человек должны быть объявлены не способными к занятию любых постов и должностей — причем без какого-либо преступления с их стороны, без судебного разбирательства, без обвинительного акта, без свидетельских показаний; а чтобы сделать несправедливость еще более вопиющей, решили, что эти лица будут определены путем баллотировки. Подобный способ подачи голосов использовался на выборах в некоторых республиках для предотвращения партийных раздоров и интриг, но по сути служил лишь тому, чтобы маскировать беззаконие и личную вражду при определении наказаний. Среди прочих ограничению в правах подверглись Лодердейл, Кроуфорд и сэр Роберт Мюррей, но король не одобрил эту явную несправедливость и отказался ее санкционировать.160

Был также принят акт против тех, кто посмеет просить короля о восстановлении в правах детей лиц, осужденных и лишенных прав парламентом, — неслыханное дотоле посягательство на право подданных ходатайствовать перед монархом о милосердии и снисхождении. Никакого конкретного наказания за подобные действия определено не было, но по этой самой причине названный акт приобретал еще более жестокий и тиранический характер, юристы уже установили в качестве принципа, что наложение окончательного наказания есть прерогатива короны, между тем, согласно закону, запрещающему какое-либо деяние, пусть даже и не устанавливающему за него определенной кары, нарушитель является преступником А в таком случае заключали юристы, наказание должно определяться произвольным образом, правда, им не может стать смертная казнь Миддлтон в качестве комиссара короны утвердил этот акт, хотя и не получил надлежащих инструкций на сей счет

Парламент принял акт об амнистии, но в то же время постановил, что всякий, кто совершил какой-либо проступок в период недавних смут обязан уплатить штраф, для наложения этих штрафов был назначен специальный комитет Члены его пренебрегали в своих действиях теми справедливыми правилами, которые установил для них король^161. Наиболее виновные договаривались с ними негласным образом. Ни материальное положение, ни степень вины не принимались в расчет, не представлялось никаких доказательств, не проводилось никаких расследований, достаточно было простого доноса, и человека без дальнейших формальностей тотчас же присуждали к штрафу, причем все свои дела комитет вел тайно. Когда соответствующий список был оглашен в парламенте, возникли сомнения по поводу ряда лиц, из которых одни в эпоху гражданской войны еще не достигли совершеннолетия, а другие находились за границей. Но члены комитета отвечали на это, что в надлежащее время каждому дадут возможность представить доводы в свою защиту. Таинственной целью этих штрафов, говорили они, было сделать так, чтобы актом об амнистии могли воспользоваться лишь те, кто уплатит требуемую сумму, всякий же, кто предпочтет не принимать дарованной ему амнистии и доказывать свою невиновность, волен делать это на свой страх и риск. Всем было ясно, что едва ли кто-нибудь отважится бросить столь смелый вызов столь деспотическому правительству Король в послании к Тайному совету распорядился прекратить взыскание этих штрафов, но Миддлтон в течение некоторого времени находил способы уклоняться от исполнения его приказа^162. Наконец король велел своим министрам принимать композиции в размере половины установленных ими ранее штрафов. Во всей истории со штрафами, да и в большинстве прочих событий этого царствования, мы видим, как благодетельная рука короля пытается защитить шотландцев от притеснений, которым их подвергают собственные соотечественники, превратившиеся в министров

Но главной причиной всех последующих жестокостей, смут и беспорядков явилось применение законов, предусматривавших введение епископата — иначе говоря, той системы церковного управления, которая большей части народа внушала непреодолимое отвращение. С некоторых пор светский патронат в Шотландии был упразднен, и правом выбирать министров пользовались церковные сессии вместе со «старейшинами» из мирян. Теперь же парламент постановил что все священники, допущенные к должности в соответствии с прежними правилами, должны быть под страхом лишения бенефиция представлены патроном и заново назначены епископом. Наиболее стойкие и непримиримые из пресвитериан сговорились между собой и, полагая, что самая их многочисленность послужит им защитой, отказались подчиниться новому закону. Более всего строптивости в этом пункте выказали западные графства. В один день триста пятьдесят приходов (т е свыше трети всех, существовавших тогда в Шотландии) были объявлены вакантными. Новых кандидатов в министры искали по всему королевству, не отвергали никого, даже самых невежественных и порочных. Народ, горячо любивший и искренне почитавший своих прежних священников, людей, знаменитых строгостью нравов и проповедническим пылом, возненавидел этих навязанных ему пастырей, которые получили свои бенефиции при столь возмутительных обстоятельствах и нимало не заботились о том, чтобы добропорядочной жизнью ослабить предубеждение на свой счет. Даже большая часть тех, кто покорностью властям сумел сохранить свои приходы, подвергались теперь обвинениям в лицемерии одни за то, что выказывали ненависть к новой системе церковного управления, ими же формально признанной, другие же, напротив, по той причине, что свое прежнее неприятие пресвитерианства и Ковенанта они называли следствием насилия и принуждения. А поскольку Миддлтон и новое министерство предавались величайшим бесчинствам и неистовствам, для нации совершенно непривычным, то всюду возобладало убеждение, что любого рода религия, полученная из рук подобных людей, есть нечестие и мерзость перед Господом.

Несмотря на глубокое недовольство новыми порядками, народ решил не давать властям ни малейшего повода для обвинений в заговорах и мятежах, но эта его покорность, вместо того чтобы привести к смягчению строгих мер правительства, стала доводом в пользу продолжения прежней политики, которая, как утверждали ее творцы, своей твердостью и энергией как раз и обеспечила столь быстрое повиновение. Однако насилия Миддлтона в конце концов возмутили короля^163 и он назначил своим комиссаром в Шотландии Ротса. Этот аристократ уже был к тому моменту председателем Тайного совета, а вскоре его сделали лордом-хранителем и лордом-казначеем. Обязанности государственного секретаря по-прежнему дополнял Лодердейл, проживавший по большей части в Лондоне.

Мир в Шотландии сохранялся до тех пор, пока в Англии не был утвержден суровый закон против тайных религиозных собраний^164. Подражая английскому, шотландский парламент принял столь же жестокий акт. Для проведения его в жизнь и для общего руководства церковными делали учредили нечто вроде суда Высокой комиссии. Но даже этот орган, хотя его можно счесть незаконным, был гораздо предпочтительнее тех методов, к которым власти обратились впоследствии Тайный совет начал открыто использовать военную силу. Всюду, где народ в массовом порядке отказывался посещать государственную церковь, ставили на постой солдат. Командовал ими сэр Джеймс Тернер, чью природную свирепость еще сильнее возбуждала склонность к крепким напиткам. Он рыскал по стране, получая от местного духовенства списки лиц, которые не ходили в церковь или подозревались в посещении тайных молитвенных собраний. Без всяких доказательств или судебных приговоров он налагал на предполагаемых нарушителей закона штрафы, а чтобы выжать требуемые суммы, ставил к ним на постой солдат. Во время Голландской войны, когда власти всерьез опасались восстания диссентеров, были набраны дополнительные военные силы, командование которыми поручили Делзиэлю и Драммонду, двум офицерам, в эпоху гражданских войн служившим королю, а затем подвизавшимся на службе в России, где их жестокий от природы нрав стал еще более бесчеловечным. Теперь шотландские министры дали полную волю своим тираническим наклонностям. Жалобы на их возмутительные действия не раз поступали к королю. Бедственное положение страны не оставило его равнодушным: Карл распорядился упразднить церковную судебную комиссию, а кроме того, дал понять, что люди, состоящие у него на службе, должны использовать иные методы судопроизводства.155

Но этот запоздалый акт милосердия уже не мог исправить последствий прежних бесчинств. Народ, охваченный религиозным фанатизмом и возмущенный жестокими притеснениями, взялся за оружие. Зачинщиками мятежа были Гатри, Семпль и еще несколько проповедников. Захватив врасплох в Дамфрисе Тернера, они решили предать его смерти, но, обнаружив, что, исполняя полученные им приказы (попавшие теперь в их руки), он не доходил до тех неистовств, какие ему предписывались, оставили Тернеру жизнь. В Ланерике, после долгих молитв, мятежники возобновили Ковенант и обнародовали манифест, в котором торжественно заявили о своей совершенной покорности королю; единственным их требованием было восстановить пресвитерианство и вернуть в приходы прежних священников. Поскольку многие джентльмены из их партии, внушавшие подозрения властям, находились теперь в заключении, то простонародье поручило командование Уоллесу и Лермонту, в свое время служившим в армии, хотя и в довольно скромных чинах. Их силы никогда не превышали Двух тысяч человек, и хотя население по большей части им сочувствовало, дух народа был сломлен до такой степени, что мятежники едва ли могли рассчитывать на рост своих рядов. Навстречу им выступил Делзиэль. К этому времени их оставалось не более восьмисот; продвинувшись вначале до Эдинбурга, они повернули назад, чтобы пробиться в западные графства через Пентландские горы. Здесь их и настигли королевские войска.166 Видя, что избежать боя уже не удастся, повстанцы остановились. Священники своими проповедями попытались вселить в них мужество. После пения псалмов мятежники двинулись на врага и, пользуясь преимуществами своей позиции, стойко выдержали первый натиск. На этом, однако, бой закончился: их отряд быстро пришел в расстройство и, охваченный паникой, обратился в бегство. Около сорока человек легло на месте, сто сорок повстанцев попало в плен; остальные, воспользовавшись темнотой, а также благодаря усталости и, может быть, даже сочувствию солдат короля сумели спастись.

Безжалостные притеснения, которым подвергались эти люди, иллюзии, затуманившие их рассудок, а также их образ действий в ходе мятежа, чуждый всяким жестокостям и бесчинствам, сделали их предметом всеобщего сострадания Однако королевские министры, и прежде всего Шарп, решили обрушить на них самые суровые кары Десять человек бы ли повешены на одной виселице в Эдинбурге, еще тридцать пять — в разных местах напротив собственных домов Все эти люди могли бы остаться в живых, если бы отреклись от Ковенанта Казни продолжались до тех пор, пока сам король не положил им конец Он заявил, что крови пролито уже достаточно, и направил Тайному совету письмо с приказом выпустить на свободу тех заключенных, которые просто пообещают впредь не нарушать законов, совершенно неисправимых он велел выслать в колонии |6? Письмо короля доставил Бернат, архиепископ Глазго, но так как Шарп, председатель совета, не потрудился сразу же зачитать его своим коллегам,168 то некто Маккейл был в это время подвергнут пыткам, от которых скончался Казалось, он умирал в исступлении восторга «Прощайте, солнце, луна и звезды, прощай, мир человеческий, прощай, грешная, бренная плоть! Здравствуй, вечность, приветствую вас, ангелы и святые, приветствую тебя. Спаситель мира, приветствую тебя. Господи, всеобщий судия» Таковы были его последние слова, и эти пылкие речи он произнес с такой страстной убежденностью, что все присутствовавшие были потрясены до глубины души.

СОБЫТИЯ В ИРЛАНДИИ

Устроение Ирландии после Реставрации было делом гораздо более трудным, чем умиротворение Англии или даже Шотландии. Мало того, что в период прежних узурпаций власть в этой стране принадлежала врагам короля — чуть ли не вся земельная собственность успела переменить владельцев, и теперь возникла необходимость, как можно в меньшей степени прибегая к насилию, исправить множество вопиющих несправедливостей и беззаконий, на которые жаловались ирландцы

В 1648 году ирландские католики заключили с лордом-наместником короля Ормондом соглашение, в котором выговорили себе амнистию за свой мятеж и обязались на определенных условиях поддержать дело монарха, и хотя злобная ярость католических священников вместе со слепым фанатизмом простонародья в значительной мере помешали выполнению этого договора, многие ирландцы, рискуя собственной жизнью, строго его соблюдали и теперь, казалось, имели полное право пожать плоды своей верности. Кромвель изгнал поголовно всех коренных ирландцев из трех провинций — Манстера, Ленстера и Ольстера, отведя им для жительства Коннаут и графство Клер, и среди тех, кто жестоко пострадал в результате этого принудительного переселения, было множество таких людей, чья невиновность не вызывала ни малейших сомнений. Далее, некоторые протестанты, и среди прочих Ормонд, боролись с ирландским мятежом с самого его начала, но так как впоследствии они встали на сторону короля в его войне с парламентом, то Кромвель лишил всех этих людей имущественных и гражданских прав. Наконец, многим офицерам, служившим в Ирландии с того момента, как там вспыхнуло восстание, парламент Английской республики отказался уплатить задолженность по жалованью, поскольку в свое время они не пожелали изменить королю и перейти на его сторону.

Все эти несчастные люди, пострадавшие в результате перечисленных выше мер, имели, казалось, законное право требовать правосудия, главная трудность, однако, заключалась в изыскании реальных способов и средств исправления столь многочисленных и громадных несправедливостей. Дело в том, что почти все удобные земли в Ирландии уже были разбиты на участки и розданы либо дельцам — «авантюристам», подписавшимся в свое время на парламентский заем для подавления ирландского мятежа, либо солдатам, получившим эти земли вместо неуплаченного им жалованья. Лишить солдат вновь приобретенной ими собственности не было никакой возможности во-первых, они представляли собой наиболее могущественную и единственную вооруженную силу в Ирландии, во-вторых, их приходилось всячески обхаживать и ублажать хотя бы для того, чтобы упрочить протестантское и вообще английское влияние в этом королевстве, наконец, в-третьих, солдаты ирландской армии с видимым рвением и усердием содействовали реставрации короля. Соответственно Карл издал прокламацию, в которой обещал оставить за ними их участки и в то же время обязывался возместить ущерб, понесенный невиновными в мятеже ирландцами. В Ирландии еще оставалось известное количество неподеленных земель, и в тот момент полагали, что их, а также некоторых других фондов окажется достаточно, чтобы король смог выполнить оба данных им обязательства.

Был учрежден специальный претензионный суд, состоявший исключительно из английских комиссаров, никак не связанных с ирландскими партиями. В этот суд поступило около четырех тысяч исков от частных лиц, которые, ссылаясь на свою невиновность, ходатайствовали о восстановлении в прежних имущественных правах, комиссары же успели рассмотреть не более шестисот. Стало ясно, что если все подобные иски будут удовлетворены, то земельного фонда, из которого предполагалось обеспечить интересы «авантюристов» и солдат, окажется совершенно недостаточно для сколько-нибудь существенного удовлетворения их претензий. Люди всех званий были охвачены величайшей тревогой и смятением, каждую из партий волновали страхи и надежды одни страстно желали вернуть себе достояние своих отцов, другие были полны решимости сохранить за собой недавние приобретения.

Лордом-наместником Ирландии назначили герцога Ормоида — как единственного человека, чьи благоразумие и справедливость могли хоть как-то примирить столь несходные интересы. В Дублине собрался парламент, а поскольку нижняя его палата была избрана почти исключительно солдатами и «авантюристами», по-прежнему остававшимися собственниками своих земель, то она совершенно открыто защищала их интересы. Палата пэров выказала больше беспристрастия.

Некоторые из бывших солдат решили поднять восстание и внезапным ударом захватить Дублинский замок, к счастью, бдительность Ормонда разрушила этот замысел. Нескольких преступников казнили, Блад, самый отчаянный из заговорщиков, сумел бежать в Англию.

Но подобного рода смута и неопределенность не могли продолжаться вечно. В конце концов все партии обнаружили готовность несколько умерить собственные претензии, чтобы добиться какой-то устойчивости и равновесия, и Ормонд, со своей стороны, употребил для этой цели весь свой авторитет. Солдаты и «авантюристы» согласились уступить треть своих земель, а поскольку эти участки они приобрели по весьма низким ценам, то у них были все основания считать подобный компромисс выгодным для себя. Все те, кто пострадал за верность королю (а также некоторые из не причастных мятежу ирландцев), были восстановлены в своих гражданских и имущественных правах. Человек, поставленный перед необходимостью доказывать свою невиновность, чтобы вернуть земли, которые испокон веков принадлежали ему и его предкам, оказывался в чрезвычайно сложном положении, но тяжесть его усугублялась еще и тем, что сам процесс доказательства был умышленно до предела затруднен. Если некое лицо хотя бы известное время проживало на территории, занятой мятежниками, то по этой одной причине его самого считали мятежником и уже не позволяли ему ссылаться на свою невиновность. Страшная вина, лежавшая на ирландском народе в целом, заставляла англичан с большей легкостью смотреть сквозь пальцы на любые беззакония, жертвой которых становились отдельные лица, считалось, что хотя прямой интерес всякого мудрого правительства заключается в предотвращении несправедливости, однако если несправедливое деяние совершилось давно, с успехом, и последствия его, так сказать, прочно укоренились, то их уже не всегда можно было исправить.

В Ирландии уже начали водворяться порядок и спокойствие, когда ее взбудоражил принятый английским парламентом жестокий закон, воспрещавший ввоз крупного рогатого скота из Ирландии в Англию^169. Ормонд выразил решительный протест против этого акта. Он заявил, что существующая ныне торговли между Англией и Ирландией чрезвычайно выгодна для первой, которая в обмен на всевозможные изделия своей промышленности получает единственно лишь сырье и продовольствие, что если на вывоз ирландского скота будет наложен запрет, то у обитателей этого острова не останется других товаров, которыми можно было бы оплатить то, что ввозится ими из Англии, и они будут вынуждены обратиться к другим нациям, что трудолюбивые англичане, лишенные поставок ирландского продовольствия, благодаря которым стоимость жизни в Англии остается низкой, окажутся перед необходимостью повысить у себя стоимость рабочей силы, и таким образом изделия их промышленности станут слишком дорогими, чтобы их можно было с выгодой продавать на иностранных рынках, что, с другой стороны, нерадивые ирландцы, почти полностью лишившись возможности приобретать для себя продукты питания, утратят единственный стимул к труду и на веки вечные передадут потомкам свойственные им теперь лень и варварство, что почти полное прекращение торговли между двумя королевствами разорвет все естественные связи между ними и тогда удерживать ирландцев в рамках повиновения законам можно будет лишь принуждением и грубой силой, и наконец, что обитатели этого королевства, доведенные до крайней нищеты, окажутся неспособны содержать те самые военные силы, которые непременно потребуются для подавления вспышек недовольства, в их положении отнюдь не беспричинного.

Справедливые доводы Ормонда так сильно подействовали на короля, что он использовал все свое влияние, чтобы не допустить принятия этого билля, и прямо заявил, что совесть не позволяет ему дать на него санкцию. Но общины твердо стояли на своем. За последние годы в некоторых районах Англии упали ренты, что объясняли единственно лишь ввозом в страну ирландского скота, росту предрассудков на этот счет весьма способствовали тайные интриги и, в частности, происки Бекингема и Ашли, изо всех сил старавшихся навредить Ормонду как лорду-наместнику, наконец, дух жестокой тирании, способный овладеть целой нацией с таким же успехом, как и отдельным человеком, внушал англичанам непреодолимое желание дать почувствовать свою власть зависимому от них народу. Невозможно представить большее ожесточение, чем то, какое проявили в этом деле общины. Они дошли до того, что в преамбуле к биллю объявили ввоз скота из Ирландии нарушением общественного порядка. Таким образом, нижняя палата дала волю своему раздражению и в то же время попыталась помешать королю воспользоваться прерогативой, в силу которой он мог бы счесть себя вправе освободить своих подданных от обязательств, возложенных на них столь неразумным и несправедливым законом Лорды вычеркнули эти слова, но так как Карл понимал, что общины, если не потешить их злобные предрассудки, откажутся вотировать субсидии короне, то ему пришлось употребить свое влияние, чтобы обеспечить прохождение билля через верхнюю палату, а затем дать на него королевскую санкцию. Он, однако, не преминул выразить недовольство проявленным по отношению к нему недоверием, а также открытым намерением общин ограничить его прерогативу.

В течение некоторого времени этот закон приносил ирландцам немало бедствий и лишений, но в конечном счете он оказался для этого королевства весьма благотворным, ибо заставил его жителей с большим, чем прежде, усердием обратиться к занятиям промышленностью.

Глава VI (XXI)

Парламент. — Министерство «кабаль». — Характер его членов. -— Их планы. — Союз с Францией. — Парламент. — Акт Ковентри. — Преступления Блада. — Герцог Йоркский открыто объявляет себя католиком. — Прекращение выплаты королевских долгов. — Декларация о веротерпимости. — Нападение на голландскую флотилию у Смирны. — Объявление войны Голландии. — Слабость Штатов. — Битва при Солбее. — Смерть Сандвича. — Успехи французов. — Паника в Голландии. — Принц Оранский становится штатгальтером. — Де Витт растерзан толпой. — Разумные действия принца. — Парламент. — Отмена Декларации о веротерпимости. —Морские сражения. — Еще одно морское сражение. — Кельнский конгресс. — Парламент. — Мир с Голландией

Со времени Реставрации Англия достигла такого состояния, которое оставалось ей совершенно неведомым во все прежние эпохи ее политической истории и которое, как тогда казалось, только и могло обеспечить стране разом спокойствие и свободу; король испытывал постоянную нужду в парламентских субсидиях и, как можно было подумать, готов был смириться со своим зависимым положением. Вместо того чтобы возобновлять притязания, связанные с правами монаршей прерогативы, которые с таким упорством отстаивали его предшественники, Карл держался в строгих рамках закона и всеми способами пытался снискать любовь и расположение своих подданных. Даже в суровых мерах, принятых им против нонконформистов, хотя сами по себе они и заслуживают порицания, следует видеть средство, с помощью которого он желал завоевать доверие господствовавшей в парламенте партии.

Но, несмотря на эти, казалось бы, столь радужные перспективы, существовали многочисленные обстоятельства, не позволявшие английской системе правления прочно утвердиться на новом фундаменте. Утратив почти все принадлежавшие ей некогда земли, корона могла теперь рассчитывать лишь на добровольные субсидии народа, а общины, не вполне освоившиеся с новым положением вещей, еще не были готовы удовлетворять нужды короны с надлежащей щедростью. Они чересчур строго следовали примеру своих предшественников, выделяя правительству общественные средства с крайней скупостью, и не учитывали в достаточной степени ни стесненные обстоятельства собственного монарха, ни общее положение Европы, где каждое государство увеличило все виды расходов сообразно росту своей силы и могущества. Правда, несколько раз Карл получал от парламента довольно крупные суммы, и тогдашние патриоты сурово порицали палату общин за расточительность; но если исходить из опыта позднейшей эпохи, когда система правления стала более упорядоченной и отдельные ее части удалось привести к большему, чем прежде, согласию между собой, то парламенты этого царствования заслуживают, кажется, противоположного упрека.

Неизбежным результатом бедности короны, помимо вялой и непоследовательной внешней политики, была постоянная неопределенность в области внутреннего управления. Никто не мог сказать с уверенностью, что предпримет в ближайшем будущем палата общин. Немногие из ее членов были связаны с двором какими-либо иными узами, кроме личной склонности. Роялисты по своим убеждениям, однако весьма неискушенные в государственных делах, коммонеры готовы были принять за чистую монету любые слухи и клеветнические измышления и, подобно невежественной черни, бездумно неслись по течению, влекомые из стороны в сторону бурными порывами своих переменчивых настроений. Даже попытки поставить их под контроль посредством раздачи должностей и, как полагают, взяток и пенсий, нередко производили действие прямо противоположное тому, которого добивались королевские министры. Новизна подобной практики порождала всеобщую и, надо признать, справедливую тревогу, однако скудость средств, находившихся в распоряжении короны, делала достигнутое таким путем влияние довольно ограниченным и непрочным.

Карл по своему характеру едва ли был способен исправить эти изъяны в конституции. В общественных делах он вел себя так, словно управление государством являлось для него приятным развлечением, а не серьезным занятием, и по вине своего непоследовательного образа действий он совершенно утратил тот авторитет, который только и мог сообщить твердость и устойчивость вечно колеблющемуся курсу парламента. К тому же в своих расходах, порой, вероятно, выходивших за рамки допустимого, король руководствовался скорее личными склонностями, нежели соображениями политического благоразумия; сами же эти расходы, увеличивая его зависимость от парламента, не могли удовлетворить вполне ни корыстных, ни бескорыстных членов этого собрания.

ПАРЛАМЕНТ

Когда парламент после долгих каникул возобновил свои заседания (8 февраля), король, твердо полагаясь на преданность общин, был полон самых радужных надежд. Все его последние меры имели целью снискать расположение народа, более же всего Карл рассчитывал на то, что заключенный им Тройственный союз сможет сгладить тягостное впечатление от неудачного финала Голландской войны. Однако новый шаг двора (надо сказать, также весьма похвальный) на некоторое время свел на нет благие плоды всех прежних усилий Бекингем, который был в большом фаворе у короля и напропалую интриговал в палате общин, попытался также войти в сношения с нонконформистами, и теперь, действуя сообща с лордом-хранителем сэром Орландо Бриджменом и главным судьей сэром Мэтью Гейлом, двумя достойными патриотами, он задумал положить конец жестоким притеснениям, от которых так давно страдали эти фанатики. Предполагалось, во-первых, добиться примирения с пресвитерианами, объединив их в одну церковь с англиканами, и, во-вторых, даровать веротерпимость индепендентам и прочим сектантам. Этот план, как и все подобные проекты, появлявшиеся в царствование Карла, кажется, не предусматривал никаких поблажек для католиков, и, однако, он до такой степени возмутил ревностных протестантов палаты общин, что они, несмотря на все уговоры, отказались изъявить королю благодарность за Тройственный союз, хотя заключение последнего считалось тогда (да и теперь считается) весьма похвальным шагом. Палата тотчас же составила адрес к королю с просьбой об издании особой прокламации против тайных религиозных собраний. Просьба ее была исполнена, но поскольку король вновь дал понять о своем желании добиться примирения своих подданных-протестантов, то общины приняли чрезвычайно странное постановление, объявив, что впредь никому не будет позволено вносить в палату какие-либо билли на сей счет. Между тем король снова и снова обращался к ним за субсидиями, он твердил о необходимости оснастить флот и даже согласился, чтобы сбором и употреблением средств, которые ассигнует на эти цели палата, ведали назначенные ею самой комиссары. Все было напрасно. Вместо того чтобы пойти навстречу королю, общины постановили провести расследование всех промахов и неудач, имевших место в последнюю войну, — переданного Брукнером ошибочного приказа сбавить ход после победы герцога Йоркского в морском сражении, неудачи у Бергена, разделения флота на две эскадры — Руперта и Албермарла, чатамского позора Брункера исключили из палаты, кроме того, решено было привлечь его к ответственности в порядке импичмента. Та же участь постигла комиссара Пета, который пренебрег полученными им распоряжениями и не обеспечил защиту Чатама (В обоих случаях дело так и не дошло до судебного процесса). Наконец, когда все капризы предубежденной палаты были выполнены, ее уговорили вотировать королю 310000 фунтов, которые надлежало собрать через налог на вино и прочие крепкие напитки, после чего палата была распущена на каникулы.

Помимо глубокого недовольства, которое вызвали у общин исповедуемые двором принципы веротерпимости, на этой сессии возникло еще одно препятствие, весьма замедлившее рассмотрение парламентом важных государственных дел, — ссора между палатами, Скиннер, богатый лондонский купец, понесший ущерб по вине Ост-Индской компании, изложил свои претензии в петиции к палате лордов, которая возместила ему издержки и убытки на сумму 5 000 фунтов. В ответ на это общины постановили, что лорды, приняв к рассмотрению дело, не прошедшее через нижестоящие суды и при отсутствии каких-либо апелляций на решения последних, совершили акт, противный законам королевства и клонящийся к отнятию у подданных прав, льгот и преимуществ, этими законами гарантированных; и что сам Скиннер, подав свой иск подобным образом, посягнул на привилегии общин. За это преступление общины распорядились посадить его в тюрьму. Последовало несколько конференций с участием обеих палат, на которых лорды упорно отстаивали свои судебные полномочия и пытались доказать, что процедура, избранная для их осуществления, была вполне законной. Тут общины разгорячились настолько, что приняли постановление, где было сказано, что «всякого, кто окажет помощь или содействие в исполнении решения или приговора, вынесенного палатой лордов по делу Скиннера против Ост-Индской компании, надлежит считать изменником, покушающимся на права и свободы общин Англии и нарушающим привилегии палаты общин». Они верно рассудили, что после этого постановления едва ли найдется такой смельчак, который рискнул бы навлечь на себя их грозный гнев. Впрочем, образ действий лордов в данном процессе, не опиравшийся на какие-либо прецеденты, кажется, и вправду был совершенно необычным.

Крайняя нужда в средствах вновь заставила короля собрать парламент (9 октября), который на сей раз как будто даже выказывал намерение ему помочь. За эту милость, однако, Карлу пришлось заплатить особую цену, утвердив новые законы против тайных религиозных собраний. Интересно, что уступчивость короля в данном пункте помогла ему снискать расположение общин в гораздо большей степени, чем все широковещательные заявления в пользу Тройственного союза, от заключения коего, как от чрезвычайно популярной в стране меры, он ожидал для себя столь великих выгод. Тем временем прежний спор между палатами вспыхнул вновь, и поскольку общины вотировали короне всего 400 000 фунтов, что никак не могло устроить короля, то он почел за благо, пока они не успели превратить это постановление в закон, объявить отсрочку парламента (11 декабря). Единственным делом, которое удалось закончить в эту короткую сессию, стало обсуждение доклада парламентской комиссии, назначенной для проверки отчетности по государственным расходам. При первом, беглом знакомстве с этим докладом обнаруживается наличие весьма крупной суммы (не менее 1 500000 фунтов), никак не отраженной в финансовых документах; и отсюда, казалось бы, следует естественный вывод, что король сильно злоупотреблял доверием парламента. Однако более тщательный анализ деталей позволяет в значительной степени снять с него это порочащее обвинение Карл даже нашел нужным сказать парламенту в тронной речи, что «он в полной мере осведомлен об этом деле и потому торжественно заявляет, что ни малейшая часть средств, отпущенных ему парламентом, не была использована на какие-либо посторонние цели; более того, помимо всех парламентских субсидий, он собрал весьма крупные суммы из собственных постоянных доходов и даже вошел в большие долги — и все это для военных нужд». Хотя в своих речах к парламенту короли нередко прибегали к лукавым и лицемерным уверткам и ни один из них не делал этого чаще, чем Карл, мы все же находим затруднительным подозревать его в прямой лжи и грубом обмане. Вероятно, у него были основания и, надо думать, довольно серьезные, для подобного утверждения, судить о справедливости которого, имея на руках соответствующие документы, мог в тот момент любой из его слушателей,170

До этого времени, вотируя известную сумму в качестве субсидии, парламент никогда не определял и не устанавливал заранее, на какие именно цели она должна быть израсходована. Пока финансовые требования короны оставались скромными и нерегулярными, подобный образ действий не порождал больших неудобств. Теперь же вся работа правительственного механизма в корне изменилась, и следует признать, что в тех случаях, когда король употреблял общественные средства надлежащим образом, прежняя нечеткая и неупорядоченная система, навлекая на него подозрения, наносила ущерб его репутации; если же ему угодно было поступать иначе, то в проигрыше соответственно оказывался народ. По этим причинам во все последние царствования общины неизменно держались противоположного метода.

Собравшись после каникул (14 февраля), парламент вновь занялся вопросом о субсидиях и выделил королю на восемь лет дополнительные пошлины из расчета 12 фунтов за каждый тан вина, ввозимого из Испании, и 8 фунтов — за каждый тан французских вин. Был также принят закон, позволявший ему продавать приносящие ренту недвижимые имущества — последний остаток коронных земель, на доходы от которых жили в старину английские монархи. Мера эта дала королю известные средства для удовлетворения его текущих нужд, но в то же время усугубила и без того тяжелую зависимость короны от парламента. Трудно сказать с точностью, сколько денег мог выручить король через эти распродажи, но уж во всяком случае не 1 800 000 фунтов или около того, как утверждают некоторые авторы.171

Акт против тайных религиозных собраний прошел через парламент и получил королевскую санкцию. На первый взгляд может показаться, что его целью было несколько смягчить суровость прежних жестоких законов на сей счет, но, судя по тому злобному духу нетерпимости, который прорывался чуть ли не на каждой сессии этого парламента, он вовсе не был задуман как поблажка нонконформистам Согласно этому акту, участник незаконного тайного сборища (т е молитвенного собрания диссентеров, где присутствовало более пяти человек, не считая хозяина и его семейства) карался штрафом в 5 шиллингов. А при повторном нарушении — в 10 шиллингов, с проповедника взыскивали 20 фунтов в первый раз и 40 — во второй. Лицо, в доме которого собирались сектанты, должно было уплатить ту же сумму штрафа, что и проповедник. Одна из статей закона просто бесподобна. В ней сказано если возникнут какие-либо споры вокруг истолкования той или иной части настоящего акта, то судьям надлежит разрешать подобные сомнения в наименее благоприятном для сектантов смысле, ибо парламент твердо намерен покончить с их сборищами. Общины в своем религиозном рвении дошли до того, что грубо нарушили одну из самых очевидных и общепризнанных максим гражданского общежития, требующих, чтобы во всех судебных разбирательствах любые сомнения толковались в пользу обвиняемого.

Дело Скиннера по-прежнему оставалось источником ссор и пререканий между палатами, король, однако, убедил пэров согласиться с предложенным общинами средством — предать полному забвению все сказанное и сделанное в связи с этим спорным вопросом.

Король предпринял некоторые попытки добиться заключения унии между Англией и Шотландией — попытки, впрочем, слишком слабые, чтобы устранить все препятствия на пути к этой важной и великой цели. Была назначена комиссия для выработки условий унии, но весь этот план, главным образом из-за интриг Лодердейла, быстро сошел на нет.

Около этого времени Карл начал часто захаживать на заседания палаты пэров. Сам король объяснял это тем, что они забавляют его и что он находит их столь же занимательными, как театральные представления. Окружающие, однако, подозревали здесь нечто более серьезное. Поскольку живейший интерес у короля вызывал, по-видимому, процесс лорда Рооса, который, обвинив жену в прелюбодеянии, добился развода и теперь ходатайствовал перед парламентом о дозволении вступить в новый брак, то публика решила, что Карл задумал воспользоваться этим делом в качестве прецедента и теперь ищет какой-то другой предлог для того, чтобы избавиться от королевы. Говорят, что Бекингем176) предлагал ему на сей счет множество всевозможных проектов, но король, при всей своей нещепетильности в иных отношениях, был совершенно неспособен совершить поступок грубый или жестокий и потому отклонял любые планы такого рода. Было, однако, замечено, что подозрения о подобных намерениях с его стороны вызвали в это время некоторое охлаждение в отношениях августейших братьев.

Мы подходим к тому периоду, когда планы и действия короля, до сих пор, несмотря на его беспечность и непостоянство, остававшиеся в целом разумными и похвальными, стали на известное время в высшей степени безнравственными или даже прямо преступными и, порождая в каждом из подданных непреодолимое недоверие к монарху, привели к таким последствиям, которые едва не обернулись полной катастрофой как для самого государя, так и для народа. К счастью, прежняя беспечность не оставила Карла и здесь, и если раньше она ослабляла влияние его благих мер, то теперь она смягчала пагубное действие предпринимавшихся им дурных шагов

КАБАЛЬ

Современники не оставили без внимания то обстоятельство, что комитет Тайного совета, учрежденный для руководства иностранными делами, полностью изменил свой состав, и что принц Руперт, герцог Ормонд, государственный секретарь Тревор и лорд-хранитель большой печати Бриджмен — люди, чья честность не вызывала у нации ни малейших сомнений, — уже не приглашаются на его заседания. Все тайные дела были теперь доверены пятерым лицам — Клиффорду, Ашли, Бекингему, Арлингтону^177 и Лодердейлу. Эти особы получили общее название — «кабаль», образованное из начальных букв их фамилий. В Англии никогда не существовало министерства, столь же печально известного по своей пагубной, чреватой опаснейшими последствиями политике.

ХАРАКТЕРЫ ЧЛЕНОВ КАБАЛИ

Лорд Ашли, вскоре получивший известность как граф Шефтсбери, был одной из самых необыкновенных личностей той эпохи и главным вдохновителем всех последующих мер. В ранней молодости он принял сторону покойного короля, но, возмущенный какими-то поступками принца Мориса, вскоре переметнулся в лагерь парламента. Ашли втерся в доверие к Кромвелю и оказал ему ценные услуги, так как, обладая немалым весом в кругах пресвитериан, мог поддерживать в своей партии авторитет этого узурпатора. То же влияние он использовал для содействия Реставрации, по каковой причине заслужил право претендовать на милости короля и действительно их удостоился. При всех своих политических поворотах Ашли умел сохранить репутацию человека, который никогда не предает оставленных им в прежней партии друзей; а к какому бы лагерю он ни присоединялся, недюжинный ум и блестящие таланты тотчас же завоевывали ему полное доверие новых единомышленников, позволяя быстро добиться главенствующей роли среди них. Никакое положение в обществе не могло удовлетворить его честолюбия, никакая усталость не способна была ослабить его бешеную энергию. Отлично знакомый со слепым фанатизмом партий, он истребил в себе всякое чувство стыда, и, всецело полагаясь на свой острый и изобретательный ум, не останавливался даже перед рискованными и преступными предприятиями. Его таланты по части публичного красноречия, равно как и умение очаровать и расположить к себе приватным образом, были воистину поразительными, а посреди всех своих бурных страстей он сохранял редкую способность здраво судить о вещах и еще тоньше — о людях. Но хотя природа и наделила его всем необходимым, чтобы задумывать и начинать грандиознейшие предприятия, ни одно из них он так и не сумел довести до конца, неуемное же честолюбие делало выдающиеся способности Ашли одинаково опасными для государя, для народа и для него самого.

Герцог Бекингем обладал всеми преимуществами, какие только могут дать человеку изящная наружность, высокое положение, огромное богатство и острый ум, но по причине своего крайнего беспутства, не сдерживаемого ни соображениями благоразумия, ни принципами морали, он умудрился в конце концов превратиться в существо, для всех ненавистное и даже презренное. Малейшая выгода могла заставить его забыть о чести, приманка ничтожнейшего из удовольствий могла увести его в сторону от выгоды, а пустейшего каприза оказывалось достаточно, чтобы он совершенно охладел к удовольствию. Непостоянство и неумение хранить тайны погубили его репутацию на общественном поприще, совершенное презрение ко всякому порядку и бережливости стоили ему личного состояния, излишества и разгул подорвали его здоровье, и в итоге у Бекингема осталось так же мало возможностей причинять людям вред, как мало было у него во все времена желания приносить им пользу

Граф, а вскоре герцог Лодердейл, не испытывал недостатка ни в природных дарованиях, ни в благоприобретенных способностях, однако манеры его не отличались изяществом, а ум — основательностью. Он с упорством держался за свои принципы, или, лучше сказать, предрассудки, которые, впрочем, не могли обуздать его честолюбия, последнее же оказывалось на деле менее опасным, чем его неистовый и деспотичный нрав. Беспощадный к врагам, равнодушный к друзьям, надменный с низшими, угодливый перед высшими, Лодердейл по своему характеру и поведению являл собою почти полную противоположность королю, и однако именно этому человеку, в отличие от всех прочих министров, удавалось в течение большей части царствования сохранять влияние на Карла.

Таланты парламентского оратора и интригана позволили сэру Томасу Клиффорду возвыситься в палате общин, а дерзкий и горячий нрав обеспечил ему видное место в советах короля.

Из всех членов кабали наименее опасным, как по своим порокам, так и по своим дарованиям, был Арлингтон. Он обладал известной рассудительностью, хотя и не мог похвастаться глубоким умом, намерения его были благими, но ему недоставало честности и мужества, чтобы твердо следовать по однажды избранному пути. В свое время он вместе с Темплом и Бриджменом деятельно способствовал заключению Тройственного союза, но убедившись, что его повелитель склоняется к иной политике, с таким же рвением повернул в противоположную сторону.

Арлингтон и Клиффорд были тайными католиками, Шефтсбери, несмотря на его страсть к астрологии, считался деистом, Бекингем был слишком бездумным существом, чтобы держаться каких-либо твердых принципов, наконец, Лодердейл давно уже превратился в фанатичного пресвитерианина, и воззрения этой секты по-прежнему господствовали над его умом, хотя и не так уж сильно влияли на его поступки

ИХ ПЛАНЫ

Преступные замыслы членов кабали с самого начала вызывали тревогу у всех разумных и благомыслящих людей, но лишь дальнейшие события обнаружили их с полной ясностью. Те взгляды, которые упомянутые министры при содействии католиков-придворных, пользовавшихся доверием монарха, пытались внушить королю и герцогу (и которые эти высокие особы усваивали с величайшей готовностью) сводились, насколько мы можем судить, примерно к следующему. Они утверждали, что нынешний парламент, хотя партийный дух пока еще связывает его с короной, гораздо сильнее привержен тем правам и привилегиям, которые его предшественники узурпировали у государя, что после того, как первоначальный порыв пылких монархических чувств иссяк, члены парламента обнаружили явные признаки недовольства и в будущем непременно обратят против короля всю ту власть, которая по-прежнему находится в их руках, а еще больше — те притязания, которые им так легко в любой момент возобновить, что они не только держат короля в унизительной зависимости, пользуясь скудостью и негарантированностью его постоянных доходов, но даже в вотируемых ими временных субсидиях ни разу не выказали надлежащей щедрости к короне, что государю давно пора выйти из летаргического сна и вернуть себе ту власть, коей в течение стольких веков мирно и невозбранно пользовались его предшественники, что величайшей ошибкой или великим несчастьем его родителя было то, что он не вступил в тесные связи с иностранными государями, которые уже в самом начале мятежа могли бы, вероятно, убедиться, что их собственный прямой интерес состоит в оказании помощи Карлу, что нынешние союзы, заключенные с множеством слабых монархов и государств, которые сами нуждаются в покровительстве английского короля, никогда не смогут поддержать, а уж тем более укрепить королевскую власть в Англии, что единственно лишь у французского монарха, государя столь великодушного по характеру и к тому же связанного с английским королем столь тесными родственными узами, найдутся силы и желание (если, конечно, удовлетворить его собственное честолюбие) выступить в защиту общего дела королей против посягающих на их законные права подданных, что война против Голландии, начатая соединенными силами двух столь могущественных потентатов, окажется легким предприятием и позволит достичь всех поставленных целей, что под предлогом этой войны будет совсем нетрудно обзавестись сухопутной армии, без которой, пока среди его подданных широко распространены республиканские воззрения, королю не следует надеяться на то, что он сумеет отстоять свою прерогативу, что свой военный флот король сможет содержать частью на те средства, которые под каким-нибудь другим предлогом нужно будет заранее испросить у парламента, частью на французские субсидии, частью же — за счет захватов у богатой республики, произвести которые не составит большого труда, что в подобной ситуации попытка возвратить утраченные короной полномочия непременно увенчается успехом и никто из недовольных не посмеет оказать сопротивление государю, имеющему столь могущественного союзника, — если же у них все-таки достанет на это дерзости, то они лишь навлекут на себя и на свое дело еще более верную гибель, и что, сокрушив Штаты, король сделает громадный шаг на пути к преобразованию английской системы правления, ибо совершенно ясно, что слава и величие этой республики укрепляют в его мятежных подданных приверженность к тому, что они гордо именуют своими «гражданскими и религиозными свободами».

К несчастью, эти коварные советы как нельзя лучше потворствовали всем предрассудкам и желаниям короля — его стремлению к более обширной власти, его симпатии к католической религии, его жадности к деньгам. К тому же с самого начала своего царствования он, кажется, питал сильнейшее недоверие к собственным подданным и по этой причине стремился найти опору в тесном союзе с Францией. Еще в 1664 г он сообщил французскому королю, что не станет возражать против завоевания им Фландрии, при условии, что этот государь пообещает предоставить ему 10 тыс человек пехоты и соответствующее количество кавалерии в случае каких-либо мятежей в Англии. А поскольку никаких опасных признаков недовольства в то время не замечалось, то по этому эпизоду мы можем догадываться, какого мнения держался король о «бунтарском духе» своего народа.

Даже в то время, когда правительство с наибольшим усердием следовало принципам Тройственного союза, король, кажется, не был вполне искренним приверженцем этого благодетельного курса, но по-прежнему обращал тоскующие взоры в сторону Франции, мечтая о союзе с этой державой Клиффорд, пользовавшийся большим доверием монарха, однажды неосторожно заявил «Нынешнее ликование ничего не значит мы еще будем воевать с Голландией». Под каким-то пустячным предлогом Англия отказалась дать согласие на присоединение к Тройственному союзу императора, и совсем не по дружески без конца придиралась к Штатам по поводу Суринама и действий Ост-Индской компании^173. Наконец, где-то в апреле 1669 г обнаружились явные признаки тех роковых замыслов, которые впоследствии осуществлялись более открыто.

Около этого времени де Витт посетил Темпла — по его собственным словам, «не как министр, но как друг». Целью визита пенсионария было познакомить английского посла с содержанием беседы, которую он незадолго до этого имел со шведским дипломатическим представителем Пуффендорфом, останавливавшемся в Гааге по пути из Парижа на родину. Французские министры, по словам Пуффендорфа, всячески старались убедить его в том, что недавно избранный шведами курс обернется для них скверными последствиями; что Испания не выполнит своих обещаний на предмет субсидий, Голландия же не сможет собственными силами оказать им надлежащую финансовую поддержку, что Англия наверняка им изменит — мало того, она уже предприняла действия, прямо противоречащие своим обязательствам по Тройственному союзу; и что решение англичан не следует считать менее твердым и окончательным оттого, что пока еще лишь немногие лица при французском и английском дворе посвящены в эту тайну. Когда же Пуффендорф выразил сомнения в истинности услышанного, Тюренн показал ему письмо от Кольбера де Кросен, французского посланника в Лондоне, в котором тот, сообщив об успехе своих переговоров и о благосклонном отношении наиболее влиятельных из тамошних министров, добавил: «Наконец мне удалось дать им в полной мере почувствовать щедрость Его Величества».174 Из этой истории явствует, что позорный обычай продаваться иностранным государям, обычай, вопреки злобному предубеждению толпы, весьма редкий среди лиц, занимающих высокие должности, не был с презрением отвергнут министрами Карла, которые даже получили согласие своего повелителя на этот постыдный акт взяточничества.

СОЮЗ С ФРАНЦИЕЙ

Если описанные выше события глубоко встревожили всех проницательных людей как в Англии, так и за границей, то приезд к королю его сестры, герцогини Орлеанской, внушил им еще более серьезные подозрения. В свое время, приняв в расчет ловкость и вкрадчивость этой очаровательной принцессы, а также ее огромное влияние на брата, Людовик убедил ее сделать все возможное для того, чтобы оторвать Карла от Тройственного союза, который, как ясно видел французский король, создавал непреодолимые преграды для его честолюбивых замыслов; и вот теперь он послал ее в Англию для окончательного осуществления их совместного плана. Чтобы замаскировать эти переговоры, Людовик придумал особый предлог — посещение приграничных крепостей и, в частности, больших работ, предпринятых по его приказу в Дюнкерке, куда привез с собой королеву вместе со всем·двором. Пока сам он оставался на противоположном берегу Канала, герцогиня Орлеанская отправилась в Англию (16 мая); Карл встретил ее в Дувре, где они провели десять дней в пышных празднествах и увеселениях Хитростью и лаской она добилась того, что Карл забыл о самых очевидных законах чести и благоразумия и окончательно вступил с Людовиком в союз, целью которого были разгром Голландии и последующее изменение религии в Англии.

Но характер Карла, равно как и бесконечные колебания его политики, не являлся секретом для Людовика. Чтобы заставить английского короля служить французским интересам, он решил связать его узами наслаждения — единственными узами, разорвать которые тот был бессилен, и послал ему в подарок любовницу-француженку, посредством коей надеялся оказывать на него влияние в будущем. С герцогиней Орлеанской в Англию прибыла молодая особа, м-ль Керуаль, король увез ее с собой в Лондон и вскоре возвел в достоинство герцогини Портсмут Карл до конца дней сохранял к ней глубочайшую привязанность, сама же эта дама весьма способствовала поддержанию тесных сношений между ним и своей родиной

Удовлетворение, которое доставил королю новый союз, сильно омрачила смерть его сестры и в особенности сопровождавшие ее кончину печальные обстоятельства. Принцесса умерла скоропостижно, после нескольких дней болезни, занемогла же она после того, как выпила стакан цикорной воды. При французском дворе возникли сильнейшие подозрения насчет яда, распространившиеся затем по всей Европе, а так как супруг покойной не однажды выказывал признаки ревности и глубокого недовольства ее поведением, то все решили, что смерть принцессы на его совести. Сам Карл в течение некоторого времени нисколько не сомневался в его виновности, однако, выслушав заключение собственных медиков, которые, вскрыв тело покойной, не обнаружили ничего такого, что могло бы подтвердить ходившие в обществе слухи, убедился (или притворился убежденным) в обратном. Следует сказать, что в других обстоятельствах своей жизни герцог Орлеанский никогда не проявлял таких склонностей, которые могли бы подтолкнуть его к столь преступному деянию, рассказывают также, что одна из дам выпила остатки содержимого рокового стакана без всякого вреда для себя. Скоропостижная кончина особ королевской крови почти всегда сопровождается подобного рода мрачными предположениями, а потому подозрениям общества в таких случаях не следует придавать слишком большого значения.

Карл не собирался разрывать отношений с Францией после этого несчастья, напротив, он воспользовался им, чтобы отправить в эту страну Бекингема — якобы для выражения соболезнований герцогу Орлеанскому, на самом же деле — с целью продолжения переговоров на предмет задуманной войны. Никогда еще послов не принимали с таким радушием и предупредительностью чем более пагубной для интересов Англии становилась новая политика ее двора, тем естественнее было для Людовика осыпать любезностями и даже милостями тех, кого он мог превратить в деятельных ее сторонников.

Поездка Бекингема усилила подозрения голландцев, а все происходившие в это время события лишь доказывали их обоснованность. Людовик внезапно вторгся в Лотарингию, и хотя он не смог захватить самого герцога, который не подозревал о надвигающейся угрозе и лишь чудом спасся, ему удалось быстро и без сопротивления занять всю территорию герцогства. До сих пор французскому монарху не везло в том отношении, что хотя перед ним раз за разом открывались самые соблазнительные возможности, у Людовика, как правило, не оказывалось под рукою даже мало-мальски убедительных ссылок на «законность» и «справедливость», чтобы хоть как-то прикрыть свои честолюбивые замыслы. Державам — участницам Тройственного союза оккупация Лотарингии должна была внушить ничуть не меньшую тревогу, чем французское вторжение во Фландрию, однако ко всем протестам на сей счет Карл остался глух.

Но тем обстоятельством, которое яснее всего открыло глаза де Витту и Штатам на истинные планы Англии, стал внезапный отзыв Темпла. Этот посланник успел заслужить прочную репутацию человека честного и неподкупного: полагали даже, что он никогда не исполнит приказаний своего повелителя и не поддержит его мер, если сочтет их пагубными для своего отечества; и пока Темпл находился в прежней должности, де Витт не видел никаких причин сомневаться в том, что Англия верна союзу с Голландией. Все ото не было секретом и для Карла, а потому он велел Темплу оставить свое семейство в Гааге, лицемерно пообещав, что как только посол обсудит с ним кое-какие вопросы, вызвавшие заминку на ведущихся им ныне переговорах, он тотчас же вернется в Голландию. Де Витт же поручил голландскому резиденту сообщить английскому двору, что отзыв Темпла он вынужден считать недвусмысленным признанием крутого поворота в политике Англии, а в случае какого-либо промедления с возвращением посла в Гаагу, он будет знать, каким образом следует это истолковывать.

ПАРЛАМЕНТ

Пока за кулисами шло обсуждение этой новой политики, парламент собрался после каникул в назначенный срок (24 октября). Король произнес краткую речь, предоставив входить в подробности лорду-хранителю печати. Тот много и настойчиво говорил о крайней нужде Его Величества в парламентских субсидиях; об устрашающем росте морского могущества Франции, втрое увеличившей свой флот со времени последней Голландской войны; о совершенно неудовлетворительном состоянии военно-морских сил Англии; о необходимости снарядить в следующем году флот в 50 кораблей; об обязательствах совершить великие труды ради общего блага христианского мира, каковые вытекают из заключенных королем многочисленных договоров. Среди прочих соглашений министр упомянул Тройственный союз, а также оборонительную лигу со Штатами.

Уловка имела успех вполне удовлетворенная действиями короля, палата общин вотировала ему значительные субсидии. Был установлен на год земельный налог из расчета шиллинг с фунта, кроме того, решено было взимать по 2 шиллинга на фунт с двух третей жалованья должностных лиц и по 15 шиллингов с каждых 100 фунтов банковского и акционерного капитала, а также ввести на шесть лет дополнительный акцизный сбор на пиво и на девять лет — особый судебный сбор. Никогда еще парламент не выказывал подобной щедрости, и, уж конечно же, никогда политика короля и его министров так мало ее не заслуживала.175

Общины приняли еще один билль — о введении пошлины на табак, шотландскую соль, стеклянную посуду и некоторые другие товары. Лондонские купцы подали против него петицию в палату лордов. Лорды согласились с их доводами и начали готовить поправки к биллю, поступившему от общин Нижняя палата вознегодовала, усмотрев в действиях лордов посягательство на ее, как она считала, исключительное право вотировать ассигнования короне. Палаты начали бомбардировать друг друга протестами, и в конце концов их перебранка вынудила короля объявить отсрочку парламента (22 апреля), так и не дождавшись утверждения предназначавшейся ему субсидии. Это был последний случай, когда пэры попытались выдвинуть подобного рода притязания с тех пор данная привилегия общин никем, кроме палаты лордов, уже не оспаривалась

АКТ КОВЕНТРИ

На этой сессии рассматривалось одно частное дело, вызвавшее глубокое возмущение палаты общин и улаженное не без труда. Обычная тактика тех, кто, выступая против двора в финансовых биллях, терпел неудачу в главном голосовании по вопросу о размерах субсидии, состояла в том, чтобы назначать такие источники уже вотированных сумм, какие, по их расчетам, должны были оказаться неприемлемыми или недостаточными. Было предложено ввести налог на театры, придворные же возразили, что комедианты являются слугами королей, призванными доставлять им удовольствие. Сэр Джон Ковентри,178 джентльмен из партии страны, полюбопытствовал, «какие именно комедианты, мужского или женского пола, непосредственно относятся к области монарших утех?» Этот иронический вопрос метил в Карла, который, помимо любовниц из числа знатных дам, содержал в это время двух актрис, Дэвис и Нелл Гвин Можно было ожидать, что король примет шутку с добродушной снисходительностью, но вышло иначе. Пошли разговоры о том, что поскольку это был первый случай, когда законы уважения к королевскому величеству были публично нарушены, то Ковентри следует сурово наказать в назидание всем тем, кто способен соблазниться его дурным примером Сэндсу, О’Брайену и некоторым другим офицерам гвардии было приказано подстеречь его и поставить метку на его лице. Сэр Джон храбро защищался и, прежде чем его обезоружили, успел ранить нескольких нападавших. Офицеры порезали ему нос до кости — чтобы, по их словам, научить его тому уважению, коим он обязан своему королю. Жестокое оскорбление, нанесенное одному из коммонеров за сказанные им в палате слова, до крайности возмутило общины. Они приняли закон, вводивший смертную казнь за причинение увечий любому человеку, и постановили, что преступники, напавшие на Ковентри, лишаются права на помилование от короны

ПРЕСТУПЛЕНИЯ БЛАДА

Около этого времени рассматривалось еще одно частное дело, которое навлекло на короля упреки в капризном милосердии в такой же мере, в какой история с Ковентри стоила ему обвинений в излишней суровости. Отставной офицер Блад, служивший некогда в армии протектора, в свое время участвовал в заговоре с целью поднять восстание в Ирландии, за это преступление сам он (тогда не пойманный) был объявлен вне закона и лишен всех прав, а некоторые из его сообщников казнены. Дерзкий негодяй замыслил отомстить лорду-лейтенанту Ормонду. Сумев с помощью хитрой уловки отвлечь внимание слуг герцога, он напал ночью на его карету, ехавшую по лондонской Сент-Джеймс-стрит, и завладел его особой Блад мог тут же завершить свое преступное дело, однако задуманный им способ мести был более изощренным он решил повесить герцога в Тайберне, для чего, связав Ормонда, посадил его на лошадь за спиной одного из своих товарищей Злоумышленники уже успели отъехать далеко в поле, когда герцог, пытаясь освободиться, сделал резкое движение и упал с лошади, потащив за собой преступника, к которому был привязан веревками. Между ними, оказавшимися в грязной луже, началась отчаянная борьба, но тут подоспели слуги Ормонда (до них, наконец, дошло тревожное известие) и вызволили господина Блад и его сообщники произвели в суматохе несколько пистолетных выстрелов в герцога, после чего, воспользовавшись темнотой, ускакали.

В причастности к этому покушению сначала заподозрили Бекингема его совершенная испорченность, а также известная вражда с Ормондом давали, казалось бы, серьезные основания для подобных мыслей. Вскоре ко двору явился Оссори, заметив стоявшего рядом с королем Бекингема, он не смог сдержать гнева и произнес следующие слова «Милорд, мне отлично известно, что за недавним покушением на моего отца стоите вы. Предупреждаю вас если он умрет, то мне не нужно будет теряться в догадках о том, кто виновник его насильственной смерти. Убийцей я сочту вас и буду трактовать вас соответственно, и тогда, где бы я вас ни встретил, пусть даже вы будете стоять у королевского трона, я, не колеблясь, разряжу в вас свой пистолет. Говорю вам это в присутствии Его Величества, дабы вы не сомневались я сделаю то, что сказал» Если даже благородный юноша и погрешил против приличий, то его легко извинить, ведь жизнь его отца находилась тогда в опасности.

Прошло совсем немного времени, и Блад задумал новый план — похитить из Тауэра корону и прочие регалии, план, к которому его подтолкнули не одни лишь корыстные виды, но и мысль о поразительной дерзости подобного предприятия. Преступный замысел едва не увенчался успехом Блад ранил, а затем и связал Эдвардса, хранителя королевской сокровищницы, и уже выбрался из Тауэра с добычей, но в конце концов был настигнут и схвачен вместе с некоторыми из своих товарищей. Один из них был известен как человек, причастный к покушению на Ормонда, отсюда тотчас же заключили, что главарем нападавших был тогда Блад. На допросе он признал это с полной откровенностью, но отказался назвать сообщников «Страх смерти, — заявил он, — никогда не заставит меня ни отрицать свою вину, ни выдать друга». Удивительные обстоятельства дела превратили историю Блада в предмет всеобщих толков, и король, движимый праздным любопытством, решил встретиться и побеседовать с человеком, столь прославившимся своей дерзкой отвагой и своими преступлениями. Теперь Блад мог думать, что у него появились отличные шансы на помилование, а ловкости и ума, чтобы воспользоваться представившейся возможностью, ему было не занимать Блад сказал Карлу, что в свое время он и еще несколько человек сговорились застрелить его из карабина близ Баттерси (где Его Величество имел обыкновение купаться), что к этому решению их толкнули суровые меры, которые обрушило правительство на «благочестивых людей», насилуя их религиозную совесть и ограничивая свободу молитвенных собраний, что когда он, Блад, исполненный этих черных, кровавых мыслей, расположился в зарослях камыша, душу его внезапно объял благоговейный трепет перед королевским величеством, прежняя решимость покинула его, и он не только смягчился сердцем сам, но и убедил своих товарищей отказаться от задуманного предприятия, что он давно привык относиться с полнейшим равнодушием к собственной жизни, за которую теперь, разумеется, не даст и гроша, однако считает своим долгом предупредить короля, что его казнь может повлечь за собой трагические последствия, ибо его, Блада, сообщники связали себя строжайшей клятвой жестоко отомстить за смерть любого члена их шайки, и что никакая власть и никакие меры предосторожности не способны надежно оградить кого-либо от той страшной опасности, какой чреваты отчаянные замыслы его друзей.

Мы не знаем, что именно — восхищение или страх — вызвали эти речи е душе короля, но они укрепили его решение помиловать Блада. Правда, Карл счел, что прежде, из соображений приличия, следует получить на это согласие герцога Ормонда. По поручению короля к Ормонду явился Арлингтон, настоятельно попросил того отказаться от судебного преследования Блада и, как ему было приказано, приготовился изложить причины. Герцог ответил ему, что единственной причиной, каковая может быть представлена в данном случае, является воля Его Величества, а поскольку причина эта вполне достаточная, то он может не утруждать себя перечислением остальных. В своих милостях к Бладу Карл зашел еще дальше пожаловал его поместьем в Ирландии, приносившим 500 фунтов в год, весьма охотно допускал его к своей особе, — в общем, выказывал ему во всем такое благоволение, что многие лица, имевшие тот или иной интерес при дворе, находили нужным обращаться к Бладу за протекцией. И если старый Эдвардс, который бесстрашно рисковал жизнью и получил раны, защищая корону и регалии, был совершенно забыт, то этот чело век, заслуживавший лишь того, чтобы на него смотрели с изумлением и отвращением, как на чудовище, превратился теперь чуть ли не в королевского фаворита.

ГЕРЦОГ ОБЪЯВЛЯЕТ СЕБЯ КАТОЛИКОМ

Подобного рода ошибки, касающиеся частных лиц, нередко имеют столь же скверные последствия, как и те ложные шаги, которые более непосредственно затрагивают интересы государства. В этом же году произошло еще одно событие, возбудившее в Англии всеобщее недовольство и в еще большей степени — опасения за будущее. Умерла герцогиня Йоркская, пораженная смертельной болезнью, она решилась открыто исповедовать религию Рима и окончила свои дни в лоне этой церкви Так упала прозрачная личина, которую до сих пор носил герцог, и теперь он открыто признал свое обращение в католичество Необъяснимые страхи перед папизмом терзали народ со времени воцарения дома Стюартов, но они оказывались столь неосновательными и столько раз использовались в дурных целях, что к подобным слухам и предположениям любой здравомыслящий человек должен был относиться с большим, чем прежде, недоверием, и только слепое и безрассудное рвение самого герцога могло убедить всю нацию в том, что он переменил свою религию. Папизм, который до сих пор был лишь ужасным призраком, превратился теперь в действительную причину для народных страхов, ведь его открыто и ревностно исповедовал наследник короны, принц деятельный и смелый, да и сам король вызывал известные подозрения на сей счет.

Весьма вероятно, что именно вновь заключенный союз с Францией внушил герцогу смелость открыто признать себя католиком, а любовь и уважение англичан по этой же причине утратили в его глазах прежнюю ценность. Существование данного союза становилось с каждым днем все более очевидным. Было объявлено, что Темпл уже не является посланником при Штатах, его место занял Даунинг, которого голландцы считали давним врагом своей республики Яхта, отправленная за леди Темпл, помогла найти желанный повод для ссоры. Капитан повел ее между кораблями голландского флота, стоявшего у собственных берегов. У него был приказ заставить голландцев салютовать ему, а в противном случае — открыть огонь и продолжать его до тех пор, пока они не ответят тем же. Голландский адмирал ван Гент, ошарашенный подобной дерзостью, прибыл на борт яхты и изъявил полную готовность, в соответствии с прежним обычаем, оказать должное уважение английскому флагу, но чтобы целый флот, у своих берегов, салютовал одиночному судну и притом даже не военному кораблю — такое (добавил голландец) было бы делом совершенно неслыханным, и он не может на это согласиться, не получив на сей счет ясных распоряжений. Английский капитан, полагая рискованным и нелепым возобновлять стрельбу в окружении голландского флота, двинулся прежним курсом и за невыполнение приказа угодил в Тауэр.

Этот инцидент предоставил Даунингу еще один надуманный предлог в дополнение к тем, которые предполагалось пустить в ход для оправдания будущего разрыва. Английский двор тянул с протестом несколько месяцев если бы он потребовал удовлетворения раньше, то голландцы, возможно, успели бы его дать. Более того, когда Даунинг вручал свой меморандум, он имел инструкции не соглашаться на какое-либо удовлетворение, если оно будет предложено через определенное число дней — весьма дерзкий и надменный способ ведения переговоров, и к тому же заведомо неприменимый в Голландии, где республиканские порядки и формальности делают известного рода задержки совершенно неизбежными. Ответ Штатов, хотя его отказался принять Даунинг, был отправлен в Лондон с чрезвычайным посланником, получившим приказ использовать все средства, чтобы успокоить английский двор. Последний заявил, что голландский ответ составлен в темных и двусмысленных выражениях, однако не пожелал уточнить, какие именно статьи или фразы в нем дают повод для подобного упрека. Голландский посланник предложил английским министрам самим составить ответ в таких выражениях, какие им угодно будет употребить, обязавшись со своей стороны тут же его подписать. Министры ответствовали, что не их дело сочинять дипломатические бумаги для голландцев. Посланник привез им проект одной статьи и спросил, находят ли они ее удовлетворительной, англичане ответили, что выскажут свое мнение на сей счет лишь после того, как статья будет подписана и официально вручена. Голландец решил подписать ответ на свой страх и риск и ходатайствовал о новой аудиенции, ему назначили день и час, но когда он явился, англичане отказались входить с ним в какие-либо обсуждения, уведомив его, что время для переговоров уже прошло^176. В работе настоящего парламента часто назначались продолжительные перерывы — с тем, чтобы лишить палаты возможности энергично выступить против политики, столь явно противоречившей желаниям и интересам общества. Будь у нас хоть какие-то основания думать, что, заключая союз против Голландии, Карл действительно имел в виду пользу собственного народа, то эту меру пришлось бы счесть следствием чрезвычайно странной, прямо-таки романической разновидности патриотизма, которая вопреки всем затруднениям и даже назло воле самой нации побуждала его искать блага последней. Но каждый шаг, предпринимавшийся королем в этом деле, ясно доказывал всем проницательным людям, что задуманная им война будет вестись против религии и свобод его собственных подданных даже в большей степени, чем против голландцев. Теперь он во всем действовал так, как будто уже превратился в абсолютного монарха, навсегда избавленного от любого контроля со стороны представителей нации.

КАЗНАЧЕЙСТВО ПРЕКРАЩАЕТ ПЛАТЕЖИ ПО ЗАЙМАМ

Хотя долгие отсрочки в работе парламента и избавляли короля от несносных протестов и увещаний этого собрания, они влекли за собой одно серьезное неудобство — негде было взять денег на военные приготовления против Голландии. Под предлогом поддержания Тройственного союза (с которым в это самое время он твердо решил порвать) Карл получил от общин крупную субсидию, но долги и всякого рода расходы быстро поглотили эти средства Франция обязалась выплачивать в продолжение всей войны 200 000 фунтов ежегодно, но это был сущий пустяк по сравнению с громадными суммами, необходимыми для содержания английского флота. Сбор денег без согласия парламента казался шагом преждевременным и весьма рискованным, ибо право самообложения было как раз той привилегией, которую англичане оберегали с особой ревностью, и не без оснований. Нужно было искать другой выход, и король объявил, что человека, который изыщет средство удовлетворить его текущие нужды, ожидает жезл лорда-казначея Шефтсбери обронил намек в разговоре с Клиффордом, тот поймал его на лету и довел до сведения короля, который пожаловал ему обещанную награду и звание пэра в придачу. Средство заключалось в следующем закрыть казначейство и приостановить все платежи по его обязательствам (1 января).

Английские банкиры имели обыкновение помещать свои деньги в казначейство, ссужая их под гарантию государственных ценных бумаг, через которые впоследствии, когда корона собирала налоги с народа, они возвращали вложенные суммы. Эта операция (а речь шла о суммах, отданных на хранение беспроцентно либо взятых под 6 процентов) приносила банкирам 8, а то и 10 процентов дохода, — прибыль, за которую теперь, после вопиющего нарушения казначейством своих публичных обязательств, им пришлось дорого заплатить. Все произошло так внезапно, что ни один человек даже не догадывался об опасности. Сити охватила паника, многие разорились. Банкиры приостановили платежи, купцы прекратили платить по счетам, никто никому не верил, торговля замерла, от чего пострадал весь народ, и англичане, полные самых мрачных предчувствий, спрашивали друг друга, какова же конечная цель этих таинственных мер, принятых помимо парламента и без совета с кем-либо из честных и добропорядочных людей; этих планов, осуществление коих началось с подрыва общественного кредита и открытого нарушения короной самых торжественных обязательств как внутри страны, так и за ее пределами.

ДЕКЛАРАЦИЯ О ВЕРОТЕРПИМОСТИ^179

Следующий шаг двора, если рассматривать его безотносительно ко всему прочему, заключал в себе нечто похвальное; но если задуматься о его истинных мотивах и принять в расчет тогдашние обстоятельства, то он представит нам убедительное доказательство того, что король и его министры вели чрезвычайно опасную и деспотичную политику Карл решил использовать свою верховную власть в церковных делах, власть, которая, как он заявил, не только является неотъемлемым достоянием короны, но и была формально признана целым рядом актов парламента. В силу этих полномочий он издал прокламацию (15 марта), приостанавливавшую действие законов против всех нонконформистов и рекузантов, и предоставлявшую диссентерам-протестантам право исповедовать свою религию публично, а католикам — отправлять свой культ частным образом. Первая попытка в подобном роде, предпринятая несколько лет спустя после Реставрации, оказалась безуспешной парламент тогда резко ей воспротивился, и королю пришлось отступить, теперь, однако, Карл рассчитывал, что когда парламент соберется вновь, его можно будет склонить к большей, чем прежде, покорности, и он уже не посмеет открыто возражать против планов короны. Тем временем диссентеров — злейших врагов двора — всячески пытались задобрить обещанием веротерпимости, а католики под прикрытием разговоров об облегчении участи нонконформистов-протестантов пользовались большей свободой, чем та, какую дозволяли им до сих пор английские законы.

Тогда же король единоличным решением приостановил действие Навигационного акта — мера эта представляла собой превышение его прерогативы, но казалась полезной для торговли, пока все матросы проходили службу на кораблях военного флота. Сходный шаг уже предпринимался в первую Голландскую войну и не вызвал тогда особых толков, поскольку англичане в ту пору относились к короне с большим доверием. Кроме того, была издана прокламация, содержавшая весьма строгие статьи касательно принудительного набора; затем еще одна, грозившая жестокими карами всякому, кто осмелится непочтительно отзываться о действиях Его Величества, и даже тем, кто, услыхав крамольные речи, вовремя не донесет на смутьянов, наконец, еще одна, воспрещавшая ввоз и продажу крашеной керамики, «кроме изделий из фарфора — под страхом тяжелых штрафов и самых суровых наказаний, каковые могут быть наложены по закону на ослушников воли Его Королевского Величества». Набрали армию, когда же стало ясно, что без помощи законов военного времени поддерживать в войсках дисциплину нет никакой возможности. Тайный совет ввел их в действие собственным указом, хотя это и шло вразрез с Петицией о праве. Все эти правительственные меры, пусть и не слишком важные сами по себе, явно отзывались духом произвола и деспотизма и совершенно не соответствовали той, основанной на законах, системе управления, которую, как хотел думать парламент, ему удалось наконец установить в стране после столь ужасных потрясений и гражданских войн.

Стоит отметить, что лорд-хранитель отказался скрепить большой государственной печатью декларацию о приостановке действия законов против папистов и диссентеров, и по этой причине, хотя и под другим предлогом, был смещен с должности. Вместо него канцлером стал Шефтсбери — так еще один член кабали удостоился награды за свои советы королю.

НАПАДЕНИЕ НА СМИРНИНСКУЮ ФЛОТИЛИЮ

Действия англичан за границей как нельзя лучше соответствовали только что описанным мерам внутренней политики. Еще до объявления войны сэр Роберт Холмс напал на следовавшую из Смирны голландскую флотилию. Караван состоял из семидесяти судов с грузом общей стоимостью 1 500 000 фунтов; надежда на столь богатую добычу явилась одним из важнейших мотивов, подтолкнувших Карла к войне, и именно в этих предполагаемых трофеях видел он главный источник финансирования своих военных предприятий. Холмс, получивший соответствующее распоряжение, имел под своим началом 9 фрегатов и 3 яхты. Следуя Каналом, он встретил Спрейга, чья эскадра возвращалась из крейсерства в Средиземном море. Спрейг дал ему знать, что голландцы уже рядом, и если бы Холмс сообщил Спрейгу о своем задании, то соединение двух эскадр обеспечило бы англичанам верный успех, — но он не пожелал ни с кем делиться славой и прибылью задуманного предприятия. Приблизившись к голландцам (13 мая), Холмс принял дружеский вид и пригласил адмирала ван Гента, командовавшего конвоем, на борт своего корабля; один из его капитанов сделал столь же коварное приглашение голландскому контр-адмиралу. Но те были начеку: предупрежденные о враждебных намерениях англичан, они уже успели привести все свои военные корабли и купеческие суда в полную боевую готовность. Трижды англичане храбро атаковали голландцев, и каждый раз те храбро отражали нападение. В ходе третьей атаки был захвачен один голландский военный корабль; в руки неприятеля попали также три или четыре торговых судна, из числа наименее ценных. Остальные, мужественно и искусно ведя бой, шли прежним курсом и под прикрытием тумана благополучно достигли своих портов. Голландские авторы и даже большинство английских считают это нападение вероломным и пиратским. Во всяком случае, оно вполне заслуживает название акта, противоречащего нормам международного права, а поскольку атака не увенчалась успехом, то она навлекла на ее инициаторов двойной позор Английское министерство попыталось ее оправдать, заявив, будто здесь имело место случайное, непреднамеренное столкновение, к которому привело упрямство самих же голландцев, отказавшихся-де салютовать английскому флагу, но все отлично знали, что дело обстояло совершенно иначе, и даже у Холмса не хватило дерзости упорствовать, доказывая противное.

ОБЪЯВЛЕНИЕ ВОЙНЫ ГОЛЛАНДИИ

Вплоть до этого инцидента, несмотря на все угрозы и приготовления англичан, Штаты не могли поверить, что те всерьез желают войны, и по-прежнему надеялись, что дело закончится какими-то денежными претензиями либо предложениями в пользу принца Оранского. Даже французы никогда по-настоящему не рассчитывали на помощь Англии, будучи не в силах поверить, что держава, более прочих заинтересованная в том, чтобы расстроить их честолюбивые замыслы, и располагавшая к тому наилучшими возможностями, станет их поддерживать вопреки законам чести и здравой политики. Но Карл зашел слишком далеко, чтобы идти теперь на попятную. Он тотчас же объявил голландцам войну (17 марта), и можно смело утверждать, что никогда еще вопиющее нарушение договоров не пытались оправдывать более лживыми и пустячными доводами. В королевской декларации мы находим жалобы на ущерб, причиненный Ост-Индской компании, который сама компания, однако, решительно отрицала, в ней также упоминается о насильственном удерживании на территории Суринама нескольких англичан — хотя эти лица, судя по всему, оставались там вполне добровольно, много и сердито говорится об отказе голландского военного флота салютовать у собственных берегов английской яхте, наконец, список этих претензий венчает упоминание о неких оскорбительных изображениях, совершенно серьезно представленных в качестве причины для вражды. Голландцы долго не могли взять в толк, как им следует разуметь сей последний пункт, пока не выяснили, что основанием для протеста послужил портрет Корнелиуса де Витта, брата пенсионария, написанный по заказу магистратов города Дорт и красовавшийся в одной из зал тамошней ратуши. На заднем плане живописец изобразил гавань, а в ней — несколько пылающих судов. Решили, что это Чатам, где де Витт и вправду отличился, покрыв себя славой, пенсионарию, однако, и в голову не могло прийти, что после того, как само оскорбление, нанесенное в ходе открытой войны, уже давно простили, картина, его изображавшая, способна навлечь на его страну столь суровое возмездие. Заключение манифеста, где король заявлял о своей решимости и впредь хранить верность Тройственному союзу, было под стать всему остальному.

Людовик, объявляя войну Штатам, выказал больше достоинства — если грубое насилие и вопиющая несправедливость заслуживают подобного определения. В соответствующей декларации он ограничился заявлением о том, что поведение голландцев было до сих пор таково, что терпеть его и далее было бы несовместимо с честью французского короля. Приготовления этого монарха принесли блестящие результаты, и теперь он мог льстить себя надеждой на полный успех своих честолюбивых замыслов Швецию удалось оторвать от Тройственной лиги, епископ Мюнстерский, соблазнившись субсидиями, перешел на сторону Франции, в союз с ней вступил также курфюрст Кельнский, передавший в руки Людовика Бонн и другие города, там были устроены военные магазины, и именно оттуда французы намеревались начать вторжение в Соединенные провинции. Численность регулярных войск Французского королевства достигала 180 тыс человек, и теперь, ведя за собой более половины этой грозной армии, Людовик приближался к голландским границам. Методичный ум, бережливость и усердие Кольбера, в равной мере служившие честолюбию государя и благоденствию народа, доставили неисчерпаемый запас материальных средств, последние, употребляемые с неослабной энергией маркизом Лувуа, позволяли осуществить любые военные приготовления, обеспечивая успех армии в самых смелых предприятиях, Конде и Тюренн, имевшие под своим началом Люксембурга, Креки и других знаменитейших генералов эпохи, вели эту армию в бой, а их громкая слава и полководческий талант вселяли бодрость и отвагу в каждого солдата. Сам же король, окруженный своим доблестным дворянством, воодушевлял войска надеждой на награду или, что ценилось еще выше, на лестный отзыв из монарших уст. Тяготы войны не омрачали всеобщего веселья, ее опасности служили ступенькой к славе, и никогда еще дух этого храброго и изящного народа не проявлялся с таким изумительным блеском.

Хотя осведомленность де Витта в тайнах иностранных дворов и не могла сравниться с его бдительностью в делах внутренних, он уже давно и неоднократно получал тревожные известия об этом роковом сговоре, однако стал готовиться к обороне слишком поздно и не с той энергией, какой требовала надвигающаяся опасность. Де Витт ясно понимал, что союз Франции и Англии нанесет громадный ущерб интересам последней, а потому, не зная или не желая принимать в расчет склонности и тайные замыслы Карла, пришел к выводу, что подобного рода губительные планы являются совершенно неосуществимыми. Твердо уверовав в истинность этого ошибочного заключения, он слишком долго оставлял республику в том крайне уязвимом положении, которое было создано совместным действием целого ряда обстоятельств.

СЛАБОСТЬ ШТАТОВ

С давних пор усердно и с успехом занимаясь коммерцией, голландцы успели превратиться в совершенно не воинственный народ, полностью доверивший защиту своей страны наемной армии. После Вестфальского конгресса Штаты, полагаясь на мир с Испанией и на союз с Францией, распустили большую часть этой армии и не заботились в должной мере о выучке и дисциплине оставшихся под ружьем войск. В период господства олигархической партии они сочли за благо уволить многих старых опытных офицеров, преданных Оранскому дому, заменив их зелеными юнцами — сыновьями или родственниками бургомистров, составлявших опору названной партии. Эти новоиспеченные офицеры, надеясь, что влиятельные друзья и родня не дадут их в обиду, пренебрегали своими обязанностями по службе; а некоторым из них позволялось даже выставлять заместителей, получавших небольшую долю их жалованья. Во время войны с Англией были расформированы все части, состоявшие из англичан; вторжение во Фландрию Людовика и последующее заключение Тройственного союза повлекли за собой роспуск французских полков; потеря же этих опытных солдат, на чью долю приходилась большая часть славы и успехов во всех войнах Нидерландов, так и не была восполнена новыми наборами, Де Витт, сознававший опасность подобного положения и глубоко встревоженный поступавшими отовсюду известиями, всячески старался исправить эти недостатки, для чего, однако, трудно было быстро найти подходящие средства. К тому же предлагаемые им меры неизменно наталкивались на противодействие чрезвычайно усилившейся Оранской партии. Долго и по сути единолично управляя государством, этот политик вызвал у многих зависть; последние события заставили зашевелиться его соперников и врагов, объяснявших бедственное положение республики исключительно лишь просчетами пенсионария; и самое главное, народная любовь к молодому принцу, так долго и сурово подавлявшаяся и оттого ставшая еще более пылкой, начала проявляться открыто, угрожая государству бурными потрясениями. Принцу Оранскому Вильгельму III шел тогда двадцать второй год, и в нем уже можно было угадать те качества великого мужа, которые так прославили его впоследствии. Дав ему превосходное образование и великодушно посвятив во все принципы мудрого и искусного правления, де Витт отчасти сам создал себе грозного соперника. Встревоженный непрочным положением собственной партии, пенсионарий, по его словам, всегда стремился знакомить принца с государственными делами, дабы тот мог достойно служить отечеству, если в будущем какие-либо чрезвычайные обстоятельства отдадут власть в его руки. До сих пор Вильгельм вел себя в высшей степени похвально. Имея могущественных союзников в лице родственных династий Англии и Бранденбурга, он тем не менее выражал решимость все свои надежды на возвышение связывать лишь со Штатами; а весь его характер и образ действий как нельзя лучше соответствовал духу голландского народа. Молчаливый и серьезный, умевший спрашивать и слушать, наделенный трезвым и основательным умом, никогда не отступавший от того, что однажды решил, и не возвращавшийся к тому, что отверг, он приковывал к себе этими достоинствами всеобщее внимание. И народ, понимавший, что своей свободой и самим существованием он обязан дому Вильгельма, и не забывший о том, как его дядя, великий Мориц, в еще более юном возрасте сумел защитить Голландию от устрашающей испанской мощи, страстно желал облечь принца всеми полномочиями его предков, видя в его доблести и талантах единственную надежду на спасение страны от нависшей над ней смертельной опасности.

Пока две эти могущественные партии вели борьбу за власть в государстве, все планы по его обороне встречали возражения, любые замыслы наталкивались на противодействие. Решения принимались с великим трудом, исполняли же их без малейшего усердия. Организовали, правда, набор рекрутов, доведя общую численность армии до 70 тыс. человек; принца назначили командующим сухопутными и морскими силами республики, предоставив ему всю военную власть. Новобранцы, однако, не могли в один миг превратиться в опытных и дисциплинированных солдат; сторонники же принца по-прежнему выражали недовольство, ибо так называемый бессрочный эдикт, отстранявший его от должности штатгальтера и от всякого участия в гражданском управлении, все еще оставался в силе.

Партия де Витта неизменно держалась следующего принципа — с величайшим усердием заботиться о росте морских сил страны, отдавая флоту явное предпочтение перед армией, которую она пыталась представить как предмет неразумного пристрастия дома Оранских, В двух жестоких войнах с Англией голландские моряки выказали свою доблесть и усовершенствовали свое искусство; и, что важнее всего, де Рюйтер, величайший флотоводец эпохи, был тесно связан с партией Лувестейна, и этому адмиралу каждый доверял и готов был повиноваться. А потому де Витт ускорил подготовку флота к войне, в надежде на то, что первым нанеся удар и добившись успеха, он сумеет вселить мужество в охваченные смятением Штаты и поддержать собственный пошатнувшийся авторитет. Кажется, всего более он был раздражен против англичан, твердо решив отомстить Англии за действия, которыми, как полагал пенсионарий, он сам и его отечество имели полное право возмущаться. Предложив республике тесный союз в целях взаимной обороны, англичане склонили ее к отказу от прежнего союза с Францией; но как только Голландия сделала этот шаг, англичане, замыслив ее погибель, вступили в сговор с той самой державой, которой голландцы, по их же коварному наущению, уже успели бросить дерзкий вызов. В то время, когда обе страны находились в полном мире, более того - в дружественном союзе, англичане подрывали торговлю Голландии, единственный источник ее существования, и, движимые отвратительной алчностью, а также расчетом на то, что голландцы, вполне доверяя союзникам, не станут заботиться о защите своего имущества, дерзко захватывали их достояние. Вопреки своим очевиднейшим интересам, равно как и всякому чувству чести, англичане по-прежнему таили злобу на республику за то, что ей удалось достойно и с успехом завершить последнюю войну, войну, истинной причиной коей послужили их собственные бессмысленные амбиции и оскорбительное высокомерие. Победа над столь опасным врагом, полагал де Витт, доставила бы особую радость его соотечественникам и помогла бы обеспечить на будущее покой его стране, вызывавшей своим процветанием столько зависти у всех соседей

БИТВА ПРИ СОЛЕБЕЕ

Движимый сходными мотивами и преследуя те же цели, де Рюйтер вышел в море во главе грозного флота из 91 военного корабля и 44 брандеров. В качестве представителя Штагов при нем находился Корнелиус де Витт. Они отправились на поиски англичан, которыми командовал герцог Йоркский, уже успевший соединиться с французской эскадрой маршала д’Эстре. Англо-французский флот стоял в бухте Солебей, причем занятая им позиция свидетельствовала о крайней беспечности союзников. Когда же Сандвич, весьма опытный офицер, предупредил герцога об опасности, ему якобы ответили, что в подобного рода опасениях больше осторожности, чем мужества. При появлении неприятеля (28 мая) все, сбиваясь с ног, бросились к своим постам, а на некоторых кораблях, чтобы привести их в готовность к бою, пришлось спешно рубить якорные канаты Сандвич командовал авангардом, полный решимости победить или умереть, он, однако, столь умело сочетал отвагу с благоразумием, что своим спасением весь союзный флот был обязан именно ему. Он быстро покинул бухту, где брандеры де Рюйтера могли с легкостью уничтожить скученные в беспорядке союзные эскадры, и благодаря этому расчетливому маневру герцог Йоркский с главными силами и маршал д’Эстре, командовавший арьергардом, сумели оторваться от противника. Сам же Сандвич стремительно атаковал голландцев и, смело идя навстречу любой опасности, отвлек на себя храбрейших из неприятелей. Он заставил отступить вражеский флагман (на котором погиб голландский адмирал ван Гент), потопил корабль, пытавшийся взять его на абордаж, пустил ко дну три двинувшихся на него брандера, и хотя его собственный корабль был изрешечен ядрами, а из тысячи человек команды шестьсот лежали мертвые на палубе, Сандвич, окруженный неприятельским флотом, продолжал вести ураганный огонь из всех орудий. Однако другой брандер добился большего успеха, и теперь гибель корабля стала неизбежной Капитан, сэр Эдуард Хаддок, предупредил его об опасности, но Сандвич отказался покинуть пылающее судно и геройски встретил свою смерть, видя в ней спасение от того бесчестья, которое, как он полагал, навлекли на него необдуманные слова герцога.

Пока шел яростный бон с Сандвичем, де Рюйтер не терял времени даром. Он атаковал герцога Йоркского; их отчаянная схватка продолжалась более двух часов, и, как заявил впоследствии сам де Рюйтер, из тридцати двух сражений, в которых приходилось ему участвовать, именно это было самым упорным и ожесточенным. Английский флагман получил столь серьезные повреждения, что герцогу пришлось его покинуть и перенести флаг на другой корабль. Его эскадра с трудом выдерживала натиск превосходящих сил неприятеля, но тут на выручку герцогу подоспел сэр Джозеф Джордан, принявший на себя командование авангардом после гибели Сандвича, и противники, располагавшие теперь приблизительно равными силами, продолжали битву до наступления темноты, после чего голландцы отступили. Англичане их не преследовали. Урон, понесенный флотами двух морских держав, был примерно одинаковым; пожалуй даже, потери англичан оказались более тяжелыми. Эскадра д’ Эстре, не принимавшая серьезного участия в бою, почти не пострадала, а поскольку такая осторожность отнюдь не в характере французов, то отсюда сделали вывод, что маршал имел тайный приказ поберечь свои корабли, позволив англичанам и голландцам обессиливать друг друга в яростном противоборстве. Почти все последующие события этой войны лишь подтверждали подобное подозрение.

НАСТУПЛЕНИЕ ФРАНЦУЗОВ

Определенный перевес, которого добились голландцы в сражении с объединенными флотами двух столь могущественных держав, являлся, казалось бы, весьма почетным для них исходом; де Витту, однако, нужна была победа полная и решительная, ибо ничто меньшее не могло спасти его страну от грозивших ей отовсюду бедствий. Де Витт ожидал, что французы нанесут удар по Маастрихту, хорошо укрепленному городу с сильным гарнизоном; однако Людовик, воспользовавшись союзом с курфюрстом Кельнским, решил атаковать голландцев именно с этой стороны, где, как он знал, их граница была гораздо более уязвимой. Армии курфюрста Кельнского и епископа Мюнстерского появились на правом берегу Рейна, отвлекая на себя внимание Штатов и вынуждая их распылять силы. Голландские войска, слишком малочисленные для защиты столь протяженной границы, были разбросаны по стольким городам, что для полевой кампании у республики уже не оставалось сколько-нибудь значительного корпуса, а ни в одной из крепостей не было крупного гарнизона. Людовик перешел Маас близ Визе (14 мая), осадил Орсуа (город, принадлежавший курфюсту Бранденбургскому, но занятый голландскими войсками) и через три дня взял его штурмом. Затем он разделил свою армию, обложив одновременно Бурик, Безель, Эмерик и Римберг — четыре крепости, в каждой из которых стоял гарнизон и имелись регулярные фортификации; через несколько дней все они капитулировали. Мысль о том, сколь могущественные государи выступили сообща против их республики, приводила голландцев в ужас, и врагу нигде не оказывали сопротивления, достойного прежней славы и нынешнего величия Соединенных Провинций. Необученными гарнизонами руководили неопытные коменданты; паника повсюду истребила чувство чести, которое одно способно в столь отчаянном положении внушить солдатам мужество и волю к борьбе.

Между тем Людовик вышел к берегам Рейна и приготовился его форсировать (2 июня). Ко всем прочим бедам голландцев прибавилась страшная засуха, из-за которой полноводнейшие реки обмелели настолько, что кое-где их можно было перейти вброд. Воодушевленная присутствием монарха, французская кавалерия, исполнившись отчаянной отваги, но сохраняя при этом безупречный строй, устремилась в воды реки; пехота переправилась на лодках; несколько голландских полков, находившихся на другом берегу, не смогли оказать им сопротивления. Так — без особого риска, но не без славы — был осуществлен переход через Рейн, превозносившийся в то время до небес лестью французских придворных, потомкам же известный благодаря лести французских поэтов, более долговечной по своим последствиям.

Каждый новый успех укреплял мужество победителей, повергая в смятение побежденных, Принц Оранский, хотя и не по годам рассудительный, лишь недавно получил командование над войсками; он еще плохо знал армию и оставался новым человеком для нее, а из-за раздиравших республику партийных распрей никто не мог сказать с уверенностью, на какую власть следует рассчитывать ее гражданам. В Голландии надеялись, что форт Скинк, прославившийся осадами, которые ему удалось выдержать в прошлом, сможет и теперь оказать достойное сопротивление, — но уже через несколько дней он сдался Тюренну. Тот же полководец овладел Арнхеймом, Кнотценбургом и Нимвегеном, которые капитулировали, как только он появился у их стен. Тем временем Дуйсбург открыл ворота Людовику; вскоре в руках неприятеля оказались Хардервик, Амерсфорт, Кампен, Ренен, Виан, Эдьберг, Цволь, Кюйлемберг, Вагенинген, Лохем и Верден. Гроль и Девентер капитулировали перед маршалом Люксембургом, командовавшим мюнстерскими войсками, — словом, каждый день приносил Штатам новые известия о стремительном продвижении французов и о трусости их собственных гарнизонов.

Принц Оранский со своей малочисленной и павшей духом армией отступил в провинцию Голландия, где рассчитывал оказать врагу хоть какое-то сопротивление, пользуясь природной неприступностью этого края, ибо все надежды на человеческое искусство и мужество оказались тщетными, Город и провинция Утрехт отправили к Людовику депутацию и капитулировали. Маркиз Рошфор захватил Нарден, крепость в трех лигах от Амстердама, и если бы он стремительно двинулся к Мюйдену, то без труда овладел бы последним. Когда четырнадцать солдат, отбившихся от армии, появились перед воротами Мтойдена, магистраты прислали им ключи от города; но какая-то девица, служанка (больше никого в цитадели не осталось), подняла мост, помешав им овладеть внутренней крепостью. Впоследствии, убедившись, что неприятельский отряд совсем невелик, магистраты подпоили французов и отобрали у них ключи. Мюйден расположен в такой близости от Амстердама, что его крепостные орудия способны были поражать входящие в этот порт корабли.

Между тем Людовик во главе блестящего двора с триумфом вступил в Утрехт (25 июня); он торжествовал, гордый своими беспрерывными успехами, хотя истинной причиной последних были скорее малодушие и бездарность его врагов, нежели его собственные мужество и полководческий талант. Как бы то ни было, три провинции — Гелдерланд, Оверейсел н Утрехт — уже находились в его власти; та же судьба угрожала Гронингену; Фрисландия оставалась совершенно беззащитной; лишь Голландия и Зеландия все еще могли доставить французам известные хлопоты; и теперь король обдумывал средства их скорейшего приведения к покорности. Конде и Тюренн убеждали Людовика срыть укрепления^ большинстве захваченных городов с тем, чтобы его главная армия, усилившись оставленными в них гарнизонами, могла продолжить наступление и развить достигнутый успех. Маркиз же Лувуа, надеясь, что прочие провинции, охваченные ужасом и неспособные защищаться, окажутся для французов легкой добычей, рекомендовал королю не выводить войска из занятых крепостей, которые еще могут пригодиться для того, чтобы держать голландский народ в повиновении. Его совету последовали, хотя, как это и обнаружилось в самом скором времени, он был в высшей степени неразумным.

ГОЛЛАНДИЯ В СМЯТЕНИИ?

А тем временем по всей республике народ, вместо того чтобы воспылать праведным гневом против дерзких захватчиков, изливал слепую ярость на своего злосчастного министра, чьи благоразумие и неподкупность вызывали прежде всеобщее и вполне заслуженное восхищение. Де Витту ставили в вину неподготовленность армии к войне; его личными пристрастиями объясняли скверный выбор комендантов крепостей; участившиеся случаи их малодушного поведения наводили на мысль о прямой измене; а поскольку все помнили о его прежних дружеских связях с Францией, то чернь вообразила, будто де Витт и его сторонники вынашивают коварный замысел предать Голландию в руки ее злейшего врага. Принца Оранского, несмотря на его молодость и неопытность, считали единственным, кто способен спасти отечество, и теперь в объятия его партии, к которой народ всегда питал симпатию и расположение, голландцев бросали отчаяние и страх.

Кажется, один лишь Амстердам, в котором был составлен правильный план обороны, все еще сохранял мужество, его пример должен быть воодушевить другие города. Почтенные бюргеры, исполняя строгий приказ своих магистратов, бдительно несли службу в караулах, чернь, которую отсутствие работы могло бы толкнуть к беспорядкам и мятежам, регулярно получала денежное пособие, ей также выдали оружие для защиты отечества. Несколько судов, ранее стоявших без дела в гавани, а теперь отремонтированных и вооруженных, заняли позиции для защиты морских подступов к городу, наконец, власти открыли шлюзы и, не думая о страшном ущербе, затопили прилегавшую территорию. Все провинции последовали примеру Амстердама, не поколебавшись в столь отчаянном положении вновь отдать во власть моря те плодородные земли, для отвоевания которых понадобились некогда величайшее искусство и громадные расходы

Чтобы решить, остались ли какие-либо средства для спасения обломков республики, еще недавно процветающей, а теперь оказавшейся на грани катастрофы, собрались Генеральные Штаты. Депутаты в ходе своих совещаний не проявили той хладнокровной рассудительности, которая одна могла подсказать им меры, способные вывести государство из бедственного положения. Депутаты от дворянства постановили, что если удастся спасти религию, свободу и независимость Соединенных Провинций, то всем прочим следует без колебаний сдаться победителям. Представители одиннадцати городов согласились с этим мнением. Только Амстердам выступил против любых переговоров с надменными и торжествующими врагами, но, несмотря на его протесты, Штаты отправили посольство к союзным монархам, дабы молить их о милости и снисхождении. Решено было отдать Людовику Маастрихт и все пограничные города вне пределов семи провинций, а также выплатить ему огромную сумму в качестве возмещения военных расходов.

О том, какой образ действий следует ему избрать в сложившихся обстоятельствах, Людовик совещался с Лувуа и Помпонном, к счастью для Европы, он вновь отдал предпочтение неистовым советам первого из названных министров. Король соглашался очистить захваченные территории при условии, что все пошлины, недавно установленные на французские товары, будут отменены, что в Соединенных Провинциях будет дозволено публичное исповедание папистской веры, католики получат право пользоваться храмами наравне с протестантами, а их священники будут содержаться за счет Штатов, что ему будут переданы все пограничные города республики, включая Нисвеген, Скинк и Кнотцембург, та часть Гелдерланда, которая лежит на левом берегу Рейна, равно как острова Боммель и Фоорн, а также крепости св Андрея, Лувестейн и Кревкер, что Генеральные Штаты выплатят ему 20 миллионов ливров компенсации за военные издержки, что они будут ежегодно отправлять к нему торжественное посольство и вручать золотую медаль — как признание того, что именно французскому монарху обязаны они сохранением своей независимости, завоеванной некогда при содействии его же, французского монарха, предшественников, и что они дадут полное удовлетворение королю Англии. На принятие этих требований Людовик предоставил голландцам всего десять дней.

Послов, отправленных в Лондон, ожидал прием еще более скверный никому из министров не позволили вступить с ними в переговоры, а их самих держали чуть ли не под арестом. И однако, несмотря на враждебный образ действий английского двора, присутствие посланников из Га аги пробудило во всем английском народе (и в особенности у людей, догадывавшихся о целях и предвидевших последствия этой опасной политики) не только искреннее сочувствие к голландцам, но и глубокое возмущение мерами собственного правительства. Два монарха (рассуждали англичане), из которых один — первый в Европе по своему могуществу на суше, а другой — на море, вступили в союз, дабы, вопреки прежним договорам и торжественным обязательствам, уничтожить знаменитую республику — сколь мрачное будущее обещает их успех соседям одного и подданным другого. В свое время именно Карл создал Тройственную лигу, целью коей было обуздание непомерной мощи Франции, — верное доказательство того, что нынешние его заблуждения проистекают отнюдь не из неведения. Когда-то, предпринимая этот мудрый шаг, он искал — и добился — рукоплесканий своего народа, а коль скоро теперь он ведет противоположную политику, то совершенно ясно, что таким образом Карл желает сделаться независимым от народа, с чувствами и мнениями которого он уже перестал считаться. Нация не обнаруживает ни малейших признаков неповиновения, парламент в своих действиях ни в чем не отступает от верноподданнического долга, никто в стране и в мыслях не имеет оскорблять корону или бросать ей вызов — ив это самое время появляется опасный замысел довести нацию и парламент до рабского состояния, а все внешние интересы народа приносятся в жертву, дабы с тем большей легкостью отнять у него внутренние вольности и привилегии. Чтобы перед взорами англичан не осталось больше ни единого образца свободного государства, Соединенные Провинции, подлинный передовой бастион Англии, следует, по мысли творцов этого плана, отдать на милость ее, Англии, опаснейшего врага, а всеобщий заговор деспотов против свободы и законов должен наложить вечное ярмо рабства и тирании на все народы, которым хоть в какой-то мере удалось сохранить свои драгоценные, пусть до сих пор ничем не гарантированные, прирожденные права.

Хотя Карл, опасавшийся чем-либо раздражать союзника, обошелся с голландскими посланниками весьма сурово, неожиданно быстрые успехи французского оружия внушили ему некоторую тревогу. Он понимал, что в случае полного завоевания Голландии вся ее торговля и весь морской флот перейдут в руки Франции, усилив мощь последней, что вскоре настанет черед Испанских Нидерландов, и тогда Людовик, избавленный от всякой зависимости от своего нынешнего союзника, наверняка придет к выводу, что ему уже нет никакого резона поддерживать английского короля против его недовольных подданных. Уноситься мыслями в слишком далекое будущее Карл никогда не любил, но эти, столь близкие и очевидные, последствия он не мог не предугадывать и, хотя и не склонный по характеру к зависти и подозрениям, чувствовал известное беспокойство, видя, что перед французским оружием все отступает в бессилии, тогда как его собственные военные предприятия встречают весьма решительный отпор. Опасаясь, как бы голландские посланники не затеяли каких-нибудь интриг с его подданными, столь явно к ним благоволившими, он их быстро отпустил, но тут же отправил Бекингема и Арлингтона (а вскоре затем и лорда Галифакса) для новых переговоров с французским монархом, находившимся теперь на вершине успеха.

Министры ехали через Голландию, а так как народ вообразил, будто они везут мир несчастной республике, то их повсюду встречали с неистовым ликованием и восторгом «Да благословит Господь английского короля и принца Оранского! — вопила на улицах чернь — И да пошлет он погибель Штатам и Со Штатами и с принцем Оранским послы имели несколько совещаний, но никаких серьезных предложений в пользу мира не сделали. Они отправились в Утрехт, где продлили союз с Людовиком и договорились о том, что мир с Голландией может быть заключен лишь с общего согласия обоих королей. Затем они представили собственные требования, которые сводились к следующему голландцы должны полностью и безоговорочно уступить в вопросе о салютовании флагу, и целые их эскадры, хотя бы и у берегов Голландии, не вправе отныне отказываться спускать флаг или топсель даже перед самым малым судном, несущим британский флаг, все лица, виновные в измене королю или в сочинении мятежных и клеветнических памфлетов, подлежат пожизненной высылке из владений Штатов по первому же требованию английской стороны, голландцы должны уплатить королю 1 000 000 фунтов компенсации за военные издержки, а также вносить ежегодно по 10 000 фунтов за разрешение на лов рыбы в британских морях, они должны допустить англичан к индийской торговле, верховная власть в Соединенных Провинциях должна принадлежать принцу Оранскому (а впоследствии — его потомкам), по крайней мере, он должен получить звания штатгальтера, адмирала и генерала и быть облечен всеми полномочиями, которыми когда-либо обладали его предки, наконец, в качестве гарантии выполнения настоящих статей в руки английского короля должны быть переданы остров Валхерен, город и крепость Слюйс, а также острова Кадсант, Горе и Форн.

Условия, предложенные Людовиком, лишали республику всякой возможности отразить вторжение французов с суши, требования, выдвинутые Карлом, делали ее столь же беззащитной перед нападением англичан с моря, взятые же вместе, они показались совершенно невыносимыми, и голландцы, не видевшие никаких средств к продолжению борьбы, впали в полное отчаяние. Их бедствия усугублялись жестокими партийными распрями, по-прежнему терзавшими государство Де Витт, слишком упор но отстаивавший свою систему свободного правления в то время, как под угрозой оказалось самое существование республики, все еще противился отмене бессрочного эдикта, ставшего теперь столь ненавистным для голландского простонародья. Наконец, бешенство черни прорвалось наружу, сметая на своем пути все преграды. В Дорте вспыхнул бунт (30 июня), разъяренная толпа силой заставила бургомистров подписать отмену злополучного эдикта Это послужило сигналом к общему восстанию во всех провинциях.

ПРИНЦ ОРАНСКИЙ СТАНОВИТСЯ ШТАТГАЛЬТЕРОМ

В Амстердаме и Гааге, Миддлбурге и Роттердаме народ взялся за оружие и, растоптав закон, принудил своих магистратов признать власть принца Оранского Восставшие прогнали ненавистных им должностных лиц, потребовали от принца назначить на их место других людей н, как это было свойственно бунтующей черни во все времена, удовлетворились местью вышестоящим, даже не подумав о защите собственных гражданских свобод.

Выдающиеся таланты и достоинства де Витта превратили его в главный предмет злобной зависти, сделав его первой жертвой безумной ярости народных предрассудков Четверо негодяев, побуждаемых единственно лишь своим ложным рвением, напали на пенсионария на улице, нанесли ему множество ран и, посчитав мертвым, скрылись. Один из них был впоследствии наказан, остальных так никогда и не привлекли к суду за это злодеяние. Брат Яна де Витта, Корнелий, выказал храбрость и благоразумие на службе в военном флоте, болезнь вынудила его сойти на берег, и теперь, прикованный к постели, он оставался в своем доме в городе Дорт. Какие-то люди вломились в его жилище, и лишь с огромным трудом слуги и домочадцы Корнелия сумели отразить их жестокое нападение. В Амстердаме разъяренная толпа окружила дом доблестного де Рюйтера — человека, который оставался последней надеждой для оказавшейся в отчаянном положении республики, — ив течение некоторого времени жизнь его жены и детей подвергалась смертельной опасности.

Некто Тншлер, цирюльник, человек весьма скверной репутации, обвинил Корнелия де Витта в попытке склонить его посредством подкупа к участию в злодейском предприятии, целью коего было отравить принца Оранского. Обвинение это заключало в себе совершенно невероятные и даже абсурдные подробности, но легковерное простонародье встретило его с восторгом, и Корнелий должен был предстать перед судом. Судьи, то ли ослепленные теми же предубеждениями, то ли уступившие из малодушия потоку народной ярости, приказали подвергнуть его пытке. Так этого человека, который храбро служил своему отечеству на войне и был облечен высшими званиями в государстве, отдали в руки палача, с изуверской жестокостью терзавшего его тело. Но среди самых страшных мук де Витт с прежним упорством заявлял о своей невиновности, часто при этом повторяя строки из «Оды» Горация, где содержались мысли, превосходно соответствовавшие положению несчастного страдальца Justum et tenacem propositi virum, etc.

ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО ДЕ ВИТТОВ

Судьи, однако, приговорили Корнелия де Витта к лишению всех должностей и изгнанию из страны. Неустрашимый пенсионарий, который вел себя как любящий брат и верный друг во время судебного процесса, не собирался оставлять Корнелия и теперь, когда враги задумали подвергнуть его незаслуженному бесчестью. Твердо решив последовать вместе с ним в ссылку, он явился к брату в тюрьму. Об этом дали знать черни. Она взялась за оружие, вломилась в здание тюрьмы, вытащила оттуда обоих братьев, сотни людей вступили между собой в адское состязание — каждый желал первым обагрить свои руки их кровью. Даже смерть де Виттов не смогла насытить ярость озверевшей толпы. Мертвые тела этих достойных граждан подверглись надругательствам (слишком ужасным, чтобы здесь о них рассказывать), и лишь обессилев от собственных неистовств, чернь позволила наконец приблизиться друзьям покойных, которые, в безмолвии, воздали им последние почести.

РАЗУМНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ПРИНЦА

Зверская расправа над де Виттами покончила на время с обломками их партии, и теперь все голландцы, из страха, склонности или по расчету, выражали единодушную готовность безоговорочно повиноваться принцу Оранскому. Республика, хотя и наполовину покоренная чужеземной армией и все еще подавленная своими тяжкими бедствиями, твердо сплотилась вокруг единого вождя и начала понемногу собирать то, что осталось у нее от энергии и решимости былых времен. Достойный наследник династии героев, Вильгельм повел себя так, как подобает главе храброго и свободного народа. Все свои усилия он направил против врагов Голландии, не добиваясь лично для себя каких-либо преимуществ в ущерб отечеству или гражданской свободе. Он призвал Штаты с презрением отвергнуть унизительные условия, выставленные надменными врагами, и те, следуя его совету, прекратили переговоры, которые до сих пор лишь подрывали волю к борьбе самих голландцев и отдаляли поддержку со стороны их союзников. Он растолковал депутатам, что у них и теперь еще достаточно денег и людей для того, чтобы — если только сами Штаты не впадут в полное отчаяние —умело воспользоваться выгодами географического положения и отразить или по крайней мере приостановить наступление неприятеля, удерживая оставшиеся провинции до тех пор, пока другие государства Европы, осознав, наконец, общую для всех опасность, не придут к ним на помощь. Он указал им на то, что именно зависть к богатой и свободной республике объединила против нее могущественных монархов, а потому тщетны всякие надежды умилостивить уступками ее врагов, притязаниям которых умеренность свойственна так же мало, как и справедливость. Он заклинал Штаты вспомнить о величии духа их доблестных предков, которые, хотя Голландское государство находилось тогда в младенческом возрасте, поставили свободу выше всех человеческих интересов и, черпая в самих себе нравственные силы для долгой и упорной борьбы, сумели отразить натиск могущественной Испании, и это — несмотря на все ее громадные богатства и всю выучку ее великолепных солдат. Наконец, Вильгельм заявил, что сам он полон решимости идти по стопам своих славных предков и надеется, что коль скоро Штаты уже почтили его теми любовью и доверием, какие их предки питали в прежние времена к другим принцам Оранского дома, то теперь они поддержат все его усилия с такой же твердостью и несгибаемым мужеством.

Энергия юного принца воодушевила депутатов. Те, кто еще недавно готовы были склонить выю под ярмо врага, теперь бесстрашно рвались в бой с надменным победителем, чтобы защитить последний клочок родины, который ни армии захватчиков, ни разлившиеся вокруг воды еще не успели у них отнять «Даже если у нас не останется под ногами земли, на которой можно сражаться, — говорили они, — мы и тогда не сдадимся и не прекратим благородной борьбы, но, переселившись в наши индийские колонии, создадим в тех далеких странах новое государство и сохраним, пусть даже в краю рабства, ту бесценную свободу, которой нынешняя Европа сделалась недостойна». Они уже начали обдумывать практические меры для осуществления столь поразительного замысла, выяснив при этом, что находящиеся в голландских портах суда способны перевезти в Ост-Индию более двухсот тысяч человек.

Союзные государи, столкнувшись наконец с чем-то похожим на сопротивление, всячески пытались соблазнить своими посулами принца Оранского, от мужества и благоразумия которого всецело зависела судьба республики. Ему обещали верховную власть в провинции Голландия, а в придачу — совместное покровительство Англии и Франции в качестве гарантии как от чужеземного вторжения, так и от мятежа собственных подданных. Великодушный принц отверг все предложения, заявив, что он скорее удалится в свои германские владения и проведет остаток дней, занимаясь охотой, но не предаст свободу своей родины и не обманет тех, кто ему доверился. Когда же Бекингем принялся доказывать Вильгельму, что над Соединенными Провинциями нависла угроза полного крушения, и спросил его, разве не видит он сам, что республика приближается к неминуемой гибели, принц ответил «Есть верное средство, воспользовавшись которым, я — это уж точно — никогда не увижу гибели своего отечества. Средство это — умереть в последнем окопе».

Одной из важнейших причин, побудивших голландский народ встать на сторону принца, была надежда на то, что английский король, обрадовавшийся возвышению племянника, откажется от принятых им ранее столь гибельных для Голландии обязательств и защитит попавшую в отчаянное положение республику. Но уже очень скоро обнаружилась вся иллюзорность подобных упований. Карл упорно держался союза с Францией, и объединенные эскадры, с английской армией графа Шомберга на борту, подошли к голландскому побережью. Иные утверждают, что какое-то весьма странное течение отнесло их от берега, и таким образом Промысел Божий чудесным своим вмешательством отвратил от республики нависшую над ней смертельную опасность. Достоверно известно одно вплоть до конца года бушевали сильнейшие штормы, и либо ветер гнал англо-французский флот далеко в море, либо сами же союзные адмиралы, опасаясь роковых последствий, не решались приближаться к берегу. Убедившись, что его враги, огражденные со всех сторон водами рукотворного потопа, воспряли духом и что новые успехи его оружия в ближайшее время сомнительны, Людовик удалился в Версаль.

Прочие нации Европы видели в покорении Голландии предзнаменование собственного рабства и уже не питали надежд на то, что им удастся себя защитить, если могущество Франции, и без того устрашающее, получит столь громадное приращение. Император, хотя и далекий от места главных событий, а потому медлительный в своих предприятиях, начал понемногу выходить из бездействия, Бранденбург выказал готовность поддержать Штаты, Испания послала им на выручку небольшой корпус, и таким образом нынешние усилия принца Оранского вместе с перспективой помощи союзников привели к тому, что общая картина начала меняться. Первой крепостью, остановившей наступление врага, стал Гронинген получив под его стенами решительный отпор и понеся немалые потери, епископ Мюнстерский принужден был с позором снять осаду. Принц Оранский попытался отбить у французов Нарден, но маршал Люксембург, внезапно атаковав его траншеи, вынудил Вильгельма отказаться от задуманного предприятия.

ПАРЛАМЕНТ. 1673 год

Тем союзником, на чью помощь голландцы рассчитывали более всего, был английский парламент, созванный, наконец, королем под давлением крайней нужды в средствах (4 февраля). Новая сессия (которая открылась после растянувшихся почти на два года отсрочек) приковала к себе взоры всех людей как в Англии, так и за ее пределами. Было очевидно, до какой степени король страшился собирать парламент, а всеобщее недовольство, порожденное дерзким произволом правительственных мер во внутренней и внешней политике, делало его опасения более чем обоснованными.

И однако, речь, с которой король обратился к палатам, была выдержана в самом сердечном и доверительном тоне. Он сказал членам парламента, что непременно созвал бы их раньше, если бы не его искреннее желание предоставить им надлежащий досуг для устройства своих частных дел, а также дать народу немного отдохнуть от бремени податей и налогов, что после того как завершилась их последняя сессия, ему пришлось вступить в войну, войну не только справедливую, но и необходимую — как для поддержания чести английской нации, так и для защиты ее интересов, что, желая обеспечить мир в Англии, пока ему приходится вести войну за границей, он издал декларацию о веротерпимости к диссентерам и уже успел убедиться, какое множество благих последствий повлекла за собой указанная мера, что хотя это применение королевской прерогативы и вызвало, насколько ему известно, некоторые возражения, он хочет прямо заявить членам парламента, что намерен и впредь твердо держаться своей декларации, а в любых нападках на нее будет видеть дерзкое оскорбление, наконец, что хотя с некоторых пор упорно распространяется слух, будто вновь набранные им войска предназначены для посягательств на собственность и закон, он считает подобные подозрения настолько нелепыми, что уже решил следующей весной увеличить свою армию и не сомневается, что парламент, вотируя субсидии, примет в расчет и ее нужды. О прочих делах Карл предоставил рассуждать канцлеру.

Канцлер подробно трактовал те же вопросы, присовокупив к сказанному королем немало собственных чрезвычайно странных утверждений. Так, он поведал парламенту, что голландцы суть злейшие враги всех монархий на свете и в первую очередь — монархии английской, их единственной соперницы в торговле и военно-морской мощи, равно как и последней преграды на пути к осуществлению их замысла создать мировую империю, столь же обширную, как империя древнего Рима, что даже теперь, оказавшись в чрезвычайно опасном и бедственном положении, голландцы, совершенно одурманенные своими грандиозными планами, по-прежнему с презрением отвергают всякие переговоры, более того — не желают слышать даже о перемирии, что король, вступая в эту войну, по сути лишь следовал тем принципам, которые побудили членов парламента одобрить и рекомендовать ему этот шаг, а значит, он может с полным правом сказать, что это их война, что поскольку Штаты, как в силу своих интересов, так и по склонности, являются извечными недругами Англии, то парламент, выказав мудрость, счел необходимым окончательно их сокрушить и установил в качестве непреложного принципа, что delenda est Carthago, иначе говоря, что это враждебное Англии правительство следует во что бы то ни стало ниспровергнуть, и что хотя сами голландцы дерзко заявляют, будто у них есть основания полагать, что английский парламент откажет королю в субсидиях. Его Величество не сомневается, что подобные надежды, в которые они слишком поспешили уверовать, уже в самом скором времени рухнут.

Прежде чем общины смогли приступить к работе, им пришлось заняться дедом, в котором с полнейшей очевидностью обнаружились деспотические притязания короля, меры же, принятые в этой связи палатой, ясно показали, что коммонеры отнюдь не намерены безропотно им подчиняться. Со времени парламента 1604 г существовал неизменный и никем не оспаривавшийся порядок в случае появления в палате вакантных мест она сама назначала дополнительные выборы, и канцлер, который прежде имел в данном вопросе известные преимущества, воздерживался с тех пор от использования соответствующих полномочий. Заметим, что это был один из первых шагов, предпринятых общинами в целях четкого определения и надежной защиты собственных привилегий, и подобная предосторожность являлась совершенно необходимой для того, чтобы исключить на будущее незаконные рескрипты на сей счет и обеспечить свободные и справедливые выборы. Никому, кроме столь отчаянного авантюриста, каким был министр Шефтсбери, составивший план подчинения английского народа тиранической власти, и в голову не пришло бы нарушить столь разумный и прочно укоренившийся обычай, и никто, кроме этого человека, не мог бы тешить себя надеждой на успех столь дерзко-безрассудного предприятия. Несколько членов заняли свои места на основании незаконных рескриптов канцлера, но как только палата собралась и был избран спикер, прозвучало предложение об исключении этих лиц, после чего упомянутые члены, оказавшиеся людьми достаточно умными и скромными, удалились сами. Их избрание было объявлено недействительным, и спикер, в соответствии с обычным порядком, назначил новые выборы.

Следующий шаг, предпринятый общинами, свидетельствовал на первый взгляд о несколько большей уступчивости, на самом же деле он проистекал из того же духа свободы и независимости. Палата утвердила резолюцию о том, что для удовлетворения чрезвычайных нужд Его Величества (именно так и было сказано) она готова вотировать ему восемнадцатимесячное обложение из расчета 70 000 фунтов в месяц, что в общей сложности должно было составить 1 260 000 фунтов. Не желая доводить дело до резкого столкновения с королем, палата, однако, ни единым словом не поддержала начатую им войну, упомянутую же субсидию она пообещала Карлу лишь затем, чтобы получить дозволение спокойно приступить к разбору прочих злоупотреблений, жаловаться на которые у нее было множество причин.

Ни одна из непопулярных мер правительства не вызывала большую тревогу, как из-за стоявших за ней тайных замыслов, так и ввиду ее возможных последствий, чем Декларация о веротерпимости. Против этого применения монаршей прерогативы тотчас же была составлена ремонстрация. Король пытался оправдать свой шаг, общины же выступали против него с прежней настойчивостью, доказывая, что подобная практика, если она будет сочтена допустимой и войдет в обычай, может стать помехой для нормального исполнения законов и извратить сущность законодательной власти, каковая, как это признавалось во все времена, принадлежит королю и двум палатам парламента. Вся Англия с волнением ожидала развязки этого необычного дела. Король, судя по всему, считал вопросом чести защиту принятой им меры и, желая сделать невозможным любое противодействие, решительно заявил, что уступать не намерен. Общинам пришлось выказать упорство — как потому, что капитуляция в споре, где на их стороне были столь сильные аргументы, стала бы позорным поражением, так и по той причине, что торжество притязаний короля уничтожило бы все конституционные ограничения его власти.

ОТМЕНА ДЕКЛАРАЦИИ О ВЕРОТЕРПИМОСТИ

Совершенно очевидно, что теперь приближался тот критический момент, который Карл должен был предвидеть еще тогда, когда он только начинал эту рискованную авантюру, и что ему давно уже следовало принять твердое и определенное решение, как вести себя в столь щекотливых обстоятельствах. Кроме обычной своей охраны из гвардейцев, король располагал армией, стоявшей лагерем в Блекхите, командовал ею маршал Шомберг, иностранец, а многие офицеры были католиками. Он мог также рассчитывать на помощь своего союзника, короля Франции — в том случае, если бы для усмирения его недовольных подданных потребовалась вооруженная сила. Но подойдя к самому краю разверзшейся перед ним пропасти, Карл замер, пораженный ужасом. Король ясно понимал, что первый же акт насилия сделает невозможным возврат к взаимному доверию и согласию между ним и его народом, опасности, связанные с военной помощью из-за границы, в особенности — от столь могущественного государя, также были достаточно очевидны, успехи же его собственного оружия в этой войне оказались не настолько впечатляющими, чтобы поднять его авторитет или устрашить смутьянов, отбив у них всякую охоту становиться в оппозицию к монарху. К сказанному можно добавить, что стремление расширить свою власть, подтолкнувшее Карла к этим опрометчивым шагам, проистекало не из честолюбия, а, скорее, из любви к праздности и покою. Предусмотренные конституцией строгие ограничения превращали управление государством в дело весьма хлопотное и мудреное, и лишь с помощью ловких интриг и тонких ухищрений удавалось королю раздобыть деньги для собственных удовольствий и даже для покрытия обычных правительственных расходов. А потому, когда перспектива опасного противодействия стала вполне реальной, та же любовь к покою побудила короля отказаться от того, что, по всей видимости, было бы чрезвычайно трудно защитить, природный же его нрав, покладистый и беспечный, едва ли мог явиться серьезным препятствием для меры, на которую государь более гордый и надменный согласился бы лишь скрепя сердце. Чтобы отступить с большим достоинством, он запросил вначале мнение палаты пэров, и те посоветовали ему пойти навстречу желанию общин. В итоге король велел принести декларацию и собственноручно сломал на ней печати. Общины встретили этот шаг с величайшей радостью и со всеподданнейшей почтительностью благодарили Его Величество. Король же заверил их в своей готовности утвердить любой представленный ему закон, способный удовлетворить их справедливые жалобы.

Между тем Шефтсбери, убедившись, что король капитулировал в важнейшем пункте — в том самом, где, согласно его собственному публичному заявлению, он должен был проявлять величайшую непреклонность, — пришел к выводу, что все планы расширения королевской власти рухнули окончательно и что столь трудная и опасная борьба Карлу совершенно не по плечу. Он предвидел, что парламент может заняться расследованием этой ненавистной для всех политики, а король — опять же по своей уступчивости — способен выдать своих министров жаждущему мести парламенту. А потому он решил, пока не поздно, примириться с той партией, которая, по-видимому, должна была вскоре стать господствующей, и все свои беззакония, совершенные на службе монархии, искупить новыми, теперь уже — в интересах оппозиции. Никогда еще не совершался в политике поворот столь резкий, и никогда еще при этом так мало не заботились о соблюдении приличий. Шефтсбери тотчас же окунулся с головой во все интриги партии страны и раскрыл своим новым единомышленникам (надо думать, не без преувеличений) деспотические замыслы двора, в которых сам принимал столь деятельное участие. А поскольку названная партия остро нуждалась в даровитом вожде, то графа приняли с распростертыми объятиями и никаких вопросов по поводу его недавнего отступничества не задавали. Ожесточенная борьба, успевшая расколоть нацию на несколько враждующих лагерей, вместе с внезапными переворотами, которые так часто сотрясали государство, привели к порче политических нравов, отчего люди, подвизавшиеся на общественном поприще, во многом утратили прежнее понятие о чести и благопристойности.

Но хотя парламент и был удовлетворен уступкой короля, он еще не избавился от всех тех опасений, веской причиной для которых явились прежние меры двора. Был принят закон, устанавливавший особую присягу для всех состоящих на государственной службе лиц. Помимо клятвы на верность королю как главе государства и церкви, а также причащения по англиканскому обряду, от них теперь требовали формального отречения от веры в догмат о пресуществлении. Поскольку диссентеры поддержали нижнюю палату в ее выступлении против королевской декларации и, судя по всему, были полны твердой решимости не принимать религиозную терпимость, дарованную в обход существующих законов, то им удалось снискать благосклонность парламента, в котором даже возник план объединения всех протестантов против общего врага, казавшегося теперь весьма грозным. Билль, облегчавший положение протестантских нонконформистов, прошел через палату общин, но в палате пэров натолкнулся на некоторые препятствия; во всяком случае, дальнейшее его прохождение несколько затормозилось.

Резолюция о субсидиях стала законом — это была плата королю за его уступки. Кроме того, был принят акт о всеобщем прощении и амнистии, ограждавший министров от любого расследования их прежних действий. Парламент, вероятно, решил, что лучший способ исправить преступника — это показать ему, что для него еще не все потеряно. Даже в принятой общинами ремонстрации с изложением их жалоб можно усмотреть доказательство того, что раздражение палаты удалось на время успокоить. Ни одного из принципиальных вопросов — разрыва с Тройственной лигой, союза с Францией, прекращения выплат казначейством — ремонстрация не касалась. Единственные злоупотребления, в ней упомянутые, — это произвольно установленный налог на уголь (с целью обеспечения конвоев), введение в действие законов военного времени, а также насильственная вербовка в армию и размещение на постой солдат. Авторы ремонстрации просили короля полностью распустить армию после завершения войны. Король дал им ответ милостивый, но уклончивый. Когда со всеми делами было покончено, обе палаты объявили отсрочку своих заседаний (29 марта).

МОРСКИЕ СРАЖЕНИЯ

Хотя король взял назад свою декларацию о веротерпимости и таким образом молчаливо отказался от права приостанавливать действия законов, он по-прежнему был полон решимости, несмотря на свои неудачи в Англии и за границей, продолжать союзнические отношения с Францией и войну с Голландией, а следовательно — не отступать от всех своих тайных замыслов, которые были связаны с этим гибельным политическим курсом. Ассигнованных парламентом средств оказалось достаточно для снаряжения флота; адмиралом же назначили принца Руперта, поскольку Акт о присяге повлек за собой отставку герцога. В подчинении у принца находились сэр Эдуард Спрейг и граф Оссори. К ним присоединилась французская эскадра д’ Эстре, после чего союзный флот направился к голландскому побережью (28 мая), где обнаружил неприятеля, стоявшего на якорях близ Шоневельдской отмели. Морским сражениям (даже в большей степени, чем прочим военным действиям) свойственны крайняя неразбериха и беспорядочность, причины коих — переменчивые ветры, непостоянные течения, а также дым и мрак, окутывающие со всех сторон их участников. А потому неудивительно, что описания этих битв содержат в себе массу неясностей и противоречий, в особенности, если их дают авторы, принадлежащие к воюющим нациям, каждый из которых находит удовольствие в том, чтобы превозносить до небес подвиги своих соотечественников и всячески умалять успехи неприятеля. Единственное, что можно с уверенностью утверждать об этом сражении, — так это то, что победой хвастались обе стороны, из чего мы вправе заключить, что исход его не был решительным. Голландцы, сражавшиеся близ собственных берегов, первыми отступили в свои гавани. Неделю спустя, приведя в порядок свои корабли, они вновь двинулись навстречу англо-французскому флоту. Последовало новое столкновение (2 июня) со столь же неопределенным исходом. Ни одна их сторон не проявила в нем большого упорства; кто же именно — голландцы или союзники — первым отступил, сказать трудно. Урон, понесенный союзниками в первой из этих стычек, пришелся большей частью на французов, которым англичане, не вполне доверяя их намерениям, позаботились отвести место между собственными эскадрами и неприятелем, заставив таким образом принять на себя огонь вражеского флота. Во втором же бою потерь в кораблях не было, кажется, ни у одной из сторон.

Сумев без серьезного для себя урона выдержать борьбу с гораздо более многочисленными эскадрами Англии и Франции, де Рюйтер заслужил немалую славу; а расстроив замысел высадки союзников в Зеландии, замысел, который, в случае успешного его осуществления, поставил бы Голландскую республику на грань полной катастрофы, он одержал самую настоящую победу. Здесь, правда, стоит отметить, что принц Руперт (так, по крайней мере, думали многие) не одобрял планов короля сокрушить Голландию и расширить собственную власть в Англии; считалось, что именно по этой причине он и не стал атаковать противника с той энергией, какой можно было ожидать от человека, известного всем своей доблестью, И в самом деле, замечательно, что хотя англичане (вместе с союзниками) имели явное численное превосходство над голландцами, им так и не удалось на протяжении всей этой войны добиться ни малейшего успеха в бою; тогда как в предыдущую войну, нередко сталкиваясь с подавляющими силами неприятеля, они продолжали драться с изумительной отвагой, всякий раз при этом покрывая себя великой славой, а порою даже одерживая блестящие победы. Теперь же англичан глубоко возмущала политика их собственного правительства, которую они считали пагубной для страны; они отнюдь не были уверены в том, что Англия имела справедливый повод к войне; наконец, англичане совершенно не доверяли своим союзникам-французам, которых, будь на то их воля, они бы уничтожили с гораздо большей радостью, чем даже своих врагов-голландцев.

ЕЩЕ ОДНО МОРСКОЕ СРАЖЕНИЕ

Если принц Руперт не сочувствовал замыслам двора, то и сам он в столь же малой степени пользовался расположением последнего, по крайней мере — поддержкой герцога, который, хотя уже и не мог командовать флотом, по-прежнему играл ведущую роль в Адмиралтействе. Принц жаловался на крайний недостаток во всем —- в порохе, ядрах, провианте, пиве и даже воде, а потому вернулся в порт, чтобы отремонтировать свои корабли и позаботиться о многочисленных нуждах их экипажей. Через несколько недель, приведя свой флот в порядок, он вновь вышел в море. Противники встретились в устье Текселя (11 августа), где и было дано последнее сражение, завершившее долгую и упорную борьбу соседних держав. В этом бою, как и в двух предшествовавших, голландцами командовал де Рюйтер, имевший под своим началом Тромпа, принцу Оранскому удалось помирить этих доблестных соперников, и теперь от прежней их вражды осталась лишь благородная ревность, побуждавшая их напрягать все силы, выказывая чудеса храбрости в борьбе с врагами отечества Бранкерт должен был действовать против д'Эстре, де Рюйтер — против принца Руперта, Тромп — против Спрейга. Стоит заметить, что два бес страшных адмирала, упомянутых здесь последними, во всех сражениях упорно искали друг друга, видя один в другом единственного достойного по своей доблести соперника, причем до сих пор ни одному из них не удалось взять решительный верх над другим. В этом бою они дрались так, как будто середины между смертью и победой для них не существовало.

Д’Эстре со всей французской эскадрой (кроме контр-адмирала Маотеля) держался на расстоянии, и Бранкерт не стал его атаковать, но устремился на помощь де Рюйтеру, который вел в это время яростный бой с принцем Рупертом. Никогда еще принц не показывал себя более достойным высокой славы его искусство флотоводца, равно как и личное мужество, проявились в этот день с изумительным блеском. Окруженный со всех сторон превосходящими силами, он сумел оторваться со своей эскадрой от неприятеля, а затем, соединившись со своим контр-адмиралом сэром Джоном Чичли (ранее отрезанным от него голландцами), поспешил на выручку Спрейгу, который едва держался под натиском эскадры Тромпа «Ройял Принс», на котором Спрейг начал бой, получил столь сильные повреждения, что адмиралу пришлось поднять свой флаг на «Сент-Джордже», а Тромп по той же причине вынужден был покинуть свой корабль «Золотой Лев» и перейти на борт «Кометы». Эти доблестные противники вместе со своими помощниками контр-адмиралами возобновили битву и вели ее с неистовым ожесточением Оссори, контр-адмирал Спрейга, готовился брать на абордаж Тромпа, когда заметил «Сент-Джорджа», изрешеченного ядрами и совершенно беспомощного. Спрейг только что оставил это судно, чтобы перенести свой флаг на другой (уже третий по счету) корабль и вновь вступить в командование эскадрой, — но тут голландское ядро, насквозь прошив «Сент-Джорджа», попало в его шлюпку, и та быстро пошла ко дну. Утонул и сам адмирал — к великому сожалению Тромпа, воздавшего заслуженную хвалу его доблести.

В таком опасном положении нашел эскадру Спрейга принц Руперт, убедившийся, что большинство его кораблей уже не способны продолжать битву. Тем не менее схватка возобновилась, бой шел теперь на ближних дистанциях и потому стал исключительно кровопролитным. Принцу удалось даже привести неприятеля в некоторое расстройство. Чтобы развить успех, он пустил на голландцев два брандера и в то же время дал сигнал французам немедленно атаковать — если бы они это сделали, победа союзников была бы полной. Видя, что французы не обращают внимания на его сигналы, и понимая, что большинство его кораблей не смогут долго выдерживать волнение, принц благоразумно позаботился об их спасении и спокойно отошел к берегам Англии. Исход описанного нами боя был столь же неопределенным, как и во всех прочих морских сражениях этой войны.

На суше дела голландцев приняли более благоприятный оборот. Принц Оранский осадил и взял Нарден, этот успех дал его соотечественникам веские основания надеяться на победы еще более крупные Монтекуколи, командовавший имперцами на Верхнем Рейне, своими чрезвычайно искусными маневрами сумел обмануть бдительность проницательного Тюренна и, совершив стремительный марш, вышел к Бонну и обложил этот город. Столь же мастерски действовал принц Оранский он ловко уклонился от встречи с французскими полководцами и, оставив их всех у себя за спиной, соединился с имперской армией. Уже через несколько дней Бонн был взят, в руки союзников перешло еще несколько крепостей в курфюршестве Кельнском, а поскольку таким образом были перерезаны коммуникации между Францией и Соединенными Провинциями, то Людовику пришлось дать приказ об отводе своих войск и очистить занятые территории еще быстрее, чем они были захвачены. Единственным его успехом в эту кампанию стало взятие Маастрихта.

КЕЛЬНСКИЙ КОНГРЕСС

При посредничестве Швеции в Кельне открылся мирный конгресс — впрочем, надежд на его успех было совсем немного. Условия, выдвинутые двумя королями, означали по сути вечное рабство для Голландии. По мере того как дела Штатов шли в гору, короли становились более скромными в своих требованиях, зато и Штаты — менее щедрыми в своих предложениях, в итоге стороны так и не смогли о чем-либо договориться. После эвакуации французами Голландии переговоры прекратились, а захват имперцами князя Вильгельма фон Фюрстенберга предоставил англичанам и французам удобный предлог для того, чтобы уехать из Кельна. В своих меморандумах на сей счет голландские посланники в полной мере выразили гордое презрение, столь естественное для свободной республики, столкнувшейся с таким незаслуженно скверным обращением.

ПАРЛАМЕНТ

Вновь собравшийся английский парламент (20 октября) проявил гораздо более серьезные признаки раздражения, нежели те, которые обнаружились на предыдущей его сессии. Какое-то время он молча наблюдал за переговорами о браке между герцогом Йоркским и эрцгерцогиней Инсбрукской, католичкой из Австрийской династии. Но когда эти переговоры провалились и герцог сделал предложение принцессе из Моденского дома, находившегося тогда в тесном союзе с Францией, данное обстоятельство, вместе с множеством других причин для недовольства, вызвало бурный гнев общин, и они с величайшим жаром выступили против задуманного двором брака. Король ответил палате, что она опоздала со своими протестами, ибо брак этот — дело уже решенное, более того — он уже заключен по доверенности. Общины держались с прежним упорством и, перейдя к разбору прочих правительственных мер, приняли резолюцию о том, что постоянная армия есть злоупотребление; а затем объявили, что дальнейшие субсидии короне они согласятся вотировать лишь в том случае, если с полной ясностью обнаружится, что голландцы отвергают любые разумные условия мира. Чтобы разом положить конец всем несносным для него выпадам, король решил отсрочить парламент; с этим намерением он явился в палату пэров (4 ноября) и велел парламентскому приставу призвать общины. Вышло так, что спикер и пристав чуть ли не столкнулись в дверях палаты, но спикер был еще внутри, и какие-то коммонеры с криком; В кресло его! В кресло! внезапно захлопнули двери; другие же при этом кричали: Черный жезл уже у дверей! Спикера силой усадили в кресло; тотчас же были внесены предложения с осуждением, во-первых, союза с Францией, во-вторых, дурных советников из окружения короля и, в-третьих, герцога Лодердейла как человека недостойного и неспособного занимать государственные должности. Все кричали; На голосование! Ставьте на голосование! но пристав яростно колотил в двери, а спикер улизнул из своего кресла, так что в конце концов парламент разошелся в невообразимом беспорядке.

В перерыве между сессиями Шефтсбери, чьи интриги с партией недовольных перестали быть тайной, лишился поста канцлера, и большую государственную печать вместе с титулом лорда-хранителя получил сэр Хайнидж Финч.182 Акт о присяге оставил не у дел Клиффорда, и белый жезл лорда-казначея перешел к сэру Томасу Осборну (вскоре возведенному в достоинство графа Денби) — весьма способному министру, который возвысился благодаря своим парламентским талантам Клиффорд удалился в деревню, где вскоре умер

Парламент был отсрочен (7 февраля) с тем, чтобы дать герцогу возможность без помех вступить в брак, но уже очень скоро острая нужда в средствах вновь заставила короля его созвать. Несколькими популярными мерами он попытался подготовить надлежащую почву для сессии, однако все его старания оказались тщетными недовольство общин имело слишком глубокие причины, и устранить их было не так уж просто. Палата начала с ходатайств об объявлении всеобщего поста, желая тем самым дать понять, что нация находится в бедственном положении, затем общины приняли обращение против королевской гвардии, представив ее как институт, опасный для свободы и даже попросту незаконный, ибо он до сих пор не получил санкции парламента, они предприняли некоторые шаги с целью введения новой, более строгой присяги против папизма, и, наконец, — что всего более встревожило двор — общины обрушились на членов кабали, пагубными советами которых они объясняли все нынешние беды и неустройства Клиффорда уже не было в живых, Шефтсбери успел примириться с партией страны и даже стать ее вождем, Бекингем пытался идти по его стопам, но пока о его намерениях знали лишь немногие, и потому в палате общин было внесено предложение о его импичменте. Герцог пожелал оправдаться, однако его выступление, на редкость путанное и двусмысленное, палату не удовлетворило. От Бекингема потребовали точного ответа на ряд вопросов, касавшихся всех вышеупомянутых примеров дурного управления и правительственного произвола, наиболее замечательным из них кажется следующий вопрос «Кто подал совет набрать армию, дабы держать палату общин в страхе и воздействовать на ее решения». Он показывает, как далеко успели зайти общины в своих подозрениях Бекингем же в своих ответах всячески пытался обелить себя и переложить вину на Арлингтона. Первой цели он не добился общины приняли обращение к королю с просьбой о его отставке, зато Арлингтон, по многим причинам нелюбимый палатой, не избег удара с ее стороны. Против него был составлен обвинительный акт, хотя до судебного процесса дело так и не дошло.

МИР С ГОЛЛАНДИЕЙ

Карл ясно понимал рассчитывать на то, что общины отпустят ему средства на ведение столь ненавистной для них войны, уже не приходится. А потому он решил заключить сепаратный мир с голландцами на условиях, предложенных ими через испанского посла. С сердечностью, которая при тогдашнем настроении обеих сторон была, вероятно, простым притворством, хотя и производила самое приятное впечатление, Карл обратился за советом к парламенту. Парламент изъявил ему признательность за эту великую милость и столь же единодушно высказался в пользу мира. И мир был заключен. Голландцы в самых ясных и пространных выражениях признавали права британского флага; стороны заключали специальное торговое соглашение; в вопросе о территориях восстанавливалось положение, существовавшее до войны; английские поселенцы в Суринаме получали право по собственной воле покинуть эту страну; наконец, Штаты соглашались выплатить королю 800 000 или около 300 000 фунтов. Через четыре дня после отсрочки парламента в Лондоне, к великой радости народа, было официально объявлено о заключении мира (28 февраля). Несколько ранее Испания заявила, что если военные действия против Голландии продолжатся, то она уже не сможет долго оставаться нейтральной; и всем было ясно, что разрыв с этим королевством нанесет чувствительный удар по английской торговле. Реальная угроза коммерческих убытков, усилившая всеобщую ненависть к этой войне, сделала еще более бурным восторг по поводу ее окончания.

На французской службе находился в это время крупный корпус из англичан численностью в десять тысяч человек; он покрыл себя славой во всех сражениях и внес огромный вклад в военные успехи Людовика. По словам Карла, условия соответствующего договора не позволяли ему отозвать эти войска, однако в особой секретной статье он пообещал Штатам запретить вербовку в них новых солдат. Симпатии короля к Франции помешали строгому выполнению этого обязательства.

Глава VII (XXII)

Замыслы кабали. — Протесты сэра Уильяма Темпла. — Кампания 1674 г. — Парламент. — Безусловное повиновение. — Парламент. — Кампания 1675 г. — Иимвегенский конгресс. — Кампания 1676 г. — Двусмысленное поведение короля. — Парламент. — Кампания 1677 г. — Парламент не верит королю. — Брак принца Оранского с леди Марией. — Проект мира. — Переговоры. — Кампания 1678 г. — Переговоры. — Иимвегенский мир. — Положение дел в Шотландии

ЗАМЫСЛЫ КАБАЛИ

Если мы рассмотрим планы знаменитой кабали, то нам нелегко будет решить, чего же здесь было больше — порочности и вреда в цели, которую ставили перед собой эти министры, или безрассудства и авантюризма в средствах, с помощью которых надеялись они ее достигнуть. Сами они, разумеется, могли рассуждать лишь о «восстановлении и укреплении прежней власти короля», однако истинным их намерением могло быть только превращение его в абсолютного монарха, ибо ни одно из полномочий короны, упраздненных в недавние времена законом или обычаем, невозможно было возродить или отстоять вопреки воле народа, не обратив прежде в рабство самый народ и не сделав королевскую прерогативу совершенно свободной от всякого контроля. Они могли предвидеть, что против подобного замысла выступит вся нация — не только старая парламентская партия, которая хотя и не составляла теперь единого целого, была все еще весьма многочисленной, но даже самые ревностные роялисты, которые были искренне преданы монархии, однако желали иметь монархию ограниченную и подчиненную законам. К этому времени стало ясно, что настоящий парламент, хотя он и был избран в эпоху наибольшего влияния королевской партии, полон твердой решимости защищать права народа; заметное же недоверие к короне он начал проявлять еще тогда, когда у него не было никаких основательных причин для подозрений. А значит, едва ли не единственной силой, на которую мог бы опереться в Англии король, проводя эту опасную политику, были его собственная гвардия, а также недавно набранная армия — малочисленная, необученная и к тому же состоявшая из англичан.

Несомненно, члены кабали, строя свои тайные планы, всерьез рассчитывали на помощь французского короля; трудно, однако, понять, каким образом могло им прийти в голову, будто сами они окажутся способными руководить и чуть ли не помыкать столь властным по своему характеру союзником. Им следовало бы заранее сообразить, что у Людовика может быть здесь только одна цель, обусловленная его прямым и совершенно очевидным интересом: посеять глубочайшее недоверие между английским королем и его народом; и что сам Людовик ясно понимает, в какой степени создание на нашем острове прочной и единообразной системы правления (деспотической или свободной — неважно) явится непреодолимой преградой на пути к осуществлению его собственных честолюбивых замыслов, Обращение к нему за помощью имело бы следующие результаты: если бы он выслал небольшой отряд, то это лишь привело бы в ярость англичан, сделав совершенно немыслимым примирение между ними и Карлом; если бы он направил в Англию крупную армию, достаточную для того, чтобы сломить сопротивление нации, то в таком случае не осталось бы особых причин полагаться на его великодушие и верить, что он не пожелает воспользоваться своими преимуществами к собственной выгоде.

Следует признать, что и во всех прочих пунктах планы кабали кажутся столь же абсурдными и ни с чем не сообразными. Если бы война против Голландии завершилась блестящей победой и привела к покорению республики, то подобный ее исход усилил бы отнюдь не Карла, но именно Людовика — и какие же после этого можно было бы питать надежды на успешное сопротивление столь могущественному монарху, даже при условии полного единства нации? С другой стороны, сколь рискованными или, скорее, сколь гибельными были бы расчеты на его поддержку в борьбе с внутренней оппозицией! Ведь если бы голландцы, благодаря собственной энергии и помощи союзников, сумели бы отразить натиск врага и добиться решительного перелома в войне, то французская армия столь глубоко увязла бы в кампании на континенте, что ни малейших надежд на присылку Людовиком значительных подкреплений для содействия предприятиям короля в Англии просто не осталось бы. Наконец, разве план устрашения или насильственного усмирения собственного народа сам по себе не был бы сочтен до крайности гнусным и возмутительным, даже если отвлечься от отягчающего обстоятельства — замысла отдать в руки французов государство, в котором английский народ видел своего самого ценного союзника и с которым по многим причинам желал сохранять совершенное согласие и единство?

Равным образом, какие бы надежды ни возлагались на эти меры в видах содействия интересам католической религии, единственным их результатом мог стать лишь полный крах всех прочих замыслов и неизбежная политическая гибель их творцов. Конечно, католическая религия — там, где она является господствующей, — способна гораздо лучше, чем протестантская, служить укреплению абсолютной монархии, — но неужели кому-нибудь могло бы прийти в голову использовать ее как средство для установления системы деспотизма в Англии, стране, где католичество ненавидят сильнее, чем даже рабство?

Следует согласиться: в замыслах кабали мы находим столько явных противоречий и даже откровенных нелепостей, что поначалу можно усомниться в том, что планы эти существовали в действительности, и счесть, что перед нами чистейшие химеры, порождение злобной клеветы политических противников. Однако совершенная невозможность объяснить с помощью какой-либо иной гипотезы странные действия двора, равно как и множество сопутствовавших им обстоятельств, вынуждает нас (даже при отсутствии прямых доказательств)176 признать, что в то время был составлен самый настоящий план изменения религии и ниспровержения конституции Англии и что король и его министры действительно устроили заговор против собственного народа. То, что в человеческих делах представляется наиболее вероятным, не всегда соответствует действительности; а самое незначительное обстоятельство, упущенное в наших размышлениях, часто бывает способно объяснить события, которые поначалу могут показаться чрезвычайно странными и даже непостижимыми. Хотя король обладал проницательностью и здравым суждением, ум его годился скорее для мелочей из области обыденной жизни;173 к тому же Карлу явно недоставало терпения, чтобы устремлять свой мысленный взор к отдаленным последствиям или же тщательно и во всех деталях разрабатывать сложные политические комбинации. А поскольку королю едва ли когда-либо случалось думать об одном предмете дважды, то малейшая видимость выгоды могла его соблазнить и увести в сторону; когда же он вдруг наталкивался на неожиданные препятствия, то с легким сердцем поворачивал на прежний путь, где рассчитывал с большим успехом потешить свою природную лень. Этой переменчивости своего нрава или гибкости своего ума сам король склонен был доверять, а потому он решил, что если опыт с расширением его власти и введением новой государственной религии успехом не увенчается, то он сможет с легкостью вернуться к обычным принципам правления. Однако подозрения народа, хотя они и не прорвались наружу тотчас же, стали из-за этой попытки совершенно неискоренимыми; и чем больше англичане размышляли о сопровождавших ее обстоятельствах, тем глубже становились их недоверие и возмущение. Они видели, что король никогда не имел фаворитов; что он никогда не действовал по указке своих министров и, пожалуй даже, своих любовниц, и что, следовательно, главная ответственность за все планы и меры правительства лежит именно на нем. А потому, как бы ни старался двор создать видимость поворота в своей политике, народ по-прежнему думал, что король тайно вынашивает все те же замыслы, и никакая предосторожность уже не казалась англичанам чрезмерной, когда речь шла об ограждении страны от пагубных последствий подобных шагов.

Король, прекрасно знавший об этих опасениях, склонен был отныне не доверять своему народу, к которому, впрочем, он и раньше относился с немалой долей подозрительности, и хотя ему пришлось заключить сепаратный мир с Голландией, он по-прежнему поддерживал сношения с французским монархом Карл попытался оправдаться за то, что покинул союзника, откровенно рассказав о тех действительных затруднениях, которые окружали его со всех сторон в Англии, и Людовик с величайшей любезностью и добродушием согласился признать его доводы убедительными. Герцог, понимавший, что его взгляды и поступки еще более ненавистны английскому народу, вел собственную переписку с французским двором и вошел с Людовиком в тесные связи, которые им угодно было удостоить имени дружбы. Единственной целью герцога было обеспечить свои права на престолонаследие и добиться льгот для католиков, и к чести Якова нужно признать, что хотя его замыслы были в некоторых отношениях опасны для народа, королю они не давали никаких серьезных причин для подозрений. Верный подданный и любящий брат, он сделал повиновение единственным для себя законом, и ту самую безграничную покорность, которой впоследствии, сделавшись королем, Яков строго требовал от своего народа, до восшествия на престол он готов был в любой момент высказать своему государю

УВЕЩАНИЯ СЭРА УИЛЬЯМА ТЕМПЛА

Поскольку король ни с кем теперь не воевал (Англия была едва ли не единственным европейским государством, находившимся в столь завидном положении), то он почел за благо предложить свое посредничество противоборствующим державам, чтобы помочь им уладить собственные споры и разногласия Франция, обрадовавшись возможности иметь на переговорах столь благосклонного к ней посредника, охотно приняла предложение Карла, существовали, однако, опасения, что по той же самой причине его могут отвергнуть союзники. Чтобы убедить их в серьезности своего нового курса, король призвал из уединения Темпла и назначил его послом при Штатах. Этот мудрый министр, помня о неудачным исходе прежних своих предприятий, равно как и о его причине — роковом повороте в политике двора, решил, прежде чем вновь браться за дело, как можно полнее выяснить истинные цели короля, опять как будто бы обратившегося к популярным в стране мерам. Сурово осудив опасные интриги кабали (которые Карл всячески пытался оправдать), Темпл с полнейшей откровенностью заявил Его Величеству, что ему будет чрезвычайно трудно, если не совершенно невозможно ввести в Англии тот образ правления и ту религию, какие существуют по Франции, что вся нация настроена к ним враждебно, для того же чтобы в корне изменить дух и мнения англичан, потребуются целые столетия, что многие из тех, кто в глубине души совершенно безразличен к религии, окажут тем не менее решительное противодействие любым новшествам в этой области. Ибо они полагают, что сломить сопротивление народа папизму можно будет только с помощью вооруженной силы, и им ясно, что после этого не останется уже никаких гарантий для гражданской свободы, что во Франции все с давних пор содействовало созданию и укреплению этой формы правления, и теперь тамошние условия находятся с нею в совершенной гармонии, что третье сословие, бедное и не уверенное в себе, не имеет в этой стране никакого веса, высшая знать крепко привязана ко двору надеждами на многочисленные должности, гражданские и военные, а духовенство, движимое сходными мотивами, дает еще одну, религиозную, санкцию принципам светской политики, что в Англии значительная часть земельной собственности принадлежит йоменам и среднему джентри, что король может предоставить совсем немного должностей и к тому же сам он не способен существовать, а тем более — поддержать армию без добровольных субсидий своего парламента, что если бы он даже имел под рукой армию, то, будь она укомплектована англичанами, ее бы никогда не заставили содействовать осуществлению планов, которые внушают народу величайшую ненависть и ужас, что римские католики не составляют в Англии и сотой части нации, а в Шотландии — даже двухсотой, и потому кажется противным здравому смыслу надеяться, что с помощью одной части можно будет держать в повиновении девяносто девять, имеющих совершенно противоположные склонности и убеждения, что иностранные войска, если они будут немногочисленными, лишь усилят ропот и гнев англичан, что же касается крупной армии, то непонятно, где ее можно взять, каким образом быстро доставить в Англию и на какие средства содержать впоследствии. Эти доводы Темпл подкрепил авторитетом Гурвиля, человека, к которому, как ему было известно, Карл относился с большим уважением «Король Англии (говорил Гурвиль), которому угодно быть слугой своего народа, есть величайший монарх на свете, но если он захочет стать чем-то большим, то он превратится в ничто». Поначалу король слушал эти речи с некоторой досадой, однако, будучи искусным лицемером, изобразил под конец глубокую растроганность и, взяв Темпла за руку, сказал ему с видимой сердечностью «Ну что ж, я буду слугой своего народа». Прибыв на континент, Темпл быстро понял, что план мирного посредничества едва ли увенчается успехом. Союзники не доверяли намерениям короля, а кроме того проявили горячее желание продолжать войну Голландия и Испания условились не идти ни на какие переговоры до тех пор, пока во Фландрии не будет полностью восстановлено положение, предусмотренное Пиренейским миром. Император имел значительные притязания в Эльзасе, а поскольку к союзу присоединилась большая часть Империи, то все надеялись, что Франции, столкнувшейся с явно превосходящими силами, вскоре не останется ничего другого, как подчиниться условиям, выдвинутым союзниками. Правда, голландцы, страдавшие из-за высоких налогов и расстройства торговли, искренне желали мира, и у них было не так уж много собственных претензий, способных отдалить его заключение, однако из чувства благодарности или даже из соображений политического благоразумия они не могли теперь покинуть союзников, чья помощь совсем недавно спасла их страну от гибели. К тому же принц Оранский, оказывавший огромное влияние на политику республики, страстно мечтал о воинской славе и был только рад встать во главе армий, с которыми мог надеяться на самые блестящие победы. В продолжение всей кампании он под разными предлогами избегал встреч с Темплом, когда же войска ушли на зимние квартиры, принц заявил английскому посланнику в ходе их первого свидания, что до тех пор пока Франция не испытает на себе по-настоящему силу союзного оружия, нельзя рассчитывать на сколько нибудь приемлемые условия мира, а значит, вступать в переговоры теперь нет никакого смысла.

КАМПАНИЯ 1674 года

Итоги кампании ожиданий не оправдали Принц Оранский, располагавший превосходящими силами, действовал во Фландрии против принца Конде, именно отсюда, где пограничные укрепления были тогда довольно слабыми, он планировал вторгнуться во Францию. После долгих и тщетных попыток навязать Конде бой, он совершил по неосторожности грубую ошибку, поставив близ Сенеффа фланг своей армии под удар неприятеля. Энергичный Конде мгновенно это заметил и не преминул воспользоваться благоприятной возможностью. Завязалось упорное и кровопролитное сражение, в котором принц Оранский с лихвой искупил прежнюю свою опрометчивость. Он привел в порядок свои расстроенные войска, лично возглавил атаку, сумел потеснить храбрых французских ветеранов и, несмотря на разницу в возрасте и репутации, заставил Конде напрягать силы и рисковать собой в большей степени, чем это приходилось ему делать за всю свою карьеру военачальника, даже в годы пылкой молодости. После захода солнца битва продолжалась при свете луны, и только полная темнота, а отнюдь не усталость сражающихся, положила конец яростной схватке, исход которой остался неопределенным «Принц Оранский, — заметил Конде со свойственными ему прямотой и великодушием, — действовал во всем как старый, опытный полководец, разве что слишком рисковал жизнью, словно юный солдат». Впоследствии принц Оранский обложил Уденарде, но при приближении неприятеля имперские и испанские генералы вынудили его снять осаду. Затем он осадил и взял Граве, после чего наступила зима, и союзные армии, в атмосфере всеобщего недовольства и взаимных обвинений, закончили кампанию во Фландрии.

На прочих театрах действия союзников оказались не более успешными Людовик за несколько недель отвоевал Франш-Конте. В Эльзасе Тюренн, ведя борьбу со значительно превосходящими силами неприятеля, в полной мере проявил тот блестящий талант военачальника, который уже давно доставил ему славу величайшего полководца своей страны и эпохи. Совершив внезапный форсированный марш, он атаковал и разбил при Зинцгейме имперских генералов герцога Лотарингского и Капрару. Семьдесят тысяч немцев хлынули в Эльзас и расположились на зимние квартиры в этой провинции. Тюренн, ранее отступивший в Лотарингию, вновь неожиданно появился перед ними. Он атаковал и разгромил вражеский корпус у Мюльгаузена, прогнал из Кольсара командовавшего немецкими войсками курфюрста Бранденбургского, одержал еще одну победу при Туркгейме и, выбив таким образом союзников со всех позиций, заставил их вновь убраться за Рейн, полных стыда за свои бесконечные неудачи и еще более — взаимного раздражения и недовольства.

В Англии народ следил за всеми этими событиями с величайшей тревогой, хотя король и министры изображали полнейшее к ним безразличие. Около этого времени произошли значительные перемены в министерстве. Бекингем, который благодаря своему острословию и веселому нраву давно был в фаворе у короля, получил отставку; доверием монарха пользовались главным образом Арлингтон, теперь — лорд-чемберлен, и Денби, лорд-казначей. Эти министры завидовали друг другу, а ссоры, вызванные их взаимной ненавистью, вносили некоторое расстройство в государственные дела. Впрочем, авторитет Денби рос в глазах его господина; соответственно влияние Арлингтона неуклонно падало. Денби как министр отличался бережливостью и благодаря своему усердию и таланту привел финансы в известный порядок. Он стремился вести себя так, чтобы не задеть какую-либо из партий, а в итоге не смог угодить вполне ни одной из них. Он был открытым врагом союза с Францией, однако никогда не имел достаточного влияния, чтобы побороть ту склонность, которую сохраняли к подобному курсу король и герцог. Именно французскими симпатиями последних (а также поступавшими из Парижа суммами) следует объяснять тот факт, что парламент в этом году созвали так поздно — чуть ли не накануне лета (13 апреля): в противном случае он мог бы попытаться склонить короля выступить в предстоящей кампании на стороне антифранцузской коалиции.180

ПАРЛАМЕНТ

Все принятые общинами меры свидетельствовали об их сильнейшем раздражении и недоверии, для которых недавние открытые действия короля, а также его нынешние тайные пристрастия давали слишком серьезные основания. Общины подготовили новый билль против папизма, включив в него множество суровых статей, касавшихся розыска и судебного преследования католических священников; они во второй раз подали обращение против Лодердейла, а получив ответ короля, нисколько их не удовлетворивший, проявили твердую решимость добиться своего с помощью новых прошений; было выдвинуто обвинение против Денби, но после тщательного изучения отдельных его пунктов обнаружилось, что ни малейших оснований для судебного преследования здесь нет, и обвинение было снято; палата ходатайствовала перед королем об отзыве английских войск, находившихся на французской службе, а так как король пообещал лишь, что вербовка новых солдат в эти части будет прекращена, общины остались чрезвычайно недовольны подобным ответом. Наконец, были внесены следующие билли: о том, что сбор налогов без санкции парламента есть государственная измена; об исключении из палаты тех ее членов, которые соглашаются занять какую-либо должность; об обеспечении свободы личности подданных и о запрете ссылать заключенных в колонии.

БЕЗУСЛОВНОЕ ПОВИНОВЕНИЕ

Партия двора не пожелала молча смотреть на эти выпады общин, и граф Линдси внес в палату пэров новый билль о присяге. От всех членов обеих палат, а также от всех лиц, состоящих на государственной службе, билль требовал присяги в том, что поднимать оружие против короля под каким бы то ни было предлогом незаконно; что они с отвращением отвергают изменническое утверждение, будто можно с дозволения короля выступать с оружием в руках против его особы ила против лиц, получивших от него свои полномочия; и что они никогда не будут пытаться внести новшества в протестантскую религию или изменить существующую систему управления церковью и государством.

Билль этот, как и следовало ожидать ввиду господствовавших в Англии настроений, встретил решительные возражения. Семнадцать дней продолжались жаркие дебаты, в которых сторонники обеих партий проявили весь свой ум и эрудицию. Заметим, что вопрос о допустимости сопротивления монарху, игравший огромную роль в нынешних спорах между двором и страной, поднимался еще в эпоху борьбы старых партий — кавалеров и круглоголовых. Людей, занимавших нейтральные позиции, в Англии оказалось совсем немного; но среди тех, кто еще способен был сохранять спокойное беспристрастие, господствовали мнения, весьма далекие от воззрений обеих враждующих партий. Эти люди полагали, что всякого рода общие, абстрактные декларации, принимаемые законодательной властью как в пользу, так и против принципа сопротивления королю, являются в равной мере политически вредными и неразумными и годятся лишь для того, чтобы с их помощью каждая из партий поочередно возвещала миру о своем торжестве над другой; что от той простоты, какую сохраняют старинные законы Англии, да и всех прочих государств, не следует отступать и ныне, ибо именно она способна наилучшим образом предотвращать опасные крайности с обеих сторон, что полное и безоговорочное отрицание правомерности сопротивления основано на ложных принципах, тогда как прямое и недвусмысленное признание его допустимости чревато опасными последствиями, а между тем нет никакой нужды подвергать государство любому из этих неудобств, что если бы мы все же оказались перед необходимостью сделать здесь выбор, то ясно, что в государственной политике пользу следует ставить выше истины, и к тому же для всякого государственного устройства было бы весьма рискованно заранее и притом в общих выражениях допускать возможность сопротивления властям, что даже в смешанных монархиях, где подобное допущение, как можно подумать, требуется в наибольшей степени, оно по сути является совершенно излишним, ибо любой человек, оказавшись в чрезвычайных, не оставляющих выбора обстоятельствах, и без помощи законодательных актов быстро сообразит, к какому средству надлежит ему прибегнуть в этой крайности, что даже те, кто, находясь на безопасном расстоянии, отвергают с помощью схоластических умствований всякую правомерность сопротивления, непременно прислушаются к голосу природы, когда строгое соблюдение их надуманных принципов поставит перед явной угрозой неизбежной гибели их самих и государство, что данный вопрос, следовательно, нужно полностью изъять из рассмотрения законодателей, и даже для частных лиц рассуждать о нем было бы занятием довольно-таки бессмысленным, ненамного лучшим, чем спор о словах, что одна партия не может утверждать, будто сопротивление властям когда-либо превратится в обычную политическую практику, другая же, вне всякого сомнения, сама прибегнет к нему в отчаянной крайности, а значит, все различие между их позициями сводится к представлению о степени опасности или угнетения, способной оправдать это чрезвычайное, не предусмотренное законом средство, между тем не существует языка, на котором, применительно к общим вопросам, можно было бы подобное различие ясно описать или точно определить.

В этой присяге было много других нелепостей, в частности — клятвенное обязательство ничего не менять в системе управления церковью и государством, ведь все человеческие установления подвержены искажению и порче, а следовательно, постоянно нуждаются в исправлении и улучшении, которые означают не что иное, как изменение, к тому же закон, который не вводил бы никаких новшеств в существующий порядок управления, попросту немыслим. По этим причинам билль встретил в палате пэров резкое противодействие и был принят большинством всего в два голоса. Все лорды-паписты, во главе с графом Бристолем, голосовали против. Затем он был направлен в нижнюю палату, где, как ожидалось, должен был подвергнуться еще более строгому разбору.

Однако спор, завязавшийся затем между палатами, не позволил принять ни один из предложенных на этой сессии биллей. Некто д-р Шерли, проиграв в канцлерском суде процесс против Джона Фэга,184 члена палаты общин, подал апелляцию в палату пэров Лорды ее приняли и велели Фэгу явиться в верхнюю палату для рассмотрения его дела Фэг пожаловался нижней палате, которая решительно встала на его сторону. Общины заявили, что пэры не вправе требовать к себе для суда какого-либо из коммонеров, более того, они утверждали, что верхняя палата неправомочна принимать апелляции на решения каких-либо судов справедливости — претензия, до крайности урезавшая юрисдикцию пэров и противоречившая тому порядку, который действовал в течение всего этого столетия. Общины заключают Шерли в тюрьму, лорды отстаивают свои судебные полномочия, конференции палат не помогают разрешить спор. Четыре юриста, вопреки распоряжению общин, выступают по этому делу перед пэрами, их сажают в Тауэр. Пэры квалифицируют этот произвольный арест как нарушение Великой хартии и приказывают управляющему Тауэра выпустить заключенных, тот не подчиняется. Пэры просят короля наказать строптивого коменданта за оскорбление власти. Король собирает обе палаты, призывает их к примирению и заявляет, что нынешняя ссора есть плод коварных интриг их и его врагов, которые рассчитывают таким образом добиться роспуска парламента. Его советы и увещания остаются без последствий, общины продолжают бушевать, и король, видя, что эта сессия уже не сможет решить ни одного вопроса, объявляет, наконец, отсрочку парламента (8 июня).

ПАРЛАМЕНТ

Когда парламент собрался вновь (13 октября), в настроении обеих палат не обнаружилось ни малейших перемен. Король настоятельно просил о субсидиях для строительства кораблей, а также для пополнения собственных доходов, часть которых уже была истрачена наперед в порядке антиципации. Он даже признал, что не проявлял в прошлом той бережливости, какую мог бы и какую твердо намерен проявлять впредь, хотя тут же заявил, что его расходы, к великому его удовлетворению, оказались вовсе не такими чрезмерными, как это угодно было утверждать иным особам Общины занялись вопросом о субсидиях. Они вотировали 300 000 фунтов на постройку кораблей, при этом, однако, строго по пунктам определив, как и на что должна использоваться данная сумма. Они постановили не выделять средств для возмещения королевских антиципаций^181. Решение это было принято при полной палате большинством всего в четыре голоса — столь равными оказались силы борющихся партий. Затем возобновился спор, вызванный делом Шерли. Общины в своих действиях проявляли ту же непримиримость, что и на предшествующей сессии. В палате пэров было внесено предложение просить короля о роспуске настоящего парламента, но его отклонили. Король удовлетворился отсрочкой, на сей раз, правда, весьма продолжительной (22 ноября).

Возникли ли эти раздоры между палатами сами собой, случайно, или же за ними стоял чей-то умысел, точно неизвестно. Каждая из партий могла считать себя в конечном счете как выигравшей, так и проигравшей — смотря по тому, о какой из ее целей шла речь. Возможно, двор хотел отвлечь общины от нападок на правительство, заняв их другим делом; а партия страны желала добиться роспуска парламента, в котором при всем его раздражении против короны оставалось слишком много роялистов, отчего оппозиция еще не могла рассчитывать на осуществление всех своих планов.

Вскоре после отсрочки парламента произошло событие, которое само по себе было незначительное, однако превосходно выразило дух английской системы правления, равно как и характер администрации Карла в тот период. Свободная конституция, а также ожесточенная борьба различных партий породили в обществе склонность к беседам на политические темы, а поскольку тем местом, где действия короля и его министров обсуждались с особой вольностью, служили кофейные дома, то была издана прокламация, эти заведения запрещавшая, В прежние царствования подобная правительственная мера основывалась бы единственно на прерогативе, и до восшествия на английский престол династии Стюартов законность такого применения монаршей власти не вызвала бы ни малейших сомнений. Теперь, однако, видя, что его прокламация породила недовольство, Карл счел нужным обратиться за помощью к судьям, и те снабдили его доводами (отдававшими, надо сказать, откровенным крючкотворством), которыми он мог оправдать свой шаг. Закон об акцизах предусматривал, что в разрешении на розничную торговлю напитками может быть отказано тем, кто не нашел себе поручителя за уплату соответствующих сборов. Но кофе не входил в число напитков, облагавшихся акцизом, само право отказывать в разрешениях на торговлю было весьма ограниченным, и никаких разумных оснований распространять его за пределы прямого смысла закона не существовало, А потому, когда содержатели кофейных домов подали петицию, пообещав при этом пресекать всякие мятежные речи в своих заведениях, король, видя крайнее раздражение народа, уступил, и прокламация была отменена.

КАМПАНИЯ 1675 года

Кампания эта оказалась для союзников более удачной, чем любая другая в ходе всей войны. Многочисленная французская армия открыла ее во Фландрии, причем сам Людовик служил в качестве волонтера под начальством Конде. Несмотря на основательные приготовления, единственным его успехом стало взятие Лимбурга и Гюи, крепостей, не имевших большого стратегического значения. Принц Оранский со своей крупной армией срывал все его маневры; идти же на риск генерального сражения, которое могло бы обернуться полной потерей Фландрии для союзников или угрозой вторжения во Францию для их противника, ни одна из сторон, не располагая явным превосходством в силах, не желала. Наскучив столь вялой кампанией, Людовик вернулся в Версаль, и за все лето в Нидерландах не произошло ничего, достойного упоминания.

На Верхнем Рейне французами командовал Тюренн, противостоял ему знаменитый Монтекуколи, генерал имперцев Целью последнего было перейти через Рейн, вторгнуться в Эльзас, Лотарингию или Бургундию и прочно утвердиться в этих провинциях, задачей первого — защитить французские границы и расстроить все планы неприятеля Обе стороны показали чудеса военного искусства, и если Тюренн как полководец в чем-то и превзошел своего соперника, то объясняли это главным образом его более крепким здоровьем, которое позволяло французу лично посещать все позиции и на месте принимать надлежащие меры для осуществления своих замыслов. Расположившись с войсками на германском берегу Рейна, он помешал Монтекуколи форсировать эту реку, более того, благодаря блестяще продуманному плану операции он уже через несколько дней наверняка заставил бы немцев отступить и добился бы значительного успеха — но шальная пуля, поразившая Тюренна в грудь в тот момент, когда он проводил рекогносцировку вражеских позиций, оборвала его жизнь. Армию охватил неописуемый ужас Французы, за мгновение до этого твердо уверенные в победе, теперь полагали себя наголову разбитыми, а немцы, которые еще недавно рады были бы вступить в переговоры о безопасном отступлении, рассчитывали не более и не менее как на полный разгром неприятеля. Но племянник Тюренна, де Лорж, сменивший его на посту командующего, оказался не чужд духу и дарованиям своего предшественника Его умелые действия позволили французам переправиться через Рейн без больших потерь, и это отступление принесло де Лоржу не меньше славы, чем это могла бы сделать величайшая из побед. Огромную роль в спасении французской армии сыграла доблесть английских частей, находившихся в арьергарде. Своего храброго генерала они любили так же горячо, как и природные французы, и теперь, желая отомстить немцам за его смерть, дрались с необыкновенным упорством. Именно здесь герцог Мальборо (тогда еще — капитан Черчилль) усвоил азы того искусства, которое впоследствии с таким убийственным успехом пустил в ход против самой Франции.

Между тем принц Конде передал командование Фландрской армией Люксембургу и, приведя с собой значительные подкрепления, принял начальство над армией Тюренна. Он сумел защитить Эльзас от немцев, которые перешли через Рейн и вторглись в эту провинцию. Он вынудил их снять осаду Саберна, а затем и Хагенау, с успехом при этом избегая сражения, которое ему не однажды пытались навязать. Искусно помешав им утвердиться в Эльзасе, он заставил немцев, несмотря на их численное превосходство, вновь отступить за Рейн и встать на зимние квартиры на собственной территории.

После гибели Тюренна часть немецкой армии была послана осаждать Трир — предприятие, в котором с величайшим энтузиазмом действовали сообща имперцы, испанцы, пфальцграф, герцог Лотарингский и многие другие князья. План операции был хорошо продуман и осуществлялся с должной энергией. Тем временем маршал Креки собрал армию и двинулся к Триру, чтобы принудить немцев снять осаду. Те оставили небольшой отряд для охраны своих коммуникаций вокруг города и под командованием герцогов Целльского и Оснабрюкского выступили навстречу неприятелю. Близ Консабрика они внезапно обрушились на Креки и, располагая численным превосходством, наголову его разбили. Маршалу удалось спастись всего с четырьмя адъютантами; после чего, запершись в Трире, он решил энергичной обороной искупить плоды прежней ошибки (или несчастного стечения обстоятельств). Солдаты трирского гарнизона были люди храбрые, но той отчаянной решимости сражаться до конца, которая одушевляла их командира, в себе не чувствовали. Выведенные из терпения его упрямством, они взбунтовались и капитулировали по собственному почину, а так как маршал наотрез отказался подписать акт о капитуляции, то его отдали в руки неприятеля в качестве пленника.

Любопытно, что поражение Креки -— это едва ли не единственная неудача французов на суше в период от Рокруа до Блейнхейма, то есть более чем за шесть десятилетий, десятилетий, полных кровопролитных войн с сильными и храбрыми врагами; число же их побед почти совпадает с количеством лет. Причиной тому — мощь французской монархии и искусство ее полководцев, но в то же время — огромные ресурсы и тонкая политика прочих европейских государств, позволявшие им всякий раз восполнять урон, удерживая эту могущественную державу чуть ли не в прежних ее границах. В другую эпоху даже пятая часть этих побед доставила бы Франции безраздельное господство над Европой.

Между тем шведы, соблазнившись щедрыми французскими субсидиями, встали на сторону Людовика и вторглись в померанские владения курфюрста Бранденбургского. Курфюрст, к которому подошли из Силезии имперские отряды, смело атаковал неприятеля. Вскоре он заставил шведов очистить бранденбургскую часть Померании и оттеснил их к западной, шведской ее части. Тем временем к союзникам присоединился датский король. Он решил объявить войну Швеции, и курфюрст имел с ним свидание, где государи договорились о том, как развить достигнутый успех.

Ко всем этим неудачам за пределами Франции прибавились бунты простого народа внутри страны — в Гиени и Бретани. Быстро подавленные, они все же отвлекли внимание Людовика и вынудили его разделить силы. Единственного успеха французы добились на море. Восстал сицилийский город Мессина, и на выручку мятежникам был отправлен флот под командованием герцога де Вивонна. Голландцы послали эскадру на помощь испанцам. Последовало сражение, в котором погиб де Рюйтер. Этого одного было достаточно, чтобы французов сочли победителями.

Франция, которая еще за двенадцать лет до того не имела в своих гаванях, пожалуй, ни единого военного корабля, благодаря настойчивости и тонкому расчету превратилась по своим наличным силам (хотя отнюдь не по своим ресурсам) в первую мировую державу Европы. Находясь с нею в союзе против Англии, голландцы передали французам несколько кораблей и познакомили их с основами сложной науки судостроения. Затем уже сами англичане, вступив в союз с Людовиком против Голландии, учили французов вести морской бой и сохранять строй во время сражения. Людовик пользовался любой возможностью, чтобы возвеличить свой народ, тогда как Карл, ведя праздную жизнь искателя наслаждений, совершенно пренебрегал высоким искусством правителя; если же он вдруг стряхивал с себя лень, то это усердие, поставленное на службу злосчастным замыслам монарха, нередко оказывалось еще более пагубным для нации, чем даже прежняя его бездеятельность. Он так радел о росте морского могущества Франции, словно от этого зависела судьба его собственной короны; утверждают даже,182 что именно им были впервые составлены или тщательно просмотрены многие из планов, осуществленных впоследствии в этом королевстве.

НИМВЕГЕНСКИЙ МИРНЫЙ КОНГРЕСС. 1676

В последнюю кампанию союзники добились серьезных успехов, однако испанцы и имперцы отлично понимали, что Франция еще не сломлена окончательно и потому не захочет подчиниться условиям, которые они решали ей навязать. Хотя отвергнуть посредничество английского короля они не могли и после долгих споров было наконец избрано место проведения мирного конгресса — Нимвеген, Испания и Империя под разными предлогами по-прежнему тянули с отправкой своих представителей, и переговоры не продвинулись ни на шаг. Англию в Нимвегене представляли лорд Беркли, сэр Уильям Темпл и сэр Лайонел Дженкинс; голландцы, страстно желавшие мира, не заставили себя долго ждать; направил в Нимвеген своих послов Людовик, который надеялся рассорить союзников и при этом хорошо знал, что его самого нельзя ни принудить силой, ни склонить хитростью к невыгодному миру; шведы, рассчитывавшие вернуть посредством мирного соглашения то, что они потеряли в ходе войны, также выказали готовность начать переговоры. Но эти державы сами по себе не могли даже приступить к обсуждению условий мира, и потому Нимвегенский конгресс служил до сих пор лишь развлечением для публики.

КАМПАНИЯ 1676 года

События предстоящей кампании, а вовсе не совещания дипломатов — вот что должно было определить, какими окажутся статьи мирного договора. Города Испанских Нидерландов, плохо укрепленные и еще хуже обороняемые, не оказали серьезного сопротивления Людовику, который, подготовив в течение зимы необходимые запасы, смог выступить в поход уже ранней весной, еще до того, как на полях появился корм для лошадей. В апреле он осадил крепость Конде и уже через четыре дня взял ее штурмом, Отправив герцога Орлеанского осаждать Бушей, небольшую, но важную крепость, он занял с главной армией столь выгодную позицию, что союзникам, если бы они попытались Бушей деблокировать, пришлось бы действовать в чрезвычайно неблагоприятных условиях. Несмотря на трудности, связанные с временем года, и на острую нехватку провианта, принц Оранский появился в виду французской армии, но единственным результатом его усилий стало то, что он смог собственными глазами наблюдать сдачу Бушена. И та и другая армии явно побаивались друг друга и не желали рисковать, начиная сражение, которое могло бы повлечь за собой чрезвычайно важные последствия. Нельзя сказать, что Людовику недоставало личного мужества, однако инициативу на войне он проявлял нечасто и теперь, решив удовлетвориться успехами, достигнутыми в самом начале кампании, почел за благо передать командование армией маршалу Шомбергу, а сам удалился в Версаль. После его отъезда принц Оранский осадил Маастрихт, но встретил упорное сопротивление, а когда к нему приблизился Шомберг (успевший за это время взять Эр), вынужден был снять осаду. Хотя принц стойко переносил любые превратности судьбы и никогда не падал духом перед лицом неудач, он уже начал понимать, что неизбежным следствием нерадивости и грубых промахов союзников станет крайне неблагоприятный исход Фландрской кампании.

На Верхнем Рейне имперцы взяли Филиппсбург. Самый скверный оборот приняли дела у шведов, противостоявших в Померании датчанам и бранденбуржцам; и теперь казалось, что уже в самом скором времени они потеряют все свои германские владения, приобретенные некогда благодаря изумительной доблести и редкой удаче.

Примерно к началу зимы состав участников конгресса в Нимвегене стал почти полным: своих представителей прислали, наконец. Империя и Испания, державы, тесно связанные родством династий и политическим союзом. (Голландцам пришлось даже пригрозить, что если они и далее будут уклоняться от переговоров, республика пойдет на сепаратное соглашение с Францией.) В ходе начавшихся совещаний и обсуждений цели сторон обнаруживались с каждым днем все яснее.

Голландцы, обремененные долгами и измученные налогами, жаждали поскорее закончить войну, ибо слабость испанцев, разногласия и неповоротливость немцев, а также те затруднения и неудобства, с которыми связаны любые военные союзы, не предвещали ничего, кроме позорных неудач. Торговля Соединенных Провинций захирела, между тем как английская (и это тревожило их еще сильнее) процветала благодаря нейтралитету, как никогда прежде, и теперь голландцы опасались, что они уже не смогут в полной мере вернуть себе однажды утраченные коммерческие преимущества. Других причин продолжать войну, кроме желания обеспечить выгодную границу, у голландцев уже не осталось, однако из благодарности к союзникам они решили сделать еще одну попытку в надежде, что следующая кампания позволит, наконец, добиться условий мира, приемлемых для всех. Принц Оранский, движимый чувством чести, стремлением к славе и враждебностью к Франции, делал все, чтобы укрепить их в этом намерении.

Испанию (не говоря о прочих неисцелимых пороках этой находившейся в глубоком упадке монархии) терзали жестокие раздоры между партиями королевы-регентши и дона Хуана, побочного брата короля. Неспособные оборонять Фландрию собственными силами, испанцы тем не менее твердо решили не заключать мир, который оставил бы ее совершенно беззащитной перед любыми вторжениями и посягательствами, и хотя они давали теперь самые щедрые обещания Штатам, истинные свои надежды они возлагали на помощь со стороны Англии. Они понимали, что если эта небольшая, но важная территория будет завоевана Францией, то голландцы, оказавшись перед лицом столь устрашающе могущественной державы, попадут в зависимость от нее и попытаются покорностью и уступками отвратить ужасные опустошения, которыми им неизбежно грозила бы война в сердце их собственной страны. Они полагали, что Людовик, сознавая, что союз с республикой окажется для него гораздо выгоднее, чем насильственное ее подчинение (которое непременно повлечет за собой эмиграцию ее жителей и упадок ее торговли), удовлетворится весьма умеренными условиями мира, после чего обратит свою воинственную энергию на других своих соседей. Они были совершенно убеждены, что народ и парламент Англии, предвидя эти, для всякого ясные последствия, рано или поздно заставят короля принять участие в делах континента, с которыми так тесно связаны их интересы. Наконец, они твердо верили, что когда столь страшная угроза приблизится, у самого короля откроются глаза на происходящее, и он пожертвует своими симпатиями к Франции ради безопасности собственных владений.

КОЛЕБАНИЯ КОРОЛЯ

Но Карл попал здесь в сеть, сплетенную из столь противоположных мотивов и обязательств, что у него недоставало теперь ни решимости, чтобы ее разорвать, ни терпения — чтобы распутать. С одной стороны, он всегда видел в союзе с Францией надежную опору на случай каких-либо волнений среди его собственных подданных; и если он и в самом деле до сих пор не вполне отказался от замыслов расширить свою власть и изменить государственную религию, то ожидать необходимую для их осуществления помощь он мог лишь оттуда. В свое время он даже продал Франции свой нейтралитет, за что получал ежегодно пенсию в миллион ливров (впоследствии увеличенную до двух миллионов) — солидное подспорье в его нынешних денежных затруднениях. Наконец, он боялся, что парламент может обойтись с ним так, как поступил некогда с его отцом, и, втянув его в войну на континенте, воспользуется его острой нуждой в средствах и вынудит в обмен на субсидии пожертвовать прерогативой и отправить в отставку министров.

С другой стороны, горячие призывы народа и парламента, поддержанные Денби, Арлингтоном и большинством других министров, побуждали его принять сторону союзников и восстановить нарушенное равновесие сил в Европе. Дальнейшее противодействие столь упорным требованиям нации могло показаться ему делом рискованным, тогда как, удовлетворив эти требования, он мог бы рассчитывать на крупные субсидии; к тому же при всем своем равнодушии к славе и нелюбви к труду мысль о блестящей роли верховного арбитра в европейской политике порой, вероятно, заставляла его стряхнуть привычную лень, внушая Карлу желание совершить, наконец, нечто, достойное того высокого сана, коим он был облечен.

Нелишним будет заметить, что в ту пору буквально все — как в Англии, так и за границей, как Франция, так и союзники — единодушно признавали короля арбитром Европы; и какие бы условия мира он ни выдвинул, ни одна из сторон не смогла бы их отклонить. (Хотя впоследствии Франция оказалась способной противостоять тому же союзу, да еще с участием Англии, ей пришлось для этого приложить прямо-таки отчаянные усилия, в конечном счете совершенно ее истощившие; и именно крайняя нужда заставила Францию изыскать ресурсы, которые намного превзошли ее собственные ожидания.) Карл отлично понимал, что пока продолжается война за границей, он не будет знать покоя в Англии из-за настойчивых просьб его недовольных подданных; однако он никак не мог решиться навязать мир, открыто поддержав какую-либо из сторон. Условия, выгодные для союзников, стоили бы ему дружбы с Францией; обратное привело бы в ярость парламент. Неспособный сделать окончательный выбор, король без конца метался из стороны в сторону; и его поведение показывает, что от человека беспечного и легкомысленного, если он движим противоположными побуждениями, можно ожидать ничуть не меньших глупостей и несообразностей, чем даже от совершенного тупицы или сумасброда.

ПАРЛАМЕНТ

Когда собрался парламент (15 февраля), король произнес перед ним речь, прозвучавшую весьма убедительно Он предостерег членов парламента от всякого рода раздоров, выразил решимость сделать со своей стороны все для того, чтобы их совещания завершились успешно, и изъявил готовность утвердить любые законы, призванные еще надежнее защитить религию, свободу и собственность англичан Затем он рассказал о плачевном состоянии флота и попросил денег на восстановление его боеспособности, а также сообщил парламенту, что один из источников его доходов, а именно дополнительный акцизный сбор, вскоре будет совершенно исчерпан «Стоит лишь вам захотеть, — добавил король, — и вы сможете в любой момент познакомиться с отчетностью по заранее определенным годовым расходам правительства, из коей явствует, что после покрытия обычных неизбежных издержек совершенно не остается средств, необходимых в обстоятельствах непредвиденных и чрезвычайных, которые могут возникнуть в любом государстве и которые в прошлом году обернулись для меня тяжелым бременем».

Тотчас же приступить к делу членам парламента помешали сомнения относительно законности самого их собрания. Один старый акт, принятый еще при Эдуарде III, гласил, что «парламент надлежит созывать раз в год, а если потребуется — еще чаще». Так как последняя отсрочка длилась более года, то иные сочли ее по этой причине противозаконной и утверждали, будто она равносильна роспуску. Подобный вывод сам по себе вовсе не кажется справедливым, к тому же позднейший закон, отменивший Трехгодичный акт, предписывал обязательный созыв парламента лишь раз в три года. И однако, эта пустая придирка была сочтена столь серьезным аргументом, что Бекингем, Шефтсбери, Солсбери и Уортон принялись настойчиво доказывать в палате лордов, будто настоящий парламент незаконен и все его акты не могут иметь никакой силы. За эти опасные речи их посадили в Тауэр, на срок, угодный Его Величеству и палате Бекингем, Солсбери и Уортон раскаялись и вскоре были освобождены. Но Шефтсбери, более строптивый по характеру и к тому же жаждавший прославиться строгой верностью принципам свободы, пожелал защитить свои права через суд, в этом ему было отказано судьями, и после двенадцатимесячного заключения он, в конце концов, вынужден был покориться, подобно остальным, и тогда его также выпустили из тюрьмы.

Поначалу казалось, что общины намерены сохранять хладнокровие. Они вотировали субсидию в 586 000 фунтов на постройку тридцати кораблей, при этом, однако, определив во всех деталях порядок употребления ассигнованных средств. Была представлена смета предполагаемых расходов правительства (Действительные расходы, как выяснилось впоследствии, превысили ее на 100 000 фунтов). Идя навстречу просьбам короля, палата предоставила ему еще на три года дополнительный акцизный сбор. (В 1668 г. он был утвержден на девять лет.) По всему казалось, что сессия пройдет спокойно и без затруднений.

КАМПАНИЯ 1677 года

Но полученные с континента известия вывели парламент из равновесия. Открыв в середине февраля военные действия, французский король осадил Валансьенн и через несколько дней взял штурмом. Затем он обложил Камбре и Сент-Омер. Встревоженный успехами Людовика, принц Оранский спешно сосредоточил армию и двинулся на выручку Сент-Омеру. Его встретили французские войска под командованием герцога Орлеанского и маршала Люксембурга. Принц обладал многими необходимыми на войне качествами — мужеством, анергией, выдержкой, бдительностью, однако уступал по своим дарованиям первоклассным полководцам Людовика; и хотя ему всякий раз удавалось быстро восстановить свои силы, после чего он мог вновь противостоять победителям, неудачи на поле боя преследовали его всю жизнь. Вот и сейчас Люксембург, искусно маневрируя, нанес принцу поражение и вынудил отступить к Ипру, после чего Камбре и Сент-Омер сдались Людовику.

Этот успех французов, достигнутый благодаря огромной мощи и умелому ее использованию, вселил понятный ужас в английский парламент. В своем адресе к королю парламент указал на страшную угрозу, которую представляет для королевства непомерное могущество Франции, и просил Его Величество, посредством таких союзов, в какие он найдет нужным вступить, обеспечить безопасность как собственных владений, так и Испанских Нидерландов, дабы успокоить таким образом глубокую тревогу его народа. Желая уклониться от исполнения просьб, содержавшихся в этом обращении (которое он счел чем-то вроде скрытого выпада против его политики), король в общих выражениях пообещал использовать для защиты Фландрии все средства, совместимые с покоем и безопасностью его королевств. Подобный ответ был уверткой или даже прямым отказом, а потому в следующем своем обращении общины решили высказаться с большей ясностью. Они умоляли Карла не медлить с заключением союзов, необходимых для достижения этой великой цели, и обещали — в том случае, если его новые меры приведут к войне с французским королем, — предоставить такие субсидии, которые позволят ему поддержать честь и отстоять интересы английской нации. Король также оставил прежнюю двусмысленность и в своем ответе общинам заявил, что единственный способ отвратить угрозу — дать ему действительную возможность провести все приготовления, необходимые для обеспечения безопасности Англии, Это послание было истолковано как требование денег, а потому парламент предоставил королю право взять под дополнительные акцизы семипроцентную ссуду в 200 000 фунтов — сумма, надо сказать, довольно скромная, однако ее вместе с обычными доходами короны сочли достаточной для того, чтобы снарядить сильную эскадру и таким образом обеспечить безопасность нации до тех пор, пока не будут приняты новые решения.

Но эта уступка совершенно не оправдала ожиданий короля, и он объявил палатам, что если ему не ассигнуют 600 000 фунтов из новых источников, то он не сможет, не подвергая нацию очевидной опасности, сказать или сделать то, о чем просили они его в своих многочисленных обращениях. Общины приступили к обсуждению этого послания, но прежде чем они смогли прийти к какому-то решению, Карл призвал их в Уайтхолл, где дал им слово короля в том, что они не пожалеют, всецело положившись на него в деле обеспечения безопасности королевства; что никакие соображения на свете не заставят его обмануть их доверие или употребить отпущенные ими средства на иные цели кроме тех, которые определит сам парламент; однако, добавил король, он не станет принимать какие-либо решительные меры или заключать новые союзы до тех пор, пока не окажется в состоянии защитить своих подданных и нанести ущерб своим врагам, ибо это означало бы поставить под угрозу как его собственную безопасность, так и безопасность всей страны. Эта речь ускорила развязку. Карл потребовал доверить ему крупную сумму и поручился своим королевским словом, так что теперь общины оказались перед выбором: либо пойти на риск потерять свои деньги, либо оставить мысль о задуманных ими союзах, ясно при этом показав всему миру, что они совершенно не доверяют собственному государю.

ПАРЛАМЕНТ НЕ ВЕРИТ КОРОЛЮ

Многие причины заставляли палату общин сомневаться в искренности намерений короля. Она принимала в расчет, что ссылки на «угрозу для страны» совершенно неосновательны, ибо французам противостоит на континенте могущественный союз, сам король располагает сильным военным флотом, а все его подданные полны твердой решимости дать отпор чужеземным врагам; что, следовательно, единственной сколько-нибудь извинительной причиной нежелания Карла действовать является отнюдь не страх перед угрозой извне, а, скорее, то недоверие, которое он питает к парламенту, опасаясь, что палаты, побудив его вступить в союз с иностранными государствами для войны против Франции, воспользуются затем его острой нуждой в средствах и вырвут уступки, унизительные для его монаршего сана; что настоящий парламент не дал своими прежними действиями ни малейших оснований для подобных подозрений — более того, палаты были всегда настолько далеки от каких-либо коварных видов, что исправно вотировали Карлу субсидии и на первую Голландскую войну, и на поддержку Тройственного союза (хотя и заключенного без всякого с ними совета), и даже на вторую Голландскую войну, начатую королем вопреки их мнению и в ущерб очевиднейшим интересам нации; между тем как предшествующие меры самого короля успели внушить народу более чем обоснованные подозрения, и ему не стоило бы теперь требовать от англичан полного доверия к себе, что король не постеснялся попросить денег на укрепление Тройственной лиги в тот самый момент, когда он уже думал над тем, как ее разрушить, после чего преспокойно употребил для этой цели полученные им благодаря лживым заверениям субсидии, что за его союзом с Францией во время войны с Голландией стояли, должно быть, планы, чрезвычайно опасные для его народа, а поскольку союз этот тайно сохраняется до сих пор, то есть веские основания опасаться, что и от этих планов отказались не вполне, что едва ли король всерьез намерен предпринять какие-то решительные меры против Франции, ведь он так долго оставался совершенно безучастным в то время, когда опасность уже была очевидной для всякого, и даже пальцем не пошевелил вплоть до того момента, когда его, наконец, побудил к действию парламент, в обязанности коего отнюдь не входит брать на себя почин в этой части правления, что если бы король н вправду желал сердечного согласия с собственным народом, то он первым сделал бы шаг навстречу и попытался бы, открыв народу свои замыслы, восстановить то взаимное доверие, которое он же и разрушил безрассудными своими поступками, что Карл напрасно надеется оградить себя на будущее от любой критики со стороны парламента, испросив у последнего 600 000 фунтов, ибо война с Францией быстро поглотит эту скромную сумму, и он вновь попадет в ту зависимость, которая в известном смысле уже стала неотъемлемой частью английской конституции, что если король заключит необходимые для страны союзы, то ему незамедлительно вотируют такую же или даже более крупную субсидию, опасаться же, что парламент способен мгновенно отречься от того политического курса, к которому его побуждают склонность, чувство чести, а также забота об интересах государства, нет никаких разумных оснований, что, следовательно, истинная причина отказа короля заключается отнюдь не в страхе перед возможной угрозой извне или перед посягательствами со стороны парламента, но в желании получить деньги, которые он, вопреки своему королевскому слову, намерен израсходовать не по назначению, и что использование столь бесчестных средств ради столь постыдной цели делает его еще менее достойным доверия народа.

К этому времени палата общин четко разделилась на две партии — двора и страны. Некоторые шли в партию двора ради высоких должностей, бывало и похуже, ибо кое-кого завербовали тайными взятками (этот опасный обычай завел в бытность свою министром готовый на любые авантюры Клиффорд), однако множество коммонеров поддерживали ее исключительно из склонности —до тех пор, пока меры двора соответствовали, иные присоединились из личных видов и антипатий, но и в этой партии немало было тех, чьей единственной целью являлось общее благо. Эти бескорыстные члены как с той, так и с другой стороны постоянно переходили из одной партии в другую, обеспечивая таким образом преимущество то двору, то оппозиции.183 Однако в нынешних чрезвычайных обстоятельствах верх взяло всеобщее недоверие к королю, и парламент решил не рисковать своими деньгами в сомнительной надежде на союзы, которые, по его мнению, никто не собирался заключать. Субсидии так и не были утверждены — вместо этого общины приняли обращение к королю, в котором «умоляли Его Величество в видах противодействия растущему могуществу французского короля и ради спасения Испанских Нидерландов войти в оборонительную и наступательную лигу с Генеральными Штатами Соединенных Провинций, а также образовать иные союзы, которые он сочтет необходимыми и полезными для достижения означенных целей». Подкрепив свой совет рядом доводов, палата пообещала безотлагательно и в полной мере вотировать субсидии, коих потребует защита чести Его Величества и оборона государства. Король был до крайности раздражен этим обращением, которое он назвал опасным посягательством на его прерогативу. Сурово отчитав общины, он приказал им немедленно разойтись на каникулы

Совершенно ясно, что это был переломный момент (8 мая), когда король мог бы без особого труда сохранить равновесие сил в Европе (восстановление коего стоило впоследствии нашему острову столько крови и денег) и в то же время, проявив надлежащую настойчивость, вернуть себе в значительной степени, несмотря на все прошлые ошибки, доверие собственного народа. Но когда эта возможность была упущена, болезнь стала неизлечимой, и хотя король порою как будто даже выказывал готовность дать решительный отпор Франции и обуздать папистов в Англии, а общины как будто даже склонялись к тому, чтобы принять это всерьез, они по-прежнему считали, что король в глубине души не отказался от прежних намерений, и ими вновь овладевали недоверие и подозрительность. Некогда секретные, а впоследствии опубликованные документы, относящиеся к царствованию Карла II,184 неопровержимо доказывают, что король в это время вел переговоры с Францией и отнюдь не собирался вступать в войну на стороне союзников А значит, единственной его целью — даже тогда, когда он давал свое КОРОЛЕВСКОЕ СЛОВО своему народу, — было добиться субсидий от парламента, обманывая же таким образом надежды англичан, Карл нисколько не сомневался, что у него всегда найдутся благовидные предлоги, чтобы оправдать свои действия.

Тем временем переговоры, которые шли между Францией и Голландией, привели к заключению предварительного соглашения, иначе говоря, стороны уладили все свои разногласия, и теперь каждой из них предстояло убедить своих союзников Дело это, по видимости нелегкое, продвинулось тем не менее далеко вперед благодаря крайнему нетерпению голландцев и очередным военным неудачам антифранцузкой коалиции, — но тут произошло новое событие, которое внушило ее участникам надежду на более успешный исход их противоборства с Францией и заставило воспрянуть духом всех англичан, способных понять подлинные интересы своей страны.

Король с сожалением видел, что нацией овладело глубокое недовольство, которое день ото дня растет. Человек легкого и беспечного нрава, он и других желал избавить от волнений и забот, а потому искал средства успокоить этот ропот, уже теперь совершенно для него несносный, а в будущем грозивший обернуться чрезвычайно опасными последствиями. Он знал, что во время последней войны с Голландией английские оппозиционеры уже сносились с принцем Оранским и побаивался, что если он и далее будет пренебрегать интересами принца и идти наперекор желаниям собственного народа, то общее недовольство может стать основой прочного союза между ними. Он видел, что религия герцога внушает нации мрачные предчувствия, и хотя брат, по его настоянию, позволил воспитывать юных принцесс в протестантской вере, Карл полагал, что для успокоения народа требуется что-то еще. А потому он одобрил план выдать за принца Оранского леди Марию, старшую из принцесс и прямую наследницу английского престола (сыновей у герцога не было), надеясь при этом, что столь заманчивое предложение обеспечит ему на будущее безоговорочную поддержку принца. Что же касается своей роли посредника, то Карл действительно желал устроить мир, но такой, который бы вполне удовлетворил Францию, а ему позволил бы и впредь сохранять с этим королевством тесные связи, оправданием же подобного мира в глазах публики должно было, по расчетам короля, послужить согласие на него принца — человека, которого, как он видел, искренне уважает вся Европа и глубоко почитает Англия Денби, а также Темпл (находившийся в это время в Англии) энергично поддержали все доводы в пользу задуманного брачного союза, и наконец Карл дал согласие принять принца после окончания кампании.

БРАК ПРИНЦА  ОРАНСКОГО С ЛЕДИ МАРИЕЙ. 23 ОКТЯБРЯ

Король весьма любезно встретил своего племянника в Ньюмаркете (10 октября) Он хотел тотчас же перейти к делу, но принц потребовал, чтобы сначала его познакомили с леди Марией, заявив при этом, что вопреки обычному мнению людей его ранга он полагает семейственное благополучие важным условием человеческого счастья, а потому никакие корыстные цели или политические виды не заставят его сочетаться браком с особой, которая не вызывала бы у него симпатии. Вильгельма представили принцессе, и он смог убедиться, что леди Мария пребывает в расцвете юности, пленяя всех своей очаровательной внешностью и изящными манерами. Карл вообразил, будто теперь принц крепко связан двойными узами и наверняка согласится с любыми его предложениями, однако затем с изумлением обнаружил, что Вильгельм уклоняется от всяких разговоров о политике, отказываясь вести речь о каких-либо условиях всеобщего мира до тех пор, пока не будет заключен брак. Судя по настоящему положению дел, заявил принц, его союзникам будут выставлены весьма тяжелые условия, и он не хочет навлечь на себя позорные упреки в том, что пожертвовал их интересами ради достижения собственных целей. Несмотря на холодную сдержанность принца, Карл все еще надеялся, что его суровая непреклонность в этом вопросе чести рано или поздно смягчится, и потому тянул время, рассчитывая, что его собственная ловкость и обходительность, а также чары любви и мечты о славе сделают свое дело и в конце концов Вильгельм уступит. Однажды Темпл застал принца в прескверном расположении духа он сожалел о том, что вообще приехал в Англию и выражал твердую решимость покинуть ее уже через несколько дней, однако прежде, сказал Вильгельм, королю надлежит определить, какими будут отныне их отношения, выбор же здесь, по его убеждению, таков — либо лучшие друзья, либо злейшие враги. О своем намерении он попросил Темпла уже на следующее утро сообщить королю. Услыхав об этой угрозе, Карл перепугался, ведь он знал, каким образом истолкуют отъезд принца в Англии А потому он решил немедленно дать согласие, притом самое любезное, и похвалив честность племянника, сказал Темплу, что брак, в сущности, заключен, и поручил сообщить о нем герцогу как о деле уже решенном Герцог, кажется, был несколько удивлен, однако тотчас же изъявил готовность повиноваться, каковая, по словам Якова, служила ему неизменным правилом во всем, что касалось воли короля. Ни одна мера не вызывала в это царствование столь всеобщей радости. Все партии стремились превзойти друг друга в выражении своего восторга, и даже Арлингтон, которого не посвятили в тайну заранее, сказал принцу следующее «Бывают дела, сами по себе благие, которые по этой же причине становятся лучше, должен, однако, признать то, что произошло ныне, есть столь великое благо само по себе, что даже образ действий не в силах здесь ничего испортить».

Этот брак стал большой неожиданностью для Людовика он уже привык к тому, что английский двор действует во всем по его указке, а теперь вдруг обнаружил, что столь важный шаг в Лондоне предприняли не просто без его согласия, но даже без его ведома и какого-либо участия. В стране и за границей рассчитывали, что за ним тотчас последует присоединение Англии к союзникам и энергичные военные действия с целью обуздать французские амбиции, но король, желая охладить эти пылкие надежды, уже через несколько дней после брачной церемонии продлил перерыв в работе парламента (который должен был собраться 3 декабря) до 4 апреля. Вотировать субсидии и начинать приготовления к войне было бы в таком случае слишком поздно, а стало быть, Карл, назначая этот срок, не мог иметь в виду ничего другого, кроме компенсации французскому королю за свое согласие на брак леди Марии и принца Оранского. Есть также веские основания полагать, что за эту важную услугу он тайно получил от Людовика два миллиона ливров.166

ПЛАН МИРНОГО ДОГОВОРА

Тем не менее король, вместе с Денби и Темплом, начал совещания с принцем о том, каких условий следовало требовать от Франции. После недолгих споров было решено, что Франция должна возвратить Лотарингию ее герцогу, а Турне, Валансьенн, Конде, Ат, Шарлеруа, Куртре, Уденард и Бинш — Испании, с тем чтобы обеспечить Испанским Нидерландам надежную границу. Поначалу принц настаивал также на возвращении Франш-Конте: он имел в этой провинции богатые родовые поместья и считал, что в руках Испании его собственность находилась бы в большей безопасности. Карл был уверен, что эти причины заставят Вильгельма проявить в данном пункте особое упорство, однако принц заявил, что готов отдать все эти владения за одну хорошую крепость для испанцев во Фландрии. А так как король продолжал настойчиво доказывать, что вырвать Франш-Конте из рук Людовика нет теперь никакой возможности, то принцу пришлось уступить.

Несмотря на эту уступку, проект мира был выгодным для союзников, и то, что Карл его одобрил, служило достаточным свидетельством его решимости. Он даже согласился не теряя времени отправить в Париж посла, чтобы предложить эти условия Людовику. Посол не имел права вступать в какие-либо переговоры. На принятие или отклонение условий он должен был предоставить французам всего два дня, по истечении которых ему следовало немедленно вернуться в Англию; в случае отказа король обещал тотчас же присоединиться к антифранцузской коалиции. Доставить столь надменное послание, которого так трудно было ожидать от английского двора, поручили Темплу, чья общеизвестная враждебность к Франции позволяла надеяться, что он выполнит свою задачу с надлежащей энергией и быстротой.

Но уже на другой день Карл почувствовал, что его напускная решимость куда-то исчезла. Вместо Темпла он отрядил в Париж графа Февершема, креатуру герцога Йоркского и француза по происхождению, заметив при этом, что послание само по себе является достаточно резким, а потому нет никакой нужды делать его еще более вызывающим, прибегая к услугам столь неприятного для адресата посланника. Принц между тем покинул Лондон; прощаясь с ним, король заверил его, что ни на йоту не отступит от их совместного плана и непременно объявит войну Людовику, если тот его отвергнет.

ПЕРЕГОВОРЫ

Людовик, казалось, встретил это послание с совершенным удовлетворением и даже с какой-то невозмутимой кротостью. Король Англии, сказал он Февершему, отлично знает, что он волен в любой момент продиктовать условия мира, и все же с его стороны, кажется, слишком сурово требовать некоторые города во Фландрии, в особенности Турне, на укрепление коего уже истрачены громадные суммы, а потому он, Людовик, котел бы немного подумать, прежде чем давать ответ Февершем возразил, что его пребывание в Париже ограничено двумя днями, но когда этот срок истек, графа уговорили задержаться еще на несколько дней, и в итоге он уехал, так и не получив определенного ответа Людовик выразил надежду, что его брат Карл не станет ссориться с ним из-за одного или двух городов, а в отношении последних пообещал отправить особые инструкции своему послу в Лондон, чтобы тот мог вести переговоры с самим королем Мягкость и обходительность французского монарха смягчили Карла, и таким образом Людовик ловко увернулся от удара. Наконец французский посол Брнльон признался, что данные ему инструкции позволяют уступить все, кроме Туре, и даже предложить какую-то компенсацию за эту крепость, если король будет упорно стоять на своем Принц Оранский, поднимавший своей энергией дух английского двора, уже уехал, и переговоры постепенно превращались в вялый обмен посланиями между Лондоном и Парижем.

Впрочем, по временам король еще мог встряхнуться и даже выказать известную твердость и решимость. Убедившись, что переговоры с Францией едва ли приведут к какому-либо результату, он назначил очередную сессию парламента на 15 января, хотя последняя пророгация предусматривала более поздний срок — довольно неожиданный шаг, который способен был внушить тревогу французскому двору. На заседание Тайного совета призвали Темпла, и король сообщил сэру Уильяму, что хотел бы послать его в Голландию для заключения со Штатами договора о союзе, цель коего, как и в свое время Тройственной лиги, — заставить Францию и Испанию принять предложенные им условия мира Темплу было досадно видеть, что действие этой решительной меры желают ослабить такой предупредительностью по отношению к Франции и столь нарочитой демонстрацией английского беспристрастия и нейтралитета. Он заявил королю, что согласованный ранее план предусматривал другое, а именно — если Франция не дает прямого и безотлагательного ответа, Англия должна вступить в войну на стороне коалиции, что мера эта удовлетворит принца, союзников и английский народ, чего нельзя ожидать от союза с одной лишь Голландией, что последний вызовет раздражение и у Франции, и у Испании, да и самих голландцев едва ли устроит это слабое подобие Тройственной лиги, созданной тогда, когда они находились в мире с обеими сторонами. По этим причинам Темпл отклонил сделанное ему предложение, и вместо него в Голландию послали Лоренса Гайда, второго сына бывшего канцлера Кларендона.

Видя столь странное сочетание безволия и энергии в политике английского двора, принц Оранский не мог не чувствовать презрения. Тем не менее он решил извлечь всю возможную пользу из меры, которой не одобрял, поскольку Испания дала тайное согласие на то, чтобы ее союзник вошел в новую лигу, по видимости направленную и против нее, и против Франции, на самом же деле призванную оказать давление лишь на эту последнюю, то Штаты заключили договор на предложенных королем условиях (6 января).

Между тем после нескольких новых отсрочек собрался наконец английский парламент (28 января), и король с изумлением обнаружил, что, несмотря на принятые им, как ему казалось, весьма решительные меры, члены парламента по-прежнему время от времени высказывают сильнейшее недоверие, подозрительность и недовольство. Хотя Карл в своей речи признал, что от ведущихся ныне переговоров уже нельзя ожидать приемлемого мира и заверил в своей твердой решимости вступить ради этой цели в войну, общины не преминули включить в свой ответ несколько весьма резких и даже не вполне разумных пунктов Король упрекнул их за это, и они, как будто раскаявшись, постановили оказать Его Величеству содействие в ведении войны. Палата вотировала снаряжение флота в девяносто кораблей, набор армии в тридцать тысяч солдат и субсидию в миллион фунтов. Серьезные возражения возникли у общин по поводу армии, поскольку палата, судившая по прежним мерам двора, подозревала, что ее замышляют использовать не для обуздания амбиций французского монарха, но, скорее, для ограничения вольностей английского народа, — в столь опасное положение успел поставить король и себя самого, и нацию. На каждом заседании звучали весьма суровые речи, которые палата слушала с явным одобрением, герцог и лорд-казначей со страхом ожидали импичмента, неоднократно вносились предложения против королевских министров, отклоняли же их самым незначительным большинством, был назначен день, в который предполагалось рассмотреть положение дел в королевстве в отношении папизма, общины пошли еще дальше и заявили, что каких бы срочных мер ни требовали сложившиеся обстоятельства, они не станут возлагать на народ новое бремя, пока он не будет надежно огражден от тех опасностей, которыми угрожает ему преобладание католической партии. Одним словом, общины нетерпеливо требовали войны всякий раз, когда король обнаруживал нежелание ее начинать, но едва лишь он исполнял их просьбы и, как можно было подумать, склонялся к тому, чтобы одобрить их планы, они начинали подозревать здесь какие-то тайные коварные замыслы.

Последняя резолюция палаты взбесила короля, он сурово отчитал Темпла за его, какой выразился, «заигрывание с народом», и раздраженно спросил сэра Уильяма, неужели, по его мнению, можно надеяться на помощь общин в ведении войны, если таковая начнется, когда они уже теперь выступают с подобными заявлениями? В самом деле, поведение Карла было столь двусмысленным, а взаимная подозрительность сторон столь глубокой, что даже непосредственные очевидцы тех событий не могли сказать с уверенностью, действительно ли король намеревается вступить в войну (и были ли у него когда-либо такие планы вообще) — а если да, то не захочет ли палата воспользоваться его нуждой в деньгах, чтобы заставить Карла пожертвовать в обмен на субсидии значительной долей монаршей власти^186.

КАМПАНИЯ 1678 года

Все эти раздоры и несогласия сумел обратить к собственной выгоде король Франции. Через своих эмиссаров он настойчиво внушал голландцам, что они поступают опрометчиво, возлагая надежды на Англию — страну, где ленивый король, совершенно не расположенный воевать с кем-либо на свете, а уж тем более с Францией, и неспособный вести твердую и последовательную политику, подчиняется в своих действиях лишь капризам расколотого на враждующие фракции парламента. Желая возродить опасения аристократической партии, он указывал ей на ту угрозу, которую таит для Голландии брачный союз принца Оранского с английской королевской династией, ибо Вильгельм, идя по стопам своего отца, удостоившегося некогда столь же высокой чести, может-де прибегнуть к насильственным мерам в попытке расширить собственные полномочия и поработить свою родину. Действие этих доводов он решил подкрепить новыми страхами, и как только закончилась зима, выступил в поход. Лично возглавив армию, Людовик угрожал вначале Люксембургу, Монсу и Намюру, а затем внезапно осадил Гент и Ипр и уже через несколько недель овладел обеими крепостями. Этот его успех глубоко встревожил голландцев, которых нисколько не удовлетворяло ни поведение Англии, ни заключенный недавно двусмысленный договор, а потому они стали еще деятельнее искать путей к миру.

Как только парламент вотировал субсидию, король приступил к набору войск, перспектива же войны с Францией вызвала у англичан такой энтузиазм, что за считанные недели удалось, к удивлению всей Европы, сформировать более чем двадцатитысячную армию. Три тысячи солдат под командованием герцога Монмаунта были посланы защищать Остенде, несколько полков отозвали с французской службы, с величайшим усердием принялись за снаряжение флота, появился даже план Четверного союза между Англией, Голландией, Испанией и императором.

Но эти энергичные меры внезапно натолкнулись на обескураживающее препятствие. Нижняя палата направила королю раздраженное обращение, в котором оправдывала все свои прежние действия, вызвавшие его недовольство, выражала желание получить полные сведения о принятых мерах, просила отправить в отставку дурных советников, и в частности герцога Лодердейла, удаления которого она добивалась с особой настойчивостью. Король заявил общинам, что их обращение показалось ему столь нелепым и ни с чем не сообразным, что он не хотел бы давать на него немедленно тот ответ, которого оно заслуживает. И Карл начал снова прислушиваться к предложениям Людовика, который обещал крупные суммы, если он не станет возражать против того, чтобы Франция заключила выгодный мир с союзниками.

ПЕРЕГОВОРЫ

Темпл, несмотря на весьма настойчивые упрашивания короля, отказался от всякого участия в столь постыдных переговорах, однако из его «Мемуаров» (где автор ссылается на слова самого Карла) мы узнаем, что одна из предложенных Людовиком статей привела английского короля в ярость, и он заявил, что не забудет этого до конца своих дней. Сэр Уильям не уточняет, о чем шла речь, но издатель его сочинений, знаменитый д-р Свифт, пишет, что к вопросу о денежных выплатах французы соглашались перейти лишь после того, как король выполнит предварительное условие и даст обязательство никогда не держать в Великобритании постоянное войско численностью свыше восьми тысяч человек^187. Узнав об этом требовании, Карл вышел из себя «Cod’s fish! — воскликнул он (это было его любимое ругательство) — Так вот чем решил мне услужить мой брат, король Франции! Вот к чему свелись все его обещания сделать меня абсолютным владыкой над моим народом! Или он и вправду думает, что этого можно добиться, имея восемь тысяч солдат?».

В Нимвегене Голландию представлял ван Бойнинген, человек, пользовавшийся большим авторитетом у Штатов. Он страстно желал мира и был убежден, что нерасположение короля и подозрительность парламента делают совершенно тщетными любые надежды союзников на военную помощь со стороны Англии. Штаты приказали ему отправиться к французскому королю в Гент, чтобы договориться об условиях всеобщего мира, а также заключить шестинедельное перемирие. Новые условия оказались гораздо менее выгодными для испанцев, нежели те, которые предлагали ранее король и принц Оранский. Им должны были возвратить шесть городов (притом некоторые из них не имели большого значения), зато Ипр, Конде, Валансьенн и Турне — главные твердыни на их границе — Франция удерживала за собой.

Известие о том, что Фландрию намерены оставить столь беззащитной, возбудило сильнейший ропот в Англии. Главной мишенью критики стал король, который вначале своим содействием, затем — своим попустительством и, наконец, своими проволочками позволил Франции достичь такой устрашающей мощи, что теперь она угрожала свободе всей Европы. Смущенный этими обвинениями, опасавшийся, что утрата любви собственных подданных может обернуться для него скверными последствиями, и, вероятно, до крайности раздраженный предложенной Францией тайной статьей, Карл начал всерьез подумывать о войне, которая, как он надеялся, должна была возвратить ему прежнюю популярность.

Неожиданно ему представился удобный случай обнаружить эти новые намерения. Пока дипломаты в Нимвегене согласовывали условия всеобщего мира, маркиз де Бальбасес, испанский представитель, осведомился у французских послов, когда именно Франция предполагает возвратить шесть фландрских городов. Французы не затруднились заявить, что поскольку король, их господин, обязан позаботиться о том, чтобы шведам вернули все, потерянное ими в ходе войны, то он не может эвакуировать означенные города, пока шведская корона не получит полного удовлетворения, и что удержание этих крепостей — единственный способ принудить северные державы к принятию условий мира.

Об этом притязании, чреватом самыми опасными последствиями, голландцы немедленно сообщили королю. Король был изумлен и разгневан Он тотчас же поручил Темплу согласовать со Штатами решительные меры против Франции. Уже через шесть дней Темпл заключил с ними договор (16 июля). Стороны требовали от Людовика в шестнадцатидневный срок заявить, что он незамедлительно эвакуирует фландрские города, в случае же его отказа Голландия обязывалась продолжать войну, а Англия — тотчас же выступить против Франции на стороне прочих держав — участниц коалиции.

Все эти грозные демарши не встретили особой поддержки со стороны парламента, иные даже полагают, и не без оснований, что в его стенах плели свои интриги французские министры^188. Более того, общины, охваченные прежними подозрениями насчет истинных замыслов короля, приняли резолюцию с требованием немедленного роспуска армии. Король в своем послании попытался им растолковать, сколь рискованно было бы разоружаться до окончательного заключения мира, и спрашивал, каким же это образом мог бы он теперь, без ущерба для собственной чести, отозвать свои войска из тех фландрских городов, которые отданы под его покровительство и которые никто другой в настоящий момент защитить не в силах Общины согласились оставить эти войска под ружьем на более длительный срок. По всему казалось, что Европа вновь идет к войне Франция категорически заявила, что эвакуирует шесть городов лишь после того, как будут удовлетворены требования Швеции, и теперь, похоже, чувство чести обязывало ее твердо держаться этой декларации Испания и Империя, до крайности раздраженные навязанными Голландией условиями мира, обрадовались надежде на мощную поддержку, которую обещал им последний поворот в политике Карла. Даже голландцы, ободряемые принцем Оранским и его партией, не слишком огорчились, обнаружив, что война должна возобновиться при более равных, чем прежде, шансах на успех Союзная армия под командованием принца двигалась к блокированному французами Монсу, крупный английский корпус герцога Монмаунта уже готов был к ней присоединиться.

Обыкновенно Карл проводил большую часть времени в женских покоях, главным образом в доме герцогини Портсмут, где среди прочей веселой публики он часто встречал французского посла Барильона, приятного собеседника, который разделял все забавы не знаменитого своими делами, но весьма любезного в обхождении монарха. Чары этого праздного и беззаботного существования и влекли Карла к любовницам в последние годы его жизни. И вот однажды, поддавшись в беспечную минуту вкрадчивым внушениям Барильона и герцогини, он отдал приказ, мгновенно изменивший положение дел в Европе.

Через некоего Дюкро, беглого французского монаха, Темплу было передано распоряжение отправиться к шведскому посланнику и попытаться убедить его не настаивать более на принятии выдвинутых Францией условий, пожертвовав, таким образом, интересами Швеции ради всеобщего мира Дюкро, получивший тайные инструкции от Барильона, растрезвонил по всей Голландии о данном ему поручении. У союзников это вызвало глубокую тревогу. Все решили, что внезапный военный пыл Карла столь же внезапно угас и что договариваться всерьез о каких-либо совместных шагах с Англией нет никакой возможности Впоследствии при встрече с Темплом король легкомысленно обратил это важное дело в шутку «Ловко же он нас всех провел, этот мошенник Дюкро», — сказал он, смеясь.

Тем не менее переговоры в Нимвегене не прекращались, французские представители тянули время, пока не наступило утро того решающего дня, который, в соответствии с недавним договором между Англией и Голландией, должен был определить, что ожидает христианскую Европу — скорый мир или долгая война Явившись в этот день к ван Бойнингену, французские уполномоченные сообщили, что им велено дать согласие на эвакуацию фландрских городов и немедленно заключить и подписать мирный договор (1 августа) Ван Бойнинген мог бы отклонить подобный мир, сославшись на то, что его условий ни в коем случае не примет Испания, но он слишком ясно видел все непостоянство английской политики и был глубоко встревожен известием о недавней миссии Дюкро, а потому решил, что для республики было бы великой удачей на каких угодно условиях закончить опасную войну, в которой ей не приходится рассчитывать на серьезную помощь союзников. Соответствующие документы были тотчас же составлены и между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи подписаны французским и голландским посланниками. По условиям договора, Франция сохраняла за собой Франш-Конте, а также Камбре, Эр, Сент-Омер, Валансьенн, Турне, Ипр, Бушей, Кассель и другие города, Испании же она возвращала только Шарлеруа, Куртре, Уденарде, Ат, Гент и Лимбург.

На следующий день к Темплу прибыл курьер из Англии, который привез грамоты о ратификации недавно заключенного договора со Штатами, а также приказ немедленно провести обмен соответствующими документами с голландский стороной: Карл вернулся к своему прежнему намерению воевать с Францией.

Действия ван Бойнингена вызвали бурный протест послов союзных держав в Нимвегене, в особенности — представителей Дании и Бранденбурга, чьи монархии, по условиям договора, обязаны были возвратить все свои приобретения. Испанский и имперский посланники также были глубоко возмущены и имели вид самый мрачный; все, однако, надеялись, что под влиянием беспрестанных настойчивых требований Англии Штаты наберутся, наконец, смелости, дезавуируют действия своего посла и возобновят войну. Чтобы склонить их к этим мерам — или, может быть, чтобы дать выход собственной досаде и гневу, — принц Оранский решился на весьма странный шаг. На другой день после подписания мира в Нимвегене он атаковал французскую армию у Сен-Дени (близ Монса) и добился известного перевеса над Люксембургом, который, положившись на мирный договор, счел войну законченной и совершенно не ожидал нападения. Принц знал, во всяком случае, имел веские основания думать, что мир уже подписан (хотя официально его об этом еще не известили), а стало быть, он бессмысленно и неоправданно пожертвовал жизнями многих храбрых воинов, павших с той и другой стороны в этом жестоком и упорном бою.

Чтобы убедить Штаты дезавуировать действия ван Бойнингена, в Гаагу отправили Гайда; король при этом пообещал, что если Англия сможет твердо рассчитывать на Голландию, то она немедленно объявит войну и будет вести ее до тех пор, пока Франция не согласится на приемлемые для союзников условия мира. На сей раз Карл не ограничился словами. Он ускорил посадку на корабли войск, предназначавшихся для действий во Фландрии, и все его военные приготовления выглядели весьма грозно и внушительно. Но Штаты, которые король слишком часто обманывал в прошлом, верить ему уже не могли. Они ратифицировали подписанный в Нимвегене мир, и все прочие державы Европы, после громких жалоб и шумных протестов, в конце концов вынуждены были принять навязанные им условия.

НИМВЕГЕНСКИЙ МИР

Людовик достиг теперь вершины той славы, о которой только может мечтать человеческое честолюбие. В кабинетах и за столом переговоров его министры и дипломаты превзошли всех своих европейских коллег с такой же очевидностью, с какой его армии и полководцы уже доказали свое превосходство на полях сражений. Он вел успешную войну против коалиции, состоявшей из самых могущественных держав Европы. Он сделал крупные завоевания, всюду расширив границы своих владений. Наконец, он заключил выгодный мир, условия которого продиктовал сам. Союзники так жестоко между собой рассорились, что их скорое объединение в новый прочный альянс казалось совершенно невероятным, а потому Людовик в течение нескольких лет мог питать отнюдь не беспочвенные надежды на создание Европейской монархии, которая превзошла бы империю Карла Великого и, может быть, даже сравнялась с империей древнего Рима. Если бы Англия надолго осталась в прежнем состоянии и управлялась прежним порядком, то нелегко понять, что же могло бы тогда помешать французскому королю добиться своих целей.

Чем выше эти обстоятельства возносили Францию, тем глубже становилось негодование англичан, и старая их вражда к державе-сопернице, усиленная новыми страхами, достигла теперь крайнего ожесточения. Вместо того чтобы смело взять на себя инициативу в делах европейской политики (рассуждали англичане), Карл, забыв о собственной чести и вопреки собственным интересам, сыграл жалкую роль прислужника общего врага Европы и во всех своих предприятиях либо действовал без какого-либо ясного плана, либо имел планы опасные и преступные, В то время как Испания, Голландия, император и германские князья громко призывали Англию вести их к победе и свободе, открывая ей тем самым путь к блестящей славе, какой не знала наша страна за всю свою историю, английский король, движимый низким корыстолюбием, тайно продал свой союз Людовику и, подкупленный последним, стал вести политику, противную интересам собственного народа. Его замыслы совместных действий с Францией были чрезвычайно пагубными, его нейтралитет оказался столь же позорным; а потому лишь упрямство не верившего Карлу парламента (хотя само по себе и чреватое опасными последствиями) могло отвратить великое множество гораздо более страшных бедствий, коими столь явно грозили государству безрассудные намерения короля.

Таким было общее расположение умов к моменту заключения Нимвегенского мира, и именно эти настроения сделали возможными последующие события.

ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ В ШОТЛАНДИИ

Теперь мы должны возвратиться к шотландским делам, оставленным нами в некотором беспорядке после подавления восстания 1666 г. Король, пытавшийся в это время добиться популярности в Англии, принимал сходные меры в Шотландии, управление которой он доверил главным образом Твиддалу и сэру Роберту Маррею, людям осторожным и умеренным. Важнейшей своей задачей эти министры считали улаживание религиозных раздоров, которые отличались крайним ожесточением и против которых ни одна современная нация, кроме голландцев, кажется, еще не отыскала надлежащего средства. Поскольку строгость и принуждение успеха в Шотландии не принесли, решили обратиться к плану объединения, в соответствии с которым предполагалось значительно урезать власть епископов и, отняв у них право вето в церковных судах, оставить им, по сути, лишь почетное старшинство над пресвитерами. Но в среде ревностных пресвитериан этот замысел возбудил сильнейшие подозрения Они не забыли, как с помощью подобных постепенных шагов король Яков пытался в свое время ввести епископальную систему. Стоит лишь человеческому зрению и слуху свыкнуться с именем и облачением епископов, рассуждали эти люди со страхом, и за ними не замедлят явиться все епископские полномочия, малейшая же связь с «беззаконными и противными христианству установлениями» казалась им опасной и греховной. Не подходи, не прикасайся, не вкушай — призывали друг друга эти фанатики. Наконец, королевским министрам стало ясно, что они лишь унижают достоинство правительства, делая недовольным авансы, на которые те совершенно не намерены отвечать какими-либо уступками со своей стороны.

Затем возник новый план — так называемой милости. В соответствии с этим проектом самые популярные из ранее изгнанных пасторов получали право занять вакантные приходы, причем никаких формальных изъявлений покорности государственной церкви от них не требовали, остальным же, пока и для них не найдется подходящее место, предлагали небольшое жалованье — около 20 фунтов в год. Эти последние не приняли подарок короля, сочтя его мздой за греховное необличение. Даже первые скоро раскаялись в своем согласии Паства, привыкшая некогда слушать, как поносят они вышестоящих и проповедуют, по их собственному выражению, «своему веку», нашла их нынешние проповеди, лишенные этих прелестей и красот, довольно вялыми и скучными. Народ заключил, что прежние дарования покинули пасторов из-за покорности властям, которую клеймили тогда как «эрастианство». Прихожане называли их не служителями Христа, а королевскими викариями, подобно тому, как духовных лиц государственной церкви именовали обыкновенно епископскими викариями. Сами проповедники вскоре обратились на прежний путь, рассчитывая таким образом вернуть себе прежнюю власть над человеческими умами. В западных графствах все чаще устраивались запрещенные молитвенные собрания, духовенство государственной церкви подвергалось оскорблениям, законы не действовали, мало того — к местам своих богослужений ковенантеры каждый день являлись при оружии, и хотя после службы они обыкновенно расходились по домам, правительство имело веские основания испытывать тревогу, видя, как эти люди, слепо подчинявшиеся своим мятежным проповедникам, бросают дерзкий вызов властям и во время полного мира приводят себя в готовность к войне. Совершенно очевидно, что политическое тело Шотландии терзал опасный застарелый недуг, и чтобы его исцелить или хотя бы ослабить боль, правительство испробовало все лекарства, кроме того самого, которое и нужно было применить. Там, где сектам уже удалось распространить свое влияние и пустить крепкие корни, есть лишь одно средство, способное умерить их яростный пыл, позволив таким образом гражданскому единству взять верх над религиозными различиями, и средство это — полная терпимость. Но поскольку подобный курс лечения дает результаты не сразу, и первые сдвиги к лучшему бывают, как правило, едва заметными, то большинство политиков склонны в своем нетерпении прибегать к более опасным средствам. Следует также отметить, что сами шотландские нонконформисты отнюдь не требовали терпимости для себя и не обещали ее другим — они домогались безраздельного господства, притязая на право сурово карать своих противников. Связывавший их Ковенант, который они прямо-таки боготворили, не только подстрекал к мятежу против светской власти, но и оправдывал религиозные гонения, правительство же, вместо того чтобы отнестись к ним как к сумасшедшим, чьи возбужденные умы следует успокаивать лаской, лестью и мягким обращением, сочли себя вправе требовать безусловной покорности, и если диссентеров толкал на ложный путь дух фанатизма, то оно в своих ответных мерах слишком часто выказывало столь же безрассудную непримиримость под влиянием ошибочных политических принципов.

В разгар этих смут в Эдинбурге собрался новый парламент,18^9 представлять в нем интересы короны был послан Лодердейл. Ревностные пресвитериане, главные защитники свободы, вызывали к себе слишком глубокое отвращение, чтобы сколько-нибудь успешно противиться мерам правительства, и сторонники монархии вновь взяли в парламенте верх. Королевский комиссар смог добиться принятия двух актов, имевших чрезвычайно важные последствия для церковных и гражданских свобод Шотландии. Первый из них провозглашал, что право решать любые дела, относящиеся к внешнему управлению церковью, принадлежит короне, что во всех спорных вопросах, касающихся церковных собраний и отдельных духовных лиц, следует руководствоваться теми распоряжениями, которые король направит своему Тайному совету, и что подобные приказы, будучи обнародованы советом, должны иметь силу закона. В другом акте речь шла о милиции, которую двумя годами ранее король создал собственной властью вместо распущенной тогда армии. Согласно этому акту, численный состав милиции определялся в двадцать две тысячи человек, они должны были постоянно иметь оружие и регулярно обучаться военному делу. Предписывалось также держать эти войска в готовности по первому же приказу (полученному не от самого короля, а от шотландского Тайного совета) двинуться в Англию, Ирландию или любую другую часть владений короля, всякий раз, когда это потребуется для защиты чести, могущества и авторитета Его Величества.

Лодердейл был чрезвычайно горд своей ролью в принятии этих двух актов. По первому из них король получал неограниченную власть над церковью, и теперь, стоило лишь ему того пожелать, мог собственным указом, не нарушая формально никаких законов, восстановить в Шотландии католическую религию. Второй представлял в его полное распоряжение значительную военную силу, к тому же, что было весьма удобно, Карл мог прикрыть свой собственный приказ именем шотландского Тайного совета и в случае неудачи оправдать свои действия перед английским парламентом подобного рода лицемерными ссылками. Но если эти законы вполне соответствовали видам короля, то у английских общин они вызвали сильнейшую тревогу, явившись главной причиной новых и еще более яростных нападок, с которыми палата обрушилась на Лодердейла. Однако все эти выпады лишь упрочили его авторитет в глазах монарха, и хотя до тех пор, пока в Шотландии продолжались раздоры, милицию этого королевства, если бы дело дошло до крайности, едва ли можно было бы с успехом использовать против Англии, Карл видел в самом ее существовании важную опору своей власти, и Лодердейл постепенно стал первым или, скорее, даже единственным министром короля в Шотландии. По свойственной ему лени Карл склонен был относиться с полным доверием к человеку, который уже расширил королевскую прерогативу и готов был идти дальше, чтобы сделать ее совершенно свободной от каких-либо ограничений.

На следующей сессии того же парламента^190 был принят суровый акт против «незаконных сборищ». Даже если запрещенные религиозные собрания проходили в частных домах, на проповедников и всех присутствовавших налагались разорительные штрафы, тайные же моления в поле карались по новому закону смертной казнью и конфискацией имущества. За поимку преступников было обещано вознаграждение в четыреста шотландских марок, те же, кто, пытаясь их задержать, совершил бы убийство, заранее освобождались от ответственности за содеянное. Поскольку сбор улик против участников этих собраний, даже весьма многолюдных, оказался делом затруднительным, приняли еще один закон, который устанавливал суровые кары — произвольные штрафы, тюремное заключение и ссылку в колонии — для всякого, кто вопреки требованию Тайного совета откажется давать показания под присягой. Отсюда следует, что любые религиозные гонения, однажды начавшись, естественным или, лучше сказать, неизбежным образом доходят до всех жестокостей и беззаконий инквизиции. Ибо только с их помощью суровые кары, которые естественное нравственное чувство считает справедливыми лишь по отношению к величайшим преступлениям, могут налагаться на то, в чем значительная часть общества видит свой долг и славу, и даже многие люди противоположных взглядов склонны принимать с сочувствием и снисхождением.

Хотя Лодердейл нашел в парламенте послушное орудие своих замыслов, против него составилась партия во главе с герцогом Гамильтоном. Этот вельможа, а с ним Твиддал и еще несколько лиц, отправились в Лондон, чтобы обратиться за помощью к королю теперь, когда безвольный парламент впал в совершенное ничтожество, только Карл мог исправить злоупотребления администрации Лодердейла. Но жалобы монарху таили опасность для самих жалобщиков, ибо все пути к трону преграждал правде нелепый закон о «злокозненных измышлениях», закон, принятия которого шотландская знать так упорно домогалась в старину, кажется, именно для того, чтобы прикрывать собственное тиранство, жестокость и произвол. По этой причине шотландские оппозиционеры проявили в своих представлениях королю величайшую осторожность. Ничего, однако, так и не удалось добиться Карл осыпал их любезностями и оставил Лодердейлу прежнюю власть.

Употреблялась же эта власть самым возмутительным образом, во всяком случае, с величайшей суровостью. У двенадцати джентльменов и аристократов Тайный совет отобрал дома,191 которые были обращены в казармы для солдат, охотившихся за участниками сектантских молений. Было объявлено, что эти религиозные собрания привели государство в самое настоящее состояние войны и что в подобного рода чрезвычайных обстоятельствах король, согласно старинным законам, вправе размещать гарнизоны в любых зданиях, где найдет это необходимым.

Невозможно перечислить все акты насилия и произвола, совершенные в ту пору, когда управление Шотландией находилось в руках Лодердейла. По приказу короля все юристы были отстранены от дел, более того — высланы на расстояние двенадцати миль от столицы. В результате всякое судопроизводство в королевстве прекратилось на целый год — пока у юристов не вырвали заключение о незаконности любых апелляций к парламенту. От короля добились распоряжения о смещении двенадцати главных эдинбургских магистратов и об объявлении их не способными к занятию каких-либо должностей, хотя единственным их преступлением была недостаточная покорность Лодердейлу. Представленные в парламенте шотландские города имели право раз в год посылать своих депутатов на особые собрания, где обсуждалось состояние торговли и разрабатывались необходимые меры по ее упорядочению. На одном из этих совещаний была принята петиция с жалобами на некоторые недавние акты, создававшие серьезные затруднения для коммерции, а также с просьбой к Его Величеству уполномочить своего комиссара дать на следующей сессии парламента санкцию на их отмену. За подобную, как было сказано, «дерзость» нескольких депутатов оштрафовали и взяли под стражу. Некто Мор, член парламента, внес в палате предложение о том, чтобы — по примеру английского парламента — каждый билль принимался лишь после того, как он пройдет три чтения. За это «нарушение закона» королевский комиссар тотчас же посадил Мора в тюрьму.

Поведение Лодердейла в частной жизни было столь же наглым и вызывающим, сколь жестокими и деспотическими являлись его правительственные меры. Партийные раздоры и личные интересы всюду извращали правосудие, а ненасытная алчность герцога (и в еще большей степени — его супруги) превратила любые должности и всякого рода милости в предмет открытой купли продажи. Никто не имел доступа к трону, кроме клевретов самого Лодердейла, и никаких надежд на защиту от его бесчисленных притеснений не существовало. Дело Митчелла показывает, что правдивость и чувство чести были так же чужды этому министру, как справедливость и милосердие.

Митчелл, отъявленный фанатик, задумал убить Шарпа, архиепископа Сент-Эндрюсского, ставшего в высшей степени ненавистным ковенантерам из-за своего вероотступничества и последующих жестокостей. В 1668 г Митчел пытался застрелить примаса из пистолета, когда тот сидел в своей карете, но пуля, ему предназначавшаяся, раздробила руку епископу Оркнейскому, который в этот самый момент в карету садился. Случилось это на главной улице города, однако ненависть к архиепископу была столь всеобщей, что стрелявшему позволили преспокойно удалиться. Свернув за угол, он прошел один или два квартала, сбросил надетый для маскировки парик и тотчас же вновь появился на людях, оставшись в итоге вне всяких подозрений. Несколько лет спустя Шарп обратил внимание на незнакомца, который, как ему показалось, пристально за ним наблюдал, опасаясь нового покушения, архиепископ велел его схватить и подвергнуть допросу. Два заряженных пистолета, найденные у арестованного, навели на мысль, что прошлое покушение дело его рук, и тогда Шарп пообещал отпустить его без всякого наказания, если только он признает свою вину Митчел (догадка оказалась верной) был настолько наивен, чтоб принял слова архиепископа всерьез, но вероломный примас немедленно отправил его в Тайный совет. Члены совета, не имея против него никаких улик, но рассчитывая впутать в эту отвратительную историю как можно больше ковенантеров, торжественно подтвердили обещание помилования при условии, что арестованный назовет имена всех своих сообщников, но их ожидало жестокое разочарование, так как из показаний Митчела явствовало, что в его кровавый замысел был посвящен один-единственный человек, который к тому времени уже умер. Тогда его привели в суд, где потребовали повторить прежние признания, но Митчел, опасаясь, что обещание сохранить ему жизнь не избавит его от других, телесных, наказаний, отказался это сделать, и был вновь отослан в тюрьму. Затем его опять допрашивали в Тайном совете — на сей раз как человека, якобы замешанного в Пентландском восстании, и хотя ни малейших доказательств против него не нашлось, Митчела подвергли пытке, чтобы, вопреки очевиднейшим законам справедливости, заставить его оговорить самого себя Он выдержал эти истязания с необыкновенной стойкостью, по-прежнему решительно отрицая свою причастность к мятежу — преступлению, в котором, как принято считать, он действительно не был повинен. Вместо того чтобы выпустить Митчела на свободу, Тайный совет отправил его в Басс, переполненную несчастными ковенантерами тюрьму для государственных преступников, коей служила высокая скала, окруженная со всех сторон морем. Там, в ужаснейших условиях, закованный в цепи, Митчел томился до 1677 г , пока правительству не вздумалось устрашить новыми примерными наказаниями жестоко преследуемых, но все еще не сломленных фанатиков Митчела привлекли тогда к суду по делу о покушении на убийство архиепископа и члена Тайного совета. Против него были использованы его прежние признания, подтвержденные свидетельскими показаниями лорда-комиссара Лодердейла, его брата лорда Гаттона, графа Ротса и самого примаса. Защищая себя, Митчел упорно доказывал, что Тайный совет не есть судебный орган, а следовательно, любые признания, сделанные в присутствии его членов, не имеют юридической силы, кроме того, он утверждал, что к этим признаниям его склонили торжественным обещанием помилования. Четверо тайных советников тут же заявили под присягой, что подобного рода обещаний никто ему не давал. Тогда обвиняемый потребовал представить суду протоколы совета и даже вызвался огласить собственную копию протокола соответствующего заседания Тайные советники решительно возразили, что после сделанного ими под присягой заявления никакие новые доказательства приняты быть не могут, и что протоколы совета содержат тайны короля, ни под каким видом не подлежащие разглашению. Давая показания под присягой, они, вероятно, даже не догадывались о том, что в окончательный текст признаний Митчела судейский секретарь внес в свое время и обещание помилования, что весь протокол был тогда подписан канцлером, и что таким образом их лжесвидетельство может быть неопровержимо доказано на основе официальных документов. Хотя подсудимого приговорили к смертной казни, Лодердейл все еще был расположен его помиловать, однако безжалостный примас упорно требовал привести приговор в исполнение, заявляя, что если покушения на убийство оставлять безнаказанными, то его жизнь будет постоянно находиться под угрозой. Доводы архиепископа взяли верх, и в январе 1678 г. Митчел был казнен в Эдинбурге. Столь отвратительная смесь жестокости и вероломства показывает нам характер тех министров, которым король доверил в ту пору управление Шотландией.

Помимо неистового нрава самого герцога, ставшего причиной многих беззаконий, и политики религиозных преследований, неизбежно влекущей за собою чудовищные несправедливости, следует отметить еще одно важное обстоятельство, которое определяло характер администрации Лодердейла, толкая королевского комиссара к мерам крутым и деспотическим. Режим абсолютной власти (а именно его желали установить в стране) на первых порах нередко отличается величайшей суровостью, в тогдашней же Шотландии тирания, по недостатку военной силы, по-прежнему была вынуждена прикрываться личиной законности — весьма неловкое положение, которое до крайности стесняло действия правительства и, вызывая сопротивление, побуждало его к еще более жестоким притеснениям.

Суровые меры, принятые властями против сектантских собраний, отнюдь не сломили дух фанатиков, но, как это обычно и происходит в подобных случаях, разожгли их религиозное рвение, крепче сплотили между собой и заставили еще сильнее возненавидеть иерархию государственной церкви. Почти всюду на юге страны, и особенно в западных графствах, простой народ посещал сектантские моления, совершенно не таясь, дворянство же, как правило, воздерживавшееся от личного участия в запрещенных богослужениях, смотрело сквозь пальцы на эти нарушения закона со стороны низших сословий. Чтобы привлечь шотландских джентри на сторону гонителей, землевладельцам западных графств, по распоряжению Тайного совета, настойчиво предлагали заключать особые договоры, по которым они должны были ручаться за хорошее поведение своих держателей, если же кто-либо из этих последних посещал сектантские собрания, то его лендлорд обязан был заплатить такой же штраф, какой взыскивали с нарушителей соответствующего закона. Было нелепо подкреплять уже существующие законы посредством добровольных контрактов с частными лицами, было несправедливо делать одного человека ответственным за действия другого, наконец, было незаконно навязывать столь суровые условия тем, кто ни в чем против закона не погрешил. По этим причинам большинство дворян отказались подписать требуемые поручительства, и Лодердейл, взбешенный их сопротивлением, попытался сломить упорствующих с помощью еще более неслыханных и деспотических мер.

В тексте акта против незаконных религиозных собраний последние именовались «рассадниками мятежей». Данный оборот, представлявший собой обыкновенную риторическую фигуру, Лодердейлу и членам Тайного совета угодно было истолковать в буквальном смысле, и поскольку сектантские моления были в западных графствах самым обычным делом (хотя в остальном на указанных территориях царило полное спокойствие), то власти объявили, что эти графства находятся в состоянии открытого мятежа и войны. Пользуясь данным предлогом, королевский комиссар и Тайный совет договорились с вождями горных кланов, те собрали своих людей — числом до восьми тысяч, к ним присоединили королевскую гвардию и милицию Ангуча, после чего всю эту орду отправили жить вольным постоем на землях тех, кто не желал давать незаконных поручительств. Подвергнутые наказанию графства были самыми многолюдными в Шотландии, жители их отличались величайшим трудолюбием, тогда как горцы представляли собой буйных дикарей, в наименьшей степени затронутых цивилизацией, — нетрудно догадаться, какие последовали затем ужасы и бесчинства. Неистовой толпе, чуждой всякой дисциплине, ненавидящей закон, привыкшей к насилиям и грабежам, дали полную волю посреди тех, на кого указывали ей как на врагов государя и религии. Ничто не могло укрыться от хищников угрозами, насилием, а порой и пытками они вынуждали несчастных отдавать спрятанное имущество. Не спасали ни пол, ни возраст, ни совершенная невиновность, и джентри, видя, что жертвой ненасытных варваров становятся теперь даже те, кто проявил полную покорность властям и подписал требуемые поручительства, еще тверже укрепились в своей решимости не подписывать их и впредь. Эти чудовищные злодеяния возмутили всю нацию, и после двух месяцев вольного постоя горцы, по приказу правительства, убрались в свои логова, унося с собой богатую добычу и яростные проклятия жителей западных графств.

У землевладельцев, согласившихся дать поручительства, не осталось другого способа избавить себя от неприятностей, кроме как согнав с участков арендаторов, подозреваемых в симпатии к сектантам, что вело к обезлюдению их поместий. Бедственное же положение несчастных держателей усугубил указ Тайного совета, запретивший где-либо принимать или предоставлять жилище тем из них, кто не может предъявить свидетельство о своей религиозной благонадежности, выданное приходским священником, А чтобы самые строптивые и непокорные не могли избегнуть новых преследований, власти придумали еще одну уловку. По шотландскому законодательству, любой человек, заявивший под присягой в присутствии судьи, что ему угрожает опасность со стороны другого лица, мог добиться судебного постановления о «защите через закон», в соответствии с которым названное им лицо обязано было под страхом заключения в тюрьму или объявления вне закона найти поручителей за свое хорошее поведение. И вот теперь Лодердейлу пришла в голову абсурдная идея: король может просить у суда подобной «защиты» от собственных подданных. Под этим софистическим предлогом людей, отказавшихся подписывать злополучные поручительства, вызывали в Тайный совет, где от них требовали дать обязательство под страхом штрафа в размере двухгодичной ренты не посещать сектантские моления самим и не дозволять присутствовать на этих запрещенных собраниях своим держателям и домочадцам, Так к тирании добавилось крючкотворство, а величие короля, которое думали вознести еще выше, на самом деле оказалось умаленным, ибо получалось, что монарх вынужден был искать таких же гарантий безопасности, каких мог бы потребовать кто-либо из его подданных, убоявшийся своего соседа.

Существовал старинный, но редко применявшийся закон, по которому человек, обвиненный в преступлении и не явившийся в суд, мог быть интеркоммунирован, т. е. публично объявлен вне закона, и тогда всякий, кто вступил бы с ним в малейшее общение, каковы бы ни были его причины — деловые связи, родство или даже христианское милосердие, должен был подвергнуться тем же наказаниям, которые закон налагал на самого преступника. И вот теперь суды вынесли несколько постановлений об интеркоммунировании против тех, кто произносил и слушал проповеди на запрещенных религиозных собраниях, а из-за этого сурового и даже абсурдного закона число «виновных» возрастало в геометрической прогрессии. Не следует удивляться, если правители становятся тиранами там, где сами законы отличаются такой бессмысленной жестокостью.

Чтобы мольбы угнетенного народа не могли достигнуть престола, Тайный совет запретил под страхом суровых наказаний всем аристократам и дворянам-землевладельцам покидать пределы королевства — чрезвычайно суровый указ, в особенности применительно к подданным, чей государь постоянно живет в другой стране. Невзирая на это решение Тайного совета, Кассилис, а вслед за ним Гамильтон и Твиддал отправились в Лондон и принесли свои жалобы королю. Неистовая жестокость, которую проявил в своих действиях Лодердейл, была совершенно чужда характеру Карла, и он немедленно распорядился не требовать более от землевладельцев поручительств за держателей и не издавать судебных постановлений о «защите через закон». Но так как события, происходившие где-то далеко, редко волновали его по-настоящему, то он не почувствовал должного возмущения против тех, кто злоупотреблял полученными от него полномочиями, и, едва успев отменить эти тиранические меры, написал письмо к Тайному совету, в котором, поддавшись новым внушениям, одобрил их и признал законными. Подобное доказательство монаршего доверия могло сделать еще более тяжелой руку министров, однако сам король, не позволяя даже тем из шотландцев, кто искренне этого хотел, провести различие между ним и их притеснителями, явно рисковал потерей любви своих подданных.

Рассказывают,192 что Карл, выслушав до конца споры вокруг шотландских дел, заявил «Насколько я понимаю, Лодердейл повинен во многих дурных поступках по отношению к народу Шотландии, однако я не нахожу, чтобы он совершил что-либо, противное моим интересам», — слова, недостойные монарха.

Пока Гамильтон и другие недовольные лорды были в отсутствии, король разрешил Лодердейлу созвать в Эдинбурге Конвент сословий. Собрание утвердило субсидию короне, полностью одобрило правительственные меры Лодердейла, а в своих обращениях к королю поспешило изъявить величайшее удовлетворение и восторг. Но эта демонстрация покорной услужливости произвела в Англии действие, прямо противоположное тому, на которое рассчитывали особы, за ней стоявшие. Все пришли к выводу, что самый голос свободы в Шотландии заглушен и что из-за полного господства тирании злоупотребления укоренились настолько, что стало опасно даже говорить о них или жаловаться государю, который один еще способен был их пресечь. Рабское состояние соседнего королевства приводило к мысли о деспотических наклонностях короля, а неистовая жестокость, с какой применялась в Шотландии верховная власть монарха, заставляла англичан с тревогой думать о тех бедствиях, которыми потеря свободы может обернуться для них самих. Если даже протестантская церковь не останавливается перед столь безжалостными гонениями, то каких же ужасов, спрашивали себя англичане, следует ожидать от торжествующего папизма, который во все времена открыто заявлял о своей решимости огнем и мечом истреблять все враждебные ему секты и вероисповедания. И если первые шаги на пути к неограниченной монархии оказались столь тираническими, то сколько же несчастий обещает Англии полная победа самовластия, когда наемная армия рассеет всякий страх перед оппозицией, а давно и прочно укоренившаяся привычка уничтожит всякое чувство стыда.

Глава VIII (XXIII)

Папистский заговор. — Рассказ Отса. — Письма Колмена. — Убийство Годфри. Всеобщая паника. — Парламент. — Рвение парламента. — Рассказ Бедло. — Обвинение против Денби. — Импичмент Денби. — Роспуск Долгого парламента. — Его характер. — Процесс Колмена. — Процесс Айрленда. — Новые выборы. — Герцог Монмаут. Герцог Йоркский удаляется в Брюссель. — Новый парламент. — Импичмент Денби. — Папистский заговор. — Новый совет. — Ограничение полномочий наследника-паписта. — Билль об исключении. — Билль о Habeas corpus. — Отсрочка и роспуск парламента. — Процесс и казнь пяти иезуитов. Процесс Денгхорна. — Оправдание Уэйкмена. — Положение дел в Шотландии. — Битва на Босуэльском мосту

ПАПИСТСКИЙ ЗАГОВОР

Роковой союз с Францией внушил английской нации глубочайшее недоверие к политике двора; последующие же действия короля, нисколько не рассеяв всеобщего предубеждения, скорее лишь укрепили его. За каждым предприятием и заявлением правительства подозревали некий тайный умысел; конечной целью всех планов двора считали установление деспотического правления и возврат к папизму; любое, даже самое пустячное известие или слух подвергали нацию в мучительное беспокойство, и народ уже не сомневался в том, что коварные враги свили гнездо в самом сердце королевства и втерлись в доверие к королю. В то время, когда страна была охвачена этими страхами и подозрениями, внезапно раздался крик «Заговор!»; англичане пробудились от тревожного сна, и им, словно людям, чем-то насмерть перепуганным в кромешной темноте, всюду стали мерещиться жуткие привидения. Каждый заражал своим ужасом соседа, паника мгновенно распространилась по всей Англии, разум и логика, здравый смысл и обычные законы человечности утратили над людьми всякую власть. Подобным состоянием умов и следует объяснить историю ПАПИСТСКОГО ЗАГОВОРА, а также тот факт, что англичане в него поверили, — обстоятельство, которое в противном случае показалось бы нам истинным чудом, превышающим человеческое разумение.

12 августа 1678 г , когда король прогуливался в Гайд-Парке, к нему подошел некто Керби, аптекарь по профессии «Сэр, — обратился он к Карлу, — пусть ваши спутники прикроют вас со всех сторон враги замыслили покушение на вашу жизнь, и прямо сейчас, во время прогулки в парке, вас могут убить». На вопрос о том, какие же основания имеются у него для столь странных утверждений, он ответил, что два человека, Гроув и Пикеринг, сговорились застрелить короля, а сэр Джордж Уэйкмен, врач королевы, задумал отравить его ядом. Об этом, добавил Керби, он узнал от доктора Тонга, которого, если ему будет позволено, он готов представить Его Величеству Тонг, англиканский богослов, был суетливый и неугомонный человек, полный всевозможных планов, но совершенно бестолковый. Он принес королю бумаги, где содержались сведения о заговоре, разделенные на сорок три пункта. Не имея времени внимательно их читать, король отослал их лорду казначею Денби, приказав обоим доносчикам изложить дело этому министру Тонг признался Денли, что бумаги эти составлены не им — их тайно подсунули ему под дверь, и что хотя у него есть некоторые предположения на сей счет, он не знает точно, кто их автор. Несколько дней спустя Тонг вновь пришел к лорду-казначею и заявил, что его догадки подтвердились два или три раза он якобы встречал на улице человека, от которого исходят эти сведения, и тот рассказал ему более обстоятельно о планах конспираторов, однако сам, из страха перед папистами, которые могут его убить, пожелал остаться неизвестным.

В доносе вновь шла речь о намерении Гроува и Пикеринга застрелить короля, Тонг даже утверждал, будто заговорщики уже решили, в какой именно день они отправятся с этой целью в Виндзор. Был отдан приказ их арестовать, как только они там появятся, но хотя тревога несколько раз оказывалась ложной, Тонг по-прежнему находил объяснения, надо сказать, довольно дурацкие, тому, почему они откладывают свой приезд. Наконец, эти подозрительные увертки вместе с чересчур странным и таинственным способом передачи сведений о заговоре привели короля к мысли, что вся эта история не более чем выдумка.

Между тем Тонг опять явился к лорду-казначею и рассказал ему, что этой ночью на почтовую станцию должны доставить пачку писем от замешанных в заговоре иезуитов, адресованы же эти письма в Виндзор иезуиту Беннифилду, духовнику герцога Йоркского. Когда эту новость сообщили королю, он ответил, что упомянутую пачку несколько часов назад принес герцогу сам Беннифилд, заявивший при этом, что подозревает здесь какой-то коварный умысел против герцога, что в этих письмах речь, похоже, идет о чем-то весьма опасном, и что, судя по почерку, принадлежат они отнюдь не тем лицам, чьи имена поставлены на них в качестве подписи. Этот случай заставил короля еще сильнее усомниться в реальности заговора.

Никто, вероятно, уже не вспомнил бы это дело, если бы не усердие встревоженного герцога, который, узнав о том, что жертвой обвинений стали католические священники, иезуиты и даже его собственный духовник, потребовал от Тайного совета провести тщательное расследование мнимого заговора. По справкам оказалось, что Керби и Тонг поддерживают тесные отношения с Титом Отсом, человеком, от которого Тонг якобы и получил первые известия о планах конспираторов. Сам же Отс утверждал, что иезуиты его заподозрили, что провинциал ордена дал ему пощечину и трижды ударил палкой за разоблачение их заговора, и что, нечаянно подслушав их разговор, из коего явствовало, что они замышляют месть еще более жестокую, он решил затаиться в надежном убежище. Власти допустили, чтобы этот человек, хранивший в своей груди тайну, от которой зависели судьбы королей и королевств, по-прежнему терпел крайнюю нужду — Керби должен был носить ему хлеб насущный, а потому он был удивлен и обрадован, узнав о том, что совет наконец-то вознамерился обратить внимание на полученные от него сведения. Но так как Отс больше рассчитывал на поддержку народа, нежели на поощрение со стороны короля и его министров, то он рассудил за благо еще до вызова в Тайный совет отправиться с двумя своими товарищами к мировому судье сэру Эдмондсбери Годфри,185 человеку деятельному и авторитетному, и дать ему показания о всех обстоятельствах заговора.

РАССКАЗ  ОТСА

Сногсшибательные новости, которые Отс сообщил сначала Годфри и Тайному совету, а затем и парламенту, сводились к следующему^193. По словам Отса, римский папа, рассмотрев соответствующий вопрос в конгрегации de propaganda,186) пришел к заключению, что Англия и Ирландия ввиду еретичества их короля и народа теперь по праву должны принадлежать ему, по каковой причине он присвоил себе верховную власть над этими королевствами. Последнюю он счел нужным передать обществу иезуитов, и Олива,187) генерал ордена, в силу полученных от папы полномочий принялся осуществлять все прерогативы монарха и в частности посредством патентов, скрепленных печатью общества, произвел назначения на высшие посты в государстве, как гражданские, так и военные. Канцлером сделали лорда Эрандела, казначеем — лорда Повиса, хранителем малой печати — сэра Уильяма Годольфина, государственным секретарем — Колмена, генеральным атторнеем — Лангхорна, главнокомандующим папской армии — лорда Белассиса, генерал-лейтенантом — лорда Питерса,188) кроме того, по всей Англии раздавались подписанные провинциалом иезуитов патенты на менее значительные должности. Новых людей назначили также на все важнейшие посты в церковной иерархии, причем многие из них были чужеземцы и, в частности, испанцы. Провинциал ордена собрал под своим председательством совет, на котором английского короля (или, по непристойному выражению иезуитов, «смуглолицего бастарда») торжественно судили, признали виновным в ереси и постановили казнить. Отец Леше (так этот великий интриган и доносчик называл отца Лашеза, знаменитого духовника короля Франции) переслал в Лондон 10 000 фунтов, предназначавшихся человеку, который совершит задуманное убийство. Такую же щедрость выказал испанский провинциал, приор бенедиктинцев189) изъявил готовность выделить 6 000 фунтов, доминиканцы190) одобрили план, но сослались на свою бедность. Десять тысяч фунтов предложили сэру Джорджу Уэйкмену, врачу королевы, но тот в качестве вознаграждения за столь великую услугу запросил 15 000, требование сэра Джорджа решено было удовлетворить, и 5 000 ему уже заплатили авансом. На случай, если означенное средство не принесет успеха, иезуиты наняли четырех головорезов-ирландцев. За двадцать гиней каждому те брались заколоть короля в Виндзоре, а Колмен, секретарь покойной герцогини Йоркской, желая поощрить усердие посыльного, который вез им необходимые распоряжения, дал ему целую гинею. Кроме того, Гроув и Пикеринг191) подрядились убить короля серебряными пулями, первый должен был получить за это 1 500 фунтов, второго же, человека весьма набожного, ожидала иная награда — 30 000 месс (что, считая по таксе шиллинг за мессу, составляло ту же сумму) Пикеринг наверняка осуществил бы свой замысел, если бы у него не выпал из пистолета кремень, а в другой раз — запал Иезуит Коньерс, купив за десять шиллингов нож, решил, что это совсем недорого, учитывая цель — зарезать короля, для которой предполагалось его использовать. Пожертвования для этой цели собирали у католиков по всей Англии. В мае не менее пятидесяти иезуитов собрались в таверне «Белая Лошадь», где было единогласно решено предать короля смерти. Впоследствии сей синод разделился удобства ради на несколько меньших партий, или групп заговорщиков, сам же Отс служил им курьером, развозя письма и записки, причем речь в них всякий раз шла о планах убийства короля. Как-то раз ему даже случилось доставать бумагу, в которой формально выражалось их намерение осуществить этот замысел и стояли подписи всех участников заговора. Последние бились об заклад на 100 фунтов, что королю больше не придется есть рождественских пирожков. В общем, было решено, как выразился один из иезуитов, что если Карл не останется R С (римским католиком), то ему уже не бывать С R (Carolus Rex). Великий Лондонский пожар192) был делом рук иезуитов, которые использовали тогда восемьдесят или восемьдесят шесть поджигателей и семьсот зажигательных ядер, впрочем, их расходы окупились с лихвой, ибо во время пожара нм удалось награбить всякого добра на 14 000 фунтов. Они же устроили поджог на холме св Маргариты, где их пожива составила 2 000 фунтов в денежном выражении, и еще один — в Саутворке. Подобным же образом решено было сжечь все главные города Англии. Уже был готов картонный макет Лондона, на нем точно определены места будущих поджогов, весь план продуман иезуитами с величайшей тщательностью предусматривалось даже, каким образом следует действовать в том случае, если внезапно переменится ветер. Зажигательные ядра они фамильярно называют в своем кругу «горчичницами из Тьюксбери», а их содержимое — «преотличным острым соусом». Короля должны были убить еще во время пожара 1666 г, но он проявил при тушении огня столько усердия и человеколюбия, что даже иезуиты смягчились и пощадили его. Помимо этих убийств и поджогов, орден замышляет бунты, мятежи и избиения во всех трех королевствах. В Лондоне насчитывается двадцать тысяч католиков, готовых подняться, как один человек, в двадцать четыре часа или даже скорее, по словам иезуита Дженнисона, им не составит труда перерезать сто тысяч протестантов. Восемь тысяч католиков решили взяться за оружие в Шотландии. Четверо иезуитов должны убить графа Ормонда, поголовная резня ожидает ирландских протестантов уже подготовлены черные списки на сорок тысяч человек. На нужды восстановления Ирландии Колмен послал 200 000 фунтов, французский король должен высадить на острове крупную армию. Особо в качестве будущих жертв намечены Пул, автор «Синопсиса», и д-р Стиллингфлит, писавший полемические сочинения против папистов193) (Вернет сообщает, что подобную же честь Отс оказал и ему). После всех этих ужасов корону должны предложить герцогу Йоркскому, но на следующих условиях он принимает ее как дар от папы, утверждает все папские назначения на государственные должности, объявляет законными все прежние деяния, т.е. дарует амнистию поджигателям, а также убийцам брата и прочих англичан, наконец, дает согласие на полное искоренение протестантской религии. Если же он отвергнет эти условия, то его самого немедленно отравят или убьют. Тогда Якову одна дорога — на тот свет — так, по словам Отса, говорили иезуиты.

Отс, сделавший донос об этом страшном заговоре, сам был на редкость гнусным типом с чрезвычайно скверной репутацией. Сын анабаптистского проповедника (служившего капелланом у полковника Прайда), он, однако, принял духовный сан в государственной церкви и благодаря герцогу Норфолку получил небольшой приход. Его признали виновным в лжесвидетельстве, но каким-то образом ему удалось избежать наказания Затем он подвизался в должности капеллана во флоте, откуда его прогнали из-за обвинения в противоестественных наклонностях, которые не подобает называть по имени Отс перешел в католичество, впоследствии, однако, он утверждал, что его обращение было лишь ловким притворством и что иных целей, кроме как выведать тайны папистов и сообщить о них кому следует, он тогда не имел.191 Его направили в иезуитскую коллегию в Сент-Омере, и хотя Отсу шел тогда уже четвертый десяток, он прожил некоторое время среди учащихся Затем его послали с поручением в Испанию, откуда он вернулся в Сент-Омер, наконец, тамошние иезуиты, потеряв всякое терпение из-за выходок новообращенного, исключили его из своей семинарии. Весьма вероятно, что не одна лишь крайняя нищета, но и чувство обиды за подобное обращение побудили злопамятного Отса, в сообщничестве с Тонгом, придумать весь этот заговор и обвинить в нем католиков.

Когда же этого негодяя допрашивали в Тайном совете, лживость его речей обнаружилась с такой очевидностью, что это могло бы подорвать веру даже s самую связную историю и в показания самых уважаемых людей Так, Отс утверждал, будто во время его пребывания в Испании ему устроили встречу с Доном Хуаном, который пообещал английским католикам серьезную помощь в осуществлении их замыслов «А каков Дон Хуан из себя?» — спросил король «Высокий и худой», — отвечал Отс. Это прямо противоречило истине, о чем король прекрасно знал 195 Отс совершенно неверно описал местоположение парижской коллегии иезуитов.196 Он заявлял о своем близком знакомстве с Колменом, но когда к нему подвели этого человека, Отс его не узнал и не смог придумать в свое оправдание ничего лучше ссылки на то, что он-де плохо видит при свечах.197 Подобный же конфуз вышел у него и с Уэйкменом.

Несмотря на эти настораживающие обстоятельства, к показаниям Отса отнеслись с величайшей серьезностью, и папистский заговор мгновенно стал предметом разговоров и даже источником ужаса для англичан. Давняя и глубокая ненависть к католикам в целом заставила народ поверить в явные нелепости, коль скоро ими сопровождались обвинения против этих фанатиков, и чем более дьявольским казался публике тот или иной их замысел, тем лучше соответствовал он ее представлению о страшных и коварных иезуитах. Кроме того, Денби, противодействовавший французскому и католическому влиянию при дворе, усердно поощрял любые слухи, способные дискредитировать эту партию. Именно по внушению графа в ордер на арест Колмена был включен пункт об изъятии его бумаг — обстоятельство, повлекшее за собой самые серьезные последствия.

ПИСЬМА КОЛМЕНА

Колмен, частью по собственному почину, частью по распоряжению герцога Йоркского, вел переписку с отцом Лашезом, с папским нунцием в Брюсселе и с другими католиками на континенте, а так как сам он был пылким и суетливым фанатиком, полным всякого рода планов и надежд, то в письмах у него нередко вырывались чрезвычайно резкие и необдуманные выражения В конфискованной корреспонденции Колмена за 1674, 1675 и часть 1676 года обнаружилось много странных пассажей Лашезу, например, он сообщил следующее «Нам предстоит здесь громадный труд — самое настоящее обращение трех королевств, следствием коего станет, быть может, полное искоренение тлетворной ереси, с давних пор господствующей в большей части этих северных краев. Никогда еще со времен королевы Марии надежды на успех не были столь блестящими, как в наши дни Бог даровал нам государя (речь идет о герцоге), который — я готов назвать это чудом — воспылал страстным желанием стать исполнителем и орудием сего славного дела, но ведь и сопротивление, которое мы наверняка встретим, также, надо полагать, окажется чрезвычайно упорным, а потому для нас важно получить всю возможную помощь и содействие». В другом письме Колмена читаем «Когда думаю я о государе, который — в наш с вами век — сумел возвыситься до такого рвения и благочестия, чтобы счесть все земное совершенно ничтожным рядом со славой Всемогущего Господа, спасением собственной души и обращением нашего несчастного королевства, то мне трудно бывает поверить, что это не сон, но истинная правда». В других местах речь идет о неразрывном единстве интересов английской короны, французского короля и католической религии. Утверждается также, что герцог навсегда связал собственные интересы с интересами Людовика, а сам король готов якобы покровительствовать католикам всякий раз, когда это можно делать, ничем не рискуя. «Не сомневайтесь, — добавляет Колмен, — с помощью денег короля можно склонить к чему угодно. Ради них он пойдет на все, даже во вред самому себе Они имеют над королем громадную власть, коей он совершенно не в силах противиться Аргументы, основанные на деньгах, обладают при нашем дворе более могущественными чарами и действуют сильнее, чем любые доводы иного рода». А потому он предложил отцу Лашезу, чтобы французский король послал Карлу 300 000 фунтов, с условием, что парламент будет распущен — мера, от которой короля Англии, и без того, как утверждал Колмен, достаточно к ней расположенного, удерживала надежда на субсидии от этого собрания Парламент, по его словам, уже принудил короля заключить мир с Голландией, противный интересам католической религии и Его Христианнейшего Величества, и если палаты соберутся вновь, то они непременно попытаются склонить его к чему-то еще более серьезному, может быть, даже к войне с Францией. Из тех же писем явствует, что за назначением в 1675 году сессии парламента на чрезвычайно поздний срок — в апреле — стояли интриги католической и французской партии, которая желала таким образом дать понять голландцам и их союзникам, что рассчитывать на помощь Англии им не стоит.

Эти письма, когда содержание их было предано гласности, усилили панику, которая уже начала охватывать нацию в связи со слухами о папистском заговоре. В своих рассуждениях англичане исходили не из очевидных фактов, но скорее из собственных страхов и страстей. Беспокойный и предприимчивый дух католической церкви, и в особенности ордена иезуитов, несомненно, нельзя оставлять без внимания, ибо он таит известную угрозу для всех прочих вероисповеданий Прозелитическое рвение, коим движима эта секта, столь велико, что ее миссионеры проникли во все уголки земного шара, а потому в определенном смысле можно утверждать, что план папистского заговора постоянно осуществляется против всех государств — протестантских, языческих и мусульманских. Равным образом весьма вероятно, что обещание герцога и благосклонность короля внушили католическим священникам новые надежды на восстановление утраченного господства над британскими островами и еще сильнее разожгли их обычный фанатический пыл. Первой целью католиков было добиться терпимости; догматы же римской церкви сами по себе обладали, по их убеждению, столь неотразимой очевидностью, что у народа, полагали ее приверженцы, со временем непременно откроются глаза на истину, лишь бы только им, католикам, получить теперь полную свободу действий. Паписты надеялись, что после того, как в их веру будет обращено большое число англичан, они смогут полностью вернуть себе прежний авторитет и окончательно истребить ересь, так долго терзавшую королевство. Хотя подобная угроза для протестантской религии была весьма далекой, мысль о том, что наследник престола, совершенно ослепленный фанатизмом, прочно связал себя с интересами иностранного государства, а сам король, движимый низкой корыстью, благосклонно внимает его опасным внушениям, вызывала глубокую и вполне обоснованную тревогу. Столь порочные склонности и пристрастия могли обернуться чрезвычайно скверными последствиями, а потому никакие меры предосторожности, принимаемые нацией и парламентом для их предотвращения, нельзя было считать излишними. Но что римский первосвященник мог якобы всерьез надеяться захватить в этих королевствах верховную власть (план, который даже во тьме невежества XI и XII столетий показался бы совершенно химерическим), что он передал эти полномочия иезуитам, самому ненавистному из всех орденов римской церкви; что католики могли замышлять резню протестантов, стократно превосходивших их числом и обладавших всей властью в государстве; что они задумали убить короля и даже герцога, единственную опору их партии, — все это были вопиющие нелепости, доказать которые не могли бы никакие человеческие свидетельства, а уж тем более утверждения одного-единствеиного лица, имевшего отвратительную репутацию и буквально на каждом шагу явным образом себе противоречившего. Если бы подобный донос заслуживал внимания хотя бы настолько, чтобы всерьез его опровергать, то одного знакомства с письмами Колмена оказалось бы достаточно, чтобы твердо убедиться в его лживости. Ибо если эти восстания, поджоги, избиения, убийства и иностранные вторжения действительно замышлялись, то как же тогда объяснить, что в обширной корреспонденции, которую так долго вел человек, пользовавшийся безусловным доверием своей партии, ни малейшего упоминания о них не обнаружилось? Но все эти доводы, как и многие другие, столь же очевидные, оказались бессильными против охватившего нацию предубеждения. Заговор Отса всюду смешивали с интригами Колмена, а так как последние были неоспоримо доказаны, то вера в первый, поощряемая страстями ненависти и страха, овладела всей Англией.

УБИЙСТВО ГОДФРИ. ВСЕОБЩАЯ ПАНИКА

Впрочем, еще можно было надеяться, что время откроет нации глаза, но убийство Годфри (17 октября) заставило всех окончательно поверить в обман, сделав народные предрассудки совершенно неизлечимыми.

Этот мировой судья не появлялся дома несколько дней, что вызвало различные предположения, наконец, после долгих поисков его труп нашли в канаве на Примроз-хилл. На его шее обнаружились якобы следы удушения, а на груди — ушибы. В теле Годфри торчала его собственная шпага, но когда ее вытащили, крови вытекло совсем немного, — отсюда был сделан вывод, что шпагу вонзили уже в мертвое тело и что Годфри не убивал себя сам. На его руке остались кольца, а в карманах — деньги, отсюда заключили, что он не был жертвой грабителей. Других аргументов уже не требовалось — тотчас же возник слух, что Годфри был убит папистами из-за тех показаний, которые дал ему Отс. Эти злобные толки, всюду с готовностью принимавшиеся на веру, распространялись с необыкновенной быстротой, страну мгновенно охватила паника, вся Англия, пораженная страхом и ослепленная гневом, связывала судьбу несчастного Годфри с теми ужасными замыслами, которые приписывались католикам, и последние сомнения в правдивости Отса исчезли. Вся нация пылала яростью против ненавистной секты, и хотя кровавый план заговора считался теперь раскрытым, люди все еще не могли поверить, что их жизнь вне опасности. Ежечасно рождались новые слухи и подозрения Со страхом ожидали вторжения из-за границы, восстаний внутри страны и даже убийств и отравлений отдельных лиц. Отрицавших реальность заговора объявляли его участниками, сомневающихся — преступниками, роялисты и республиканцы, англикане и сектанты, придворные и патриоты — все партии твердо уверовали в этот призрак. Сити готовился к обороне, как будто враг уже стоял у ворот улицы перегородили цепями и рогатками, а сэр Томас Плейер, камергер, даже заявил — выражение достопамятное — что если бы не эти меры предосторожности, то на следующее утро все лондонцы проснулись бы с перерезанным горлом.198

Чтобы усилить и распространить всеобщее помешательство, были пущены в ход особые уловки. Тело Годфри, при громадном стечении народа, привезли в Сити и выставили на всеобщее обозрение. Взглянуть на покойного спешили люди всякого звания, и каждый, кто его видел, удалялся в крайнем возбуждении, причиной коего были как само это мрачное зрелище, так и заразительное действие настроения толпы. Погребальная церемония отличалась величайшей пышностью и торжественностью. Впереди катафалка, проследовавшего по главным улицам Сити, шествовали семьдесят два духовных лица, за ним — более тысячи знатных и именитых особ, а как только зазвучало надгробное слово, два дюжих священника поднялись на кафедру и расположились по обе стороны от проповедника — чтобы паписты, чего доброго, не зарезали его на глазах у всего народа в тот самый момент, когда он будет воздавать последние почести несчастному судье.199

При таком расположении умов голос разума был слышен ничуть не лучше, чем шепот во время яростной бури. Даже в наши дни едва ли кто-нибудь способен найти малейшую логику в убийстве Годфри, с какой бы стороны его ни рассматривать. Предположение о том, что его прикончили католики, кажется совершенно неправдоподобным. Политический расчет — устрашить прочих судей, чтобы те оставили их единоверцев в покое, — не мог толкнуть этих фанатиков к подобному преступлению Смерть Годфри могла бы произвести такое действие лишь в том случае, если бы все узнали, что его убийцы — католики, но ведь это, как несложно было предвидеть, означало бы неизбежную катастрофу для их партии. И потом, в продолжение более чем столетия множество судей действовало против католиков с величайшем ожесточением, однако никому ни разу и в голову не пришло, что причиной смерти кого-либо из них могло быть убийство. Теперь же, в обстановке всеобщей подозрительности, начинать подобного рода рискованные опыты было бы явным безумием. Станем ли мы в таком случае утверждать, что католиками двигал не политический расчет, а слепая жажда мести? Но ведь Годфри не мог вызвать их гнев тем, что выслушал и запротоколировал показания Отса. Он совершил чисто формальный акт, исполнил свои служебные обязанности, от чего ни он, ни любой другой человек в его положении просто не смог бы уклониться. В остальном Годфри поддерживал с католиками добрые отношения, так что суровым гонителем этой секты его никак нельзя было назвать. Более того, достоверно известно, что он был весьма близок к Колмену и поспешил предупредить друга об угрозе, которая нависла над ним в связи с показаниями Отса.

Есть авторы, которые, убедившись в невозможности объяснить убийство Годфри кознями католиков, прибегают к противоположной гипотезе. Исходя из тривиального утверждения о том, что преступления совершаются теми, кому это выгодно, они доказывают, что за этим злодеянием стояли Шефтсбери и вожди народной партии, желавшие таким образом вызвать ненависть к католикам. Приняв подобное предположение, нам придется также допустить, что весь «заговор» изобрели ловкие политиканы и что Отс во всем действовал по их указке. Известно, однако, что Отс (по-видимому, не желая наживать себе могущественных врагов) упорно твердил о невиновности герцога, Денби, Ормонда и всех министров, т е лиц, вне всякого сомнения, наиболее ненавистных для предводителей партии страны. К тому же сама история заговора содержит в себе столько вопиющих нелепостей, что считать ее измышлением людей здравомыслящих и образованных нет никакой возможности. Правда, чем более чудовищным и ужасным казался замысел, который приписывали католикам, тем легче было напугать, а следовательно, убедить простонародье, но ведь на подобный результат, мы вправе утверждать это с уверенностью, никто не мог рассчитывать заранее, и у глупца в тогдашних условиях было гораздо больше шансов добиться цели, нежели у человека умного. Если бы план «папистского» заговора взялся сочинять Шефтсбери, то, надо полагать, он придумал бы что-то более связное, логичное и правдоподобное — и по этой самой причине его вымысел никогда не имел бы того ошеломляющего успеха, какой выпал на долю страшной истории, бестолково состряпанной Отсом

А значит, нам следует смириться с мыслью, что истинные виновники убийства Годфри навсегда останутся неизвестными, и ограничиться общим утверждением, что данное событие, по всей вероятности, никак не связано с папистским заговором. Любой человек, а уж тем более столь деятельный мировой судья, каким был Годфри, в таком городе, как Лондон, мог иметь много врагов, о существовании которых его друзья и семейство даже не догадывались. Он был весьма склонен к меланхолии, и, несмотря на кажущуюся очевидность противного, есть все же некоторые основания подозревать, что он сам наложил на себя руки. Тогда при расследовании этого дела не было выказано надлежащего хладнокровия и даже простого здравого смысла, и теперь, по прошествии стольких лет, найти ему убедительное объяснение невозможно.

Никто в Англии не сомневался, что Годфри убили паписты, только вот имена исполнителей все еще не были установлены Король издал прокламацию, сулившую помилование и вознаграждение в 500 фунтов тому, кто выдаст злодеев. Впоследствии явилась мысль, что людей, готовых открыть властям тайну, удерживает страх сделаться жертвами такого же убийства, а посему вышла новая прокламация, которая гарантировала им надежную защиту. Таким образом, амнистию, деньги и полную безопасность предлагали, словно на торгах, тем, кто больше за них даст, и пока народом владело прежнее бешенство, всякий доносчик мог быть твердо уверен, что его показания не станут изучать с чрезмерной тщательностью.

ПАРЛАМЕНТ

В то время, когда нация находилась в крайнем возбуждении, собрался парламент (21 октября) Король в своей речи заявил его членам, что хотя они выделили ему средства на роспуск армии,200 он обнаружил, что Фландрия ныне совершенно беззащитна, а потому счел нужным оставить войска под ружьем, нисколько не сомневаясь, что подобная мера встретит с их стороны полное одобрение Он сообщил палатам, что его доходы, сильно уменьшившиеся вследствие антиципаций, даже при самых благоприятных обстоятельствах уже не способны покрыть обычные и неизбежные правительственные издержки, в чем члены парламента и сами могут убедиться, познакомившись с состоянием его финансов, каковое он вовсе не намерен от них скрывать Он также упомянул о заговоре иезуитов, замышляющих покушение на его жизнь, однако добавил, что всецело предоставляет расследование этого дела суду, сам же не станет публично выражать свое мнение на сей счет, ибо иным может показаться, что он сказал слишком много или, напротив, слишком мало.

Король всячески стремился не допустить к обсуждению вопроса о папистском заговоре парламент, где, как он подозревал, имеется много ловких интриганов, готовых злоупотребить легковерием народа, однако Денби, ненавидевший католиков, добивавшийся личной популярности и, возможно, надеявшийся, что любовь нации к королю станет гораздо сильнее, если убедить англичан в том, что жизни монарха угрожают иезуиты, имел совершенно иные виды и в первый же день новой сессии поднял вопрос о заговоре в палате пэров Король был до крайности раздосадован безрассудством своего министра «Вы мне, конечно, не верите, Денби, — воскликнул Карл, — но знайте только что вы дали в руки парламента оружие, с помощью которого он погубит вас самих, а вдобавок расстроит все мои планы, и вам, я нисколько не сомневаюсь, еще придется об этом горько пожалеть» Впоследствии Денби смог по достоинству оценить прозорливость своего государя.

РВЕНИЕ ПАРЛАМЕНТА

Вопли о заговоре, огласившие одну палату, мгновенно отозвались эхом в другой Своим авторитетом парламент дал санкцию той безумной ярости, которая уже успела охватить народ Приняли адрес к монарху с просьбой о назначении всеобщего поста, для столь торжественного случая сочинили особую молитву, а так как в первый ее вариант забыли включить упоминание о папистском заговоре, то теперь его потрудились вставить в окончательный текст для того, чтобы, как выразился один историк, «Всеведущий Господь получил все необходимые сведения»201

Желая поддержать и распространить тревогу, общины вотировали ряд новых обращений Они просили предоставить палате бумаги, способные помочь раскрытию ужасного заговора, предлагали удалить из Лондона рекузантов-папистов, привести всех подданных к присяге на верность монарху как верховному правителю, запретить доступ ко двору любым подозрительным или неизвестным лицам и отдать приказ лондонской и вестминстерской милиции быть в полной готовности Лордов Повиса, Стаффорда, Арундела, Питерса и Белассиса заключили в Тауэр, а вскоре обвинили в государственной измене Наконец, обе палаты, заслушав показания Отса, постановили «Лорды и общины убеждены, что в Англии существовал и до сих пор существует адский и чудовищный заговор, составленный и осуществляемый рекузантами-папистами, которые задумали убить короля, свергнуть правительство, искоренить и уничтожить протестантскую религию».

Палаты пришли в такое неистовство, что, забыв обо всех прочих делах, каждый день с утра до вечера обсуждали вопрос о заговоре. Лорды назначили комитет, который должен был допрашивать подсудимых и свидетелей, члены его, получившие пустые бланки приказов об аресте, могли теперь заключать под стражу обвиненных или подозреваемых в преступлении Отса, хотя этот мерзкий негодяй заслуживал бы презрения даже в том случае, если бы его показания соответствовали действительности, все носили на руках и осыпали милостями, именуя не иначе как «спасителем нации». Парламент рекомендовал его королю. Отсу отвели апартаменты в Уайтхолле, выделили личную охрану и поощрили пенсией — 1 200 фунтов в год.

РАССКАЗ БЕДЛО

Столь щедрые поощрения возымели действие, и новые разоблачители не заставили себя долго ждать. На сцену выступил Бедло, личность, если это вообще возможно, еще более отвратительная, чем Отс. Человек самого низкого происхождения, Бедло уже успел отличиться мошенничествами и даже кражами он разъезжал под чужими именами по многим странам Европы, выдавая себя за знатную особу, и с помощью всякого рода хитрых уловок и обманов дурачил к своей выгоде наивных и неосторожных людей. Явившись в Тайный совет, он вначале дал показания лишь об убийстве Годфри, которое, по его словам, совершили в Сомерсет-хаусе, резиденции королевы, паписты, в том числе ее собственные слуги Когда же ему задали вопрос о заговоре, он ответил, что решительно ничего об этом не знает, и заявил, что совершенно не знаком с Отсом. На другой день, когда его допрашивали в комитете верхней палаты, Бедло сообразил, что власти усердно ищут следы заговора — память его вдруг прояснилась, и он выдал весьма пространную историю. Рассказ свой он пытался, как мог, сообразовать с уже опубликованными показаниями Отса, но, желая снискать расположение комитета новыми ценными сведениями, присовокупил целый ряд еще более сногсшибательных и леденящих кровь подробностей. Он поведал лордам, что десятитысячный корпус из Фландрии должен высадиться в Берлингтонской бухте и немедленно захватить Гулль, а войска из Бреста — совершить внезапное нападение на Джерси и Гернси, что французский флот все прошлое лето крейсировал в Канале, выжидая удобный момент для удара, что лорды Повис и Питерс намерены собрать армию в Радноршире, к ней же, высадившись в Милфордхейвен, присоединится еще одно войско — двадцать, а то и тридцать тысяч монахов и паломников из Сант-Яго в Испании, что в Лондоне уже готовы к выступлению сорок тысяч заговорщиков, не считая тех, кто по первому сигналу должны расположиться у дверей всех столичных пивных и постоялых дворов, чтобы убивать солдат, покидающих свои квартиры, что лорд Стаффорд, Колмен и отец Айрленд располагают средствами, вполне достаточными для покрытия расходов на эти военные приготовления, что ему самому обещаны за участие в убийствах 4 000 фунтов, а в придачу — особая должность от лорда Белассиса и благословение от папы, что короля решено предать смерти, а всех протестантов, которые не пожелают искренне обратиться в католичество, безжалостно истребить, что правление будет передано некоему лицу, если оно согласится принять его из рук папы, если же это лицо отвергнет данное условие (а так, полагают, и случится), то верховную власть в государстве получат назначенные папой лорды. На следующем допросе, теперь уже в палате общин, Бедло добавил (ибо эти особы никогда не выкладывали все сразу, предпочитая давать свои показания по частям), что в заговоре против правительства участвуют также лорды Каррингтон и Бруденел,194) которые собирают для этой цели деньги и готовят людей. Названных лордов, как и всех прочих упомянутых в доносе Бедло лиц, парламент немедленно распорядился взять под стражу.

Любопытно, что для Испании, переживавшей тогда глубокий упадок, помощь со стороны Англии была единственной надеждой, совершенно неспособная собрать 10 000 солдат для вторжения в это королевство, она сама настойчиво добивалась и в конце концов добилась отправки английских гарнизонов во фландрские города, которые в противном случае остались бы беззащитными перед вторжением французов. Отметим далее, что французы находились в это самое время в открытой войне с Испанией, Бедло же утверждал, будто они замышляют открыть военные действия и против Англии — как если бы религиозные мотивы вдруг стали единственным принципом, определяющим политику государей. И однако толпа (ибо вся английская нация в то время превратилась в толпу) не обратила ни малейшего внимания на эти вопиющие несообразности слишком сильными были ее безумные страхи и злобные предрассудки. Папистский заговор считался неоспоримым фактом, и если бы англичане не ожидали с уверенностью скорого наказания виновных через суд, над католиками нависла бы угроза поголовного истребления. Бурная волна народных предрассудков поднялась так высоко, что всякий, кто отважился бы открыто ей противостоять, подверг бы себя смертельной опасности, более того чтобы втайне держаться взглядов, противных господствующему мнению, требовалось недюжинное здравомыслие. Громкий и единодушный голос великой нации обладает громадной властью над слабыми умами, и даже на позднейших историков непоколебимая убежденность обезумевшей толпы действовала с такой силой, что иные из них, утверждавшие, что многие обстоятельства в истории с папистским заговором соответствуют действительности, некоторые — вымышлены, а другие —- весьма пре увеличены, всерьез называли свою позицию в этом вопросе умеренной. Но ведь совершенно ясно, что лицо, давшее под присягой ложные показания в одном случае, уже не заслуживает доверия в других, между тем все доказательства существования заговора, вплоть до конца судебных процессов, основывались исключительно на показаниях свидетелей. Хотя католиков, по версии властен, захватили врасплох, разоблачив этих заговорщиков в тот самый момент, когда они якобы уже готовились привести свои планы в исполнение, после самых тщательных обысков не удалось найти никаких улик — ни оружия, ни боеприпасов, ни формальных поручений, ни писем, ни бумаг, способных подтвердить доносы Отса и Бедло. Тем не менее нация, раз за разом попадая впросак в своих подозрениях, продолжала с фанатическим упорством верить в заговор и усердно искать его следы, даже бесчисленные противоречия и нелепости в рассказах о нем считались пустячными возражениями, которые совершенно исчезнут, как только появятся новые, более полные сведения, и вместо того чтобы охладить пыл англичан, эти несообразности лишь внушали им еще более страстное желание добраться до истоков папистского комплота. Едва ли во всей истории найдется другой пример, чтобы целый народ поддался столь грубому обману и, ослепленный своими религиозными предрассудками, пришел в подобное неистовство.

Чтобы усилить панические страхи в королевстве, и особенно среди лондонских граждан, был опубликован памфлет под следующим названием «Правдивая история и полное разоблачение чудовищного заговора папистов, имевшего своей целью предать огню и разрушению Лондон и Вестминстер вкупе с их предместьями, с приложением относящихся к сему предмету инструкций, приказов и распоряжений ордена иезуитов, составлено капитаном Уильямом Бедло, в недавнем прошлом прикосновенным к этим адским замыслам и входившим в состав папистского сообщества, устройством означенных поджогов занимавшегося». Все пожары, случившиеся в столице за последние годы, приписывались в этом памфлете козням иезуитов, которые, утверждал Бедло, пытались таким образом создать благоприятные условия для всеобщей резни протестантов и при этом не упускали случая поживиться на пожаре воровством. Хотя король — когда он мог говорить с полной откровенностью — не стеснялся поднимать на смех историю заговора и всех, кто в нее поверил, однако перед парламентом он нашел нужным принять для виду мнение нации. Ясно понимая, что остановить столь бурный поток нет пока ни малейшей возможности, Карл мог лишь надеяться, что, притворно уступив ему теперь, он со временем найдет способ уклониться от его ярости, овладеть им и направить в другую сторону. А потому в своей речи перед обеими палатами Карл заявил, что в эти грозные времена он с величайшей серьезностью позаботится о безопасности своей особы, что со всей искренностью, какой они только могут пожелать, он готов оказать им поддержку в любых мерах, призванных защитить и укрепить протестантскую религию не только на время его царствования, но и на все будущие века, что он даст согласие на любые законы, ограничивающие полномочия наследника-паписта, — при условии, что само право престолонаследия не будет нарушено, в заключение он призвал их изыскать действенные средства для вразумления рекузантов-папистов и с величайшей похвалой отозвался о верности и преданности всех своих подданных, которые с таким усердием пекутся о его безопасности.

Милостивые речи короля ничуть не умерили неистовый пыл парламента. Был внесен новый Билль о присяге, именовавший папизм «идолопоклонством» и требовавший исключения из парламента всех членов обеих палат, которые откажутся эту присягу принести. Общины утвердили его без особых возражений, однако в верхней палате герцог предложил сделать в новом законе изъятие в его пользу. В крайнем волнении, чуть ли не со слезами на глазах, Яков сказал пэрам, что теперь, когда решается вопрос, важнее которого для него нет и не может быть, он повергается к их стопам, всецело уповая на их милость и доброту, и торжественно заявил, что, каким бы ни было его вероисповедание, оно останется частным делом, касающимся единственно лишь Бога и его собственной души, и никогда не обнаружится в его публичных действиях. Несмотря на это отчаянное усилие, победу в столь важном вопросе ему доставили всего два голоса — ясное свидетельство тогдашних настроений нации «Я не желаю, — воскликнул в ходе прений по данному биллю некий благородный пэр, — чтобы здесь остался хотя бы один папист или папистка, папистский кобель или папистская сука, скажу вам больше я не потерплю, чтобы какой-нибудь папистский котенок урчал и мяукал у ног нашего короля». Что еще поразительнее, слова эти были встречены с одобрением и даже восторгом.

Поощряемые охватившем всю нацию бешенством, свидетели пошли в своих обвинениях еще дальше, и хотя ранее как Отс, так и Бедло не раз заявляли, что ни одна знатная особа, насколько нм известно, в заговоре не замешана, теперь они осмелели настолько, что обвинили саму королеву в причастности к планам покушения на жизнь ее супруга. Общины в своем обращении к королю поддержали это скандальное обвинение, однако лорды отказались присоединиться к адресу общин. Если вожди народной партии вообще играли какую-либо роль в истории с заговором, то, пожалуй, именно здесь мы и вправе подозревать некие внушения с их стороны Король, о чем всякому было известно, не питал особой привязанности к супруге, и теперь, когда его брат и наследник превратился в предмет всеобщей ненависти, он более чем когда-либо имел веские причины страстно желать потомства, появление которого могло бы рассеять страхи и подозрения народа. Он знал, что эта самая ненависть к герцогу должна весьма способствовать успеху любой уловки, которую мог бы изобрести парламент для устранения Якова от престолонаследия, и ему, чтобы приблизиться к собственной цели, требовалось, казалось бы, лишь уступить в деле Екатерины ярости рассвирепевшего народа. Однако несмотря на все соблазны удовольствий, соображения безопасности и личного интереса, Карлу достало великодушия, чтобы выступить на защиту оскорбленной супруги «Они полагают, — сказал король, — что у меня на уме новый брак, но даже если это и верно, обижать ни в чем не повинную женщину я не позволю»202. Он тотчас же приказал взять Отса под строгий арест, конфисковать его бумаги и уволить его слуг, и чтобы вернуть себе свободу, этому дерзкому доносчику пришлось обращаться с ходатайством к парламенту.

Пока человеческие умы находились в крайнем возбуждении, парламент вновь занялся вопросом о милиции — делом, оставлять которое без должного внимания было бы неблагоразумно даже в самые спокойные времена. Он принял билль, предписывавший держать милицию под ружьем шесть недель в году, с тем чтобы каждая треть ее состава несла службу в течение двух недель. Вероятно, вожди партии страны замышляли воспользоваться охватившими всю нацию предубеждениями и может быть даже обратить вооруженную силу народа против государя^203. Но Карл отказался утвердить этот билль, заявив членам парламента, что не намерен, ни даже на полчаса, расставаться со своей военной властью, но если они (добавил король) подготовят другой билль о милиции, оставив ему право призывать и распускать ее тогда, когда он сам найдет это нужным, то он с готовностью даст на него свою санкцию. Раздраженные монаршим вето (хотя прежде король ни разу не пользовался этой прерогативой), общины тут же постановили расформировать все вновь набранные части регулярной армии. Они приняли билль, выделявший для этой цели необходимые средства, однако, желая показать свое глубокое недоверие к короне, не только строго по пунктам определили порядок расходования ассигнованных сумм, но и распорядились направить их не в казначейство, а в торговую палату Лондона. Столь неслыханная статья, до крайности оскорбительная для министров и даже для самого короля, вызвала возражения лордов, и окончательного решения по этому биллю так и не было принято.

ОБВИНЕНИЯ ПРОТИВ ДЕНБИ

Не следует удивляться тому, что легковерие возбужденного народа толкало к доносительству людей, имевших дурную репутацию и оказавшихся в полной нищете, коль скоро особы знатные и высокопоставленные не всегда могли устоять перед соблазном и также предавались этому постыдному занятию Монтегю, посол короля в Париже, добился места в нижней палате, после чего, не получив и даже не спросив дозволения короля, неожиданно вернулся в Англию. Догадываясь о его намерениях, Карл приказал конфисковать его бумаги, однако Монтегю,196) ожидавший подобных мер, надежно припрятал один документ, который он немедленно представил палате общин. Это было письмо от лорда-казначея Денби, написанное в начале года, в то время, когда в Нимвегене шли переговоры о всеобщем мире. В нем послу Монтегю давалось указание попросить денег у Франции, иначе говоря, король изъявлял готовность, вопреки общим интересам союзников и даже в ущерб интересам собственных королевств, продать свои добрые услуги Людовику. Среди прочего там были следующие слова «В случае, если условия мира будут приняты, король рассчитывает на шесть миллионов ливров ежегодно в течение трех лет —-начиная с того момента, когда настоящее соглашение между Его Величеством и королем Франции будет подписано, ибо после заключения любого другого мира с Францией парламент едва ли возымеет желание предоставить ему какие-либо средства раньше чем через два или даже три года, французский же посол в Лондоне всегда соглашался на данную сумму, хотя и не на столь продолжительный срок». Денби не хотел принимать участия в этих переговорах, и потому король, желая его успокоить, собственной рукой приписал в конце следующее «Настоящее письмо написано по моему приказу, С R ». Сам же Монтегю, выдавший тайну этой секретной переписки парламенту, оказался настолько низок, чтобы за свое гнусное вероломство взять большие деньги с французского монарха.204

ИМПИЧМЕНТ ДЕНБИ

Получив эти компрометирующие Денби сведения, общины пришли в ярость. Зайдя в своих подозрениях дальше, чем это позволяли факты, палата заключила, что король всегда действовал в сговоре с французским двором, и все те меры, которые он предпринимал совместно с союзниками, суть не более чем хитрые уловки, имевшие своей целью обмануть народ. Горя желанием раскрыть эту важную тайну до конца, а к тому же усердно подстрекаемые многочисленными врагами Денби, они немедленно постановили привлечь министра к суду по обвинению в государственной измене и направили в палату пэров шесть обвинительных статей. В статьях говорилось, что Денби, отправляя инструкции послам Его Величества без ведома государственного секретаря и Тайного совета, изменнически присвоил себе полномочия монарха, что он изменнически пытался ниспровергнуть существующее правление и установить правление деспотическое, для чего, вопреки акту парламента, набрал и держал под ружьем армию, что, подписав невыгодный мир с Францией и получив от нее деньги, он изменнически пытался разрушить любовь подданных к Его Величеству, что, сочувствуя папистам, он скрыл полученные им сведения о гнусном и чудовищном заговоре, который составили они против особы и правления Его Величества, что он бездумно расточал средства из королевской казны и что всякого рода бесчестными уловками он добился от короны непомерно щедрых пожалований.

Направляя инструкции послам, лорд-казначей несомненно вышел за пределы собственных полномочий, а поскольку дух строго ограниченной монархии требует, чтобы ответственность за любое превышение власти нес тот или иной министр, то общины, хотя они и выдвинули в данном случае совершенно новое притязание, могли оправдать свой шаг ссылками на пользу и даже необходимость Однако во всех прочих пунктах обвинение против Денби не имело под собой серьезных оснований. Этот министр убедительно доказал палате лордов, что Монтегю, выступивший против него с доносом, от начала до конца переговоров о французских субсидиях усердно содействовал их успеху, между тем как он, Денби, неизменно относился с величайшей враждебностью к политике этой короны, а любое потворство ее видам считал пагубным для собственного государя и отечества Французская нация, заявил граф, сославшись на полученные им достоверные сведения, всегда питала глубокое презрение к английскому королю, и как к человеку, и как к правителю. Усердие, проявленное им, Денби, в раскрытии и расследовании папистского заговора, общеизвестно, и если у него, добавил министр, имелось хоть немного здравого смысла, не говоря уже о простой добропорядочности, то он, разумеется, должен был сделать все возможное для спасения жизни своего господина, оказавшего ему столько милостей. Средства из королевской казны он не расточал, ибо никаких средств в казне не было. И хотя у него есть причины быть благодарным монарху за щедроты, он, Денби, составил себе куда более скромное состояние, чем это обыкновенно воображают, и чем это удавалось сделать в его должности многим другим особам, даже за более краткий срок.

РОСПУСК ДОЛГОГО ПАРЛАМЕНТА

Палата пэров ясно видела, что преступление Денби, даже если признать обвинения общин справедливыми, не подпадает под статут Эдуарда III, и хотя в некоторые статьи обвинительного акта коммонеры потрудились вставить слова измена и изменнически, данные выражения не могли изменить природу вещей и сделать его поступки заслуживающими кар, предусмотренных за это преступление по закону. А потому пэры сочли обвинения необоснованными и отказались дать согласие на арест Денби, общины продолжали настаивать на своем требовании, и яростный спор между палатами уже казался неминуемым, когда король, успевший заметить в парламенте признаки сильнейшего недовольства, рассудил за благо прервать его заседания. За этой отсрочкой вскоре последовал роспуск (30 декабря) — при тогдашнем расположении умов средство поистине отчаянное. Следует, впрочем, признать, что у короля были веские основания считать болезнь неизлечимой. Папистский заговор привел общины в настоящее бешенство, и рассвирепевшие коммонеры уже начали обращать свой гнев против членов королевской фамилии и чуть ли не против самого монарха. Ряд предложений бил по герцогу, в государственной измене обвинили лорда-казначея, вотировать какие-либо субсидии палата соглашалась лишь на самых невыгодных для короны условиях, каждый день в парламенте возникали новые панические страхи и злобные подозрения, и хотя народ был глубоко заражен теми же предрассудками, король надеялся, что после того, как роспуск нынешнего парламента положит конец козням заседающих в нем интриганов, в новый парламент будут избраны люди более умеренные по своим взглядам и не настолько испорченные яростным ожесточением партийной вражды.

ЕГО ХАРАКТЕР

Так была поставлена точка в работе парламента, заседавшего в продолжение всего этого царствования, за исключением одного года. Его финал оказался весьма непохожим на его начало. Избранный посреди восторгов и торжеств Реставрации, он состоял почти из одних роялистов, готовых поддерживать корону со всей щедростью, какую допускали традиции и обыкновения эпохи. Встревоженные союзом с Францией, его члены постепенно проникались недоверием к королю, а убедившись впоследствии, что Карл по-прежнему действует в интересах иностранной державы, стали проявлять глубокую подозрительность и крайнее упрямство. Папистский заговор заставил их перейти все границы умеренности, и перед самым их роспуском казалось, что они намерены твердо шествовать по стопам другого Долгого парламента, чью политику они поначалу с такой яростью осуждали. При всех своих поворотах и колебаниях они каждый раз следовали мнениям и предрассудкам нации, и, по-видимому, руководствовались настроением и партийными взглядами больше, чем общественными интересами, а общественные интересы влияли на них сильнее, чем попытки подкупа или давление со стороны отдельных лиц.

ПРОЦЕСС KOЛMEHA

Когда заседал парламент, а также после его отсрочки и роспуска слушались дела мнимых преступников, и судебные учреждения — органы, которым следует избегать всякой несправедливости, может быть, еще усерднее, чем даже собраниям представителей нации, — ясно показали, что они заражены теми же слепыми предрассудками и охвачены таким же партийным бешенством. Первым судили Колмена, самого ненавистного из заговорщиков; в качестве улик были представлены его собственные письма. В них, как признал сам Колмен, содержалось немало неосторожных высказываний, но ничего такого, что позволило бы обвинить его в преступлении, а уж тем более в государственной измене, там, похоже, не было, — если, конечно, мы не станем считать противным закону католическое рвение как таковое. Отс и Бедло утверждали, будто Колмен поручил папское назначение (подписанное генералом ордена иезуитов) на должность государственного секретаря и согласился с тем, что короля следует отравить, застрелить или зарезать, а Отс даже показал под присягой, что на осуществление этих кровавых замыслов он выделил гинею лично от себя. Эти нелепые басни были поставлены в связь с планами, упоминавшимися в его письмах, и суд вынес Колмену смертный приговор, который вскоре был приведен в исполнение.205 До последней минуты Колмен решительно заявлял о своей невиновности и казнь встретил с величайшим мужеством и спокойствием.

ПРОЦЕСС АЙРЛЕНДА

За казнью Колмена последовал процесс отца Айрленда, который, как утверждали доносчики, подписал вместе с пятьюдесятью иезуитами чудовищную резолюцию об убийстве короля. Тогда же судили Гроува и Пикеринга, подрядившихся якобы застрелить Карла из пистолета Единственными свидетелями обвинения были все те же Отс и Бедло Айрленд заявил, что весь прошлый август он находился в Стаффордшире, а отнюдь не в Лондоне, как это утверждал в своем доносе Отс. В пользу своих слов он привел весьма убедительные доводы, а мог бы, вероятно, представить и совершенно бесспорные доказательства, если бы ему, вопреки всякой справедливости и закону, не запретили пользоваться в тюрьме пером, чернилами и бумагой и не отказали в праве вызывать свидетелей В то, что все эти люди преступники, судьи, присяжные и публика твердо уверовали еще до начала процесса если подсудимый был иезуитом или даже просто католиком, то других доказательств его вины уже не требовалось. Сам главный судья^206 всячески потворствовал узким предрассудкам и слепой ярости исступленной черни Вместо того чтобы, как требовала его должность, защищать интересы обвиняемых, он выступал против них, запугивал их свидетелей и при всяком удобном случае пытался представить их вину бесспорной и неопровержимой. Он даже не постеснялся заявить во всеуслышание, будто паписты держатся иных принципов, нежели протестанты, а посему не вправе претендовать на всеобщее доверие, коего заслуживают эти последние в силу своих принципов и обычаев. Когда же присяжные признали подсудимых виновными, он воскликнул «Джентльмены, вы поступили, как подобает добрым подданным и добрым христианам, иначе говоря — добрым протестантами и добавил «Ну а эти паписты пусть теперь уповают на свои тридцать тысяч месс», намекая на мессы, которые якобы должны были послужить наградой Пикерингу за убийство короля Идя на казнь (14 января), все эти несчастные заявляли о своей невиновности — обстоятельство, которое не произвело на толпу ни малейшего впечатления Мнение о том, что ради успеха «благого дела» иезуиты считают допустимым прибегать ко лжи и к мысленным оговоркам, распространилось тогда столь широко, что показаниям членов ордена или их учеников никто уже не верил Англичане забыли, что все лица, участвовавшие в Пороховом заговоре, и среди прочих иезуит Гарнет, на эшафоте полностью признали свою вину.

Хотя Бедло уже сделал донос, касавшийся убийства Годфри, он оставался единственным свидетелем против обвиняемых, ибо все соблазны выгоды и славы еще никого не заставили подтвердить показания этого доносчика. Наконец, были добыты недостающие свидетельства, позволившие соблюсти юридические формальности. Ранее Бедло обвинил в соучастии в убийстве Годфри некоего Прайса, серебряных дел мастера и католика, когда же тот отказался признать свою вину, его заковали в кандалы и бросили в тюрьму, заточив в камере смертников, грязном, холодном и Зловонном застенке. Считалось, что подобные жестокости совершались по приказу тайного комитета лордов, и в частности Шефтсбери и Бекингема, которые (так, по крайней мере, утверждают, и явно не без оснований) под предлогом необходимости любой ценой установить истину прибегали на допросах арестованных ко всевозможным уловкам, пуская в ход угрозы и обещания, чередуя строгость и мягкость. В конце концов мужество изменило Прайсу, он не выдержал и признал себя соучастником убийства Годфри. Когда же ему задали вопрос о заговоре, Прайс решил, что будет лучше, если он и здесь покажет себя человеком осведомленным, и сообщил кое-что на сей счет Тайному совету. Среди прочих нелепостей Прайс рассказал следующее Некто Лефевр купил у него старую шпагу, сославшись на то, что он-де не ведает, какие приближаются времена, когда же Прайс выразил тревогу за судьбу бедных ремесленников в подобные смутные времена, Лефевр ответил, что от восстановления католической религии ремесленники только выиграют, и, в частности, у серебряных дел мастеров прибавится работы в храмах. От всего, что было сказано им по поводу папистского заговора и убийства Годфри, Прайс впоследствии торжественно отрекся в присутствии короля, а затем и секретного комитета лордов, но его опять бросили в тюрьму, где новые ужасы и муки заставили узника подтвердить первоначальные показания, и теперь он был представлен суду в качестве свидетеля.

За убийство Годфри судили Хилла, Грина и Берри. Все они являлись людьми низкого звания Хилл был слугой у одного врача, двое других состояли при папистской капелле в Сомерсет-хаусе. Описывать этот долгий процесс во всех подробностях нет никакой нужды, достаточно будет заметить, что свидетели — Бедло и Прайс — во многих пунктах полностью противоречили друг другу, что в показаниях того и другого заключались непреодолимые затруднения и даже откровенные нелепости, и наконец, что противоположные и совершенно неопровержимые свидетельства делали их несостоятельными. Все было тщетно подсудимых признали виновными и казнили (21 и 28 февраля). Перед казнью все трое отрицали свою вину, а так как Берри был протестантом, то это обстоятельство вызвало немало толков. Оно, однако, нисколько не уменьшило всеобщего легковерия — англичане лишь удивлялись тому, что протестант способен до самой смерти упорствовать в столь явной лжи.

НОВЫЕ ВЫБОРЫ

Поскольку ни содержать, ни распустить армию при отсутствии денег не было никакой возможности, король, как бы мало ни оставалось у него надежд получить более сговорчивую палату, оказался вынужден созвать новый парламент. Уже пролитая в связи с папистским заговором кровь вместо того, чтобы пресытить и успокоить народ, лишь сильнее разожгла его ярость, и в каждом вынесенном подсудимым приговоре англичане видели новое доказательство тех чудовищных замыслов, которые приписывались папистам. Пожалуй, впервые со времени установления в Англии монархии нация избирала своих представителей в обстановке ожесточенной борьбы партий, а двор столь явно обнаружил свою заинтересованность в исходе выборов. Однако все его усилия оказались бесплодными и не смогли остановить бурный поток господствующих предрассудков. Религии, свободе, собственности и самой их жизни, полагали англичане, угрожает ныне смертельная опасность, и только бдительный парламент способен их защитить от нечестивых и кровожадных заговорщиков. Если в стране еще оставались местности, которые не успело охватить вызванное папистским заговором возбуждение, то новые выборы, внушив интерес к общественным делам всему народу, распространили его вплоть до самых глухих уголков, а воцарившийся всюду панический ужас оказался отличным средством воздействия на умы избирателей. Все фанатики из прошлого парламента прошли, и теперь к ним даже прибавились новые: в частности, пресвитериане, движимые своей давней бешеной ненавистью к папизму, проявляли на этих выборах величайшую энергию и добились немалых успехов. Утверждают, что именно тогда сторонники упомянутой партии прибегли к следующей незаконной уловке — делить на части свои фригольды, чтобы увеличить таким образом число поданных за них голосов.197) Поступавшие со всех концов Англии известия позволяли сделать вывод, что новые представители нации окажутся еще более упорными противниками двора и свирепыми гонителями католиков, чем прежние.

Видя, что совершенно пустячные причины в конце концов непостижимым образом вызвали в стране столь ужасную бурю, король не на шутку встревожился. Католики, если верить доносам Отса и Бедло, замышляли покушение на его жизнь, и даже герцогу грозила с их стороны смертельная опасность, — а значит, чем выше поднималась волна народного гнева против папизма, тем, казалось бы, теснее английская нация, забыв прежние обиды, должна была сплотиться вокруг своих правителей, к которым, как явствовало из тех же доносов, римская церковь не питала ни малейшего доверия. Но в любых страстях, и особенно в тех, которые движут простонародьем, есть своя софистика. Англичане верили доносчикам постольку, поскольку речь в их доносах шла о преступных замыслах католиков. Но они не отказывались от прежних своих подозрений о том, что эти фанатики пользуются тайным благоволением короля и совершенно подчинили своему влиянию герцога. Человек весьма проницательный, Карл ясно видел опасность, угрожавшую правам наследника престола и даже его собственной короне и монаршему сану. Против него выступила теперь многочисленная партия. Состояла эта партия из черни, полной предрассудков, и потому легковерной, ослепленной религиозной ненавистью, и потому готовой, не задумываясь, проглотить самую очевидную нелепость, руководили же ею беспринципные вожди, которые, поощряя лжесвидетельство, подкуп, обман и мошенничество и не останавливаясь даже перед пролитием невинной крови, пытались удовлетворить собственное бешеное честолюбие и ниспровергнуть всякую законную власть. Пробужденный от летаргии надвигающейся опасностью, король, как это не раз бывало с ним в чрезвычайных обстоятельствах, начал проявлять недюжинную силу ума и вдобавок, сохраняя по видимости всегдашнюю легкость нрава, сумел проявить энергию, твердость и бдительность — качества, как считалось прежде, совершенно ему чуждые. Именно они, вместе с ловкостью и осторожностью, позволили Карлу благополучно миновать окружавшие его со всех сторон подводные камни и в конце концов добиться того, что буря обрушилась на головы тех, кто в слепоте своей ее поднял или же коварно использовал в собственных интересах.

Желая успокоить и умиротворить народ и парламент, король сделал важный шаг — он попросил герцога удалиться на континент, с тем чтобы все подозрения относительно папистских происков при дворе окончательно исчезли. Герцог с готовностью согласился это сделать, но прежде потребовал на сей счет формального приказа, подписанного самим королем в противном случае, полагал Яков, его отъезд может быть истолкован как доказательство страха или вины. Кроме того, он настоятельно попросил брата рассеять его и англичан сомнения недвусмысленной декларацией о том, что герцог Монмаут не является его законным сыном.

ГЕРЦОГ МОНМАУТ. ГЕРЦОГ ЙОРКСКИЙ УДАЛЯЕТСЯ В БРЮССЕЛЬ

Джеймс, герцог Монмаут, внебрачный сын короля от Люси Уолтерс, родился лет за десять до Реставрации198) Он обладал всеми качествами, которые обыкновенно так нравятся толпе, — отчаянной смелостью, любезным обхождением, безграничной щедростью и красивой наружностью Еще милее народу сделала его всеобщая ненависть, которую, по причине своего вероисповедания, вызывал к себе герцог Йоркский Не отличавшийся большими способностями и слишком уступчивый по характеру, Монмаут, при всей своей популярности никогда бы не стал опасным, если бы полностью не подчинился влиянию Шефтсбери — человека неугомонного нрава, острого ума и совершенно чуждого каким-либо принципам.

Это дерзкий политический интриган внушил Монмауту лестную надежду на то, что он может стать наследником английской короны Усердно распространялся слух о брачном контракте, заключенном некогда между королем и матерью Монмаута, а ныне хранящемся якобы в некоем черном ларце, и толпа жадно внимала подобным россказням. Панический страх перед кознями папистов, все сильнее терзавший англичан, побуждал их либо поверить в эту выдумку, как поверили они уже во множество других, еще более неправдоподобных, либо открыто нарушить законный порядок престолонаследия. К тому же в стране надеялись, что будет не так уж трудно убедить короля, нежно любившего своего сына, отдать последнему предпочтение перед братом, который своим безрассудным католическим пылом успел поставить его в столь затруднительное положение. Но Карл, желая раз и навсегда положить конец подобным расчетам, а также рассеять опасения герцога, объявил в присутствии всех членов Тайного совета, что Монмаут родился вне брака и что никаких обещаний жениться на его матери он не давал. Более чем разумная просьба герцога была таким образом удовлетворена, после чего Яков охотно исполнил желание короля и отправился в Брюссель.

НОВЫЙ ПАРЛАМЕНТ

Вскоре, однако, король убедился, что, несмотря на эту меру предосторожности, несмотря на его содействие расследованию папистского заговора, несмотря на антикатолическое рвение, которое он выражал на словах, а теперь даже проявил на деле, ему так и не удалось завоевать доверие парламента. Едва собравшись (6 марта), нижняя палата предприняла шаг, в котором ясно обнаружился ее строптивый дух. В прежние времена общины, выбирая спикера, всегда учитывали желание монарха, и даже Долгий парламенте 1641 году не счел возможным нарушить столь давний и почтенный обычай. На сей раз королю было угодно, чтобы выбор коммонеров пал на сэра Томаса Мереса,199) но палата своим, по-видимому, единогласным решением призвала в председательское кресло Сеймура, исполнявшего обязанности спикера в последнем парламенте. Когда же Сеймур200) был представлен королю для утверждения в этой должности, Карл отклонил его кандидатуру и приказал общинам приступить к новым выборам. Страсти закипели. Общины доказывали, что акт утверждения спикера королем есть простая формальность и что он не может без указания причин отвергнуть человека, избранного палатой, король же заявлял, что, обладая полномочием отклонить предложенную кандидатуру, он вправе, если сочтет нужным, никому не сообщать о причинах подобного шага. Поскольку вопрос этот никогда прежде не поднимался, то нелегко было найти принципы, на основе которых его можно было бы разрешить^207. В порядке компромисса стороны согласились отвести обоих кандидатов. Спикером был избран Грегори, юрист, и король утвердил его в этой должности. С тех пор считается, что избрание спикера есть дело палаты, но что король при этом сохраняет право отклонить любую неугодную ему кандидатуру.

ИМПИЧМЕНТ ДЕНБИ

Сеймур считался заклятым врагом Денби, полагают, что под влиянием графа король и вступил в столь несвоевременный спор с общинами. Тем с большим рвением общины вернулись к делу об импичменте Денби, причем они заявили, что, несмотря на имевший место роспуск палат, данный процесс во всех своих частях находится теперь в том самом состоянии, в каком оставил его последний парламент, — утверждение довольно странное, однако с ним молчаливо согласились. Король из предосторожности заранее даровал Денби помилование, а чтобы надежно оградить канцлера от любых нападок со стороны общин, он взял большую государственную печать и собственноручно скрепил ею соответствующую грамоту. Парламенту же Карл заявил, что Денби во всем действовал по его приказам, а потому ни в каком смысле не может считаться преступником, что он, король, будет тем не менее добиваться помилования графа, а если в акте о помиловании обнаружатся какие-либо формальные изъяны, то он намерен, внося в него надлежащие исправления, возобновлять его снова и снова, пока этот документ не станет во всех отношениях безупречным, однако, добавил Карл, он решил сместить Денби со всех должностей и удалить его от двора.

Эта уступка совершенно не удовлетворила общины. Они заявили, что помилование, дарованное короной, не может иметь силы в деле об импичменте, начатом общинами. Прежде считалось, что королевская прерогатива помилования не допускает ни малейших ограничений, и данное притязание общин, следует признать, было совершенно неслыханным. Оно, однако, вовсе не противоречило духу строго ограниченной монархии,где королевские министры должны нести ответственность перед народными собраниями за все свои действия, и даже за те акты злоупотребления властью, которые они могут совершить по приказу своего господина. Нынешние чрезвычайные обстоятельства, когда нацией овладело неистовое возбуждение, были самым подходящим временем для того, чтобы настаивать на столь популярных в народе требованиях, и общины не преминули воспользоваться благоприятным моментом. Они по-прежнему упорно добивались импичмента Денби. Исполняя их желание, лорды оставили свои прежние сомнения и отдали приказ о взятии Денби под стражу. Денби скрылся. Общины приняли билль, предписывавший обвиняемому сдаться властям в известный срок, а в противном случае грозивший ему опалой — объявлением его вне закона и лишением всех прав. Билль прошел верхнюю палату, которая, впрочем, смягчила кару, ограничившись угрозой изгнания, но после нескольких конференций с коммонерами пэры сочли за благо уступить ярости общин и билль об опале был принят. Желая избежать столь суровых наказаний, Денби отдал себя в руки правосудия я был немедленно заключен в Тауэр.

ПАПИСТСКИЙ ЗАГОВОР

Если даже вельможа-протестант стал жертвой столь жестокого судебного преследования, то забыть о католиках общины в своем свирепом рвении уж никак не могли. Дело о папистском заговоре основывалось до сих пор единственно лишь на данных под присягой показаниях нескольких свидетелей — темных личностей со скверной репутацией. Хотя заговорщики, как считалось, вели громадные приготовления чуть ли не во всех уголках королевства, ни малейших их следов, даже после самого тщательного расследования, так и не удалось обнаружить. Хотя в ужасную тайну заговора, как в Англии, так и на континенте, были якобы посвящены многие тысячи людей, ни страх, ни надежда, ни угрызения совести, ни легкомыслие, ни личные обиды так и не заставили хотя бы одного из них подтвердить показания доносчиков. Хотя католиков, и особенно иезуитов, изображали людьми крайне неосторожными — они будто бы преспокойно рассуждали между собой об убийстве короля как о самом заурядном деле и в яснейших выражениях писали об этом в своих письмах, отправляя их затем обычной почтой, — однако в огромной массе захваченной корреспонденции не нашлось ни единого намека на существование столь широко разветвленного заговора. Хотя доносчики утверждали, будто уже после того, как они решили выдать тайну властям, через их руки прошло немало изменнических бумаг и распоряжений, они почему-то не потрудились сохранить хотя бы один из этих документов, чтобы подкрепить свои показания уликами. Но все эти несообразности, равно как и тысяча других, нация и парламент проглотили, даже не поморщившись. Страна по-прежнему громко требовала дальнейшего расследования заговора и суда над его участниками. Общины постановили, что в случае безвременной кончины Его Величества они отомстят за его смерть папистам, не подумав о том, что кроме упомянутой секты у короля могут быть и другие враги. Они пообещали вознаграждение новым доносчикам не приняв в расчет, сколь рискованно поощрять взятками к лжесвидетельству. Они подарили Белло 500 фунтов и настоятельно рекомендовали герцогу Монмауту взять на себя заботу о его безопасности. Один из коммонеров, полковник Саквил, в частном разговоре отозвался с презрением о тех, кто верит в существование заговора, — его тут же исключили из палаты. Пэры предоставили своим комитетам право вызывать на допрос всякого, кто посмеет утверждать, что лица, уже осужденные за участие в заговоре, не были ни в чем виновны. Когда же был опубликован памфлет, ставивший под сомнение показания доносчиков и оправдывавший заключенных в Тауэр лордов-католиков, от этих последних потребовали назвать имя автора, отдав таким образом собственного защитника на судебную расправу, а обе палаты дружно подтвердили свое прежнее постановление, где было сказано, что чудовищный и изменнический заговор папистов против короля, государства и протестантской религии, вне всякого сомнения, существует в действительности.

Следует признать, что эти свирепые преследования, поводом для которых послужили столь ложные и нелепые обвинения, бросают позорную тень на великое дело свободы, поборником коего выступал парламент. Крайняя же нетерпимость гонителей к любым возражениям наводит на мысль, что сами они в глубине души по-прежнему сомневались в том, что всеобщая вера в папистский заговор имеет под собой серьезные основания. Ловкие политиканы из их числа страшились открыть доступ свету, который мог бы рассеять чрезвычайно выгодное для них заблуждение, люди же более слабые и не столь бесчестные старательно отводили в сторону глаза, дабы не увидеть истину, совершенно противоположную тем злобным и яростным предубеждениям, которые всецело определяли их нынешние действия и от которых они упрямо не желали отказываться и впредь.

Незадолго до этого в Англию был отозван сэр Уильям Темпл,202) ранее находившийся на дипломатической службе за границей, и король, которому теперь, когда лишился своих постов Денби, не с кем было даже с откровенностью обсудить ход политических дел, задумал после отставки Ковентри сделать его одним из своих государственных секретарей. Но этот мудрый патриот, слишком бескорыстный для придворных интриг, слишком тонкий и ранимый для шумного неистовства народных собраний, был глубоко встревожен всеобщим брожением и недовольством и желал как можно скорее оставить поприще, не обещавшее ничего, кроме треволнений и смут. Впрочем, он не смог отказать своему господину, который удостоил его высоким доверием, и решил использовать последнее для общего блага. Темпл решительно заявил королю, что поскольку нацией овладела крайняя подозрительность, то для излечения от нее потребуется какое-то новое средство, способное восстановить взаимное доверие, столь необходимое для безопасности как короля, так и народа, что отказывать во всем парламенту при нынешнем его настроении или, напротив, во всем с ним соглашаться было бы равно опасно как для конституции, так и для общественного спокойствия, что если король введет в состав своих советов людей, пользующихся доверием народа, то от него, вероятно, станут требовать меньше уступок, если же парламентом будут выдвинуты какие-то безрассудные и непомерные требования, то король, опираясь на поддержку подобных советников, сможет с меньшим для себя риском их отвергнуть, и что вожди партии страны, польщенные милостями короля, умерят, надо думать, то неистовое рвение, которым пытаются они теперь снискать расположение толпы.

НОВЫЙ СОВЕТ

Король согласился с этими доводами и совместно с Темплом подготовил план преобразования Тайного совета, без консультации с которым он твердо обещал не принимать в будущем никаких важных мер. Новый совет должен был состоять из тридцати человек, причем указанное число никогда не могло быть увеличено. Пятнадцать высших сановников короны сохраняли свои места в совете предполагалось, что они будут решительно поддерживать короля, а в чрезвычайных обстоятельствах сумеют дать отпор непомерным притязаниям партий. Другую половину совета должны были составить люди, уважаемые в стране и никак не связанные с двором, а также те, кто пользовался наибольшим влиянием в обеих палатах. Назначив членов своего нового совета, Карл с удовольствием обнаружил, что их совокупный годовой доход, земельный и должностной, достигает 300 000 фунтов — суммы, почти равной богатству всей палаты общин, от неистовых нападок которой новый совет и призван был защитить корону.

Это средство было испытано, и поначалу оно как будто несколько успокоило народ. На посту лорда-казначея графа Денби сменил граф Эссекс, аристократ из партии страны (сын лорда Кейпла, обезглавленного вскоре после казни покойного короля), государственным секретарем был назначен граф Сандерленд, способный человек и ловкий интриган, членом совета стал также виконт Галифакс, отличавшийся тонким умом, ученостью, красноречием и усердием, однако легко терявший душевное равновесие и слишком склонный к излишним мудрствованиям. Эти трое, вместе с Темплом, который нередко к ним присоединялся, хотя в общем стоял несколько в стороне от государственных дел, составили в совете нечто вроде тесного кружка, или «кабинета«, занимавшегося предварительным обсуждением всех важных вопросов. Председателем же совета сделали Шефтсбери — вопреки мнению Темпла, который уже тогда предупреждал, какими последствиями может обернуться малейшее участие столь опасного человека в управлении государством.

Все вышло так, как предсказывал Темпл обнаружив, что благоволение двора к его особе не более чем видимость, Шефтсбери решил и в будущем действовать заодно с партией страны, преданность которой обеспечила ему непререкаемый авторитет в нижней палате и значительный вес в палате лордов. Даже пустая видимость монаршего фавора делала его еще более опасным. Сторонники Шефтсбери, наблюдая за его нынешним возвышением, надеялись, что вскоре его влияние станет неограниченным, сам же Шефтсбери беспрестанно им внушал, что если они будут с прежним упорством добиваться своей цели, то леность, безденежье и любовь к Монмауту рано или поздно заставят короля пойти им на любые уступки и даже принести в жертву права своего брата.

К тому же ненависть к папизму, равно как и недоверие к королю и герцогу, успели слишком прочно овладеть умами англичан, и их нельзя было устранить с помощью столь слабого средства, каким являлось предложенное Темплом преобразование Тайного совета. Вскоре после учреждения нового совета общины сделали весьма решительный шаг, единогласно постановив, что «папистское вероисповедание герцога Йоркского вместе с надеждами на его восшествие на английский престол послужили папистам сильнейшим поощрением в их нынешних кознях и заговорах против короля и протестантской религии». Все ожидали, что в палату вот-вот будет внесен билль об устранении Якова от престолонаследия. Желая предупредить этот смелый удар, король совместно со своими советниками подготовил ряд пунктов, предусматривавших ограничение полномочий наследника-паписта, и предложил их на рассмотрение парламента. План свой он предварил такими милостивыми словами: «Дабы убедить вас в том, что пока вы исполняли свой долг, я не имел в мыслях ничего дурного, но, напротив, неусыпно заботился о защите вашей религии, делая все возможное, чтобы надежно оградить ее от любых угроз, какие только могут возникнуть в будущем, я велел моему канцлеру огласить ряд предложений, которые, надеюсь, послужат ясным доказательством того, что во всех делах, касающихся безопасности государства, я твердо намерен не следовать вашему рвению, но увлекать вас вперед собственным усердием».

ОГРАНИЧЕНИЯ ПОЛНОМОЧИЙ НАСЛЕДНИКА-ПАПИСТА

Задуманные ограничения имели громадную важность, ибо они лишали наследника престола основных монарших прерогатив. Здесь впервые была намечена система, служившая нации гарантией того, что в начале, каждого нового царствования король в течение известного времени не будет иметь реальной возможности распустить парламент. В случае если наследником престола является папист, этот государь утрачивал свое право производить назначения на какие-либо церковные должности; ни один член Тайного совета, ни один судья общего права или справедливости не мог получить свой пост или быть смещенным с него без согласия парламента; те же меры предосторожности распространялись и на военную область, т. е. на порядок назначения лордов-лейтенантов графств и их заместителей, а также всех офицеров флота. «Если же принять в расчет, — добавил канцлер, — насколько доходы короля зависят от согласия парламента вотировать субсидии, и вспомнить, что собирать деньги без подобного согласия совершенно невозможно, то я не знаю, какие еще ограничения можно здесь придумать. И однако если мудрость парламента откроет какое-либо новое средство, способное еще надежнее оградить религию и свободу от наследника-паписта, не покушаясь на само право престолонаследия, то Его Величество с готовностью даст на это свою санкцию».

Любопытно, что когда проект этих ограничений впервые представили Тайному совету, единственными его членами, выступившими с возражениями, были Шефтсбери и Темпл. При этом они использовали диаметрально противоположные доводы Шефтсбери держался того мнения, что данные ограничительные меры недостаточны и что лишь полное устранение герцога от престолонаследия может должным образом обеспечить безопасность королевства. Темпл же считал, что эти ограничения чрезмерной своей суровостью ниспровергают конституцию и что оковы, наложенные на наследника-паписта, в позднейшие времена нелегко будет сбросить монарху-протестанту. Несомненно, герцог крайне встревожился, услыхав о предпринятых королем шагах, и в тех обстоятельствах его больше устроил бы даже билль об исключении, который, как полагал Яков, попросту невозможно было бы провести в жизнь из-за его несправедливости и жестокости. Есть также веские причины думать, что король не зашел бы так далеко, если бы, видя бешеную ярость общин, не рассчитывал, что его уступки будут отвергнуты и, следовательно, вся вина за то, что стороны не достигнут разумного компромисса, ляжет на коммонеров.

БИЛЛЬ ОБ ИСКЛЮЧЕНИИ^210

Вскоре обнаружилось, что Карл верно представлял себе настроение палаты. Действия общин до такой степени определялись интригами Шефтсбери и прочих оппозиционеров, а их ненависть к папизму была столь яростной, что уступки короля — гораздо более значительные, чем это можно было ожидать на разумных основаниях, — так и не были приняты коммонерами. В палату был внесет билль о безоговорочном исключении герцога из наследования корон Англии и Ирландии. В нем объявлялось, что по смерти или отречении короля верховная власть над этими королевствами должна перейти к ближайшему после герцога наследнику, что любые действия, которые совершит затем этот принц, присваивая себе прерогативы монарха, должны считаться незаконными актами и более того — государственной изменой, что виновным в означенном преступлении его следует считать даже в том случае, если он хотя бы попытается самовольно вернуться в какое-либо из этих королевств, и что всякий, кто станет поддерживать его притязания на престол, подлежит каре как мятежник и изменник. Этот важный билль, предусматривавший, помимо устранения герцога от престолонаследия, еще и изгнание его из страны, нижняя палата приняла большинством в 79 голосов. Общины не были настолько поглощены принятием билля об исключении, чтобы упустить из виду все прочие гарантии свободы. От начала до конца последнего парламента партия страны громко возмущалась продажностью его членов, суровые обличения взяточников возобновились и в настоящем парламенте. Столь опасные для его репутации обвинения стали предметом специального расследования, но так и не были подтверждены сколько-нибудь серьезными доказательствами. Сэр Стивен Фокс, казначей, признался палате, что девять ее членов получили в виде пенсий 3 400 фунтов, а после самого тщательного расследования, которое вел секретный комитет общин, удалось выяснить имена еще восьми пенсионеров. Сверх того, ряду лиц было в разное время роздано или предоставлено взаймы около 12 000 фунтов. Авторы той эпохи утверждают, что в вопросе о том, как именно следует использовать финансовые рычаги воздействия на парламент, Клиффорд и Денби держались противоположных правил. Первый стремился привлечь на свою сторону вождей и ораторов палаты, полагая, что прочие коммонеры ничего по сути не решают, второй считал достаточным завоевать расположение большинства, из кого бы оно ни состояло. Вероятно, обоим этим министрам недоставало скорее средств, нежели усердия.

Раздача пенсий и взяток есть чрезвычайно опасная для государства практика, и хотя совершенно ее искоренить не так уж просто, всякий, кому дороги свобода и добрые нравы нации, может тщательно ее остерегаться и яростно бичевать, не страшась упреков в излишнем рвении. Однако то влияние, которое обеспечивает короне ее право распоряжаться высокими должностями, гражданскими и церковными, а также удостаивать почестями, имеет иную природу. Это орудие может стать в руках власти слишком могущественным, и все же от него нельзя полностью отказаться, не уничтожив тем самым монархию и более того — всякий порядок в управлении государством. Но общины в то время относились к короне с таким недоверием, что внесли билль (прошедший два чтения) об исключении из нижней палаты всех ее членов, занимавших какие-либо доходные должности.

Общины также объявили незаконными постоянную армию и королевскую гвардию — притязание, следует признать, неслыханное, однако необходимое для того, чтобы надежно защитить конституцию ограниченной монархии и обеспечить свободу подданных.

БИЛЛЬ О HABEAS CORPUS205)

Произвольные аресты представляют собой злоупотребление, в той или иной степени имеющее место почти во всяком правлении, кроме британского, и если подобная опасность нам теперь совершенно не грозит, то этим мы обязаны главным образом настоящему парламенту — заслуга, отчасти искупившая то крайнее ожесточение и бессмысленное упрямство, которое его члены, ослепленные своими предрассудками, проявляли в других вопросах. Великая хартия заложила основы этой важной гарантии свободы. Петиция о праве подтвердила ее и расширила, но чтобы сделать ее полной, отняв у министров и судей всякую возможность обходить закон или тянуть с его исполнением, требовалось включить 8 него ряд новых пунктов. Этим целям и служил акт о habeas corpus, принятый на данной сессии. Он запрещал отправлять кого-либо в тюрьму за пределами Англии. Далее, ни один судья, под страхом суровых кар, не мог теперь отказать арестованному в приказе о habeas corpus, предписывавшем начальнику тюрьмы представить в суд «тело арестованного» (отсюда и название соответствующего распоряжения) для проверки законности его взятия под стражу и тюремного заключения. Если тюрьму и суд разделяло не более двадцати миль, приказ о habeas corpus подлежал исполнению в течение трех дней, соответственно расстоянию срок этот увеличивался, обвинение арестованному суд должен был предъявить на первой же своей сессии после его заключения в тюрьму, а уже на следующей сессии приступить к рассмотрению его дела. Наконец, ни один человек, освобожденный из-под стражи по приказу суда, уже не мог быть повторно арестован за тот же проступок. Закон этот представляется необходимым для защиты свободы подданных в смешанной монархии, а поскольку другие формы правления не знают ничего подобного, то одно это обстоятельство побуждает нас ставить нашу нынешнюю конституцию выше всех прочих. Следует, однако, признать, что при столь крайней степени свободы личности нелегко обеспечить полную безопасность государства и поддерживать в нем надлежащий порядок, особенно в больших городах. Есть также причины думать, что ввиду скудости своих доходов и недостатка военных сил корона в ту эпоху все еще нуждалась для управления государством в некоторых дискреционных полномочиях.

Высказывая столько ревности в деле защиты свободы, парламент в то же время упорно не желал хоть в чем-либо пойти навстречу короне. Доходы короля, сильно уменьшившиеся вследствие антиципаций, были к тому же обременены большими долгами, срок сбора пошлин, утвержденных в 1669 и 1670 годах, приближался к концу, английский флот, по словам короля, пришел в полный упадок и являл собой жалкое зрелище. Но бедственное положение короны не вызвало у общин ни малейшего участия, напротив, именно им палата главным образом и рассчитывала воспользоваться, чтобы провести билль об исключении, а также добиться отставки и наказания всех ненавистных ей министров Поэтому общины не спешили облегчить финансовые нужды короля, а его жалобы и затруднения лишь прибавляли им надменности. Впрочем, подозрения насчет армии заставили палату выделить ту же сумму (206 000 фунтов), какую вотировал на ее расформирование прошлый парламент (Данное постановление, по причине последующих отсрочек и роспуска, а также возникших у лордов сомнений, так и не стало тогда законом). Расходование ассигнованных средств было расписано по пунктам с величайшей дотошностью, на сей раз, правда, общины уже не требовали, чтобы эти деньги поступили в торговую палату Лондона.

С большой энергией велся процесс об импичменте пяти сидевших в Тауэре лордов-папистов и графа Денби Могущество этого министра вместе с его влиянием на короля сделали его в высшей степени ненавистным для вождей партии страны, и теперь общины надеялись, что Денби, если поставить его в безвыходное положение, будет вынужден, чтобы обелить самого себя, открыть всю закулисную историю союза с Францией, заключавшую в себе, как они подозревали, некую страшную тайну. Со своей стороны, король, опасаясь тех же последствий и желая защитить своего министра, объявленного преступником лишь за то, что исполнял приказы монарха, употребил все свое влияние, чтобы уже дарованное графу помилование было признано законным, Лорды назначили день для рассмотрения данного вопроса и согласились выслушать доводы обеих сторон; но общины решительно воспротивились их претензиям на право обсуждать аргументы и участвовать в разборе дела. Они постановили, что всякого, кто осмелится без их дозволения заявить в палате лордов о законности помилования Денби, надлежит считать изменником свободам английских общин; а кроме того потребовали отстранить епископов (чья преданность двору была им хорошо известна) не только от участия в суде над графом, когда таковой начнется, но и от обсуждения вопроса о законности дарованного ему помилования.

До Реформации епископы всегда обладали правом заседать в парламенте, но в старину они вовсе не усматривали в нем высокой чести, а напротив, всячески стремились занять в государстве особое положение, дабы не зависеть от светских властей и не отвечать за свои действия ни перед кем, кроме папы и других лиц их собственного сана. Правда, Кларендонские постановления, принятые в царствование Генриха II, обязывали их являться на заседания парламента, но поскольку каноническое право запрещало им участвовать в тех процессах, где обвиняемому грозила смертная казнь, то в подобных случаях их от этой обязанности освобождали. Неприсутствие, поначалу добровольное, превратилось со временем в твердое правило, и когда судили графа Страффорда, епископам, которые уже не обязаны были подчиняться нормам канонического права и охотно приняли бы участие в процессе, пришлось тем не менее удалиться. Обычно они подавали протест, заявляя о своем законном праве разбирать в парламенте судебные дела, и этот протест, в котором видели простую формальность, всякий раз принимали к сведению и оставляли без последствий. Однако дело Денби породило новый спорный вопрос, притом весьма важный. Общины, которым ожесточение народа и безденежье короны предоставили теперь отличную возможность расширить собственные полномочия и привилегии, решительно утверждали, что у епископов ничуть не больше права подавать свой голос в вопросе о помиловании графа, чем в самом деле о его импичменте. Епископы же доказывали, что помилование было лишь предварительным, и что там, где речь идет о преступлениях, за которые полагается смертная казнь, ни каноническое право, ни парламентские обычаи никогда не требовали от них покидать палату до начала самого процесса. Если их неучастие в подобных процессах считать привилегией, т. е. освобождением от обязанности — а ведь таким и было его истинное происхождение, — то, значит, им, епископам, и надлежит решать, в какой мере станут они этой привилегией пользоваться. Если же видеть в нем ограничение их пэрских прав, то столь невыгодный для них обычай не следует распространять за пределы его первоначального действия; что же касается всех так называемых «доводов по аналогии, то едва ли они имеют здесь хоть какую-то силу.

ОТСРОЧКА И РОСПУСК ПАРЛАМЕНТА

Эти аргументы показались палате лордов столь убедительными, что она признала за епископами право голоса при решении вопроса о законности помилования Денби. Общины продолжали требовать их удаления, между палатами завязался горячий спор, и королю, не ожидавшему от этого парламента ничего, кроме яростных выпадов, явилась мысль воспользоваться столь удобным предлогом и прервать сессию отсрочкой. Находясь в подобном расположении духа, он получил внезапное известие. палата общин готовит ремонстрацию, чтобы очередными разглагольствованиями на свою излюбленную тему — заговор и папизм — еще сильнее разжечь гнев народа. Карл был глубоко встревожен и потому, даже не спросив мнения членов нового совета, суждениями коих он обещал руководствоваться в любых действиях, поспешил исполнить свое намерение (27 мая) и таким образом совершенно расстроил планы оппозиционеров. Смелый шаг короля привел партию недовольных в неописуемое бешенство. Шефтсбери не остановился перед угрозами, публично заявив, что человек, внушивший государю мысль об отсрочке, поплатится за это головой. Вскоре, опять же без консультации с советом, парламент был распущен (10 июля) и назначены новые выборы. Король готов был испробовать все средства, лишь бы только смягчить своих подданных; в случае же неудачи, надеялся Карл, вся вина ляжет на тех, чья строптивость заставила его обратиться к крайним мерам.

ПРОЦЕСС И КАЗНЬ ПЯТИ ИЕЗУИТОВ

Но даже после роспуска парламента не прекратились судебные расправы над католиками, обвиненными в заговоре, и король вынужден был уступить неистовой ярости народа. Первыми предстали перед судом провинциал иезуитов Уайтбред вместе с членами ордена Фенвиком, Гейвеном, Тернером и Херкортом. Помимо Отса и Бедло, против них выступил новый свидетель — Дагдейл, Этот человек служил управляющим у лорда Астона и, несмотря на свою бедность, имел репутацию несколько лучшую, чем два других доносчика, однако его рассказ о замышлявшихся католиками убийствах и избиениях заключал в себе столь же чудовищные бредни. Он даже заявил, будто в Англии готовы взяться за оружие ни много ни мало двести тысяч папистов. С помощью шестнадцати свидетелей из Сент-Омера (тамошних семинаристов, по большей части молодых людей из благородных фамилий) подсудимые доказывали, что Отс находился в этой семинарии в то самое время, когда, по его собственному сделанному под присягой утверждению, он был в Лондоне, но так как все они были католики и вдобавок ученики иезуитов, то ни судьи, ни присяжные не обратили на их доводы ни малейшего внимания. Мало того, их самих суд встретил грубыми насмешками и оскорблениями «Если я вправе верить показаниям моих чувств, — сказал один из семинаристов, — то Отс никогда не покидал Сент-Омер» — «Но ведь вас, папистов, учат не доверять собственным чувствам», — ответствовал ему главный судья. Следует, впрочем, признать, что Отс, возражая ученикам сент-омерской семинарии, изловчился представить некие доказательства своего пребывания в Лондоне, как тогда думали, не лишенные убедительности, однако впоследствии, когда его самого судили за лжесвидетельство, обман обнаружили с полной ясностью. Желая еще более дискредитировать этого свидетеля, иезуиты доказали с помощью неопровержимых документов, что он лгал под присягой на процессе отца Айрленда последний находился в Стаффордшире в то самое время, когда, согласно утверждениям Отса, он якобы строил изменнические планы в Лондоне. Но все эти доводы оказывались бессильными против народных предрассудков. Обвиняемые были приговорены к смерти и казнены, до последнего вздоха, торжественно, твердо и страстно, заявляли они о своей невиновности, но их никто не желал слушать.

ПРОЦЕСС ЛЕНГХОРНА

Следующим судили Ленгхорна, видного юриста, который вел все дела у иезуитов Отс и Бедло заявили под присягой, что все папские указы о назначении католиков на высшие должности в Англии прошли через его руки. Когда присяжные признали подсудимого виновным, публика выразила свирепый восторг шумными возгласами одобрения. Народное бешенство достигло тогда такой степени, что свидетелей, собиравшихся выступить в защиту этого несчастного, разъяренная чернь едва не разорвала на части у здания суда. Один из них был избит до полусмерти, другая же заявила, что осмелится давать показания только в том случае, если суд обеспечит ей личную безопасность. Единственное, что могли обещать ей судьи, это покарать тех, кто причинит ей какой-либо вред, и подсудимый из великодушия сам отказался от ее услуг.

ОПРАВДАНИЕ УЭЙКМЕНА

До сих пор доносчикам сопутствовал полный успех, и каждое их обвинение влекло за собой смертный приговор. Первая неудача постигла их на процессе Уэйкмена, врача королевы, которому они приписывали намерение отравить короля. Сильным доводом в пользу Уэйкмена служило то, что в первом своем доносе, сделанном перед Тайным советом, Отс обвинил его лишь с чужих слов, а на вопрос канцлера, имеет ли он сообщить на сей счет еще что-нибудь, ответил «Избави меня Боже сказать что-либо против сэра Джорджа, ибо ничего больше мне не известное. На самом же процессе он решительно заявлял о виновности подсудимого. В пользу Уэйкмена говорило также много других обстоятельств, и все же главной причиной его оправдания была связь его дела с особой королевы, в виновность которой никто всерьез не верил даже в ту пору, когда антикатолические предубеждения эпохи были всего сильнее. Важность процесса заставила англичан опомниться, и к нации начали постепенно возвращаться утраченные ею на время человечность и здравомыслие. Даже главный судья, который до сих пор открыто благоволил к свидетелям обвинения, без конца вопил о заговоре и поносил подсудимых, теперь заметно смягчился, а его напутствие присяжным оказалось весьма благоприятным для обвиняемых Отс и Бедло имели наглость бросить ему в лицо грубые упреки и даже обвинили его перед Тайным советом в пристрастности, а вся партия недовольных, ранее восхвалявшая действия судьи, теперь люто его возненавидела. Оправдание Уэйкмена стало чувствительным ударом для свирепых разоблачителей папистских козней и легло несмываемым пятном позора на репутацию доносчиков. Однако сам Уэйкмен, выйдя на свободу, столкнулся с бешеной злобой и угрозами нового судебного преследования, а потому счел благоразумным покинуть Англию, те же, кто упрямо не желал отказываться от веры в существование заговора, истолковали его бегство как доказательство вины.

ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ В ШОТЛАНДИИ

Глубокое недовольство английского народа и крайняя строптивость парламента не остались незамеченными в Шотландии, внушив ковенантерам надежду, что тем жестоким притеснениям, от которых они так долго страдают, когда-нибудь настанет конец. Многие полагали, что Лодердейл и его приспешники умышленно подталкивали этих несчастных к отчаянным шагам и всячески провоцировали мятеж, рассчитывая затем поживиться имуществом, конфискованным у осужденных бунтовщиков. Но ковенантеры, зная об этих коварных планах, воздерживались от любых насильственных действий, и министру-деспоту до сих пор не удавалось осуществить свой замысел. Наконец произошло событие, повлекшее за собой восстание в Шотландии.

Бешеный гнев ковенантеров вызвал Шарп, примас, которого они считали отступником от их принципов и который успел показать себя безжалостным гонителем всех, кто не желал подчиняться государственной церкви. Под началом у него состоял некто Кармайкл, столь же усердно искоренявший тайные религиозные собрания и по причине своей жестокости сделавшийся в высшей степени ненавистным для фанатиков. Эти последние устроили на Кармайкла засаду на дороге близ Сент-Эндрюса (3 мая) с намерением если не убить его, то, по крайней мере, крепко намять ему бока, чтобы впредь он поостерегся слишком рьяно преследовать нонконформистов.209 Поджидая свою жертву, они с изумлением увидели карету самого архиепископа и тотчас же истолковали это как данное им свыше откровение тайной воли Промысла, осудившего прелата. Когда же они заметили, что с Шарпом, по какой-то непостижимой случайности, нет почти никого из слуг, то у них уже не осталось сомнений в том, что сам Господь предает им в руки их заклятого врага. Не долго думая, фанатики напали на архиепископа, вытащили его из кареты, вырвали из рук дочери, со слезами молившей пощадить отца, и, нанеся ему множество ран, бросили мертвое тело на дороге, а сами мгновенно скрылись.

Это ужасное преступление послужило правительству удобным предлогом для того, чтобы обрушить еще более жестокие гонения на фанатиков, взвалив вину за содеянное несколькими рассвирепевшими безумцами на всех нонконформистов без разбора. Впрочем, нельзя отрицать, что убийство Шарпа вызвало в среде ковенантеров всеобщее ликование и что слепое рвение часто побуждало этих людей отзываться как о весьма похвальном деле об убийстве своих врагов, которых они считали врагами религии и всякого истинного благочестия, и даже открыто к нему призывать в своих книгах и проповедях. Со всех кафедр понеслись речи об Иаэле и Сисере, Иегуде и Эглоне.208) Офицеры, командовавшие расквартированными в западных графствах частями, получили более строгие приказы на предмет выслеживания и разгона незаконных религиозных сборищ, и потому ковенантеры, которые прежде сходились малыми группами, вынуждены были теперь являться на свои богослужения многочисленными толпами и вдобавок брать с собой оружие для защиты. В Рутерглене, небольшом местечке близ Глазго, они выступили с открытой декларацией против прелатства, после чего сожгли на рыночной площади несколько актов парламента и Тайного совета, устанавливавших эту форму церковного управления и запрещавших тайные сходки сектантов. Для столь дерзкого оскорбления верховной власти они умышленно избрали день 29 мая, годовщину Реставрации, предварительно погасив праздничные костры, разожженные в честь этого торжества.

Капитан Грэхем (впоследствии виконт Данди),209) офицер смелый и энергичный, атаковал на Лаудон-хилле многочисленное собрание сектантов, но был отбит с потерей в тридцать человек. Сами же ковенантеры, видя, в сколь тяжкое преступление вовлекла их безрассудная опрометчивость, решили идти до конца и, полагаясь единственно на удачу и собственное мужество, добиваться амнистии, получить которую иным путем, ввиду крайней суровости правительства, у них не осталось уже ни малейших надежд. Мятежники двинулись на Глазго, поначалу были отражены, но затем овладели городом, изгнали англиканское духовенство и обнародовали несколько прокламаций, в коих объявлялось, что они ведут борьбу против главенства короля над церковью, против папизма и прелатства, а также против наследника-паписта.

БИТВА НА БОСУЭЛЬСКОМ МОСТУ

Каким бы случайным ни казалось обстоятельство, вызвавшее это восстание, есть причины подозревать, что некие знатные особы, действуя в сговоре с вождями партии страны в Англии, тайно подстрекали ковенантеров к крайним мерам^310 в расчете на то, что они повлекут за собой те же последствия, которыми обернулись шотландские беспорядки сорокалетней давности. Опасаясь подобного развития событий, король тотчас же отправил в Шотландию Монмаута с небольшим отрядом английской кавалерии. Герцог присоединил к нему части шотландской гвардии, а также несколько полков милиции, набранной в лояльных графствах, после чего стремительно двинулся навстречу мятежникам. Те расположились у Босуэлкасла, между Гамильтоном и Глазго, и подойти к ним можно было лишь через мост, на котором даже небольшой отряд способен был отразить натиск всей королевской армии Ковенантеры весьма умело выбрали позицию, однако в последующих своих действиях ни ума, ни мужества не проявили. Знать не присоединилась к повстанцам, из джентри за ними пошли немногие, так что их воинством (общая численность коего не превышала восьми тысяч человек) командовали по существу священники 22 июня Монмаут атаковал мост, защищавший его отряд мятежников, пока было чем стрелять, держался стойко. Когда же боеприпасы кончились, то на просьбу прислать новые им ответили приказом оставить позиции и отступить. Этот безрассудный шаг стал причиной быстрого разгрома ковенантеров. Не встречая сопротивления, Монмаут перешел через мост и выстроил свои войска. Чтобы обратить стоявшего перед ним неприятеля в беспорядочное бегство, герцогу потребовалось лишь открыть огонь из орудий «Сражения» в настоящем смысле слова здесь не было, и около семисот повстанцев погибло во время преследования. Еще тысяча двести попали в плен, причем Монмаут проявил по отношению к ним такую гуманность, какую их собственные соотечественники не проявляли в подобных обстоятельствах никогда. Тех, кто пообещал впредь жить мирно, отпустили. Около трехсот упрямцев, не пожелавших принять столь мягкие условия, были отправлены на Барбадос, но, к несчастью, погибли в пути; два священника были повешены. Человек великодушный по натуре, Монмаут к тому же добивался в Шотландии популярности, и король хотел поручить ему управление этим королевством. Он был женат на одной шотландской леди, наследнице знатной фамилии, состоявшей в родстве со всеми главнейшими аристократическими семействами. Между тем Лодердейл дряхлел на глазах, память его слабела, прочие способности также угасали, и он начал терять то влияние на короля, которое сохранял на протяжении стольких лет, несмотря на все усилия многочисленных врагов как в Англии, так и в Шотландии, и великое множество лежавших на его совести жестоких и деспотических деяний. Впрочем, даже теперь ему достало влияния, чтобы извратить все благие и разумные планы, которые, либо по собственному почину, либо по совету Монмаута, составил в отношении Шотландии король. Вышел акт об амнистии, однако стараниями Лодердейла он был сформулирован таким образом, чтобы служить защитой скорее ему самому и его приспешникам, а отнюдь не несчастным ковенантерам. Король велел оставить в покое участников недозволенных религиозных собраний, но Лодердейл находил способы под разными предлогами уклоняться от исполнения этого приказа. И все же следует отметить в похвалу Лодердейлу, что, главным образом по его совету, в Шотландию были незамедлительно посланы войска, а Монмаут быстро получил необходимые распоряжения. Именно это и позволило разрушить все расчеты английских оппозиционеров, которые, видя господствовавшие в обоих королевствах настроения, связывали огромные надежды с успехом восстания в Шотландии.

Глава IX (XXIV)

Положение партий. — Положение правительства — Мучной заговор — Виги и тори — Новый парламент — Неистовство общин — Билль об исключении — Доводы в пользу и против исключения — Билль об исключении отклонен — Процесс Стаффорда — Казнь Стаффорда Ожесточение общин — Роспуск парламента. 1681 — Новый парламент в Оксфорде — Дело Фицгарриса — Роспуск парламента. — Победа роялистов

ПОЛОЖЕНИЕ ПАРТИЙ

Вначале, убедившись, что вся нация поверила в существование папистского заговора и требует наказания виновных, король нашел нужным ради собственной безопасности во всех публичных речах и действиях делать вид, будто с полной верой принимает эту вздорную басню и искренне одобряет судебные процессы, эта уловка и спасла его от яростного и неудержимого потока народных предрассудков. Когда же время, размышление, а также казнь мнимых заговорщиков несколько умерили всеобщее бешенство, он получил возможность сплотить вокруг себя весьма влиятельную партию, преданную интересам короны и полную решимости дать отпор притязаниям оппозиции.

При любом смешанном правлении, подобном английскому, нация в своем большинстве неизменно стремится сохранить в целости все государственное устройство, однако по причине несходства человеческих предрассудков, интересов и склонностей одни всякий раз готовы с большим пылом защищать монархическую часть системы правления, другие же — ту, в которой главная роль принадлежит народу. После Реставрации король пытался устранить различия между партиями и выбирал министров из числа людей самых разных взглядов, но как только он утратил популярность и стал вызывать всеобщее недоверие, то стал усердно обхаживать старую партию кавалеров, обещая в полной мере вознаградить их за то пренебрежение, на которое жаловались они прежде. В нынешней крайности их поддержка сделалась для Карла еще более необходимой, с другой стороны, многие обстоятельства побуждали в тот момент их самих, не теряя времени, оказать помощь короне и выступить на защиту королевской фамилии.

Для партии, твердо приверженной монархии, вполне естественно с особой ревностью оберегать законное право престолонаследия, ибо только оно, по ее убеждению, способно обеспечить устойчивость существующей системы правления и послужить надежным оплотом против любых посягательств со стороны народных собраний. План лишить герцога права на престол, с которым выступали теперь совершенно открыто, казался этой партии опасным новшеством, а замысел возвести на трон Монмаута, который вынашивали тайно, заставлял ее страшиться того, что бедствиям, порожденным борьбой за корону, коль скоро таковая начнется, уже не будет конца. Пылкие ревнители свободы доказывали, что король, чьи права на престол зависят от парламента, станет, разумеется, более внимательным к интересам или, по крайней мере, к настроениям своего народа; тогда как страстные поклонники монархии считали любую подобную зависимость унижением для королевской власти и громадным шагом к установлению в Англии республики.

Ясно, что союз с политическими роялистами значительно усилил короля, однако не менее важные преимущества доставила ему поддержка государственной церкви, которой сумел он в это время добиться своими ловкими действиями. Карл указывал церковникам на то, как много пресвитериан и иных сектантов примкнуло к партии страны, каким покровительством и поощрением они теперь пользуются, какой шум поднимают по поводу угрозы папизма и тирании. В итоге он сумел внушить англиканскому духовенству и его сторонникам тревожную мысль, что на свет вновь извлечен старый план уничтожения монархии, а с нею и епископата, и что их ожидают те же бедствия и притеснения, от которых они так долго страдали в годы гражданских войн и узурпаций.

Память о тех мрачных временах заставила принять сторону короны также и многих беспристрастных людей, ранее занимавших нейтральные позиции, а теперь страшившихся того, что пламенный энтузиазм свободы сольется с религиозным фанатизмом и в королевстве вспыхнет новая гражданская война. В самом деле, если бы король не обладал, как и прежде, прерогативой роспуска парламента, то можно было бы всерьез опасаться возобновления всех притязаний, насилий и бесчинств, которые некогда ввергли страну в ужасную смуту. Теперь, казалось, все повторяется с удивительной точностью, однако люди проницательного ума могли заметить, как в духе партий, так и в характере государей, весьма существенное различие, которое в конечном счете и позволило Карлу, хотя и подвергнув опасности свободу, сохранить в государстве мир.

Вопли против папизма звучали весьма громко, однако теми, кто эту ярость разжигал, и даже теми, кто кричал с чужого голоса, двигало в большей мере рвение партийное, а не собственно религиозное. Дух религиозного исступления успел породить столько зла, а с другой стороны, борьба с ним оказалась столь успешной, что никакие хитрости и уловки не способны были его воскресить и поддержать. Ханжество фанатиков подверглось жестокому осмеянию, лицемерие святош никого уже не обманывало, требования продолжить Реформацию, равно как и претензии на особую чистоту нравов, стали внушать подозрения; и нынешние патриоты, не желая величать себя партией божьих праведников — название, весьма популярное в начале гражданских войн, — скромно довольствовались именем партии людей порядочных и благонамеренных,2^11 из чего можно было с уверенностью предсказать, что действия их не окажутся столь неистовыми, а притязания столь непомерными.

Что же касается короля, то хотя он и не унаследовал строгой честности и твердых принципов своего отца, ему в гораздо большей степени были свойственны такие счастливые качества, как приятная легкость нрава и подкупающая любезность обхождения. Чуждый холодной надменности и сухой чопорности, король не имел в своем характере ни малейшей крупицы тщеславия или гордыни^212 и, будучи человеком на редкость благовоспитанным и учтивым, обращался с подданными не как с вассалами или мужланами, но как с пэрами, джентльменами и фрименами. Заверения его казались искренними, манеры неизменно обворожительными, а потому сердца подданных он завоевывал даже тогда, когда проигрывал в их мнении, и нередко добивался того, что симпатия англичан к его особе брала верх над разумным суждением о происходящем.213 И хотя на поприще государственном король н пускался порой в предприятия, опасные для свободы и религии народа, он никогда не упорствовал и не шел напролом, но всякий раз возвращался на тот путь, который указывало ему общее мнение нации. А потому многим казалось жестоким и даже несправедливым судить слишком строго о слабостях государя, который с такой готовностью исправлял собственные ошибки и с такой снисходительностью прощал тех, кто чем-либо погрешил против него самого.

ПОЛОЖЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА

Всеобщая любовь к королю проявилась в это время самым замечательным образом. Карл заболел в Виндзоре, несколько сильнейших приступов лихорадки заставили думать, что его жизнь в опасности. Людей всякого звания охватил ужас, дурные предчувствия по поводу наследника усиливали мучительную тревогу. При тогдашнем состоянии умов смерть короля, если воспользоваться словами сэра Уильяма Темпла,214 показалась бы концом света. Англичане опасались, что недовольные тотчас же обратятся к крайним мерам и разожгут в королевстве пламя гражданской войны, причем и полная их победа, и полное поражение, и даже равновесие сил противников казались одинаково пагубным для страны исходом. А потому главные советники короля, Эссекс, Галифакс и Сандерленд, находившиеся во враждебных отношениях с Шефтсбери и партией страны, уговорили Карла тайно вызвать герцога, чтобы в случае какого-либо несчастья он готов был защитить свои права на престол от более чем вероятных покушений оппозиции. Прибыв в Англию (2 сентября), герцог нашел брата вне опасности, и полученное им приглашение решено было скрыть. Тем не менее эта поездка повлекла за собой важные последствия. Яков убедил короля подвергнуть опале Монмаута, чьи замыслы перестали теперь быть тайной, отнять у него начальство над армией и выслать из страны. Сам же герцог вернулся в Брюссель, но пробыл там недолго. С дозволения короля он отправился в Шотландию, якобы для того чтобы рассеять страхи англичан, на самом же деле — с целью обеспечить себе поддержку этого королевства.

Хотя Эссекс и Галифакс содействовали принятию решения вызвать в Англию герцога, вскоре они обнаружили, что завоевать его доверие им так и не удалось и что даже король, пользуясь их услугами на поприще государственном, к ним самим относится без особого уважения. Возмущенный Эссекс сложил с себя обязанности лорда-казначея, Галифакс удалился в свое поместье, Темпл, потеряв всякую надежду на примирение столь яростно враждующих партий, почти полностью отошел от дел ради своих книг и садов. Король, менявший министров с таким же легкомысленным безразличием, как и собственную политику, облек теперь своим доверием главным образом Сандерленда, Годольфина и Гайда. Последний стал преемником Эссекса на посту лорда-казначея.

Все министры, как и сам король, были совершенно не расположены встречаться с новым парламентом, в котором ожидали найти ничуть не меньше строптивости, чем в любом из предшествовавших. Почти всюду выборы принесли успех партии страны. Страх перед папистским заговором по-прежнему оказывал могущественное воздействие на толпу; католическое рвение и властный нрав герцога внушали серьезные опасения людям разумным и здравомыслящим. А потому король решил отсрочить созыв новоизбранного парламента, в надежде что время успокоит всеобщую тревогу, которую до сих пор он тщетно пытался рассеять другими средствами. Рассчитывать на то, что подобную меру одобрит Тайный совет, королю не приходилось. Карл понимал, что введенные им в состав последнего вожди партии страны станут яростно возражать против решения, грозившего расстроить все их планы, а роялисты не осмелятся его поддержать, ибо не захотят навлечь на себя месть парламента, когда тот наконец соберется. Указанные причины побудили короля действовать исключительно собственной властью, и он лишь объявил о своем решении в совете. Стоит отметить, что хотя король обещал ничего не предпринимать без консультации с советниками, он часто нарушал свое слово и в делах первостепенной важности вынужден был идти наперекор их мнению. Возмущенные действиями Карла, многие из них подали около этого времени в отставку. Так поступил и лорд Рассел, который благодаря своей пылкой приверженности религии и свободам нации, а также мягкому нраву и безукоризненной честности был тогда самым популярным человеком в Англии, Увлекаясь, он заходил порой слишком далеко, однако чистота его намерений никогда не подвергалась сомнению, а так как Рассел являлся наследником крупнейшего состояния в королевстве и не имел никаких личных амбиций, то англичане полагали, что одна лишь крайняя необходимость может подтолкнуть его к каким-либо отчаянным шагам. Шефтсбери, имевшего во многих отношениях прямо противоположную репутацию, король отстранил от должности председателя Тайного совета, назначив вместо него графа Раднора, человека желчного нрава и капризного ума.

МУЧНОЙ ЗАГОВОР

Слухи о заговорах распространялись главным образом благодаря потворству и поощрению со стороны парламента, однако народ уже выказал такую готовность верить любым выдумкам, а успех Отса и Бедло так сильно вдохновлял всех оказавшихся в нужде негодяев, что даже во время отсрочки парламента англичан в покое не оставили.

Жил тогда некто по фамилии Денджерфилд, Этот тип уже успел отличиться: ему выжигали на руке клеймо, его высылали в колонии, били кнутом, четырежды выставляли к позорному столбу, штрафовали за мошенничество, объявляли вне закона как уголовника, осуждали как фальшивомонетчика, подвергали публично всем бесчестящим карам, какие только предусматривает закон за самые гнусные и чудовищные преступления. Но даже такому человеку тогдашние настроения и крайнее легковерие народа позволили стать весьма важной персоной. Денджерфилд придумал новый заговор, получивший название мучного, так как относящиеся к нему бумаги были якобы найдены в мешке с мукой. Разобраться в этой истории до конца не так уж просто, да в том и нет большой нужды. Известно лишь, что, пообещав выдать тайные козни пресвитериан, он добился покровительства некоторых знатных католиков и даже был допущен к особам герцога и короля, а посулив раскрыть новый заговор папистов, получил доступ к Шефтсбери и другим вождям партии страны. Какую из сторон — или, может быть, обе сразу — он намеревался обмануть, неясно; вскоре, однако, Денджерфилд сообразил, что в папистский заговор народ поверит с большей охотой, нежели в пресвитерианский, и потому рассудил за благо потрафить господствующим предубеждениям. Хотя его показания нельзя было принимать всерьез, оппозиция подняла страшный шум, утверждая, будто двор замышлял, в качестве ответного удара, ложно обвинить пресвитериан в заговоре. Следует признать, что эта эпоха, когда все без исключения партии обращались к столь низким и бесчестным уловкам и подозревали в них друг друга, есть позорное пятно в анналах британской истории.

Одной из самых невинных хитростей, к коим прибегали в ту пору враждующие партии, явилось торжественное сожжение в Лондоне чучела папы (17 ноября), обставленное с необыкновенной пышностью и стоившее немалых расходов; зрелище сие должно было развлечь, позабавить и еще сильнее возбудить толпу. Тогда же в Англию самовольно вернулся герцог Монмаут; осыпаемый бурными знаками любви восхищенного народа, он с триумфом проследовал через многие графства. Все эти уловки казались необходимыми для того, чтобы поддержать всеобщие предрассудки в долгий промежуток времени между сессиями парламента. Чтобы вырвать у короля согласие на созыв означенного собрания, прилагались самые энергичные усилия. Семнадцать пэров подали петицию на сей счет, многие городские корпорации последовали их примеру. Несмотря на явные знаки неудовольствия монарха и на изданную им суровую прокламацию, петиции с настойчивыми требованиями открыть заседания парламента шли отовсюду, причем составители их никогда не забывали упомянуть об угрозе папизма и об ужасных замыслах заговорщиков.

ВИГИ И ТОРИ

Подача петиций, сопровождавшаяся бурными сценами, была одним из главных приемов, которыми в прошлое царствование так ловко пользовалась оппозиция в своих нападениях на корону; и хотя теперь порядок сбора подписей под петициями и их вручения до известной степени регулировался актом парламента, сама эта практика не вышла из употребления и по-прежнему служила отличным способом изводить двор, сеять недовольство и объединять возбужденную нацию под какими угодно лозунгами. Не находя закона, на основании которого он мог бы наказать за эти назойливые и, по его мнению, несовместимые с верноподданническим долгом домогательства, король вынужден был противопоставить им народные обращения в совершенно ином духе. Всюду, где брала верх партия церкви и двора, составлялись адреса, в коих выражались глубочайшее уважение к особе Его Величества, полное согласие с приговорами его мудрости, безусловная верноподданническая покорность его прерогативе и бурное негодование против тех, кто дерзко на нее покушается, предписывая королю сроки созыва парламента. Нация таким образом раскололась на петиционеров и негодующих. Партийная вражда достигла в это время крайнего ожесточения. Самые имена, коими каждая из партий наградила свою соперницу, ясно показывают их взаимную ненависть и злобу. Ведь кроме петиционеров и негодующих, названий вскоре забытых, в том же году появились ставшие впоследствии столь знаменитыми прозвища ВИГ и ТОРИ, которые уже давно разделяют наш остров на два лагеря, хотя какие-либо существенные различия между ними можно заметить далеко не всегда. Партия двора попрекала своих противников близостью к шотландским фанатикам-пресвитерианам, известным под именем вигов, партия же страны находила сходство между приверженцами двора и ирландскими бандитами-папистами, за которыми утвердилось наименование тори. Так эти нелепые оскорбительные клички вошли во всеобщее и публичное употребление, и теперь они, по-видимому, имеют даже больший успех, чем в ту эпоху, когда их изобрели.

Король между тем пускал в ход все средства, чтобы ободрить своих сторонников и вернуть симпатии народа. Он по-прежнему усердно изображал великое рвение против папизма и даже дал согласие на казнь нескольких католических священников, единственным преступлением коих было то, что они приняли духовный сан в римской церкви. Любопытно, что одному из них, Эвансу, приказ о немедленном приведении приговора в исполнение объявили в тот момент, когда он играл в теннис «Нет уж, — воскликнул Эванс, — прежде я доиграю партию». Преследуя ту же цель — добиться популярности, — Карл заключил союз с Испанией и предложил союз Голландии, однако голландцы, устрашенные громадной мощью Франции и не рассчитывавшие всерьез на Англию — страну, охваченную столь яростной смутой, это предложение отклонили. Карл вызвал из Шотландии герцога, но с приближением открытия парламента попросил его вновь туда вернуться.

В условиях, когда созыв парламента зависел от воли короля, для партии страны было чрезвычайно важно держаться в строгих рамках постоянно действующих законов В обязанности лондонских шерифов входит определять состав присяжных, обычно одного из кандидатов на должность шерифа выдвигал лорд-мэр, поднимая тост за предложенного им человека, и городской совет всегда утверждал его без возражений На сей раз лорд-мэр, сэр Роберт Клейдон,210 выставил кандидатуру, неугодную партии страны, и городской совет ее отверг Большинством голосов избраны были Бетел и Корниш, два индепендента-республикаица, иначе говоря, люди, теснейшим образом связанные с оппозицией Несмотря на все протесты и увещания, граждане Сити упорно стояли на своем, и партии двора пришлось уступить

Впрочем, решения лондонских присяжных не всегда обнаруживали полную предвзятость, а потому разум и справедливость порой брали верх даже там, где речь шла о папистском заговоре Так, около этого времени (23 июня) был оправдан граф Кастлмейн,211 муж герцогини Кливленд, хотя Отс и Денджерфилд обвинили его ни более ни менее как в намерении убить короля Такой же вердикт присяжные вынесли сэру Томасу Гаскойну, престарелому джентльмену из северной Англии, которого обвинили двое слуг, уволенных им за бесчестные поступки Названные процессы сильно поколебали веру в заговор в умах большинства англичан, кроме разве что самых ярых приверженцев партии страны А потому, желая поддержать рвение против папизма, граф Шефтсбери, сопровождаемый графом Хантингдоном,212 лордом Расселом, лордом Кавендишем, лордом Греем, лордом Брандоном,213 сэром Генри Кеверли, сэром Гилбертом Джерардом, сэром Уильямом Купером и другими знатными особами, явился в Вестминстер-холл и представил большому жюри графства Миддлсекс доводы в пользу предания герцога Йоркского суду как рекузанта-паписта. В тот момент, когда присяжные обсуждали это поразительное требование, главный судья призвал их к себе, после чего совершенно неожиданно и, кажется, не вполне законно их распустил. Шефтсбери, однако, вполне достиг цели, ради которой он и предпринял этот дерзкий шаг: граф показал свою отчаянную решимость идти до конца, дав понять всем своим сторонникам, что ни о каком примирении между ним и герцогом не может быть и речи. Столь смелый поступок внушил им полную уверенность в том, что Шефтсбери никогда не изменит их общему делу, и теперь они готовы были с непоколебимой твердостью и упорством поддержать любые предложенные им меры.

НОВЫЙ ПАРЛАМЕНТ

Поскольку Англия четко и открыто разделилась на две исполненные величайшего рвения партии, то королю нетрудно было понять, что большинство в новой палате общин составят убежденные противники двора; однако, желая испытать все средства, которые могли бы положить конец пагубным раздорам его подданных, он после долгого промедления все же решился созвать парламент (21 октября). В своей речи к палатам Карл заявил, что объявленные им отсрочки оказались весьма выгодными для его соседей и чрезвычайно полезными для него самого; что перерыв этот он употребил для окончательного заключения союза с испанской короной, которого неоднократно требовали прежние парламенты и который, как он убежден, встретит полное одобрение нынешнего; что, дабы указанная мера возымела должное действие и принесла великую пользу англичанам, надлежит избегать любых внутренних раздоров и в единстве помыслов твердо сплотиться ради общего дела; что сам он полон решимости сделать все возможное для достижения столь благой цели и одобрит любые шаги в защиту протестантской религии — при условии, что законный порядок престолонаследия не будет нарушен; что для обеспечения безопасности короля и королевства следует продолжить расследование папистского заговора, сурово наказывая всех виновных. Затем король указал парламенту на необходимость позаботиться о защите Танжера, отпустив для этих целей некоторую сумму, после чего продолжал так: «Но выше всех богатств мира сего я ценю полное согласие между нами, которое, я убежден, доставит нам большую славу и силу, чем это могут сделать любые богатства. Ибо ничто другое не способно возвратить королевству могущество и энергию, ныне, по-видимому, утраченные, и вернуть нам то высокое уважение, коим Англия пользовалась во все времена. Вся Европа обратила свои взоры к вашему собранию в убеждении, что не только наши, но и ее судьбы, счастливые или горестные, зависят теперь от него. И если мы в злосчастных своих несогласиях зайдем так далеко, что полагаться на нашу дружбу станет опасно, то не будет ничего удивительного, если соседи наши изберут иной образ действий, который, быть может, окажется пагубным для нас. А потому нам следует всячески остерегаться любых несвоевременных споров, способных обрадовать наших врагов и обескуражить друзей. Если же нечто подобное произойдет, то вину за это никто не возложит на меня, ибо я делаю все возможное, чтобы сохранить в стране мир при моей жизни и удержать вас от раздоров после моей смерти. Но великое ваше благоразумие и искренняя любовь избавляют меня от любых опасений на сей счет, а потому я твердо надеюсь, что каждый из вас потщится сделать все, дабы настоящий парламент принес добрые и полезные плоды».

НЕИСТОВСТВО ОБЩИН

Все эти примирительные речи не произвели на палату общин ни малейшего впечатления. Каждый последующий ее шаг ясно показывал, каким бешеным рвением была она тогда охвачена. Общины постановили, что подданные обладают бесспорным правом подавать королю петиции о созыве и открытии парламента. Не удовлетворившись этим решением применительно к смешанной монархии, кажется, вполне оправданным, они с величайшей яростью обрушились на «негодующих», которые в своих обращениях к короне сурово осуждали подобные петиции Коммонеры не подумали о том, что одна группа людей имеет столь же законные основания высказывать свое мнение о государственных делах, как и любая другая, и что самые общепризнанные права могут в исключительных обстоятельствах стать предметом злоупотреблений и даже простое их осуществление способно вызвать бурные протесты. За этот «проступок» из палаты был исключен сэр Томас Уитенс. Общины назначили комитет для дальнейшего расследования действий членов, повинных в том же преступлении, обвинения на сей счет были выдвинуты против лорда Пастона, сэра Роберта Малверера, сэра Брайена Степлтона, Тейлора и Тернера. Затем они обратились к королю с требованием покарать за участие в петициях «негодующих» сэра Джорджа Джеффриса, лондонского мирового судью, запуганный палатой, он сам отказался от своей должности, на которой его сменил сэр Джордж Треби, один из главных вождей партии страны. Общины постановили начать дело об импичменте Норта, главного судьи Общих тяжб, как автора прокламации против беспорядков, коими сопровождалась кампания петиций, но при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что эта прокламация, составленная в чрезвычайно осторожных выражениях, не дает никаких оснований для судебного преследования. Несколько ранее королю была подана петиция от города Таунтона «Как вы смеете (dare) вручать мне подобную бумагу» — воскликнул Карл. «Ваше Величество, — отвечал человек, ее доставивший, — моя фамилия Дэр (Dare)». За этот дерзкий ответ (хотя и под другим предлогом) его судили, приговорили к штрафу и бросили в тюрьму Теперь же общины обратились к королю с ходатайством об освобождении заключенного и о снятии с него штрафа. Палата взяла также под свою защиту нескольких авторов и издателей клеветнических памфлетов.

По приказу общин множество «негодующих» по всей Англии было взято под стражу. Неприкосновенность личности подданных, которую так тщательно оградили Великая хартия и недавний закон о habeas corpus, теперь каждый день нарушалась произвольными арестами по прихоти палаты. Здесь, правда, следует заметить, что наибольшую бдительность (и это вполне естественно и разумно) английская конституция проявляет по отношению к короне, к тому же у общин нет другого средства надежно защитить собственные привилегии, кроме арестов, которые, поскольку основания для них не могут быть наперед с точностью определены законом, всегда кажутся до известной степени произвольными Сознавая это, народ до сих пор без ропота взирал на осуществление палатой общин этой дискреционной власти, но так как теперь ею стали пользоваться с крайней, ничем не оправданной суровостью и открыто злоупотреблять в угоду партийным интересам, то всю страну охватило глубокое недовольство. Мужество и твердость одного из «негодующих» некоего Стоуэлла из Эксетера, положили конец этой возмутительной практике. Он не пожелал подчиниться парламентскому приставу, оказал ему сопротивление и заявил, что ему, Стоуэллу, неведомо, на основании какого закона его хотят подвергнуть аресту. Палата же, находя одинаково рискованным как упорно стоять на своем, так и идти на понятный, предпочла прибегнуть к уловке и включила в свое постановление пункт о том, что Стоуэлл-де болен и что для поправления здоровья ему предоставляется месячный срок.

Однако с наибольшей силой ожесточение общин проявилось во всех шагах, предпринятых ими в связи с папистским заговором, в расследовании коего они проявили столько же рвения и легковерия, как и их предшественники. Палата возобновила постановление прошлого парламента, где утверждалось, что папистский заговор есть истинная правда, а чтобы еще сильнее застращать народ, заявила даже, что, несмотря на все разоблачения, заговор этот по-прежнему существует. Она исключила из своей среды сэра Роберта Кана и сэра Роберта Йоменса те будто бы говорили, что никакого папистского заговора нет и в помине, а есть заговор пресвитерианский. Она горько сокрушалась о смерти Бедло, которого называла важным свидетелем и на чьи показания возлагала большие надежды. Заболев в Бристоле лихорадкой, Бедло послал за главным судьей Нортом, подтвердил все свои прежние показания, кроме тех, которые касались герцога и королевы, и, пожаловавшись на свою великую нужду, попросил Норта исходатайствовать у короля денежное пособие. Через несколько дней он испустил дух, и вся партия страны, узнав об обстоятельствах его кончины, возликовала — как будто подобные показания можно было счесть заявлением умирающего; как будто признание лжесвидетельства в одних случаях служило гарантией его правдивости во всех остальных; и как будто упрямые утверждения одного негодяя могли перевесить сказанное перед смертью столькими людьми, ни в каких иных преступлениях, кроме приверженности папизму, не повинными.

Даже такому человеку, как Денджерфилд, общины оказывали покровительство и поддержку, всячески пытаясь обелить его безнадежно испорченную репутацию и вернуть ему право выступать в качестве свидетеля. Они приветствовали, поощряли, награждали гнусное отродье доносчиков. Так, в палату были приглашены Дженнисон, Турбервиль, Дагдейл, Смит и Лафариа; и их показания, совершенно вздорные и нелепые, встретили благосклонный прием. Короля просили даровать этим особам помилование и даже назначить пенсии, а их россказни, так пришедшиеся по вкусу палате, разрешено было напечатать. Д-ра Тонга рекомендовали на первую же высокую должность в церкви, которая станет вакантной. Одним словом, вместо того чтобы изумляться бесстыдству свидетелей, утверждавших явную ложь, англичане обнаруживали полную готовность верить любым выдумкам; приняв это в расчет, мы вправе удивиться тому, что против католиков не были представлены еще более «сильные» доказательства.

БИЛЛЬ ОБ ИСКЛЮЧЕНИИ

Главными причинами, поддерживавшими весь этот шум вокруг папистского заговора, были мрачные опасения за будущее, которые внушал англичанам герцог Йоркский, а также твердая решимость народных вождей лишить его прав на престол. Шефтсбери и многие влиятельные особы из партии страны уже отрезали себе все пути к примирению с Яковом и теперь, лишь погубив его, могли они спасти себя. Приверженцы Монмаута надеялись, что отстранение герцога расчистит дорогу для их патрона. Возмущение вероотступничеством герцога, любовь к свободе, религиозный пыл, бурные партийные страсти — все эти мотивы оказывали сильнейшее действие на оппозицию. Но всего более ее решимость добиваться исключения Якова из престолонаследия, отвергая любые другие, не столь крайние средства, укрепляла искусно поощряемая вождями партии надежда на то, что в конце концов король вынужден будет уступить ее требованиям. В самом деле, доходы Карла были обременены огромными долгами, но даже без этих долгов их едва ли хватило бы для покрытия необходимых правительственных расходов, а уж тем более для удовлетворения его собственной склонности к расточительным удовольствиям. Хотя Карл и лишил Монмаута своего открытого благоволения, все знали, что в глубине души он по-прежнему питает к сыну самые нежные чувства. Он никогда не проявлял твердости и упорства, сталкиваясь с трудностями или назойливыми домогательствами Герцогиня Портсмут, более прочих любовниц милая сердцу короля, то ли из корыстных видов, то ли в надежде возвести на престол собственных детей, примкнула к партии страны, считалось, что данное обстоятельство также предвещает конечный успех оппозиции Государственный секретарь Сандерленд, связавший свои интересы с интересами герцогини, действовал в том же духе.

Однако помимо дружеских чувств к брату и уважения к праву престолонаследия, существовало много других важных причин, заставлявших Карла решительно противиться планам отстранения Якова. Все без исключения роялисты и ревностные приверженцы англиканской церкви — т е партия, составлявшая тогда единственную опору монархии, — считали право престолонаследия священным, и если бы король покинул их в столь важном вопросе, то следовало бы опасаться, что и они, в свою очередь, изменят делу короля, оставив его совершенно беззащитным перед дерзкими притязаниями и беззаконными посягательствами партии страны. Партия же страны (или партия вигов, как ее стали называть) если и не сохраняла известные остатки республиканских симпатий, то, во всяком случае, с величайшей подозрительностью относилась к монаршей власти, а значит, у Карла были столь же веские причины страшиться, что если виги добьются своего теперь, то, раздраженные сопротивлением и окрыленные успехом, они возымеют желание и получат возможность ограничить прерогативу чрезвычайно узкими рамками. Чтобы поколебать твердость короля, вновь были пущены в ход все мыслимые угрозы и обещания, но тщетно бросать своих друзей и отдаваться в руки врагов он не желал. Добровольно делая столь важные уступки, предлагая раз за разом столь существенные ограничения полномочий наследника-паписта, Карл не без удовольствия наблюдал, как все его авансы отвергаются упрямой палатой, и надеялся, что после того как дух возмущения и недовольства сам себя истощит в бесплодной ярости, неизбежно наступит такой момент, когда он, король, сможет без всяких опасений обратиться к народу и найти в нем союзника против парламента.

Народные вожди были исполнены такой решимости идти до конца, что менее чем через неделю после начала сессии прозвучало предложение внести билль об исключении и для его подготовки был назначен специальный комитет. Новый билль ничем не отличался от прежнего, если не считать двух статей, ясно показывавших возросшую непримиримость общин дважды в год его предполагалось оглашать во всех церквах королевства, а всякий, кто осмелился бы поддержать претензии герцога на престол, мог быть помилован лишь особым актом парламента.

В разгоревшихся затем дебатах обе стороны выказали крайнее ожесточение. В поддержку билля выступили сэр Уильям Джонс, подавший к этому времени в отставку с должности генерального атторнея, лорд Рассел, сэр Фрэнсис Уиннингтон, сэр Генри Кейпл, сэр Уильям Палтни, полковник Титус, Треби, Гемпден, Монтегю (10 ноября), против — сэр Леолайн Дженкинс, государственный секретарь; сэр Джон Эрнли, канцлер казначейства; Гайд, Сеймур, Темпл. Дошедшие до нас аргументы можно свести к следующим основным пунктам.

ДОВОДЫ В ПОЛЬЗУ И ПРОТИВ ИСКЛЮЧЕНИЯ

При любом государственном устройстве, заявляли сторонники исключения, существует власть абсолютная и верховная, и ни одно решение, получившее санкцию законодателей, каким бы необычным оно ни казалось, уже не может быть оспорено или изменено. Свобода же конституции нисколько не умаляет эту абсолютную власть, а, напротив, сообщает ей новую силу и придает особый авторитет в глазах народа. Чем больше членов государства участвует в принятии законов и чем свободнее подают они свои голос, тем меньше вероятности того, что меры, получившие их окончательную санкцию, могут встретить какое-либо противодействие. В Англии законодательной властью облечены король, лорды и общины, представляющие все сословия страны, а значит, нет ни малейших оснований изымать какие-либо государственные дела и даже самый порядок наследования короны из столь всеохватываюшей и абсолютной юрисдикции. О парламентских полномочиях в данном вопросе заявлялось совершенно открыто и недвусмысленно; были примеры, когда полномочия эти осуществлялись на практике, и хотя можно привести серьезные доводы в доказательство того, что политическое благоразумие дозволяет обращаться к подобным новшествам лишь в исключительных случаях, соответствующие право и власть всегда будут принадлежать нации. Но если вообще бывают случаи, которые можно счесть исключительными, если мыслимы такие особые обстоятельства, которые требуют чрезвычайных мер, то именно с ними мы и имеем дело сейчас, когда наследник престола, отрекшись от религии своего государства, с величайшим пылом обратился в другую веру, глубоко ей враждебную и совершенно с ней несовместимую. Государь этого исповедания ни в чем не может полагаться на собственный народ, до крайности против него предубежденный; равным образом народ должен относиться к такому государю с сильнейшим недоверием — в итоге первый будет видеть единственную опору своего трона в пагубных союзах с иностранными державами, а второй, желая защитить свою религию и свободу, не найдет ничего лучшего, как стать на путь бесконечных подозрений, смут, раздоров и даже открытых восстаний. Хотя теологические принципы, сталкиваясь со страстями, часто оказывают весьма незначительное влияние на человечество в целом и еще меньшее — на государей; однако превращаясь в символы враждующих лагерей и знаки партийных различий, они вступают во взаимодействие с одной из самых сильных страстей человеческой природы и становятся способными увлекать людей к ужасным крайностям. Король обладает более проницательным умом и мягким нравом, чем герцог, но сколько расстройства и беспорядка влияние этого последнего уже успело внести в дела правления! Сколько раз толкало оно Англию к шагам, совершенно пагубным как для ее репутации и интересов за границей, так и для ее внутреннего мира и спокойствия! И чем упорнее твердят иные, что папистский заговор есть-де абсурдная и неправдоподобная выдумка, тем более веским аргументом в пользу исключения герцога он становится, ибо всеобщая вера в заговор ясно показывает глубокое отвращение англичан к вероисповеданию Якова и полную невозможность склонить народ к добровольному подчинению власти подобного монарха. Оказавшись в столь опасном положении, государь вынужден будет искать спасения в отчаянных и беззаконных средствах и попытается растоптать привилегии нации, которая проявила «такую враждебность к его особе и ко всему тому, что он считает самым дорогим и священным. Предлагать же здесь ограничения полномочий и иные полумеры бессмысленно. Ибо какую бы долю прежней власти ни оставили мы в руках герцога, он непременно употребит ее против нации, и даже новые узы, обнаружив недоверие и нелюбовь народа, лишь усилят его стремление подняться на недосягаемую высоту, сделавшись совершенно независимым от своих подданных. А так как по английским законам сопротивление монарху все еще является государственной изменой, так как законы не допускают и не могут допустить в данном пункте ни малейших исключений, то каким же это будет безумием — оставить королевство в столь опасном и нелепом положении, когда величайшая добродетель подвергнется самым суровым карам, а законы можно будет спасти лишь такими средствами, которые эти самые законы объявляют чудовищным преступлением!

Сторонники партии двора рассуждали противоположным образом. Власть в полном смысле абсолютная и ничем не ограниченная, говорили они, есть чистая химера, коей нет места среди человеческих установлений. Любое правление основывается на мнении и чувстве долга, и всякий раз, когда верховный магистрат каким-либо законом или распоряжением бросает вызов тому, в чем мнение общества видит основополагающий принцип, утвердившийся так же прочно, как и его собственная власть, он разрушает фундамент последней и уже не может рассчитывать на повиновение. В европейских монархиях право престолонаследия справедливо относят к числу основополагающих, и пусть даже вся законодательная власть принадлежит одному лицу, ему не дозволяется собственным указом отстранять своего законного наследника и возводить на трон более дальнего родственника или же человека, не состоящего в родстве с царствующим домом. Злоупотребления в прочих частях правления могут быть пресечены, когда государь получит на сей счет более точные сведения или проведет более беспристрастное расследование, и до тех пор нам должно безропотно их терпеть; однако нарушение права престолонаследия влечет за собой последствия столь ужасные, что с ними невозможно сравнивать никакие другие беззакония или неустройства. Рассуждения же о том, что Англия есть смешанная монархия и что закон, утвержденный королем, лордами и общинами, принимается-де с согласия всего государства, делу не помогают совершенно очевидно, что и в этом случае остается весьма могущественная партия, которая, конечно, может оказаться в меньшинстве при голосовании, но никогда не признает закон, ниспровергающий наследственное право, актом, имеющим силу и подлежащим безусловному исполнению. Ограничения же вроде тех, что предложены королем, не посягают на конституцию, которая уже теперь во многих пунктах ограничивает прерогативы монарха, к тому же их можно составить с таким расчетом, чтобы они с успехом послужили всем тем целям, которых желают добиться посредством исключения. Ведь если даже старинные бастионы, воздвигнутые против злоупотреблений королевской власти, в продолжение стольких веков оставались неприступными, то насколько же более прочными станут новые барьеры, надежность коих обеспечивается уже тем, что они должны еще сильнее урезать полномочия монарха. Далее, то самое религиозное рвение, которое побуждает народ ограничить прерогативы иноверного наследника, чрезвычайно уменьшит число его сторонников, лишив его всякой возможности силой или хитростью освободиться от связывающих его пут. Король наш еще не стар, крепкое здоровье обещает ему долгую жизнь — а если так, то разумно ли переворачивать вверх дном все государство ради того только, чтобы принять меры на случаи события, которое, что весьма вероятно, так никогда и не произойдет? Никакая человеческая предусмотрительность не способна заранее оградить нацию при всех возможных, мыслимых обстоятельствах, да и сам билль об исключении, хотя и составленный с великой тщательностью, дает простор для вполне естественных предположений, которые с легкостью приходят на ум, однако не сообщает нам, как же следует поступать в том случае, если подобные предположения окажутся справедливыми. Допустим, к примеру, что после смерти короля у герцога родится сын — и что тогда? Должен ли этот сын, без всякой собственной вины, лишиться права на престол? Или, может, принцесса Оранская должна будет сойти с трона, дабы освободить место для законного наследника? Впрочем, даже все эти аргументы неосновательны, следует помнить рассуждая о государственных делах, мы ищем не лучшее само по себе, но лучшее из того, что осуществимо на практике. Король охотно соглашается на ограничения и уже предложил на сей счет ряд чрезвычайно важных пунктов, он, однако, полон решимости скорее подвергнуться самым суровым испытаниям, но не допускать посягательств на право престолонаследия. Поостережемся же яростного духа партийной вражды, который подстрекает нас домогаться большего, чем могут нам дать, иначе мы утратим все выгоды от этих благодетельных уступок, а по кончине короля оставим нацию во власти государя, охваченного фанатическим рвением и до крайности раздраженного тем дурным обращением, с которым, по его мнению, он уже успел столкнуться.

БИЛЛЬ ОБ ИСКЛЮЧЕНИИ ОТКЛОНЕН

Доводы сторонников исключения показались палате общин более убедительными, и билль прошел огромным числом голосов. С успехом дать бой «эксклюзионистам» король рассчитывал в палате пэров. Преобладание партии двора, не желавшей замечать билль, было там столь явным, что даже вопрос о передаче его в комитет был положительно решен большинством всего в два голоса. Как только открылись прения (15 ноября), разгорелся ожесточенный спор. Б поддержку билля выступили Шефтсбери, Сандерленд и Эссекс; его противников возглавлял Галифакс, выказавший тогда глубину ума и силу красноречия, доселе никем в этом собрании не превзойденные. Помимо сознания важности самого дела, Галифакса воодушевляло соперничество с собственным дядей, Шефстбери, которого он, по общему мнению, совершенно в тот день затмил. Король присутствовал в палате от начала до конца дебатов, затянувшихся до 11 часов вечера. Значительным большинством голосов билль был отвергнут. Все епископы, кроме одного, голосовали против. Свою роль сыграло здесь влияние двора; к тому же сами епископы полагали (или просто утверждали), что успехи пресвитерианства таят в себе большую угрозу для англиканской церкви, нежели распространение папизма, который, несмотря на покровительство герцога и даже короля, оставался глубоко противен духу английской нации.

До крайности раздосадованные этой неудачей, общины тотчас же приняли обращение с требованием навсегда удалить Галифакса из королевских советов и лишить его всякого доступа к особе Его Величества. Формальным предлогом стало здесь то, что Галифакс приложил руку к недавним неоднократным отсрочкам парламента, однако истинной причиной явилось, разумеется, его решительное противодействие биллю об исключении. Когда же король сообщил, что при нынешних его доходах удержать Танжер нет никакой возможности, и обратился к общинам с просьбой о субсидии, необходимой для защиты этой крепости, палата, вместо того чтобы пойти ему навстречу, вотировала еще один адрес, а по сути — самую настоящую ремонстрацию, резкостью своего тона немногим уступавшую знаменитой ремонстрации 1641 года, ставшей преддверием эпохи гражданских войн. В ней правительству ставили на вид все его грехи, едва ли не с самого начала царствования, — войну с Голландией, союз с Францией, отсрочки и роспуски парламента; а поскольку все эти меры, равно как и чудовищный адский заговор, объяснялись кознями папистов, то из текста ремонстрации ясно следовало, что король всегда находился под влиянием этой партии и был, по существу, главным заговорщиком против религии и вольностей собственного народа.

Хотя в важнейшем деле об исключении общины проявили крайнее ожесточение и даже явное безрассудство, следует все же признать, что подозрения и страхи, побудившие их поставить этот вопрос, имели под собой серьезные основания; однако то обстоятельство, что — после столь долгого перерыва! — они вновь с неистовой яростью обратились к судебному преследованию папистского заговора, говорит о такой степени легковерия или несправедливости, которая не может быть оправдана ничем. Палата возобновила дело об импичменте заключенных в Тауэре лордов-католиков, а так как из числа последних наименее способным защитить себя в суде считался виконт Стаффорд, дряхлый и немощный старик, не отличавшийся к тому же большим умом, то его и решено было сделать первой жертвой, чтобы осуждение виконта открыло путь для смертных приговоров всем остальным. Председателем суда пэров назначили канцлера, возведенного теперь в достоинство графа, Ноттингема (30 ноября).

ПРОЦЕСС СТАФФОРДА

Против подсудимого выступили три свидетеля — Отс, Дагдейл и Турбервиль. Отс заявил под присягой, будто он сам видел, как иезуит Фенвик вручил Стаффорду подписанный генералом ордена Оливой грамоту о назначении виконта казначеем папской армии, каковую предлагалось набрать для покорения Англии (палата по-прежнему верила этой нелепой выдумке). Дагдейл показал, будто в Тикселе, поместье лорда Астона, подсудимый пытался склонить его к убийству короля, обещая ему за этот подвиг, помимо великой славы, быть причисленным римской церковью к лику святых, еще и денежное вознаграждение в 500 фунтов. Турбервиль утверждал, будто подсудимый сделал ему такое же предложение в своем парижском доме. Сулить деньги за убийство короля, не подготовив прежде план действий, оставляющий самому убийце хоть какую-то надежду скрыться от правосудия, есть сама по себе величайшая несообразность, в которую решительно невозможно поверить; к тому же всякий бесчестный свидетель способен утверждать это с такой легкостью, что подобного рода обвинение, где совершенно не упоминается о каких-либо конкретных обстоятельствах дела, ни один суд не должен принимать всерьез. Но хотя подсудимому трудно было ухватиться за какую-то подробность, он сумел опровергнуть заявления свидетелей во многих важных пунктах, Дагдейл утверждал под присягой, будто Стаффорд участвовал в великом совете католиков в Тикселе; однако Стаффорд представил бесспорные доказательства того, что в указанное время он находился в Бате и в его окрестностях. Турбервиль подвизался когда-то в качестве послушника у бенедиктинцев, затем бежал из монастыря, поступил кавалеристом во французскую армию, был уволен со службы и теперь, оставленный всеми родственниками, жил в крайней бедности в Лондоне. Стаффорд же доказал, опираясь на свидетельства своих камердинера и пажа, что ни в Лондоне, ни в Париже Турбервиля никогда не видели в его обществе; и в самом деле, может показаться чрезвычайно странным, что к судьбе человека, хранившего якобы столь важную тайну, виконт так долго относился с полнейшим безразличием.

В ходе процесса разъяренная чернь шумела и буйствовала сверх всякой меры, а представлявшие нижнюю палату обвинители, сэр Уильям Джонс, сэр Фрэнсис Уиннингтон и барристер^214 Мейнард, блистали красноречием и умом; и однако, несмотря на крайне неблагоприятные для него условия, подсудимый защищался гораздо лучше, чем это могли ожидать его друзья или его враги; неравная же борьба, которую пришлось ему вести, внушала глубокое сочувствие всякому, чье сердце оставалось открытым для движений человеколюбия. Стаффорд напомнил судьям, что в продолжение сорока лет, с самого начала гражданских войн, невзирая на бесчисленные опасности, невзгоды и лишения, он сохранял непоколебимую верность монархии; так кто же поверит, продолжал виконт, чтобы теперь, находясь в преклонном возрасте, располагая немалым состоянием, но будучи удручен старческой немощью, он мог изменить тому, чего твердо держался всю свою жизнь, и присоединиться к самому гнусному и ужасному из всех мыслимых заговоров — заговору против своего августейшего владыки, который всегда был к нему столь милостив и добр? Он указал на дурную репутацию свидетелей, на противоречия и явные нелепости в их утверждениях, на крайнюю нищету, в которой они прозябали прежде, хотя в это самое время участвовали, по их словам, в заговоре вместе с королями, принцами и вельможами; на то влияние и богатство, до которых вознесла их фортуна ныне. С искренностью и простодушием, более убедительными, чем самое блестящее ораторское искусство, он продолжал заявлять о своей невиновности и раз за разом не мог удержаться от того, чтобы не выразить живейшего удивления и глубокого возмущения наглым бесстыдством свидетелей.

Нам должно казаться поразительным, как показалось это самому Стаффорду, что после торжественного судебного процесса, продолжавшегося шесть дней, пэры большинством в двадцать четыре голоса вынесли ему обвинительный приговор. Впрочем, этот роковой вердикт он встретил безропотно. «Хвалите святое имя Господа!» — было единственным восклицанием, которое вырвалось у него в тот момент. Когда же председатель суда объявил ему, что пэры намерены ходатайствовать перед королем об отмене самых жестоких и позорных статей приговора — повешения и четвертования, Стаффорд разрыдался, но тут же сказал лордам, что причина этой слабости отнюдь не страх перед уготованной ему участью, но признательность за великую их доброту.

Замечательно, что уже после того как Карл, как это принято в подобных случаях, отменил пункты о повешении и четвертовании Стаффорда, два шерифа — Бетел и Корниш, дав волю собственным республиканским страстям и подчиняясь господствующему духу своей партии с ее всегдашней злобной подозрительностью по отношению к монархии, усомнились в праве короля проявить здесь малейшее милосердие. «Коль скоро он не может даровать осужденному полное помилование, — вопрошали они, — то откуда же возьмется у него право отменить какую-то часть приговора?». Сомнения свои они вынесли на суд обеих палат, пэры объявили их беспочвенными, и даже общины, опасаясь, как бы подобного рода споры не предоставили Стаффорду возможность избежать наказания, дали следующий удивительный ответ «Палата согласна, чтобы Уильяма, бывшего виконта Стаффорда, шерифы казнили через отделение его головы от тела, и только». Не найти более разительного свидетельства охватившей тогда нацию ярости, чем тот факт, что даже лорд Рассел, человек добродетельный и гуманный, поддержал в палате варварское сомнение шерифов. В дни между вынесением приговора и казнью прилагались немалые усилия, чтобы поколебать решимость дряхлого и немощного старика и вырвать у него признание в «государственной измене», за которую он был осужден. Прошел слух, будто Стаффорд сознался, и ревностные приверженцы партии страны, которые при всем своем легковерии в глубине души, надо полагать, питали известные сомнения в реальности папистского заговора, бурно возликовали по этому случаю. Однако сам Стаффорд, когда его вновь вызвали в палату пэров, сообщил о многочисленных планах, которые он и другие особы составляли в свое время с целью добиться веротерпимости для католиков или, по крайней мере, смягчения принятых против них законов, после чего торжественно заявил, что это и есть та единственная измена, в которой он когда-либо был повинен.

Теперь Стаффорд готовился к смерти. Спокойная неустрашимость, которую он при этом проявил, столь подобавшая человеку его ранга и происхождения, была естественным следствием сознания собственной невиновности, а также той безупречной честности, которая отличала виконта в продолжение всей его долгой жизни. Казалось даже, что вопиющие беззакония и несправедливости лишь укрепляют его дух. По дороге к месту казни он потребовал плащ погода стояла суровая. «Я могу задрожать от холода, — сказал Стаффорд, —- и только, уповаю в том на Господа, но только не от страха!» Взойдя на эшафот, он продолжал настойчиво и страстно заявлять о своей невиновности, изливая в этих заверениях весь свой пыл, когда же Стаффорд упоминал о свидетелях, чьи ложные показания привели его на плаху, речь его дышала кротостью и милосердием. Он торжественно осудил те безнравственные принципы, которые слишком рьяные протестанты приписывали всем римским католикам без разбора, и выразил надежду, что уже недалек тот час, когда теперешние заблуждения рассеются и сила истины, пусть и слишком поздно, восстановит в глазах всего света его доброе имя, ныне несправедливо опороченное.

КАЗНЬ СТАФФОРДА

Простой народ, вопившим от восторга, когда Стаффорда судили и признали виновным, теперь заливался слезами жалости при виде мягкосердечия и силы духа, которые так явственно выражались в каждой черте лица, в каждом жесте, в каждом слове благородного старца Гробовое молчание толпы прерывалось лишь тяжкими вздохами и стонами. Люди едва находили в себе силы, чтобы выразить согласие с заверениями в собственной невиновности, которые раз за разом повторял осужденный «Мы верим вам, милорд! Да благословит вас Господь, милорд! — говорили они дрожащими от волнения голосами. Даже палач был растроган. Дважды поднимал он топор, намереваясь нанести роковой удар, и каждый раз решимость изменяла ему. Наконец, глубоко вздохнув, он сделал последнее усилие, даровавшее Стаффорду вечный покой. Казалось, все присутствующие почувствовали этот удар на себе. А когда голову казненного подняли перед толпой и прозвучали обычные слова «Смотрите — вот голова изменника!», ни единого возгласа одобрения не раздалось в ответ. Ужас, сострадание, угрызения совести — вот что овладело сердцами зрителей и читалось на их лицах.

Это была последняя кровь, пролитая под предлогом «папистского за говора», истории, которую, ради доброго имени нашей нации, лучше было бы предать вечному забвению и которую тем не менее следует навсегда сохранить в памяти людей, — как из уважения к истине, так и для того, чтобы будущие поколения англичан, да и все человечество в целом, усвоив, насколько возможно, этот горький урок, никогда более не впадали в столь позорное, столь дикое заблуждение.

Казнь Стаффорда потешила злобные предрассудки партии страны, но нисколько не увеличила ее мощь и не упрочила ее положение, напротив того, пробудив глубокое сострадание к казненному, она лишь усилила распространившееся в Англии подозрение, что папистский заговор есть выдумка от начала до конца. А потому, не желая упускать благоприятную возможность, общины решили дать почувствовать свое могущество как друзьям, так и врагам. Они приняли билль о послаблениях в пользу диссентеров-протестантов и об отмене жестокого статута 35 года Елизаветы, билль этот, достойный всяческой похвалы, прошел также и через палату пэров. Особую ненависть у коммонеров вызывал главный судья, который в свое время незаконно распустил большое жюри и таким образом расстроил дерзкий план Шефтсбери и его сторонников, требовавших предать герцога Йоркского суду как рекузанта. За это преступление общины обвинили его теперь перед лордами, еще одно дело об импичменте было возбуждено против двух судей — Джонса и Уэстона те дошли до того, что в своих речах в судейском присутствии посмели назвать «фанатиками» многих первых реформаторов.

Билль об исключении был отклонен лордами, а не самим королем, который тогда надежно прикрылся авторитетом верхней палаты, а потому общины не смогли прибегнуть к своей обычной уловке — нападать на самого государя под видом нападок на его министров и советников. Теперь, однако, преследуя заранее поставленную цель — сделать так, чтобы в случае разрыва вся вина за него пала на общины, — Карл обратился к ним с новой речью. Предупредив палату, что пренебрежение нынешней благоприятной возможностью может иметь роковые последствия, король продолжал так: «Я уже обещал дать вам полнейшее удовлетворение, какого вы только можете пожелать, во всем, что касается протестантской религии, и согласился одобрить любые меры, совместимые с правильным и законным порядком наследования короны. И вот теперь, торжественно подтвердив — с теми же оговорками — прежние мои обещания и выказав таким образом готовность сделать со своей стороны все, чего от меня можно по разуму ожидать, я был бы рад услышать от вас, притом как можно скорее, в какой мере могу я рассчитывать на вашу помощь и что именно хотели бы вы получить от меня».

ОЖЕСТОЧЕНИЕ ОБЩИН

Сильнейшим доводом против предложенных королем ограничений было то, что они вводили слишком серьезные новшества в существующую систему правления и почти полностью лишали будущего монарха действительной власти. Учитывая, однако, тогдашнее настроение палаты и ее вождей, мы вправе полагать, что этот аргумент не произвел на них особого впечатления и что враждебность к двору побуждала коммонеров не к защите полномочий государя, а, напротив, к их ограничению. Коммонеры все еще надеялись, что крайняя нужда в средствах вместе с обыкновенной уступчивостью Карла заставят его безоговорочно предаться в их руки, и, таким образом, еще до восшествия на престол герцога, они тотчас же сделаются полными господами положения в государстве. По этой причине общины продолжали требовать исключения Якова, а кроме того внесли один за другим ряд важных биллей, и некоторые из них не на шутку встревожили двор: первый — о возобновлении Трехгодичного акта, столь опрометчиво отмененного в начале этого царствования; второй — о назначении судей на срок «пока будут себя хорошо вести»; третий — об объявлении государственной изменой сбора любых неутвержденных парламентов налогов; четвертый — об учреждении союза для охраны особы Его Величества, для защиты протестантской религии, для ограждения подданных-протестантов от всех беззаконных посягательств и иных враждебных действий и, наконец, для предотвращения перехода английской короны к герцогу Йоркскому или любому другому паписту. Память о Ковенанте была еще слишком свежа, чтобы в Англии не сообразили, какими будут последствия создания подобного союза; самому же королю, отлично знакомому с сочинением Давилы, не мог не прийти на ум достопамятный иностранный пример, подтверждавший то, чему учил отечественный опыт.

Общины приняли также немало других постановлений, которые хотя и не имели силы законов, однако ясно показывали настроения и склонности самой палаты. Они, в частности, постановили, что всякий, кто советовал Его Величеству отклонить билль об исключении, есть пособник папистов, а также враг короля и королевства. В другом своем постановлении они поименно назвали этих «опасных врагов» — маркиза Вустера, графа Кларендона, графа Февершема,315) графа Галифакса, Лоуренса Гайда316) и Эдуарда Сеймура — и просили Его Величество навсегда удалить их из своих советов и от своей особы. Далее, общины постановили, что пока не будет принят билль об исключении, они не смогут вотировать королю какие-либо субсидии, ибо с их стороны это значило бы нарушить свой долг перед избирателями. Наконец, желая отнять у Карла возможность удовлетворить финансовые нужды правительства иным способом, сохранив таким образом независимость от парламента, они приняли еще одно постановление, в коем объявлялось, что всякий, кто посмеет ссудить королю деньги под те статьи королевских доходов, которые обеспечиваются поступлениями от таможенных пошлин, акцизных сборов и налога на очаги, должен считаться лицом, создающим помехи заседаниям парламента, и нести за это ответственность перед последним.

РОСПУСК ПАРЛАМЕНТА. 1681

Король мог рассчитывать на то, что пэры, уже успевшие отвергнуть билль об исключении, станут и далее защищать трон, а следовательно, ни один из опасных биллей, внесенных теперь в другую палату, так никогда и не будет представлен ему на утверждение. Но поскольку никаких надежд образумить и умиротворить общины уже не оставалось, а нынешние заседания лишь разжигали партийные распри и усиливали всеобщее брожение в государстве, король тайно решил парламент отсрочить (10 января). Коммонеры узнали об этом лишь за четверть часа до того, как парламентский пристав явился к дверям их палаты. Не желая терять драгоценного времени, они, в невообразимой суматохе, приняли несколько чрезвычайно странных резолюций. Палата постановила, что всякий, кто советовал Его Величеству отсрочить настоящий парламент, если при этом не имелось в виду добиться принятия билля об исключении, есть изменник королю, протестантской религии и английскому королевству, прислужник Франции и пенсионер французского короля; что лондонскому Сити надлежит выразить благодарность за непоколебимую преданность, равно как и за великое его рвение и неусыпную бдительность в деле защиты короля и протестантской религии; что, по убеждению палаты, Лондон в 1666 году сожгли паписты, замышлявшие таким образом ввести в королевстве деспотическое правление и папистскую веру, что Его Величество покорнейше просят восстановить герцога Монмаута во всех гражданских и военных должностях, с которых, как подозревает палата, он был смещен по наущению герцога Йоркского, и что судебные преследования диссентеров протестантов на основании законов против нонконформистов в настоящее время, по мнению палаты, приносят тяжкие бедствия подданным короля, ослабляют сторонников протестантской религии, поощряют дерзость папистов и ставят под угрозу мир в королевстве.

Несколько законов, не имевших, впрочем, большой важности, король утвердил, но что касается билля об отмене статута 35 года Елизаветы, то Карл тайно приказал клерку короны не представлять ему означенный билль вообще. С помощью такой уловки, оскорбившей партию страны ничуть не меньше, чем это могло бы сделать прямое отклонение билля, и в то же время выдавшей известную нерешительность короля, от принятия столь благодетельного акта удалось тогда уклониться. Прежде король нередко пытался собственной властью даровать терпимость нонконформистам, действуя порой в обход существующих законов, всякий раз, однако, эта религиозная свобода должна была, по мысли Карла, распространяться и на католиков, теперь же, до крайности раздраженный твердолобым упрямством сектантов, он решил сделать так, чтобы судьба этих людей и далее, насколько возможно, оставалась в его полной власти.

Последние постановления общин означали, судя по всему, попытку палаты, убедившейся, что ее билль о союзе не пройдет, создать союз против короны окольным путем, иначе говоря, она стремилась объединить вокруг партии страны диссентеров, Сити и герцога Монмаута. В самом деле, никогда еще угроза гражданской войны не казалась столь реальной, и королю давно пора было распустить парламент, вынашивавший, по-видимому, чрезвычайно опасные замыслы. Он так и сделал, но вскоре созвал новый. Хотя Карл ясно видел, что влияние партии страны утвердилось во всех парламентских городах столь прочно, что никаких надежд получить более благосклонную к короне палату у него уже нет, он решился на этот шаг, ибо строго следовал своему прежнему плану — испытать все средства ради примирения с общинами, в случае же неудачи, рассуждал король, он сможет теперь с большим успехом оправдать окончательный разрыв с ними перед народом или, по крайней мере, перед собственной партией.

В эпоху гражданских войн роялисты беспрестанно сетовали на то, что Долгий парламент заседал в Вестминстере, черпая таким образом силу и ободрение в близости могущественного и мятежного города, который с таким пылом принял его сторону в тогдашней борьбе. Хотя теперь король располагал гвардией, внушавшей известный страх лондонской черни, он решил избавить себя от всех неприятностей и беспокойств и потому созвал новый парламент в Оксфорде Лондонский же Сити не замедлил показать, сколь верно судил король о господствовавших в нем настроениях. Вновь избрав в парламент тех же членов, граждане Сити этим не удовлетворились, но выразили им особую благодарность за прежние их действия, т е за настойчивое стремление до конца раскрыть чудовищный и адский папистский заговор, а также исключить из престолонаследия герцога Йоркского, главного виновника угрожающих государству бедствий и потрясений Монмаут и с ним пятнадцать пэров подали петицию против созыва парламента в Оксфорде, «где (заявили они) обе палаты не будут чувствовать себя в безопасности, а, напротив, могут с легкостью стать жертвой мечей папистов и их приспешников, из коих весьма многие уже проникли в гвардию Его Величества». Эти намеки, столь явно метившие в самого короля, имели своей целью не переубедить его, но еще сильнее воспламенить народ.

Роспуск последнего парламента и созыв нового в Оксфорде могли, казалось бы, привести эксклюзионистов к мысли, что король намерен и впредь твердо держаться объявленного им решения, а потому никогда не даст санкции на важнейший для них билль, эти люди, однако, по-прежнему льстили себя надеждой, что крайняя нужда в деньгах вместе с покладистым нравом Карла в конце концов обеспечат им полное торжество. Их вожди явились в Оксфорд, сопровождаемые, помимо слуг, еще и многочисленными отрядами своих приверженцев. В частности, за четырьмя членами от Сити шествовала огромная толпа народу, на шляпах у этих людей красовались ленты со словами «Долой папизм! Долой рабство!». Король распорядился всюду расставить гвардейцев, его сторонники также попытались устроить демонстрацию своей силы — в общем, Оксфордское собрание больше напоминало шумный польский сейм, нежели обычный английский парламент.

НОВЫЙ ПАРЛАМЕНТ В ОКСФОРДЕ

Король, который до сих пор обращался ко всем своим парламентам, и в особенности к двум последним, с самыми любезными и милостивыми речами, с нынешним парламентом счел нужным заговорить более властным тоном (21 марта). Он выразил недовольство незаконными действиями прежней палаты общин и заявил, что никогда не встанет на путь деспотического правления сам, а потому не потерпит подобного рода покушений и со стороны других. Впрочем, продолжал король, созвав настоящий парламент так скоро, он уже ясно доказал, что никакие прошлые ошибки и прегрешения коммонеров не смогли внушить ему предубеждения против этих собраний. И теперь, добавил Карл, он предоставил им еще одну возможность порадеть о безопасности государства, сам же явил миру новое свидетельство всегдашней своей готовности строго исполнять свой долг.

Важный и повелительный тон речи короля не внушил общинам ни страха, ни благоговения. Новая палата, почти целиком состоявшая из тех же членов, что и прежняя, выбрала того же спикера и немедленно обратилась к тем же вопросам — импичмент Денби, отмена карательного статута Елизаветы, расследование папистского заговора, билль об исключении. В последнем пункте коммонеры выказали крайнее ожесточение, не желая даже слушать ни о каких других, пусть даже и вполне приемлемых мерах Эрнли, один из королевских министров, предложил такой выход герцог отправляется в пожизненную ссылку без права приближаться к Англии на расстояние 500 миль, а по кончине короля ближайший наследник назначается регентом с полномочиями монарха. Но даже этот план, хотя его поддержали сэр Томас Литтлтон и сэр Томас Момпссон, план, оставлявший за герцогом не более чем пустой титул короля, палата так и не удостоила своим вниманием. Сопротивление двора и прежние досадные неудачи лишь сделали партию страны более сплоченной, более надменной и более упрямой, и теперь ее мог устроить только один, ее собственный план — полное исключение герцога из престолонаследия.

ДЕЛО ФИЦГАРРИСА

Жил тогда некто Фнцгаррис, ирландский католик, который втерся в доверие к герцогине Портсмут и с великим усердием доставлял ей сведения о всех клеветнических памфлетах, исходивших от партии страны, равно как и о всех замыслах, вынашивавшихся оппозиционерами против самой герцогини или против двора. За подобного рода услуги, а также, надо думать, из уважения к его отцу, видному роялисту сэру Эдуарду Фицгаррису,217) король пожаловал ему 250 фунтов. Человек этот сошелся с неким Эверардом, шотландцем, который шпионил в пользу эксклюзионистов и был доносчиком по делу о папистском заговоре, и предложил ему сочинить памфлет против короля, герцога и всей тогдашней правительственной политики. Установить доподлинно, каковы были его истинные цели, невозможно, вероятно (как утверждал впоследствии сам Фицгаррис), он намеревался передать этот пасквиль своей покровительнице герцогине и таким образом присвоить себе заслугу разоблачения вражеских козней. Однако Эверард, который подозревал здесь какой-то другой замысел и, со своей стороны, был совсем не прочь снискать славу разоблачителя вражеских козней в глазах собственных покровителей, решил выдать приятеля. Он пригласил знаменитого мирового судью сэра Уильяма Уоллера218) и еще двух человек, и те, расположившись за портьерами, могли видеть и слышать все происходящее. Памфлет, план коего был составлен самим Фицгаррисом,219) а текст написан частью им, частью Эверардом,220) представлял собой нечто совершенно невообразимое по своей ярости, непристойности и оскорбительности, это был опус, способный скорее причинить ущерб, нежели доставить какую-либо выгоду любой партии, которая имела бы неосторожность попытаться его использовать в собственных интересах. Уоллер донес обо всем королю и добился приказа о взятии Фицгарриса под стражу; при аресте в кармане у того нашли копию памфлета. Преданный в руки правосудия, Фицгаррис решил искать расположения партии страны, которая одна способна была его спасти и которая, как он убедился, диктовала свою волю почти на всех прежних судебных процессах. Он заявил, что написать означенный памфлет ему поручил двор, желавший таким образом вызвать ненависть к эксклюзионистам как к клеветникам; но к этой версии, вообще говоря, не выходившей за рамки правдоподобия, Фицгаррис сам подорвал всякое доверие, присовокупив к ней совершенно нелепые и бредовые подробности. Министры, утверждал он, намеревались разослать копии памфлета всем вождям партии страны, а когда те их получат, обвинить их в преступных замыслах и арестовать. Желая заслужить благоволение оппозиции еще более важными открытиями, он сделался разоблачителем пресловутого папистского заговора и, разумеется, не преминул подтвердить все леденящие кровь фантазии своих предшественников на этом поприще. Фицгаррис заявил, что вторая Голландская война была начата с целью полного искоренения протестантской религии в Англии и за границей; что иезуит отец Пэрри, раздосадованный заключением мира, поведал ему, будто католики решили убить короля и даже вовлекли в это преступный замысел королеву; что моденский посланник предлагал ему за убийство короля 10 000 фунтов, а когда он, Фицгаррис, отказался, сообщил, что замысел этот, воспользовавшись склянкой для лекарств, с успехом осуществит герцогиня Мазарини, отравительница столь же искусная, как и ее сестра, графиня де Суаасон; что после смерти короля войска, несущие службу во Фландрии, должны вернуться в Англию, чтобы начать поголовную резню протестантов; что в Италии уже идет сбор денег на вербовку солдат и закупку снаряжения; что парламентариев больше не будет; что герцог посвящен во все эти замыслы и вдобавок причастен к плану убийства Годфри, обстоятельства коего в точности описал Прайс.

РОСПУСК ПАРЛАМЕНТА

Народные вожди с самого начала жаждали заполучить обвинение против герцога, и хотя Отс и Бедло в первых своих показаниях не рискнули зайти так далеко, Датдейла и Денджерфилда321) впоследствии усердно подталкивали к тому, чтобы восполнить столь существенный пробел и каким-то образом впутать Якова в историю заговора. И вот теперь, обнаружив, что Фицгаррис стремится к той же цели, общины не постыдились воспользоваться его показаниями в своих интересах, для чего и решили спасти арестованного от грозившей ему гибели. Из городской тюрьмы, где эксклюзионисты легко могли вступить с ним в тайные сношения, король распорядился перевести Фицгарриса в Тауэр, а кроме того велел, чтобы его дело слушалось в соответствии с процедурой, предусмотренной общим правом. Общины же, желая не допустить суда над Фицгаррисом и его казни, постановили возбудить против него процесс об импичменте и направили свое решение лордам Чтобы еще сильнее подчеркнуть свое неуважение к суду, они, словно в насмешку, поручили довести этот акт до сведения верхней палаты государственному секретарю Дженкинсу. До крайности возмущенный умышленным оскорблением, Дженкинс поначалу отказался им повиноваться, но затем, когда ему пригрозили арестом, вынужден был исполнить волю общин. Лорды постановили передать дело обычному суду, который, как уведомил их генеральный атторней, и должен был, согласно принятому королем решению, вести процесс Фицгарриса. Общины же твердо держались того взгляда, что пэры обязаны принимать к рассмотрению любое дело об импичменте, возбужденное нижней палатой (кажется, это и вправду был первый случай, когда они не пожелали этого сделать), а потому постановили, что отклонение лордами их импичмента следует считать отказом в правосудии и нарушением главнейших парламентских обычаев. Палата также объявила, что всякий нижестоящий суд, который станет разбирать дело Фицгарриса или любого другого лица, против которого возбужден процесс об импичменте, окажется повинным в преступном посягательстве на привилегии парламента. Назревал горячий спор, а так как ни малейших признаков того, что общины готовы умерить свой пыл, по-прежнему не наблюдалось, то король с радостью воспользовался удобным предлогом, который предоставили ему разногласия между палатами. Он решил распустить парламент и так умело хранил свой замысел в тайне, что общины догадались о нем лишь тогда, когда парламентский пристав явился к дверям их палаты и призвал коммонеров в палату пэров, где им предстояло выслушать речь короля.

Смелый шаг Карла, хотя его можно было предвидеть, как громом поразил партию страны, она совершенно пала духом и пришла в полное отчаяние. Ее сторонники осознали, хотя и слишком поздно, что король уже давно сделал окончательный выбор, твердо решив скорее подвергнуться самым суровым испытаниям, но только не подчиняться тем условиям, которые они вознамерились ему навязать. Им стало ясно, что он долго и терпеливо выжидал развязки, сумел за это время привлечь на свою сторону нацию и теперь мог бросить дерзкий вызов своим врагам Они понимали, что парламенты не будут созываться несколько лет, и в продолжение этого длительного периода правительство, пусть и опирающееся на немногочисленную партию, однако обладающее всей полнотой власти, будет иметь бесспорное преимущество перед своими разобщенными и рассеянными по стране противниками. Эти мучительные мысли преследовали каждого, и все эксклюзионисты страшились, как бы король после первого удара тотчас же не обратился к еще более суровым мерам и не отомстил им за долгое и упорное противодействие его политике. Со своей стороны Карл ничуть не меньше опасался того, что отчаяние может заставить их прибегнуть к силе и устроить какое-нибудь покушение на его особу. А потому обе партии устремились прочь из Оксфорда, и в этот город, еще недавно столь многолюдный и шумный, а теперь в одно мгновение опустевший, вернулись обычные тишина и покой.

ПОБЕДА РОЯЛИСТОВ

Видя, что ее противники, охваченные ужасом, рассеялись, партия двора еще сильнее воспряла духом и еще крепче сплотилась вокруг короля, на чью твердость, как она убедилась, можно было полагаться вполне. Теперь все громко возмущались беззакониями эксклюзионистов (изрядно их преувеличивая), и даже реальность папистского заговора, этого могущественного орудия их влияния, открыто подвергалась сомнению. Столь крутому перелому в настроениях общества с особым усердием содействовало духовенство. Движимый частью собственными страхами, частью внушениями двора, англиканский клир изображал всех своих противников сектантами и республиканцами и, будучи убежден, что еще недавно ему грозила страшная опасность, радовался счастливому от нее избавлению. Принципы, глубоко враждебные гражданской свободе, настойчиво проповедовались с церковных кафедр и излагались в бесчисленных верноподданнических адресах, авторы коих льстиво восхваляли последние меры короля, выражая радость по поводу того, что Его Величеству удалось наконец избавиться от парламентов. Всякому, кто принял бы подобные речи за чистую монету, могло бы показаться, что нация добровольно устремилась навстречу рабству и прямо-таки жаждет отдать в руки короля все вольности и права, завещанные ей славными предками и столько веков остававшиеся ее законным достоянием.

Но Карл был слишком проницателен, чтобы не отличать истинные чувства и мысли людей от тех слов, которые вырывались у них порой под влиянием монархического энтузиазма или в пылу борьбы с враждебной партией. Несмотря на все эти заверения в верноподданнической покорности, король думал, что полагаться на свой народ, назначая новые выборы, он еще долго не сможет, а потому решил искать выход из нынешних финансовых затруднений, рассчитывая лишь на собственную бережливость. Расходы на содержание двора были значительно урезаны; даже флот, столь дорогой сердцу короля, остался без прежнего попечения; от Танжера, хотя он уже обошелся казне в огромную сумму, через несколько лет отказались — крепость срыли, мол полностью разрушили, а возвращенный в Англию гарнизон усилил ту небольшую армию, в которой король видел надежную опору своей власти. Для нации было бы великой удачей, если бы Карл, пользуясь плодами своей победы, проявил столько же справедливости и умеренности, сколько благоразумия и ловкости проявил он на пути к ней.

Первым шагом, который предпринял двор, стал процесс Фицгарриса. Присяжные усомнились в том, что последнее постановление общин оставляет за ними право его судить, однако судьи, взяв на себя без колебаний решение этого вопроса, дали на него положительный ответ, и присяжные вынуждены были приступить к делу. То, что Фицгаррис являлся автором памфлета, было неопровержимо доказано, осталось лишь выяснить его намерения. Сам Фицгаррис утверждал, что он был тайным агентом двора и потому принес означенный пасквиль герцогине Портсмут; на этом основании он требовал, чтобы присяжные, разбирая дело, видели в нем мошенника, а не государственного изменника. Присяжные, однако, сочли доводы подсудимого не вполне убедительными и признали его виновным в государственной измене.

Видя, что судьба его находится всецело в руках короля, Фицгаррис отказался от всех своих прежних измышлений по поводу папистского заговора и даже сделал попытку искупить их новой ложью, теперь уже — против партии страны. Он заявил, что к этим выдумкам его побудили внушения и уловки рикордера Треби и двух шерифов — Бетела и Корниша; рассказ свой он настойчиво повторял даже перед казнью, и хотя все понимали, что столь испорченному и совершенно бесчестному человеку нельзя верить ни в чем, иные, видя необыкновенное упорство Фицгарриса, склонялись к мысли, что в последних его утверждениях есть, возможно, некая доля истины. Известно, однако, что его жена была знакома с миссис Уолл, любимой камеристкой герцогини Портсмут,223) и Фицгаррис, вероятно, надеялся, что если он будет с прежней твердостью отстаивать выгодную двору версию, то его семейство удостоится неких милостей.

Любопытно видеть, в каком свете пытались представить эту историю политические противники. Партия страны утверждала, что Фицгарриса использовал двор, желавший возбудить в обществе ненависть к эксклюзионистам как к авторам гнусного пасквиля и таким образом внушить англичанам мысль о существовании протестантского заговора; партия же двора доказывала, что эксклюзионисты, обнаружив, что Фицгаррис — агент правительства, втянули его в это предприятие с намерением обвинить затем двор в подобном же замысле против самих эксклюзионистов. Вместо того чтобы попытаться оправдать своих противников, каждая из сторон с готовностью принимала самую запутанную и неправдоподобную версию. Народ же в ту пору был поставлен в невыносимое положение: всякий день англичанам не давали покоя этими головоломными историями, распаляя их гнев ужасными подозрениями на счет их же собственных сограждан Полагали, что это был, по крайней мере, пятнадцатый из числа мнимых или, как тогда выражались, дутых заговоров, в которых двор пытался обвинить своих врагов.215

Партия страны рассчитывала воспользоваться показаниями Фицгарриса против герцога и католиков, а потому казнь этого человека стала для нее весьма чувствительным ударом. Но король и его министры вовсе не собирались довольствоваться этой первой, скромной победой. Они были полны решимости развить свой успех, обратив против эксклюзионистов то самое наступательное оружие, пусть и омерзительное по своей природе, которым партия страны усердно запасалась против собственных врагов Вся шайка доносчиков, шпионов, лжесвидетелей и прочих негодяев, коих так долго содержали и поощряли вожди патриотов, теперь, убедившись, что король сделался полным хозяином положения, тотчас же повернула против своих бывших покровителей и предложила свои услуги министрам К стыду двора и позору века, людей этих приняли с распростертыми объятиями, а их показания, или, лучше сказать, лжесвидетельства пошли в ход для того, чтобы прикрыть видимостью законного суда убийства сторонников противной партии У этих последних торжествующие враги с издевкой вопрошали «Отчего же, скажите на милость, не могут эти особы выступить в качестве свидетелей? Разве они не разоблачили папистский заговор? Не их ли показания отправили на плаху Стаффорда и множество других католиков? И не вы ли сами так долго их восхваляли как людей честных и достойных всяческого доверия? Вы приблизили их к себе, а стало быть, им лучше, чем кому-либо другому, известны ваши измены, они полны решимости послужить королю и отечеству, но уже в новом облике, и не вам жаловаться, если судьба или справедливое воздаяние отмерит вам ныне той же мерой, какой вы сами мерили другим».

Несомненно, принцип возмездия может в иных обстоятельствах полностью оправдать, а в других — отчасти извинить такие действия, которые в противном случае заслуживали бы сурового осуждения. Но эти постыдные уловки, отравляющие правосудие в самом его источнике и разрывающие всякие узы человеческого общества, столь омерзительны и опасны, что никакие ссылки на необходимость возмездия не способны оправдать или хотя бы извинить те преступления, к которым приводят подобные низости. Как раз наоборот чем сильнее король и его министры возмущались в свое время лжесвидетельствами отъявленных негодяев, тем больше отвращения должна была бы внушить им теперь сама мысль об использовании тех же орудий мести против собственных врагов.

Первой жертвой министров стал некто Колледж, столяр из Лондона, прославившийся своей бешеной ненавистью к папизму и имевший тесные связи с Шефтсбери и другими вождями партии страны последние усердно искали опору в простонародье, и люди вроде Колледжа оказывали им важные услуги. Когда в Оксфорде заседал парламент, Колледж явился туда, вооруженный шпагой и пистолетом, это и стало теперь поводом для обвинения. Утверждалось, будто существовал заговор, участники коего решили захватить короля и держать его в плену до тех пор, пока он не согласится пойти на уступки, которых требовала оппозиция Лондонские шерифы являлись непримиримыми врагами двора, не удивительно, что назначенное ими большое жюри признало выдвинутое против Колледжа обвинение необоснованным. По этой причине подсудимого отправили в Оксфорд, где якобы и довершился акт государственной измены.

Должность шерифа в Оксфорде исполнял лорд Норрис, сторонник партии двора; последнюю горячо поддерживало и большинство жителей графства. Жюри присяжных составили исключительно из роялистов, и хотя это были люди почтенные и уважаемые, ярость партийной вражды достигла тогда такой степени, что надеяться на беспристрастие подсудимому не приходилось. Перед самым началом судебного разбирательства у Колледжа отняли бумаги, содержавшие план его защитительной речи. Эту вопиющую несправедливость иные пытались оправдать ссылками на то, что в безумную эпоху папистского заговора один из подсудимых стал жертвой такого же грубого беззакония — столь дикое представление о возмездии внушала в ту пору своим приверженцам партия двора.

Свидетелями против Колледжа выступили Дагдейл, Турбервиль, Гейнс и Смит — люди, которые прежде давали показания против католиков и которых присяжные по этой самой причине считали мерзавцами, повинными в гнуснейшем лжесвидетельстве. Сам же Колледж, невзирая на обрушившиеся на него несправедливости и расставленные со всех сторон силки, защищался смело, умно, энергично, сохраняя полное присутствие духа; убедительными доводами и бесспорными фактами он опроверг утверждения свидетелей обвинения, однако присяжные, после продолжавшегося полтора часа совещания, признали его виновным. Публика в своей жестокости встретила вердикт ликующими возгласами, но подсудимый и тогда остался совершенно спокоен. Такое же непоколебимое мужество он сохранял и на плахе, с прежней твердостью отрицая свою причастность к преступлению, в котором его обвиняли. Все поступки и слова Колледжа свидетельствовали о том, что это был человек, сбитый с толку единственно лишь свирепым ожесточением своей эпохи, и что его самого воодушевляло искреннее, хотя и безрассудное рвение патриота и протестанта.

Так обе партии, движимые взаимной ненавистью, но стесненные узкими рамками закона, наносили одна другой страшные удары отравленными кинжалами, совершенно забыв в междуусобных своих распрях о всяком уважении к истине, о чести и гуманности.

Глава X (XXV)

Положение дел в Ирландии. — Оправдание Шефтсбери. — Процесс Аргайла. — Положение дел в Шотландии. — Положение правительства в Англии. — Назначение новых шерифов. — Приказы о quo warranto. 1683. — Могущество короны. — Заговор. — Бегство и смерть Шефтсбери. — Райхаузский заговор. — Раскрытие заговора. — Казнь заговорщиков. — Процесс лорда Рассела. — Казнь лорда Рассела. — Процесс и смерть Алджернона Сиднея. — Положение нации. — Иностранные дела. — Болезнь и смерть короля. — Характер короля

ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ В ИРЛАНДИИ

Когда министры «кабали» вошли в тайный союз с Францией, они позаботились о том, чтобы из комитета по иностранным делам был исключен герцог Ормонд, и ничто не могло внушить нации больших подозрений на счет новой политики правительства, нежели то обстоятельство, что человек испытанной верности, безукоризненно честный и неподкупный, оказался отстраненным от всякого участия в государственных делах Англии. Благодаря своему огромному влиянию на короля «кэбаль» добилась того, что у Ормонда было отнято даже управление Ирландией; на этом важном посту его сменил лорд Робертс (впоследствии получивший титул графа Раднора). Преемником Робертса стал лорд Беркли, за Беркли пришел граф Эссекс.224) В 1677 году король наконец вспомнил об Ормонде, которым так долго пренебрегал, и направил его в должности лорда-наместника в Ирландию. «Кажется, я сделал все, чтобы обидеть этого человека, — сказал король, — однако превратить его в моего врага мне не под силу». И действительно, даже оказавшись в опале, Ормонд не присоединился к недовольным и никогда не поощрял тот ропот возмущения действиями короля, который с полным основанием, но часто с самыми дурными целями пыталась возбудить в стране оппозиция. Более того, он считал своим долгом регулярно, хотя и сохраняя при этом достоинство, являться в Уайтхолл, дабы показать, что его преданность основывается на чувстве благодарности, искреннем расположении и твердых принципах, а не на каких-либо преходящих выгодах, О чем бы ни говорил Ормонд в ту пору, когда находился в немилости у двора, в каждом его слове выражалась скорее доброта его натуры, нежели гнев и досада. «Помочь вам я теперь бессилен, — повторял он друзьям, — и могу лишь навредить вам своими ходатайствами». А когда полковник Кэри Диллон,225) домогавшийся какой-то должности, обратился к Ормонду с просьбой посодействовать его назначению, с жаром уверяя, что ему не на кого уповать, кроме Бога и его светлости, герцог ответил: «Увы, бедный мой Кэри, мне жаль тебя, ибо ты не найдешь двух других заступников, чье влияние при нашем дворе было бы столь ничтожным». «На меня теперь обращают внимания не больше, чем на старые заржавленные часы, — заметил он в другой раз, — но ведь даже этот выброшенный на свалку механизм дважды в сутки показывает время точно».

Всякий раз, когда Ормонд посещал из приличия двор, король, одинаково стыдившийся сказать герцогу какую-нибудь любезность и оскорбить его открытым пренебрежением, совершенно терялся и чувствовал себя в высшей степени неловко. «Хотел бы я знать, — пошутил по этому поводу развратный Бекингем, — герцог ли Ормонд пребывает ныне в немилости у Вашего Величества или Ваше Величество — у герцога Ормонда, ибо, глядя на то, как вы и он себя ведете, можно подумать, что настоящая опала постигла именно вас».

Когда же Карл нашел для себя выгодным проявить благосклонность к старым роялистам и англиканской церкви, Ормонд, пользовавшийся глубочайшим уважением всей этой партии, не мог, разумеется, не вернуть себе вместе с управлением Ирландией прежнее влияние и авторитет. На посту лорда-наместника он обнаружил те же качества, что и в течение всей своей жизни, и его правительственные меры в равной степени служили интересам монарха и народа, католиков и протестантов. Непоколебимо преданный государственной религии, Ормонд, даже в те времена всеобщего недоверия, сумел остаться вне подозрений, хотя и не потворствовал злобным предрассудкам черни какими-либо гонениями на папистов. Он увеличил доходы Ирландского королевства до 300 000 фунтов в год, содержал десятитысячную регулярную армию, обучил милицию численностью в двадцать тысяч человек, и хотя католикам, в нарушение Акта об устроении Ирландии, дозволялось жить в самоуправляющихся городах, надзор за ними был столь неусыпным, что даже самые боязливые из протестантов не испытывали на сей счет ни малейшей тревоги.

Между тем вновь получить должность лорда-наместника страстно мечтал Эссекс, некогда исполнявший ее честно и достойно; по причинам личного и партийного свойства Ормонда люто ненавидели Шефтсбери и Бекингем; наконец, противники двора стремились опорочить все части королевской администрации. А потому лорд-наместник едва ли мог удивиться, узнав, что его управление Ирландией подверглось яростным нападкам в парламенте, и прежде всего — со стороны Шефтсбери; в то же время он был обрадован известием о том, сколь пылко и энергично, хотя и не нарушая приличий, выступил в поддержку отца его сын Оссори. Защитив ряд правительственных мер Ормонда, на которые обрушился этот патриот-интриган, Оссори язвительно продолжал «Рассказав о том, что совершил лорд-лейтенант, я возьму на себя смелость столь же правдиво поведать вашим светлостям и о том, чего он не делал никогда. Он никогда не советовал разваливать Тройственную лигу, прекратить выплаты по долгам казначейства, издать Декларацию о веротерпимости, разорвать мир с голландцами и вступить в союз с Францией, и не ему принадлежит это восхитительное изречение — Delenda est Carthago,226) смысл коего в том, что протестантское государство Голландия, вопреки истинным интересам Англии, должно быть полностью разрушено. И вот теперь, ваши светлости, я покорнейше вас прошу оказать моему отцу справедливость и судить о нем и о всех прочих людях по их делам и помышлениям». Эти несколько фраз, произнесенных доблестным и прямодушным воином, знаменитым своей безукоризненной честностью, произвели удивительное действие на слушателей и совершенно затмили все ухищрения риторики его противника, искусного витии и ловкого интригана. Принц Оранский, ценивший людей, подобных Оссори, столь же высоко, сколь низко ставил он особ вроде Шефтсбери, не удержался и отправил графу письмо, в котором поздравил его с этой новой, не похожей на прежние победой.

Хотя Оссори всегда стоял в стороне от партийных раздоров, он был самым популярным человеком в королевстве, и хотя он никогда не одобрял служение порочным видам двора, его любил и уважал король. Около этого времени он умер, и его кончина вызвала всеобщую скорбь, неразумная же чернь, как это происходит всякий раз, когда она бывает глубоко потрясена чьей-то смертью, поспешила приписать ее действию яда Ормонд перенес утрату с твердостью и достоинством и навсегда сохранил память о блестящих качествах Оссори, наполнявшую его сердце одновременно гордостью и болью «Моего умершего сына, — говорил герцог, — я не променял бы ни на одного из чужих, живых сыновей, сколько их ни есть на свете».

Кому-то такие подробности покажутся, может быть, ненужным отступлением, но должен признаться я радуюсь и отдыхаю душой, когда — посреди удручающей картины бешенства и распрей, обманов и насилий, которую являет теперь наше повествование, — могу на минуту задержать свой взгляд на этих примерах гуманности и добродетели.

Партия страны была заинтересована в том, чтобы поносить действия всех королевских министров, разумное же и мирное управление Ирландией, которое осуществлял Ормонд, вызывало у нее особое раздражение. В Англии, где католики не составляли и сотой части населения, удалось повсеместно распространить панический страх перед восстаниями и даже поголовной резней, которые якобы замышляла эта секта, и не могло не казаться странным, что в Ирландии, где папистов было вшестеро больше, чем протестантов, до сих пор не обнаружилось ни малейших признаков каких-либо козней или заговоров. Данное обстоятельство, если бы над ним как следует поразмыслили, способно было поколебать убеждение в реальности заговора и в самой Англии, серьезно подорвав авторитет тех народных вождей, которые так долго и с таким усердием внушали веру в него всей нации. А потому в Ирландии было официально объявлено, что каждый, кто представит на сей счет какие-либо сведения или выступит в качестве свидетеля, получит денежное вознаграждение, вдобавок в это королевство срочно направили шайку отпетых негодяев с поручением во что бы то ни стало раздобыть улики против католиков. Эти мерзавцы врывались в дома — якобы для того, чтобы искать оружие и секретные бумаги, — и подвергали их грабежу, они бросали в тюрьмы ни в чем не повинных людей, требуя затем взятки за их освобождение, не несмотря на все их усилия, эта страна, обыкновенно достаточно богатая на всякого рода доносчиков, никак не могла дать им сколько-нибудь подходящих свидетелей.

Наконец, объявился некто Фицджеральд, за ним пришли Айви, Сенсон, Деннис, Бурк, двое Макнамара и еще ряд лиц. Этих особ немедленно отослали в Англию, и хотя они имели такую репутацию, что им никто бы не поверил, даже если бы они говорили правду, а чтобы сочинить правдоподобную ложь, у них явно не хватало ума, граф Шефтсбери взял их под свое покровительство, обласкал, наградил и всячески поддерживал. В итоге на основании показаний подобных людей титулярный примас Ирландии Оливер Планкет был предан суду, признан виновным и казнен; Оксфордский же парламент отнесся к этому делу с такой серьезностью, что даже принял особое постановление, в коем объявлялось, что существование богомерзкого и чудовищного ирландского заговора не вызывает у него ни малейших сомнений. Но подобные решения, хотя прежде их считали непогрешимыми, теперь во многом утратили свой авторитет, и народ, оставшийся на сей раз равнодушным, встретил это заявление с некоторым недоверием.

ОПРАВДАНИЕ ШЕФТСБЕРИ

После роспуска парламента и победы роялистов опекаемые Шефтсбери свидетели вместе с Турбервилем, Смитом и прочими поспешили сделать министрам донос на своего бывшего покровителя, обвинив его в государственной измене То, что на утверждения подобных проходимцев власти обращали внимание, само по себе возмутительно, есть, однако, известные причины полагать, что агенты двора, более того — министры, и даже сам король^216 пошли еще дальше и весьма усердно, хотя и безуспешно пытались найти людей с не столь испорченной репутацией, которые своими показаниями могли бы поддержать подорванный кредит свидетелей-ирландцев, Шефтсбери взяли под стражу, а большому жюри представили обвинительный акт против графа. Новые лондонские шерифы Шьют и Пилкингтон, столь же рьяные приверженцы партии страны, как и их предшественники, позаботились назначить присяжными лиц, преданных тому же делу, — предосторожность абсолютно необходимая в те времена, когда найти людей беспристрастных или не имеющих партийных симпатий было весьма затруднительно. Если исходить из данных под присягой свидетельских показаний, то измена Шефтсбери была доказана неопровержимо, а лучше сказать, настолько неопровержимо, что самые эти показания следует считать совершенно не заслуживающими малейшего доверия и даже внимания. Опытный партийный вождь, с ранней юности живший в мире политических распрей, великий мастер по части всевозможных козней, заговоров и интриг, открывает якобы все свои изменнические замыслы этим темным проходимцам, настоящим бандитам, и вдобавок яростно поносит короля такими словами, какие бывают в употреблении лишь у грубой черни, иначе говоря, у людей, подобных самим же свидетелям! Правда, в шкатулке у Шефтсбери нашли план «союза» против папизма и герцога, и многие пункты этого документа были чреваты весьма опасными последствиями; не было, однако, доказано, что его составил или, по крайней мере, одобрял сам Шефтсбери, а так как подобные проекты открыто предлагались в парламенте, то для графа или для его корреспондентов было вполне естественно обсуждать, какой именно план следует представить этому собранию. А потому большое жюри, взвесив все обстоятельства дела, признало обвинение необоснованным, и присутствовавшая в зале публика выразила свою радость шумными возгласами одобрения, которые затем громким эхом прокатились по всему Лондону.

Около этого времени еще более чудовищный по своей несправедливости замысел возник в Шотландии — жертвой его должен был стать вельможа, заслуживавший наказания гораздо меньше, чем Шефтсбери; а так как эту страну привели к почти совершенной покорности, то задуманное удалось осуществить с полным успехом.

ПРОЦЕСС АРГАЙЛА

Граф Аргайл еще в молодости прославился верностью трону и преданностью королевской фамилии. Хотя отец его был вождем ковенантеров, он наотрез отказался поддержать их действия, а когда Конвент сословий присвоил ему звание полковника, решил не принимать это, пока соответствующий патент не утвердит сам король. Почтительное обращение и важные услуги снискали ему благоволение Карла, когда государь прибыл в Шотландию; и даже после битвы при Вустере все постигшие роялистов неудачи не смогли заставить его изменить делу короля. Действуя под началом Миддлтона, он упорно продолжал беспокоить победоносную английскую армию внезапными нападениями и согласился капитулировать, лишь получив прямой приказ этого генерала. Его непоколебимая преданность монархии внушала глубокую тревогу республике и протектору, а потому новые власти быстро нашли предлог, чтобы бросить его в тюрьму, и вплоть до Реставрации он находился в заключении. В благодарность за прежние заслуги король восстановил его в правах и владениях, утраченных в связи с казнью отца, и возвел в достоинство графа Аргайла, когда же шотландский парламент вынес ему чудовищно несправедливый приговор, Карл вновь его смягчил. В последующую часть этого царствования Аргайл вел себя так, как подобает верноподданному, и хотя граф, насколько мы можем судить, не расположен был безоговорочно поддерживать любые меры двора, он, даже выступая с возражениями против действия последнего, неизменно проявил свой мягкий и миролюбивый нрав.

Летом 1681 года в Эдинбурге собрался парламент, королевским комиссаром был назначен герцог Вотировав субсидии королю и провозгласив нерушимым право престолонаследия, парламент утвердил присягу, которую обязаны были принести все лица, занимающие какие-либо должности — гражданские, военные или церковные. Каждый должен был поклясться в том, что признает королевскую супрематию,227) отрекается от Ковенанта, готов безусловно повиноваться монарху и отказывается от всех обязательств, предполагающих попытку внести какие-либо изменения в нынешнее церковное и государственное устройство. Такой была присяга, предложенная партией двора, однако партия страны вознамерилась включить в нее еще один пункт — о верности протестантской религии, открыто возражать против которого, понятно, не было никакой возможности. В целом этот документ вышел непомерно длинным для присяги, и, что гораздо хуже, в нем официально утверждалось исповедание веры, созданное еще в первые годы после Реставрации и содержавшее множество статей, с тех пор совершенно забытых нацией и парламентом. В одной из них, в частности, проповедовалась доктрина сопротивления властям, так что текст данной присяги, впопыхах вотированной парламентом, оказался при ближайшем рассмотрении набором всякого рода нелепостей и противоречий. Иные шотландцы, из числа самых твердых сторонников короны, не решились ее принести, епископы и многие священники принесли протест, граф Квинсберри соглашался присягнуть лишь при том условии, что ему будет дозволено присовокупить от себя особое истолкование, и даже Тайный совет, желая успокоить нацию, почел за нужное опубликовать разъяснение касательно некоторых двусмысленностей и трудных мест, содержавшихся в тексте присяги.

Хотя сторонники двора не могли отклонить пункт о верности протестантской религии, они предложили, в качестве необходимого знака уважения, освободить от принятия данной присяги всех принцев крови. Против такого изъятия решительно восстал Аргайл, заявивший, что единственная угроза для протестантской религии исходит от той порчи, которая проникла в недра королевской фамилии. Пылкими и пространными рассуждениями на подобные темы он навлек на себя тайный гнев герцога и уже вскоре испытал его роковые последствия.

Принимая означенную присягу в качестве члена Тайного совета. Аргайл в присутствии Якова прибавил к ней специальное разъяснение, с которым он заранее познакомил герцога и которое, как он думал, этот последний полностью одобрял. Заключалось оно в следующих словах «Я тщательно изучил присягу и искренне готов оказать повиновение, насколько это для меня возможно. Будучи, однако, убежден, что в намерения парламента не входило требовать от нас таких клятв, которые бы противоречили друг другу, я полагаю, что никто не вправе навязывать собственное толкование присяги другим. А потому я принимаю ее в той мере, в какой она согласуется сама с собой и с протестантской религией. Далее, я торжественно заявляю, что не намерен брать на себя формальное обязательство как член Тайного совета никогда не желать и не добиваться таких перемен, которые сочту полезными для церкви или государства и совместимыми с протестантской религией и верноподданническим долгом. Последний пункт я считаю неотъемлемой частью моей присяги». Герцог, как и следовало ожидать, выслушал эти слова с полнейшим спокойствием, никого из присутствующих они также нисколько не возмутили, сам Аргайл как ни в чем не бывало заседал в тот день в совете — в общем, случившееся не стало поводом ни для неодобрительных замечаний, ни даже для сердитых взглядов, и никому, казалось бы, и в голову не могло прийти усмотреть здесь преступление, за которое полагается смертная казнь. Несколько дней спустя изумленный Аргайл узнал, что издан приказ о его взятии под стражу, что его будут судить за государственную измену, злокозненную клевету и нарушение присяги, и что его невинные слова, превратным образом истолкованные, стали основанием для обвинительного акта, который грозит ему бесчестьем, потерей состояния и самой жизни. Нет нужды входить в подробности там, где вопиющая несправедливость целого слишком очевидна. Власть извлекла из ножен меч правосудия, не потрудившись создать хотя бы видимость последнего, соблюдены были лишь пустые формы законности — чтобы оправдать или, скорее, усугубить чудовищное беззаконие. Трое из пяти судей не постыдились признать подсудимого виновным в государственной измене и злокозненной клевете, жюри присяжных, составленное из пятнадцати пэров, вынесло ему обвинительный вердикт, и король велел объявить приговор, хотя и отсрочил приведение его в исполнение до особого приказа.

Герцог и его ставленники утверждали, что жизни и состоянию Аргайла на самом деле не угрожала ни малейшая опасность, и что устроители процесса обнаружили подобную суровость лишь затем, чтобы вынудить графа отказаться от ряда пунктов наследственной юрисдикции, которые-де затрудняли отправление публичного правосудия и делали влияние его семейства в горной Шотландии опасным для правительства. Но даже если признать разумной цель, нельзя не согласиться, что средства были негодными, такими, каким не должно быть места не только при свободном, но и при любом цивилизованном правлении. А потому у Аргайла не осталось никаких оснований надеяться на справедливость или милосердие подобных врагов — он бежал из тюрьмы и некоторое время скрывался в Лондоне, пока не нашел корабль, доставивший его в Голландию. Король знал, где он прячется, но арестовать его не позволил^217. Однако все статьи приговора шотландское правительство, насколько это от него зависело, исполнило с неумолимой строгостью имущество Аргайла было конфисковано, его герб предан поруганию.

ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ В ШОТЛАНДИИ

Кажется, подлинное стремление к свободе было к этому времени в Шотландии совершенно подавлено — оставался лишь дух возмущения и мятежа, поощряемый ложным религиозным рвением. Камерон и Карджил, два неистовых проповедника, пошли дальше всех своих собратьев они публично отлучили короля от церкви за тиранию и нарушение Ковенанта и отказались соблюдать ему верность как подданные. Камерон был убит солдатами в стычке близ Эр-Mocca, Карджила схватили и повесили228). Многие их приверженцы были преданы суду и приговорены к смертной казни. Осужденным обещали сохранить жизнь, если они произнесут слова «Боже, храни короля», но они соглашались лишь молиться о его раскаянии. Ссылаясь на упрямство мятежников, иные всячески пытались оправдать жестокие меры правительства, но если как следует поразмыслить, то в нем, пожалуй, можно усмотреть основания для противоположного вывода. Столь прискорбное помрачение ума заслуживает скорее сочувствия, а не гнева, и едва ли эти люди дошли бы до подобного фанатического неистовства, если бы их не привела в ярость долгая череда насилий и притеснений.

Так как король стал теперь полным хозяином положения в Англии и уже не страшился шумных протестов партии страны, то он позволил герцогу нанести ему визит, а вскоре Карла убедили дать согласие на окончательное возвращение Якова в Англию и даже допустить его к участию в государственных делах. Пока же герцог отправился в Шотландию, чтобы забрать свое семейство и сделать необходимые распоряжения по управлению этой страной. Ехать туда он решил морем, но его корабль налетел на мель и погиб. Сам герцог избежал смерти, сев на баркас, причем в то самое время, когда тонули многие знатные особы, и среди прочих его зять Гайд, Яков будто бы заботился лишь о спасении своих собак и католических священников — эти два вида самых дорогих его сердцу существ некоторые авторы намеренно упоминают рядом. Иные также утверждают, что на баркас можно было без всякого риска взять гораздо больше людей, и некоторые подплывали к нему, но их отталкивали, а тем, кто успевал ухватиться за борт, даже рубили руки. Однако любой поступок любого высокопоставленного лица мог в ту эпоху с легкостью подвергнуться превратному истолкованию по вине партийной злобы, а потому нам следует проявлять величайшую осторожность, делая выводы на основании столь ненадежных свидетельств. Любопытно, что оставшиеся на корабле матросы, хотя сами они вот-вот должны были пойти на дно вместе со своим судном и уже видели перед собой неизбежную гибель, заметив, что герцог находится в безопасности, тотчас же выразили свою радость и ликование громкими криками.

Во время своего пребывания в Шотландии герцог оказывал немало любезностей джентри и знати, и столь учтивое обращение снискало ему глубокую симпатию тамошнего дворянства, однако с фанатиками он по-прежнему обходился довольно жестоко, во многих случаях показав себя человеком весьма сурового, чтобы не сказать безжалостного нрава.

Утверждают даже, что когда пытали преступников, герцог лично при этом присутствовал и хладнокровно наблюдал, как будто на его глазах проводился некий любопытный эксперимент^218. Власть над Шотландией он отдал в руки канцлера графа Абердина и казначея графа Квинсберри, и те управляли страной в духе грубого деспотизма. Одного джентльмена, Уира, привлекли к суду за то, что он водил дружбу с человеком, участвовавшим в мятеже, хотя ни на процессе по этому делу, ни в прокламации его имя даже не упоминалось Уира признали виновным (в Шотландии судебное преследование, возбужденное правительством, было тогда равнозначно осуждению), опираясь на нижеследующую цепь доводов всякий, кто замешан в мятеже — такова была исходная посылка, — непременно должен внушать подозрения соседям, если же соседи его уже заподозрили, то любому из них, надо полагать, известны также и причины для этих подозрений, каждый обязан доносить властям о своих подозрениях на счет любого человека и избегать общества изменников, неисполнение же сей обязанности равносильно соучастию в государственной измене. Из этого силлогизма делался вывод «Вы беседовали с бунтовщиком, следовательно, вы сами -— бунтовщик». Удалось, хотя и не без труда, добиться отсрочки исполнения вынесенного Уиру смертного приговора, однако правительство твердо решило воспользоваться прецедентом. В южных и западных графствах учредили особые суды, и началось тщательное расследование этого нового вида преступлений. Упомянутые трибуналы должны были действовать в течение трех лет, после чего власти обещали объявить амнистию. Всякий же, кто принимал утвержденную парламентом присягу, освобождался от уголовной ответственности уже теперь. Устрашенные подобной тиранией, перед которой никто не мог полагать себя в безопасности, пресвитериане начали всерьез думать об эмиграции, и их представители отправились в Лондон для переговоров с хозяевами Каролины о переселении в эту колонию. Любое положение казалось им теперь предпочтительнее жизни в родной стране, где из-за жестоких гонений и насилий они чувствовали себя не лучше, чем в логове разбойников.

Около двух тысяч человек были объявлены вне закона под тем предлогом, что они общались или поддерживали какие-либо сношения с мятежниками,219 и теперь за ними беспрестанно охотились солдаты, шпионы, доносчики и неправедные судьи. Людям, мирно живущим в своих домах, задавали обыкновенно следующие коварные вопросы «Согласны ли вы отречься от Ковенанта? Считаете ли вы Босуэльское восстание мятежом? Было ли, по-вашему, преступным деянием убийство архиепископа Сент-Эндрюсского?». И если эти несчастные, одураченные создания отказывались отвечать, им выносили смертные приговоры^220. Даже женщин отправляли на виселицу за это мнимое преступление Несколько беглецов, доведенных до отчаяния свирепыми гонениями, обнародовали мятежную декларацию, отказавшись соблюдать верность Карлу Стюарту, которого они назвали «тираном — должно признаться, имея со своей стороны известные основания считать его таковым. Это происшествие Тайный совет использовал как предлог для новых, совершенно неслыханных жестокостей. Отряды солдат разослали по всей стране, а всем офицерам, даже самым младшим по званию, предоставили полномочия требовать клятвенного отречения от декларации от любого, кто встретится им на пути, а в случае отказа — без дальнейших расспросов расстреливать смутьянов на месте^221. Невозможно перечислить все примеры преследований или, другими словами, бессмысленно-жестокой тирании, от которой страдала в ту пору Шотландия, к тому же это слишком возмутило бы человеческие чувства. Но один из них столь поразителен, что я не смог удержаться и решил о нем рассказать.

Как-то раз схватили трех женщин^222 и, по тогдашнему обыкновению, велели присягнуть в том, что они отрекаются от вышеупомянутой декларации. Все они отказались и были приговорены к смертной казни через утопление. Одна из них уже достигла преклонного возраста, две другие были совсем молоды одной минуло восемнадцать лет, другой не исполнилось еще и четырнадцати. Даже столь свирепые гонители постыдились предать смерти самую юную, но двух других отвезли к месту казни и во время отлива привязали к столбам, установленным ниже уровня полной воды, чтобы сделать их смерть медленной и мучительной. Когда вода начала прибывать, старуха, находившаяся дальше от берега, захлебнулась первой. Молодая женщина, устрашенная зрелищем ее смерти, не выдержала и, уступая мольбам своих друзей, произнесла «Боже, спаси короля». Толпа тут же начала кричать, что она уже покорилась, и ее отвязали от столба. Но майор Уинрем, распоряжавшийся казнью, вновь потребовал от нее подписать отречение, и когда женщина отказалась это сделать, велел немедленно погрузить ее с головой в воду, где она и захлебнулась.

Жестокость шотландских властей объяснялась отчасти характером самого герцога, которому король доверил управление этой страной и который с великим рвением входил во все дела, стараясь не упустить ничего важного. Такой же дух суровости и по той же причине проник до некоторой степени даже в управление Англией. Герцог пользовался огромным влиянием при дворе. Любили и уважали его меньше, чем короля, зато боялись больше, а потому волю Якова исполняли с большим усердием, а знаки покорности оказывали с большим подобострастием. Уоллер даже как-то заметил, что Карл, назло парламенту, который вознамерился не допустить герцога к наследованию английского престола, твердо решил, что тон будет царствовать еще при его жизни.

ПОЛОЖЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА В АНГЛИИ

Тем не менее король, стремившийся поддерживать известное равновесие среди своих советников, по-прежнему, невзирая на постоянные возражения герцога, оказывал покровительство Галифаксу, которого он возвел в звание маркиза и назначил хранителем печати. Этот человек, тонкостью ума и обширностью талантов превосходивший всех, кому поручалось в это царствование ведать государственными делами, усердно пытался соблюсти своего рода нейтралитет в борьбе тогдашних партий и считался главой небольшой группы, известной под названием лавирующих. Подобный образ действий, более естественный для человека честного, нежели честолюбивого, так и не смог доставить ему репутацию первого, и в Галифаксе всегда, и не без оснований, видели скорее интригана, чем патриота. Сандерленд, поддержавший билль об исключении н по этой причине смещенный с должности, теперь, с согласия герцога, вновь оказался в числе министров. Крайнее двуличие или, во всяком случае, непостоянство, которое проявлял этот человек в течение всей своей жизни, заставило подозревать, что к партии страны он присоединился по тайному указанию короля. Гайд, возведенный в достоинство графа Рочестера, был первым комиссаром казначейства и во всем держал сторону герцога.

Сам король вынужден был действовать как глава партии — положение, для государя крайне неудобное и неизменно порождающее всякого рода несправедливости и притеснения. Зная, сколь ненавистны англиканской церкви диссентеры, Карл — вопреки принципам веротерпимости, которые он до сих пор поддерживал в Англии, — решил ублажить своих друзей гонениями на своих врагов. Законы против тайных религиозных собраний исполнялись теперь со всей строгостью — политика, которая, как отлично понимал и сам король, не способна была уменьшить ни число нонконформистов, ни их влияние, и за которой по этой причине следует видеть скорее слепой гнев, нежели разумный расчет. Вообще говоря, цель любых религиозных преследований едва ли может быть достигнута иным путем, кроме поголовного истребления инаковерующих.

НАЗНАЧЕНИЕ НОВЫХ ШЕРИФОВ

Хотя власть короля день ото дня укреплялась, она по-прежнему встречала серьезное противодействие, главным образом со стороны Сити, где безраздельно господствовала оппозиция. Не приходилось, к примеру, рассчитывать на то, что назначаемые шерифами присяжные покажут себя беспристрастными судьями между короной и народом; проделанные же в этом смысле опыты — процессы Шефтсбери и Колледжа — внушали опасение, что с такими присяжными государственная измена может остаться безнаказанной. А следовательно, тот, кто взялся бы изменить существующее положение вещей, оказал бы неоценимую услугу двору. Сэр Джон Мур, лорд-мэр,229) поддался уговорам государственного секретаря Дженкинса и по его внушению решил отстоять традиционную привилегию своей должности — право назначать одного из шерифов. Когда наступил день выборов, он поднял тост за Норта,230) купца Левантийской компании, согласившегося занять эту связанную с немалыми расходами должность. Партия страны твердила, что Норт лишь недавно вернулся из Турции и, судя по последним событиям в его жизни, скорее всего будет покорно исполнять волю двора. Начались выборы второго шерифа, и тут разгорелся ожесточенный спор. Большинство членов городского совета, во главе с двумя прошлогодними шерифами, отказались признать право мэра назначать одного из шерифов и упорно требовали, чтобы обоих избирали члены лондонских ливрейных гильдий. Партия страны решила провести Папильона и Дюбуа (24 июня); сторонники двора выдвинули своим кандидатом Бокса. Открылось голосование, но так как лорд-мэр запретил проводить выборы на обе вакантные должности, то он и шерифы разошлись, и каждая партия голосовала отдельно. Приверженцы партии страны, голосовавшие вместе с шерифами за Папилона и Дюбуа,231) были гораздо многочисленнее тех, кто вместе с лорд-мэром отдал свои голоса за Бокса; но лорд-мэр заявил, что юридическую силу имеет лишь та баллотировка, которая проводилась в его присутствии, и провозгласил Бокса законно избранным шерифом. Тут, однако, возникло новое затруднение: Бокс, опасаясь тех последствий, которые могли бы повлечь за собой столь сомнительные выборы, уплатил штраф и отказался от должности, и мэр счел нужным начать все сначала. Когда же членам городского совета сообщили об этом, раздались громкие крики: «Никаких выборов! Долой выборы!» Никого, кроме уже избранных шерифов — Папильона и Дюбуа, советники не соглашались считать законными магистратами. Лорд-мэр, однако, по-прежнему утверждал, что законным было избрание одного лишь Бокса и что теперь необходимо заместить освобожденную им должность. Он распорядился начать новое голосование, и пока возмущенные граждане бестолково шумели, кучка мэрских клевретов избрала Рича, человека, прочим ливрейным компаниям совершенно неизвестного. Норта к Рича привели, как положено, к присяге в качестве шерифов на следующий год; но когда эти люди вступали в должность, для их охраны пришлось выслать отряд милиции. Вскоре — и, как утверждают, с еще более грубыми нарушениями закона — был избран новый лорд-мэр, сторонник партии двора (25 октября).

Так партия страны лишилась своего оплота в Сити, где с самого начала партийных распрей в Англии она всегда имела неоспоримое и почти не оспариваемое превосходство над своими противниками. Было бы великой удачей, если бы, покончив с той предвзятостью, в которой обвиняли присяжных до сих пор, ее не заменили предвзятостью противоположного свойства, но при тогдашнем состоянии нации, расколотой на враждующие лагеря и охваченной крайнем возбуждением, справедливость и беспристрастие оставались недосягаемым идеалом. Приверженцы двора и церкви, назначенные присяжными, поставили правосудие на службу собственным партийным целям, и у короля появилась теперь надежда сполна отомстить своим врагам. Последствия этих перемен обнаружились очень скоро Когда пришли первые известия о том, что герцог намерен покинуть Шотландию, Пилкингтон, человек на редкость горячего нрава и тогда еще шериф, в ярости воскликнул: «Ну вот! Когда-то он сжег Сити, а теперь собрался сюда, чтобы перерезать нам всем горло!» За эти клеветнические речи герцог подал на Пилкингтона в суд, и тот постановил взыскать с оскорбителя громадную компенсацию — 100 000 фунтов. По английским же законам, утвержденным в Великой хартии, штрафы и компенсации не должны были приводить к полному разорению осужденного. Сэр Пейшенс Уорд (в прошлом лорд-мэр), дававший показания в пользу Пилкингтона, был предан суду, признан виновным в лжесвидетельстве и выставлен к позорному столбу. Этого сурового приговора оказалось достаточно, чтобы отбить у запуганных свидетелей всякое желание выступать в защиту тех, кого преследовал судебным порядком двор.232)

УКАЗЫ О QUO WARRANTO. 1683

Но хотя корона добилась в Сити огромного успеха, победа ее не стала решающей и прежняя борьба могла возобновляться каждый год при выборах новых магистратов. А потому двор составил далеко идущий план с целью не только сделать короля полным хозяином положения в Сити, но и, опираясь на этот прецедент, обеспечить ему неограниченное влияние на все корпорации Англии и таким образом обрушить на законную конституцию удар такой силы, какого не могли нанести ей в прежние времена даже самые могущественные монархи-деспоты. Против Сити был издан указ о quo warranto,233) т. е. о проверке действительности городской хартии. Утверждалось, что вследствие двух проступков, совершенных палатой ольдерменов и городским советом, Сити утратил все свои привилегии и не может больше считаться корпорацией, о чем и должно быть объявлено официально. Дело в том, что после Великого лондонского пожара 1666 года, когда все рынки были заново отстроены и снабжены многими удобствами, магистраты для покрытия соответствующих издержек ввели небольшую пошлину на привозимые на эти рынки товары, а в 1679 году они составили адрес к королю против роспуска парламента, в котором выразились следующим образом «Податели настоящей петиции чрезвычайно удивлены недавней отсрочкой, которая сделала невозможным отправление публичного правосудия, равно как и принятие необходимых мер для защиты Вашего Величества и ваших протестантских подданных». Теперь же эти слова были истолкованы как грубая клевета на короля и его действия. Против генерального атторнея и генерального солиситора дело Сити защищали на суде Треби и Поллексфен.

Эти последние утверждали, что со времени установления в Англии монархии ни одна корпорация еще не была лишена своих привилегий и что подобный акт сам по себе означал бы вопиющую нелепость, что корпорация как таковая не может быть повинна в каких-либо преступлениях или проступках, а следовательно, ответственность за любые правонарушения должны нести лишь те лица, которые непосредственно их совершают, что члены корпорации, избирая своих магистратов, предоставляют им лишь законные полномочия, и если магистраты эти полномочия превышают, то их действия становятся незаконными, однако не могут быть вменены в вину как преступление корпорации в целом, что такой порядок существовал в Англии всегда, если не считать эпоху Реформации, когда закрывались монастыри, но то был исключительный случай, более того, все, совершившееся в ту пору, впоследствии сочли нужным санкционировать особым актом парламента, что корпорации, созданные для общего блага и на вечные времена, не должны уничтожаться из-за проступков отдельных членов, которые могут быть привлечены к ответственности за содеянное как частные лица, без ущерба для данного сообщества как целого, что даже частное владение, если оно является заповедным, не может быть конфисковано в пользу короны вследствие государственной измены его пожизненного владельца, но по его смерти переходит к ближайшему из законных наследников, что прегрешения, в которых обвиняют Сити, на самом деле не заслуживают ни малейшего порицания, а уж тем более — столь суровой кары, что каждая корпорация наделена правом издавать собственные распоряжения и самому захудалому парламентскому местечку в Англии всегда дозволялось заходить в осуществлении указанного права дальше, чем это сделал Лондон в случае, вызвавшем теперь столько недовольства, что Сити, восстановив за собственный счет городские рынки (построенные, кстати говоря, также на его средства), имел столь же законное право требовать небольшого вознаграждения от тех, кто привозит туда свои товары для продажи, как и владелец дома — взимать арендную плату с жильцов, что те, кого подобное условие не устраивало, вольны были воздержаться от торговли на этих рынках, всякий же, кто означенную пошлину платил, делал это добровольно, что подача петиции есть общепризнанное право подданных и Сити в своем адресе к королю нисколько этой привилегией не злоупотреблял, что в декларациях самого короля, равно как и в постановлениях парламента, не раз объявлялось, что нации грозит опасность со стороны заговорщиков-папистов, судебное же преследование заговора, что совершенно очевидно, могло быть вполне успешным лишь при участии в этом деле парламента, что неоднократные отсрочки, вне всякого сомнения, создавали препятствия для импичмента лордов-папистов, а также для принятия необходимых законов и иных мер, призванных защитить нацию, что к составлению петиции граждан Сити побуждала не только забота о самосохранении, но и, ничуть не в меньшей степени, чувство верноподданнического долга, ибо все знали, что жизни короля всякую минуту грозит смертельная опасность со стороны заговорщиков-папистов, что Сити не обвинял самого короля в воспрепятствовании правосудию и тем более в каких-либо подобных умыслах, ибо считалось само собой разумеющимся, что за все пагубные последствия любой меры должны нести ответственность единственно дурные советники монарха, и что невозможно понять, почему за два публичных акта, которые, хотя прошло уже столько времени, не навлекли ни малейшего, даже самого легкого взыскания на лиц, непосредственно их совершивших, теперь следует карать всю корпорацию, которая никогда не может быть и никогда не должна считаться виновной в подобных действиях.

Совершенно ясно, что тем, кто пожелает выступить с апологией мер двора, придется в данном случае основывать свои аргументы не на законе, а на государственных соображениях. А следовательно, судьи, которые признали Сити виновным (12 июня), не могут быть оправданы ничем, ибо в своих решениях они всегда должны руководствоваться единственно лишь чистыми принципами правосудия и справедливости. Однако судьи в те времена занимали свои должности «до тех пор, пока это угодно королю», и ни одно судебное дело, в котором пускал в ход свое влияние двор, просто не могло быть решено вопреки его желанию. После оглашения приговора граждане Сити обратились с покорнейшей просьбой к королю, и тот согласился возвратить им их хартию, но Сити пришлось принять следующие условия отныне ни один лорд-мэр, шериф, рикордер, судебный пристав, секретарь корпорации или коронер не может быть допущен к отправлению своей должности без санкции Его Величества, после двукратного неутверждения им вновь избранных мэра или шерифов король вправе назначить этих магистратов по собственному усмотрению, мэр и совет ольдерменов могут с дозволения Его Величества снять с должности любого магистрата; а в случае открытия вакансии ни один ольдермен не может быть избран без согласия совета ольдерменов, который, дважды отклонив вновь избранного кандидата, вправе заместить эту должность сам.

МОГУЩЕСТВО КОРОНЫ

Все корпорации Англии, имея перед глазами печальный пример Лондона, быстро уразумели, сколь тщетной оказалась бы теперь всякая попытка спорить с двором, и большая их часть, уступив давлению правительства, согласилась отказаться от своих хартий в пользу короля. За возвращение хартий требовали крупные суммы, а право распоряжаться всеми важными и доходными должностями перешло к короне. Кажется удивительным, что гордых роялистов, и в мыслях никогда не имевших делать власть монарха абсолютной, недавняя победа над противниками опьянила настолько, что они одобрили опаснейший прецедент, который ставил под угрозу все права нации и предоставлял королю возможность, под сходными предлогами и с помощью тех же орудий, вновь объявить недействительными все хартии, только что им пожалованные. Каждый друг свободы должен согласиться, что народ, чья конституция оказалась грубо попранной в жестокой борьбе партий, имел право использовать любые разумные средства, чтобы возвратить гарантию своих вольностей, столь злосчастным образом утраченную.

ЗАГОВОР

Совершенно очевидно, что пока корону поддерживала столь могущественная партия, сопротивление правительству, какими бы оправданными ни были его мотивы, не могло оставаться в рамках благоразумия, и потому все рассудительные люди видели здесь только один выход — смириться с нынешними злоупотреблениями. Существовала, однако, партия недовольных, и владел ею столь яростный и мятежный дух, что еще до этого последнего беззакония, отдавшего английскую конституцию в полную власть короля, она уже начала строить планы сопротивления, хотя в то время подобные действия были бы столь же безрассудными, сколь неоправданными. Весной 1681 года,223 незадолго до созыва Оксфордского парламента, король тяжело заболел в Виндзоре, и всю страну охватила глубокая тревога Герцог Монмаут, лорд Рассел и лорд Грей,234) подстрекаемые неугомонным Шефтсбери, условились, в случае если болезнь короля окажется смертельной, взяться за оружие и воспрепятствовать восшествию герцога на английский престол. Карл выздоровел, но от своих опасных замыслов оппозиционеры не отказались. Те же заговорщики вместе с Эссексом и Солсбери твердо решили не допустить роспуска Оксфордского парламента, о котором, как ожидалось, со дня на день должен был объявить король, и втянули в свою преступную авантюру ряд вождей общин. Они дошли до того, что задержали в палате нескольких лордов — якобы затем, чтобы подписать протест против отклонения импичмента Фицгарриса, но, узнав, что перепуганные общины прекратили свои заседания, в конце концов также вынуждены были разойтись. Арест и процесс Шефтсбери на какое-то время приостановили эти интриги, возобновившиеся лишь после того, как двор навязал Сити новых шерифов. Вожди партии страны сочли тогда, что над ними нависла грозная опасность, и были чрезвычайно рады, обнаружив, что лондонские граждане, охваченные теми же страхами, готовы пуститься в самые рискованные предприятия. Кроме Сити, заговорщики подстрекали к вооруженному выступлению джентри и знать в нескольких графствах Англии Монмаут вовлек в подобные замыслы графа Макклсфилда, лорда Брандона, сэра Гильберта Джерарда235) и других джентльменов в Чешире, лорд Рассел вступил в переписку с сэром Уильямом Кортни, сэром Фрэнсисом Роузом и сэром Фрэнсисом Дрейком, которые обещали поднять западные графства, а Тренчард, пользовавшийся влиянием в Таунтоне, городе, настроенном против правительства, заверял Рассела в том, что жители этих мест готовы деятельно поддержать восстание Шефтсбери и его агент Фергюсон, священник-индепендент и неугомонный интриган, плели козни в Сити, на который заговорщики возлагали главные надежды Требовалось лишь поднести факел, чтобы вспыхнул пожар, но осторожный лорд Рассел убедил Монмаута отложить предприятие. Между тем Шефтсбери до такой степени поддался страху перед угрожавшей ему опасностью разоблачения, что тайно оставил свой дом и укрылся в Сити, где принялся строить самые отчаянные замыслы, к которым только могут толкнуть человека неудовлетворенная жажда мести и обманутые мечты честолюбия. Он яростно восставал против всякого промедления, с жаром доказывая сообщникам, что теперь, когда они зашли так далеко и доверили свою тайну стольким людям, их может спасти от гибели только смелое и решительное осуществление задуманного. В итоге прежние проекты были вновь извлечены на свет, заговорщики устраивали свои сходки в разных домах, преимущественно у Шепарда, крупного лондонского виноторговца, был разработан план восстания в Лондоне, Чешире, Девоншире и Бристоле, назначены места сбора, согласована во всех подробностях последовательность действий, Монмаут и Армстронг даже изучили расположение королевской гвардии, придя к выводу, что нападение на нее может быть успешным, заслушали и одобрили текст декларации, призванной оправдать предприятие в глазах народа, и по всему казалось, что теперь уже восстание неминуемо, но тут новой его отсрочки добился Тренчард, заявивший, что необходимые приготовления в западных графствах могут быть закончены лишь через несколько недель.

БЕГСТВО И СМЕРТЬ ШЕФТСБЕРИ

Все эти предосторожности и бесконечные проволочки приводили в бешенство Шефтсбери, полагавшего, что только смелость и быстрота действий способны обеспечить успех предприятия; он даже грозил начать восстание, опираясь лишь на собственных приверженцев в Сити, и с похвальбой заявлял, что там у него имеется десять тысяч, как он выражался, лихих парней, готовых взяться за оружие по первому же его знаку. Монмаут, Рассел и другие заговорщики с некоторых пор опасались, как бы отчаяние и в самом деле не толкнуло его к каким-нибудь рискованным шагам — как вдруг им стало известно, что после долгой борьбы между страхом и гневом граф оставил всякие надежды на успех и бежал в Голландию. Он жил как частное лицо в Амстердаме, а чтобы надежнее обеспечить собственную безопасность, пожелал сделаться членом городского магистрата; но о его прежней враждебности к Голландской республике там хорошо помнили, и все его просьбы были отклонены. Вскоре он умер, и его смерть не вызвала ни скорби у друзей, ни радости у врагов. Бешеный нрав Шефтсбери, несмотря на весь его ум, причинил немало вреда делу, которое он защищал. Несправедливости и беззакония, совершенные по его наущению или при его потворстве, казались возмутительными даже его собственной партии, и порой трудно было не вспомнить, что тот самый Шефтсбери, который превратился ныне в столь рьяного патриота, некогда бессовестно прислуживал двору. Замечательно, однако, что этот человек, чьи принципы и поступки по всех прочих отношениях были столь предосудительны, оказался превосходным канцлером, и что все его действия, пока он занимал эту высокую должность, отличались в равной степени разумностью и честностью — столь трудно отыскать в истории личность абсолютно порочную или совершенно добродетельную, хотя движимые партийными предрассудками авторы легко впадают в крайности как восторженных похвал, так и жестоких обличений.

После отъезда Шефтсбери заговорщики столкнулись с известными трудностями, пытаясь восстановить связи с недовольными гражданами Сити, уже привыкшими полагаться единственно лишь на этого вельможу. Но общие надежды, равно как и общие страхи, в конце концов бросили их в объятия друг другу, и на свет вновь появился правильный план восстания, Был создан совет шести, который составили Монмаут, Рассел, Эссекс, Говард, Алджернон Сидней и Джон Гемпден, внук знаменитого парламентского вождя. Эти люди вошли в соглашение с Аргайлом и шотландскими оппозиционерами, обязавшимися по получении 10 000 фунтов на покупку оружия в Голландии поднять на борьбу ковенантеров. Равным образом опять стали думать о восстании в Чешире, в западных графствах и в Сити, и вожди заговора не однажды собирались, чтобы придать этим планам более определенную форму. Заговорщики, однако, сильно расходились в своих политических воззрениях. Сидней страстно мечтал о республике, к той же цели стремился Эссекс, тогда как Монмаут лелеял надежду добиться для себя короны, Рассел и Гемпден, твердые приверженцы старинной конституции, намеревались лишь исключить герцога из престолонаследия и покончить с прежними злоупотреблениями. Лорд Говард, человек совершенно беспринципный, готов был присоединиться к любой партии, если это послужит его собственной выгоде. И однако, несмотря на явное несходство характеров и целей, общая ненависть к герцогу и нынешнему правительству сплотила их в одну партию, и они твердо решились пойти на этот опасный опыт и поднять восстание.

РАЙХАУЗСКИЙ ЗАГОВОР

Пока вожди согласовывали подобные планы, заговорщики более низкого звания устраивали собственные сходки, где не только велись разговоры о предстоящем восстании, но и вынашивались иные замыслы, Монмауту и «шестерке» совершенно неизвестные. К числу этих людей принадлежал полковник Рамси, в прошлом республиканский офицер, отличившийся затем в Португалии и рекомендованный королю маршалом Шомбергом; подполковник Уолкот, еще один бывший офицер республики; Гуденаф, заместитель шерифа в Лондоне, известный своей ревностной приверженностью к партии страны; юристы Уэст, Тайли, Нортон, Эйлофф, а кроме того — Фергюсон, Роуз, Хоун, Кейлинг, Холлоуэй, Бурн, Ли и Рамболд, по большей части лавочники и купцы. Из всех перечисленных выше заговорщиков доступ к вождям партии имели только Рамси и Фергюсон. Собираясь вместе, эти люди вели самые ужасные и преступные речи; нередко они заговаривали даже об убийстве короля и герцога (или, как фамильярно выражались сами заговорщики, о подрезке сучьев) и даже всерьез обсуждали план подобного предприятия. Рамболд, солодовник по ремеслу, владел фермой Райхауз, стоявшей у дороги на Ньюмаркет, куда король имел обыкновение ездить раз в год на скачки. Описав расположение своей фермы, Рамболд показал сообщникам, как легко было, бы, перевернув посреди дороги телегу, остановить в этом месте королевский экипаж; после чего они, спрятавшись в кустах, могли бы произвести по королю несколько выстрелов, а затем преспокойно уйти по тропинке через окрестные поля. Но хотя видимая осуществимость этого замысла привела заговорщиков в восторг, сколько-нибудь четкий план действий они так и не составили, ни люди, ни оружие, ни лошади подготовлены не были, и дальше пустых разговоров, служивших отдушиной для переполнявшего их пылкого рвения и бешеной злобы, дело так и не пошло Между тем дом, в котором жил в Ньюмаркете король, внезапно загорелся, и Карлу пришлось покинуть этот город на восемь дней раньше, чем предполагалось вначале. Впоследствии, когда заговор был раскрыт, данному обстоятельству приписывали спасение монарха, и партия двора не знала, как выразить свое изумление перед мудростью путей Провидения. Известно, впрочем, что с королем, когда он так неожиданно уехал из Ньюмаркета, людей было меньше, чем обычно, и Рамболд с досадой поведал своим сообщникам, сколь превосходная возможность были ими злосчастным образом упущена.

РАСКРЫТИЕ ЗАГОВОРА

Среди прочих заговорщиков я уже упоминал Кейлинга, лондонского торговца солью. Человек этот участвовал в одном дерзком предприятии — попытке ареста лорда-мэра Лондона по требованию Папильона и Дюбуа (избранных шерифами, но незаконно лишенных должности), и теперь, когда за эти действия ему угрожало судебное преследование, счел наилучшим для себя выходом купить помилование, выдав властям тайну заговора, в котором сам был глубоко замешан. Он донес государственному секретарю Дженкинсу о плане убийства короля (12 июня), но так как Кейлинг был единственным свидетелем, то государственный секретарь, которого, надо думать, уже успели скептически настроить множество вымышленных заговоров, не решился издать ордер на арест стольких людей. А потому Кейлинг, желая подкрепить прежние показания новыми фактами, уговорил своего брата вызвать на изменнические речи Гуденафа, одного из заговорщиков, и теперь Дженкинс стал относиться к сообщениям Кейлинга более серьезно Между тем заговорщики каким-то образом узнали о нависшей над ними опасности и скрылись. Схватить удалось только одного — Барбера, музыкального мастера, а поскольку его признания совпали во многих пунктах с доносом Кейлинга, то существование заговора сочли совершенно бесспорным и его участников всюду принялись искать с большим усердием.

Юрист Уэст и полковник Рамси, убедившись, каким опасностям подвергает их попытка уйти от наказания, решили спасти собственные жизни ценой жизни своих товарищей и отдали себя в руки правосудия с намерением выступить в качестве свидетелей Уэст смог лишь подтвердить показания Кейлинга, зато от Рамси помимо новых подтверждений того же замысла, в конце концов, хотя и с великим трудом, удалось получить сведения о тайных собраниях в доме Шепарда Шепард был немедленно взят под стражу; мужество изменило ему, и он выдал своих сообщников. На основании его свидетельств был издан приказ об аресте замешанных в заговоре аристократов. Монмаут скрылся от правосудия; Рассела заключили в Тауэр; Грей был арестован, но сумел бежать; Говарда взяли, когда он пытался спрятаться в дымоходе; человек безнравственный и к тому же сильно нуждавшийся в деньгах, он, в надежде на помилование и вознаграждение, не долго думая рассказал о заговоре все, что знал. Показания Говарда немедленно повлекли за собой арест Эссекса, Сиднея и Гемпдена. Каждый день в каком-нибудь убежище хватали новых заговорщиков и отправляли в тюрьму.

КАЗНЬ ЗАГОВОРЩИКОВ

Первым предстал перед судом подполковник Уолкот. Несколько ранее этого человека, некогда прославившегося своей храбростью, охватил такой страх смерти, что он написал государственному секретарю Дженкинсу, предложив, если ему будет обещано помилование, изобличить своих сообщников; но как только он совершил этот низкий поступок, в нем заговорили чувства более благородные, и он попытался скрыться, хотя и безуспешно. Свидетелями против Уолкота выступили Рамси, Уэст, Шепард и пивовар Бурн. Когда же суду представили его собственноручное письмо к секретарю, показания свидетелей уже невозможно было оспаривать. Осуждены были также Хоун и Роуз, Эти двое, как и Уолкот, перед казнью признали справедливость приговора, а из судебного разбирательства и из собственных слов подсудимых с достаточной очевидностью явствует, что заговорщиками был разработан правильный план восстания и что нередко в их кругу велись разговоры даже об убийстве короля, причем многие участники заговора одобряли подобный замысел.

ПРОЦЕСС ЛОРДА РАССЕЛА

После суда над этими преступниками, который, по расчетам его организаторов, должен был, вероятно, подготовить почву для процесса лорда Рассела, народ твердо поверил в существование заговора и, пораженный ужасом, проникся ненавистью к заговорщикам. Свидетелями против оказавшегося под судом вельможи выступали Рамси, Шепард и лорд Говард. Рамси показал под присягой, что с участниками заговора его самого познакомили в доме Шепарда, в присутствии Рассела; тот как раз привез письмо от Шефтсбери, настойчиво убеждавшего сообщников поскорее начинать задуманное восстание; ему, однако, ответили, что предприятие нашли нужным отложить и что Шефтсбери должен на время удовлетвориться таким решением Этот ответ, утверждал свидетель, доставил графу Фергюсон, но подсудимый также был согласен с отсрочкой Рамси добавил, что заговорщики вели разговоры о необходимости разведать расположение королевской стражи и что, если он не ошибается, Монмаут, Грей и Армстронг взяли эту задачу на себя Шепард сообщил суду, что Фергюсон заранее избрал его дом в качестве места тайных встреч заговорщиков и что он, Шепард, всячески старался держать своих слуг подальше от гостей и прислуживал последним сам. Беседовали же они главным образом о том, как застать врасплох стражу, выяснить ее расположение было поручено Монмауту и двум его друзьям. На следующей встрече те сообщили, что охрана несет службу без всякой бдительности и что замысел внезапного нападения вполне осуществим, Шепард, однако, не брался утверждать, что подобный план решено было привести в исполнение. Подсудимый же, насколько он мог припомнить, участвовал в обоих этих собраниях, во всяком случае, на одном из них, по словам Шепарда, он был точно. Тогда же, добавил свидетель, Фергюсон, в присутствии Рассела, зачитал декларацию, в которой излагались причины задуманного восстания и подробно описывались все злоупотребления, вызывавшие недовольство народа.

Лорд Говард являлся одним из членов совета шести, созданного уже после бегства Шефтсбери, и входившие в него заговорщики успели провести два собрания — одно у Гемпдена, а другое у Рассела. Говард показал, что на первой из этих встреч было решено начать восстание сначала в графствах и только затем в Сити, тогда же заговорщики назначили сборные пункты, определили количество и виды необходимого оружия, согласовали весь план действий. На втором собрании речь шла главным образом о сношениях с шотландскими оппозиционерами, поддерживать с ними связь было поручено Сиднею, который послал в Шотландию Аарона Смита с надлежащими инструкциями Говард добавил, что в ходе этих совещаний никаких формальных голосований не проводилось, впрочем, ни малейших возражений не было, ибо все участники, в том числе и подсудимый, выразили полное согласие с принятыми решениями.

Рамси и Шепард давали показания против Рассела с большой неохотой, между тем, как явствует из «Тайной истории» Грея,2-4 эти люди, если бы только захотели, могли бы представить против него более определенные свидетельства Подобное нежелание вместе с невозможностью сохранить в памяти все подробности разговора, который имел место за восемь месяцев до суда и о котором никто из его участников тогда еще не собирался доносить властям, способны внушить нам известные, пусть и не слишком серьезные сомнения в точности их показаний В целом, однако, было неопровержимо доказано, что подсудимый обсуждал и безоговорочно одобрил план восстания, что он обсуждал, но не вполне одобрил план внезапного нападения на королевскую стражу, и что он никогда не замышлял и ни разу не заводил речи об убийстве короля Такова фактическая сторона дела, и в достоверности этих фактов едва ли можно было усомниться; но что касается собственно юридической стороны процесса, то здесь по-прежнему оставалось одно затруднение, притом весьма существенное.

Английские законы о государственной измене, как в определении этого преступления, так и в отношении требуемых доказательств, являются самыми мягкими и гуманными, а стало быть, и самыми справедливыми из всех где-либо существующих на сей счет законов. В статуте Эдуарда III указаны два главных вида государственной измены — замысел и намерение лишить короля жизни и открытая война против него; а закон Марии определяет, что для доказательства этого преступления необходимы совпадающие показания двух свидетелей, в которых речь идет о каком-то явном действии, предпринятом с этими целями Однако юристы, отчасти из желания услужить государю, отчасти в убеждении, что столь строгие ограничения могут повлечь за собой дурные последствия, стали более свободно толковать как определение самого преступления, так и вопрос о доказательствах. Уже не требовалось, чтобы два свидетеля подтверждали своими показаниями одно и то же определенное явное действие; считалось достаточным, если оба они засвидетельствуют один и тот же акт государственной измены; и хотя эта уловка может показаться излишней тонкостью, ею долго пользовались английские суды, и в конце концов на процессе лорда Стаффорда ее официально санкционировал парламент, С такой же вольностью юристы толковали и закон Эдуарда III. Они указывали, что если некто станет участником заговора с целью поднять в государстве мятеж, войдет с этим намерением в сношения с иностранными державами и даже приготовит деньги и оружие, то — если его вовремя разоблачат и мятежа не последует — этого человека, согласно прямому смыслу упомянутого статута, нельзя будет привлечь к суду за государственную измену. Чтобы устранить данную несообразность (которую разумнее было бы исправить новым законом), они обычно предъявляли обвинение в намерении убить короля, а замысел мятежа представляли как доказательство этого намерения. Но хотя подобная форма обвинительного акта и судебного процесса была весьма распространенной, и именно таким путем многим подсудимым был вынесен приговор, эта практика по-прежнему считалась небезупречной с точки зрения закона, а к тому же она, что вполне очевидно, софистически смешивала два вида государственной измены, которые статут тщательно различал. Еще более предосудительным делал это ухищрение один принятый вскоре после Реставрации закон, объявлявший государственной изменой, на время царствования Карла, всякий замысел мятежа или его обсуждение и дозволявший начинать судебное преследование не позднее чем через полгода после совершения преступления. Однако, невзирая на этот статут, юристы продолжали (как продолжают они до сих пор) пользоваться прежней формой обвинительного акта, и именно на основании подобных обвинений судили как сэра Генри Вена, так и Оливера Планкета, титулярного примаса Ирландии. Всеобщее отвращение к бывшим республиканцам и к заговорщикам-папистам было столь глубоким, что никому и в голову не приходило выражать недовольство таким толкованием статута, и юристы решили, что они смогут воспользоваться тем же прецедентом и теперь, в деле весьма популярного и любимого в стране лорда Рассела. Преступление Рассела само по себе явно подпало под статут Карла II, однако после событий, о которых шла речь в показаниях Рамси и Шепарда, протекло уже больше шести месяцев, установленных по закону как крайний срок для начала судебного преследования, показания же Говарда никакой другой свидетель подтвердить не мог. А потому, чтобы сделать обвинение более серьезным, в нею включили намерение убить короля, доказательствами же подобного намерения объявили замысел поднять мятеж и, что казалось аргументом еще более убедительным, план нападения на королевскую стражу.

Рассел заметил это отступление от закона и потребовал, чтобы защитнику позволили привести свои доводы, но главный судья ответил подсудимому, что подобное одолжение может быть ему сделано лишь в том случае, если он сознается в поступках, которые ставят ему в вину. Необоснованное смешение двух видов государственной измены, хотя подобная практика опиралась на многочисленные прецеденты, была главной, но не единственной несправедливостью, на которую Рассел имел причины жаловаться в ходе процесса. Защищался Рассел без особой энергии, он лишь заявил, что никогда не вынашивал замыслов покушения на жизнь короля, своего же участия в заговоре с целью восстания он, как человек правдивый, отрицать не мог. Присяжные — а это были люди честные и уважаемые, но рьяные роялисты — после непродолжительного совещания признали подсудимого виновным.

К королю обращались с ходатайствами о помиловании осужденного, а старый граф Бедфорд, отец Рассела, даже предлагал герцогине Портсмут деньги — 100 000 фунтов. Король был неумолим. Его уже успели взбесить прежние неистовства партии страны, к тому же он знал, что сам подсудимый не только строил тайные планы, но и в своей открытой оппозиции короне в парламенте всегда доходил до величайших крайностей Рассел даже усвоил те суровые принципы, подобные которым мы находим в одном из писем Брута-младшего «Если бы мой отец, — заявлял он, — посоветовал королю отклонить билль об исключении, то я первый предложил бы парламенту начать процесс об его импичменте». Когда столь непреклонная решимость Рассела стала очевидной, его популярность, его гуманность, его справедливость, — в общем, самые его добродетели, превратились в преступления и использовались как доводы против помилования. А потому король согласился отменить лишь наиболее позорные пункты приговора, который по закону должны выносить государственным изменникам «Теперь, — заметил Карл, — лорд Рассел сможет убедиться, что я действительно обладаю той прерогативой, которую на процессе лорда Стаффорда он не счел нужным за мною признать». Так как злобная ярость партии страны в свое время сделала для короля совершенно невозможным, не подвергая явной опасности собственную корону, помиловать столь многих католиков, в чьей невиновности и более того — преданности и любви он ничуть не сомневался, то теперь, когда меч правосудия готов был обрушиться на головы приверженцев самой этой партии, Карл, вероятно, решил, что у этих людей не может быть никаких разумных оснований рассчитывать на то, что он вмешается и спасет их от смерти.

Супруга лорда Рассела, женщина редкой добродетели, дочь и наследница почтенного графа Саутгемптонa,236) бросилась к стопам короля и со слезами на глазах заклинала вспомнить о заслугах и верности ее отца, способных искупить вину тех проступков, к которым искренне исповедуемые, хотя и ошибочные принципы толкнули ее мужа. Эти мольбы стали последним проявлением женской слабости (если они вообще заслуживают этого названия), которую она обнаружила. Убедившись в тщетности любых просьб и ходатайств, она собрала все свое мужество и не только нашла в себе силы стойко встретить роковой удар, но и попыталась укрепить собственным примером дух несчастного лорда. Прощаясь в день казни, нежные супруги сумели сохранить достоинство и самообладание. «Теперь мне не страшна смерть», — сказал, расставшись с женой, Рассел Лорд Кавендиш, задушевный друг Рассела, не покинул его и в нынешней беде. Он вызвался устроить его побег, изъявив готовность, поменявшись с ним платьем, остаться в тюрьме вместо него, чего бы это ни стоило впоследствии ему самому. Но Рассел не пожелал спасать собственную жизнь с помощью такого средства, которое могло бы навлечь огромное несчастье на его друга. Когда же герцог Монмаут сообщил в письме, что готов сдаться властям, если, по мнению Рассела, подобный шаг способен хоть как-то помочь его спасению, тот сказал «Какая же мне будет польза в том, если вместе со мною погибнут мои друзья?». Судя по некоторым его словам, Рассел сохранял в этом трагическом положении не только присутствие духа, но и чувство юмора. Накануне казни у него вдруг пошла носом кровь «Я не хочу, чтобы кровопускание излечило меня от всех болезней уже сейчас, — сказал он находившемуся рядом д-ру Бернету, — это будет сделано завтра». А перед тем как явились шерифы, чтобы препроводить его на эшафот, Рассел остановил свои часы «Я покончил все свои счеты с временем, — заметил он, — и отныне должен думать единственно лишь о вечности».

КАЗНЬ ЛОРДА РАССЕЛА

Эшафот воздвигли близ Линкольнс-инн, т е на значительном расстоянии от Тауэра очевидно, устроителям казни очень хотелось, провезя Рассела по стольким лондонским улицам, показать мятежным гражданам их любимого вождя, который некогда пользовался их полным доверием, а теперь должен был подвергнуться каре по всей строгости закона Рассел был самым популярным человеком в своей партии, да и у ее противников вызывал меньше ненависти, чем прочие оппозиционеры, а потому его печальная судьба внушала искреннее сострадание каждому, чье сердце оставалось открытым движениям гуманности. Нисколько не изменившись в лице, он хладнокровно положил голову на плаху, два удара топора отделили ее от тела (21 июля).

В речи, обращенной к шерифам, Рассел, заботясь о своей репутации в глазах потомков, с жаром доказывал, что ни убийства короля, ни каких-либо перемен в образе правления он никогда не замышлял, открыто признать существование планов восстания, не поставив под удар своих друзей, которых все еще могли бы привлечь за это к суду, Рассел не мог, осужденный, однако, не пытался очистить самого себя от обвинений в подобном замысле, который, при тогдашнем положении страны, он отнюдь не считал преступным. Судя по многим местам в его речи, Расселом до последней минуты двигало слепое партийное рвение — страсть, которую даже добродетельный человек, действующий на общественном поприще, едва ли способен совершенно в себе истребить, ибо он черпает силы в самом духе гражданственности и прикрывается благовидной личиной «принципов» Рассел заявил, что твердо верит в существование папистского заговора, и добавил, что хотя ему часто приходилось слышать о планах нападения на королевскую стражу, он всякий раз их осуждал. Хладнокровное убийство стольких ни в чем не повинных людей, объяснил Рассел, было бы до такой степени похоже на зверские обычаи папистов, что он не мог относиться к подобному замыслу иначе как с крайнем омерзением. В общем, этот несчастный лорд отличался скорее личной честностью и чистотой своих намерений, нежели глубоким умом.

ПРОЦЕСС И КАЗНЬ АЛДЖЕРНОНА СИДНЕЯ

Следующим судили Алджернона Сиднея Этот мужественный человек, сын графа Лейстера, принял деятельное участие в войне против покойного короля, и хотя зараза религиозного фанатизма нисколько его не затронула, он с таким пылом поддерживал все замыслы партии республиканцев-индепендентов, что был назначен членом Верховной палаты правосудия, приговорившей монарха к смертной казни, впрочем, сам Сидней являться на заседание этого трибунала не счел нужным. Он всегда смело и горячо выступал против Кромвелевской узурпации, а впоследствии, когда все его отчаянные попытки помешать реставрации короля оказались тщетными, твердо решил не принимать всеобщей амнистии и, не желая признавать ненавистные ему династию и образ правления, предпочел удалиться в добровольное изгнание. Пока республиканская партия подавала признаки жизни, Сидней деятельно участвовал во всех ее интригах, какими бы ничтожными ни были надежды на успех, но в конце концов, видя, что его личные дела требуют его возвращению в Англию, в 1677 году обратился к королю с просьбой о помиловании и получил таковое. Когда же партийные распри, порожденные папистским заговором, достигли крайнего ожесточения, Сидней, полный тех возвышенных представлений о свободе, которые усвоил он некогда из великих примеров классической древности, присоединился к народной партии и был готов, пусть даже ценой гражданской войны со всеми ее ужасами, сделать новую попытку установить в Англии столь обожаемую им республику.

Даже из такого, весьма кратко описанного характера и биографии этого необыкновенного человека нетрудно понять, сколь ненавистным стал он для двора и правительства; единственное, за что их следует порицать, так это за тот незаконный метод, к которому прибегли они, чтобы осуществить свой замысел против Сиднея. На процессе они выставили множество свидетелей, доказывавших реальность заговора вообще; когда же подсудимый, возмутившись происходящим, указал на то, что о нем самом ни один из этих люден не обмолвился ни словом, ему ответили, что подобный метод судопроизводства, хотя и небезупречный с точки зрения закона, использовался на процессах заговорщиков-папистов — обстоятельство, способное послужить основанием скорее для того, чтобы осудить одну партию, нежели оправдывать другую. Единственным свидетелем, давшим показания непосредственно против Сиднея, был лорд Говард, но так как по закону требовалось два свидетеля, то для восполнения этого недостатка власти придумали весьма странную уловку. При обыске в кабинете подсудимого была обнаружена рукопись трактата о правлении, в которой Сидней защищал принципы и в самом деле благоприятные для свободы, но такие, какие, как каждому было известно, во все времена разделяли даже самые благонамеренные и верные подданные монархов: первоначальный договор, согласие народа как источник власти, законность сопротивления тиранам, преимущества свободы перед единоличным правлением. Суд заявил, что эти бумаги равносильны показаниям второго свидетеля и даже многих свидетелей. Подсудимый возразил, что приписывать ему авторство этих бумаг нет никаких других оснований, кроме простого сходства почерка —- аргумента, никогда на судебных процессах не принимавшегося; что даже если признать его, Сиднея, автором рукописи, то ведь сочинял он этот трактат лишь для собственного удовольствия, никогда не думал выпускать его в свет и даже не сообщил его содержание ни одному человеку; что написан он был, как показывает цвет чернил, много лет тому назад, а значит, представлять его как доказательство нынешнего заговора против правительства совершенно бессмысленно; и наконец, что там, где закон определенно требует двух свидетелей, недостаточно одного, даже при самых веских уликах, а уж тем более такого, чьи показания являются столь шаткими и неубедительными. Защищаясь, подсудимый обнаружил редкую силу ума и твердость духа, но все его доводы оказались тщетными. Главным судьей был теперь неистовый и жестокий Джеффрис; он пустил в ход свое влияние, и предубежденные присяжные с готовностью вынесли Сиднею обвинительный вердикт. Казнь состоялась несколько дней спустя (17 декабря). Сидней жаловался, и не без оснований, на несправедливость приговора, но — человек слишком благородной души — не стал отрицать свою причастность к планам заговора, которые строил вместе с Монмаутом и Расселом. Скорее он даже гордился тем, что ему предстоит умереть за доброе старое дело, коему, по его словам, он верно служил с ранней юности.

Казнь Сиднея считается одним из позорнейших эпизодов этого царствования, Следует признать, что представленные суду улики против него не могли иметь юридической силы, а потому действия присяжных, вынесших ему обвинительный вердикт, заслуживают сурового порицания. Но если бы после вынесенного судом приговора король вдруг вмешался и помиловал человека, который, хотя и обладал в прочих отношениях многими достоинствами, был, вне всякого сомнения, виновен; который всегда оставался злейшим и непримиримейшим врагом королевской династии и совсем недавно злоупотребил милосердием монарха, то это стало бы актом какого-то сверхъестественного великодушия — однако считать его прямым и непреложным долгом Карла не было ни малейших оснований.

Единственным свидетелем против Гемпдена также выступил Говард, и его показания не были подкреплены серьезными уликами. А потому юридические советники короны не сочли возможным привлечь Гемпдена к суду за государственную измену; они ограничились обвинением в противозаконных действиях и добились нужного нм приговора. Наложенный на Гемпдена штраф изумлял своей непомерностью — 40 000 фунтов.

Один из заговорщиков, бристольский купец Холлоуэй, бежал в Вест-Индию, а теперь был доставлен в Англию, Ранее его объявили вне закона, но годичный срок, данный ему для сдачи властям, еще не истек. Поэтому Холлоуэю предложили защищать себя на суде, но так как он уже успел сознаться в своей причастности к заговору с целью восстания и даже сообщил о том, что слышал какие-то разговоры об убийстве короля, хотя и не одобрял подобные планы, то ему показалось более разумным возложить все свои надежды на милость Карла. Холлоуэя казнили, причем до последней минуты он упорно повторял свои прежние показания.

Сэр Томас Армстронг, схваченный в Голландии и отправленный в Англию королевским посланником Чидли, находился в таком же точно положении, как и Холлоуэй, но в той же милости или, скорее, в том же праве ему было отказано. Юристы заявили, что требовать судебного разбирательства по своему делу он мог бы лишь в том случае, если бы еще до истечения положенного срока добровольно отдал себя в руки правосудия, хотя, рассуждая по справедливости, арест Армстронга и следовало считать тем обстоятельством, которое не позволило ему это сделать. Король ненавидел этого джентльмена, полагая, что именно его внушения склонили к измене Монмаута; он также утверждал, будто Армстронг некогда обещал Кромвелю убить его самого, хотя следует признать, что последнее обвинение подсудимый весьма убедительно опроверг. Причины той несправедливости, жертвой которой стал теперь Армстронг, были таковы: власти опасались, что достаточных доказательств его вины представить не удастся, и что даже вновь назначенные присяжные, люди предубежденные и во всем, казалось бы, покорные воле Джеффриса и других жестоких судей, не осмелятся признать его виновным.

В день суда над Расселом Эссекс, человек знаменитый своими талантами и добродетелями, был обнаружен в Тауэре с перерезанным горлом. Жюри при коронере, осмотрев труп, вынесло вердикт — самоубийство; но так как два десятилетних мальчика (один из них впоследствии отказался от своих показаний) заявили, будто они слышали крики и шум, доносившиеся из его окна, и видели, как чья-то рука выбросила окровавленную бритву, то иные с готовностью ухватились за это обстоятельство и сочли виновником смерти Эссекса короля и герцога, которые в то самое утро посещали Тауэр. Известно, однако, что Эссекс был подвержен приступам глубокой меланхолии, и один из них случился с ним тотчас же после ареста; кроме того, он имел обыкновение рассуждать о допустимости добровольного ухода из жизни, а его супруга после дотошных расспросов, провести которые было поручено д-ру Бернету, не нашла никаких причин заподозрить здесь умышленное убийство, — но все эти факты и множество других обстоятельств так и не смогли совершенно рассеять страшное подозрение. Не удивительно, что партийная вражда в таком изобилии плодит всякого рода пороки, ведь она с успехом разжигает всевозможные страсти и вдобавок, когда люди убеждаются, что никакие беззакония не способны лишить их уважения единомышленников, а полнейшая невиновность не может защитить их от клеветы врагов, она лишает прежней силы два главных сдерживающих начала человеческого поведения — честь и стыд.

Но хотя нет никаких оснований думать, что Эссекса убили по приказу двора, следует признать, что его смерть была использована самым неправомерным образом на процессе Рассела. Королевский адвокат в своем выступлении сослался на это происшествие как на убедительное доказательство заговора; передают также, что оно сильно повлияло на решение присяжных. С той же целью самоубийство Эссекса использовалось и на процессе Сиднея.

ПОЛОЖЕНИЕ НАЦИИ

Несколько памятных судебных дел, рассматривавшихся около этого времени, хотя и не стоят в какой-либо связи с Райхаузским заговором, ясно показывают тогдашние настроения судей и присяжных. Отса признали виновным в том, что он назвал герцога «изменником-папистом»; присудили к возмещению убытков за бесчестье и запретили выпускать из тюрьмы до тех пор, пока он не уплатит всю сумму — 100 000 фунтов. Такой же приговор за такое же преступление был вынесен Даттон-Колту. Сэра Сэмюэля Бернардистона оштрафовали за то, что в своих частных письмах (они были перехвачены) он дурно отзывался о правительстве. Этот джентльмен был ненавистен двору как старшина присяжных, отклонивших в свое время обвинительный акт против Шефтсбери, и теперь двор воспользовался упомянутым выше предлогом, чтобы его наказать, хотя такой прецедент можно с полным правом счесть чрезвычайно жестокой мерой, способной к тому же разрушить доверительные отношения между друзьями и подорвать всякую веру в тайну частной переписки.

О господствовавших в английских судах настроениях дает понятие еще один процесс, о котором, хотя он состоялся в следующем, 1684 году, было бы, пожалуй, уместно рассказать здесь. Некоего Розуэла, пресвитерианского проповедника, три женщины обвинили в том, что в одной из своих проповедей он произнес изменнические слова. Они привели под присягой несколько фраз из этой проповеди, причем показания их совпали с буквальной точностью, Розуэл, однако, защищался весьма умело. Он доказал, что свидетельницы были распутными особами, имевшими скверную репутацию; что сам он даже в годы Кромвелевой узурпации всегда оставался твердым роялистом и беспрестанно молился за короля и его династию; и что в своих проповедях он часто внушал пастве мысль о необходимости повиновения законному монарху. Что же касается проповеди, послужившей поводом для обвинения, то несколько свидетелей, ее слушавших (иные из них даже записывали за проповедником), показали под присягой, что он не произносил тех слов, которые ставят ему в вину. В качестве еще одного доказательства Розуэл предъявил собственные записи. Женщины же не смогли доказать ни с помощью свидетелей, ни каким-либо иным путем, что они сами присутствовали на том собрании; а те слова, которые, по их утверждению, прозвучали в проповеди Розуэла, были настолько грубыми, что невозможно было предположить, чтобы какой-либо человек, находясь в здравом уме, решился их произнести перед весьма разнородной публикой, Розуэл выдвинул еще один довод: кажется почти невероятным, говорил он, чтобы эти три женщины могли запомнить столь длинный период, прослушав его один-единственный раз, и запомнить так превосходно, чтобы их показания на сей счет совпали вплоть до последней буковки. Подсудимый предлагал даже поставить следующий опыт: он произнесет фразу такой же длины, как и та, которая записана в их показаниях, а они пусть попробуют ее повторить. Что еще более странно, женщины забыли даже, на какие слова из Писания читал свою проповедь Розуэл, и не могли припомнить из нее ни единого отрывка, кроме тех пассажей, которые воспроизвели в своих свидетельствах. После столь убедительной защиты генеральный солиситор почел за благо промолчать и даже Джеффрис ограничился общими разглагольствованиями против пресвитериан и участников незаконных сектантских собраний; но столь яростными и злобными были тогда партийные предубеждения, что присяжные вынесли подсудимому обвинительный вердикт, который, впрочем, показался всем столь вопиюще несправедливым, что так и не был приведен в исполнение.

Герцог Монмаут бежал тотчас же по раскрытии заговора, и двор долго не имел о нем никаких сведений. Наконец, Галифакс, который уже начал опасаться чрезмерного могущества королевской партии и полагал, что влияние Монмаута послужит наилучшим противовесом влиянию герцога, обнаружил его убежище и уговорил его написать к королю два письма, полные выражений нежности и смиренной покорности. Отцовская любовь вновь заговорила в сердце Карла, он разрешил Монмауту явиться ко двору и даже попытался устроить примирение сына с братом, а пообещав Монмауту, что его слова не будут использованы против его друзей, убедил его рассказать о заговоре во всех подробностях. Но на другой день, желая принудить к молчанию партию страны, король собрал на чрезвычайное заседание Тайный совет и объявил его членам, что Монмаут искренне раскаялся в своем участии в недавней конспирации и выразил твердую решимость никогда более не впутываться в столь преступные предприятия Карл даже распорядился опубликовать на сей счет сообщение в «Газетт»,237) официальном правительственном вестнике Монмаут же молчал, пока не получил формального помилования, но убедившись, что своим поступком он совершенно опорочил себя в глазах собственной партии, и понимая, что хотя его самого и не могут вызвать в суд в качестве свидетеля, однако его показания, известные теперь всем и каждому, способны повлиять на вердикт присяжных на любом будущем процессе, решил во что бы то ни стало восстановить свою честь. А потому агенты Монмаута, исполняя его инструкции, принялись уверять, что он никогда не делал тех признаний, которые ставят ему в вину, и партия страны подняла шум, доказывая, что все это коварные измышления двора. Выведенный из себя поведением Монмаута, король удалил его от своей особы, а затем приказал покинуть пределы Англии.

Двор отлично знал, что английские оппозиционеры поддерживали сношения с недовольными в Шотландии, и что Байли из Джервисвуда, человек немалых достоинств и обширной учености, а также два джентльмена из рода Кемпбеллов238) приезжали в Лондон — якобы для переговоров о переселении шотландских пресвитериан в Каролину, на самом же деле для того, чтобы договориться о совместных действиях с английскими заговорщиками Байли был арестован и отправлен в Эдинбург, но так как свидетелей против него не находилось, то Тайный совет потребовал от него присяги в том, что он будет отвечать на все поставленные ему вопросы Байли отказался принять столь несправедливое условие и был оштрафован на 6 000 фунтов. Наконец, два человека — Спенс и Карстарс, подвергнутые пытке, дали показания, компрометировавшие графа Тарраса и еще ряд лиц, а те, чтобы спасти себя, обвинили Байли. Его судили и признали виновным, а поскольку ужасные условия тюрьмы довели его до такого состояния, что, как опасались, он мог и не дожить до следующего утра, то казнить его решено было в тот же день, после вынесения приговора.

Жестокости, совершенные в период царствования Карла, явно противоречили обычному образу действий короля, и хотя люди, изучавшие его характер более тщательно, утверждали, что когда речь шла о тяжких преступлениях, он был строг и неумолим, нация склонна была объяснять все несправедливые и суровые меры громадным влиянием герцога, в чьи руки король — из собственной лени к трудам, а вовсе не потому, что считал брата умнее себя, — передал бразды правления. Корона много выиграла благодаря раскрытию заговора и ничего не потеряла из-за сурового наказания заговорщиков: ужас и отвращение, вызванные планом убийства короля, который, как правило, смешивали с замыслом восстания, сделали непопулярной всю партию страны и примирили народ с политикой двора. Отовсюду приходили адреса, составленные в самом верноподданническом духе, а доктрина покорности высшему гражданскому магистрату, даже безусловного ему повиновения превратилась тогда в непререкаемую догму. Оксфордский университет принял резолюцию, торжественно осудившую ряд положений, названных в этом постановлении «республиканскими», но в большинстве своем представлявших собой по сути те самые принципы, на которых только и могут основываться свобода и конституция в ограниченной монархии. Партия эксклюзионистов, еще недавно столь многочисленная, могущественная и рьяная, лежала в бессилии у ног короля; она совершенно пала духом и утратила прежнее влияние в стране. Малейший намек на оппозицию двору мгновенно вызывал у народа глубокое неприятие.225

Король пускал в ход все средства, чтобы упрочить свою нынешнюю популярность и, хорошо понимая, что наибольшую для него опасность представляют подозрения на счет папизма, рассудил за благо выдать свою племянницу леди Анну за принца Георга, брата короля Дании.239) И однако, весь авторитет и все красноречие Галифакса так и не смогли побудить Карла созвать парламент, доверившись нации в выборе ее новых представителей. Хотя его доходы были обременены огромными долгами, король предпочел бороться с уже имеющимися трудностями, но не начинать рискованный опыт, который, вновь разбудив столько злобных страстей, мог бы поставить под угрозу его покой. Герцог также решительно восстал против этого предложения и даже склонил короля к мерам, единственная цель коих заключалась в том, чтобы сделать всякое примирение с парламентом совершенно невозможным. Против Уильямса, спикера двух последних парламентов, было возбуждено судебное преследование в связи с теми приказами, которые издавал он, подчиняясь распоряжениям палаты, — явное нарушение парламентских привилегий, которое будущая палата общин едва ли могла оставить без внимания. Денби и лорды-паписты, которые уже так долго сидели в Тауэре и которые не могли теперь рассчитывать на то, что их делом, наконец, займется парламент, подали соответствующее прошение и были освобождены под поручительство — мера, сама по себе вполне справедливая, но воспринятая как грубое посягательство на привилегию этого собрания. Наконец, герцог, вопреки закону, был восстановлен в должности лорда-адмирала без принесения присяги, требуемой известным парламентским актом.

ИНОСТРАННЫЕ ДЕЛА

Если бы в характере короля имелась малейшая частица зависти или ревности, если бы им двигала та забота об интересах нации или хотя бы о собственной чести, которую предполагал его высокий сан, то он скорее пошел бы на риск серьезных внутренних осложнений, но не позволил бы Франции вести себя с тем дерзким высокомерием, которое выказывала она теперь на всех переговорах Нимвегенский мир,225 навязанный голландцами союзникам против их воли, полностью развалил антифранцузскую лигу, и все ее бывшие участники, столкнувшись с финансовыми затруднениями, сократили численность своих войск до обычного уровня. Только Людовик по-прежнему держал под ружьем огромную армию и, продолжая военные приготовления, с каждым днем становился все более грозной силой. Он действовал теперь так, будто являлся единственным сувереном в Европе, а все прочие государи уже в самом скором времени должны были превратиться в его вассалов. В Меце и Брейзахе были учреждены особые суды, или палаты, для «воссоединения» тех территорий, которые когда-либо входили в состав вновь завоеванных им провинций. Эти палаты учиняли проверки владельческих прав, корни которых терялись в глубокой древности, вызывали на свои заседания соседних государей и принимали постановления, отнимавшие у них спорные земли. Людовик захватил важный город Страсбург, с давних пор являвшийся свободным государством, под совершенно пустым и даже смехотворным предлогом он потребовал у испанцев Алст, когда же те отказались его уступить, французский король блокировал Люксембург и вскоре овладел им^226. Генуя подверглась бомбардировке за то, что генуэзцы согласились построить несколько галер для испанцев, и чтобы избежать еще более суровых кар, республика вынуждена была принять самые унизительные условия. Империю грубо оскорбляли в ее главе и важнейших членах, она же не находила иных способов защитить свою честь, кроме бесплодных жалоб и увещеваний.

Испания была настолько разгневана вызывающим поведением Франции, что, забыв о своем нынешнем бессилии, объявила войну надменному врагу она надеялась, что прочие державы Европы, осознав грозившую им всем опасность, немедленно придут ей на помощь. Принц Оранский, чьими господствующими страстями были любовь к войне и ненависть к Франции, всюду поддерживал демарши испанцев. В 1681 году он посетил Англию с целью склонить короля к более тесному сотрудничеству с союзниками. Он также предложил Штатам увеличить вооруженные силы республики, но французы сумели привлечь на свою сторону несколько провинций и даже город Амстердам, и этот план был отвергнут. Положение дел в самой Англии, равно как и общеизвестные симпатии английского монарха, позволяло врагам принца находить весьма благовидные оправдания для противодействия его политике.

Как только Карл распустил парламент и принял решение править страной, опираясь лишь на прерогативу, он отказался от недавно заключенного союза с Испанией и возобновил опасные связи с Людовиком. Последний даже предлагал ему выступить третейским судьей в его спорах с Испанией, но эта держава, видя пристрастность Карла, не пожелала принять столь невыгодный для нее план. Пересылались ли в это время в Англию деньги, нам достоверно неизвестно; однако у нас есть серьезные основания предполагать, что Франция и в самом деле до некоторой степени облегчала финансовые нужды короля.227 И хотя у Карла были веские причины опасаться, что громадная и все возрастающая мощь этого королевства при тогдашней слабости английского флота может превратиться в величайшую угрозу для Англии, никакие доводы и соображения не могли пробудить его от летаргического сна.

Именно в этот момент могущество Людовика и достигло своей высшей точки — вершины, остававшейся недосягаемой для европейских монархов со времен Карла Великого. Монарх, более других способный дать ему отпор, был всецело на его стороне; а турки, подстрекаемые венгерскими мятежниками, уже готовились вторгнуться во владения императора и лишить этого государя всякой возможности воспрепятствовать дальнейшему росту французского могущества. Пожалуй даже, мы вправе говорить здесь об оплошности Людовика, ибо он не воспользовался в полной мере столь благоприятными условиями, которые впоследствии уже не сумел создать для себя вновь. Но этот монарх, хотя он и руководствовался мотивами честолюбия гораздо чаще, чем принципами справедливости или умеренности, в еще большей степени подчинялся внушениям тщеславия. Он довольствовался тем, что дерзко диктовал свою волю и безнаказанно оскорблял всех государей и все республики Европы; таким образом он вызывал их негодование, но не мог уменьшить их силу. Тогда как в личном общении с каждым, кто, приближаясь к его особе, изъявлял совершенную покорность его власти, французский король был изысканно любезен, все соседние государи один за другим испытали на себе следствия его гордого и надменного нрава; поощряя же безудержную лесть своих поэтов, ораторов и придворных, упиваясь их пророчествами о мировой державе, Людовик еще быстрее, чем это могло сделать зрелище его могущества само по себе, распространял повсюду страх перед завоеванием и порабощением.

В продолжение всего царствования Карла непомерная мощь Франции не внушала ему ни малейшей тревоги, а Клиффорд, один из министров, пользовавшихся его наибольшим благоволением, якобы даже заявлял, что королю выгоднее быть наместником столь великого и щедрого монарха, нежели рабом пятисот собственных дерзких подданных, А потому честолюбивые замыслы и громадное могущество Людовика нисколько не омрачали жизнь Карлу; в остальном же его положение казалось теперь более предпочтительным, чем в любой период после Реставрации. Сильная партия, потрясавшая его трон и угрожавшая членам его фамилии, была полностью разгромлена; своими опрометчивыми и безрассудными действиями она навлекла на себя ненависть народа и суровые кары закона Карл вернул себе прежнюю популярность и, что, вероятно, радовало короля больше, чем наличие послушного парламента, получил возможность править страной без этого собрания. Несомненно, однако, что, несмотря на все эти благоприятные обстоятельства и радужные перспективы, король не был вполне счастлив и удовлетворен. Испытывал ли он серьезные затруднения из-за недостатка денег, страшился ли того, что нынешние деспотические меры могут изменить настроение народа, мы точно не знаем. По всей видимости, горячий нрав и неблагоразумие герцога, толкавшего Карла к опасным предприятиям, действительно внушали ему серьезную тревогу и беспокойство. Кто-то слышал, как однажды, возражая против безрассудных предложений герцога, он сказал; «Брат мой, я уже слишком стар, чтобы вновь пускаться в дальние странствия; ну а вы можете это сделать, если вам так угодно». Каковы бы ни были причины неудовлетворенности короля, представляется вполне вероятным, что он намеревался внести некоторые изменения в свой образ действий и даже составил план нового политического курса. Полагают, что Карл твердо решил отправить герцога в Шотландию, вернуть из ссылки Монмаута, созвать парламент, дать отставку всем непопулярным в стране министрам и полностью довериться любви и доброму расположению своих подданных.228

БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ КОРОЛЯ

Посреди этих поистине мудрых и благих замыслов с королем случился внезапный приступ, напоминавший апоплексический удар; и хотя благодаря кровопусканию Карл от него оправился, прожил он после этого лишь несколько дней и 6 февраля, на пятьдесят пятом году жизни и на двадцать пятом году своего царствования, скончался. Он имел от природы столь крепкую телесную конституцию и всегда столь тщательно следил за своим здоровьем, что его смерть поразила подданных так, словно он умер во цвете молодости Глубокая скорбь, вызванная их любовью к покойному и страхом перед его преемником, а также то обстоятельство, что его смерть пришлась на критический для Англии момент, породила, как и следовало ожидать, слухи об отравлении. Приняв, однако, в расчет все реальные факты, мы должны будем отбросить это подозрение, как и многие другие, коими изобилуют все исторические повествования.

В те несколько дней, пока продолжалась болезнь короля, его посещали служители англиканской церкви, но он выказывал полнейшее равнодушие к их молитвам и наставлениям. Призвали католических священников, и Карл принял от них причастие, сопровождавшееся также и другими обрядами римской церкви. В его кабинете были найдены две бумаги, написанные его собственной рукой и содержавшие аргументы в защиту этого вероисповедания. Герцог имел глупость тотчас же их опубликовать — таким образом он подтвердил правоту обвинений, выдвигавшихся заклятыми врагами политики брата, а заодно явил миру яркое доказательство собственного фанатизма.

ХАРАКТЕР КОРОЛЯ

Если мы рассмотрим характер Карла II с тех различных точек зрения, которые возможны в данном случае, то он покажется нам довольно противоречивым и даст повод для весьма несходных и даже противоположных оценок. Взглянув на Карла как на собеседника, мы увидим самого любезного и очаровательного из людей и должны будем признать, что в этом отношении его поведение и манеры были совершенно безукоризненны. Его любовь к шуткам столь удачно умерялась хорошим воспитанием, что никогда и никого не оскорбляла; его склонность к насмешкам в такой мере сдерживалась благоразумием и тактом, что его друзья никогда не боялись стать их предметом; его ум, если воспользоваться словами человека, который близко знал короля и сам был превосходным судьей в подобных вещах,229 нельзя было назвать слишком тонким и глубоким — качества, нередко вызывающие зависть или опасения у окружающих; скорее это был ум ясный, приятный и благовоспитанный, который обыкновенно так нравится людям. И хотя порой король, пожалуй, бывал более словоохотлив, чем это дозволялось строгими правилами хорошего тона, его приветливый нрав и общительность всякий раз так завораживали участников беседы, что они расходились, вполне довольные им и самими собою. В общем, это была лучшая сторона в характере короля, и Карл, похоже, сам это сознавал, ибо в любой момент готов был отбросить этикетные формальности, требуемые его высоким саном, и из монарха превратиться просто в приятного собеседника.

В сфере обязанностей частной жизни его поведение, хотя и не вполне безупречное, в главном достойно похвалы. Он был очаровательный щедрый любовник, любезный и предупредительный муж, заботливый брат, нежный отец, добрый господин.230 Однако способность к дружбе и даже чувство благодарности были ему свойственны лишь в самой незначительной степени, и он никогда не испытывал к кому-либо из своих министров или придворных искренней и глубокой привязанности. Карл полагал, что эти люди служат ему единственно из корысти, и со своей стороны готов был в любой момент пожертвовать ими ради собственного покоя или выгоды.

На этих подробностях из его частной жизни мы должны закончить наш панегирик Карлу. В остальном его поведение, возможно, и допускает известные оправдания, но едва ли заслуживает особых похвал. Можно сказать, что он был в гораздо большей степени создан для жизни частной, нежели публичной: в первой он обнаруживал склонность к порядку, бережливость, умеренность; во второй был расточителен, беспечен и нерадив. Если мы рассмотрим Карла как государя, то увидим, что его характер, хотя и не вполне лишенный достоинств, в целом представлял опасность для его народа и бесчестил его самого. Пренебрегавший интересами нации, равнодушный к ее славе, питавший отвращение к ее религии, подозрительный к ее свободе, транжиривший ее богатства и щадивший только ее кровь, Карл своими действиями, хотя они и казались всякий раз не более чем легкомысленной забавой короля, подвергал ее опасности яростной гражданской войны и даже иностранного вторжения, позорного и гибельного для Англии. И однако, все эти возмутительные обстоятельства, если изучить их тщательно и беспристрастно, можно в значительной мере объяснить свойственной ему ленью — недостатком, к которому, хотя он и является злосчастным для монарха, мы не можем относиться слишком сурово.

Кто-то заметил о Карле, что он ни разу не сказал ничего глупого и не сделал ничего умного — суждение, для которого, хотя оно и грешит явным преувеличением, его характер и поступки, кажется, давали известные основания. Когда королю сообщили эту фразу, он ответил, что все это очень легко объяснить тем, что его слова принадлежат ему самому, тогда как его действия — министрам.

Если мы примем в расчет жажду власти, неотделимую от человеческой природы, и вспомним, что Карл воспитывался за границей и среди кавалеров — партии, для которой было вполне естественно всячески преувеличивать посягательства народных собраний на права монархии, то нам не покажется удивительным то, что гражданская свобода не нашла в нем особенно ревностного защитника. Измученный партийными распрями, уставший от жалоб и клеветы, обремененный долгами, стесненный в своих доходах, он пытался, хотя и не слишком энергично, найти такой механизм управления государством, который был бы проще по своему устройству и легче в обращении. Однако его пристрастие к Франции даже после всех трудов, предпринятых нами через исследование фактов и построение логических предположений для того, чтобы оценить его роль, по-прежнему, мы должны откровенно признаться, заключает в себе нечто загадочное и необъяснимое. Надежда сделаться с помощью Людовика абсолютным монархом кажется столь химерической, что едва ли ее мог так долго и упорно питать столь проницательный государь, каким был Карл; что же касается денежных субсидий, то за одну кампанию в ходе второй Голландской войны он, несомненно, израсходовал больше денег, чем получил от Франции за все свое царствование А потому я склонен думать, что Карлом руководили симпатия и расположение к французской нации Он считал этот народ бодрым, веселым, любезным, обходительным, утонченным, привязанным к своему государю и преданным католической вере, и по этим причинам сердечно его любил Противоположный характер голландцев сделал их для Карла предметом глубокого неприятия, и даже к англичанам он был довольно холоден из-за некоторой грубоватости их манер Наши представления о собственных интересах часто искажаются страстями, и порой бывает так, что национальные предрассудки движут даже таким человеком, на которого никогда не оказывает влияния пристрастие к отдельным лицам.

Характер этого государя искусно обрисовали два великолепных мастера, отлично с ним знакомые — герцог Бекингем и маркиз Галифакс, несколько изящных штрихов принадлежат здесь сэру Уильяму Темплу Кроме того, свою кисть для изображения этого предмета использовал д-р Уэлвуд и епископ Вернет, однако первый из них проявляет, пожалуй, некоторое пристрастие в пользу Карла, а второй слишком строг и явно недоброжелателен Вместо того чтобы выискивать точное сходство между Карлом II и императором Тиберием, на котором настаивает этот прелат, было бы справедливее указать здесь на полную противоположность и различие Император, похоже, настолько же превосходил короля в способностях, насколько уступал ему в добродетели Дальновидный, благоразумный, деятельный, ревнивый, злобный, мрачный, скрытный, нелюдимый, жестокий, непреклонный, неспособный прощать — такой образ римского тирана сохранила для нас история Единственное же, в чем он действительно напоминает Карла, — это любовь к женщинам, страсть, которая является слишком распространенной, чтобы можно было говорить о разительном сходстве, и которая у этого гнусного и отвратительного тирана сочеталась с противоестественными наклонностями.

ПРИМЕЧАНИЯ  К  ГЛАВАМ I-IV - I тома

1 Kennet, р 662

2 Ibid , р 662 Wilson, in Kennet, р 665

3 Wilson, in Kennet, р 665

4 Sully’s Memoirs

5 La Bodene, vol, p 120

6 Winwood, vol 2, p 55

7 Sully's Memoirs

8 State Trials, p 180, 2, Winwood, vol 2,p 8,11

9 29 ноября

10 5 декабря

11 Winwood, vol 2, p 9

12 Winwood, vol 2, p II

13 State Trials, 1st edit , 176, 177, 182

14 Fuller, book 10 Cullier, vol 2, p 672

15 В своей книге «Balisikon Doron»(29), опубликованной еще до переезда в Англию, Яков позволил себе сказать следующее «Перед лицом всемогущего Бога я торжественно заявляю (а поскольку сейчас я оставляю вам нечто вроде завещания, то мне не подобает лгать), что даже у разбойников с южной границы или у воров из северных гор не найдете вы больше лживости, неблагодарности и вероломства, чем у этих бешенных фанатиков, а потому никогда не позволяйте их вожакам ступать на вашу землю» (King James’s Works, p 161)

16 Fuller’s Ecclesiast History

17 Kennet, p 665

19 Fuller’s Ecclesiast History

19 King James’s Works, p 484 etc , Journ 22d March, 1603, Kennet, p 668

20 King James’s Works, p 495,499

21 Journ January 19, 1580

22 Journ March 18, 1580, D’Ewes, p 430

23 D’Ewes, p 397

24 39 г Генриха VI

25 Journ Feb 8, 1580

26 В ходе сессии следующего парламента (35-й год правления Елизаветы) общины после долгих дебатов приняли специальное постановление о том, что человек, ограниченный в правах, может быть избран (D’Ewes, р 518) Но поскольку этот вопрос был предметом горячих споров, то король мог счесть, что данное постановление парламента законом не является и что его собственное решение обладает большим весом Можно также допустить, что он попросту ничего не знал об этом постановлении Королева Елизавета в речи к своему последнему парламенту выразила недовольство тем, что палата допускает в свой состав лиц, ограниченных в правах, и назвала подобный образ действий возмутительным злоупотреблением

27 Jan 11, 1604. Rymer, vol 16, р 561

28 По сообщению герцога Сюлли, король Яков был убежден, что в первый год своего правления ни один государь не должен начинать никаких важных дел — принцип, разумный сам по себе, и вполне соответствовавший его осторожному, чтобы не сказать робкому, характеру/ Легкость, с которой король отступил от этого правила, служит еще одним доказательством того, что ничего дурного он не замышлял/ Но если бы уже в эту эпоху были точно определены привилегии парламента или ясно ограничены полномочия короны, то разве пришло бы королю в голову, что его прокламации способны регулировать порядок парламентских выборов?

29 Wirrwood, vol 2, р 18,19

30 Journ 26th March, 1604

31 Journ 3d April, 1604

32 Когда герцог Лерма настойчиво убеждал сэра Чарльза Корнваллиса(37), посла короля Якова в Мадриде, вступить в союз с Испанией, сэр Чарльз отвечал министру, что «хотя Его Величество — монарх абсолютный и потому никому не обязан давать отчет в своих действиях, однако государь это столь добрый и милостивый, столь искренно стремящийся снискать любовь своих подданных и доставить им радость, что, я уверен, он не сочтет возможным предпринимать какое-либо важное дело, не познакомив их прежде со своими замыслами (Winwood, vol 2, р 222) В предисловии к «Истории мира»(38) Уолтера Рэли есть такое место «Опираясь на грубую силу и принуждение, Филипп И попытался сделать себя не просто абсолютным властителем над Нидерландами, подобно королям и монархам Англии и Франции, но, словно турецкий султан, растоптать и уничтожить все их естественные и основные законы, привилегии и старинные права». В «Исследовании об импозициях» Джона Девиса (с 161) мы находим следующее место «Итак, из этого сравнения мы видим, что король Англии лишь слегка прикасается к своим подданным мизинцем, тогда как прочие владыки и государства всей тяжестью налегают на свои народы Какова же причина этого несходства? Откуда оно происходит? Конечно, не из различий в обширности монаршей прерогативы, ибо король Англии является столь же абсолютным монархом, как и любой другой император или король, и обладает столькими же прерогативами, неотделимыми от его короны». Выступая по делу Корди, Эдуард Кок говорил «Согласно древним законам государства, Англия есть абсолютная монархия(39), а ее король наделен полной и неограниченной властью, прерогативой и юрисдикцией, являясь верховным владыкой всех лиц в пределах своего королевства» Спенсер, рассуждая о некоторых пожалованиях английских королей ирландским корпорациям, замечает «Хотя все эти привилегии в первое время были допустимыми и, вероятно, обоснованными, однако теперь они стали в высшей степени неразумными и стеснительными. Но все они могут быть с легкостью упразднены высшей властью прерогативы ее величества, против которой ее собственные прежние пожалования не имеют силы и не могут приводиться в качестве аргумента» (State afireland, р 1537 Edit 1706). Тот же автор на с 1660 предлагает план наведения порядка в Ирландии, согласно которому королева должна учредить в каждом графстве должность начальника военной полиции. Последний, в сопровождении восьми или десяти солдат, будет объезжать свое графство в поисках бродяг и дезертиров, изловив кого-нибудь из них в первый раз, он может подвергнуть его легкому наказанию, посадив на время в колодки, во второй раз — высечь плетьми, однако в третий раз он вправе повесить пойманного без суда и следствия на первом же дереве. Автор полагает, что подобными полномочиями безопаснее наделить начальника военной полиции, нежели шерифа, ибо последний, получая доход от выморочного имущества казненного преступника, может почувствовать искушение вешать людей невинных. Ясно, что речь здесь идет об абсолютной и даже деспотической власти, и из всех этих примеров мы можем заключить, что либо слово «абсолютный» имело тогда отличный от современного смысл, либо человеческие понятия об английском и ирландском правлении были иными Последний вывод кажется более справедливым. В самом деле, слово «абсолютный», заимствованное из французского языка, всегда сохраняло первоначальное свое значение. Между тем в ответе Карла I на «Девятнадцать предложений»(40) абсолютная монархия противопоставлена ограниченной, и там же признано, что король Англии абсолютным монархом не является, — столь существенно изменилось положение вещей уже к началу гражданской войны. В трактате сэра Джона Фортескью(41) об ограниченной и абсолютной монархии, книге, написанной в правление Эдуарда IV^42, слово «абсолютный» имеет тот же смысл, что и ныне, а об английской монархии также сказано, что она не является абсолютной. Следовательно, именно государи дома Тюдоров ввели эту форму правления, близкую к абсолютной монархии. Предшествующих Тюдорам королей ограничивали бароны, последующих — палата общин. Народ же, строго говоря, имел немного прав при обеих системах правления, но всего менее — при первой из них.

33 Camden, in Kennet, p 375

34 Journ 29th March, 5th April, 1604

35 Jotirn 30th March, 1604

36 Ibid

37 Ibid

38 Но этот же самый парламент, выказавший столько твердости и здравомыслия в деле Гудвина, на третьей сессии сделал короне чрезвычайно странную уступку. По внушению Его Величества совет исключил своим приказом из членов палаты Тоби Мэтьюза Парламент же не только подчинился этому произвольному акту, но даже издал распоряжение о новых выборах столь неопытными новичками в принципах свободы все еще оставались депутаты (См Протоколы засел парл. 14 февраля 1609 г ) Король исключил Мэтьюза по причине перехода того в папизм к лицам, воспитанным в католической вере, Яков был снисходителен, однако терпеть не мог новообращенных. И, вероятно, именно враждебность общин к папистам и заставила их допустить подобный прецедент, не задумавшись о его последствиях. Уже пробудившееся, рвение свободы еще не стало в достаточной мере просвещенным

39 Journ 6th and 7th May, 1604

40 В то время люди даровитые и обладавшие широким умом уже усвоили принципы свободы, большей части англичан все еще неизвестные Сэр Мэтью Гэльс представил ремонстрацию против действий короля по отношению к парламенту во время последней сессии. Ремонстрация, изложенная в вольнолюбивом духе и с замечательной логичностью, являлась произведением сэра Фрэнсиса Бэкона и сэра Эдуарда Сэндиза^45, двух самых талантливых и образованных людей в тогдашней Англии. Она составлена от имени общин, но поскольку в парламентских протоколах ничего о ней не говорится, то мы должны заключить, что либо сами авторы, сознавая, что этот документ по своему духу и тону намного опережает общепринятые идеи эпохи, не решились представить его в палату, либо что он был по указанной причине палатой отвергнут Ремонстрация решительно отстаивает права и достоинство палаты общин между прочим в ней сказано, что дурному обращению, которое испытывали общины в конце правления Елизаветы, они подчинялись лишь из уважения к ее полу и возрасту. Здесь, однако, авторы ошибаются, поскольку и в начале, и в середине этого царствования с палатой обходились ничуть не лучше, и она не роптала. Власть монарха оставалась одинаково деспотичной и при Марии, и при Эдуарде^46, и при Генрихах Седьмом и Восьмом^47. А углубившись в историю еще дальше, мы обнаружим, что хотя известного рода буйной баронской вольницы тогда было действительно больше, общины пользовались еще меньшим авторитетом

41 Journ 21 May, 1604

42 Ibid

43 В жалобе, поданной в 1602 году корпорацией лоцманов, сказано, что с 1588 года, т е немногим более чем за 12 лет, количество судов и число матросов в Англии уменьшилось примерно на треть (Anglesey’s happy future State of England, p 128, from sir Julius Caesar's Collections Cm Journ 21 May, 1601)

44 Journ 1 June, 1604

45 Journ 30 April, 1604

46 Journ 21 April, 1 May, 1604, Parliamentary History, vol 5, p 91

47 Journ 7th June, 1604, Kennet, p 673

46 Parliamentary History, vol 5, p 108

49 Journ 26 June 1604

50 Лабодри, французский посол, утверждает, что палата общин состояла преимущественно из пуритан (vol I, р 81)

51 Parliamentary History, vol 5, p 98-100

52 Акт о признании короля, утвержденный этим парламентом, был составлен в самых пространных выражениях Парламент признал и подтвердил, что по кончине и преставлении Елизаветы, покойной английской королевы, корона Англии, по естественному праву рождения и по законному и бесспорному праву наследования, тотчас же перешла к его высокочтимому величеству как прямому, истинному, законному, ближайшему и единственному наследнику королевской династии этого государства (James I, cap I ) Несмотря на свое преобладание в парламенте, пуритане не сочли нужным оспаривать этот важнейший конституционный пункт. В акте о признании королевы Елизаветы парламент провозглашает, что ее королевское величество, согласно божественным законам и в соответствии с установлениями и статутами государства, самым бесспорным образом является и по самому очевидному из прав должна быть нашей законнейшей государыней, верховной повелительницей и королевой и т д. А значит, если парламент не упомянул о божественном праве Якова, то упущение это объясняется вполне случайным обстоятельством — тем, что данный оборот просто не пришел на ум составителю акта, ведь официальный титул Якова совершенно тот же, что у его предшественницы, божественное право которой недвусмысленно признавалось парламентом

53 Rymer, vol 16, p 585 etc

54 Winwood. vol 2, p 27, 330 et alibi В данном отношении мир, заключенный Яковом, не был более почетным, чем тот, который заключил с Испанией Генрих IV. Последний обязался не оказывать голландцам поддержки, и та помощь, которую он им затем тайно посылал, являлась прямым нарушением условий договора

55 23d of June, 1603

56 Grotu Annal Lib 12

57 См Прокламации первых семи лет правления Якова, Winwood, vol 2, р 65

58 Memoirs de la Bodene, vol l.p 64, 181, 195, 217, 302, vol 2, p 244,278

59 State Trials, vol 2, p 201-203, Winwood, vol 2, p 49

60 History of the Gunpowder Treason

61 State Trials, vol l,p 190,198,210

62 King James’s Works, p 227

63 King James’s Works, p 229

64 Ibid

65 Ibid , p 230

66 Winwood, vol 2, p 173

67 King James’s Works, p 231

68 Некоторые историки предположили, что король получил тайное сообщение о заговоре, а письмо к Монтиглу было составлено по его указанию, чтобы государь мог впоследствии удостоиться похвал за свою проницательность в раскрытии заговора. Однако достоверные факты опровергают это предположение. Письмо, о котором говорили все вокруг, могло естественным образом внушить тревогу заговорщикам, вынудив их искать средств к спасению. То же самое действие должно было произвести посещение подвала лордом-чемберленом. Аресты и допросы начались, судя по всему, лишь через несколько дней, после того как Фокс назвал имена заговорщиков. Впрочем, из текста одного письма в «Мемуарах» Винвуда (vol 2, р 171) мы можем заключить, что догадками короля руководила проницательность Солсбери и что этот министр как ловкий придворный уступил своему господину всю славу разоблачения заговора

69 State Trials, vol 1, p 199

70 Winwood, vol 2, p 300

71 Ibid

72 State Trials, vol 1, p 201

73 Athen Ox , vol 2, fol 254

74 После оглашения приговора Дигби писал жене «Что касается моих намерений, я скажу тебе так если бы я думал, что в этом заговоре есть хоть малейшая доля греха, я бы ни за что на свете к нему не присоединился. Ревность к вере божьей — это и ничто иное побудило меня поставить на карту состояние и самую жизнь» Узнав, что некоторые католики осуждают заговор, Дигби был весьма удивлен (Digby’s Papers, published by secretary Coventry)

75 Camden in Kennet, p 692

76 King James’s Works, p 503, 504

77 На этой же сессии парламент принял закон, согласно которому каждый должен был принести присягу на верность, присягу, впрочем, весьма умеренную, поскольку она не разрешала никаких спорных вопросов между двумя исповеданиями, а лишь обязывала принимающих ее лиц формально отвергнуть право папы низлагать королей См King James’s Works, p 250

78 Kennet, p 676

79 Journ 20th May, 1606

80 Journ 5th April, 1606

81 Kennet, p 676

82 King James’s Works, p 509

83 Общины были настолько не расположены к унии, что на предыдущей сессии подали лордам жалобу на епископа Бристольского, написавшего книгу в ее пользу, и прелату пришлось просить прощения за свой проступок. В вину ему, очевидно, вменялось то, что он осмелился писать о предмете, относившемся к ведению парламента. Столь узкими оставались в ту пору понятия коммонеров о всеобщей свободе слова (См Parliamentary History, vol 5, р 108-110)

84 Bacon’s Works, vol 4, p 190, 191, edit 1730 -

85 Journ 2d Dec , 5th March, 1606, 25th, 26th June, 1607

86 Journ 16, 17 June, 1607

87 Ibid 25th Feb, 1606

88 Journ 3d July, 1607

89 Проект мира, предложенный Яковом, см у Винвуда (vol 2, р 429, 430), он совпадает с планом Генриха, в чем можно убедиться по сочинению Жанена (Jeamn, t 3, p 416, 417) Опираясь на авторитет последнего, историки долгое время считали, будто Яков объявил испанскому двору, что не станет поддерживать голландцев в их требовании свободы и независимости Однако впоследствии обнаружилось (см Winwood's Memorials, vol 2, p 456, 466, 469, 475, 476), что слух этот основан на лживом утверждении президента парламента Ришардо.

90 Wmwood, Jeanm, passim

91 Journ 17th Feb 1609, Kennet, p 681

92 Помимо отчуждения значительной части коронных земель следует упомянуть о том, что рента не увеличилась, а прочие земли сдавались на долгий срок и по ценам, зачастую вовсе не превышавшим прежнюю арендную плату

93 Wmwood, vol 2, p 438

94 Journ 18th April, 5th and 10th of May, 1614 etc , 20th February, 1625 Cm также John Davis, Question concerning impositions, p 127, 128

95 Sir Davis, Question concerning impositions

96 Journ 23d May, 1610

97 Parliamentary History, vol 5, p 241

98 Ответ короля мы находим в «Записках» Винвуда Т. 3 С. 193, 2-е изд «На третий и четвертый пункты (а именно, что арест королевских слуг без особого дозволения может быть законным, и что не должно никого принуждать к займу или к объяснению причин отказа) Его Величество отвечает нам, что в подкрепление своих просьб мы упоминали старинные прецеденты, он же не принимает никаких ссылок на прецеденты из тех времен, когда страной правили государи незаконные или порочные, а народ вел себя дерзко или буйно, что он не желает править в таком государстве, где подданным нечего опасаться и не на что уповать. Одно дело — submittere prmcipatum legibus, и совсем другое — submittere prmcipatum subditis^79 Королю не угодно, чтобы его правление оставило потомству подобный признак слабости, а потому его заключение таково non placet petitio, non placet exemplum^80, однако со следующей смягчающей оговоркой в том, что касается займов, король готов принять любой обоснованный отказ, равным образом его лорд-чемберлен не станет возражать против ареста кого-либо из королевских слуг, если в оправдание подобного акта будут представлены веские причины». На сей раз, однако, парламент с благодарностью признал, что Яков позволяет вести дебаты и наводить справки по поводу монаршей прерогативы с гораздо большей свободой, чем это допускали его предшественники» (Parliament Hist , vol 5, p 230). На этой же сессии он прямо разрешил парламенту представить все имевшиеся у него жалобы без исключения

99 Parliamentary History, vol 5, p 250

100 Journ 12th May, 1624

101 Journ 2d, 11th December, 5th March, 1606

102 Parliament Hist , vol 5, р 247, Kennet, р 681

103 Откуда появилась именно эта сумма, мы узнаем из «Записок» Винвуда Т 2 С 193. «После чего лорд-казначей перешел к вопросу о цене и заявил, что король больше не желает сначала богатеть, а затем разоряться, словно какой-то купец, королю не угодно, чтобы украшение его короны (т е суд по делам опеки) швыряло из стороны в сторону это слишком нежный цветок для подобного обращения. Затем лорд-казначей сказал, что самую суть и содержание плана короля он должен изложить по его собственному писанию, но прежде чем зачитать таковое, он познакомит нас с весьма остроумной мыслью Его Величества. Что касается суммы в сто восемьдесят — или девять по двадцать — тысяч фунтов (суммы, предложенной нами), то на нее король не мог согласиться, ибо девять — это число поэтов, которые всегда оставались нищими, хотя служили такому же числу муз, одиннадцать — это число апостолов без предателя Иуды, и поэтому оно больше нравится Его Величеству существует, однако, среднее число, которое могло бы устроить всех, а именно десять, и это, продолжал лорд-казначей, число священное, ибо ровно столько было божьих заповедей, споспешествующих мудрости и добродетели». Если общины действительно вотировали 200 000 фунтов в год главным образом под влиянием остроумной мысли короля и лорда-казначея, то следует признать, что никогда еще за остроумие так хорошо не платили

104 King James’s Works, р 531

105 Стоит, вероятно, упомянуть о том, что в книге «Истинный закон свободных монархий», опубликованной Яковом незадолго до восшествия на английский престол, король утверждал «Добрый государь, хотя и стоит превыше закона, готов сообразовывать с ним свои действия, — не по обязанности или принуждению, но единственно по своей доброй воле и в качестве урока для подданных» Или в другом месте «В соответствии с упомянутым выше основополагающим принципом мы всякий день наблюдаем, что в парламенте (который есть не что иное, как высший совет короля и его вассалов) подданные лишь молят короля о принятии законов, сами же законы создаются королем по их прошениям и советам Ибо хотя король, совершенно не советуясь с парламентом или сословиями, постоянно издает указы или ордонансы, предусматривающие такие кары, какие он сочтет необходимыми, ни один парламент не способен принять закон или статут, который имел бы силу, если не коснется его королевский скипетр» (King James’s Works, р 202) Невозможно предположить, чтобы в столь критический момент Яков оказался до такой степени безрассудным и в столь важном вопросе бросил прямой вызов всеобщим и прочно укоренившимся взглядам своей эпохи, напротив, если верить историкам, его восшествию на английский престол более всего способствовало доброе мнение о нем англичан, обусловленное в первую очередь учеными и основательными сочинениями шотландского короля. Впрочем, вопрос о полномочиях монарха стал в это время весьма щекотливым, и лишь употребляя двусмысленные, бессодержательные и ничего с точностью не определяющие термины, можно было угодить и королю и парламенту Доктор Коуэлл^86, превозносивший королевскую прерогативу в слишком ясных выражениях, вызвал на этой сессии бурное негодование палаты общин (Parliament Hist vol 5, P 221) Да и сам король, после всех пышных и высокопарных самовосхвалений, вынужден был изворачиваться, прибегнув к им же изобретенной дистннкции между королем in abstracto и королем  concrete абстрактный король, утверждал Яков, обладает неограниченной властью, однако конкретный король обязан соблюдать законы той страны, которой он правит (Kmg James's Works, р 533) Но что же его обязывает? Одна лишь совесть? И могут ли подданные оказать ему сопротивление, чтобы защитить свои права. Растолковать это король не счел нужным. Вопрос этот настолько сложен, что даже в наши дни, несмотря на все вольности, которые позволяют себе при его исследовании частные лица, законы по-прежнему хранят на сей счет полнейшее — и весьма благоразумное — молчание.

106 Kennel, р 684

107 Kennet, р 715

108 King James’s Works, p 355

109 King Jamses’s Works, p 259, ed 1613

111 Sir John Davis, p 166

112 Id , p 167

113 Id , p 173

114 Id , p 237

115 Id , p 263

116 Id , p 264

117 Id , p 278

118 Id , p 280

119 Kennet, p 688

120 Французский монарх велел своим посланникам всячески добиваться дружбы принца, который, по его словам, должен был вскоре стать самым влиятельным лицом в Англии, где так мало уважают короля и королеву (См Dep de la Boderie, vol I, p 402, 415, vol 2, p 16,349)

121 Coke’s Detection, p 37

122 Kennet, p 690, Coke, p 37, Welwood, p 272

123 Kennet, p 685 etc

124 Kennet, p 686

125 Ibid , p 687

126 State Trails, vol I,p 228

127 Ibid, p 235, 236, 252, Franklyn, p 14

128 State Trials, vol l.p 236 etc

129 State Trials, vol 1, p 223 etc, Franklyn’s Annats, p. 2 etc

130 Kennet, p 693, State Trials, vol 1, p 233 etc

131 14 мая 1612 г

132 Franklyn, p 11, 33

133 Id , p 10

134 Id , p 49

135 Parliament History, vol 5, p 286, Kennet, p 696, Journ 12th April, 2d May 1614 etc , Franklyn, p 48

136 Journ I7th Feb 1609. Кажется, однако, что в данном пункте Солсбери был не вполне точен если парламенты не часто отказывали королям в субсидиях, то лишь потому, что сами короли редко подвергали себя риску подобный отказ получить Остается, впрочем, несомненным, что в старину английские парламенты действительно проявляли крайнюю экономность, и их трудно было убедить предоставить правительству необходимые средства

137 Coke’s Institutes, part 4, chap 1 of Charters ol Exemption

138 Journ 11 April, 1614

139 Journ 21 May, 1614

140 Id , 12,21 May, 1614 "‘Id. 18 April, 1614

142 Parliamentary History, vol 5, p 290 Столь неопределенными оставались в ту пору парламентские правила, что общины выразили пэрам свое недовольство в связи с речью, произнесенной в верхней палате епископом Линкольнским, — речью, судить о которой могла лишь верхняя палата, а другая палата, строго говоря, не должна была о ней ничего знать. Во всяком случае, именно такие правила установились с тех пор, как парламент стал действительным средоточием власти и местом решения государственных дел. До уведомления в официальном порядке король не должен знать, чем занимается любая из палат, равным образом ни одна из палат не должна интересоваться тем, что происходит в другой. В своей знаменитой протестации 1621 года общины установили эту норму по отношению к королю, хотя сами в 1614 году подчиняться ей не желали. Свобода была еще слишком молода, и потому правила, защищающие ее и упорядочивающие, оставались неизвестными и не применялись на практике

143 Kennet, р 696

144 King James’s Works, p 532 us

145 Preface p, Waller’s Works

146 Franklyn, p 50, Kennet, vol 2, p 698

147 Coke, p 46, 47, Rushworth, vol 1, p 456.

148 State Trials, vol I, p 230

149 Ibid, p 242

150 Kennet, p 699

151 Coke, Weldon, etc

152 See Btog Bnt, article Coke, p 1384

153 Bacon, vol 4, p 617

154 Franklyn, p 30, Clarendon, 8vol edit vol. l,p 10

155 Ry mer, vol 16, p 341, Winwood, vol 2, p 351

156 Sir Dudley Carleton’s Letters, p 27, 28

157 Ежегодный доход в 14 000 фунтов при ставке в 10% приносил за пятнадцать лет всего лишь 106 500 фунтов, тогда как король должен был получить 250 000. Тем не менее сделка была выгодна как голландцам, так и королю, поскольку обе стороны освобождались от необходимости содержать бесполезные для них гарнизоны

158 Rushworth, vol 3, p 3

159 1598

160 1606

161 Franklyn, p 25, S pot s wood

162 Spot s wood

163 1596

164 17 декабря 1596

165 Spot s wood

166 Ibid

167 Июль 1604

168 Spotswood

169 6 июня 1610

170 Spotswood

171 15 февраля 1610

172 Spotswood, Franklyn, p 29

173 Kennet, p 709

174 Franklyn, p 31 Чтобы показать, сколь непреклонными стали в этом пункте англичане и особенно пуритане, стоит упомянуть, что в 18-й год правления Якова в палату общин был внесен билль о более строгом соблюдении воскресенья (которое коммонеры очень любили называть «субботой») Некто Шеперд выступил против билля, он возражал против термина «суббота» как пуританского, защищал танцы, ссылаясь на пример Давида, и, кажется, оправдывал игры и развлечения в этот день. За подобное богохульство его по предложению Пима исключили из палаты. Палата же лордов в своем противодействии пуританскому духу общин дошла до того, что предложила заменить слово «суббота® выражением «день Господень» (Journ 15, 16 Feb 1620, 28 May 1621). В приговоре Шеперду палата квалифицировала его вину как «величайшую, .громадную и беспримерную»

175 См анализ этого вопроса в Письмах Бэкона, изданных д-ром Бергем. С. 181

176 Некоторые обстоятельства в изложенной нами истории, свидетельствующие, по-видимому, против Рэли, заимствованы из декларации, опубликованной по распоряжению короля вскоре после описанных событий Декларация эта основана на сведениях, полученных в ходе проводившихся Тайным советом допросов, и подписана шестью его членами, в том числе архиепископом Кентерберийским Эбботом, отнюдь не склонным к угодничеству перед двором, а потому следует согласиться, что она является весьма авторитетным источником, точнее сказать, заслуживает безусловного доверия. Впрочем, важнейшие факты подтверждаются либо природой и внутренней логикой самого дела, либо письмами сэра Уолтера и теми аргументами, которые приводит он в свое оправдание Декларацию короля можно найти в Harlian Miscellany, vol 3, no 2.

1. Кажется невероятным, чтобы испанцы, ничего не слыхавшие о золотых россыпях Рэли, стали строить город так далеко — в трех милях — от берега Это предположение в высшей степени неправдоподобно, гораздо естественнее думать, что Рэли прибыл туда не с целью разработки золотых копей, а для того, чтобы захватить и разграбить город 2. Подобные россыпи не обнаружены там до сих пор 3. Никаких россыпей Рэли в действительности не нашел, зато испанский город он на самом деле разграбил и сжег — а если так, то разве не вероятнее всего, что последнее и было его настоящей целью? Ибо каким же образом тайны его души можно сделать настолько зримыми, чтобы они сумели послужить противовесом совершенно неопровержимым фактам? 4. В письме к лорду Кэрью он признает, что знал об испанском поселении на побережье Гвианы, но скрыл данное обстоятельство от короля. Неужели один этот факт не доказывает в достаточной степени его виновность? 5. Согласно предоставленным ему полномочиям, он был вправе обосноваться только на территории, заселенной дикарями и варварами. Разве высадка на побережье, принадлежавшем испанцам, не стала очевиднейшим нарушением этих инструкций?6. Распоряжения, которые отдал он Кеймису, отправляя того вверх по течению реки, содержатся в его собственной апологии, и из них явствует, что он знал (да и не мог не знать), что испанцы окажут сопротивление и попытаются помешать англичанам высадиться и завладеть данной местностью. А следовательно, намерения его с самого начала были враждебными 7. Не будучи ничем спровоцирован с их стороны, более того — еще не приблизившись к испанцам, он приказал Кенмису изгнать их из их собственного города. Можно ли вообразить акт более враждебный? А если учесть, что испанцы являлись тогда союзниками Англии, то что могло быть более преступным? Разве не он был нападающей стороной, пусть даже верно, что испанцы открыли огонь по его людям во время их высадки на берег? Говорят, он перебил триста или четыреста испанцев. Неужели это само по себе такой уж пустяк?8. В письме к королю и в собственной апологии он ссылается в свое оправдание на враждебные действия, совершенные ранее испанцами по отношению к другим английским торговым компаниям. Как уже было сказано, их можно объяснить двусмысленными условиями договора между двумя государствами. Но вполне очевидно, что хотя подобные акты и могли побудить короля объявить войну Испании, они не давали никакого права самому Рэли начинать войну и без всякого позволения или даже вопреки прямым инструкциям захватывать испанские колонии. Рэли ссылается на то, что в Вест-Индии мир с Испанией так и не был заключен — аргумент в высшей степени нелепый! Ведь именно в Вест-Индии англичане могли причинить наибольший ущерб испанцам, и последние никогда бы не пошли на мир, если бы военные действия в этих колониях должны были продолжаться. Даже после заключения мирного договора англичане, согласно его секретной статье, сохраняли право оказывать поддержку голландцам. Но если бы им дозволялось также атаковать испанские поселения, то данный договор означал бы настоящий мир для Англии, тогда как испанцы по-прежнему испытывали бы на себе все следствия войны. 9. Если, как утверждает Рэли, право на владение этой страной, основанное на факте первого открытия, имело силу вопреки существованию там испанских поселений, то почему же Рэли не изложил его королю во всех подробностях и не представил этот вопрос на суд монарха? 10. Сам Рэли признает, что его силы были недостаточны для того, чтобы удержать форт Св. Фомы против войск, которыми располагала на этом побережье Испания, но их вполне хватило бы, как он соглашается, на то, чтобы, пользуясь внезапностью, захватить и разграбить два десятка городов. Следовательно, целью его было не поселение, а грабеж, и подобными признаниями (которые я здесь свел воедино) он выдает себя с головой. 11. Почему он не остался на месте и не приступил к разработке золотых россыпей, как он якобы поначалу планировал? Потому что понимал: испанцы вернутся с более крупными силами и атакуют его. Но ведь еще до того как Рэли отплыл из Англии, он отлично знал, что это непременно случится, если он захватит какую-либо часть испанских колоний. А значит, в намерения его никогда не входило устраивать поселения, но только грабить, 12 Он признает, что ему было известно лишь о существовании в тех местах какой-то золотой жилы, но вовсе не о глубине и богатстве месторождения. Неужели на столь сомнительную карту он поставил бы всю свою репутацию и судьбу? 13. А если бы остальные авантюристы знали об этом обстоятельстве, то разве рискнули бы они всем только для того, чтобы отправиться вместе с Рэли? Требовалось ли снаряжать целый флот ради подобного опыта? Разве не очевиден в этом деле обман? 14, В приказе Кеймису Рэли говорит: «Доставьте хотя бы корзину породы; этого будет достаточно, чтобы убедить короля в том, что мой проект не был химерой». Это можно было бы легко сделать в испанских рудниках, и кажется, главная причина его недовольства Кеймисом как раз в том и состояла, что последний даже не предпринял подобной попытки. Этот ход был задуман Рэли заранее с целью прикрыть обман. 15. В своей декларации король вменяет Рэли в вину то, что, едва выйдя в море, последний стал вести о своих россыпях чрезвычайно двусмысленные и подозрительные речи и сказал, что если он, Рэли, доставит в Англию корзину породы, этого будет достаточно. Если учесть только что изложенные факты, то данное обвинение покажется не лишенным оснований. 16. В королевской декларации упомянуто немало других весьма существенных обстоятельств, а именно: прибыв в Плимут, Рэли не взял с собой саперов, хотя без конца твердил, что собирается это сделать; он совершенно не запасся инструментами, необходимыми для разработки рудника, зато воинского снаряжения имел с собой предостаточно; перед тем как атаковать испанцев, Рэли-младший произнес слова, приведенные мною выше, сами россыпи оказались чрезвычайно подвижными, меняя свое местоположение сообразно интересам Рэли Мы не упоминаем здесь о множестве других общеизвестных фактов, доказывающих, что Рэли вел себя в высшей степени преступно по отношению к своим товарищам и своей стране Хоуэл в своих письмах сообщает в 1645 году в Лондоне жил офицер, человек превосходной репутации, который утверждал, что сам слышал, как молодой Рэли произносил эти слова (том 2, письмо 63) А в то время подобное утверждение не могло принести ему никакой личной выгоды 17. Отчет Рэли о его первом путешествии в Гвиану характеризует его как человека либо чрезвычайно легковерного, либо способного на самый бесстыдный обман Он рассказывает воистину смехотворные истории о расположенной в центре Гвианы сказочной империи инков, о богатом городе Эльдорадо, или Манао, который сверкает золотом и серебром и тянется в длину на два дня пути, о древних перуанских пророчествах, весьма благосклонных для англичан, которые, как утверждает Рэли, были прямо названы спасителями этой страны задолго до того, как там объявились первые европейцы, об амазонках, или о государстве женщин, и вообще о несметных богатствах, которые видел он в этой стране, где еще никто и никогда не находил никаких сокровищ. Все это повествование ясно доказывает, что ему недоставало либо здравомыслия, либо честности, либо и того, и другого Кажется, ничья репутация не знала столь резких переходов из одной крайности в другую, как это случилось с репутацией Рэли под влиянием противоположных страстей — зависти и сострадания. В прежние времена, когда Рэли жил в гуще мирских забот, был деятелен и, пожалуй, лучше известен людям, он служил предметом ненависти и отвращения для всей Англии, но в конце жизни, оказавшись в тюрьме, он стал объектом величайшей любви и восхищения, причем с гораздо меньшими на то основаниями

Что касается других деталей нашего рассказа — а именно, что Рэли отказали в помиловании, что первоначальный приговор был оставлен в силе и что на этих, ясно сформулированных условиях, он и был выпущен из тюрьмы, — то в пользу их истинности свидетельствуют следующие аргументы 1. Собственные слова короля и шести членов Тайного совета, утверждающих это как бесспорный факт 2. Природа самого дела Если бы замыслы Рэли не внушали подозрений, то ему — человеку, облеченному властью, — не было бы отказано в помиловании 3. Текст королевской грамоты, где он титулован просто сэром Уолтером Рэли, а не нашим верным и возлюбленным, согласно обычной формуле, от которой в подобных случаях не отступали никогда 4. Во всех письмах, которые Рэли посылал домой своей жене и сэру Ральфу Уинвуду, он рассматривает себя как человека, не получившего прощения и подлежащего действию законной кары Кажется, что после краха своего предприятия он сразу же впал в отчаяние и уже тогда ожидал постигшую его впоследствии судьбу.

Некоторые утверждают, что король сам тайно сообщил испанцам о планах Рэли — как будто для того, чтобы погубить человека, чья жизнь в течение четырнадцати лет находилась в его полной власти, королю нужно было строить козни Испанцам же, чтобы насторожиться, не требовалось никаких других сведений, кроме всем известного факта Рэли готовится к экспедиции. А у короля не имелось особых причин скрывать от испанцев проект поселения — проект, как утверждал Рэли (и как искренне полагал король), вполне мирный и невинный

Кажется, Якова упрекают главным образом в беспечности, поскольку он разрешил Рэли отправиться в путь, не устроив более тщательной проверки. Но сам король объясняет это так были затребованы поручительства за хорошее поведение Рэли и всех его товарищей, однако они поручились друг за друга, причем этот обман раскрылся лишь после их отплытия из Англии, усилив подозрения о том, что они питают дурные умыслы

Вероятно, королю следовало также помиловать Рэли за его старую измену и судить за новые преступления. В таком случае его приговор был бы не только справедливым, но и вынесенным в полном соответствии с нормами судопроизводства. Нам, однако, известно, что в Англии господствовало тогда нелепое мнение (явно разделявшееся и самим сэром Уолтером Рэли в его апологии), будто условия договора позволяли вести войну с испанцами в Вест-Индии, хотя в Европе с ними был заключен мир, и пока существовал подобный взгляд, никакой суд присяжных не признал бы Рэли виновным. А значит, если бы король не покарал Рэли в соответствии с прежним приговором, испанцы имели бы веские основания для недовольства действиями короля, недовольства, которое могло бы привести к войне или, по меньшей мере, совершенно разрушить добрые отношения между странами.

Я счел необходимым представить все эти доводы, чтобы прояснить дело Рэли, которое, хотя оно и является вполне ясным, обычно толкуют так превратно, как, пожалуй, ни один другой известный мне эпизод английской истории.

177 Franklyn, р 32

178 Самым торжественным образом Рэли заявил о своей совершенной непричастности к гибели Эссекса, однако последнее письмо из «Собрания» Мердена содержит убедительнейшие доказательства противного

179 Kennet, р 704, 748

180 Rushworth, vol 1, р 2

181 1610

182 La Boderie, vol 2, p 30

183 Franklyn, p 71

184 Rushworth, vol l,p 7,8

185 Ibid , p 13, 14

186 Franklyn, p 49

187 Rushworth, vol 1, p 12,13

188 Rushworth, vol l,p 2

189 Franklyn, p 44, Rushworth, vol I,p 14

190 Franklyn, p 42, 43, Rushworth, vol I, p 14

191 Franklyn, p 47, Rushworth, vol l,p 21

192 Данный парламент замечателен тем, что в его эпоху впервые приобрели ясные и законченные формы партии двора и страны^31 (пусть и не получившие тогда этих наименований), партии, которые существуют до сих пор и которые, хотя они часто угрожают системе правления полным распадом, являются истинными причинами ее устойчивости и силы. В старом феодальном устройстве, общем у Англии с другими европейскими нациями, мы находим не сочетание власти и свободы, которые действуют с тех пор на нашем острове и которые существуют теперь в упорядоченном единстве, но смесь власти и анархии, которые без конца сталкивались между собой и поочередно брали верх — в зависимости от обстоятельств, более или менее благоприятных для одной из них Парламент, который состоял из варваров, призванных в Лондон из своих полей и лесов, не просвещенных обучением, изящными беседами или путешествиями, не сведущих в законах и истории собственной страны и не знакомых с жизнью чужеземных народов, парламент, созываемый королем случайно и нерегулярно и распускаемый по его желанию, заседающий несколько дней и обсуждающий немногие заранее определенные для него предметы, парламент, членам которого не терпится вернуться в свои замки, где они только и могут чувствовать себя важными особами, и обратиться к охоте, любимейшему своему развлечению, — такой парламент едва ли годился для того, чтобы входить в обсуждение всех государственных дел и принимать регулярное участие в трудах законной администрации. При обычном ходе вещей управление осуществлялось единственно лишь именем и властью короля, в чрезвычайных обстоятельствах монарх брал на себя, и с еще большим основанием, единоличное руководство, ведь несовершенные и плохо сформулированные законы предоставляли широкий простор для различных толкований, когда же цели, преследуемые государем, в общем соответствовали интересам его подданных, законность средств не вызывала особых сомнений и беспокойств. В правление государя даровитого, удачливого или популярного ни один член верхней, а тем более нижней палаты не смел и помыслить о том, чтобы присоединиться к враждебной двору партии, так как уже через несколько дней роспуск парламента оставил бы его совершенно беззащитным перед местью суверена и перед теми превышениями монаршей прерогативы, к которым с такой легкостью тогда прибегали короли, желая покарать неугодных им подданных. В царствование слабое или непопулярное настроение общества было обыкновенно столь враждебным монарху, что никто не дерзал вступить в партию двора, либо, если государю все же удавалось привлечь на свою сторону влиятельных баронов, спор решался оружием на поле битвы, а отнюдь не дебатами или доводами в сенате или в собрании. В конечном счете главной причиной, которая в старину удерживала власть государя в каких-то законных рамках, былого, что в силу самой природы феодального права в руках его подданных по-прежнему оставался меч, и эта беспорядочная и опасная узда оказывала куда более сильное влияние, нежели правильные и четкие пределы, установленные законами и конституцией. Принудить нацию было невозможно, и потому необходимо было, чтобы любая важная государственная мера, в особенности относившаяся к сбору новых налогов, казалась принятой с общего согласия и одобрения.

Государи дома Тюдоров, частью благодаря своей решительной политике, частью вследствие стечения благоприятных обстоятельств, сумели установить более упорядоченную систему правления, однако они настолько приблизили конституцию к деспотизму, что полномочия парламента оказались урезанными до крайности Сенат стал в значительной мере органом королевской воли, любая оппозиция считалась чем-то вроде мятежа, и даже религия, самая рискованная сфера для новшеств, одной лишь властью государя претерпела за несколько лет четыре важные перемены. В то время место в парламенте еще не открывало путь к почестям и высоким должностям, таланты заигрывающих с народом интриганов и потакающих вкусам толпы говорунов оставались неизвестными, и хотя это собрание все еще сохраняло известную власть и по-прежнему обладало привилегией издавать законы и распоряжаться общественной казной, данное обстоятельство не прибавляло его членам веса и уважения в глазах государя или во мнении народа. Король сам привык решать, какие именно полномочия необходимы ему для руководства государственной машиной. Собственные источники доходов обеспечивали монарха суммами, достаточными для покрытия его обычных издержек, в чрезвычайных же обстоятельствах государю не приходилось хлопотать о голосах в парламенте ни для принятия законов, ни для введения налогов (поскольку те и другие стали теперь нужны для блага и безопасности общества) Неприкосновенность личности, столь важная гарантия свободы народных собраний, была в ту эпоху совершенно неизвестна. А поскольку не существует таких единоличных властителей и даже, пожалуй, восточных деспотов, которые правили бы без всякого содействия со стороны каких-либо собраний, помогающих им своими советами и влиянием, то для установления в Англии настоящей абсолютной монархии недоставало тогда, похоже, лишь наемной вооруженной силы. Милиция графств хотя и лучше расположенная к королевской власти, нежели феодальное ополчение, весьма уступала в смысле преданности монарху профессиональной армии, и пусть даже милиция не сумела сберечь народную свободу, она, по крайней мере, сохранила способность ее отвоевать, если сам народ этого пожелает.

Но в ту эпоху стремление к свободе оставалось столь слабым, что королева Елизавета, последняя в династии монархов-деспотов, да и сама не менее деспотичная, чем ее предшественники, пользовалась наибольшей славой и любовью среди всех царственных особ, когда-либо занимавших английский трон. Со стороны Якова было вполне естественно оставить систему правления в том виде, в каком он ее нашел, и попытаться продолжить политику Елизаветы, которой, как он слышал, все вокруг так громко восхищались. К тому же Якову не хватило проницательности, чтобы понять, что ни материальные обстоятельства, ни его характер не соответствуют столь обширной власти. Скудные доходы и не слишком экономный образ жизни ставили теперь короля в зависимость от подданных даже при обычном течении правительственных дел; нация же, благодаря своему расширившемуся кругозору, быстро поняла, какого преимущества она добилась, и почувствовала неоценимую важность гражданской свободы А поскольку у короля было слишком мало достоинства и величия, чтобы внушать уважение, и слишком много добродушия, чтобы вызывать страх, то в парламенте с каждым днем все явственнее обнаруживался новый дух, а в палате общин образовалась самая настоящая партия ревностных защитников свободной конституции.

И все же, несмотря на эти успехи свободы, королевская власть была столь обширной и столь прочно утвердившейся во всех своих частях, что тогдашние патриоты, вероятно, отчаялись бы во всякой возможности оказать ей сопротивление, если бы их не воодушевляли религиозные мотивы, внушающие мужество, перед которым не способны устоять никакие человеческие преграды.

Извечный союз власти монарха и авторитета церкви теперь вполне утвердился и в Англии, и в то время как государь помогал духовенству преследовать еретиков и нововводителей, духовенство, в свою очередь, проповедовало доктрину безусловного повиновения светской власти. Этому союзу способствовал самый дух англиканской церкви, столь благосклонный к монархии, а также ее епископальное устройство, ее пристрастие к церемониям, порядку, благопристойной пышности и красоте богослужения — словом, все то, в чем она стояла ближе к смиренному суеверию католиков, нежели к буйному фанатизму пуритан.

С другой стороны, оппозиции пуритан к государственной церкви и тех преследований, которым они подвергались, оказалось достаточно, чтобы бросить их в объятия партии страны и породить в их среде политические принципы, враждебные чрезмерным притязаниям государя. Дух религиозного энтузиазма, дерзкий, бесстрашный и необузданный, также сильнейшим образом располагал в пользу республиканских теорий, побуждая пуритан требовать для своих внешних действий той же свободы, которую они уже присвоили себе в полетах воображения и восторженных религиозных экстазах. Со времени возникновения этой секты, в течение всего царствования Елизаветы, а затем и Якова, пуританские принципы истолковывались в двойном смысле, обозначая стремление как к политической, так и к церковной свободе. А когда двор, желая опорочить всю парламентскую оппозицию, стал называть своих противников пуританами, религиозные пуритане охотно согласились с этим столь выгодным для них представлением, в котором их дело смешивалось с делом патриотов, или партии страны. Так образовались настоящие политические и церковные фракции, а поскольку в ту эпоху англичане были чрезвычайно склонны к фанатическим крайностям и сумасбродствам, то дух гражданской свободы постепенно вышел из состояния летаргии и с помощью своего религиозного собрата, который принес ему скорее пользу, нежели славу, незаметно подчинил своему владычеству большую часть нации.

193 Journ, 5 Dec. 1621.

194 Journ. 12, 16. Feb. 1620.

195 Journ. 16 Feb. 1620.

196 Franklyn, p. 51; Rushworth, p, 25.

197 Franklyn, p. 52; Rushworth, p. 25.

198 Йелвертону, генеральному атторнею, общины предъявили обвинение в том, что он оформил патенты на эти монополии и покровительствовал их владельцам. В свое оправдание Йелвертон заявил, что он действовал по принуждению со стороны Бекингема и полагал, что исполняет желание короля. Лорды настолько оскорбились подобным способом защиты, хотя и неизбежным для генерального атторнея, что оштрафовали его на 10 000 фунтов в пользу короля и на 5000 — в пользу герцога. Впоследствии, однако, он был освобожден от уплаты штрафа (Franklyn, р. 55; Rushworth, vol, 1, p. 31,32 etc.).

199 Считается, что апелляции к палате лордов на действия канцлерского суда впервые вошли в практику, когда должность хранителя Большой королевской печати исполнял Бэкон. Апелляции на решения нижестоящих судов (в форме «Постановлений об ошибках» закон признавал задолго до этого) (Black-stone’s Commentary, vol, 3, p, 454).

200 Rushworth, vol. 1, p. 35.

201 Rushworth, vol. 1, p. 36; Kennet, p, 733. -

202 Journ. 1 Dec., 1621.

203 На этой сессии произошла примечательная история, показывающая, до какой степени дошло возбуждение англичан в связи с судьбой Пфальца. Некто Флойд, сидевший в Тауэре католик, в частной беседе обронил несколько слов в том смысле, что его радуют несчастья пфальцграфа и его супруги. Палата общин воспылала гневом и, вообразив себя верховным судом, приговорила Флойда к суровому наказанию. Палата лордов воспротивилась этому превышению полномочий, и, что весьма удивительно, если учесть тогдашний дух нижней палаты, последняя подчинилась решению пэров. Это чуть ли не единственное притязание английских общин, в котором им не удалось взять верх. К счастью для нации, почти во всех других требованиях они добивались успеха (Parliamentary History, vol. 5, p. 428 etc; Jorn. 4, 8, 12 May, 1621).

204 Эта протестация столь замечательна, что было бы, вероятно, уместно привести ее полный текст

«Мы, общины, собравшиеся ныне в парламенте, будучи побуждаемы к тому достаточными причинами, составили касательно различных парламентских вольностей льгот и привилегий следующую протестацию

Вольности, льготы, привилегии и юрисдикция парламента являются старинным и несомненным прирожденным правом и наследственным достоянием английских подданных

Важные и настоятельные дела, касающиеся короля, страны, защиты государства и английской церкви, принятие и соблюдение законов, исправление зол и удовлетворение жалоб, которые каждый день возникают в пределах королевства, являются надлежащими предметами и вопросами для разбора и обсуждения в парламенте

При рассмотрении и исследовании этих дел каждый член палаты имеет и по всей справедливости должен иметь полную свободу слова, дабы предлагать на обсуждение, дебатировать, трактовать и решать упомянутые вопросы

Общины в парламенте имеют подобное право и свободу обсуждать эти предметы в таком порядке, какой они найдут наиболее целесообразным

Ни один член названной палаты не может быть обвинен и привлечен к суду, подвергнут тюремному заключению или иному преследованию (иначе как по приговору самой палаты) за какие-либо или в связи с какими либо высказываниями, рассуждениями или заявлениями по какому бы то ни было вопросу, относящемуся к парламенту или парламентским делам

Если же на кого-либо из членов упомянутой палаты будет принесена жалоба и если кто-либо из них будет подвергнут допросу в связи с чем-либо сделанным или сказанным в парламенте, то прежде чем верить сообщениям частных лиц, король должен получить достоверные сведения по этому поводу от всех общин, собравшихся в парламенте» (Franklyn, р 65, Rushworth, vol 1, р 53, Kennet, р 747, Coke, p 77)

212 Journ 18th Dec , 1621

213 Franklyn, p 65

214 Ibid , p 66, Rushworth, vol l, p 55

215 Franklyn, p 66, Rushworth, vol l,p 55

216 Kennet, p 749

217 Franklyn, p 56, Rushworth, vol I,p 21,36,55 По примеру своих предшественников король также установил правила для проповедников, Franklyn, р 70 В ту пору церковная кафедра была гораздо опаснее печатного станка немногие умели читать, и еще меньше было таких, у кого существовала привычка к чтению

218 Franklyn, р 57, Rushworth, vol 1, p 38

219 Parliamentary History, vol 5, p 484

220 Kennet, p 749

221 Franklyn, p 69, Rushworth, vol t,p 63

222 Rushworth, vol 1, p 292

223 Ibid , p 69

224 Ibid , p 27

225 Из частных писем Филиппа IV и графа Оливареса, которые последний показывал Бекингему, явствует, что брак инфанты и возвращение Пфальца испанский двор всегда рассматривал как меры, неотделимые одна от другой (Franklyn, р 71,72 Rushworth, vol 1,р 71,280,299,300, Pari Hist,vol 6,p 66)

226 Rushworth, vol 1, p 66

227 Clarendon, vol 1,р 11,12

228 Ibid , р 14

229 Ibid , р 16

230 Franklyn, p 73

231 Ibid , p 74

232 Rushworth, vol 1, p 77

233 Rushworth, vol l,p 84

234 Franklyn, p 80, Rushworth, vol l,p 89, Kennet, p 7

235 Rushworth, vol l,p 82, Franklyn, p 77

236 Franklyn, p 80, Rushworth, vol l,p 103

237 Rushworth, vol l,p 101

238 Clarendon, vol t,p 36

239 Hacket’s Life of Williams

240 Pari Hist , vol 6, p 57

241 Rushworth, vol l, p 105, Kennet, p 776

242 Franklyn, p 80, Rushworth, vol 1, p 112

243 Rushworth, vol l,p 114

244 Джонстон (Johnstone) в своей «Rerum Britanmcarum Historia» рассказывает, с помощью каких грубых средств выколачивались обычно эти пожертвования Житель Лондона Барнс был первым, кто отказался что-либо внести, после чего лорд-казначей уведомил его, что он должен быть готов срочно доставить в Ирландию некую депешу Барнс рад был откупиться, заплатив 100 фунтов, и впоследствии никто уже не осмеливался отказывать королю в добровольных даяниях См также Coke, р 80

245 Franklyn, р 79, Rushworth, vol 1,р 115, Kennet, p 778

246 Franklyn, p 79 etc , Rushworth, vol I, p 119 etc, Pari Hist.vol 6, p 20 etc

247 Взойдя в Сан-Андеро на корабль, принц заметил окружавшим его людям, что со стороны испанцев было весьма глупо так скверно с ним обойтись, а затем позволить ему уехать. Это доказывает, что герцог уже внушил ему мысль о их неискренности в деле о браке и о Пфальце, ибо что касается приема, который оказали ему испанцы то он был во всех отношениях безукоризненным. К тому же если бы принц не поверил в двоедушие испанцев, то у него не было бы причин с ними ссориться, хотя у Бекингема таковые имелись. Отсюда явствует, что Карл сам был обманут. Неоднократные задержки с присылкой папского разрешения, хотя и объяснявшиеся случайной причиной, дали Бекингему благовидный повод обвинить испанцев в лицемерии

248 Нужно, впрочем, отметить, что впоследствии Яков запретил палате считать речь Бекингема его, короля, собственным мнением, хотя она и была произнесена в парламенте по его приказу (Pari Hist, vol 6, p 104). Вероятно, Яков устыдился того, что так далеко зашел под влиянием своего фаворита

249 Pari Hist, vol 6, p 75

250 Franklyn, p 98, Rushworth, vol 1, p 128, Pad Hist, vol I, p 128, Pari Hist, vol 6, p 103

251 Clarendon, vol I, p 6

252 Franklyn, p 94, 95, Rushworth, vol 1, p 129,130

253 Среди прочего он упоминает 80 000 фунтов, взятых в долг у датского короля. В предыдущей речи к парламенту Яков сообщил, что на поддержку пфальцграфа им было израсходовано 500 000 фунтов, помимо добровольных пожертвований народа См Franklyn, р 50 Но что еще удивительнее, лорд-казначей, желая подчеркнуть собственные заслуги, хвалится перед парламентом тем, что благодаря его ловкости удалось сэкономить 60 000 фунтов по статье расплат посредством векселей по суммам, переданным пфальцграфу. Эта сумма кажется огромной, кроме того, нелегко понять, откуда король мог получить суммы, которые требовали бы столь значительных плат по векселям. В целом, однако, можно сделать вывод, что Яков отнюдь не пренебрегал интересами дочери и зятя и даже зашел в их защите гораздо дальше, чем это позволяли его скромные доходы

254 Rushworth, vol 1, р 137

255 Менее 300 000 фунтов

Как мало силы имел этот принцип во все предшествующие эпохи английского правления и особенно в царствование Елизаветы, которое, уж конечно же, не было таким совершенным образцом свободы, каким рисовало его большинство авторов, легко понять по многим эпизодам его истории Но за двадцать лет правления, мирного и кроткого, человеческие понятия сильно изменились. Хотя Яков сам аннулировал все монопольные патенты, общины этим не удовлетворились, потребовав особого закона против монополий, и притом закона-декларации Это значило добиться крупного успеха, закрепив чрезвычайно выгодные для дела свободы принципы, но те же общины были прямо-таки счастливы, когда в ответ на их петицию (и после того, как однажды их просьбы были отвергнуты) Елизавета согласилась отменить лишь несколько самых возмутительных патентов и употребила в адрес общин несколько милостивых выражений

Парламент, несомненно, был прав, когда на седьмом году правления Якова признал, что этот монарх дозволил ему более широкую свободу дебатов, чем любой из его предшественников Снисходительность короля в этом пункте, вместе с его мягким и уступчивым нравом, была, вероятно, одной из причин той огромной власти, которую присвоили себе общины Г-н де Лабодри в своих донесениях (t 1 р 449) называет свободу слова в палате общин недавним новшеством

257 Clarendon, vol 6, р 19

258 Pari Hist, vol 6, p 19

259 См также Franklyn, p 87

260 Pari Hist , vol 6, p 37

261 Franklyn, p 103

262 Rushworth, vol 1, p 145

263 Rushworth, vol 1, p 259

264 Ibid , p 144, Hacket’s Life of Williams, Coke, p 107

265 Cm Collection of State Papers by the earl of Clarendon, p 393

286 Rushworth,vol l,p 152

287 Rymer, vol 18, p 224 Достоверно известно, что юный принц Уэльский, впоследствии Карл II, с раннего детства имел воспитателей-протестантов сначала графа Ньюкасла, а затем — маркиза Гертфорда. В своем меморандуме зарубежным церквам, изданном после начала гражданской войны, король Карл I говорит о своей постоянной заботе воспитывать детей в протестантской вере, как о доказательстве того, что он никоим образом не склонялся к вере католической (Rushworth, vol 5, p 752) А значит, едва ли можно сомневаться в том, что эта весьма странная статья действительно была включена в договор лишь для того, чтобы обмануть папу, и что ни одна из сторон никогда не собиралась ее исполнять

288 Rushworth, vol 1,р 74

289 Ibid , p 151

290 Franklyn, p 104, Rushworth, vol 1, p 154, Dugdale, p 24

291 Rushworth, voi 1,р 155

292 Rymer, vol 17, р 200

293 Rushworth, vol 2, р 473 В деле Чемберса суд Королевской скамьи вынес единогласное заключение о том, что Звездная палата возникла не из статута Генриха VII, но еще за много лет до него представляла собой особый суд, который был одним из самых высоких и уважаемых судов справедливости (См Coke’s Rep term 5 Car I, Camden’s Brit , vol 1 Introd , p 254 Edit of Gibson)

294 В течение нескольких веков ни одно царствование не обходилось без принудительных займов

295 Согласно сэру Уолтеру Рэли, «монархии в отношении власти, или авторитета, бывают двух видов, а именно 1 Абсолютные, где руководство любыми государственными делами и в мирное, и в военное время по закону и по обычаю всецело принадлежат государю, как, например, в Английском королевстве, где государь вправе издавать законы, заключать союзы, вести войну, назначать должностных лиц, миловать приговоренных к смертной казни, принимать апелляции и т. д. Хотя король по своей милости позволяет подданным участвовать в принятии законов, последние никогда не могут вступить в силу без его согласия 2 Ограниченные, или неполные, где монарх не обладает абсолютными полномочиями во всех государственных делах и вопросах, как, например, король-главнокомандующий, не имеющий верховной власти (принятие законов и т д ) в мирное время, но лишь в период войны, таков король Польши» (Государственные максимы) И несколько далее «В любом благоустроенном государстве известная доля власти передается или должна передаваться народу, например, в монархиях это право голоса и участия в создании законов, а иногда и в сборе средств на содержание войска (если расходы велики и государь вынужден обращаться за помощью к своим подданным), в таких случаях вопрос может быть предложен на обсуждение парламента, чтобы налог мог казаться проистекающим от него. К парламенту могут также обращаться за советами и передавать отчасти на его рассмотрение некоторые судебные дела, ибо в противном случае, видя, что с ним совершенно не считаются и ни во что его не ставят, парламент может возненавидеть государство» Этот образ мыслей не слишком отличается от взглядов короля Якова, который в привилегиях парламента видел скорее предмет монаршей милости и дозволения, чем наследственное достояние. Замечательно, что, несмотря на подобные убеждения, самого Рэли считали человеком, склоняющимся к пуританской партии политические понятия изменяются далеко не одновременно с религиозными

Мысли Рэли на этот счет еще более открыто выражены в его «Прерогативе Парламента», книге, опубликованной после его смерти Это диалог между придворным, или членом Тайного совета и сельским мировым судьей, представляющим партию патриотов и отстаивающим самые смелые идеи свободы, которые только могли быть терпимы общими принципами той эпохи. Вот отрывок из диалога «Советник То, что делает король по рекомендации своего личного или Тайного совета, совершается абсолютной властью самого короля Судья А чьей же властью, если не абсолютной властью короля, совершается это в парламенте? Не заблуждайтесь на сей счет, милорд три сословия, как и Тайный совет, лишь подают свои суждения, каковые суждения, если король их принимает, становятся королевскими актами в одном случае и королевскими законами в другом» Граф Клэр в письме к своему зятю Томасу Уэнтворту, будущему графу Страффорду, выражается следующим образом «Мы живем в условиях правления прерогативы, где писаный закон подчиняется lex loquens» Он говорил это исходя из опыта — собственного и всех своих предков В ту пору король Англии под предлогом целесообразности или настоятельной необходимости мог употребить свою власть каким угодно способом, только частое повторение актов произвола или их продолжительность могли оказаться для короля опасными ввиду отсутствия военной силы, способной поддержать систему деспотизма Интересно, что письмо графа Клэра относится к первому году царствования Карла, а значит, речь в нем идет об общем духе английского правления, а не о характере или образе мыслей правителя (Strafford’s Letters, vol 1, р 32) Из другого письма в том же собрании (vol 1, р 10) явствует, что Тайный совет иногда присваивал себе право отстранять неугодных ему лиц от участия в выборах Власть эту он мог употребить в отдельных случаях, однако нам не следует делать отсюда вывод, что Тайный совет был способен закрыть двери палаты общин перед любым человеком, который ему не нравился Дух старого английского правления предполагал более высокую степень доверия к королю, чтобы мы были вправе питать подобные подозрения, он, этот дух, допускал отдельные акты произвола, которые, превратись они в систему, совершенно уничтожили бы конституцию

Я не встречал ни одного английского автора той эпохи, который бы говорил об Англии как об ограниченной монархии, все рассуждают об абсолютной монархии, где народ имеет немало привилегий, — ив этом нет противоречия Народ обладает известными правами во всех европейских монархиях, однако вопрос зависят ли они от воли монарха или нет, в отношении большинства государств лучше не ставить вовсе До царствования Якова вопрос этот, конечно же, решен не был Возросшая смелость парламента вместе с пристрастием короля к отвлеченным умозрительным принципам извлекли его из мрака и превратили в обычный предмет споров Сильнейшее свидетельство в пользу английской свободы, которое я могу припомнить у авторов эпохи Якова, принадлежит иностранцу, кардиналу Бентивольо. Он считал, что Англия по своей форме правления ближе к Нидерландским провинциям, чем к Франции или Испании Сами англичане не столь ясно чувствовали, что их владыка является ограниченным монархом, ибо знали, что в их государстве никто не застрахован против превышения королевской прерогативы, но чужеземцы, проводя сравнение, могли заметить, что в тогдашней Англии, в силу обычая или по иным причинам, подобные превышения случаются реже, чем в других монархиях Филипп де Коммин также отметил, что в его время английская конституция была более народной, чем французская Но в одном памфлете, написанном неким патриотом в 1627 году, сказано, что со времен Коммина свобода слова в английском парламенте была утрачена (Franklyn, 238) Приведем строфу из оды Малерба Марии Медичи, королеве-регентше (1614)

Entre Ies rots a qui cet age

Doit son principal ornement,

Ceux de la Tamise et du Tage

Font louer leur gouvernment

Mats en de st calmes provinces.

Ou le peuple adore les princes.

Et met au gr le plus haut

L’honneur du sceptre légitimé,

Scauroit-on excuser le crime

De ne regner pas comme U faut.

Англичане и испанцы упомянуты здесь как гораздо более послушные подданные и как люди более смирные и покорные своим государям, нежели французы Хотя отрывок этот взят из поэтического произведения, всякий здравомыслящий человек признает его вполне авторитетным свидетельством Особенности национальных систем правления, пусть даже порой они довольно резко изменяются, не могут оставаться неизвестными в других странах Европы Макиавелли^571 в своих «Рассуждениях на первую декаду Тита Ливия» несколько раз повторяет, что среди всех европейских монархий законы и народ имели больше всего влияния во Франции

278 В проповедях, которые сочинялись и издавались с официального разрешения в царствование Елизаветы, откровенно и весьма усердно насаждалась идея безусловной покорности властям Конвокация духовенства, собравшаяся в первый же год царствования Якова, одобрила крайние монархические принципы, подобные тем, которые содержатся в постановлениях Оксфордского университета эпохи правления тори Принятие этих принципов, отнюдь не считавшихся каким-то новшеством, введенным под влиянием Якова, прошло так гладко, что ни один историк их даже не заметил, они никогда не становились предметом серьезных споров и обсуждений, и лишь благодаря «Книге конвокаций» епископа Оверолла, опубликованной примерно семьдесят лет спустя, можем мы с ними познакомиться Неужели Яков, человек столь осторожный и даже робкий, рискнул бы открыть свое царствование дерзким поступком, который предоставил бы его подданным веские причины для подозрения и недоверия? Из «Basihcon Doron» этого государя (книги, написанной еще тогда, когда он находился в Шотландии) явствует, что в ту эпоху республиканские идеи о народе как источнике власти считались пуританскими новшествами Замечательно, что в решениях конвокаций, сохраненных для нас Овероллом, проповедуются патриархальные понятия на этот счет, и отнюдь не Филмер^681 первым изобрел подобные нелепости

277 Rymer,voi 18, р 117,594

278 См его опыт De umtate Ecclesiae

279 См Cicero de legibus

288 Rymer, vol 17, p 632

285 Cabala, p 224, Isted

290 Кажется, в ту пору стремились представлять в парламенте графства, о бургах же особенно не думали Само по себе место в палате значило немного, но представительство от своего графства превратилось для местных джентльменов в вопрос чести и престижа (Journ, 10 Feb 1620) Некоторые города, прежде не пользовавшиеся своим правом посылать депутатов в Лондон, теперь начали на нем настаивать.

291 Извлечение из краткой декларации доходов Его Величества с указанием издержек и расходов.

292 Как явствует из «Отчетам Солсбери, в прежнее время превышение расходов наддоходами было еще более значительным См гл 2

293 Journ 21 May, 1604

294 Coke’s Inst В 4 Ch 1 о! fifteenths, quinzms

295 Coke’s Inst В 4 Ch 1 subsidies temporary

296 Journ li July 1610

297 Coke’s Lust В 4 Ch I subsidies temporary

298 См Statutes at large

299 Rymer, vol 17, p 526 О том же cm 21 Jac Heap 28

300 Rymer, vol 20, p 15

301 См компендиум, или диалог в Memoirs of Wool, chap 23,

302 p 449

303 Rymer, vol 19, p 511

304 Сколь обременительными были поставки по льготным ценам для нужд двора, можно судить по тому факту, что за дюжину голубей королевские поставщики часто давали всего лишь пять пенсов, а за курицу — два пенса Journ 25 May, 1626

305 Rymer, vol 17, p 441 et seg

306 Journ 1 March, 1623

307 Stowe См также Walter Raleigh of the Prerogatives of Parliament и John-stom Hist lib 18

308 Stowe

309 Harleian Mescellany, vol 4, p 255

310 Rymer, vo! 16, p 71

311 Of the invention of shipping Приведенные здесь данные значительно превосходят те, которые содержатся у Мердана, а также те, которые представил палате обшин сэр Эдуард Кок, и являются более правдоподобными

312 Sir William Petty

313 Sir Edward Walker’s Political Discourses, p 270

314 Coke’s Inst Book 4 Ch 1 Дебаты в парламенте no вопросу о флоте

315 Согласно подсчетам Рэли в его «Рассуждении об открытии судоходства», в 24-й год царствования Елизаветы флот состоял лишь из тринадцати кораблей, к которым впоследствии добавились еще одиннадцать Очевидно, некоторые из кораблей по классификации Кока Рэли относил к «полубаркасам»

316 Journ 11 March, 1623 Сэр Уильям Монсон говорит лишь о девяти кораблях, р 253

317 Stowe

318 Rymmer, vol 17, p 413

319 Rymer, vol 17, p 413

320 Судя no всему, правдивый историк Стоу^187 к их числу не принадлежал Он пишет «Столь велика была милость Божья, явленная на памяти нынешнего поколения и главным образом в эти последние мирные годы через рост благосостояния обычных подданных Англии. И в особенности жителей города Лондона, что, не будь у нас о том ныне достоверных сведений, в будущем их могли бы счесть невероятными» и т д. И в другом месте «Многоразличны знаки и свидетельства несметных благодеяний, коими одарил всемогущий Господь это королевство, чудесным и милосердным образом установив у нас внутренний мир и предоставив нам полной мерой выгоды согласия со всеми христианскими нациями и прочими народами, и да не дерзнет никто помыслить, будто он способен сказать слишком много обо всех этих милостях, ибо воистину невозможно восславить их должным образом Однако не существовало народа более невнимательного и неблагодарного, чем нынешние англичане, не желающие хранить память о своем счастье, а равно и о необыкновенном развитии ремесел и торговли во всем королевстве, о строительстве множества судов как королем, так и частными лицами, о росте населения городов, местечек и деревень, а также о явном и быстром увеличении числа дорогих и роскошных зданий в Лондоне и его окрестностях, особенно за последние двенадцать лет» и т д

321 The trade’s increase, in the Harleian Mise Vol 3

322 Remarks on his Travels, Harl Mise Vol 1, p 349

323 Naval Tracts, p 329, 350

324 Raleigh’s Observations

325 Journ 26 May, 1614

326 Journ 20 May, 1614 Рэли в своих «Замечаниях» оценивает убытки нации в 400 000 фунтов. Ежегодно, как он утверждает, из Англии вывозится около 80 000 кусков невыделанного сукна. Кроме того, согласно его подсчетам, примерно 100 000 фунтов теряется каждый год на грубой шерсти, не говоря о других статьях убытков. Сведения о 200 000 кусков сукна, якобы вывозившихся из Англии ежегодно в царствование Елизаветы, кажутся преувеличенными

327 Rymer, vol 17, p 145

328 Ibid

329 Ibid , p 410

330 Stowe

331 Journ 26 Nov , 1621

333 В 1622 году

333 Johnstom Hist hb 19

334 Misselden’s Circle of Commerce, p 121

335 Ibid

336 Happy future State of England, p 78

337 Munn’s Discourse on the East-India Trade

338 Ibid , p 17

339 Anderson, vol l,p 447

340 Rymer, vo! 17, p 621

341 Id id , vol 18, p 621,633

342 Имя Полиника, одного из Эдиповых сыновей, означает по-гречески «весьма вздорный, сварливый» Эсхил, Софокл и Еврипид^198 обыгрывают этот мотив в сценах ссор между братьями, замечательно, что ни один из трех поэтов, столь справедливо почитаемых за вкус и благородную простоту, так и не сумел удержаться от этой убогой игры словами. Неужели Шекспир мог придумать что-нибудь хуже. У Теренция мы находим mceptioest amentium non amantium^199, люди ученые припомнят множество подобных примеров. Хорошо известно, что Аристотель^200 вполне серьезно рассуждает о каламбурах, распределяет их по разным классам и советует ораторам чаще их использовать

343 Invemre etiam barban soient, disponere et ornare non nisi eruditus PLIN^204

344 Rymer, vol 17, p 217

348 Размер одной субсидии упал к тому времени до 56 000 фунтов Cabala, р 224, 1st ed

349 Dugdale, р 25, 26

350 Pari Hist, vol 6, p 396

351 Rush vol 1, p 177 etc. Par! Hist vol 6, p 399, Franklyn, p 108,109, Journ 10 Aug, 1625

352 Rushworth, vol l,p 190

353 Pari Hist , vol 6, p 390

354 Franklyn, p 109. Rush , vol 1, p 175 etc, 325 etc

355 Journ 18 April, 1626

356 Franklyn, p 3 etc

357 Pari Hist , vol 6 p 374, Journ 1 Aug , 1625

358 Pari Hist , vol 6 p 353 Journ 7 July, 1625

359 Rushworth, vol l,p 281

360 1 Саг 1 cap 1, Journ 21 June, 1625

361 Действительно, чума свирепствовала с такой силой, что уже в начале сессии в палату было внесено предложение просить короля об отсрочке заседаний Journ 21 June, 1625 А значит, перейти к подробному рассмотрению жалоб, даже если таковые имелись, было невозможно Единственная задача парламента заключалась в том, чтобы утвердить ассигнования, в которых так остро нуждался король для ведения войны — войны, в которую сам же парламент его и вовлек

362 Franklyn, p 113, Rushworth, vol 1,р 190

363 Rush, vol I p 192, Pari Hist , vol 6, p 407

364 Franklyn, p 113 Rushworth, vol 1, p 196

365 В распоряжениях о выборах всякий раз прямо указывалось, что ни один шериф не может быть избран, однако в действительности часто имела место противоположная практика D’Ewes, р 38 Этот вопрос по-прежнему вызывал большие сомнения См Journ 9 April, !6t4

366 Journ 27 March, 1626

367 Parliamentary History, vol 6, p 449, Rushworth, vol l,p 224

368 Милость короля сделала Бекингема столь влиятельным, что в этом парламенте два десятка пэров не менее двадцати раз каждый передавали ему свои голос Это послужило поводом для специального постановления, воспретившего пэрам более двух раз отдавать свои голоса В 1585 году граф Ленстер^223 имел однажды десять доверенностей D’Ewes, р 314

369 Rushworth, vol l.p 236

370 Ibid , p 237, Franklyn, p 120 etc

371 Rushworth, vol l,p 256, 262 etc, Franklyn, p 123 etc

372 Rushworth, vol 1, p 217. Whitlocke, p 5

373 Rushworth, vol I, p 306 etc, 375 etc, Journ 25 March, 1626

374 Whiteloke, p 7

375 Из речи Саймона Дьюза в первый год Долгого парламента с полной очевидностью явствует, что даже в то время нация еще не имела верных сведений о переговорах с испанцами и по-прежнему полагала, что все обещания мадридского двора были лживыми и лицемерными Если так, то какие же имелись у общин основания порицать принца или Бекингема за их образ действий или за представленный парламенту отчет. Это важнейшее обстоятельство, на которое следует обратить особое внимание Речь Дьюза см у Natson, vol 2, p 368 Ни один писатель или историк той эпохи не упоминает о разоблачении обмана Бекингема как о причине негодования парламента Уайтлок (р 1 ) говорит лишь следующее общины начали догадываться, что злоба Бекингема, а не его усердие к общественному благу, побудила герцога сорвать испанское сватовство, — а это ясно доказывает, что в лживости Бекингема не подозревали Вильсон (р 780) утверждает Бекингем утратил популярность после приезда Бристола не потому, что этот аристократ открыл всем глаза на лживость его рассказа, а потому, что он доказал, что Бекингем, будучи в Испании, открыто объявил себя папистом, — что не соответствует действительности и чего сам Бристол никогда не говорил В дошедших до нас официальных отчетах о заседаниях парламента не обнаруживается ни малейшего намека на то, что правдивость рассказа Бекингема вызывала хоть какие то сомнения Более того даже если бы парламент разоблачил какой-либо обман в словах Бекингема, это не должно было изменить его, парламента, политическую линию или заставить отказать в субсидиях королю В самом деле, члены парламента искренне верили, что силой оружия можно вырвать Пфальц из рук Австрийского дома, они полагали разумным не жалеть для такого предприятия крови и денежных средств нации, они считали, что испанский король никогда всерьез не намеревался восстанавливать это княжество. Разумеется, в то время подобных намерений он уже действительно не питал, и хотя были веские причины подозревать, что эта перемена в его замыслах объясняется как раз дурным поведением Бекингема, прежних ошибок уже нельзя было исправить, и нация, бесспорно, находилась в том самом положении, из которого всегда исходил парламент, когда не давал покоя государю своими нетерпеливыми, назойливыми и даже противными долгу просьбами и ходатайствами К сказанному можно добавить, что и сам Карл был наверняка введен в заблуждение Бекингемом, когда подтвердил отчет фаворита своим торжественным свидетельством. В описании этих событий партийные историки не вполне последовательны то они изображают испанцев совершенно вероломными — чтобы Якова, которого они так долго водили за нос, можно было обвинить в легковерии, то представляют их честными — чтобы упрекнуть короля, принца и герцога в том, что их рассказ парламенту был лживым. Истина же такова испанцы были неискренними вначале — по причинам, проистекавшим из религиозного фанатизма, о которых Яков не подозревал и которые в конце концов были устранены. Затем испанцы стали вести себя вполне чистосердечно — однако принц, сбитый с толку многочисленными, хотя и неизбежными задержками, по-прежнему думал, что его обманывают.

376 Rushworth, vol 1, р 371

377 Part Hist , vol 6, p 444

378 Ibid p 451, Rushworth, vol 1, p 225, Franklyn, p П8

379 Rushworth, vol l,p 359, Whitiocke, p 6

380 Rushworth, vol I,p 356

381 Ibid , p 358, 361, Franklyn, p 181

382 Rushworth, vol 1. p 363 etc, Franklyn, p 181

383 Franklyn, p 195, Rushwoith, voi 1, p 363 etc

384 Упомянутый список см y Franklyn и Rushworth

385 Rushworth, vol l,p 209

386 Ibid , p 400, Franklyn, p 199

387 Franklyn, p 178

388 Rushworth, voi l,p 398

389 Saunderson’s Life of Charles 1, p 58

390 Franklyn, p 203 etc. Pari Hist, vol 7, p. 300

391 Rush worth, vol 1, p 413, Whitlocke, p 7

392 Rushworth, vol 1, p 415, Franklyn, p 206

393 Rushworth, ut supra

394 Ibid , vol 1, p 416

395 Rushworth, vol l,p 418, Whitlocke, p 8

396 Rushworth, vol l,p 419, Franklyn, p 207

397 Rushworth, vol 1, p 422, Franklyn, p 208

398 Rushworth, vol 1, p 431

399 Ibid ,p 429, Franklyn, p 210

400 Rushworth, vol 1, p 458 Franklyn, 224, Whitlocke, p 8

402 3fl III cap 4,28 Эд III cap 3,37 Эд III cap 18,38 Эд III cap 9,42 Эд III cap 3, 1 Ричард II cap 12 Гл 29

403 Rushworth, vol l,p 462

404 State Trials, vol 7, p 147

405 State Trials, ibid , p 161

406 Rushworth, vol l,p 419 497 Ibid

403 Ibid , p 432

409 Ibid , p 431

410 Pari Hist, vol 7, p 310

411 Rushworth, vol 1, p 419, Whitlocke, p 7

412 Clarendon, vol 1. p 38

413 Mémoires de Mad de Motteville

414 Clarendon, vol 1. p 38

115 Rushworth, vol l,p 423,424

416 Rushworth,vol l,p 426

417 Whitlocke, p 8, Sir Philip Warwick, p 25

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВАМ VII—X - I тома

1 Franklyn, р. 230.

2 Sanderson, р. 106; Walker, р. 339.

3 Rushworth, vol. 1, р. 477; Franklyn, р. 233.

4 Rushworth, vol. 1, р, 479; Franklyn, р. 234.

5 Franklyn, p. 243; Rushworth, vol. 1, p. 499.

6 Franklyn, p. 245; Pad. Hist., vol. 7, p. 363; Rushworth, vol. 1, p. 502,

7 Franklyn, p. 343; Rushworth, vol. 1, p. 500.

8 Franklyn, p. 251; Rushworth, vol, 1, p. 513; Whitloke, p. 9.

9 Rushworth, vol. 1, p. 526; Whitlocke, p. 9

10 Whîtlocke, p. 10.

11 State Trials, vol. 7, p. 187; Rushworth, vol. 1, p. 546.

12 State Triais, vol. 7, p. 193.

13 State Trials, vol, 7, p. 196; Rushworth, vol. 1. p. 556.

14 State Trials, vol. 7, p. 198; Rushworth, vol. 1, p. 560; Part. Hist., vol. 8, p, 111.

15 State Trials, vol, 7, p. 199; Rushworth, vol. 1, p. 561; Pari. Hist., vol. 8, p. 116; Whitlocke, p. 10.

16 Эта петиция настолько важна, что мы представим здесь ее полный текст.

I. Духовные и светские лорды и общины, собравшиеся в парламенте, всепокорнейше доводят до сведения вашего верховного владыки и короля нижеследующее:

Так как статутом, изданным в царствование короля Эдуарда I и обыкновенно именуемым Statutum de tallagio non concedendo, объявлено и узаконено, что никакие подати и сборы не должны быть взимаемы в этом королевстве королем или его наследниками помимо доброй воли и согласия архиепископов, епископов, графов, баронов, рыцарей, горожан и других свободных людей из общин этого королевства; а властью парламента, созванного на двадцать пятом году царствования короля Эдуарда III, объявлено и узаконено, что впредь никто не должен быть принуждаем против своей воли давать взаймы деньги королю, ибо такие займы противны справедливости и вольностям страны; другими же законами этого королевства установлено, что ни на кого не должны быть налагаемы повинности и налоги, именуемые доброхотными приношениями, или подобные им сборы, то в силу упомянутых выше статутов и других добрых законов и статутов этого королевства ваши подданные унаследовали ту свободу, что они не могут быть принуждаемы платить какой-либо налог, подать, сбор или иную подобную повинность, не установленную с общего согласия в парламенте.

II Однако в недавнее время были изданы различные указы, обращенные к комиссарам во многих графствах, с инструкциями, в силу которых народ ваш собирали в различных местах и побуждали ссудить известные суммы денег Вашему Величеству, и многих отказавшихся это сделать приводили к присяге, вопреки законам и статутам королевства, и принуждали являться к допросу в ваш Тайный совет и иные места, другие были по той же причине задерживаемы н заключаемы в тюрьму, а также терпели иные стеснения и беспокойства, и различные другие сборы был и налагаемы и взимаемы с Вашего народа во многих графствах лорда -мн-лейтенантами, их заместителями, комиссарами по смотрам, мировыми судьями и другими лицами, по повелению или указанию Вашего Величества или Вашего Тайного совета, противно законам и вольным обычаям королевства

III Равным образом статутом, именуемым Великая Хартия вольностей Англии, провозглашено и узаконено, что ни один свободный человек не может быть схвачен, заключен в тюрьму, лишен своей земли или вольностей, поставлен вне закона, изгнан или иным образом утеснен, иначе как по законному приговору равных ему лиц или по закону страны

IV А на двадцать восьмом году царствования короля Эдуарда III было объявлено и узаконено властью парламента, что ни один человек, какого бы звания или сословия он ни был, не может быть лишен земли, принадлежащей ему на правах собственности или пользования, схвачен, заключен в тюрьму, лишен наследства или предан смерти, не будучи привлечен к ответственности согласно законному порядку судопроизводства

V Однако вопреки смыслу означенных статутов и других добрых законов и статутов Вашего королевства, изданных с той же целью, многие из ваших подданных в недавнее время были заключены в тюрьму без указания какой-либо причины, а когда для освобождения они были приводимы к вашим судьям согласно указам Вашего Величества о Habeas Corpus, дабы с ними было поступлено согласно распоряжению суда, то тюремщики, на приказ обозначить причину задержания, не указывали никакой причины, кроме тон, что лица эти содержались под стражей по особому повелению Вашего Величества, удостоверенного лордами Вашего Тайного совета, и, несмотря на это, они были вновь препровождаемы в различные тюрьмы, хотя против них не было предъявлено никакого обвинения, на которое они могли бы отвечать согласно закону

VI В последнее же время множество солдат и матросов было расквартировано в различных графствах королевства, и обыватели были принуждаемы против своей воли принимать их в своих домах и давать им постой, вопреки законам и обычаям королевства и к великому отягощению и неудовольствию народа

VII Равным образом властью парламента на двадцать пятом году царствования короля Эдуарда III объявлено и узаконено, что никто не должен быть судим за уголовное преступление вопреки порядку, установленному Великой Хартией и законом страны, и, согласно означенной Великой Хартии и другим законам и статутам вашего королевства, никто не может быть присужден к смерти иначе, как по законам, установленным в вашем королевстве, или по обычаям того же королевства, или в силу актов парламента, и, с другой стороны, никакой преступник, какого бы звания он ни был, не может быть изъят от установленного порядка судопроизводства и от наказаний, налагаемых законами и статутами королевства, однако в недавнее время изданы были различные предписания за большой печатью Вашего Величества, в силу которых известные лица были назначены и поставлены комиссарами с властью и полномочием преследовать в пределах страны по законам военного времени тех солдат, матросов и присоединившихся к ним злоумышленников, которые окажутся виновными в убийствах, грабежах, нарушении присяги, мятеже или иных насилиях и злодеяниях, и производить следствие и суд над подобными преступниками в таком же сокращенном порядке, какой применяется по военному положению и употребляется в войсках во время войны, и казнить и предавать их смерти согласно законам военного времени

VIII Под этим предлогом некоторые из подданных Вашего Величества были преданы смерти означенными комиссарами, тогда как если они действительно заслуживали смерти по законам и статутам страны, то они могли быть осуждены н казнены только по тем же законам и статутам, и ни по каким иным

IX Равным образом многие тяжкие преступники, требуя под этим предлогом изъятия, избегали наказаний, заслуженных ими по законам и статутам Вашего королевства, ибо некоторые из ваших чиновников и служителей правосудия отказывались или уклонялись от возбуждения преследования, согласно этим законам и статутам, против таких преступников, ссылаясь на то, что они могут быть наказаны только на основании законов военного положения и только властью тех уполномоченных, о которых было сказано выше, каковые комиссии и полномочия, как и все другие подобного рода, прямо противоречат упомянутым законам и статутам Вашего королевства

X Вследствие чего духовные и светские лорды и общины покорнейше просят Ваше пресветлое Величество, чтобы впредь никто не был принуждаем платить или давать что-либо в виде дара, ссуды, приношения, налога или какого-либо иного подобного сбора, без общего согласия, утвержденного актом парламента, и чтобы никто не был призываем к ответу, приводим к присяге, требуем к допросу, задерживаем или иным образом притесняем по поводу этих сборов или из-за отказа их платить, чтобы ни один свободный человек не был заключаем в тюрьму или содержим под стражей так, как упомянуто выше, чтобы Ваше Величество соблаговолили удалить означенных солдат и матросов и чтобы народ Ваш на будущее время не был отягощаем таким образом, чтобы вышеупомянутые полномочия для судопроизводства по законам военного времени были отменены и уничтожены, и чтобы впредь никакие подобного рода полномочия не предоставлялись какому-либо лицу или лицам, дабы под их предлогом подданные Вашего Величества не притеснялись и не предавались смерти противно законам и вольностям страны

XI Обо всем этом они всеподданнейше ходатайствуют перед Вашим пресветлым Величеством, как о своих правах и вольностях, согласных с законами и статутами королевства, и просят кроме того, чтобы Ваше Величество соблаговолили объявить, что решения, действия и меры, принесшие ущерб народу в каком-либо из означенных пунктов, не должны иметь последствий в будущем и служить впредь примерами, и чтобы Ваше Величество всемилостивейше соизволили, ради успокоения и безопасности народа, объявить Вашу королевскую волю и желание, чтобы в вышеозначенных делах все Ваши чиновники и должностные лица служили Вам согласно с законами и статутами королевства, как того требует слава Вашего Величества и благоденствие королевства Stat 17 Саг Сар 14

17 State Trials, vol VII, р 212, Rushworth, vol I, p 590

18 Pari Hist , vol 8, p 206

19 Rushworth, vol 1, p 585, 594, Pari Hist, vol 8, p 168 etc, Welwood, p 44

20 Rush worth, vol 1, p 65, Par! Hist, vol 8, p 212

21 Rushworth, vol l,p 635, Whitlocke, p 11

22 Rushworth, vol 1,р 607

23 Rushworth, vol J,p 605

24 Ibid , vol p 610, Par] Hist.vol 8, p 197

25 Rushworth, vol l,p 613, Journ 7th June, 1628, Pari Hist.vol 8, p 201

26 Rushworth, vol l,p 613

27 Rushworth, vol l,p 614, Pari Hist, vol 8, p 214

28 Journ 13 June, 1628

29 Rushworth, vol l,p 612

30 Ibid , p 619, Pari Hist, vol 8, p 219 etc

31 Rushworth, vol 1, p 628, Journ 18, 20 June, 1628

32 Journ 26 June, 1628

33 May’s Hist of the Parliament, p 10

34 Clarendon, vol 1, p 27, 28

33 Warwick, p 34

36 Rushworth, vol l,p 636

37 State Trials, vol 7, p 216, Rushworth, vol l,p 643

33 State Trials, vol 7, p 216 Pari Hist.vol 8, p 246

39 Pari Hist , vol 8, p 339, 340

40 6 Henry VIII Cap 14

41 Journ 5 July, 1625

42 Эту необычную меру общин сэр Филипп Уорик (р 2) объясняет тем, что они намеревались лишить корону присвоенной ею прерогативы произвольно изменять ставки налогов и в то же время решили уменьшить новые тарифы, установленные Яковом. Это было бы чувствительным ударом как по доходам короны, так и по монаршей прерогативе, и если учесть настроение тогдашнего парламента, позволительно усомниться в том, что общины не пожелали бы пойти дальше. Очевидно, король и лорды решили не доверять общинам и не делать хотя бы один раз сомнительным источник дохода, правомерность которого они, возможно, уже никогда бы не сумели восстановить на прежнем основании

43 Rushworth, vol 1, p 644, Pari Hist.vol 8, p 256,346

44 Rushworth, vol 1, p 460

45 Ibid , 651, Whitlocke, p 12

46 Опыт об атеизме

47 Ibid , p 658

48 Pari Hist, vol 8, p 326

49 Право короля объявлять отсрочку парламента и распускать его на каникулы никогда не подвергалось сомнению. А в девятнадцатый год царствования Якова судьи постановили, что королевская отсрочка сохраняет парламент m statu quo до следующего заседания, однако парламентские комитеты в это время собираться не должны, но если отсрочку объявляет сам парламент, то комитеты продолжают действовать и все дела идут прежним порядком Pari Hist, vol 5,р 466

50 Rushworth, vol 1, p 660, Whitlocke, p 12

51 Rushworth, vol l,p 661,681, Pari Hist, vol 8, p 354, May, p 13

52 Rushworth, vol l,p 684,691

53 Whitlocke, p 13

54 Kennet, vol. 5, р. 440.

55 Rushworth, vol. 5, р. 440.

56 Rushworth, vol. 2, p. 23, 24.

57 Idem., p. 75; Whitlocke, p. 14.

58 Rushworth, vol. t, p, 46, 53, 62, 83.

59 Franklyn, vol. 1, p. 415.

60 May, p. 21.

65 «Sir Edward Walker, p, 328.

66 May, p. 25.

67 Rushworth, vol. 2, p. 190; Welwood, p. 61.

68 Rushworth, vol. 3, p. 1327; Whitlocke, p. 97.

69 Rushworth, vol. 2, p. 76, 77; Welwood, p. 275; Franklyn, p. 380.

70 Rushworth, vol. 2, p. 207; Whitlocke, p. 24.

71 Rushworth, vol. 2, p. 272, 273.

79 Rushworth, vol. 2, p. 152; State Trials, vol. 5, p. 46; Franklyn, p. 410-412.

73 Rushworth, vol, 2, p. 186,

74 Ibid., p. 249; Franklyn, p. 451.

75 Rushworth, vol, 2, p. 186.

76 State Papers collected dy the earl of Clarendon, p. 338.

77 Whitlocke, p. 22.

94 Idem,, p. 103.

95 Idem., p. 139, 142, 189,252.

98 Rushworth, vol. 2, p. 158 etc.; Franklyn, p. 412.

97 Rushworth, vol. 2, p. 202, 203.

98 Rushworth, vol. 2, p. 215 etc.

99 Он утверждает, что церковное пение — это не человеческие звуки, а грубое мычание скота. Хористы ревут тенорами, словно быки, тявкают контрапункты, словно свора собак, орут дискантом, словно волы, хрюкают басом, как стадо свиней; Рождество в том виде, в каком его празднуют ныне, есть рождество дьявола; на многих страницах Принн убеждает христиан называть себя пуританами, как будто сам Христос был пуританин; впрочем, он так и говорит в указателе к своей книге (Rushworth, vol. 2, p. 223).

100 Rushworth, vol. 2, p. 220 etc.

101 Dugdaîe, p. 2.

102 Rushworth, vol 2. р 193,459, Whitiocke, р 16,17, Franklyn, р 437

103 Rushworth, vol 2, р 192, 192, May, р 2

104 Rushworth, vol 2, р 183

105 Whitiocke, р 23, Chalendon, vol 1, p 99

106 Clarendon, vol l,p 97, May, p 23

107 Rushworth, vol 2, p 257 etc

108 Rushworth, vol 4, p 535, 542

109 Приведем отрывок из «Исследования об импозициях» Джона Дэвиса, (р 131) «Право короля вводить по собственной воле новые налоги является частью прерогативы как в смысле нужд правления, так и в отношении пользы, и оно не может быть ограничено или связано актом парламента. Определенным и постоянным правилам оно подчиняется не больше, чем курс, избираемый в море лоцманом, коему надлежит поворачивать штурвал, поднимать или опускать паруса, сообразуясь с погодой и направлением ветра, а потому можно по всей справедливости сказать, что в данном пункте прерогатива короля сильна, как Самсон и не может быть связана. Ибо пусть даже парламент примет ограничивающие ее акты, и король даст на них согласие ~ как и Самсона связали с его согласия — однако, если придут филистимляне, иначе говоря, если возникнут какие-либо важные и настоящие причины, но подобный акт не в силах будет сдержать и ограничить прерогативу, он будет словно нить, и его разорвут так же легко, как были разорваны путы, наложенные на Самсона — Прерогатива короля — это солнечные лучи короны, столь же неотделимые от нее, как солнечные лучи — от солнца. Нужно лишить короля короны, нужно обрезать прядь у Самсона, прежде чем мужество его ослабеет хотя бы на самую малость. А значит ни акт парламента, ни акт самого короля не способны умалить его прерогативу»267)

110 Rushworth, vol 2 p 270, vol 3 App , p 106

111 Ibid , vol 3, p 333, Franklyn, p 478

112 May, p 16

113 Strafford’s Letters and Dispatches, vol 2, p 117

114 Rushworth, vol 2, p 270

115 Rushworth, vol 2, p 269

116 Life of Clarendon, vol ],p 72

117 Lord Lansdown, p 514

118 Ibtd , p 515 В Сообщениях Гобарта (p 120) данная история рассказана по-другому. Из них явствует, что Маркхэма оштрафовали лишь на 500 фунтов, причем вполне заслуженно он назвал лорда Дарси лжецом и отправил ему вызов Яков всячески стремился покончить с обычаем дуэли, в ту пору широко распространенным

119 Rushworth, vol 2, p 144

120 Idem ,p 288

121 Idem , vol 2, p 348

123 Idem , p 350

124 Idem , p 80

121 Idem , p 80

125 Idem , p 74, Franklyn, p 839

126 Rushworth, vol 2, p 150, 151, Whitiocke, p. 15; History ol the Life and Sufferings of Laud, p 211,212

127 Rushworth, vol 2, p 409,418

128 Mather’s History of New England, book 1; Dugdale; Bates; Hutchinson’s History of Massachuset’s Bay, vol 1, p 42 Сообщение последнего из упомянутых здесь авторов ставит эти факты вне всякого сомнения И факты эти весьма любопытны для характеристики людей и эпохи Можно ли усомниться в том, что последующие раздоры были почти всецело богословскими, а не политическими.Чего можно было ожидать от простого народа, если даже самые просвещенные вожди обладали подобным характером.

129 May, р 82

130 Rushworth, vol 2, р 414

131 Ibid , р 416, etc

132 Ibid , p 803 etc , Whitlocke, p 25

133 Rushworth, vol 2 p 416

134 Ibid, p 197

135 Ibid , p 451

136 Ibid p 465-467

137 Rushworth, vol 2, p 470, Welwood, p 278

138 Rushworth, vol 3, p 180

139 Rushworth, vol 2, p 355, Whitlocke, p 24

140 State Trials, vol 5, p 245,255

141 Cm State Trials, статья Корабельные деньги, где содержатся речи четырех

147 Burnet’s Memoirs, p 29, 30

148 May, p 29

149 Burnet’s Memoirs, p 29-31

150 Clarendon, vol 2, p 106

151 bid , p 105

157 King’s Declaration, p 18, May, p 32

153 King’s Declaration, p 20

154 King’s Declaiation, p 22, Clarendon, vol l,p 108, Rushworth, vol 2, p 387

155 King’s Declaration, p 23-25, Rushworth, vol 2, p 388

156 King’s Declaration, p 26, 30, Clarendon, vol 1, p 109

157 King’s Declaration, p 140 etc

158 Rushworth, vol 2, p 772

159 King’s Declaration, p 188, 189, Rushworth, vol 2, p 761

160 Пресвитерия в Шотландии — это низший церковный орган, то же самое, что в Англии позднее называлось «классом», обычно его составляли от двенадцати до двадцати духовных лиц из соседних приходов

171 King’s Declaration, р 190, 191, 292, Guthry, р 39 etc

174 King’s Declaration, р 218, Rushworłh, vol 2, p 787

175 May, p 44

174 King’s Declaration, p 317

178 Mémoires d’Estrades, vol 1

176 May, p 49

177 Guthry’s Menions, p 46

178 King’s Declaration at large, p 227, Burnet’s Memoirs of Hamilton

179 Rushworth, vol 3, p 1329, Frandyn, p 767

180 Clarendon, vol 1, p 115-117

181 Burnet’s Memoirs of Hamilton

189 Rushworth, vol 3, p 936

190 Ibid , p 945

184 Clarendon, vol 1, p 122, 123, May, p 46

185 Rushworth, vol 3, p 154, p 951

186 Burnet’s Memoirs, p 154, Rushworth, vol 3, p 951

187 Idem , p 958 etc

188 Rushworth, vol l,p 125, Rushworth, vol 3, p 1023

189 Clarendon, vol l,p 125, Rushworth, vol 3, p 1023

190 Clarendoh, vol l,p 129, Rushworth, vol 3, p 956, May, p 56

191 Rushworth, vol 3, p 1114

197 Clarendon, vol l,p 133, Rushworth, vol 3, p 1131,May,p 60

198 Rushworth, vol 3, p 1136 194 Idem, p 1147

,95 Clarendon, vol l,p 134

196 Idem, p 135, Rushworth, vol 3, p 1154

197 Clarendon, vol 1, p 138

198 Ibid , p 136

199 Rushworth, vol 3, p 1167, May, p 61

300 Один такой случай имел место в 1586 году (History ol archbishop Laud, p 80) Полномочия конвокаций в большинстве пунктов не зависели от парламента, и не было никаких оснований после роспуска парламента распускать и ее

301 Whitlocke, р 33

201 Whitiocke, р 33

7M Dugdale,p 62, Clarendon, vol 1, p 143

204 Dugdale, p 65

2as Rushworth, vol 3, p 1166

206 Здесь мы воспользуемся допустимой в примечаниях свободой, чтобы остановиться на данном предмете несколько подробнее Необходимо признать, что король в своей декларации затронул ту сторону английской конституции, которую чрезвычайно трудно и, пожалуй, даже совершенно невозможно регулировать законами и где следует руководствоваться не точными правилами и категорическими предписаниями, но скорее неким тонким чувством целесообразности и приличия. Отрицать за парламентом всякое право ремонстрации против того, что он считает злоупотреблениями, значило низводить это собрание до полной ничтожности, лишая народ всех преимуществ, которые мог он получить благодаря избранным нацией советам. Жаловаться на то, что свое право утверждать налоги парламент использует как способ добиться уступок от государя, значило ожидать, что парламент сам себя совершенно обезоружит и откажется от единственного предусмотренного конституцией средства обеспечить законность и справедливость в управлении государством. В различные эпохи английской истории мы находим примеры того, как парламент подавал чрезвычайно смелые протесты своим государям, а иногда, возмущенный какими-то действиями правительства. отказывал ему в субсидиях. И, однако, совершенно очевидно, что этим правом, пусть и весьма важным для парламента, очень легко злоупотребить — как слишком частыми и мелочными ремонстрациями, так и неразумным вмешательством в любые планы и решения короля. Под видом советов парламент может отдавать замаскированные приказы, а жалуясь на злоупотребления, он может присваивать всю власть в государстве. Любую меру, принятую без консультации с ним, парламент может объявить притеснительной для народа, и пока она не будет отменена, он может отказывать нуждающемуся государю в самых необходимых ассигнованиях. Из самой природы этой парламентской привилегии явствует, что ее нельзя точно определить каким-либо законом, ибо кто в силах предсказать, как часто могут возникать злоупотребления и какие именно сферы администрации они способны затронуть? Если же принять в расчет человеческую природу, то можно ожидать, что парламент использует свое право в полной мере и не оставит в покое ни одну ветвь власти, находящуюся в руках государя. Ибо неужели слабой узды приличия и уважения окажется достаточно для того, чтобы сдержать человеческое властолюбие, которое так часто разрушает все преграды закона и справедливости?

Здесь, однако, следует заметить, что благодаря мудрости английской конституции, или, скорее, вследствие удачного стечения обстоятельств, в разные эпохи возникли нерегулярные ограничения этой парламентской привилегии, позволявшие в немалой степени сохранять достоинство и авторитет короны.

При старом государственном устройстве, т. е, до начала семнадцатого столетия, парламент созывался случайным образом н весьма редко. Сессии его были непродолжительны, и члены палаты не имели времени как следует познакомиться друг с другом и с положением дел в государстве. Общее невежество эпохи само по себе склоняло их к повиновению существующей власти. Но, что важнее всего, огромные владения короны и незначительность расходов по управлению делали государя в те времена почти независимым от парламента, парламенту же внушали привычку относиться к его особе с величайшим почтением и покорностью.

При нынешней конституции различные события, сделавшие управление в Великобритании, как и повсюду, гораздо более сложным и дорогостоящим, чем прежде, предоставили в распоряжение короны значительные доходы, и король может теперь, играя иа личных интересах и амбициях отдельных членов парламента. ограничивать влияние и амбиции этого органа в целом. В то время как оппозиция (ибо у нас по-прежнему должна быть оппозиция, явная или скрытая) пытается подчинить руководству парламента все ветви управления, известная его часть, благодаря усилиям придворной партии, остается под контролем короны, а прерогатива монарха, хотя и лишенная старинных полномочий, все еще обладает должным весом в общей системе конституции.

Династии же Стюартов суждено было править Англией в тот период, когда прежний источник власти и авторитета уже весьма истощился, а новый еще не стал достаточно изобильным. Не имея под собой твердого и прочного основания, трон без конца шатался, а занимавший его государь жил посреди вечных опасностей и тревог. Все средства, которые Яков и Карл использовали для того, чтобы поддержать достоинство своего сана, оборачивались, как мы видели, крупными неудобствами. Величие короны, опиравшееся на древние полномочия и прерогативы, все еще внушало почтение и сдерживало дерзкие посягательства, но в то же самое время оно порождало в монархе столь возвышенное понятие о его звании и положении, что он становился неспособен снизойти до угодной народу политики или хоть в какой-то мере подчиниться контролю со стороны парламента Союз с церковной иерархией укреплял закон санкцией религии, однако он же приводил в ярость пуританскую партию, навлекая на государя неистовые нападки многочисленных и непримиримых врагов. По сходным причинам и посмертную репутацию этих двух королей постигла в известной степени та же печальная судьба, которая преследовала их в течении всей их жизни. Следует признать, что их искусство как правителей не соответствовало крайней сложности и запутанности их положения, и все же потомки не проявили к ним должной снисходительности, а некоторые историки всю вину несправедливо возложили только на них. Допущенные ими, в особенности Карлом, нарушения закона, представляют собой в отдельных случаях переход через ясные и четкие границы, поставленные королевской власти Но ведь беспристрастный судья может с такой же легкостью заметить и посягательства со стороны общин, пусть даже поначалу не столь явные и решительные, которые точно так же разрушали истинное равновесие конституции. В использовании унаследованных ими прав общины выказали больше независимости и меньше уступчивости, чем их предшественники, короли же, действуя, вероятно, не вполне благоразумно, но, как они сами думали, под влиянием необходимости, поддались искушению присвоить себе те полномочия, которыми корона едва ли пользовалась прежде или которые осуществляла она иным способом. Столкновение этих противоположных претензий, вместе с разногласиями религиозными, и породило все раздоры, потрясения и беспорядки, которыми отмечена данная эпоха

207 May, р 48

204 Rushworth, vol 3, р 1181

209 Idem , vol 1, р 168

210 May, р 63

211 Rushworth, vol 3, p 1216, May, p 63

212 Rushworth, vol 3, p 1173,1182,1184,1199,1200,1203,1204

213 Idem , p 1279

211 Nalson, vol 2, p 327

215 Clarendon, vol 1, p 143

216 Rushworth, vol 3, p 1255

217 Clarendon, vol i, p 155

218 Rushworth, vol 3, p 1263

219 Clarendon, vol 1, p 146, Rushworth, vol 3, p. 1260; May, p, 66, Warwick, p 151

220 Nalson, vol 2, p 5

221 Clarendon, vol 3, p 1190 etc , May, p 64

222 Rushworth, vol 3, p 1190 etc , May, p 64

223 Rushworth, vol 3, p 1199

224 Clarendon, vol l,p 154, Rushworth, vol 3, p. 1275.

225 Idem, p 1279

226 Rushworth, vol 3, p 1305

227 Whitiocke, p 36

229 Ibid

229 Clarendon, vol 1, p 172

230 Ibid ,p 174

231 Clarendon, vol l,p 177, Whitiocke, p 38, Rushworth, vol 3, p 1565

232 Clarendon, vol 1, р 177, Whitlocke, р 38, Rushworth, vol 1,р 129,136

233 Ibid , vol 5, р 122

234 Clarendon, vol I,p 178, Whitlocke, p 37

235 Clarendon, vol I,p 176

236 Idem n

237 Clarendon, vol I, p 177 »

238 whitlocke, p 39

239 Nalson, vol 1, p 678

240 Парламентский акт (25 r Генриха VIII, гл 19) позволял конвокации принимать каноны с согласия короля По знаменитому акту о покорности этому государю, духовенство обязывалось не вводить новых канонов без королевского согласия О парламенте же тогда никто не думал и не упоминал, и те притязания, которые выдвигали общины теперь, в любую прежнюю эпоху были бы сочтены возмутительной узурпацией

241 Clarendon, vol 1, p 206, Whitlocke, p 37, Rushworth, vol 5, p 235, 359, Nalson, vol 1, p 807

242 Лорд Кларендон утверждает, что оно было совершенно новым, однако соответствующие прецеденты мы находим в царствование Елизаветы (D’Ewes, р 296, 352) Примеры его использования встречаются и при Якове

243 Clarendon, vol 1, p 176

248 Husb Col , p 530

249 Опубликованный после роспуска третьего парламента Карла (Pari Hist., vol 8, p 347)

250 Rushworth, vol l, p 1295

251 Судя по всему, размер одной субсидии упал к тому времени до 50 000 фунтов

252 Dugdale, р 71

253 Clarendon, vol l, p 180

254 Nalson, vol I, p 530, 534

255 Idem, p 537

256 Clarendon, vol I, p 203, Whitlocke, p 37, Nalson, vol I, p 666

257 Rushworth, vol 5, p 171

258 Clarendon, vol 1, p 237

259 Ibid , p 237

260 Whitlocke, p 45

261 Rushworth, vol 5, p 351

262 Ibid , p 203

263 Pari Hist, vol 7, p 282, Rushworth, vol 5, p 209

264 Clarendon, vol 1, p 199, Whitlocke, p 122,May,p 81

265 Лорд Кларендон (vol l,p 233) пишет, что в парламентской партии не было согласия в вопросе о полном уничтожении епископального устройства этой меры добивались лишь так называемые сторонники билля о корне и ветвях. Однако те, кто хотел сохранить епископов, требовали сильно ограничить их власть, а также отменить установленные обряды и духовные облачения Таким образом, спор между партиями был почти всецело богословским, причем совершенно нелепым и пустячным

266 Rushworth, vol 5, р 160

267 Ibid , р 158, 159, Nalson, vol l,p 730

268 Rushworth, vol 5 p 166 Nalson, vol l,p 749

269 Из сочинений Кларендона нам теперь известно, что король также имел своего официального агента в Риме. Звали его Брет, и главным его заданием было вести с папой переговоры о мерах терпимости к католикам, а также побуждать католиков, из благодарности к английскому королю, оставаться его добрыми и верными подданными, но все это дело, хотя и совершенно невинное, держали тогда в строжайшей тайне Карл, как он сам утверждает доверял Брету настолько, насколько можно было доверять какому-либо католику

270 Rushworth, vol 5, p 301

271 Clarendon, vol 1 p 249, Rushworth, voi 5, p 57

272 Rushworth, vol 5, p 267

273 Судя по всему, общины, превратившиеся теперь в полных хозяев положения, не отменили введенные Яковом новые ставки пошлин, против которых прежде так громко протестовали, — ясное доказательство того, что установленные этим государем тарифы были в большинстве случаев справедливыми и соответствовали новым ценам на товары Пожалуй, даже, они оказались заниженными (Journ 10th, 1625)

274 Комитету, работавшему над одним из этих биллей, палата общин предписала позаботиться о том, чтобы пошлины на вывоз стали как можно более низкими, а пошлины на ввоз — такими высокими, какие только могла выдержать торговля, — доказательство того, что в Англии уже начали понимать природу коммерции (Journ 1 June, 1641)

275 Clarendon, vol 1, p 208

276 Clarendon, vol l,p 209, Whitlocke, p 30, Rushworth, vol 5, p 189

277 Clarendon, vol 1, p 195

278 Warwick, p 95

279 Clarendon, vol l,p 210,211

280 Ibid, p 192

281 Whitlocke, p 37

282 Clarendon, vol 1, p 193

283 Ibid , p 214

284 Rushworth, vol 5, p 214

285 Clarendon, vol 1, p 216

286 Whitlocke, p 40, Rushworth, vol 4, p 41, May, p 90

287 lbid,vol 4, p 120, 247, Warwick, p 115

288 Nalson, vol 2, p 45

289 Rushworth, vol 4, p 124

290 Warwick, p 115

291 Rushworth, vol 4, p 187

292 Ibid , p 559

293 Rushworth, vol 4, p 659 etc

294 Whitlocke, p 41

295 Clarendon, vol 1,p 223, 229 etc, Whitlocke, p 41, May, p 93

298 Rushworth, vol 4, p 560

297 Whitlocke, p 43

298 Ibid

299 Clarendon, vol l,p 232, 256, Rushworth, vol 5, p 248,1279

300 Whitlocke, ut supra

301 Clarendon, vol l,p 247, WhitJocke, p 43

302 Rushworth, vol 5, p 240

303 Ibid , p 255

304 Clarendon, vol I, p 252, Rushworth, vo! 5, p 241, Warwick, p 180

305 Dugdale, p 69, Franklyn, p 901

306 Sir Edward Walker, p 349

307 Rushworth, vol 5, p 239

303 Whitlocke. p 43

309 Clarendon, vo) 1, p 232

310 Clarendon, vol l,p 257, Warwick, p 160

311 Clarendon, vol 1, p 258, Rushworth, vol 5, p 251

312 Whitlocke, p 44, Franklyn, p 896

313 М-р Карт в своем жизнеописании герцога Ормонда приводит доказательства в пользу того, что письмо это было от начала до конца фальшивкой, состряпанной вождями народной партии с целью убедить короля пожертвовать Страффордом Он утверждает, будто сам Страффорд сказал это своему сыну в ночь перед казнью Существуют, однако, причины, по которым я держусь общепринятого толкования данного эпизода. Рассказ о подлоге дошел до нас через третьи руки, его передавали лица, не слишком хорошо известные публике, — факт, ослабляющий силу любого свидетельства В сущности, это лишь слух по поводу слуха 2 Кажется невероятным, чтобы Страффорд-младший не сообщил об этом королю, который бы непременно выяснил источник фальшивки и покрыл своих врагов заслуженным позором 3 Невозможно представить, чтобы Кларендон и Уайтлок (не говоря уже о других) ничего не слыхали об этом деле 4 Сэр Джордж Рэдклифф в жизнеописании Страффорда излагает эту историю точно так же, как Кларендон и Уайтлок Неужели и он — близкий друг Страффорда — ничего не знал о фальшивке. Характерно, что его книга посвящена Страффорду-младшему Неужели последний не сообщил бы сэру Джорджу о столь важном и любопытном обстоятельстве!1

314 Clarendon, vol 1, p 261,262, Rushworth, vol 5, p 264

315 Менее важным этот билль мог казаться ввиду следующего обстоятельства парламент вотировал потонный и пофунтовый сборы только на два месяца, а поскольку этот источник составлял более половины государственных доходов и без него управление государством не могло осуществляться, то парламент, казалось, имел косвенную возможность продлить свои заседания на какой угодно срок Это было верно при обычном ходе дел, но накануне гражданской войны (которую тогда еще, впрочем, не могли предвидеть) королю было чрезвычайно важно оставить за собой право роспуска, пусть даже ценой величайших денежных затруднений, но только не позволять парламенту делать себя не распускаемым

316 Whitlocke, р 44

317 Rushworth, vol 5, p 265

318 Nalson, vol 2, p 198

319 Rushworth, vol 5, p 267

320 То, что в глубине души Страффорд не был противником произвольных мер, явствует из его писем и депеш (см , напр vol 2, р 60), где он, насколько можно понять, высказывается за создание постоянной армии

321 Rushworth, vol 4, p 567-570

322 По словам Перси, королю действительно предлагали призвать армию в Лондон, но он отверг этот проект как безрассудный, ибо шотландцы, располагавшиеся недалеко и готовые к бою, явились бы в столицу в одно время с английской армией. Этот довод столь убедителен, что он не оставляет почвы для сомнений в правдивости слов Перси, а следовательно, доказывает непричастность короля к ужасному замыслу вызвать в Лондон армию; заговору, который наделал тогда столько шума и явился предлогом для множества насильственных мер.

323 Clarendon, vol, 1, р. 266.

324 Clarendon, vol. I, p. 283, 284; Whitlocke, p. 47; Rushworth, vol. 3, p. 1383, 1384.

325 Rushworth, vol, 5, p. 307.

326 May, p. 107.

327 Nalson, vol. 1, p. 778.

328 Rushworth, vol. 5, p. 387.

329 Ibid., p. 376.

330 Whitlocke, p. 38.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВАМ XI—XV - I тома

1 Nalson, vol 5, р. 365; Clarendon, vol. 2, р, 293,

2 Rushworth, vol. 5, p. 365; Clarendon, vol. 2, p. 293.

3 Burnet, Mem.

4 Burnet, Mem.

5 Clarendon, vol. 2, p. 309

9 Whitlocke, p, 40; Dugdale, p. 72; Burnet's Memoirs of the House of Hamilton, p. 184, 185; Clarendon, p. 299.

10 Sir John Temple’s Irish Rebellion, p. 12.

11 Clarendon, vol. 1, p 261; Rushworth, vol. 5, p. 381; Dugdale, p. 75; May, book 2-3.

12 Temple, p. 14.

13 Nalson, vol. 2, p. 543.

14 Temple, p. 72, 73, 78; Dugdale, p, 73.

15 Idem., p. 74.

16 Rushworth, vol, 5, p. 408; Nalson, vol, 2, p, 520; May, book 2. '

17 Rushworth, vol. 5, p. 399; Nalson, vol. 2, p. 520; May, book 2.

18 Temple, p. 17-20; Rushworth, voi. 5, p. 460.

19 Temple, p. 39, 40, 79.

20 Idem,, p. 42.

21 Idem., p. 40

22 Idem., p. 39, 40.

23 Idem., p. 96, 101; Rushworth, vol. 5, p. 415,

24 Temple, p. 100,

23 Idem., 84.

23 Temple, p. 99, 106; Rushworth, vol. 5, p. 414.

27 Whitlocke, p. 47; Rushworth, vol. 5, p. 416.

23 Temple, p. 100.

29 Idem., p. 85, 106.

30 Idem., p. 94, 107,108; Rushworth, vol. 5, p. 407.

31 Temple, p, 44.

32 Idem., p. 414; Rushworth, vol. 1, 416.

33 Temple, p. 42.

34 Idem,, p. 64,

44 Rushworth, vol 5, p 407

35 Idem , р 88

36 Idem , р 62

37 Tampie, р 43, 62

39 Nalson, р 43, 62

39 Temple, р 33, Rushworth, vol 5, р 402

49 Temple, р 60, Bodące, Hist , р 28

41 Whitlocke, р 494

42 Rushworth, vol 5, p 400,401

43 Ibid , p 402

45 Clarendon, vol 2, p 301

46 В наше время, несмотря на отдельные слабые возражения, непричастность короля к ирландскому мятежу является настолько общепризнанной, что было бы излишним подробно останавливаться на столь очевидном вопросе Я приведу лишь несколько из великого множества аргументов 1 Можно ли вообще принимать всерьез утверждения гнусных и вероломных бунтовщиков? 2 Никто не в силах нам сообщить, что же именно было сказано в мнимом королевском поручении Тот его текст, который мы находим у Рашуорта (vol 5, р 400) и в сочинениях Мильтона^320, представляет собой явную фальшивку он датирован октябрем 1641 года, однако в нем упоминаются события, происходившие несколько месяцев спустя Очевидно, ирландские бунтовщики, заметив некоторые противоречия в своей подделке, вынуждены были сочинить новый ее вариант, но не сумели сделать его внутренне связным и убедительным 3 Совершенно ясно, что для короля не могло быть ничего более пагубного, чем ирландское восстание оно увеличивало денежные затруднения Карла и усиливало его зависимость от парламента, который уже дал понять, на каких условиях может он согласиться помочь своему монарху 4 Как только король узнал о восстании (т е уже через несколько дней после его начала), он написал парламенту и передал ему руководство военными действиями. Но если король действительно строил какие-либо планы в связи с ирландским восстанием, то неужели не переждал бы он некоторое время, чтобы выяснить, добьются ли мятежники успеха? Разве пошел бы он тотчас же на эту меру, столь явным образом губительную для его авторитета? 5 Попробуем вообразить, какими могли быть проекты короля, если бы таковые существовали Как я понимаю, побудить ирландцев к вооруженному выступлению и призвать их в Англию на помощь себе. Но разве не ясно, что король никогда не собирался развязывать войну в Англии? Будь у него подобное намерение, разве сделал бы он английский парламент нераспускаемым? И неужели весь ход событий не доказывает, что именно парламент принудил его к войне? 6 Король сам сообщил дублинским судьям сведения, которые должны были предотвратить восстание 7 Впоследствии, пытаясь оправдать свой мятеж, ирландские католики во всех своих переговорах с королем ни разу не посмели сослаться на его поручение и даже в собственном кругу оставили этот предлог Кажется, главным образом сэр Фелим О’Нил, а поначалу — только он один, пытался распространить эту выдумку (Carte’s Ormond, vol 3, p 100, 111, 112, 114, 115, 121, 132, 137) В ходе судебного процесса и перед казнью О’Нил сам признался в обмане (Nalson, vol 2, p 528) Такое же признание сделал на плахе и Магир 9 Нелепо указывать на тот факт, что Карл II оправдал маркиза Антима как человека, действовавшего будто бы по поручению его отца К первому мятежу и сопровождавшим его зверствам Антрим был непричастен, он присоединился к мятежникам лишь два года спустя и с королевского согласия, а кроме того, оказал монарху важную услугу, отправив отряд в помощь Монтрозу.

47 Clarendon, vol. 2, р. 435; Sir Edw. Walker, p. 6.

48 Nalson, vol. 2, p. 618; Clarendon, vol. 4, p. 500.

49 Rushworth, vol. 5, p. 438; Nalson, vol. 2, p. 694.

50 Whitlocke, p. 49; Dugdale, p. 71; Nalson, vol. 2, p. 668.

51 Rushworth, vol. 5, p. 429.

52 Rushworth, vol. 5, p. 437; Nalson, vol. 2, p. 602.

53 Nalson, vol, 2, p. 748,

54 Rushworth, vol. 5, p. 457; Clarendon, vol, 2, p. 327; Nalson, vol. 2, p. 738, 750 etc.

55 Rushworth, vol. 5, p.385; Nalson, vol. 2, p. 482.

56 Idem., p. 511.

70 Ibid., p. 360.

71 Whitlocke, p. 50; Rushworth. vol. 5, p. 473; Nalson, vol. 2, p. 811; Franklyn, p. 906.

72 Whitlocke, p. 50; Rushworth, vol. 5, p. 474,475.

73 Whitlocke, p. 51 ; Warwick, p. 204.

74 Whitlocke, p. 50.

75 Ibid.; May, book 2, p. 20.

76 Whitlocke, p. 51.

77 Rushworth, vol. 4, p, 479; Clarendon, vol. 2, p. 361.

78 Nalson, vol. 2, p. 836.

79 Ibid., p. 833.

80 Whitlocke, p. 62; Dugdale, p. 82; Clarendon, vol. 2, p. 380.

81 Dugdale, p. 84; Rushworth, vol. 5, p, 484, 488,494 etc.

82 Rushworth, vol. 5, p. 487.

83 Ibid,, p. 462.

84 Dugdale, p. 87.

85 Clarendon, vol. 2, p. 412.

86 Ibid., p. 413.

87 Clarendon, vol. 2, p. 449.

88 Декларация короля от 12 августа 1642 г.

89 Ibid.

90 Nalson, vol. 2, p. 512.

91 Clarendon, vol. 2, p. 428.

92 Rushworth, vol. 5, p. 489; Clarendon, vol. 2, p. 385.

93 Nalson, vol 2, p 850

94 Rushworth, vol 5, р 519

95 Ibid , р 521

96 Rushworth, vol 5, p 521

97 Ibid

98 Ibid , p 516, 517

99 Rushworth, part 3, vol l,chap 4,p 523

100 Ibid , p 523

101 Ibid , p 532

102 Rushworth, part 3, vol I,chap 4, p 524

103 Clarendon, Rushworth, part 3, vol l.chap 2, p 495

104 Dugdale, p 89

105 Warwick, p 203

106 Rushworth, vol 5, p 526

107 Незаурядные мужество и ум, проявленные многими из народных вождей, заставляют нас, по крайней мере в известном смысле, оказывать им обычно больше чести, чем они того заслуживают, и предполагать, будто люди эти, действуя как ловкие политики, ради достижения своих эгоистических целей пускали в ход такие предлоги, которые они искренне презирали в глубине своей души. Между тем весьма вероятно, если не совершенно достоверно, что в целом они были сами одурачены собственным религиозным рвением. Если исключить убежденных сторонников философского скептицизма (в ту эпоху едва ли существовавших), то следует пригнать, что лицемерие вполне чистое и свободное от фанатизма встречается в людях так же редко, как и фанатизм, лишенный всякой примеси лицемерия Религиозное чувство до такой степени врождено человеческой душе, что невозможно долгое время изображать пыл благочестия, не почувствовав в конце концов некоторую долю этой поначалу притворной экзальтации. С другой стороны, из-за слабости человеческой природы действие этих возвышенных порывов является столь непрочным и преходящим, что религиозный восторг, если возбуждать его в себе постоянно, часто становится притворным и неминуемо извращается более привычными мотивами выгоды и честолюбия, которые незаметно овладевают человеческой душой. Именно здесь, на наш взгляд, и лежит ключ к разгадке характера многих знаменитейших личностей этой эпохи. В равной мере исполненные лживости и рвения, эти патриоты-святоши без конца твердили, что они-де «ищут Господа», — и при этом шли напролом к собственным земным целям, ясно показав, сколь пагубным и обманчивым был одушевлявший их принцип, они преподали потомкам великий и достопамятный урок.

Что же касается простого народа, то можно не сомневаться, что его участие в этих раздорах всецело объяснялось богословскими причинами Большинство англичан никогда бы не смогло дойти до такого неистовства, пытаясь завоевать новые права и приобрести более широкие свободы, о которых ни они сами, ни их предки не имели ни малейшего понятия. Их отцы оставались вполне довольны правлением Елизаветы — так почему же сыновья должны были впадать в столь бешенную ярость против Карла, который с момента своего восшествия на престол желал лишь одного — поддержать принципы подобного правления. По крайней мере, почему же им было не попытаться мирно уладить споры с королем, когда из всех его законов уже стало ясно, что он согласен в чем-то отступить от елизаветинских порядков. И в особенности после того, как он лишил себя всякой возможности от этого решения отречься. А значит, тщетно пытаемся мы придать больше достоинства этой гражданской войне и ее виновникам, членам парламента, предполагая, будто у нее имелись какие-то иные серьезные причины, кроме богословского фанатизма, общеизвестного источника гибельных раздоров между людьми. Среди роялистов также было немало религиозных фанатиков, но поскольку эти люди в то же самое время защищали существующий строй не только церковный, но и государственный, — то у них была естественная и понятная цель, способная возбудить величайший энтузиазм даже без сколько-нибудь значительной примеси чисто религиозного рвения.

108 Rushworth, vol. 5, р. 751.

109 Некоторые из упомянутых деклараций (составленные, как полагают, лордом Фолклендом) содержат первое точное и соответствующее нынешним понятиям описание английской конституции, которое можно обнаружить в каком-либо сочинении на английском языке, по крайней мере опубликованном с официального дозволения. Там четко разграничены монархическая, аристократическая и демократическая формы государственного устройства, об английской же системе правления ясно сказано, что она, не совпадая вполне ни с одной из перечисленных, совмещает в себе, умеряя их и ограничивая, отдельные элементы каждой. До Карла ни один английский король никогда не употреблял сам и не позволил бы употребить своим подданным подобные выражения, хотя смысл их подразумевался во многих законах и учреждениях. Возражая Гемпдену на процессе о корабельных деньгах, Бэнкс и адвокаты короны прямо и открыто утверждают, что королю принадлежит власть абсолютная и верховная, адвокаты же противной стороны, нисколько этого не отрицая, указывают лишь, что подданные короля также имеют неотчуждаемое право — право собственности на свое имущество, ни одна часть которого не может быть отнята без их согласия, выраженного в парламенте. Но рассуждения о том, что парламент призван ограничивать власть короля и контролировать его действия, в любую прежнюю эпоху сочли бы дерзкими и неблагоразумными, если не прямо преступными. Не следует удивляться, если некая система правления существует уже долгое время, хотя границы между отдельными ветвями власти, ясно не сформулированные, остаются в ней смутными и неопределенными Именно так обстоит дело повсюду. Может ли кто-нибудь провести четкую грань между духовными и светскими властями в католических государствах? Какой свод законов с точностью установил полномочия римского сената для каждого отдельного случая? Английское государственное устройство — это, пожалуй, первая смешанная система правления, где полномочия каждого органа были весьма точно определены, и однако в отношениях верхней и нижней палат до сих пор остается немало важных вопросов, по поводу которых обе стороны дружно хранят благоразумное молчание. Правда, полномочия короля определены тщательно, но ведь эта строгость формулировок впервые появилась именно в тот период, о котором идет у нас сейчас речь, А как свидетельствуют Уорик и Гоббс, многие роялисты осуждали эту философскую точность автора королевских прокламаций, полагая, что он в высшей степени безрассудно сорвал завесу с глубочайших таинств управления государством. Несомненно, свобода извлекла громадную выгоду из этих исследований и споров, и даже королевская власть — в назначенных ей пределах — стала в итоге более точной.

110 May, book 2, р, 99.

111 Rushworth, vol. 5, р. 534.

112 В своей коронационной присяге король поклялся сохранять те законы и обычаи, которые установил народ, quos v ulg us elegerit, парламент же утверждал, будто elegerit означает не «установил», а «установит», а следовательно, король не вправе отвергнуть ни один поданный ему билль (Rushworth, vol 5, р 580)

113 Whitlocke, p 55, Rushworth,vol 5, p 565 etc , May, book 2, p 51

114 Whitlocke, p 56, Rushworth, vol 5, p 717, Dugdale, p 93, May, book 2, p 54

115 Vicar’s God in the Mount

116 Whitlocke, p 58, Dugdale, p 96, 99

117 May, book 2, p 59

118 Rushworth, vol 5, p 626, 627, May, book 2, p 86, Warwick, p 210

119 Rushworth, vol 5, p 722, May, book 2, p 51

120 Rushworth, vol 5, p 728, Warwick, p 189

121 Clarendon, vol 3, p 4

122 Walker, p 336

123 Warwick, p 318

124 Clarendon, vol 3, p 1,2

125 Ibid , p 18

126 Ibid , p 7

127 Ibid

128 Rushworth, vol 5, p 784

129 Clarendon, vol 3, p 10

130 Rushwopth, vol 5, p 786, Dugdale, p 102

131 Whitlocke, p 59

132 Rushworth, vol 5, p 683, Whitlocke, p 60, Clarendon, vol. 3. p 19

133 Clarendon, vol 6, p 2 etc

134 Whitlocke, p 60

135 Clarendon, vol 3, p 16, 17, Dugdale, p 104

136 Clarendon, vol 3, p 25, May, book 3, p 10

137 В ту пору он носил титул лорда Уиллогби

138 Clarendon, vol 3, p 41, Warwick, p 231

139 Whitlocke, p 59, Clarendon, vol 3, p 27 etc

140 Clarendon, vol 3, p 44

141 Clarendon, vol 3, p 44 etc , May, book 3, p 16 etc.

142 Whitlocke, p 61, Clarendon, vol 3, p 59

143 Whitlocke, p 62, Clarendon, vol 3, p 73

144 Whitlocke, p 62, Clarendon, vol 3, p 75

145 Clarendon, vol 3, p 87

146 Ibid, p 171

147 Whitlocke, p 64

143 Rushworth, vol 6, p 202

149 Rushworth, vol 6, p 166, Clarendon, vol 3, p 119

150 Уайтлок, который был тогда одним из комиссаров парламента, пишет (р 65) «В ходе этих переговоров король проявил блестящие способности, недюжинную силу ума и редкую быстроту понимания, он позволял делать ему любые возражения и весьма терпеливо их выслушивал, он сам подводил итог представленным ему аргументам и выносил о них ясные и точные суждения Беда его, однако, была в том, что чужие суждения, даже менее основательные, он ставил выше собственных, и в этом парламентские комиссары, к великой своей досаде, не раз могли убедиться Нередко, явившись к королю, они до полуночи совещались с ним об отдельных пунктах, пока нм не удавалась, наконец, прийти к согласию Однажды, обсуждая весьма важный вопрос, они представили Его Величеству самые сильные доводы и доказательства, которые только можно было привести в пользу их предложений Король сказал комиссарам, что они его вполне убедили, и пообещал дать им милостивый ответ в письменном виде, однако добавил, что поскольку теперь уже далеко за полночь и браться за письменное изложение ответа слишком поздно, то он велит составить его на другое утро (когда комиссары должны будут явиться к нему вновь), и вручит его им, как они сейчас условились Однако на следующее утро король объявил комиссарам, что он передумал, а друзья короля, к которым они обратились за разъяснениями, рассказали, что после того, как ушли комиссары и удалились даже члены королевского совета, придворные принялись настойчиво убеждать короля, пока не уговорили его изменить прежнее решение» И все же трудно представить, каким образом могли бы успешно завершиться переговоры между королем и парламентом, если последний упорно требовал от монарха подчинения всем своим условиям и притязал на неограниченную власть, открыто при этом заявляя, что намеревается употребить ее для наказания друзей короля

151 Rushworth, vol 6, р 265 etc , Clarendon, vol 3, p 237 etc

152 Ibid , p 137, 139

153 Dudgale, p 95

154 Лорд Брук, только что овладевший Личфилдом, из окна одного дома наблюдал за собором Св Чада, где укрепился отряд роялистов Весь он был одет в доспехи, но шальная пуля попала ему в глаз Фанатичный пуританин, лорд Брук когда-то сказал, что надеется собственными глазами увидеть разрушение всех соборов в Англии Роялисты же затем суеверно замечали, что он был убит в день Св Чада, пулей, которая была выпущена из собора Св Чада и угодила в тот самый глаз, которым надеялся он узреть разрушение всех соборов (Dugdale, р 118, Clarendon, etc )

155 Whitlocke, p 66, Rushworth, vol 6, p 152, Clarendon, vol 3, p 151

156 T Warwick’s Venoirs, p 241, Clarendon, vol 2, p 264

157 Автор чувствует, что последний пункт в характеристике Гемпдена может навлечь на него известные упреки, как если бы он, автор, желал заподозрить некие дурные намерения там, где поступки были вполне похвальными. Автор, однако, имел в виду прямо противоположное на его взгляд, поступки, совершенные Гемпденом в конце жизни, заслуживали величайшего порицания, хотя, поскольку объяснялись они побуждениями добрыми — только доведенными до крайности, мы вправе допускать, что намерения этого патриота, как и многих людей из его партии, были похвальными. Если бы прежние правительственные меры короля, которые мы склонны называть «деспотическими», проистекали из честолюбия или несправедливого желания посягнуть на старинные вольности народа, то у англичан было бы меньше оснований доверять своему монарху или оставлять в его руках значительную долю той власти, которой он так возмутительно злоупотребил. Но если действия его в огромной степени определялись необходимостью и естественным желанием защитить прерогативу, которую унаследовал он от предков и на которую парламент столь явным образом посягал, то у нас есть все основания считать его государем весьма добродетельным и вполне достойным доверия своего народа. А значит, попытка полностью уничтожить монархическую власть являлась в высшей степени предосудительной крайностью, и прежде всего потому, что она (если выражаться мягко) была сопряжена с угрозой войны, войны, которая, не говоря уже о множестве прочих неотделимых от нее бедствий, подвергала свободу гораздо большей опасности, чем та, которая могла бы ей угрожать со стороны королевской власти, к тому времени сильно ограниченной. Но поскольку мы не вправе думать, что в ту эпоху все эти вещи воспринимались с такой же ясностью, с какой их воспринимают (или, по крайней мере, могут воспринять) ныне, то в пользу людей, которые были тогда разгорячены спорами или заняты бурной деятельностью, можно было бы привести известные смягчающие обстоятельства. Весьма замечательно, что даже в наше время — такова уж сила партийных предрассудков — не так уж много тех, кто обладает достаточным хладнокровием и беспристрастием, чтобы рассматривать эти события в истинном свете, и кто убежден в том, что парламент мог бы тогда остановиться в своих притязаниях и поступил бы при этом вполне благоразумно. Большинство по-прежнему упорно ссылается на посягательства против свободы, которые пытался совершить король после утверждения петиции о праве, — не принимая в расчет ни крайне жестокого и грубого обращения, с которым столкнулся он после столь важной уступки, ни полной невозможности обеспечивать нормальное управление государством с помощью средств, ассигнованных ему парламентом. Самое же худшее здесь — то громадное влияние, которое оказывал на действия вождей парламента религиозный фанатизм, который хотя и мог сделать их искренними в своих поступках, едва ли способен поднять их авторитет в глазах потомства Rushworth, vol 6, р 284, Clarendon, vol 3, p 293 etc

165 Ibid , ubi supra, p 297

166 Whitlocke, p 69, May, book 3, p 91

167 Rushworth, vol 6, p 287, Clarendon, vol 3, p 315, May, book 3, p 96

168 Впоследствии этому примеру стал подражать король, но поскольку громадное большинство землевладельцев из числа джентри и титулованной аристократии выступало на его стороне, то из подобных действий он извлек гораздо меньше выгоды

169 Rushworth, vol 6, p 326, Clarendon, vol 3, p 249 etc

170 6 июня

171 Rushworth, vol 6, p 325, Clarendon, vol 2, p 255

172 Whitlocke, p 66, Rushworth, vol 6, p 330, Clarendon, vol 3, p 253 etc

173 Rushworth, vol 6, p 357

174 Whitlocke, p 67

175 Rushworth, vol 6, p 290

176 Ibid , p 356

177 Clarendon, vol 3, p 320, Rushworth, vol 6, p 588

178 Rushworth, vol 6, p 292

179 Ibid

180 Clarendon, vol 3, p 344

181 Rushworth, vol 3, p 292

182 Rushworth, vol 6, p 293, Clarendon, vol 3, p 347

183 Whitlocke, p 70, Clarendon, vol 3, p 350 etc

184 Rushworth, vol 6, p 275

185 Warwick, p 261, Walker, p 278

186 Rushworth, vol 6, p 390, Clarendon, vol 3, p 68

187 Прокляните Мероз, говорит Ангел Господень, прокляните, прокляните жителей его за то, что не пришли на помощь Господу, на помощь Господу с храбрыми (Судьи, гл V, ст 23)

188 Rushworth, vol 6, р 398

189 В письме к королеве (оно находится ныне в Британском музее, а опубликовано г-жой Маколей, т 4, с 420) король утверждал, что если существующие религиозные порядки не удастся сохранить, то английская милиция, не являющаяся, как, например, во Франции, хорошо организованной и мощной боевой силой, не принесет короне большой пользы, и что если проповедники перестанут повиноваться монарху, а так оно наверняка и будет, если в стране прочно установится пресвитерианское церковное устройство, то контроль над милицией сам по себе едва ли послужит для короля особым утешением. Это рассуждение демонстрирует нам здравомыслие Карла, доказывая, что его преданность епископальной системе, хотя и проистекавшая отчасти из религиозных принципов, в данном случае объяснялась также и весьма основательными представлениями монарха о гражданской политике. В самом деле, приняв в расчет необходимую связь между важными вопросами и совершенными пустяками, а также сохранявшуюся в то время взаимозависимость между религией и политикой, король мог легко понять, что, отстаивая стихарь, он в сущности защищает свою корону, более того — собственную голову. Немногие приверженцы народной партии были способны уловить эту связь, большинство из них безрассудно неслись вперед, движимые своим фанатизмом. Впрочем, от невежественной толпы и не следовало ожидать чего-нибудь другого, ведь даже вожди партии не отличались более широкими взглядами.

190 Rushworth, vol б, р 462

191 Ibid , р 406

192 22 июня

193 Whitlocke, р 73, Rushworth, vol б, р 466, Clarendon, vol 3, р 300

194 Rushworth, vol 6, p 478, Clarendon, vol 3, p 373

195 Rushworth, vol 6, p 388

196 Clarendon, vol 3, p 383

197 Чтобы получить тысячу акров в Ольстере, нужно было подписаться на 200 фунтов, в Коннауте — на 350, в Манстере — на 450 и в Ленстере — на 600

198 Rushworth, vol 6, p 506

199 Rushworth, vol 6, p 512

200 Ibid , p 355

201 Ibid , p 530, Clarendon, vol 3, p 167

202 Rushworth, vol 6, p 537

203 Idem , p 538

204 Idem , p 540

205 См также Carte’s Ormond, vol 3, JVsJSIb N3, П 7-129, 134, 136,141,144, 149, 158, 159 Все эти документы не оставляют сомнения в том, что английская армия в Ирландии терпела величайшие бедствия См также Rushworth, voi 6, p 537, Dugdale, p 853, 854

206 7 сентября Rushworth, vo! 6, p 537, 544, 547

207 Idem , p 557

208 Whitlocke, p 78, 103

209 Rushworth, vol 6, p 680,783

210 Ibid , p 569

211 Ibid , p 559

212 Idem , р 556, 574, 575

213 Idem , vol 6, р 590

214 Dugdale, р 119, Rushworth, vol 6, р 748

215 Clarendon, vol 6 p 566 Whitlocke, p 77

216 Clarendon, vol 3, p 444, Rushworth, vol 6, p 569, 570, Whitlocke, p 94

217 Clarendon, vol 3, p 449, Whitlocke, p 79

218 Clarendon, vol 3, p 66

219 Journ I3th of February, 1643

220 Clarendon vol 3, p 449 Whitlocke, p 79

221 Rushworth vol 6, p 301

222 lbid,p 615

223 Ibid,p 618

224 Ibid . p 620

225 29 марта

226 Rushworth, vol 6, p 306

227 21 марта

228 Rushworth, vol 6 p 621

229 Ibid , p 321

230 Life of the duke of Newcastle, p 40

231 Clarendon, vol 5, p 106

232 Rushworth, part 3, vol 2, p 633

233 Rushworth, vol 6, p 632 Whitlocke, p 89

234 Ibid , Ibid

235 Clarendon, vol 5, p 507, 508 см Warwick

236 Clarendon, vol 5 p 511

337 Rushworth, vol 6, p 638

333 Whitlocke, p 88

339 Rushworth, vol 6, p 641

340 Ibid , p 662

341 3 июня

343 Rushworth, vol 6, p 676, Clarendon, vol 5, p 497, Sir Edward Walker, p 31

343 Rushworth, vol 6, p 699, Whitlocke, p 98, Clarendon, vol 5, p 524, 525, Sit Edward Walker, p 69, 70, etc

344 Rushworth, vol 6, p 721 etc

343 Rushworth, vol 7, p 1

346 Clarendon, vol 5, p 561

347 Ibid , p 562

343 Ibid , p 562

349 Ibid , p 565 ^Rushworth, vol 6, p 364

3SI Whitlocke, p 114, 115, Rushworth, voi 7,p 6

353 Rushworth, vol 7, p 8, 15

353 Whitlocke, p 118, Rushworth, vol 7, p 7

334 Whitlocke, p 113

335 Clarendon, vol 5, p 629, 630, Whitlocke, p 141

336 4 июля 1644 г

337 8 сентября 1644 г

353 Dugdale, p 737, Rushworth, vol 6, p 850

339 Whitlocke, p 110

340 idem,p 111, Dugdale, p 748

251 Вот собственные слова короля «Что касается имени парламента, употребленного мною в отношении заседавших в Лондоне лиц, то за подробными разъяснениями на сей счет я отсылаю тебя к Дигби, а в общем скажу по этому поводу следующее если бы в совете нашлось хотя бы два человека одного со мною мнения, я бы так никогда не поступил Убедили же меня следующим доводом назвать этих людей парламентом отнюдь не значит признать их таковым, только на таком условии и при таком истолковании вопроса (внесенным в протокол с единодушного согласия совета) — а не как-либо иначе — я это и сделал» (The King's cabinet opened Rushworth, vol 4, p 943)

182 Whitlocke, p 121, Dugdale, p 758

265 Столь бешенная страсть к противоречиям овладела тогда парламентом, что даже Рождество, веселый праздник для англикан, он превратил в день торжественного поста и покаяния, дабы, как выразился парламент, «мы могли вспоминать о наших прегрешениях и о грехах наших предков, которые, делая вид, будто они славят память Хрипа, обратили сей праздник в день величайшего о нем забвения, поощряя плотские и чувственные удовольствия» (Rushworth, vol 6, p 326) Замечательно, что, когда парламент отменил все церковные праздники, строго запретил любое веселье в день Субботы и даже приказал сжечь рукой палача книгу короля «Об играх и забавах», народ обнаружил, что у него просто не осталось определенного времени для отдыха от трудов и для развлечений А потому парламент, удовлетворяя ходатайство слуг и подмастерьев, назначил днем игр и увеселений второй вторник каждого месяца (Rushworth, vol 7, p 460, Whitlocke, p 247) Но добиться исполнения этого закона было чрезвычайно затруднительно, ибо народ упорно предпочитал веселиться тогда, когда чувствовал к этому охоту, а отнюдь не в предписанные парламентом дни Участие в рождественских праздниках долгое время было знаком страшной испорченности и подвергалось со стороны общин суровому осуждению (Whitlocke. р 286) Даже сладкие пироги, обычное рождественское кушанье англикан, сектанты считали в эти дни чем-то суетным и непотребным, хотя во всякое другое время сами ели их с превеликим удовольствием А в парламентский ордонанс о соблюдении Субботы они включили пункт об уничтожении майских деревьев, «суетного и греховного языческого обряда», по их выражению Стоит, пожалуй, отметить, коль скоро мы затронули этот предмет, что помимо воскресенья — дня, специально отведенного для обрядов, — «благочестивые люди» регулярно собирались по четвергам, дабы разрешать спорные вопросы совести и предаваться рассуждениям о том, как далеко успели они продвинуться на путях благодати Более же всего их заботило точное определение момента своего «обращения» или «второго рождения», и всякий, кто был не в силах безошибочно произвести столь сложный расчет, не мог претендовать на какую-либо святость Когда Оксфорд оказался в руках парламента, студенты, изучавшие в этом городе светские науки, стали называть дом, в котором собирались фанатики, лавкой ханжей-педантов, святоши, в свою очередь, всячески оскорбляли студентов и профессоров, врывались в помещения для лекций и громко поносили «человеческое знание», дерзко требуя, чтобы эти «умники» доказали им, что призваны к своему делу непосредственно Христом (Wood’s Fasti Oxoniensis, p 740)

Dugdale. p 779, 780

265 Ibid , p 798

266 Ibid , p 820

267 Ibid , p 791 Ibid , p 877

269 Ibid , р 826, 827

270 Rushworth, vol 6, p 850, Dugdale, p 737

271 Rushworth, vol 6, p 830

273 Warwick, p 169

273 Rushworth. vol 6, p 838,839

274 12 июля 1644 г

275 Nalson, vol 2, p 705

276 То, что строгости Лода не были чрезвычайными, явствует из следующего факта Однажды он велел исследовать постановления, или протоколы суда Высокой комиссии, и обнаружил, что за семь лет его архиепископства отстранений от должности, лишений бенефиций и прочих карательных мер набралось в три раза меньше, чем за любые семь лет при его предшественнике Эбботе, который, однако, пользовался большим уважением в палате общин (Troubles and Trials of Land, p 164) Но Эббот был не слишком предан интересам двора, являлся пуританином в сфере догмы и питал лютую ненависть к папистам — не говоря уже о том, что мятежный дух во времена Лода чрезвычайно усилился и в гораздо меньшей степени склонен был терпеть какое-либо обуздание И, однако, Лод управлял церковью в соответствии с теми принципами, которые всегда действовали в Англии и которые господствовали во всех европейских государствах (исключая Голландию, заботившуюся лишь об интересах торговли, и Францию, скованную королевскими указами и эдиктами) И попытайся он заменить их чем-то вроде современных норм веротерпимости, сколь угодно разумных, этот шаг сочли бы весьма дерзким и опасным Президент парламента Монтескье выдвигает следующий принцип если правитель вполне удовлетворен официальной религией, то он должен в зародыше пресекать любые попытки нововведений, предоставляя терпимость только тем сектам, которые уже упрочились и достаточно широко распространились (L’Esprit des Loix, liv 25, chap 10) Если так, то мягкость Лода к католикам и его суровость по отношению к пуританам могут быть оправданы Впрочем, я соглашаюсь допустимость гонений в любом случае весьма сомнительна, но в то же время я должен заметить, что действия Лода едва ли можно называть «гонениями», ведь он в сущности лишь пытался провести в жизнь Акт о единообразии, а отрешал от должностей только тех священников, которые, принимая бенефиции, отказывались исполнять предписанные законом и заранее им известные обряды В особых же местах для богослужения Лод никогда им не отказывал претензии на таковые они бы сами сочли великим нечестием, как ничуть не меньшим грехом посчитали бы они их удовлетворение Лодом

277 Nalson, Intr, p 63

278 Стоит указать на одну неточность, допущенную Кларендоном к великому ущербу для доброй памяти этого благородного человека когда король прибыл в Шотландию, граф якобы предложил ему убить Аргайла Между тем все то время, которое Карл провел в Шотландии, Монтроз оставался в тюрьме (Rushworth, vol 6, p 980)

279 Nalson, vol 2, p 683 290 Wishart, cap 3

281 Clarendon, vol 5, p 618, Rushworth, vol 6, p 982, Wishart, cap 4

282 11 сентября 1644 г , Rushworth, vol 6, p 983, Wishart, cap 5

283 11 сентября 1644, Rushworth, vol 6, p 983, Wishart, cap 5

284 Rushworth, vol 6, p 985, Wishart, cap 8

285 Rushworth, vol 7, p 228, Wishart, cap 9

286 Rushworth, vol 7, p 229, Wishart, cap 10

287 2 июля

288 Rushworth, vol 7, р 229, Wishart, cap 11

289 Rushworth, vol 7, p 126, 127

297 Rushworth, vol 7, p 44

293 Clarendon, vol 4, p 656, 657, Walker, p 130,131

299 Clarendon, vol 4, p 658

300 Херн опубликовал следующее извлечение из рукописи сэра Саймона Дью-за, не последнего человека в парламентской партии «В четверг, 30-го числа, в последний день текущего июня 1625 года, я специально отправился в Уайтхолл, чтобы увидеть королеву, и наблюдал за ней все то время, пока она оставалась за обеденным столом Внимательно изучив все черты ее лица, которому блеск лучистых черных глаз придавал необыкновенную живость, я убедился, что предо мной женщина самой тонкой и изысканной красоты К тому же она так мило и скромно держала себя с придворными дамами, а в ее словах и взглядах, обращенных к слугам, было столько доброты и мягкости, что я не мог удержаться от горестных вздохов при мысли о том, что истинная религия остается ей неведома»

301 Rushworth, vol 7, p 49

302 Ibid , vol 7, p 55

303 Ibid , p 83

399 Clarendon, vol 4, p 690, Walker, p 157

303 Clarendon, vol 4,p 695

304 28 июня

307 Rushworth. vol 7, p 117

308 Размеры этих штрафов были разными в зависимости от провинностей данного лица, но, согласно постановлению парламента, они не могли быть ниже суммы двухгодичной ренты с поместья делинквента (Journ llth ot August, 1648, Whitlocke, p 160)

399 15 августа 1645

310 Rushworth, vol 7, p 230, 231, Wishart, cap 13

311 13 сентября 1645

312 Rushworth, vol 7, p 231

313 Guthry's Memoirs, Rushworth, vol 7, p 232

319 Rushworth, vol 7, p 141 Это тот самый Астли, который при Эджхилле, перед тем как идти в атаку, произнес следующую краткую молитву Господи, Ты знаешь, сколько дел будет у меня сегодня, а потому, если я забуду о Тебе, Ты меня все же не забывай После чего он встал и громко воскликнул Вперед, ребята! (Warwick, р 229 ) Конечно, в парламентской армии произносились молитвы и гораздо более длинные, но вот лучше, чем эта — едва ли

315 Carte’s Ormond, vol 3, no 433

316 Walker, p 147

317 Rushworth, vol 7, p 215 etc

318 Ibid, p 217, 225, Clarendon, vol 4, p 744

319 Rushworth, vol 7, р 245, Clarendon, vol 4, р 741

320 Rushworth, vot 7, p 239

321 Birch, p 119

322 Доктор Берч написал на эту тему специальный трактат. Не мое дело оспаривать какие-либо факты, упомянутые в сочинении этого джентльмена, я лишь приведу аргументы, которые доказывают, что, вручая Гламоргану секретную доверенность, король приказал ему согласовывать все свои действия с Ормондом 1 Кажется, это вытекает из самого текста данного полномочия Гламоргану поручается и дозволяется вести переговоры и заключить договор с конфедерацией католиков Ирландии, «если возникнет необходимость согласиться на какие-либо (статьи), причастность к которым королевского наместника было бы нежелательно обнаруживать, поскольку в настоящее время мы не смогли бы их признать публично. Как видим, речь здесь идет вовсе не о таких статьях, которые нельзя было бы сообщить Ормонду, но лишь о тех, которые способны скомпрометировать его и короля, а потому не могут быть ими открыто признаны 2 Торжественные уверения короля в его письме к Ормонду, как ввиду характера этого государя, так и по указанным им самим причинам, должны иметь в наших глазах огромный вес Вот его собственные слова «Я не могу, Ормонд, не прибавить к моему длинному письму следующее У меня никогда не было и в мыслях — даю вам в том слово христианина — позволять Гламоргану вести какие-либо переговоры без вашего согласия, а тем более — без вашего ведома Это было бы несправедливо по отношению к вам, к тому же я никогда не доверял уму Гламоргана (хотя и не мог предположить, что человек этот настолько глуп, как убедился я в этом себе на беду сейчас), и это вы можете легко заметить, перечитав постскриптум к одному из моих писем к вам* (Carte, vol 2, арр 23) Ни один человек чести, как бы ни лицемерил он со своими врагами, не станет столь торжественным тоном утверждать ложь в письме к своему лучшему другу, в особенности, если этот последний имеет возможность узнать правду Письмо, постскриптум к которому упоминает король, см у Carte, vol 2, арр 13 3 Король действительно имел чрезвычайно низкое мнение об умственных способностях Гламоргана, а значит, в высшей степени маловероятно, чтобы ему одному он мог поручить ведение столь важных и деликатных переговоров А если бы король хотел, чтобы Гламорган вел переговоры независимо от Ормонда, то, разумеется, никогда бы не сообщил о них последнему и не предупредил бы его заранее о безрассудстве н опрометчивости Гламоргана О характере же графа Карл судил вполне справедливо, что явствует из сочинения Гламоргана «Столетие искусств, или Зерцало открытий*, — смехотворной мешанины всякого рода выдумок, фантазий и химер, показывающей, чего можно было ожидать от подобного человека 4 М-р Карт опубликовал в полном виде переписку короля с Ормондом, начиная с того момента, как в Ирландию прибыл Гламорган, и из нее совершенно ясно, что именно наместника Карл неизменно считаеттем лицом, которое ведет переговоры с ирландцами 31 июля 1645 года, т е уже после битвы при Незби, находясь в крайне затруднительных обстоятельствах, Карл в своем письме к Ормонду настойчиво требует, чтобы наместник заключил мир на условиях (они приводятся), гораздо менее выгодных для ирландцев, чем те, которые предлагал им Гламорган, а сам поспешил к нему в Англию со всеми ирландцами, которых удастся завербовать на королевскую службу (Carte, vol 2, no 400) Но ведь если бы король уже имел другой надежный канал, через который намеревался заключить мир с ирландцами, причем на совершенно иных условиях, то подобный шаг с его стороны был бы явной нелепостью^1 22 октября, после того, как на него обрушились новые бедствия, король несколько смягчает свои условия, хотя они по-прежнему остаются гораздо более жесткими, чем то, что предлагал Гламорган, — еще одно противоречие! См Carte, vo] 3, р 411 5 Но существует совершенно неопровержимое доказательство того, что сам Гламорган прекрасно понимал, что не имеет полномочий на заключение договора на подобных условиях и без консультаций с наместником и даже не рассчитывал, что король утвердит эти статьи В момент подписания договора он, в присутствии ирландского совета, сделал следующую оговорку «Граф Гламорган отнюдь не предполагает, будто настоящие условия обязывают Его Величество к чему-либо, кроме того, что самому королю угодно будет сделать, когда он получит в свое распоряжение эти десять тысяч солдат в качестве залога и доказательства верности и лояльности упомянутых римских католиков Его Величеству, тем не менее, он, граф Гламорган, дает слово чести и клятвенно обещает ничего не сообщать Его Величеству об этой оговорке до тех пор, пока не сделает все, что в его силах, чтобы побудить Его Величество одобрить вышеуказанные статьи, когда же он, граф Гламорган, сделает со своей стороны все возможное, упомянутые комиссары должны будут освободить его совесть и честь от любых дальнейших обязательств по отношению к ним касательно настоящего договора, пусть даже Его Величество и не пожелает утвердить данные статьи, а упомянутый граф торжественно их заверяет, дает им слово чести и добровольно клянется, что до этого момента он без их согласия никому не сообщит о своей оговорке» (Dr Birch, р 96) Все, чего хотел Гламорган, — это набрать в Ирландии войска для короля без ущерба для собственной чести и для репутации его господина Удивительно здесь лишь то, почему сами ирландцы пошли на договор, который никого ни к чему не обязывал, и который — как, судя по всему, открыто признавал человек, его подписавший, — едва ли вообще мог быть утвержден Ирландцы, вероятно, рассчитывали, что на короля повлияет их помощь, и что впоследствии склонить Карла к утверждению договора уже заключенного будет легче, чем сейчас — добиться согласия на его утверждение 6 Я мог бы добавить, что участие наместника в подготовке договора являлось тем более необходимым, что без содействия Ормонда Гламорган не сумел бы обеспечить выполнение его условий, а ирландские войска нельзя было бы переправить в Англию, впрочем, совершенно очевидно, что даже при содействии Ормонда подобный договор, столь губительный для протестантской религии в Ирландии, невозможно было исполнить, так как этому решительно воспротивились бы тамошние фанатичные протестанты У всякого, кто внимательно изучит переписку Ормонда (см соч м-ра Карта), не останется в этом никаких сомнении Силу данного препятствия достаточно ясно сознавал сам король. Судя по всему, только по этой причине Ормонд и возражал против заключения мира с ирландскими католиками на слишком выгодных для них условиях.

Д-р Берч (р 300) опубликовал письмо короля к Гламоргану, где говорится «Можете не сомневаться я выполню все, о чем сказано в моих инструкциях, и что обещал я вам и папскому нунцию. Следует, однако, заметить, что данное письмо датировано 5 апреля 1646 года, а к этому моменту между Гламорганом и ирландцами начались новые переговоры и даже был заключен предварительный договор См Dr Birch, р 179 А значит ясно, что уверения короля относятся лишь к этому, последнему соглашению Прежний договор, от которого Карл уже давно отрекся, обе стороны считали недействительным

323 Rushworth, vol 7, р 224

324 Whitlocke, р 106, Rushworth, vol 7, p 260,261

325 Rushworth, vol 7, p 210

326 Ibid , p 308

327 Clarendon, vol 4, р 750, vol 5, р 16

333 Rushworth vol 7, р 267

зм Whitlocke, р 209

330 Rushworth, vol 7, p 271, Clarendon, vol 5, p 23

331 2 Сам, гл 19,41-43

337 Whitlocke, p 234

333 Clarendon, vol 5, p 30

334 Rushworth, vol 6, p 293

333 Ibid , p 309

336 Idem , vol 7, p 319

337 Rushworth, vol 7, p 339

338 Rushworth. vol 7, p 326, Pari Hist, vol 15, p 236

339 Pari Hist.vol 15, p 243,244

140 Burnet’s Memoirs of the Hamiltons

3,1 Ludlow, Herbert

341 Clarendon, vol 5, p 39, Warwick, p 298

343 Clarendon, vol 5, p 43

344 Предполагалось оставить всего лишь четырнадцать тысяч солдат шесть тысяч пехоты, шесть тысяч кавалерии и две тысячи драгун

345 Rushworth, vol 7, p 564

348 Rushworth, vo! 6, p 134 347 Idem , vol 7, p 565

344 Ibid , p 474

349 Pari Hist, vol 15, p 342 330 Ibid , p 344

351 Rushworth, vol 7, p 457 333 Pari Hist , vol 7, p 458

333 Rushworth, vol 7, p 461,556

334 Ibid , p 468 333 Ibid ,p 474

336 Rushworth, vol 7, p 485 Clarendon, vol 5, p 43

337 Rushworth, vol 7, p 497, 505, Whitlocke, p 250 333 Rushworth, vol 7, p 487

^Whitlocke, p 254, Walker, p 299

330 Rushworth, vol 7, p 514, 515, Clarendon, vol 5, p 47

331 Clarendon, vol 5, p 46

339 «Clement Walker’s History of the Two Juntos», предпосланная его же «History of Independency», p 8 Это смелый и умный автор, а так как сам он является рьяным сторонником парламента, то его свидетельства, несмотря на общий насмешливый тон, свойственный его произведениям, должны иметь особый авторитет Данная цифра, однако, кажется чрезмерно завышенной, в особенности потому, что во время войны секвестры не могли достигать таких размеров, как впоследствии

363 Однако точно такая же сумма приводится в книге под названием «Royal Treasury of England», p 297

364 Clement Walker’s History of Independency, p 3,166

333 Ibid , p 8

336 Ibid

337 Ibid

388 См Jonn Walker’s Attempt towards recovering an Account of the Numbers and Su[terings of the Clergy Парламент утверждал, будто отставленное духовенство получало пятую часть прежних доходов, однако упомянутый автор достаточно убедительно доказывает, что даже это жалкое вспомоществование лишенным должностей священникам никогда регулярно не выплачивалось

369 Clement Walker’s History of Independency, p 5 Такую же картину парламентской тирании рисует Голлис, с той лишь разницей, что в отличие от Уокера ставит все это в вину не обеим партиям, но исключительно индепендентам Пресвитериане, которых называли обычно умеренной партией, вели себя, вероятно, менее возмутительным образом (См Rushworth, vol 7, p 598, Pari Hist , vol 15, p 230)

370 Rushworth, voi 7, p 503, 547, Clarendon, vol 5, p 45

371 Rushworth, vol 7, p 509

373 Ibid, vol 7, p 567, 633, Ibid , vol 8, p 731

373 Ibid , p 570

374 Ibid , p 572

378 Ibid , p 592

376 Rushworth, vol 7, p 594, Whitlocke, p 259

377 Rushworth, vol 7, p 593,594

378 Ibid , p 572, 574

373 Clarendon, vol 1. p 51,52,57

340 Когда король просил вернуть ему детей, палаты всякий раз отвечали, что об их телесном и духовном здоровье они смогут позаботиться в Лондоне ничуть не хуже, чем это можно сделать в Оксфорде (Pari Hist, vol 13, p 127)

341 Rushworth, vol 7, p 590

383 Warwick, p 303, Pari Hist , vol 16, p 40, Clarendon, vol 5, p 50

383 Rushworth, vol 7, p 620

384 Ibid , p 629, 632

388 Ibid , p 641, 643, Clarendon, vol 5, p 61, Whitlocke, p 269, Cl Walker, p 38

386 Rushworth, vol 8, p 760, Clarendon, vo! 5, p 63

387 Rushworth, vol 6, p 646

388 Whitlocke, p 265

383 Rushworth, vol 8, p 797 etc

350 fbid , p 810

331 Салмонет, Лудлоу393), Голлис н др Все эти лица, в особенности Голлис, были открытыми и непримиримыми врагами Кромвеля, и если они приводят какие-либо факты, способные в той или иной степени оправдать его насильственные к незаконные действия, то их свидетельства заслуживают тем большего доверия До нас дошел рассказ о том, как Кромвель перехватил однажды адресованное королеве письмо, в котором Карл якобы говорит, что сначала он намерен возвысить Кромвеля, а затем погубить его Но подобный замысел, как нам кажется, противоречил характеру короля, к тому же вся эта история совершенно не заслуживает доверия и по другим причинам Первым ее рассказал Роджер Кок, историк весьма пристрастный и недалекий, писавший уже при короле Вильгельме, т е в слишком позднюю эпоху, но даже он упоминает о ней лишь как о простом слухе, достоверный источник которого неизвестен Еще одну историю о перехваченном письме мы находим в мемуарах лорда Брогхилла, она заслуживает внимания в несколько большей степени и хорошо согласуется с представленным ниже повествованием Вот как излагает ее м-р Морис, капеллан Роджера, графа Оррери «Было это еще тогда, когда Оррери пользовался большим уважением в глазах Кромвеля, вскоре после того, как он оказал Кромвелю, попавшему в бедственное положение под Клонмелем, весьма своевременную помощь Так вот, однажды лорд Оррери, Кромвель н Айртон, выехав верхами из Югхолла, завели речь об обстоятельствах смерти короля Кромвель при этом несколько раз повторил, что если бы Карл руководствовался собственным умом и если бы его окружали одни только верные слуги, то он сумел бы их всех перехитрить, и что одно время они уже готовы были заключить с ним соглашение, но после того, как случилось некое событие, отказались от этого замысла Видя, что Кромвель и Айртон настроены весьма благодушно и что кроме него рядом с ними никого нет, лорд Оррери спросил, не явится ли с его стороны чрезмерной дерзостью желание узнать, почему они намеревались сблизиться с Его Величеством, однако не сделали этого Кромвель весьма непринужденно ответил, что охотно удовлетворит его любопытство по обоим этим вопросам Договориться с королем, сказал Кромвель, мы желали по следующей причине мы видели, что шотландцы и просвитериане становятся сильнее нас и вскоре могут заключить соглашение с Карлом, оставив армию в дураках Поэтому мы сочли необходимым их предупредить, первыми предложив королю разумные условия мира, но когда наши мысли были всецело заняты этим планом, пришло письмо от одного из слуг короля и нашего шпиона, где сообщалось, что в этот самый день решается наша окончательная судьба, что он не мог выяснить, что именно нас ожидает, однако мы сами сумеем это узнать, перехватив письмо короля к королеве, в котором Карл уведомляет ее о своем решении, что письмо будет зашито в седле, а человек, который должен его доставить, явится около десяти часов в постоялый двор «Синии вепрь» в Холборне, где возьмет лошадь, чтобы скакать в Дувр Сам посыльный ничего о письме в своем седле не знал, знали некоторые люди в Дувре Письмо от нашего шпиона, продолжал Кромвель, мы с Айртоном получили в Виндзоре и тотчас же решили, взяв с собой надежного человека и переодевшись в мундиры простых кавалеристов, отправиться в упомянутую гостиницу Так мы и сделали, оставив своего человека караулить у входа (там была лишь открытая калитка, через которую входили и выходили посетители) и велев дать нам знать, как только войдет кто-нибудь с седлом, мы прошли в питейную залу Мы пили там пиво примерно до десяти часов, когда караульный дал нам знак, что человек с седлом явился Мы сразу же встали и в тот самый момент, когда он выводил оседланную лошадь, подошли к нему с обнаженными шпагами и объявили, что нам поручено обыскивать всех входящих и выходящих, но поскольку он имеет вид человека честного, то мы лишь осмотрим его седло и отпустим его с миром Седло не было прикреплено, мы перенесли его в пивную залу и, распоров швы, нашли то, что искали Заполучив письмо, мы отдали этому человеку (с которым оставался наш часовой) его седло, сказали ему, что он честный малый, и велели отправляться по своим делам Он так и поступил, преспокойно продолжая свой путь и даже не догадываясь о потере В письме, как мы выяснили, Его Величество сообщал королеве, что его теперь усиленно обхаживают обе партии, шотландские пресвитериане и армия, что он намерен поддержать ту из них, которая сделает более выгодные предложения, однако скорее всего пойдет на союз с шотландцами После чего мы возвратились в Виндзор и, убедившись, что настоящий мир с королем едва ли для нас возможен, твердо решили делать отныне все, чтобы погубить Карла» «Этот рассказ хорошо согласуется с прочими событиями и обстоятельствами той эпохи, и потому, желая удовлетворить любопытство читателей, я включил его в мое повествование» (Carte’s Ormond, vol 2, р 12)

391 Clarendon, vol 5, р 76

393 Rushworth, vol 8, р 871

394 Ibid, р 79, 80 etc

395 Вот его собственные слова «Ланарк, я с изумлением узнал, что иные из моих друзей (если это правда) говорят, будто для моих переговоров было бы гораздо больше пользы, если бы я отправился не сюда, а на Джерси Не вижу в этом ни малейшего смысла, и я бы не находился сейчас здесь, если бы счел разумным этот странный план и если бы не был уверен в успехе переговоров О своем решении я не жалею и, надеюсь, не стану жалеть впоследствии, ибо с каждым днем я все более доволен комендантом острова, а жителей его нахожу людьми добропорядочными, мирными и спокойными Я счел нужным отправить вам это ободряющее известие в надежде, что оно, по крайней мере, принесет пользу другим, пусть даже и не станет новостью для вас» (Burnet’s Memoirs of Hamilton, p 326, Rushworth, part 4,vol 2, p 941) Все авторы той эпохи, за исключением Ютрен-дона, изображают прибытие короля на остров Уайт как добровольный и заранее обдуманный акт Вероятно, король полагал, что вынужденный характер этой меры не делает ему особой чести, и предпочел взять всю ответственность за нее на себя, как за поступок совершенно добровольный, возможно, король считал, что сама мысль о том, что он доволен нынешним своим положением, внушит бодрость его сторонникам

396 Rushworth, vol 8, p 845,859

397 Rushworth, vol 8, p 875, Clarendon, vol 5, p 87

398 Clarendon, vol 5, p 92

399 Любимейшим местом из Писания у фанатиков той эпохи было следующее «Да будут славословия Богу в устах их, и меч обоюдоострый в руке их, чтобы совершать мщение над народами, наказание над племенами, заключать царей их в узы и вельмож их в оковы железные, производить над ними суд писаный Честь сия — всем святым Его» (Пс 149, 6-9) Проповеди на эти слова часто произносил Хью Петерс, полоумный капеллан Кромвеля

400 Rushworth, vol 8, p 880

401 Clarendon, vol 5, p 88

402 Walker, p 70

403 Ibid

404 Rushworth, vol 8, p 965,967

405 Ibid , p 998, Clarendon, vol 5, p 93

406 Warwick, p 329

407 Rushworth, vol 8, p 989

408 Walker, p 80

409 Clarendon, vol 5, p 101

410 Whitlocke, p 305

411 Clarendon, vol 5, p 137

412 Whitlocke, p 248

413 Clarendon, vol 5, p 180, Sir Edward Walker’s perfect copies, p 6

414 Ibid , p 8

415 Ibid , p 8, 38

416 Burnet’s Memoirs of Hamilton

417 Herbert’s Memoirs, p 72

418 Warwick, p 324

419 Clarendon, Sir Edward Walker, p 319

420 Walker, p 11, 12, 24

421 Ibid , р51 422 Ibid , р78 423 Ibid , р 45424 Король написал письмо к принцу, где подробно изложил весь ход этих переговоров, прибавив к своему рассказу несколько мудрых и в то же время чрезвычайно трогательных советов и размышлений В особенности замечательны слова, которыми завершает он это письмо «Из сказанного ты можешь видеть, как долго и упорно я добивался мира, не падай же духом и смело иди по моим стопам Используй все достойные средства, чтобы возвратить свои права, но отдавай предпочтение мирному пути Будь великодушен, старайся побеждать врагов скорее милостью, нежели наказанием Если бы ты видел, сколько недостойной христиан злобы и трусости в непримиримости наших противников, то непременно стал бы избегать подобного расположения духа Не осуждай меня за то, что я отрекся от весьма многих из наших прав Да, цена была высока, но ведь за нее мы могли получить безопасность, а наш народ — мир И я уверен, что следующий парламент вспомнит, как важна королевская власть для защиты народной свободы, от скольких полномочий отказался я ради того, чтобы мне и этим людям можно было когда-нибудь встретиться вновь и уже законным парламентским порядком установить границы прав государя и народа Поверь моему опыту, никогда не домогайся большего могущества и более широких прерогатив, чем те, которые в действительности способны послужить истинному благу твоих подданных, а не прихотям фаворитов Действуя так, ты никогда не будешь знать недостатка в средствах для того, чтобы быть добрым отцом для всех и щедрым государем для любого человека, которого угодно тебе будет отличить особенной своей милостью Тебе известно все люди без боязни вкладывают свои сокровища в то, из чего могут извлечь прибыль, и если государь, подобно морю, принимает все воды, которые несут ему реки, и возвращает их с лихвой, то реки уже ничего не пожалеют для моря, но с радостью сделают все, чтобы превратить его в океан Следуя этим правилам, ты сможешь стать столь же великим и сильным государем, сколь жалок и слаб ныне твой родитель, и положение твое будет столь же прочным, сколь шатким является мое Ибо подданные наши, осмелюсь предположить, уже уразумели, что их победы над государями суть их собственные поражения, а потому в будущем они не станут с прежней готовностью внимать речам о переменах Англичане — народ здравомыслящий, какая бы блажь ни владела их умами в настоящее время.

Кто знает, быть может, сейчас я в последний раз обращаюсь к тебе и людям открыто. Мне известно, в чьи руки я попал, и однако мне, благодаря Богу, доступны те духовные утешения, над которыми не властна вся злоба моих врагов. Я научился удовлетворяться собственным обществом, уходя от мира и погружаясь в глубину своей души, и потому в силах выдержать все, что ниспошлет мне судьба, в твердой вере, что Промысел Божий обуздает мощь наших врагов и обратит их свирепость к вящей своей славе. В конце скажу так если Господь дарует тебе успех, пользуйся им с великим смирением и беги всяких мыслей о мщении. Если же Он восстановит тебя в прежних правах на суровых условиях, исполни все, что бы ни пришлось тебе пообещать. Эти люди, чьей обязанностью было сохранять те самые законы, которые они растоптали, еще увидят, сколько мучений и тревог принесет им нынешнее их торжество. Ты же знай нет в мире цели, которой стоило бы добиваться бесчестными и несправедливыми средствами»

432 17 августа

433 Whitlocke, р 360

434 Guthry

435 18 августа

436 Whitlocke

437 Col Cooke’s Memoirs, p 174, Rushworth, vol 8, p 1348

433 Rushworth, vo! 8, p 1364

439 Whitlocke, p 369

440 Ibid

441 Rushworth, vol 8, p 1425

443 Warwick, p 339

443 Permchef, p 85, Lloyde, p 319

444 Burnet’s History of his own Times

445 Clement Walker’s History of Independency

446 Herbert, p 135

447 Едва ли можно добиться того, чтобы обвинения в неискренности, возводимые на Карла, как и большинство злобных партийных выпадов, когда-либо совершенно прекратились, и все же здесь было бы, пожалуй, уместно кое-что сказать по этому поводу Во-первых, замечу, что обвинение это появилось, кажется, уже после его смерти и что даже враги Карла, обрушившие на него потоки клеветы, не настаивали на данном пункте Если не ошибаюсь, Лудлоу — чуть ли не единственный сторонник парламентской партии, который ставил королю в вину упомянутый порок, между тем всякому очевидно, насколько пристрастным является этот автор Ни Кларендон, ни кто-либо другой из роялистов никогда не защищали Карла от упреков в лицемерии, ибо сама возможность подобного обвинения не приходила им в голову Во-вторых, его поведение и характер в частной жизни были свободны от этого недостатка Карл был человеком сдержанным, гордым и холодным, сухим в обращении, откровенным в речах, непреклонным в принципах, равно далеким как от мягких, вкрадчивых манер своего сына, так н от словоохотливости своего отца, вечно всех поучавшего А значит, упреки в двоедушии основывались на каких-то его публичных действиях, которые мы и должны теперь рассмотреть Нижеследующие факты — единственные, которые, насколько мне известно, приводятся в подтверждение данного обвинения 1 Карл поручился за истинность рассказа Бекингема о переговорах в Испании Но разве не ясно, что он сам был обманут, иначе трудно понять, почему он пошел на ссору с Испанией? Приведу отрывок из письма лорда Кенсингтона, посла во Франции, к герцогу Бекингему (Cabbala, р 318) «Но Его Высочество (принц) заметил, что с их (испанцев) стороны было величайшей глупостью и безрассудством позволить ему уехать после того, как они так скверно с ним обошлись, и это были первые слова, которые произнес он, взойдя на корабль — Неужели он так и сказал? — спросила королева (Франции) — Уверяю вас, мадам, — ответил я, — свидетели тому — собственные мои уши — Она улыбнулась и сказала Да, я слышала, с ним дурно обошлись — Именно так, дело здесь, однако, не в оказанном принцу приеме, ибо он был настолько великолепен, насколько это вообще возможно в Испании, но в бессмысленных проволочках и в неразумных условиях, на которых упорно настаивали испанцы, пользуясь тем, что особа принца находится в их власти» 2 Епископ Барнет в своей «Истории дома Гамильтонов» (р 154) сохранил для нас письмо короля к шотландским епископам, в котором Карл настоятельно им рекомендует уклониться от присутствия в парламенте, где их непременно принудят одобрить уничтожение их собственного сана «Ибо, — добавляет король, — настоящим мы уверяем вас, что одну из первейших наших забот мы по-прежнему будем видеть в том, чтобы упорядочить и привести в надлежащий вид управление шотландской церковью, а также возместить принесенный вами ущерб, и нам угодно, чтобы у вас не было на сен счет никаких сомнений» И в другом месте «Пусть даже теперь мы дадим свое согласие на то, что окажется вредным как для церкви, так и для нашей собственной власти, вы можете быть уверены мы не оставим мыслей о том, как со временем исправить зло и в том, и в другом отношении» Но разве король сказал здесь, что он намерен произвольным образом взять назад свои уступки. Разве, оставаясь беспристрастными, не должны мы сделать иное предположение, а именно король надеялся, что его влияние вновь усилится настолько, что он сможет законным путем получить согласие нации на восстановление епископата, в котором он видел столь важную часть как церковного, так и гражданского правления В самом деле, трудно понять, как мог бы он надеяться осуществить эту цель иным способом, нежели тот, который избрал его отец, т е через согласие парламента 3 У лорда Кларендона в одном месте сказано, что король с тем большей готовностью утвердил билль, исключавший епископов из палаты пэров, что этот акт, принятый под принуждением, не мог иметь, по его мнению, никакой законной силы Но ведь король, несомненно, сделал здесь правильный вывод Три четверти светских лордов не могли в то время посещать парламент из-за бесчинств черни, двенадцать епископов были заключены в Тауэр по несправедливому приговору общин, страх или прямое насилие не позволили участвовать в заседаниях многим членам самой нижней палаты, и даже король вынужден был покинуть Лондон Если все это не является принуждением, то никакого принуждения вообще не существует Однако упомянутые сомнения короля относятся лишь к двум биллям — об исключении епископов и против принудительных наборов Прочие конституционные законы, как и все билли, утвержденные в первый год заседаний Долгого парламента, принимались без малейшей видимости насилия, — кроме билля об опале Страффорда, отменить который было уже невозможно А значит, у парламента, даже если ему было известно мнение короля по данному вопросу, не могло на этом основании возникнуть никаких разумных причин для подозрений 4 Много шума вызвало письмо Карла, перехваченное после битвы при Незби Мы уже говорили о нем в одном из примечаний к главе XIV, и нет ничего более обыкновенного во всех государственных делах, чем подобного рода различия Так, после смерти Карла II Испанского послы короля Вильгельма стали титуловать королем Испании герцога Анжуйского, хотя в это самое время король Вильгельм тайно создавал союз с целью его свержения, а вскоре отказал ему в этом титуле, ссылаясь (и вполне справедливо) на то, что он никогда прямо не признавал прав герцога на испанский престол Между тем король Вильгельм заслуженно считается весьма честным и искренним государем, и упомянутые факты, по общему мнению, не бросают ни малейшей тени на его репутацию в данном пункте Во всех переговорах, предшествовавших Рисвикскому миру, французские послы неизменно обращались к Вильгельму как к «королю Англии», н однако в текст договора была включена специальная статья о том. что король Франции признает его таковым, — столь очевидно различие между простым употреблением титула по отношению к какому-либо государю и формальным признанием его прав на этот титул Замечу, кроме того, что, внося в протоколы упомянутый протест в присутствии своего совета, Карл, несомненно, полагал, что у него есть веские причины так поступать в совете было слишком много людей чести, чтобы решиться на явный обман К сказанному можно добавить, что если бы в своих суждениях о действиях этого государя люди склонны были проявлять столько же беспристрастия, сколько обнаруживают они строгости, то в данной предосторожности, т е во внесении в протокол особого протеста, они увидели бы скорее доказательство его безупречной честности король не желал, чтобы впоследствии, когда он вновь сочтет нужным объявить, что собрание в Вестминстере не является законным парламентом, его могли упрекнуть в нарушении слова 5 Еще один аргумент, приводимый в этой связи, — непризнание королем полномочий, якобы предоставленных им ранее Гламоргану Мы уже рассматривали данный вопрос в примечании к главе XIV. Во всем этом деле не было ничего предосудительного Даже если бы король действительно поручил Гламоргану заключить этот договор, а затем сам его утвердил, то неужели в наше время какому-либо разумному человеку показалось бы странным то, что Карл, ради спасения собственной жизни, своей короны, своего семейства, своих друзей и своей партии, пошел на договор с папистами и сделал им весьма значительные уступки в области религии’ 6 Обыкновенно толкуют еще об одном перехваченном письме короля, где он якобы говорит о своем намерении сначала возвысить, а затем погубить Кромвеля, но вея эта история, как мы уже успели заметить в предыдущем примечании к данной главе, есть выдумка, не имеющая под собой никаких оснований Одним словом, парламент, после того как он обратился к насилию, а тем более — после начала гражданской войны, имел веские причины для подозрении и недоверия, но только проистекали они из самого положения парламента и из общих свойств человеческой природы, а вовсе не из каких-либо недостатков в характере короля, который в смысле честности, прямодушия и искренности не уступал любому лицу, известному нам из истории. Трудно, пожалуй, найти другого человека, столь же безупречного в этом отношении.

Что же касается прочих его черт, вызывающих обычно наибольшее возмущение, и в частности деспотических принципов в управлении государством, то мы возьмем на себя смелость утверждать, что в долгом ряду его предшественников, от Нормандского завоевания до времени самого Карла, величайшие враги этого государя не смогут указать ни одного короля (кроме, пожалуй, его отца), чье правление не было бы более деспотическим и в меньшей степени подчиненным законам и чей образ действий могла бы рекомендовать Карлу в качестве образца для подражания сама же народная партия. И не стоит говорить, что никакие примеры и прецеденты не в силах-де оправдать и узаконить зло примеры и прецеденты, старинные и единообразные, как раз и определяют характер любой конституции и полномочия властей при любой форме правления. В самом деле, по какому же еще принципу можно твердо установить подобного рода границы или межевые столбы?

Удивительный парадокс в делах человеческих Генриха VIII англичане прямо-таки обожали при жизни, а после смерти глубоко чтили его память, тогда как Карла I всего лишь столетие спустя тот же самый народ отправил на позорную публичную казнь, а имя его без конца преследовали с тех пор клевета и поношение. И даже в наше время тот историк, который, побуждаемый своим бесстрашным великодушием, осмелится, хотя бы даже опираясь на самые достоверные и бесспорные факты, защищать репутацию этого государя, наверняка встретит такой прием, который даже у самых смелых людей отобьет всякую охоту пускаться в столь рискованное, хотя и благородное предприятие.

448 Walker’s History ol Independency, part 2.

449 Суд Королевской скамьи стали называть судом Государственной скамьи, А некоторые республиканцы, как утверждают, выказывали по этой части столько щепетильной осмотрительности, что, читая молитву Господню, вместо да приидет Царствие Твое всякий раз произносили да приидет Республика Твоя.

450 См., с одной стороны, «Аминтор» Толанда, а с другой — «Апологию короля-мученика» Уэгстаффа с «Прибавлениями» Янга. Можно отметить, что полное молчание, которое хранит на сей счет лорд Кларендон в своей столь подробной истории, написанной с прямой целью оправдать действия короля и защитить его репутацию, служит аргументом в пользу Толанда, аргументом, о котором последний ничего не знал, поскольку труды этого превосходного историка еще не были тогда опубликованы. Нужно согласиться, что свидетельства епископа Барнета против подлинности Icon также имеют известный вес.

ПРИМЕЧАНИЯ РЕДАКТОРА - I тома

В течение первой половины 1750-х гг Д. Юм работал над историей Британских островов В основе первоначального замысла этого проекта было желание описать основные события английской истории, происходившие в стюартовскую эпоху Вышедшие в 1754 и 1757 гг отдельными изданиями два тома были посвящены XVII в , позднее они были объединены и опубликованы (The History of Great Britain under the House of Stuart / by David Hume, Esq V 1-2 London, MDCCLIX) Выход в свет этого двухтомника вызвал интерес не только у читателей и специалистов, Юм настолько глубоко погрузился в эпоху, что осознал необходимость создать более масштабный труд, в рамках которого история стюартовской Англии выглядела бы итогом длительной исторической эволюции Так появилась восьмитомная история, охватившая события — от завоеваний Цезаря до 1688 г При этом, как неоднократно подчеркивал сам Юм, XVII в продолжал оставаться для него «главной эпохой» Публикуемый перевод сделан по седьмому тому издания Hume D The History of England from the Invasion of Julius Caesar to the Revolution in 1688 Vol 1~8 London, 1822

1 Юм воспроизводит достаточно распространенную кальку о так называемом «мирном завоевании» Англии Стюартами, реальное содержание которой небесспорно Наиболее характерное изложение концепции о «покорении Альбионы» Яковом I представлено в метрической хронике Уильяма Слэтайера Statyer W The History Of Great Bntame from the First Peopling London, 1621 Тщательный анализ традиции MacLean G Time’s Witness Historical Representation m English Poetry 1603-1660 Madison, 1990 P 64-127 Тюдоры (the House of Tudor) — королевская династия, сменившая династию Йорков (The House of York), правила в Англии с 1485 по 1603 гг ее представители Генрих VII (Henry VII, 1485— 1509), Генрих VIII (Henry VIII, 1509-1547), Эдуард VI (Edward VI, 1547-1553), Мария I (Магу I, 1553-1558), Елизавета I (Elizabeth I, 1558-1603) Стюарты (The House of Stuart) — первоначально — родовое имя представителей шотландского королевского дома, затем британская королевская династия (1603-1714), ее представители Яков I (James I, 1603-1625), Карл î (Charles I, 1625-1649), Карл II (Charles II, 1660-1685), Яков II (James И, 1685-1689), Вильгельм Оранский и Мария (William о! Orange & Магу, 1689-1702), Анна (Anne. 1702-1714)

2 Маргарита Тюдор (Margaret Tudor, ум 1539) — английская принцесса, дважды побывавшая замужем сначала за Яковом IV (ум 1513) — королем Шотландии, а затем после его смерти за Арчибальдом Дугласом, графом Энгасом Сын Маргариты от первого брака унаследовал шотландский престол как Яков V (ум 1542), дочь от второго брака Маргарита вышла замуж за Матвея Стюарта, графа Леннокса.

3 Здесь явное упрощение Официальные религиозные убеждения Якова I Стюарта были неоднозначны и колебались от католицизма к умеренному протестантизму Скрытые симпатии короля всегда оставались близкими материнским Об этом неоднократно «проговаривается» и сам Юм Интересно, что задолго до смерти Елизаветы Тюдор Яков, претендуя на роль ее преемника, пытался заручиться поддержкой католических государей Европы и неоднократно писал с той же целью в Рим сначала Григорию XIV (1590-1591), а затем Клименту VIII (15921605) Подробнее об этом см Mackie J W The Secret Diplomacy of James VI in Italy prior to his Accession to the English Throne / / Scottish Historical Review Vol xxi 1924 P 26711, Meyer A О Clemens VIII und Jacob I von England Rome, 1904 Наиболее доступным свидетельством религиозных симпатий Якова 1 является опубликованная Д Акриггом переписка монарха, охватывающая период с середины 1570-х гг до декабря 1624 г Letters of King James Vi & I / Edited, with an Introduction by G P V Akrigg London, 1984.

4 Речь идет о той генеалогической ветви, которая восходила к сестре Генриха VIII Маргарите, «отстранение» распространялось соответственно на сына Маргариты Якова V Стюарта и ее дочь Маргариту, рожденных от брака с шотландским королем Яковом IV и графом Энгасом соответственно, сюда следует отнести внучку Маргариты Марию Стюарт, появившуюся на свет от брака Якова V с Марией Гиз, внуков Генри Стюарта, лорда Дарили и Чарльза, графа Леннокса — сыновей Маргариты и Матвея Стюарта, правнука Якова VI Стюарта — сына Марии Стюарт и лорда Дарили и правнучку Арабеллу Стюарт — дочь Чарльза Леннокса.

5 В этом утверждении сказывается некоторая небрежность в изложении Юмом так называемых «проходящих  сюжетов судя по всему, он стремился давать однозначные суждения там, где второстепенные детали могли затруднить логическую стройность основного повествования Что касается решения о преемнике, то оно даже на смертом одре давалось Елизавете Тюдор с трудом, поскольку ее отношение к «племяннику» было далеко от родственного «Мой престол был всегда троном королей, и никто не станет наследовать мне, кроме ближайшего по крови претендента» — фраза, которую Елизавета дважды произнесла в Ричмонде накануне своей смерти, назвав Якова-племянника» — в качестве законного преемника только после изрядного давления со стороны членов Тайного совета

6 Утверждение Юма небесспорно В личных бумагах государственного секретаря Роберта Сесила, будущего графа Солсбери, хранящихся в Хатфилде (см Calender oi the Manuscripts of the Most Honorable the Marquees of Salisbury, Preserved at Hatfield House, Herefordshire / / Historical Manuscripts Comission 18 vols London, 1883-i940 V 15) сохранились меморандумы на трех потенциальных претендентов на английский трон, среди которых кроме шотландского короля Якова VI значились испанская инфанта и леди Арабелла Стюарт, приходившаяся родственницей как самой королеве, так и шотландскому королю. Каждая из кандидатур имела свои положительные и отрицательные стороны, что не мешало, однако, придворным фракциям отстаивать интересы своего ставленника «Нация», таким образом, была далека от единства Наиболее влиятельные члены Таиного совета лорд-адмирал Говард, лорд-хранитель Эджертон и секретарь Сесил настаивали на кандидатуре Якова VI и находились, как известно, с ним в секретной переписке (Correspondence of King James VI oi Scotland with Sir Robert Cecil and Others m England during the Reign of Queen Elizabeth / Ed oy J Bruce Camden Society London, 1861, The Secret Correspondence of Sir Robert Cecil with

James VI King of Scotland / Ed byE Goldsmid 3 vols Edinburgh, i 887) Ликова ние простого люда было до известной степени условным организуемые по поводу приезда нового монарха пышные празднества и массовые гуляния были сопря жены с бесплатными развлечениями и едой Очень схожее описание оставили некоторые современники Якова I, в частности, Д Чемберлен Chamberlain to Sir Dudley Carlton, 3 March 1603 / / The Letters of John Chamberlain / Ed by E McClure 2 vols Philadelphia, 1939 V 2 P 189

7 Достаточно трудно судить, о какой прокламации идет речь По меньшей мере в двух прокламациях Jvfb 11 и 19 (по классификации Д Ларкина), выпущенных 29 мая и 6 июля 1603 г соответственно, говорится о необходимости пресекать скопление народа во время торжественных мероприятий Полный текст опубликован Stuart Royal Proclamations / Ed by J Larkin & P Hughes V 1 (Royal Proclamations of King James 1 1603-1625) Oxford, 1973 P 21-22,37-38

8 Данные о рыцарских возведениях очень приблизительные Трудно судить, какие материалы или чьи работы были положены в основу представленной статистики В настоящее время наиболее точным остается издание Shaw W The Knights of England 2 vols London, 1906 Более вероятная цифра около 300

9 Отмеченная Юмом особенность пэрской политики Якова I в последующем будет характерна и для его сына Карла I Стюарта В настоящее время статистика, связанная с беспрецедентной раздачей дворянских титулов, служит одним из основных аргументов для историков, отстаивающих тезис о так называемом «кризисе аристократии» Классическая работа Stone L The Crisis of the Aristocracy Oxford, 1967

10 Приток шотландских придворных в Лондон был велик в первое десятилетие правления Стюартов, затем заметно сократился Юм неточен в определении истинных причин недовольства «иностранцами», поскольку значительная часть пожалований осуществлялась либо в самой Шотландии, либо, несколько позднее, в Ирландии Главным поводом для критики политики короны со стороны английского дворянства было настойчивое желание Якова I осуществить натурализацию своего ближайшего окружения Вплоть до середины второго десятилетия XVII в попытки монарха провести натурализацию шотландцев за редким исключением оказывались тщетными

11 Тайный совет (Privy Council) — основной орган в системе центрального исполнительного аппарата Англии, история возникновения которого связывается одними исследователями с действовавшим еще во времена правления Ричарда II (1377-1399) королевским советом, другими — с учрежденным уже при Генрихе VIII в 1540 г так называемым советом 19-ти, объединившим наиболее влиятельных лиц королевства В годы правления Якова I Тайный совет претерпевает изменения, сказавшиеся как на его функциях, так и численном составе После смерти Роберта Сесила, графа Солсбери (1612), в Англии не осталось королевского фаворита, способного одновременно осуществлять руководство государственным аппаратом страны и обеспечивать монарха необходимыми рекомендациями как во внутренней, так и внешней политике Это приводит к образованию узкого круга советников (так называемый «кабинет»), занятых в основном решением дел, связанных с внешней политикой «Старый» совет по-прежнему «под председательством короля» осуществляет координацию внутренней политики в государстве с той только разницей, что основная тяжесть повседневной работы падает не столько на самих советников, сколько на учрежденные и возглавляемые членами Совета комитеты и комиссии Наиболее значительными при первых Стюартах были комитет по делам Ирландии, торговле и милиции, а с середины 1630-XJT — по плантациям и колониям, а также Высокая комиссия На протяжении всего правления Якова I Стюарта отмечается тенденция к количественному росту Совета Кроме 19-ти королевских чиновников, входивших в состав Совета на правах ex-offtcio (или по праву занимаемой должности), возрастает количество неординарных случаев, подразумевавших членство в Совете для представителей нижней палаты парламента, юристов и правоведов Кооптация шотландцев в состав Тайного совета была важным шагом в создании механизма «противовесов» старой елизаветинской знати и ее влиянию на государственную политику При Якове ] Тайный совет и его члены постепенно сливаются с придворными институтами, образуя тем самым мощную систему властной альтернативы Об этом подробнее Cuddy N The Revival of the Entourage the Bedchamber of the James 1,1603-1625 / / The English Court from the Wars of Roses to the Civil War / Ed by D Starkey London, 1987 P 173-226 Перечисляемые Юмом аристократы составляли так называемый ближайший круг доверенных лиц Якова I Стюарта, из них был сформирован служилый штат личных покоев монарха еще при шотландском дворе Лодовик Стюарт (L Stuart, 1574-1624), герцог Леннокс, Джон Эрскайн (J Erskme, 1558-1634), граф Марр, сэр Джордж Юм (G Ноте, ум 1611), Александр Юм (А Ноте, 1566-1619), лорд Юм, Эдвард Брюс (Е Bruce, 1549-1611), лорд Кинлос, сэр Джеймс Элфистоун (J Elphistone, 1552-1612)

12 Здесь допущена неточность, поскольку прежде чем стать графом Данбаром (7 04 1605), Джордж Юм, лорд Юм, был возведен (7 07 1604) в баронское достоинство (Юм из Берика), а сэр Джон Рамси (J Ramsey, 1580^—1626), прежде чем обрел графское достоинство, стал виконтом Хаддингтоном (11 06 1606)

13 Вряд ли следует переоценивать личное участие Якова 1 в судьбе елизаветинских вельмож, сохранивших свои посты при новом монархе Лорд-канцлер сэр Томас Эгертон (Egerton), лорд-казначей сэр Томас Саквилл (Sackville), два государственных секретаря — Роберт Сесил (Cecil) и Джон Герберт (Herbert), канцлер герцогства Ланкастерского — сэр Джон Фортескью (Fortescue), казначей Адмиралтейства — Фалк Гревилл (Grevdle) и ряд других сохранили высшие государственные посты только потому, что новый король был не в состоянии противостоять традициями елизаветинского управления

14 Юм допускает некоторую небрежность в передаче результатов первого возведения Р Сесила 13 05 1603 сэр Роберт стал бароном Сесилом нз Эссендена (Cecil of Essenden)

15 Яков I реабилитировал и возвысил практически всех оставшихся в живых участников заговора Эссекса (1601), так называемого бунта «золотой» молодежи, милости монарха распространялись и на ближайших компаньонов графа, в период с 1603 по 1608 г были амнистированы, восстановлены в наследственных правах и продвинуты 13 человек Судьба «заклятых» врагов Эссекса оказалась трагичной сэр Уолтер Рэли (W Raleigh, 1552-1618) — елизаветинский фаворит оказался заточенным в Тауэр и провел там 13 лет (1603-1616), Томас Грей (Т Grey, ум 1614), пятнадцатый лорд Грей из Уилтона, и Генри Брук (Н Brooke, 1564-1619), одиннадцатый лорд Кобем, были обвинены в государственной измене и лишены всех титулов (18.11.1603)

16 Генрих Фридрих Нассаусский — брат Морица, штатгальтер Соединенных провинций с 1625 г Великий пенсионарий — одна из двух высших государственных должностей Соединенных провинций, заместитель председателя Государственного совета, сочетавший функции руководства внешне- и внутриполитическими делами в стране, а также ее финансами, наряду со штатгальтером (председателем Государственного совета) обладал высшей военной властью

17 Альберт (Albert, 1559-1621) — эрцгерцог Австрийский, правитель Южных Нидерландов (1598-1621), Аремберг Карл (К Aremberg, 1560-1616) — посол эрцгерцога Альберта в Лондоне (1604-1606), Вилла Медиана (Villa Mediana ум 1634), Хуан Таксис — граф, испанский посол в Лондоне ( 1603-1609) Сюлли Максимилиан де Бетюн (М Sully.de Béthune, 1560-1641) — герцог, фаворит Генриха IV (1589-1610), сюринтендант финансов, посетил Англию в качестве посла французского короля, оставив в своих мемуарах описание яковитского двора

18 Габсбурги (австрийские и испанские) — императорская и королевская династии Филипп II (Philipp II, 1527-1598) — испанский король (1555-1598)

19 Филипп III (Philipp III, 1578-1621) — испанский король ( 1598-1621) Лерма Франсиско (F Lerma, 1552-1623) — герцог, испанский государственный деятель, первый министр и фаворит Филиппа III (1598-1618)

20 восстание в Нидерландах — здесь речь идет о событии, более известном у нас как революция

21 Генеральные штаты — верховный представительный орган Соединенных провинций

22 Арабелла Стюарт (A Stuart, 1575-1615) — дочь Чарльза Стюарта, графа Леннокса, внука Маргариты, старшей сестры Генриха VIII, и ее второго мужа Арчибальда Дугласа Бездетность Елизаветы давала ей право считаться второй претенденткой на английский престол после Якова VI Шотландского, сына старшего брата ее отца — лорда Дарили и Марии Шотландской По завещанию Генриха VIII, в случае пресечения прямой линии наследников потомки его младшей сестры Марии приобретали преимущества по сравнению с родственной ветвью его старшей сестры Маргариты Вместе с тем в течение длительного времени Елизавета Тюдор видела в Якове VI и Арабелле двух в целом равнозначных претендентов на английский престол, ветвь ее младших кузенов Сеймуров была дискредитирована Лишь под давлением обстоятельств королева признала наследственные права Якова VI безусловными Однако многие елизаветинские политики продолжали рассматривать Арабеллу в качестве более предпочтительного кандидата на трон, ссылаясь при этом на ее английское происхождение

23 Ленноксы (the Lennoxes) — старинный франко-шотландский дворянский род, находившийся в ближайшем родстве с правящим в Шотландии королевским домом Стюартов, до 1581 г графское, а затем — герцогское достоинство, основными представителями этого рода в конце XVI — начале XVII в являлись Эсме Стюарт (Е Stuart, 1542-1583) — первый герцог Леннокс, барон Дарили, Оби-ньи и Далкейт, Лодовик Стюарт (L Stuart, 1574-1624) — второй герцог Леннокс, позднее— граф Ньюкасл и герцог Ричмонд (17 05 1623)

24 «свободомыслящие» — общее, часто неодобрительно-пренебрежительное (с оттенком «вольнодумцы») обозначение для мыслителей второй половины XVII — начала XVIII в , отступавших от ортодоксальных христианских воззрений, близки к деистам (Шефтсбери, Толанд и др.)

25 Государственный секретарь (secretary of State) — одна из высших должностей в центральном исполнительном аппарате Англии, ведает официальной перепиской монарха, а при Стюартах ( 1603—1612) — координацией внешней политики, возглавляет ближайшее окружение монарха (так называемый «кабинет»), входит в состав Тайного совета.

26 Эдуард Кок (Е Coke, 1552-1634) — один из крупнейших английских юристов общего права, его систематизатор и комментатор Автор «Институций» (The Institutes of the Laws ol England, Concerning the Jurisdiction of Courts), вышедших по частям в 1624 и 1644 гг , других трактатов историко-правового характера Генеральный атторней (General Attorney) — верховное лицо в судебной системе Англии, главный консультант короны по правовым вопросам Как правило, выступает защитником интересов монархии, в некоторых случаях присутствует на заседаниях обеих палат парламента, в конце XVI — первой половине XVII в ему принадлежало право высшей юрисдикции в пределах трех судебных округов герцогства Ланкастерского, герцогства Корнуолл и графства Дарем, утраченное в начале XVIII в и затем заново восстановленное в 20-х гг XX в

27 Речь идет о Тысячной петиции, получившей название, как полагали еще современники, по количеству подписавших ее заявителей

28 Пресвитериане (от греч presbyteros — старейший) — протестантская деноминация кальвинистской ориентации, выступавшая за синодально-епископальный церковный строй Официальное оформление пресвитерианства в качестве самостоятельного движения за умеренную реформу церкви происходит почти одновременно как в Шотландии, так и в Англии и падает на 70-е гг XVI в Основы учения были изложены дня шотландских пресвитериан Д Ноксом, а для английских — Т Картрайтом и Д Треверсом в начале 70-х гг в так называемых Книгах дисциплин Подробнее об этом Штокмар В В Очерки по истории Англии XVI века Л, 1957

29 Basilicon Doron (Царский дар) — одно из центральных произведении Якова I Стюарта, написанное в форме наставления, адресованного его сыну Карлу Считается, что примером для подражания стало «Политическое предостережение», оставленное Карлом V своему сыну Филиппу, итальянский перевод которого был направлен Якову в 1592 г Джакомо Кастельветро

30 «пуританами (от лат purus — чистый) здесь следует считать определенную часть англиканского духовенства, недовольную результатами королевской реформации и выступавшую за дальнейшую радикализацию реформы в пределах, не нарушавших устоев государственной церковной организации

31 Le Roi s'avisera (фр ) — Король подумает — утверждение, почитавшееся в качестве традиционной формулы, которой сопровождалось отклонение монархом предложенного парламентом билля

32 Лорд-канцлер (Lord-chancellor) — спикер палаты лордов, высшее судебное должностное лицо, является председателем юридической комиссии Тайного совета назначает мировых судей, считается главным советником короны по юридическим вопросам, хранит Большую государственную печать

33 Конференция обеих палат — совместное заседание лордов и общин королевства, практиковавшееся на протяжении всего средневековья В отличие от основных парламентских комитетов (great или general commitees), образуемых в начале парламентских сессий и предусматривавших полноправное участие представителей обеих палат, конференции обладали так называемой ограниченной юрисдикцией, т е их решения носили рекомендательный характер При Якове I практика созыва парламентских конференций была инициирована Робертом Сесилом, который видел в них эффективный способ контроля над палатой общин со стороны лордов Наиболее часто конференции собирались в период с 1606 по 1610 г , позднее инициатива межпалатного общения перешла к небольшим образуемым по этому поводу парламентским комитетам или группам

34 Спикер (Speaker) — старшее должностное лицо в палате общин, выступает на всех заседаниях парламента от имени нижней палаты, председательствует на ее заседаниях, следит за соблюдением правил парламентской процедуры и порядком дебатов, избирается из числа членов палаты, не принимает непосредственного участия в голосовании, за исключением тех случаев, когда голоса делятся поровну тогда его голос является решающим, на заседаниях носит специальную мантию (gown) и парик (full-bottomed wig), пост существует с 1377 г

35 Ремонстрация (англ remonstrance) — увещевание, форма выражения про теста, используемая в парламентской практике

36 Канцлерский суд (Court of the Chancery) — один из основных судов королевства, возникший при Генрихе II (1154-1189) одновременно с судами Казначейства и Королевской скамьи Первоначально канцелярия ведала основным де лопроизводством и ее судебные функции вплоть до начала XIV в ограничивались рассылкой так называемых оригинальных приказов, скрепленных Большой королевской печатью и распределявших слушание дел в соответствующих судах Одновременно с оригинальными действовали приказы других судов, заверенные их собственной печатью В XV в канцелярия закрепляет за собой право издавать так называемые приказы о запрещении, согласно которым регулировалось последующее судопроизводство В конце XVI — начале XVII в авторитет канцелярии как особой судебной инстанции значительно возрастает благодаря деятельности Томаса Эллисмера, видевшего в расширении ее полномочий гарантии «права справедливости», противопоставляемого коррупции и засилию судей общего права

37 Корнваллис Чарльз (Ch Cornwallis, ум 1629) — посол Якова I в Мадриде (1605-1609)

38 «Всемирная история» У Рэли впервые напечатана в 1614 г»

39 Термин «абсолютная монархия» очень неохотно употреблялся как среди современников первых Стюартов, так и у более поздних авторов Культурно-исторический контекст, в рамках которого разворачивался смысл этого понятия, делал предпочтительным употребление термина «смешанная монархия», обозначавшего специфику англосаксонской модели в сравнении с континентальными формами государственности Подробнее Der Absolutismus — ein Mythos? Structurwandel monarchischer Herrschaft/ Herausgegeben von R Asch und H Duch-hardt Wien, 1996

40 «Девятнадцать предложений» (Nineteen propositions) — парламентская протестация, посланная королю 1 июня 1642 г, содержащая политическую программу оппозиции, она логически завершала знаменитую «памфлетную» войну и открывала перспективу либо мирного, либо вооруженного пути решения гражданского конфликта Английский текст опубликован Kenyon J Р The Stuart Constitution Cambridge, 1966 P 244-247, русский перевод Лавровский В М Сборник документов по истории английской революции XVII века М , 1973 С 149—151, наиболее капитальное исследование Mendle М Dangerous Propositions Mixed Government, the Estates of Realm, & the Making of the Answer to Nineteenth Propositions Tuscaloosa, 1985

41 Фортескью, сэр Джон (J Fortescue, 1395-1476) — виднейший английский юрист, политический и государственный деятель XV в Автор нескольких трактатов о природе королевской власти, самыми известными из которых являются «Похвала английским законам» (De Laudibus Legum Angliae) и «Управление Англией» (Governance of England) Утверждение Юма об идентичности современного ему значения «абсолютная монархия» и использованного Фортескью латинского понятия «dominium regale» («монархия королевская») вполне корректно

42 Эдуард IV (Edward IV, 1461-1483) — английский король, представитель династии Йорков

43 quo warranto (лат ) — формула, дословно обозначающая по какому праву, на каком основании Writ quo warranto — специально издававшийся приказ, инициировавший проверку «депутатских» полномочий члена палаты общин или состоятельность наследственного права английского пэра занимать соответствующее место в верхней палате парламента

44 Упоминаемое Юмом дело Томаса Шерли не следует путать с делом доктора Томаса Шерли (Shirley vs Fagg), имевшим схожий контекст, но относящимся к 1675 г Подробнее об этом Kenyon J Р The Stuart Constitution Cambridge, 1966 P 415,419

45 Френсис Бэкон (F Bacon, 1561-1626) — крупнейший английский философ, родоначальник английского материализма и методологии опытной науки, государственный деятель, лорд-канцлер Англии (1618—1621), Сендиз Эдвин (Е Sandys, 1561-1629) — член палаты общин

46 Мария I Тюдор (1516-1558) — английская королева (1553-1558), Эдуард VI Тюдор (Edward VI. 1537-1553) — английский король (1547-1553)

47 Генрих VIII Тюдор (Henry VIII, 1491-1547) — английский король ( 1509—1547)

48 В отличие от других западноевропейских государств, доктрина, оформившая так называемое «абсолютное право» (lus regium) английских королей, сложилась сравнительно поздно и не без участия самого Якова I Стюарта, написавшего ряд трактатов на эту тему В Шотландии до приезда в Англию он написал «Basilikon Ьогоп» («Царский дар») и «The Trew Law о! Free Monarchies» («Истинный закон свободных монархий»), об этих трактатах Wormland J James VI & I, Basilikon Doron à The Trew Law of Free Monarchies Scottish Context and English Translation / / The Mental World of the Jacobean Court / Ed by L Peck Cambridge, 1991 P 36-55) Затем из под его пера вышли последовательно Tnplici nodo. Triplex Cuneus, or an Apologie for the Oath of Allegiance (1608), An Apologie for the Oath of Allegiance together with a Premonition of His Majesties, to All Most Mightie Monarches, Kinges, Free Princes and States of Christendom (1609), Déclaration du serenissime roy Jacques I Pour le droit des rois & indépendance de leur couronnes, contre la harangue de l’illustrissime Cardinal du Perron prononcée en la chambre du tiers estât le xv de lanvier 1615 (1615J, которую позднее перевели на английский (1616) Литературные достоинства и композиция этих произведений исследованы Wilson D James land His Literary Assistants // Huntington Library Quarterly 1944—1945 V 8 P 35—57 Общий историко-культурный контекст изложен Sommerville J Politics & Ideology in England 1603-1640 London, 1986

49 Монопольные патенты — одно из средств, которое английская корона активно использовала для регламентации торговли и иных видов коммерческой деятельности Подробнее о монополиях Штокмар В В Экономическая политика английского абсолютизма в эпоху расцвета Л , 1962

50 Привилегированные компании — купеческие предприятия, имевшие королевские патенты, закреплявшие монопольное право на производство и реализацию определенных видов товара. О привилегированном купечестве Питулько Г И Английское купечество XVII столетия его место и роль в жизни общества // Англия XVII века социопрофессиональные группы и общество СПб , 1997

51 Право королевской опеки — один из средневековых институтов, гарантировавших вмешательство короля во владельческие права английского дворянства При Стюартах делами по опеке ведал специальный суд — The Court of Wards &. Liveries Председательствующий судья (master) был членом Тайного совета

52 Поставщики двора (purveyors) — королевские слуги, как правило — выходцы из купеческих семей лондонского Сити, занятые в одной из хозяйственных служб королевского ха уз ход да

53 Утверждение Юма о том, что Уния двух королевств считается одним из самых амбициозных планов Якова I, не лишено оснований, поскольку Англия и Шотландия были различны, а в некоторых проявлениях несовместимы не только в историко-культурном, но и конфессиональном плане Несмотря на то что идея Унии была поддержана протестантской частью шотландского парламента, общество было далеко от всеобщего согласия Уже в начале 1620-х гг негативные последствия личной Унии стали особенно очевидными Отъезд короля в Лондон очень скоро сказался на функционировании властных структур в центральном управлении Шотландией Политика «пера», используемая Яковом для решения шотландских проблем, способствовала снижению авторитета страны во внешнеполитических вопросах и в конечном счете ставила ее в полную зависимость от общего курса, проводимого Уайтхоллом

54 king’s dispensing power — право освобождать от обязательств, возложенных законом, одна из средневековых прерогатив английского монарха, дававшая ему возможность отменять законодательные акты, принятые любым из его предшественников До 30-х гг XVI в практика использования этой прерогативы была весьма эпизодичной Генрих VIII Тюдор, а затем Елизавета стремились к ее активному использованию, обозначив тем самым известную перспективу для критики монархии со стороны юристов общего права

55 Личная неприязнь Филиппа и Елизаветы была мотивирована тем, что Филипп приходился мужем покойной Марии Тюдор (1553-1558) — сводной сестры и предшественницы Елизаветы на английском престоле, существенными были основания, связанные с тем, что Филипп одно время рассчитывал на брачную партию с новой королевой, которая, как известно, всячески тому противилась

56 Эдвард Сеймур (Е Seymour, 1537-1621), девятый граф Тертфорд (восстановлен в наследственных правах 13.01.1559)

57 Чарльз Говард (С Howard, 1536-1624), десятый граф Ноттингем и второй барон Говард из Эффингема, занимал должность лорда-адмирала с 1585 по 1619 гг Лорд-адмирал (Lord High Admiral или Lord-Admiral) — высшая военная должность в Англии, по традиции занимаемая пэром, который был ex-ollicio членом Тайного совета

58 Законы против католиков представляли собой достаточно обширный комплекс мер и законодательных актов, инициированных Тюдорами против тех англичан, которые в той или иной степени поддерживали связь с римско-католической церковью Наряду с массовыми конфискациями земель и политическими преследованиями, начавшимися еще при Генрихе VIII Тюдоре, к этим мерам следует относить 1) исключение наиболее ревностных папистов из состава Тайного совета, предпринятое Елизаветой Тюдор еще в начале ее правления, 2) знаменитый Второй парламентский статут, получивший название «Акт о единообразии», вводивший наказание денежными штрафами и тюремным заключением на различные сроки за несогласие следовать в богослужении предписаниям Общего Молитвенника, 3) комплекс мер, связанных с принятием в 1571 г англиканского символа веры — «39 статей», грозивших преследованием всякому, кто противился восстановлению в Англии англиканской церкви и отказывался признать королеву ее главою, 4) расширение компетенции Высокой комиссии как судебного органа по церковным вопросам, 5) запрет на печатание сочинений, оскорбительных для господствующей церкви или поносящих англиканские облачения и обряды, 6) принятие парламентского акта «Об устранении некоторых беспорядков в отношении священнослужителей» и ряд других мероприятий

59 Нортумберленды (the Northumbertends) — старинный английский дворянский род, графское достоинство, закрепленное за домом Перси (Percy), представителями этого рода в конце XVI — начале XVII в были Генри Перси (Н Percy, 1532-1585), двенадцатый граф Нортумберленд и второй лорд Перси, Генри Перси (Н Percy, 1564-1632), тринадцатый граф Нортумберленд и третий лорд Перси

60 История Порохового заговора изложена Юмом лишь в общих чертах, более подробное изложение событий можно почерпнуть из Gerard J What Was the Gunpowder Plot? London, 1897

61 После прибытия в Англию в 1580 г иезуиты неоднократно подвергались гонениям со стороны короны так, статут 27 Elizabeth, с 2 (1584) предписывал всем иезуитам покинуть пределы страны в 40-дневный срок после закрытия парламентской сессии (т е после 21 декабря 1584 г ), в последовавший за принятием статута период иезуиты действовали в Англии нелегально

62 Здесь неточность присутствие на открытии парламентской сессии наследника престола — принца Генри Стюарта (Н Stuart, 1593-1612) — противоречило регламенту, поскольку официальная инаугурация, предполагавшая последовательное возведение сначала в графский титул Честера (формальная кооптация в состав английского пэрства), а затем принца Уэльского, состоялась только 4.06.1610

63 Здесь речь идет о будущем английском короле Карле I Стюарте (Charles I, 1600-1649), с 6.01.1605 по 4.11.1616 носившем титул герцога Йоркского

64 Елизавета (Elizabeth, 1596-1662) — старшая дочь Якова I Стюарта и Анны Датской

65 Сэр Джон Гаррингтон (J Harrington, ум 1613) был возведен в баронское достоинство Гаррингтона из Экстона 21 07 1603

66 Речь идет о Джеймсе Паркере (J Parker, ум 1617), de jure лорде Монтигле его отец Эдвард Паркер (Е Parker, 1550-1618), двенадцатый лорд Морли и de ]игр лорд Маршал, был женат в первом браке на Элизабет Стенли (Е Stanley, ум 1585), de jure баронессе Монтигл, дочери Уильяма Стенли (W Stanley, ум 1581), третьего лорда Монтигла, скончавшегося без наследников по мужской линии Достоверность письма, на которое ссылается Юм, весьма сомнительна существует мнение, что оно было поздней подделкой

67 Лорд-чемберлен (Lord-chamberlain) — главный камергер, первое лицо в службах Королевской палаты (Chamber), управляющий делами этого департамента (department) Вторая по значению должность при королевском дворе Входил в состав Тайного совета и подлежал утверждению лично королем Первоначально должность главного камергера была связана с управлением королевской казной Однако после выделения Казначейства (Exchequer) в самостоятельную структуру функции лорда-чемберлена сосредоточились исключительно на управлении королевским двором Он был ответственен за устройство особо важных государственных церемоний (коронации, королевской свадьбы, крестин и похорон членов королевской семьи) Начиная с Эдуарда II (1307-1327), главный камергер контролирует право доступа к королю Во время торжественных церемоний лорд-чемберлен стоит позади монарха и объявляет персону, приближающуюся к королевскому трону Он заведует деятельностью многих придворных департаментов и отвечает за назначения на многие придворные должности (королевского поэта, врача и т д ) Начиная с правления Елизаветы Тюдор, особой функцией лорда-чемберлена становится контроль и лицензирование деятельности лондонских театров, предварительная цензура сценического репертуара Лорд-камергер имеет свои особые символы власти — белый жезл и золотой ключ, инкрустированный драгоценными камнями Подробнее Федорове Е Стюартовские придворные (некоторые особенности поведения и сознания общности) / / Англия XVII века социопрофессиональные группы и общество СПб , 1997 Томас Говард (Т Howard, 1561-1626), барон Говард из Уолдена, был возведен в графское достоинство Суффолка 21 07 1603 , он сменил на посту лорда-чемберлена Джорджа Кэри (G Carey, 1556-1603), лорда Хансдона, занимавшего этот пост с 1597 по 1603 гг

68 Имеются в виду Генри Мордант (H Mordaunt, 1568-1609), четвертый лорд Мордант, и Эдвард Стортон (Е Stourton, 1555-1633), десятый лорд Стортон

69 Звездная палата (Star Chamber) — судебный орган, действовавший в Англии с XV до 1641 г , располагалась в Вестминстерском дворце Собственно судом палата стала в 1487 г До конца XVI в Звездная палата собиралась в сокращенном составе, затем количество заседавших было расширено, но в период с 1603 по 1641 гг не привышало 50 человек В ее состав входили все члены Тайного совета (максимально — 42, минимально — 20), лорд — главный судья суда Королевской скамьи, лорд-судья суда Обших тяжб, генеральный атторней и клерки В компетенцию суда входило слушание дел по финансовым преступлениям к коррупции

70 Юм очень мягко обозначает склонность Якова к католицизму

71 Соломон (Solomon, 961—922 гг до н э ) — третий царь израильский, сын Давида, традиция обычно нарекает его «миролюбивым» Отождествление Якова I с Соломоном было общим местом для стюартовскнх публицистов, обеспечивших вхождение библейских атрибутов Соломона в символику яковитского правления

72 Рекузанты (от лат recusare — отказывать, отклонять) — в узком значении — римско-католические священники, отказавшиеся признать «39 статей» — символ англиканской веры, впервые использован в 1552—1553 гг , в первой половине XVII в термин использовался и в широком значении в этом случае рекузантами считались все сознательные противники государственной церкви

73 Центром крестьянских волнений были селения Руштон, Пигтслн и Гезелбич

74 Мирный договор был подписан сроком на 12 лет 30 марта 1609 г. По его условиям стороны отказывались от открытого противостояния, имевшего место в течение сорока двух лет Его сопровождал секретный протокол, разрешавший Соединенным провинциям торговлю в европейских владениях испанского короля, а также с другими государствами Специальный сертификат послов Англии и Франции гласил, что Соединенные провинции не могут торговать в портах, принадлежавших испанскому королю без его специального разрешения

75 Лорд-казначей (Lord Treasurer) — первое лицо Казначейства (The Exchequer), формировавший наряду с баронами управленческий штат этого государственного департамента При Якове должность становится пэрской

76 Речь идет о Ричарде Саквилле (R Sackvtlle, род 1536), графе Дорсете (креация состоялась 13.03.1604), скончавшемся 19.04.1608

77 Утверждение достаточно спорное, если иметь в виду, что именно в этот период появились первые проекты реформ по сокращению пышности королевского двора, общую направленность которых одобрял сам монарх. Об этом подробнее Aylmer G Attempts at Administrative Reform / / English Historical Review V 72 (1957) P 229-259

78 Малая государственная печать (Privy Seal) — вторая (после Большой государственной печати) по значению государственная печать Англии, использоваваяся в официальном делопроизводстве, обычно ею скреплялась личная корреспонденция монарха находилась у лорда-хранителя Малой государственной печати (Lord Privy Seal), при Якове I в 1603-1612 гг эта печать хранилась у государственного секретаря Р Сесила

79 одно дело — submtttere pnnctpatum legtbus ("лат) — подчинять верховную власть законам, совсем другое — submtttere pnnctpatum subdittsimr ) — подчинять верховную власть подлогам

80 non placet pettho, non placet exemptum (лат ) — не по душе притязание, не по душе прецедент (буквально — образец)

81 Практика королевских прокламаций стала широко использоваться Елизаветой Тюдор (еще ее отец — Генрих VIII Тюдор добился уравнивания правового статуса королевских прокламаций с парламентскими статутами), а при Стюартах приобрела особый размах При всем желании короны изменить в свою пользу представления об источниках английского права результаты были ничтожны эффективность прокламаций оставалась достаточно низкой

82 Частые упоминания о «конституции» свидетельствовали о возрождении традиций Великой хартии Вольностей и возросшим во второй половине XVI в интересом парламентской оппозиции к проблеме «исконных» прав подданных английской короны, немаловажное значение играли усилия юристов общего права по систематизации судебных прецедентов Подробнее Кондратьев С В Идея права в предреволюционной Англии Тюмень, 1997

83 Согласно акту о супрематии (верховенстве) 1534 г , английский монарх был главою англиканской церкви

84 Суд Высокой комиссии (High Commission Court) — один из органов королевской юрисдикции, разбиравший наряду с церковными судами конфессионально-правовые споры Регулярные заседания комиссии начинаются с 1580-х гг, но до 1625 г ее юрисдикционные полномочия были ограничены провинцией Кентербери Состав комиссии мог варьироваться, но ряд должностных лиц имели право обязательного присутствия Речь идет о членах Тайного совета, верховных судьях, епископах, деканах и архидиаконах провинции Кентербери, допускалось по мере необходимости присутствие юристов цивильного права и специально приглашенных пэров королевства Следует различать Суд высокой комиссии и Комиссию по религиозным делам, действовавшую в пределах северных провинций, в состав которой входили епископы, деканы и архидиаконы церковной провинции Йорка и юристы цивильного права Подробнее User R The Rise & Fall of the High Commission Oxford, 1913

85 Коуэлл Джон (J Cowell, 1554-1611) — известный юрист цивильного права, преподавал римское право в Кембридже, ему принадлежит известный юридический словарь «Interpreter» («Толкователь»), изданный в 1607 г в Кембридже

86 Арминий Якоб (J Armmius, 1560-1609) — голландский теолог, основатель арминианства. Выступал против ортодоксального кальвинизма, отрицая Прежде всего тезис о божественном предопределении. Согласно его учению, человек обладает свободой воли, позволяющей ему преодолевать последствия первородного греха, что ставит спасение человека в зависимость от его поведения. Одновременно с этим он подвергал критике традиционное для кальвинизма представление о церкви как институте надзора и наказания. Здесь Юм переоценивает влияние кальвинизма на официальную доктрину англиканства, его суждения о линии противостояния с арминианством неточны

87 Речь идет о войне 1594-1603 гг

88 Брегонские законы, действовавшие в Ирландии до введения английского права, содержали старинный обычай уплаты вергельда за различные преступления Так, в 1554 г граф Килдар получил 340 коров в качестве эрика за своего убитого молочного брата

89 Лорд-наместник (Lord-lieutenant) — почетная, как правило, пожизненная, предоставлявшаяся отпрыскам пэрских семей, должность, функции которой ог раничивалнсь представительными, фискальными и отчасти военными полномочиями, нерегламентировавшимися вплоть до второй половины XVI в Даже Елизавета предпочитала назначать специальных комиссаров (commissioners), уполномоченных собирать налоги В том варианте, в котором определялась компетенция лордов-наместников в первой половине XVII в , они были обязаны Нортумберленду, убедившему Елизавету превратить ее в постоянно действующий элемент системы государственного управления Именно тогда лорды-наместники начинают координировать порядок на местах, осуществлять постоянное представительство короны в городах и графствах, на правах ex-ofticio вводятся в состав Тайного совета Тогда же появляются должности лордов-наместников Уэльса и Ирландии Для последней равнозначными являются употреблявшиеся в 1603—1629 и 1633-1640 гг названия Lord Deputy, в 1633-1629 и 1641-1642 гг — Lords Justices, в 1640 г Lord Lieutenant Как следует из текста, Юм не учитывал этой специфики

90 Шериф (shérif) — первоначально королевский чиновник, стоявший во главе графства Он председательствовал в собрании графства, ведал сбором королевских доходов, возглавлял ополчение, отчитывался ежегодно о своей деятельности Казначейству При Елизавете Тюдор и Стюартах номинальные функции шерифа остаются теми же, но его роль в общественной жизни графства резко снижается под давлением обстоятельств, связанных с учреждением должностных привилегий наместников

91 Гавелькайнд (gavelkind) — правовой обычай Кента, предписывавший раздел земельного владения между всеми детьми, английские юристы применяли этот термин к кельтскому праву в Уэльсе и в Ирландии, поскольку там также отсутствовало право первородства

92 О’Догерти, сэр Кэир (С O’Dogerthy, 1587—1608) — представитель старейшего клана, вождь Инисхоуэна События, о которых пишет Юм, происходили в г Дери 19 04 -15 07 1608

93 Речь идет о территории шести графств Ольстера (около 500 тыс акров пригодной для обработки земли), колонизированных короной в 1610-1611 гг

94 Юм допускает неточность только 273 ирландца-колониста получили небольшие участки площадью 40 акров и менее, около 6 тыс ирландцев были насильственно отправлены в Швецию на военную службу

95 Утверждение Юма достаточно спорно англичане связывали с Генри большие надежды на будущее страны

96 Брак английской принцессы Елизаветы с лидером Евангелической (Протестантской) унии Фридрихом V Пфальцским, состоявшийся 14 февраля 1613 г, внес в отношения между Англией и германскими протестантами, имевшими политико-конфессиональный характер, четко выраженный династический аспект

97 Карр, сэр Роберт (Ft Сагг, ум 1645) — один из самых влиятельных яковитских фаворитов, совершивших стремительный взлет по лестнице социальной иерархии, правда, уступавший сменившему его Вильерсу в веренице должностей 25 03 1611 он стал бароном Карром из Уинвика и виконтом Рочестером, а 3.11.1613 бароном Карром из Бронсепета (Broncepeth) и графом Сомерсетом После своего падения был лишен всех титулов, но 7.10.1624 в них восстановлен

98 Орден Подвязки (Order of Garter) учрежден Эдуардом III (1327-1377) в 1348 г Согласно широко распространенной легенде, Эдуард III однажды, присутствуя на одном из придворных балов, поднял оброненную знатной дамой подвязку, не желая привлекать внимания гостей к случившемуся, он надел ее под колено, произнеся знаменитую фразу, ставшую затем девизом Ордена Ноши soit qui mal у pense (фр ) — Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает

99 Овербери Томас (Т Overbury, 1581-1615) — выходец из семьи потомственных юристов Глостершира В 1598 г получив степень бакалавра в Куинз-колледже (Оксфорд), поступает в Иннер-Темпл (лондонское судейское подворье или судейская корпорация, занятая подготовкой барристеров), но вопреки мнению отца принимает решение получить, как тогда называли, основное образование и более не задерживаться в Лондоне В 1601 г покидает судейское подворье и отправляется в Италию, но вскоре прерывает путешествие, вняв просьбе Уильяма Корнваллиса — его университетского патрона Там же в Оксфорде Овербери впервые встречается с Робертом Карром, после чего начинается его придворная карьера

100 Говарды (The Howards) — многочисленное семейство с почтенной родословной Юм имеет в виду Томаса Говарда из Уолдена, 21.07.1603 возведенного в графское достоинство Суффолка (Suffolk), лорда Генри Говарда, получившего 13.03.1604 титул барона Говарда из Марнхилла и графа Нортгемгона, и Томаса Говарда, восстановленного 18.04.1604 в правах на титул графа Эрандела (Arundel) и Сарри (Surrey) Роберт Девере (R Devereux, 1591-1646) 18.04.1604 был восстановлен во всех отцовских титулах как (последовательно) барон Борчир (Bourchier), барон Феррейз из Чартли (Ferraes of Chaitley), виконт Герефорд (Hereford) и граф Эссекс (Essex)

101 Норфолки (The Norfolki) — герцогское достоинство и один из старинных пэрских титулов Англии Девятый по счету герцог — Томас Говард — был казнен 2 июня 1572 г, после чего родовые земли и сам титул перешел в распоряжение короны Под Норфолками Юм понимает Говардов, о которых говорится в примечании 100

102 Коллегия почтенных матрон — архаичный институт, в компетенцию которого входило освидетельствование целомудрия благородных девиц, давших согласие на вступление в брак с равным по статусу молодым человеком При Стюартах функции коллегии матрон были в основном чисто формальными

103 В занимательной истории с ядом в ней слишком много несоответствий Более подробно Somerset A Unnatural Murder Poison at the Court of James I London, 1997

104 Существует несколько вариантов диагноза, однако более доказанным все-таки считается тот, согласно которому принц Генри умер от инфлюэнции

105 Баронет (от лат — baruncullus или baronetus) — почетное личное достоинство, учрежденное в 1611 г для англичан, в 1619 и в 1621 гг для шотландцев и ирландцев соответственно По порядку следования. Принятому к концу правления Якова I, баронеты имели право сидеть сразу за младшими сыновьями баронов, но впереди рыцарей-знаменосцев

106 Согласно существовавшим в начале XVII в представлениям, король был главою государственного патроната, действие которого распространялось и на провинцию, средства влиять на исход выборов на местах были значительнее, чем считал Юм Подробнее Peck L L Court Patronage & Corruption m Early Stuart England London, 1991

107 Плантагенеты (The Plantagenets, 1154—1399) — королевская династия в Англии, ее представители Генрих II (1154-1189), Ричард! (1189-1199), Иоанн (1199-1216), Генрих III (1216-1272), Эдуард I (1272-1307), Эдуард II (1307—1327), Эдуард III (1327-1377), Ричард II (1377-1399) Название династии происходит от лат planta genista — дрок, отец Генриха II, граф Анжуйский, обыкновенно украшал свой шлем веткой дрока

108 Сам термин «английская конституция» имел в первой половине XVII в весьма условное значение Англия эпохи первых Стюартов, как и современное Объединенное королевство, не имела конституции в ее формальном политикоправовом значении/ Вместе с тем елизаветинские и яковитские юристы очень часто использовали этот термин, имея в виду комплекс гарантий, определявших формально-правовой аспект взаимоотношений монархии и ее подданных/ В начале XVII в в понятии конституции обычно доминируют два основных значения Конституция отождествляется либо с Великой хартией Вольностей и последующими подтверждающими ее положения правовыми актами, либо с комплексом правовых норм и прецедентов, определявшихся как «право Англии» Э Кок, расшифровывая это понятие, указывал следующие его составляющие право короны, право и привилегии парламента, естественное право, общее право Англии, статутное право, разумные обычаи, военное и рыцарское право, церковное, или каноническое право, цивильное право, лесное право, каперское право, торговое право, законы и обычаи островов Джерси, Гернси и Мэн, законы и привилегии оловянных рудников, законы Восточной, Западной и Средней марок/

109 В начале XVII столетия общее право — это фундаментальная часть английского права содержащая главные нормы, регулирующие принципы государственного устройства и подданства Э Кок дает следующее определение «общее право является лучшим н наиболее общим, приобретаемым с рождения правом, которое подданный использует для охраны и защиты не только своего имущества, земель и доходов, но и своей жены, детей, самого себя, своей репутации, а также своей жизни» (Coke Е Institutes Pt I 142а )

110 В начале XVII в гражданское право — это совокупность формул, максим и отчасти норм, заимствованных из римского гражданского (цивильного) права, имевших применение и хождение в так называемых прерогативных судах Церковное, или каноническое, право также было основано на нормах римского права Юристы, отстаивавшие необходимость использования достижений гражданского права, обычно именовались цивилистами

111 Эдмунд Уоллер (Е Waller, 1608-1687) — английский поэт, автор сатирических поэм и панегириков, первое прижизненное издание его произведений вышло в 1677 г (Divine Poems London, 1677) История, о которой идет речь, приведена в его «А Discourse on Gondibert» (Рассуждение по поводу Гоьдиберта)

112 Сэр Джордж Вильерс (G Villiers, 1592-1628) — выходец из обедневшего дворянского рода, будущий могущественный фаворит Якова I и Карла I Стюартов

113 Эббот Джордж (G Abbot, 1558-1633) — архиепископ Кентерберийский (1610-1633), примас англиканской церкви

114 Виночерпий (англ cupbearer) — королевский слуга, разливавший вино и разносивший кубки, имел право участвовать в застольных беседах

115 Тауэр (Tower) — подразделение (в некоторых случаях department — буквально ответвление) в центральном судебно-административном аппарате Англии, исполнявшее соответствующие приговоры судов, верховный по отношению к другим 9 крупным тюремным сооружениям департамент Возглавлял службы Тауэра при Стюартах управляющий (lieutenant), должность которого в условиях войны приравнивалась к lieutenant of the Ordnance (начальник артиллерии) Традиционный пост главы подразделения — констебля Тауэра (constable of the Tower) в первой половине XVII в оставался вакантным, за исключением короткого периода с конца 1641 по середину 1642 гг Специальная служба Тауэра, возглавляемая хранителем архива (keeper of the records), хранила старинные свитки и деловые бумаги всех государственных ведомств, включая судебные Только бумаги Канцелярии (Chancery) хранились в специально отведенном месте на Чансери Лэйн (Chancery Lane) в том же здании, где в настоящее время располагается Государственный архив Великобритании (Public Record Office)

116 Должности Бекингема (Buckingham, 1592-1628), перечисляемые Юмом, означают шталмейстер (master of the horse) — глава департамента королевских конюшен, третья по значению придворная должность, дававшая право на членство в Тайном совете, круг формальных обязанностей шталмейстера определяли заботы, связанные с содержанием королевских лошадей и гончих собак, организация работы каретного гаража и придворного конезавода, поставка соколиных клеток и собачьих домиков (две последние обязанности были условными на деле этими поставками занимался gentleman of the Horse), шталмейстер участвовал во всех придворных церемониях и сопровождал короля во время загородных прогулок, главный судья выездной сессии суда (Юм опускает полное название Chief lustice m eyre south of Trent между тем был Chief just’ce in eyre north of Trent) — судейская должность, ставшая при Стюартах почетной, жалуемой за заслуги, как правило, исполнялась пэрами, получавшими от нее приличный доход (до 5 тыс фунтов), главный клерк суда Королевской скамьи (Chief Clerk of King’s Bench, но Юм ошибочно называет ее как master of the King’s Bench oflice) — должность, исполняемая при Стюартах, как правило, через доверенных лиц (by deputy), считалась одной из наиболее доходных в штате этого суда, поскольку главный клерк ведал делопроизводством и финансовой документацией Бекингем сменил на этом посту Сомерсета, лорд-инспектор Пяти портов (Lord Warden of the Cinque Ports) — почетная, неоплачиваемая должность, стюард Вестминстера — исключительно почетная должность, не приносившая дохода, в компетенцию констебля входили обязанности по организации правопорядка на территории дворца в тех случаях, когда на заседаниях парламента присутствовал король, констебль Виндзорского замка — должность, вызывавшая многочисленные споры среди стюартовских придворных, по сколько вверенные ему обязанности дублировали полномочия дворецкого, контролировавшего двенадцатимильную зону вокруг замка в тех случаях, когда там находилась королевская семья

117 Среди родственников Бекингема, облагодетельствованных либо по ходатайству самого фаворита, либо благодаря протекциям его матери, по справедливому замечанию французского посла Тильеза «имевшей обыкновение вмешиваться во все дела, причем так, что всегда был виден ее дьявольский нрав и дурные манеры», были кроме младшего брата Джона, самый молодой из Вильерсов — Кристофер, получивший титул графа Оглези (Aungiesy). сестра Сьюзан, породнившаяся с Филдингами, два сводных брата Уильям, приобретший (бесплатно) баронетское достоинство, и Эдвард, занявший пост начальника Монетного двора (Mint) с годовым доходом в 2000 фунтов, три дочери шурина Мэри, вышедшая замуж за сына маркиза Гамильтона, Энн, ставшая женою внука и наследника виконта Капдона, Элизабет, связавшая брачными узами виконта Кинналмери, и многие другие

118 Генеральная ассамблея — наряду с провинциальным синодом и церковной сессией — церковный суд в Шотландии Пертские статьи (полное название «Пять статей Перта» — Five Articles of Perth) — конфессионально-правовой манифест установивший единообразие английской и шотландской церквей по церемониальным вопросам, главные из которых касались необходимости преклонять колено во время причастия, празднования Рождества и Пасхи Статьи были подписаны в шотландском городе Перт в 1618 г почти сразу же после известной поездки Якова в Шотландию (1617)

119 Визитации — практика, используемая для инспектирования церковных приходов с целью выявления профессиональной пригодности возглавлявших их священников (викариев) Епископские визитации предполагали выезд главы епархии (не реже одного раза в два года) для проверки наполняемости приходов, те из них, которые собирали недостаточное количество прихожан, подлежали закрытию, а священник переводу в другой приход

120 Шотландский парламент отличался от английского тем, что он был однопалатным, еще в начале XV в в рамках этого сословно-представительного органа создается так называемый комитет «лордов статей» (Lords of the Articles), наделенный правом вносить предложения для рассмотрения в парламенте, при первых Стюартах комитет становится непосредственным проводником политики короны в Шотландии, тогда же изменяется и процедура его избрания если до начала XVII в «лорды статей» избирались посословно, то при Якове I, а затем при Карле II английская корона начинает использовать традиционные противоречия между родовой знатью и протестантски настроенным клиром уже в 1633 г назначенные королем епископы выбирают восемь членов комитета из числа баронов, эти восемь — следующих восемь человек из числа епископов, восемь баронов и восемь епископов вместе выбирают восемь лордов и горожан соответственно, при этом король в праве присоединять к ним дополнительно восемь государственных чиновников

121 Сармиенто де Акуна (Sarmiento de Acuna, ум 1638) Диего, граф Гондомар — испанский посол в Лондоне

122 Александр VI (в миру — Родриго Борджа, 1431-1503) — кардинал (с 1456 г.), вице-канцлер папского двора (с 1457 г.), глава римской католической церкви 26.08.1492—18.08.1503 гг , в нескольких буллах 1493-1494 гг разграничил испанские и португальские владения в Новом Свете

123 Вервенский договор (1595) — соглашение, подписанное во французском городе Вервене, по которому Филипп II признавал Генриха IV королем Франции

124 По договору, подписанному 2 ноября 1614 г маркграфом Бранденбургским, графом Пфальцским и герцогом Неибургским, наследственные владения делились следующим образом маркграф Бранденбургский получил Клеве, Равенсбург и Равенштенн, герцог Неибургскии — Юлих и Берг (у Юма, видимо, ошибка)

125 Матвеи (Mattias, 1557-1619) — австрийский эрцгерцог, император (1612-1619), Фердинанд II Габсбург (Ferdinand II, р 1578) — германский император (1619-1637)

126 Мориц Оранскии (1567-1625) — штатгальтер Соединенных провинций

127 Максимилиан Баварский (М Bavaria, 1578-1651) — герцог (1599), глава Католической лиги Бюкуа Шарль (С Bucquoy или Bucquoi, 1561-1621), граф Бонавентюр Лонгюваль — государственный и военный деятель, генерал

128 Спинола Амброзио (A Espmola, 1569-1630), маркиз де Бальбазес — испанский генерал

129 Здесь речь идет о князьях Вюртемберга, Пфальца-Нойбурга, Бранденбурга-Ансбаха и ряда других имперских городов на юге Германии

130 Вер Горас (Н Vere, 1565-1635) — стюартовский пэр, получивший баронское достоинство Вера из Тилбури (Tilbury) 24.07.1625

131 Юм воспроизводит остающуюся и по сей день популярной бинарную модель английского общества начала XVII в , согласно которой централизаторские устремления королевских чиновников (двора — в широком смысле этого слова) почти всегда встречали сопротивление со стороны местных властей (провинции или страны) Разделенная таким образом на два враждующих лагеря Англия оказывалась неспособной преодолеть аналогичные тенденции в принципах и организации внутрипарламентских группировок, значительной оказывалась не только политическая, но и в широком смысле — социокультурная конфронтация Об этом подробнее Fletcher A Reform tn the Provinces The Government of Stuart England New Haven, 1986, Holmes C Seventeenth-Centurv Lmcolshire Lincoln, 1988 '

132 Милиция (militia) — ополчение, собиравшееся на местах в графствах с целью поддержания порядка

133 Вильерс, сэр Эдуард (Е Villiers, ум 1657) — начальник Монетного двора (1619), сводный брат Бекингема по материнской линии, в судьбе которого могущественный фаворит принимал активное участие Дочери и сыну сэра Эдуарда выпала счастливая судьба Элизабет была выдана фаворитом замуж и стала графиней Монтроз Уильям стал президентом Манстера и вице-президентом Канота, а с 1616 по 1622 гг — наместником Ирландии В 1621 году ему был пожалован титул виконта Грандиссона из Лимерика (Grandisson of Limerick)

134 Лорд-хранитель Большой королевской печати (Lord Keeper of the Great Seal — равнозначно — Lord Chancellor) — глава королевской канцелярии (Chancery) и канцлеровского суда (Court of the Chancery). В ведении лорда-хранителя находились одновременно все государственное делопроизводство и основной прерогативный суд королевства Большой королевской печатью (great sea!) скреплялись документы государственной важности, королевские письма, внутренние финансовые бумаги удостоверялись личной печатью (или буквально — печаткой) короля (privy seal)

135 В тексте — impeachment — под этим следует понимать процедуру привлечения к ответственности (суду) высших должностных лиц, восстановленную при Якове I Стюарте Средневековый механизм импичмента предполагал известную последовательность в вынесении окончательного решения Первоначально вопрос о привлечении к ответственности высшего должностного лица выносился на обсуждение парламентской конференции, объединявшей представителей обеих палат парламента, с привлечением авторитетных юристов и правоведов После предварительного обсуждения слушание дела передавалось последовательно в нижнюю и верхнюю палаты, и только затем выносился окончательный вердикт В зависимости от социального положения обвиняемого использовалась формула «Мы, именем общин королевства подвергаем импичменту» или «Лорды королевства подвергают импичменту» Регламент предусматривал личное присутствие привлекаемого к ответственности лица на всех стадиях обсуждения дела Процедура импичмента, имевшая место в 1621 г, была осуществлена без учета формальных требований, последующие вердикты были вынесены при полном соблюдении регламента

136 Постановления об ошибках — первоначально — один из способов разрешения судебных конфликтов, средневековая практика подразумевала издание так называемых приказов «Odio et Aha», применявшихся в тех случаях, когда обвиняемый хотел доказать, что он обвинен несправедливо или из-за коварства и ненависти если, возбудив иск но этому приказу, он доказывал это, то обвинение снималось

137 В данном случае — крылатое выражение Ne sutor ultra crepidam (лат ) — Сапожник, (суди) не выше сапога (источник Плиний Старший Естественная история XXXV 10, 36)

138 Филипс Роберт (R Phelips или Philips, 1586-1638) — видный парламентский деятель, участник парламентских сессий 1603-1604, 1610-1611 и 1621 гг участвовал вместе с сэром Джоном Дигби (буд графом Брнсточом) в переговорах в Испании (1615), Селден Джон (J Selden, 1534-1654) — видный английский юрист и антикварий, член палаты общин, автор известных трактатов «The Titles of Honor» и «Маге Clausum», Пим Джон (J Рут, 1584-1643) — один из лидеров парламентской оппозиции, Диггс Дадли (D Digges, 1583-1639) — член палаты общин, участник Ост-Индской компании, Рич Натаниэль (N Rich, ум 1701) — полковник парламентской армии Леррот Джеймс (J Perrot, 1571—1637) — известный елизаветинский (позднее яковитский) политический деятель один из клиентов графа Пемброка, вице-адмирал

139 Сэвилл, сэр Джон (J Saville, 1556-1630) — будущий стюартовский пэр 22 07 1628 Карл I возведет его, и он станет бароном Сэвиллом из Помфрета (Seville of Pomfret)

140 Придворный инспектор (comptroller) — гофмаршал в его обязанности входило общее управление и контроль за снабжением дворцового хозяйства всем необходимым для повседневной жизни королевской семьи. Он отвечал за исполнение всех поручений лорда-гофмаршалa (Lord Stewart). На эту должность назначались только пэры Англии или их сыновья. В качестве атрибутов вверенной ему власти он носил белый жезл.

141 Минос (Minos) — легендарный царь Кноса, по преданию, первый на Крите законодатель, создатель могущественной морской державы Нума Помпилии (N Pompihus, 715-673/672 до н э ) — согласно традиции, второй царь Древне го Рима Ему приписывается учреждение различных культов, создание жреческих коллегий, а также коллегий ремесленников

142 Христиан Брауншвейгский (Christian der Jungere, 1599-1626) — герцог Брауншвейг-Люнебург-Вольфенбютельский, в 1621-1622 гг воевал на стороне Фридриха V Пфальцского. Георг-Фредерик Баден-Дурлахский (G F Baden Durîach 1603-1622) — герцог, лидер протестантов (1622), Эрнест, граф Мане фельд (Е Mansfeld, ок 1580-1626) — германский полководец и военный деятель

143 Жоан, граф Тилли (Tilly Johan Tzerclaez, 1559-1632) — видный полководец, общественный деятель генерал.

144 Филипп IV (Philipp IV, 1605-1665) — испанский король (1621-1665)

145 Речьидет о Джоне Дигби (J Dtgby, 1580-1653), бароне Дигби из Шерборна, ставшем 15.10.1622 графом Бристолом.

146 Оливарес, Гаспар де Гусман (Olivarez Gaspar de Gusman, 1599-1661) — первый министр (1621-1643) и фаворит Филиппа IV, инициатор реформ госу дарственного управления, проводник католонизации

147 Коттингтон сэр Френсис (F Cottmgton, 1578-1652) — секретарь принца позлее (10.07.1631) — барон Коттингтон из Хэмворта (Hamvorth) Портер Эндимион (Е Porter, ум 1639) — постельничий, позднее один из фаворитов Карла I Стюарта в 1630-х гг один из деятельных участников (наряду с лордом Стенхоу пом) реформы почтового ведомства Постельничий (Groom of the Stole) — обер камергер, глава департамента Королевской спальни, следующая за вице-чемберленом должность Королевской палаты, получил свое название от королевской мантии (stoler), которую монарх надевал в особо торжественных случаях и за которую обер-камергер нес личную ответственность, был ее хранителем, личный слуга короля и в этом смысле — старший камергер, руководивший камергерами двора представлял монарху тех, кто получал право на личную аудиенцию, готовил документы на личную подпись монарха, в его почетные обязанности входило право ездить с королем в его личной карете, спать на специальном тюфяке в ногах у королевской постели, он был ответственен за качество постельного белья и лично надевал на короля его нижнюю рубаху Эту должность следует отличать от должности камергера (Gentleman of the Bedchamber) — спальника, который помогал обер-камергеру и замещал его в случае болезни или временного отсутствия, в его обязанности входили дежурство в спальне государя, сопровождение во время поездок, участие в церемониальных облачениях короля, обычно на эту должность назначали выходцев из числа знатной молодежи

148 Эдуард Гайд (Е Hyde, 1609-1674), граф Кларендсн — член палаты лордов, один из наиболее видных историографов «Великого мятежа», ближайший советник Карла I

149 Григорий XV (в миру — Алессандро Людовизи) — глава католической церкви, понтификат которого длился с 14.02.1621 по 8.07.1623 Урбан VIII (в миру — Маффео Барберини) — преемник Григория XV, понтификат занял период с 29.09.1623 по 29.07.1644

150 Речь идет о Лайонеле Кранфилде (L Cranfield, 1575-1645), бароне Кранфилде из Кранфилда, получившем 16.09.1622 титул графа Миддлсекса

151 Франциск I (1515-1547) — французский король

152 Четверо молодых аристократов, упоминаемых Юмом, — это Роберт Девере (R Devereux, 1591-1646), граф Эссекс, Генри де Вер (H de Vere, 1593-1625), граф Оксфорд, Генри Райозли (H Wriothesley, 1573—1624), восстановленный 21.07.1603 в титулах барона Райозли из Титчфилда (Titchfield) и графа Саутгемптона (Southampton), Роберт Берти (R Bertie, 1582-1642), барон Уиллогби из Эрезби (Willoughby of Eresby) Юм неточен в выборе эпитета «молодые» для двух последних персонажей

153 Ришелье, Арман-Жан дю Плесси (Richelieu A J du Plessis, 1585-1642) — кардинал, фаворит французского короля Людовика XIII (1610-1643)

154 Речь идет об Уильяме Кавендише (W Cavendish, 1617-1684), графе Ньюкасле, ставшем позднее маркизом Ньюкаслом (27.10.1643), и Уильяме Сэймуре (W Seymour, 1588-1666), графе Гертфорде, получившем титул маркиза Гертфорда (3.06.1641)

155 Анна Датская (A of Denmark, 1574-1619) — дочь датского короля Фредерика II. Суждения Юма относительно весьма скромных интеллектуальных запросов королевы не совсем корректны двор Анны был прибежищем для многих английских интеллектуалов, которых она очень умело опекала в этом смысле соперничество с окружением принца Генри — известного филантропа, было вполне реальным, более того, участие королевы в политических событиях страны также оказывалось небезуспешным, придворный патронат Анны открыл перспективы Для многих будущих стюартовских пэров.

156 Кроме упомянутых Юмом детей Якова I и Анны Датской (Елизавета, Генри, Карл) следует назвать принца Роберта (ум 1602), двух принцесс Марию (16051606) н Софию, прожившую лишь несколько часов после своего рождения (22.06.1606)

157 Юм достаточно осторожно намекает на сексуальную ориентацию английского короля Его гомосексуальные наклонности в отношении ближайшего окружения теперь не вызывают никакого сомнения (Эсме Стюарт, Эрран и Хантли — до приезда в Англию, Монтгомери, Карр, Бекингем — уже после прибытия) Вместе с тем, обсуждая этот вопрос, необходимо учитывать культур но-исторический фон, на котором формировались соответствующие симпатии монарха Шотландцы-воины, а, следовательно, «идеальные мужи» практиковали гомосексуальные отношения подобно тому, как это делали в свое время римские легионеры, рассматривая сексуальную близость между собой как форму поддержания мужского братства Различные формы гомосексуальных инициаций были характерны и для системы воспитания мальчиков и юношей, практиковавшейся кельтскими племенами Распространившаяся на Британских островах гуманистическая культура не смогла вполне изжить представление о порочности женской природы мужское начало продолжало трактоваться как более совершенное Возрождение различных форм древних культов, в рамках которых гомосексуальные отношения занимали особое место, способствовало закреплению определенных настроений, превращавших такие отношения в форму особой солидарности В частности, следует назвать известные обряды, связанные с почитанием Андрогина, объединявшего одновременно женское и мужское начала В поисках возможных параллелей чрезвычайно полезной окажется книга Элиаде М Мефистофель и Андрогин СПб , 1998

158 Пэрство (peerage) — в широком смысле — привилегия титулованного дворянства, распространявшаяся в указанный период главным образом на принцев королевской крови, герцогов, маркизов, графов, виконтов и баронов Современники (У Сегар, Дж Селден,Э Кок и др ) рассматривали эту привилегию в понятиях реальной собственности, распределяемой английским королем («низвергающим живительную влагу источником-фонтаном») между своими подданными и трактовали пэрство как нерасторжимую корпорацию Пэры пользовались известным иммунитетом и имели исключительные правовые привилегии, содержание которых могло видоизменяться, однако принципиальные гарантии оставались неизменными суд равных, свобода от ареста, освобождение от налогов и ряд других Подробнее об этом Palmer F The Peerage Law m England London, 1976, Федоров С E Пэрское право особенности нормативной практики в Англии раннего нового времени//Правоведение 1996 №2

159 Очерк Юма о гражданской администрации — весьма приблизительный, выбор самого термина «гражданская администрация» — принципиально неудачен Правильнее будет использовать понятие «административно-судебная система», поскольку оно полностью соответствует специфике публично-правовых институтов, действовавших как в раннестюартовской Англии, так и в предшествующий период Эта система представляла собой сложное сплетение центральных и местных органов власти, совмещавших, как правило, исполнительные и судебные функции В разряд центральных судебно-исполнительных учреждений для этого времени входили сам король (The King) и Тайный совет (Privy Council), далее — департаменты королевского двора (Royal Household), связанные с так называемыми «верхними ступенями» (above stairs), а именно Королевская палата (The Chamber), департамент шталмейстера (The Stables), дворы королевы (The Queen’s household) и королевских детей (Households of the Royal Children), департамент Большой королевской гардеробной (The Great Wardrobe), затем в соответствии с иерархией полномочий — Казначейство (The Exchequer), Канцелярия (Chancery), Палата королевских прошений (Requests), Звездная палата (Star Chamber), парламент (Parliament), далее — суд по делам Опеки и Ливрей (The Court of Wards & Liveries), суд герцогства Ланкастерского (The Duchy of Lancaster), рыцарский суд (The Court of Chivalry), Совет Севера (Council of the North), Совет Уэльса (Council m the Marches of Wales), Суд Адмиралтейства (Court of Admiralty), суд no делам пограничья (Court of the Verge), далее — основные функционально значимые судебные инстанции суд Королевской скамьи (King’s Bench), суд Общих тяжб (Common Pleas), Высокая комиссия (The High Commission), церковные суды Суд по разбору церковных жалоб (Court of Delegates), Арчскнй суд (Court of the Arches), прерогативный суд церковной провинции Кентербери (Prerogative Court of Canterbury), суд Главного викария архиепископа (Court of the Archbishop’s Vicar-General), затем по мере значимости департамент почтмейстера (The Posts), департамент таможен (The Customs), Монетный двор (The Mint), артиллерийско-техническая служба (The Ordnance Office), Арсенал (The Armoury), Адмиралтейство (The Navy), Лондонский Тауэр (The Tower of London), департамент оловянных рудников (The Stannaries), ряд других мелких подразделений Наиболее авторитетным трудом по истории административно-судебной системы средневековой Англии остается Tout T F Chapters in the Administrative History of Medieval England 5 vols Manchester, 19201933 Для первой половины XVII века Aylmer G E The King’s Servants The Civil Service of Charles I London, 1974

160 Примас (primate) — официальный титул главы англиканской церкви — архиепископа Кентерберийского, учрежден Генрихом V111 Бэнкрофт Ричард (R Bancroft, ум 1610) — архиепископ Кентерберийский (1604-1610), глава англиканской церкви

161 Суд Королевской скамьи (King's Bench Court) — наряду с судом Общих Тяжб (Common Pleas) и Казначейством (Exchequer) один из судов общего права Юрисдикция этого суда определялась его непосредственной связью с интересами короны, исключительное право разбирать уголовные преступления превращало этот институт в доминирующий среди судов общего права На протяжении XV—XVI вв в результате преобразований административно-судебной системы Англии его судьям были переданы полномочия, ранее принадлежавшие суду Общих тяжб В первой половине XVII в суд Королевской скамьи занимался разбором вполне тривиальных дел, а его авторитет стал постепенно падать

162 Речь идет о Джоне Холлзе (J Holies, 1564-1637), бароне Хаутоне (Haughton), получившем 1.11.1624 титул графа Клэра (Clare), его адресат — сэр Томас Уэнтворт (Т Wentworth, 1593—1641), сделает при Карле I стремительную карьеру, но будет казнен, графский титул Страффорда будет дарован ему 12.01.1640 после того, как он был возведен в баронское достоинство Уэнтворта из Уэнтворта (22.07.1628) и стал виконтом Уэнтвортом (10.12.1628)

163 !ех loque ns (лат ) — говорящий закон.

164 Бентивольо Гвидо (G Bentivogho, 1577-1644) — кардинал, видный церковный деятель и дипломат.

165 Филипп де Коммин (P de Commmes, 1445-1509 или 1511) — один из наиболее ярких представителей бургундской исторической школы, автор «Мемуаров», рисующих неповторимый портрет эпохи Людовика XI Наиболее полное французское издание Commynes Ph De Mémoires, publies par J Calmette et G Durville Vv 1-3 Pans, 1924-1925 (M , 1986 Пер , статьи и прим Ю П Малинина)

166 Средь королей, которым этот век обязан главным украшеньем — те, кто по Темзе и Тажу прославили свои правленья И о в этих столь спокойных областях, где все владыки обожаемы народом, честь скипетра законного превозносима высоко, возможно Ль там считать оправданным то преступленье, что состоит лишь в том, что правят те владыки надзаконно

Малерб Франсуа (F Malherbe, 1555-1628) — один из крупнейших поэтов раннего Нового времени, основатель французского классицизма, мастер торжественной оды

167 Макиавелли Никколо (N Machmvelli, 1469-1527) — итальянский общественный деятель, политический мыслитель, историк и военный теоретик (на русском языке опубликованы сочинения О военном искусстве М , 1939, История Флоренции Л , 1973, Государь М , 1997), «Рассуждения по поводу первой декады Т Ливия» («Il principe е Discorsi sopra la prima deçà di Tito Livto») написаны между 1513 и 1519 гг

168 Филмер Роберт (R Filmer, ум 1653) — политический писатель роялистской ориентации, автор трактатов, посвященных критике политических взглядов Аристотеля, Гуго Гроция, Гоббса и Мильтона

169 Судя по всему, Юм имеет в виду специфическую ситуацию, которая сложилась в Англии в начале 1570-х гг, когда в рамках одной церковной организации уживались три церковные деноминации (англикане, лояльные католики и пуритане)

170 Юм употребляет понятие «прочие протестанты» как синоним к сектантским движениям в рамках протестантской реформации Для первой половины XVII в , кроме названных им индепендентов, до начала 40-х гг сохранявших неформальный статус, сюда следует отнести самую многочисленную непуританскую секту — баптистов и ряд других мелких сект, число которых к началу гражданской войны приблизится к 200 наименованиям

171 Гугеноты — название, данное католиками французским протестантам

172 Янсенисты — конфессионально-правовое направление в западном католицизме, получившее название по имени лувенского теолога Корнелия Янсения (1585-1638), который в противоположность молинистам (Луис Молина (1535—1600) — испанский теолог, иезуит) всемерно подчеркивал неодолимую силу божественного предопределения, возвращаясь тем самым к августиновскому пониманию этого принципа, Считается, что доктринально янсенисты, не порывая с католицизмом, приближались к протестантизму.

173 Магометанство — вышедшее из употребления название ислама (мусульманства)

174 Доктрина предопределения (от лат provideo — предвижу, предусматриваю) — согласно протестантским учениям, предустановленное Богом поэтапное развитие мировой истории, судеб отдельных народов и индивидов Под влиянием исканий теологов и проповедников пуританской ориентации постепенно складывается представление о существовании так называемого абсолютного (двойного) предопределения, предполагавшего не только ход заранее установленных событий, но и обусловливавшего все связанные с их течением осложнения и отклонения

175 См примеч. 86

176 Речь идет о «39 статьях», составивших символ веры англиканской церкви.

177 Джентри — термин, обозначающий различные категории мелкопоместного дворянства. Этимология этого термина связана с латинским понятие generosus, означавшим «благорожденный», «высокородный». Наиболее раннее сознательное употребление этого термина относятся к первой половине XVI в., хотя спорадическое использование встречается и в памятниках более раннего периода. Именно тогда в общественном сознании англичан формируется четкое разделение английского дворянства на две составляющие — титулованное (nobiîitas major — nobilitas nominata) и нетитулованное (nobilitas minor — nobiîitas denominata). На этом фоне термин «джентри» приобретает характерное значение, облегчающее разграничение иерархии дворянских достоинств и титулов. Тогда же формируются основные составляющие этого понятия, В состав джентри начинают включать рыцарей (известны две основные категории: рыцари-знаменосцы и рыцари-бакалавры) и эсквайров, формируется своеобразная поясняющая их социальный статус черта: обычно доходы мелкопоместного дворянства не превышали в совокупности 500-700 фунтов годовых. Во второй половине XVI в. в результате перераспределения земельной собственности, вызванного реформационными преобразованиями, представление о социальных границах джентри начинают видоизменяться. Современники начинают включать в состав этой категории преуспевающих предпринимателей, пополнивших свое богатство земельными приобретениями: нижняя граница джентри постепенно размывается. Существенный сдвиг в представлениях о джентри происходит в связи с учреждением достоинства баронета, которое, как явствует из регламентов, определявших порядок следования, атрибутируется как принадлежащее к этой категории.

178 Коронными землями при первых Стюартах считались прилегающая к королевским резиденциям территория как в Англии, так и в Шотландии (обычно 12-мильная зона), формально — графство Честер (со второй половины XVII в, — графство Дарем) и герцогство Ланкастерское, а также отходящие при объявлении выморочными дворянские поместья.

179 Добровольные или патриотические пожертвования (англ, benevolences) — одна из своеобразных форм нефиксированного косвенного налога; наиболее ранней версией такого пожертвования были так называемые murragium — пожертвования на строительство и ремонт городских стен и защитных сооружений (см. Вестминстерский статут. XXXI)

180 Юм имеет в виду достаточно распространенную при первых Стюартах практику, когда определенная группа торговцев выкупала право на сбор пошлин в определенной местности.

181 Банкетный дом (Banqueting House) — дом для приемов, построенный в классическом стиле по проекту Иниго Джонса (1573-1652); один из шедевров яковитской архитектуры.

182 Эдуард III (Edward III, 1313-1377) — английский король (1327-1377).

183 Фальстаф — герой шекспировского «Генриха IV». Как персонаж исторической драмы, Фальстаф восходит к исторически реальному сэру Джону Олдкаслу, руководителю секты лоллардов и мученику, от которого Генрих V, став королем, отрекся, покончив тем самым с юношескими кутежами, душой которых был сэр Джон. В 1599 г. была поставлена пьеса «Правдивая история жизни сэра Джона Олдкасла», которая, как считают специалисты, была своеобразным ответом на пользовавшиеся огромным успехом фальстафовские сцены «Генриха IV».

184 Полк гвардии (King’s Guard) — полк королевской охраны. Постоянная военизированная охрана короля, назначалась из особо приближенных к нему людей. При Генрихе VIII Тюдоре становится постоянной придворной службой, возглавляемой, как правило, капитаном, функции которого очень часто выполнял обер-камергер двора Охранники — yeomen of the Guard — назначались из числа нетитулованного дворянства. В начале XVI в численность охраны не превышала 50 человек, при Елизавете Тюдор количество гвардейцев возросло до 200 Кроме офицеров и охранников в штат входили знаменосец и хранитель списка лиц, допущенных ко двору, — clerk of the cheque Первоначально охрана имела достаточно широкие полномочия Она постоянно сопровождала короля с целью обеспечения его безопасности При Тюдорах под ее наблюдением готовилась королевская постель, каждая деталь которой тщательно проверялась После Порохового заговора (1605) в обязанности охранников вошел осмотр парламентских подвалов перед прибытием короля на заседание Очень часто они проводили дегустацию блюд, предназначавшихся для королевского стола, во время путешествий монарха составляли его конный эскорт Охрана имела свою дежурную комнату во дворце и носила строго предписанную форму Одежда состояла из красного цвета с широкими рукавами и длинными полами туники с пурпурной окантовкой и золотой тесьмой Эмблемой охраны была тюдоровская корона с ланкастерской розой Охрана была вооружена пиками и арбалетами — позже огнестрельными аркебузами

185 Речь идет о Томасе Говарде (Т Howard, 1586-1646) — елизаветинском пэре, восстановленном в титуле графа Эрандела и Сарри (Arundel & Surry) 18 04 1604

186 Сведения, приводимые Юмом, не согласуются как с современными данными, так и с тем, что оставили нам современники Так, Томас Вильсон, описывая английский флот конца XVI в , писал «только на одной Темзе находятся 2000 кораблей, даже худший из которых может служить как военное, так и торговое судно Когда в Испанию был послан флот из 240 кораблей и тогда на Темзе на расстоянии четырех английских миль можно было встретить от 2 до 300 кораблей» (Wilson Т The State of England A D 1600 London, 1936 P 37)

187 Стоу Джон (Stow J , 1525-1605) — английский хронист, автор «Конспекта английских хроник», а также обширной хроники «От Брута до настоящего 1580 года»

188 Речь идет о прокламации (№ 229), которая была издана 28 07 1622 Полный текст опубликован Stuart Royal Proclamations V 1 (Royal Proclamations of King James I 1603-1625) / Ed by J Larkin & P Hughes Oxford, 1973 P 545549

189 Купцы-авантюристы (англ merchanfs-adventures) — первая в Англии торговая компания, функционировавшая по типу регулируемого объединения, имевшая в начале XVII в годовой доход около I млн фунтов, возникла в начале XV в

190 Испанская компания учреждена одновременно с Португальской торговой компанией в 1577 г

191 Первые три попытки отыскать Северо-Западный пролив были предприняты еще в 1576 г

192 Этот путь контролировала Ост-Индская компания, учрежденная в 1600 г

193 Пенни (англ penny) — английский денарий, впервые чеканенный королем Мерсии Оффой (756-796) по образцу каролингских денариев, упоминаемые Юмом медные полпенни стали чеканиться короной в XVII в при Елизавете Тюдор известны только отдельные случаи выпуска таких монет, в частности медного полпенни, совместно чеканенного короной и городом Бристолем в конце 1560-х гг фартинг (англ — farthing) — монета, равная 1/4 англ пенни, впервые чеканена.

194 О нем пишет Джон Смит в «Основах для всех молодых мореходов» (Ап ' cadence for all Young Seamen, 1626, в 1627 г это руководство выходит уже под другим названием — «Морская грамматика» (Sea Grammar)) Эдуардом I (1272-1307), со времени Якова 1 и до 1956 г чеканилась в меди или бронзе Токен (англ — token) — жетон, как правило медный или латунный, имевший денежную стоимость, распространение вызвано нехваткой мелкой разменной монеты, несмотря на свое частное происхождение, не запрещался официальными властями (примечательно указание Юма на свинец как материал, из которого изготовлялись токены, поскольку уже в XVIII в свинцовые жетоны считались несохранившимися и о них судили только по воспоминаниям современников в частности, Эразм Роттердамский, в своем время путешествовавший по Англии, писал о plumbum ресиша — свинцовых деньгах как о местной достопримечательности) Мелкие серебряные пенсы — здесь, видимо, речь идет о пенни с розой (англ rosepenny, rosehaefpence) — серебряной монете очень низкой пробы, чеканенной при Эдуарде IV (1547-1553) и Марии Тюдор (1553-1558) для Ирландии и Англии считается, что в конце 50-х гг эта монета была изъята из обращения

195 Наиболее красочное описание Виргинии оставил Джон Смит (J Smith, 1580-1631), его «Карта Виргинии» (1612) опубликована Travels & Works of Captain John Smith / Ed by E Arber & A Bradley Edinburgh, 1912 P 56-61 (в этом же издании опубликованы все упоминаемые далее сочинения Смита)

196 Более подробно см Smith J Advertisements for the Unexperienced Planters (1631)

197 Речь идет о Томасе, бароне Весте (Т West, ум 1618), 12-ом лорде Делзвэе (принятая в XVII в форма написания — de la Warre)

198 Эсхил (525-456 гг до и э ) — великий греческий драматург (доступный ере вод основных произведение опубликован Эсхил Трагедии / Пер С Апта 1971), Софокл (ок 496-406 гг до н э ) — второй крупнейший греческий трагический поэт (русский перевод произведений Софокл Драмы / Пер С В Шеринского М , 1958), Еврипид (480-406 гг до и э ) — греческий драматург, современник Софокла (русский перевод произведений Еврипид Трагедии / Пер Инн Анненского и С Шервинского T 1-2 М, 1969)

199 Теренций Публий (Р Terentius Afer, около 190-159 гг до н э ) — римский комедиограф Из шести известных его комедий четыре («Девушка с Андреас, «Сам себя наказывающий», «Евнух» и «Братья») основаны на произведениях “енандра (около 342-292 гг до н э ), а остальные две («Свекровь» и «Формин») представляют собой обработки пьес Аполлодора Каристского (доступное русское издание Теренций Комедии / Пер А В Артюшкова М , 1934) Приводимая фраза inceptio est amentium non amantium — эта затея безумных, а не влюбленных позаимствована из комедии «Девушка с Андроса» (218)

200 Аристотель (384-322 г до н э ) — древнегреческий философ и ученый-энциклопедист, основатель перипатетической школы (переводы основных сочинений по риторике и поэтике опубликованы Аристотель Поэтика / Пер М Л Гаспарова / / Аристотель и античная литература М , 1978, Риторика / Пер Н Платоновой // Античные риторики М , 1978)

201 Цицерон Марк Туллий (М Tullius Cicero, 106-43 гг до н э ) — римский оратор и политический деятель (русские издания Цицерон Речи / Пер В О Горн-штейна, Три трактата об ораторском искусстве М , 1972) Публий Овидий Назон (Р Ovidius Naso, 43 г до н э -18 г н э ) — представитель младшего поколения элегических поэтов Рима (основные публикации произведений Овидий Элегии н малые поэмы М , 1973, Метаморфозы / Пер С Шервинского М , 1977)

Луций Анней Сенека (L Annaneus Seneca Tragicus, ум 65 г н э ) — непревзойденный мастер так называемого «нового» стиля (основные переводы Сенека Нравственные письма к Луцилию / Пер С А Ошерова М.1977) Марк Анней Лукан (М Annaeus Lucanus, 35-69 rr ) — римский эпический поэт До нас дошел его неоконченный исторический эпос «О гражданской войне», или «Фарсалия» (русский перевод Лукан Фарсалия М , 1997) Марк Валерий Марциал (М Valerius Martiahs, ок 42-101/104 гг ) — мастер римской эпиграммы (основное издание Марциал Эпиграммы / Пер Ф Петровского и М Л Гаспарова СПб , 1997) Плиний Младший (С Plimus Caecilius Secundus (Junior), 61/ 62— около 114 гг ), известный как Гай Плиний Цецилий Секунд — племянник Плиния Старшего, автора «Естественной истории», погибшего во время извержения Везувия в 79 г , был усыновлен дядей по завещанию и носил с тех пор его имя, известен как судебный оратор (основные публикации Плиний Младший Письма/ Под ред М Е Сергеенко и А И Доватура М , 1982, Плиний Старший Естественная история Кн XVII-XVIII / / Катон, Варрон, Колумелла, Плиний О сельском хозяйстве М , 1957)

202 Петрарка Франческо (F Petrarca, 1304-1374) — итальянский писатель, глава старшего поколения гуманистов (основные публикации сочинений Автобиография Исповедь Сонеты / Пер М Гершезона и В Иванова М , 1972) Тассо Торквато (Т Tasso, I544-Ï595) — наряду с Ариосто крупнейший эпический поэт итальянского Ренессанса (публикация переводов Освобожденный Иерусалим / Пер Д Мина СПб , 1900) Гварини Джамбаттиста (G Guarim, 1538— 1612) — итальянский лирик н драматург, профессор красноречия в феррарском Ате и ее

203 Вуатюр Венсан (V Voiture, 1598-1648) — французский поэт и писатель, его письма считались образцом эпистолярного стиля И находили много подражателей как во Франции, так и в Англии (Подробнее о нем Magne Е Voiture et l'Hotel de Ramboulillet Pans, 1930 ) Бальзак Гезом де (G Balzac, 1597-1654) — один из теоретиков классицизма, последователь Малерба большой популярностью пользовались его «Письма», первый выпуск которых увидел свет в 1624 г (Подробнее о нем Yuossef Z Polémiqué et littérature chez Guez de Balzac Pans, 1972 ) Корнель Пьер (P Corneille, 1606-1684) — один из крупнейших французских драматургов (О нем Балашов И И Пьер Корнель М , 1956 )

204 Автора данной фразы и возможный источник установить не удалось, ясным остается одно, что она принадлежит одному из Плиниев, судя по всему, Юм пытался использовать ее в качестве крылатого выражения tnventre etiam barban soient, dtsponere et ornare non msi erudttus (лат ) — только неучи имеют обыкновение идти напролом, в то время как образованные склонны выжидать и готовить все необходимое

205 Джонсон Бен (В Johnson, 1573— 1637) — английский драматург, крупнейший современник Шекспира, со смертью которого связывают конец английского Ренессанса Один из его непосредственных учеников Роберт Геррик (1591-1674) писал С тех пор как блистательный поэт // Бен Джонсон бренный сей покинул свет, // Котурнисокк валяются в пыли, / /И плачут музы бедные вдали (перевод О Румера)

206 Ферфакс Эдвард (Е Fairfax, ум 1635) — поэт и переводчик, автор первого английского перевода Тассо (1600) «Godfrey of Buloigne, or the Recovene of Jerusalem done into English Heroical Verse»

207 Гаррингтон, сэр Джон (J Harrington, 1561-1612) — елизаветинский поэт, придворный, переведший с благословения Елизаветы Тюдор знаменитую поэму в октавах Ариосто. Ариосто Лодовико (L. Ariosto, 1474-1533) — великий итальянский поэт, автор «Неистового Роланда» (на русском языке существует полный перевод поэмы. Л. Ариосто, Неистовый Роланд / Пер, М. Л. Гаспарова. М„ 1992).

208 Спенсер Эдмунд (Е. Spencer, 1552-1599) — английский поэт, автор лирических гимнов н аллегорических поэм; обогатил английское стихосложение так называемой «спенсеровской строфой»; поэма «Королева фей» (Faerie Queene) принесла ему громкую прижизненную славу.

209 Донн Джон (J. Donne, 1572-1631) — одни из крупнейших английских поэтов яковитской эпохи. Образный строй его произведений оказал серьезное воздействие на развитие искусства английской поэзии; с его именем связывают становление так называемой школы остроумия (school of wit), известной также как школа поэтов-метафизиков (Дж. Герберт, Г. Воган, Р. Крешоу, Ф Квэрлз),

210 Дэвис Джон (J. Davies, 1565?~1618) — поэт, признанный мастер изящной словесности. Юм имеет в виду его сочинение «The Discovery о/ the Little World, with the Government thereof» (1603, второе изд. 1605), опубликованное вместе с сонетами автора, посвященными королю и королеве. Достаточно сложно судить о том, кого из Трогмортонов имеет в виду Юм, поскольку многие представители этого рода были одаренными в литературном плане писателями и поэтами. Судя по всему, речь идет о сэре Николасе Трогмортоне (N Trockmorton, 1515-1571) — елизаветинском дипломате, оставившем после себя поэму «The Legend of sir Nicholas Trockmorton consisting 229 stanzas of six line each». Упоминаемые Юмом письма Эссекса опубликованы: Devereux 117. Lives and Letters of the Devereux, Earls of Essex. 2 vols. London, 1853; Кавендиш Джордж (G, Cavendish, 1500—1561) — английский историк, представитель так называемой придворной историографии. Его произведение «Жизнеописание кардинала Булей» («Life of Cardinal Wolsey») было впервые опубликовано в 1641 г.; Гардинер Стефан (S. Gardiner, 14837-1555) — епископ Уинчестера, религиозный писатель и историк; автор «De vera Obedientia oratio» (1535, второе издание 1612). Анна Болейн (A. Boleyn, ок, 1507-1536) — вторая жена Генриха VIII Тюдора, до замужества была фрейлиной его первой жены Екатерины Арагонской. Анна Болейн не оправдала надежд короля, озабоченного проблемой мужского потомства. Спустя два года после того, как она родила ему дочь — будущую королеву Елизавету Тюдор (1558-1603), король обвинил Болейн в прелюбодеянии и послал на эшафот. Судя по всему, Юм имеет в виду предсмертное письмо королевы.

211 Галилей (1564-1642) — итальянский физик, астроном, математик и мыслитель, один из основателей современного экспериментально-теоретического естествознания, заложивший основы классической механики.

212 Кеплер Иоганн (1571-1630) — немецкий астроном, физик и математик, поклонник пифагорейской философии.

213 Коперник Николай (1473-1543) — польский астроном и мыслитель, сторонник гелиоцентризма.

214 Кэмден Уильям (W. Camden, 1551-1623) — один из виднейших английских историков конца XVI - начала XVII в., собиратель древностей и публикатор, основатель Лондонского Антикварного общества. Упоминаемая Юмом «История» была обещана Кэмденом своему покровителю лорду Бэрли. Ее полное название: «Летопись событий в Англии и Ирландии в царствование Елизаветы до 1589 г.» (Annales rerum Anglicarum et Hibernicarum régnante Elizabeths ad annum salutis MDLXXXIX); опубликована впервые в 1615 г.

215 Цезарь Гай Юлий (С Juljus Caesar, 100 г — 44 г дон э ) — римский государственный и политический деятель, писатель, диктатор с 49 г , Луций Септимий Север (L Septimus Severus, р 146 г н э ) — римский император (193211 г н э), основатель династии Северов

216 Германии (Germanicus, ок 16 г до К э — 19 г н э) — римский полководец, представитель рода Клавдиев, племянник императора Тиберия Агриппина Младшая (Agrippina, убита 59 г н э ) — дочь Германика и Агриппины Старшей, мать императора Нерона (ум 68 г н э )

217 Речь идет о Дюперроне, Жаке Дави (J D Duperron, 1566-1618) — французском кардинале, чьи религиозно-политические взгляды были предметом критики со стороны Якова I Стюарта

218 Судя по всему, речь идет о Ричарде Напире (R Napier или Napper, ум 1652) — английском враче и астрологе, имевшем обширную медицинскую практику и составлявшем свои астрологические прогнозы для именитых английских вельмож Ньютон Исаак (I Newton, 1643-1727) — английский физик, астроном и математик, основоположник классической и небесной механики

219 Казобон Исаак Casaubon, (1559-1614) — представитель так называемой эрудитской историографии, с 1572 г профессор греческого языка и истории в Женевской академии, с 1610 г жил и работал в Англии

220 Доминис Марк Антонио ди (М A di Dommis, 1560-1624) — архиепископ Спалатро (ныне — Сплит), видный политический деятель, дипломат

221«пуританская партия» — термин с оттенком модернизации, используемый обычно как синоним парламентской оппозиции

222 Сеймур Френсис (F Saymour, 1590—1664) видный политический деятель умеренно-консервативной ориентации, шериф Уилтшира (1625-1626)

223 Уэнтворт, сэр Томас (Т Wentworth, 1593-1641) — стюартовский пэр, занимавший последовательно должности лорда-президента Северного совета и лор-да-наместника Ирландии, возведен в баронский титул Уэнтворта из Вудхауза (22.07.1628), виконтское достоинство Уэнтворта (10 12 1628) и графский титул Страффорда (12.01.1640)

224 Чума относилась современниками к числу стихийных бедствий, являвшихся следствием кары Господней на протяжении первой четверти XVII в в Лондоне неоднократно фиксировались вспышки заболевания Наиболее раннее упоминание о чуме, относящееся к началу правления Якова 1 Стюарта, датируется маем 1603 г в королевской прокламации (№ 11), регулирующей присутствие народа на торжествах по случаю приезда нового монарха, говорится о мерах предосторожности в связи с эпидемией (только в период с 26 по 30 мая 1603 г в Лондоне было зафиксировано 112 смертельных исходов), в 1611 г эпидемия была зафиксирована в центральных и восточных графствах Англии, 1614-1617 гг были относительно благополучными, но уже в 1618 г отмечается вспышка чумы в самой столице, на начало 1620-х гг приходится очередной рост заболеваний к 1625 г эпидемия достигла своего пика

225 Эдуард Сесил (Е Cecil, 1572-1638), виконт Уимблдон — стюартовский пэр, морской и военный деятель, племянник Роберта Сесила

226 Речь идет о Роберте Дадли (R Dudley, 1532-1588), графе ЛеЙстере — могущественном елизаветинском фаворите, представителе старинного рода Норфолков, лидере протестантской придворной фракции

227 Томас Ковентри, барон Ковентри (Т Coventry, 1578—1640) — стюартовский пэр, последовательно занимавший должности генерального солиситора, генерального атторнея н л орда-хранителя

228 Канцлер Кембриджского университета — номинальный глава университетской конгрегации, руководящий в том числе и Большим попечительским советом, назначается пожизненно, присутствие в университете обязательно только в торжественных случаях

229 Карлтон, сэр Дадли (D Carleton, 1573-1632) — стюартовский пэр, видный дипломат и общественный деятель, занимавший кроме указанной Юмом должности пост вице-чемберлена, а затем государственного секретаря (1628) Карла I, возведен последовательно в баронский титул Карлтона из Имберкорта (22 05 1626) и виконтское достоинство Дорчестера (25 07 1628)

230 Речь идет о Mарни леди Бомонт (М Beaumont, 1569-1632), получившей пожизненный титул графини Бекингем (1 07 1618)

231 Судя по всему, Юм пишет о Ричарде Монтегю (R Montagu, 1577-1641 ) — известном богослове, занимавшем при Карле I сначала епископскую кафедру Чичестера (1628), а затем Нориджа (1638), его карьера началась при Якове I с должности настоятеля кафедрального собора в Герефорде (1616 г ), некоторое время он был личным капелланом короля Р Монтегю был выходцем из клана Монтегю (Montagu) — одного из самых могущественных в ряду облагодетельствованных Стюартами, известны еще шестеро представителей этой фамилии, отличавшихся активностью в годы правления Карла I Речь идет о сэре Эдварде Монтегю, первом бароне Монтегю (Е Montagu, 1562-1644), Генри Монтегю, первом графе Манчестере (Н Montagu, 1563?—1642), Эдварде Монтегю, втором графе Манчестере (Е Montagu, 1602-1671), Уолтере Монтегю (W Montagu, 1603—1677), Эдварде Монтегю, втором бароне Монтегю (Е Montagu, 16161684) и Роберте Монтегю, третьем графе Манчестере (R Montagu, 1634-1687)

232 Сити (англ the City) — самоуправляющийся административный округ Лондона, его историческая часть

233 Сибторп Роберт (R Sybthorpe, ум 1662) — роялистский духовный деятель, член конвокации (1625), получивший известность после прочитанной проповеди на сюжет Послания к Римлянам (13 5) «И потому надобно повиноваться не только из страха наказания, но и по совести» (его не следует путать с Робертом Сибторпом (ум 1649) — епископом Килфеноры и Лимерика) Манве-ринг Роджер (R Manwarmg, 1590-1563) — епископ Сент-Дэвидза, ректор Сент-Джайлза, позднее — капеллан Карла I Стюарта (1626) Упоминаемая Юмом проповедь «Of Apostolique Obedience» (Об апостольском послушании) была произнесена Сибторпом 22.02.1626 Проповеди «Religion and Allegiance» (Религия и послушание) не существовало скорее всего речь идет о двух, читанных раздельно перед королем проповедях Манверинга «On Religion* (Офландс, 4.07.1627) и «On Allegiance» (Алдертон, 27.07.1627)

234 В первой половине XVII в Велнкая хартия Вольностей воспринималась как начало английской конституции, борьба за восстановление утраченных свобод, восходящих к Хартии, была основным предметом политических и правовых спекуляций парламентской оппозиции

235 Кру, сэр Рэндольф (R Crew, 1558-1646) — лорд главный судья суда Королевской скамьи (1624-1625), юрист общего права, выступал обвинителем по делу Иелвертона (1621) и Кранфилда (1624) Гайд, сэр Николас (N Hyde, ум 1631) — лорд главный судья суда Общих тяжб

236 Хит, сэр Роберт (R Heath, 1575-1649) — видный юрист, занимавший последовательно должности генерального солиситора (1620), генерального атторнея, главного судьи суда Королевской скамьи, был участником процесса против Бристола

237 Гленвилл Джон (J Glanville, ум 1643) — английский юрист, парламентский пристав, спикер палаты общин

238 Имеются в виду Роган Анри, герцог де Роган (H Rohan, comte de, 15791638) — военный деятель, один из лидеров французских кальвинистов Мишель Роган (М Rohan, ум 1643), граф Субиз — брат герцога Рогана, титул которого современники относили к так называемым «псевдодостоинствам» и официально не признавали

239 «высокий суд королевства» — достаточно распространенная в первой половине XVII в формула, обозначавшая главную функцию английского парламента, эта формула берет свое начало еще в XIII в ее возрождение накануне гражданских войн 1640-х гг было связано с деятельностью юристов общего права, считавших парламент, и в особенности его нижнюю палату, высшим судебным органом королевства

240 Камбиз — второй из царей Персии (Cambys, 529-522 гг до н э ), завоеватель Египта (525 г до н э ), основатель 27-й династии фараонов Сюжет о «камбизовых судьях» использован, судя по всему, в переносном значении (см Геродот История, III, 80) и истолкован достаточно вольно судей как таковых не существовало, приводимые Геродотом высказывания Опаны о произволе, чинимом Камбизом над персидской знатью, свидетельствовали об известном недовольстве и осуждении со стороны его современников (Подробнее об этом см Дандамаев М А Политическая история Ахеменидской державы М , 1985 С 75 сл )

241 Речь идет о сатурналиях (лат saturnalia) — празднествах в Древнем Риме, посвященных Сатурну Обыгрывая знаменитую идею о «золотом веке» Сатурна, римляне прекращали работу, знать прислуживала своим рабам, повсеместно устраивались пиры, игры, совершались карнавальные шествия с песнями, сложенными древним, так называемым сатурническим размером

242 Кок, сэр Джон (J Соке, 1563-1644) — правовед, государственный секретарь Карла I

243 Statutum de tallagio non concedendo (лат ) — официальное название статута I Rich (1484) о недопущении требования от населения «добровольных приношений»

244 Еще со времен классического средневековья английские короли стали усваивать себе право контроля над осуществлением всякого рода правосудия в стране В случае если кто-либо был подвергнут задержанию, в полномочия короля входила проверка основательности этого задержания При осуществлении юрисдикции лордов в Англии имелось много частных мест для заключения По просьбе арестованного король мог послать свой указ (writ) начальнику тюрьмы с требованием представить личность (corpus — тело, откуда указ и получил свое название) задержанного в королевский суд для рассмотрения правильности его задержания Постепенно описанная прерогатива короны стала рассматриваться как право, принадлежавшее самому подданному. В позднее средневековье указ «Habeas corpus» стал выдаваться канцлером В дальнейшем выдача этого указа перешла к суду Королевской скамьи, и указ стал выдаваться в тех случаях, когда лицо было задержано по распоряжению государственных органов власти, включая самого короля или его совет. В конце XVI в вопрос о возможности применения указа «Habeas corpus» к лицам, задержанным по распоряжению короля или его совета, был подвергнут широкому обсуждению, но окончательного решения так и не было достигнуто

245 Ковентри, сэр Томас (Т Coventry, 1578-1640) — видный государственный деятель, стюартовский пэр, занимавший должности генерального солиситора (1616-1617), генерального атторнея (1620) и лорда-хранителя (1625), 10 04 1628 был возведен в баронское достоинство Ковентри нз Эйлесборо

246 Речь идет о сэре Джеймсе Лэе (J Lay, 1550-1629) — стюартовском пэре, возведенном в баронское достоинство Лэя из Лэя (31.12.1624), а затем ставшем графом Мальборо (5 02 1626), с 1621 г он занимает должность лорда главного судьи суда Королевской скамьи, в 1624 г становится лордом-казначеем и членом Тайного совета, в 1628 г он передает свой пост Ричарду Уэстону (его не следует путать с Джеймсом Лэем (1618-1665) — третьим графом Мальборо, приходившимся ему внуком)

247 Речь идет о Генри Монтегю (Н Montagu, 1563-1642), виконте Манде-вилле, возведенном в графский титул Манчестера 5.02.1626

248 Юм имеет в виду Генри Сомерсета (Н Somerset, 1577-1646), графа Вустера, уже 2.03.1643 он станет маркизом Вустером

249 Речь вдет о Генри Данверзе (Н Danvers, 1573-1644), бароне Данверзе из Дантси, возведенном в графское достоинство Денби (Danby) 5 02 1626

250 Речь идет о Роберте Берти (R Bertie, 1582-1642), бароне Уиллогби нз Ресби, возведенном в графское достоинство Линдси 22.11.1616

251 Характеризуя английских пуритан, Юм следует принятой до начала нашего столетия схеме и не выделяет внутри самого движения индепендентов (конгрегационалистов), представлявших тогда небольшую секту, выступавшую за отмену церковной организации и отстаивавшую идею непосредственного общения со Всевышним Вместе с тем предпринятая им классификация, согласно которой пуританское движение было представлено политическим и религиозным (доктринальным в определении Юма) аспектами, во многом предвосхитила более поздние построения

252 Лод Уильям (W Laud, 1573-1645) — церковный реформатор, архиепископ Кентерберийский Нейл Ричард (R Naile, 1562-1640) — видный англиканский церковный деятель, архиепископ Йоркский (1631-1640)

253 Кромвель Оливер (О Cromwell, 1599-1658) — будущий лорд-протектор (1653-1658), один из главных вдохновителей «Великого мятежа»

254 Бароны Казначейства (Barons of Exchequer) — первоначально специально назначаемые чиновники (7-12 человек), выполнявшие фискально-надзирательные функции, заседавшие, как правило, в специально отведенной для них палате (Chamber of the Exchequer), позднее — почетный титул судей, образующих вместе с лордом-казначеем так называемый суд Казначейства (Court of the Exchequer)

255 Уэстон Ричард (R Waston, 1577-1635) — стюартовскнй пэр, первый граф Портланд, занимавший с 25.04.1625 по 11.12.1625 пост казначея (не следует путать с сэром Ричардом Уэстоном (1572-1652) — бароном Казначейства)

256 Элиот, сэр Джон (J Eliot, 1592-1632) — военный и государственный деятель

257 Голлиз Дензил (D Holies, 1599-1680) — лидер пресвитериан в Долгом парламенте Валлентайн Бенджамин (В Vaientme, ум 1653) — один из ближайших соратников Голлиза (1629), поддерживал продвижение Финча на пост спикера

258 Густав II Адольф (Gustavus Adolphus, р 1594) — шведский король (16111632), известный своими военными реформами и преобразованиями

259 Джеймс Гамильтон, граф Эрран, маркиз Гамильтон (J Hamilton, 1606— 1649) — сын елизаветинского пэра, один из фаворитов Якова I и Карла I, позднее (12 04 1643) возведен в герцогское достоинство Гамильтона.

260 Северный совет (Council о! the North) — региональный совет, возникший как одно из ответвлений Королевского совета, осуществлял верховную юрисдикцию по уголовным и гражданским вопросам на территории северных графств, становлению функций этого совета способствовали особенности судебно-административной системы Англии как в средние века, так и в раннее Новое время в частности, речь идет об отсутствии на северных территориях промежуточного звена между сферой деятельности Тайного совета и местным самоуправлением В тексте Юм использует термин «Council о! York» — «Йоркский совет», употреблявшийся в первой половине XVII в как неофициальный аналог термина «Северный совет» (г Йорк был местом заседаний совета и основной резиденцией ее председателя)

261 Хранитель судебного архива (master of the rolls) — вторая после лорда главного судьи (Lord Chief Justice) должность в суде справедливости, глава одного из подразделений Канцелярии, формально считался хранителем всех судебных свитков, однако на практике его полномочия ограничивались надзором за архивом Канцелярии, до 1636 г все хранители (Сизар, Диггс, Гримстон) были членами Тайного совета

262 Генеральный солиситор (Solicitor General) — член Тайного совета, второй (после генерального атторнея) советник короны по правовым вопросам, фактически заместитель последнего, на протяжении XVI-XVII вв функции солиситора оказывались сходными с теми, что выполнялись атторнеем современники иногда отождествляли две должности, объединяя их общим понятием «Generalship» (при Якове 1 и Карле 1 этот пост занимали Бэкон, Ковентри, Литтлтон, Хит, Херберт, Сент-Джон и Шелдон)

263 Принн Уильям (W Ргуппе, 1600-1669) — пуританский памфлетист и общественный деятель

264 Линкольнз-инн (Lincoln’s Inn) — корпорация барристеров, один из четырех лондонских иннов (Inner Temple, Middle Temple, Grey’s Inn), осуществляющих подготовку барристеров и защищающих их интересы, в XVII в выпускники этого инна направлялись преимущественно на работу в Канцлерский суд Не следует путать с так называемыми канцлерскими иннамн (Chancery Inns) — корпорациями солиситоров

265 Майские деревья — атрибут, сопутствующий так называемым майским играм (May ales или May games), символизирующим приход лета, обычно майское дерево, украшенное цветами и лентами, водружалось в центре поместья на самом людном месте и вокруг него начинались танцы и веселье, в конце XVI — начале XVII в подобные игры были формой коллективного общения в рамках одного или нескольких приходов, сопровождавшегося выступлением викария и денежными пожертвованиями

266 Нерон — римский император (54-68 гг н э ), известный своей жестокостью и гонениями на христиан Протестантская традиция активно использовала греко-римские примеры с тем, чтобы проводить прямые параллели с современностью в данном случае Нерон, любивший театрализованные зрелища, не мог быть благочестивым императором, а следовательно, его отстранение было закономерным и неизбежным

267 Самсон (Samson) — легендарный герой, представитель рода Дана, согласно легенде, его дом располагался рядом с г Бет-Шемеш (Beth-shemesh), название которого в буквальном переводе означает «дом, полный солнца», на этом основании имя Самсон ошибочно переводят как «солнце» или «солнечный», проводя прямую аналогию с др -евр shimshon — солнце действительная этимология этого имени не идентифицирована История Самсона, о которой идет речь в приводимой цитате, изложена в Кн Судей 13—16 Филистимляне — один из народов, населявших Палестину, происходит от Каслухима и Кафторима, сынов Мицраима, сына Хамова, родоначальника египтян (см Быт 10 14, Бт 2 23,1 Пар 1 12, Иер 47 4 , Амос 9 7)

268 Маршальский суд (Marshal’s Court) — один из прерогативных судов, формально входивших в Коллегию герольдов (College of Arms), основанный в 1483 г , он вплоть до 1672 г находился под опекой герцогов Норфолков (в XVII в — Говардов), которые рассматривали должность графа-маршала (главного церемонимейстера) — председателя суда как наследственную, суд вел разбирательство по геральдическим казусам и рассматривал дела о наследовании пэрских титулов

269 Бартон Томас (Т Burton, ум 1681-1682) — духовный деятель, капеллан принца Руперта Баствик Джон (J Bast wic к, 1593-1654) — врач и богослов пресвитерианского толка, автор «Elencus Religionis Papisticae», «Flagellum Pontifias» (1633-1634), «Apologeticus ad Psasules Anglicanos»(l636)

270 Суд Казначейства (Court of Exchequer) — один из наиболее ранних судов общего права, представленный двумя входившими в него подразделениями верхняя (Upper), или аудиторская (Audit), палата ведала государственной казной и денежными поступлениями, за исключением тех, что проходили по ведомству Суда по опеке и герцогства Ланкастерского, т е примерно 98,5% всех поступлений, нижняя (Lower), или платежная (Receipt), палата занималась платежными поручениями и государственным кредитом

271 Гезельриг, сэр Артур (A Heselng, ум 1661) — один из лидеров индепендентского движения

272 Лильберн Джон (J Lilbume, 1618-1657) — будущий лидер левеллерского движения

273 По всей видимости, речь идет об Эдварде Саквилле (Е Sackville, 1591—1652), четвертом графе Дорсете (первый граф Дорсет скончался в 1608 г )

274 Валаамова ослица — библейская аллегория справедливости (Чис 22 2130 ) — говорящая ослица, первой увидевшая ангела, посланного воспрепятствовать Валааму, направлявшемуся с проклятием к сынам Израилевым

275 Стюарт, сэр Джон (J Stewart, ум 1652), лорд Стюарт из Траквера был возведен в графское достоинство Траквера (Traquair) 23 06 1633

276 Речь идет о Джеймсе, лорде Юме, втором графе Юме (равнозначное употребление — J Hume или Ноше, ум 1652) — сыне известного яковитского фаворита Александра Юма (ум 1619)

277 Достаточно сложно судить о том, кого из рода Аргайлов (Argylle) Юм имеет в виду, из трех, известных к тому времени отпрысков этого дома (кстати, все трое носили имя Арчибальда), один был маркизом Аргайлом, а двое — только графами, судя по всему, речь идет об Арчибальде Кембелле, маркизе Аргайле и восьмом графе Аргайле (A Campbell, 1598-1661) Юм недостаточно корректен в передаче полного титула, поскольку по существовавшей практике более высокое достоинство поглощало нижестоящий титул

278 Под носителями графских достоинств подразумеваются Лотиана (Lothian) — Уильям Керр (W Сегг, 1605-1675), Роутса (Rothes) — Джон Лесли (J Leslie, 1600-1641), Монтроза (Montrose) — Джеймс Грехам (J Graham, 1612 — 1650), лордами (кроме упоминавшегося Линдси) следует считать Лау-доном (Loudon) — Джона Кембелла (J Campbell, 1598-1663), Балмерино <Ва!-тпеппо) — Джона Элфистоуна (J Elphistone, ум 1649), лорда Иестера (Yester) не существовало Юм скорее всего имеет в виду Джона, лорда Хэя из Иестера (J Нау, ум 1652), будущего графа Твиддэйла (Tweeddale)

279 Речь идет о Джордже Гордоне, маркизе Хантли (J Gordon, 1562-1639), виконте Эбоине (АЬоупе)

280 Речь идет о генрцоге (Н Rich, 1590-1649), бароне Кенсингтоне, ставшем графом Голландом (Holland) 24 09 1624

281 Известны два одноименных персонажа Генри Вэн-старший (H Vanese-mor, 1569-1655) и Генри Вэн-младший (H Vane-jumor, 1613—1662) Здесь речь идет о первом, занимавшем пост государственного секретаря

282 Ламбетский дворец (Lambeth Palace) — лондонская резиденция архиепископа Кентерберийского

283 Кроме упоминавшихся ранее Эссекса, Голланда и Бристола, носителями графских достоинств в данном случае являются Гертфорд (Hertford) — Уильям Сеймур (W Seymour, 1588-1666), Бедфорд (Bedford) — Френсис Рассел (F Russell, ум 1652), Беркшир (Berkshire) — Томас Говард (Т Howard, ум 1649), Солсбери (Salisbury) — Уильям Сесил (W Cecil, 1589-1645) Среди перечисленных лордов — бароны Кимболтон (Kimbolton) — сэр Генри Монтегю (Н Montagu, 1563-1642), Уортон (Wharton) — Филипп Уортон (Р Wharton, 1593-1644), Дансмор (Dunsmore) — Френсис Лей (F Leigh, ум 1653), Полет (Poulett) — Джон Полет U Poulett, 1586-1649), Сэвил (Savile) —Томас Сэвил (T Savile, ум 1652), Пэджет (Paget) — Уильям Пэджет (W Paget, 1609-1678), с баронским титулом Брука (Brook), по-видимому, допущена ошибка сэр Джон Брук (J Brook, ум 1672) — внук опального лорда Кобема, никогда не настаивал на использовании указанного Юмом титула, поскольку во всех официальных бумагах писал о себе как о de facto бароне Кобеме, он добился формального (de jure) восстановления в наследственных правах только 3 01 1645

284 Первые пять упоминаний об епископате в Новом Завете относятся к I Тим 3 1-7 и Тит 1 7-9, в настоящее время известно, что в качестве самостоятельного института епископы выделились раньше всего в Малой Азии и Сирии, новозаветный текст достаточно противоречив в определении статуса раннего епископата (Деян 20 28), несмотря на это, святоотеческая традиция, защищавшая его властные полномочия, была очень обширной, среди наиболее ранних поднимавших эту тему сочинений — восемь писем Игнатия — епископа Антиохии (II в )

285 Речь идет о Луцку се Кери (L Сагеу, ум 1643), втором виконте Фолкленде, брате покойного Генри Кери, первого виконта Фолкленда (ум 1633)

286 Джон Финч (J Finch, 1584-1660), барон Финч из Фордуика — стюартовский пэр, начавший свою карьеру атторнеем королевы, а затем ставший лордом-хранителем Большой королевской печати

288 Уайндбэнк, сэр Френсис (F Wmdebank, ум 1645) — секретарь Карла I  Гримстон, сэр Харботтл (H Gnmston, 1603-1685) — судья общего права, спикер палаты общин

289 Делинквенты (англ delinquent — правонарушитель) — в данном случае — сторонники Карла I

290 Речь идет о сэре Оливере Сент-Джоне (О St John, 1598-1673) — юристе общего права, главном судье суда Общих тяжб, его не следует путать с представителем основной линии йоркширского рода баронов Сент-Джонов — Оливером, бароном Сент-Джоном из Блесто (О St John of Blesto, 1596-1673), ставшем графом Болинброком 28 12 1624

291 Видимо, речь идет о сэре Артуре Кейпеле (A Capell, ум 1649), ставшем 8 08 1641 бароном Кейпелом из Хедема

292 По всей видимости, здесь — Гайд, сэр Роберт (R Hyde, 1595-1665) — судья, юрист общего права, генеральный атторней

293 Сияли Джерси Гернси — в административно-судебном отношении субдепартаменты Тауэра, тюрьмы, располагавшиеся на островах, управлялись специально назначаемыми бэйлифами

294 Лейтон Александр (A Leighton, 1568-1649) — радикальный богослов и полемист

295 Саруйя — по одним сведениям сводная, по другим — родная сестра Давида, мать его военачальника Иоава (II Цар 2 18, I Пар 2 16), а также Авессы и Азаила (I Пар 2 16) За вспыльчивость и дерзость Давид называл всех братьев сыновьями Саруйи» (II Цар 3 39, 16 10, 10 22)

296 Церковь Св Маргариты (St Margaret's Church) — с 1614 г приходская церковь палаты общин, построена в 1514-1523 гг

297 Клерк верхней палаты — должность, обычно занимаемая клерком не ниже протонатария, на нем сосредоточена вся рутинная работа

298 «Искусство любви» (Ars amatoria) Овидия — пародийно-дидактическая поэма в стихотворной форме элегии (подлинные дидактические поэмы составлялись в гексаметрах), произведение состоит из трех частей первая определяет предмет любви, вторая наставляет, как добиться любви, третья учит как эту любовь удержать, наставления даются сначала для мужчин (кн I—II), затем для женщин (кн III)

299 В данном случае — намек на заговор против Цезаря изложение событий можно найти у Светония (Божественный Юлий 80-82)

309 Мировой судья (Justice of the Peace) — судья, обычно рассматривающий мелкие гражданские и уголовные дела, обыкновенно не имеет специального юридического образования, наряду с шерифами, констеблями, церковными старостами (churchwardens) — неоплачиваемая должность

301 Бейлиф (bailiff) — управляющий имением, в некоторых случаях бэйлифами называли судебных приставов трех английских тюрем, расположенных на островах Си л ли, Джерси и Гернси

302 Речь идет об Уильяме Финнэе(\У Fiennes, 1582-1662), бароне Сэе и Силе, возведенном 7 07 1624 в виконтское достоинство Сэе и Сила

303 Кимболтон (Kimbolton) — один из титулов сэра Генри Монтегю, дарованный ему Яковом 119 12 1620

394 Председатель суда по Королевской опеке и ливреям (Master of Wards & Liveries) — официальный глава одноименного суда и финансового департамента (наряду с Казначейством и герцогством Ланкастерским) При Тюдорах и ранних Стюартах процедурный регламент допускал совмещение этой должности с функциями лорда-казначея — главы департамента Казначейства (так было в 1550—1554, 1572-1598, 1608-1612 и 1621-1623 гг, в периоде 1635 по 1641 гг лорд Коттингтон совмещал этот пост с должностью канцлера Казначейства)

305 Рэдклифф, сэр Джон (J Radcliffe или Ratcliffe, 1593-1657) — юрист, олдермен и рекордер Честера (см сн 391)

304 Лофтус, сэр Эдам (A Loftus, 1568-1643), первый виконт Лофту с из Элая — канцлер Ирландии

307 Аннесли, сэр Френсис (F Annesly, 1585-1660), был возведен в баронское достоинство Маунтнорриса из Маунтнорриса 8 02 1629

308 Речь идет о Хью Перси, графе Нортумберленде, Джордже Горинге, графе Нориче, сэре Уильяме Джермине, сэре Дэниэле О’Ниле, сэре Питере Уилмоте, сэре Уильяме Полларде и сэре Джоне Эшбернеме

309 Балфур, сэр Уильям (W Balfour, ум 1660) — комендант Тауэра (1628), генерал парламентской армии (1648)

310 Первый парламент реставрации заседал с 25 04 1660 по 24 12 1660

311 Совет Уэльса (Council m the Marches of Wales) — региональный совет, исполнительный и судебный орган, осуществлявший и контролировавший выполнение королевской воли на территории уэльских графств Объем судебной юрисдикции этого совета во многом был схож с теми функциями, которые были характерны для центральных судов общего права, но в процедурном отношении рассмотрение уголовных и гражданских дел осуществлялось в соответствии с регламентами Звездной палаты Служебная иерархия совета была достаточно проста его возглавлял президент, в отсутствии которого выполнение основных функций переходило к его заместителю — вице-президенту, вся рутинная работа исполнялась четырьмя оплачиваемыми клерками Кроме основных функций совет кооординировал деятельность органов местной администрации четырех «пограничных» графств (Шропшира (Салопа), Герефордшира, Глостершира и Вустершира) К началу XVII в в компетенцию совета был включен ограниченный контроль над судебными инстанциями 12 уэльских графств (четыре судебных округа) и графства Честер Наиболее основательной обобщающей работой по этому вопросу остается Skeel С A The Council in the Marches of Wales London, 1904

312 Рассел Френсис (F Russell, 1593-1642), граф Бедфорд, Говард, сэр Уильям (W Howard, 1614-1680) он был последовательно возведен сначала в баронское достоинство Стаффорда (12 09 1640), а затем стал виконтом Стаффордом (11 II 1640 ), Степлтон, сэр Филипп (Ph Stapleton или Stapylton, 1603-1647) — военный и парламентский деятель, сторонник пресвитериан, Эрмин. сэр Уильям (W Armme, 1593-1651) — видный парламентский деятель, Гемпден Джон (J Hampden, 1594-1643) — один из лидеров парламентской оппозиции

313 Гендерсон Александер (A Genderson, 1583—1646) — пресвитерианский богослов и дипломат Гилеспи Джордж (G Gillespie, 1613-1648) — шотландский богослов н проповедник

314 Френсис Лей (F Leigh, ум 1653), барон Дансмор, был возведен в графское достоинство Чичестера 3 06 1644

315 Магир Коннор (С Maguire, 1616-1645), барон Иннискиллен (Enniskillen) — ирландский пэр. О’ Мор Роджер, или Рори (R О’Моге, ум 1652) — ирландский военный предводитель и бунтарь О’Нил Фелим (F O’Neill, ум 1649) — один из многочисленных отпрысков знаменитого Хью О’Нила, графа Тирона (1540-1616)

316 Английский Пэйл (English Pale) — средневековая колония Англии на территории Ирландии с центром в Дублине, существовала с XII по конец XVI в

317 Речь идет о Роберте Сидни (R Sidney, 1595-1677), втором графе Лестере, он был назначен наместником Ирландии 14 06 1641

318 Имеется в виду Джеймс Батлер U Butler, 1610-1688), третий граф Ормонд и Оссори

319 Речь идет о Джоне Престоне (J Preston, ум 1653), шестом виконте Горманстоне

320 Рашуорт, сэр Джон (J Rushworth, 1612-1690) — историк-эрудит, клерк палаты общин (1640), секретарь Ферфакса (1643), член военного совета, Мильтон Джон (J Milton, 1608-1674) — выдающийся английский поэт и писатель, общественный деятель, латинский секретарь Республики (1649)

321 Речь идет о Джоне Монтегю (J Montagu, ум 1656), лорде Кимболтоне, старшем сыне Генри Монтегю (Н Montagu, 1563-1642), первого графа Манчестера

322 Бедлам — первоначально лондонская больница Марии Вифлеемской, позднее известна как больница для душевнобольных

323 Речь идет о сэре Эдварде Герберте (Е Herbert, ум 1653)

324 Речь идет о леди Люси Хэй (L Нау, 1599-1660) — дочери Генри Перси, девятого графа Нортумберленда и Дороти — дочери Уолтера Девере, графа Эссекса, в свое время вдовы сэра Томаса Пэррота, леди Люси была замужем за Джеймсом Хэем, бароном Хэем из Соули

325 Лорд-мэр (Lord Mayor) — почетный титул главы муниципалитета лондонского Сити, а начиная с конца XVII в также некоторых крупных городов Англии и Уэльса

326 Гилдхолл (Guildhall) — здание ратуши лондонского Сити, построено в 1411 г

327 Ровоам (Rehoboam) — иудейский царь, сын Соломона и аммонитянки На-амы Приводимая цитата * по шатрам своим, Израиль>* (русский синодальный перевод W Цар 12 16,) « to your tents, О Israel * (английская Библия (авторизованный перевод), на текст которой, по всей видимости, ссылался автор Шар 12 16)

328 Скиппон Филипп (Ph Skippon, ум 1660) — военный деятель, отказался участвовать в суде над королем, участник двух парламентов Протектората

329 Фекой (Текоа) — город в шести милях от Вифлеема, место рождения пророка Амоса—пастуха фекойского (Амос 1 1)

330 Готэм, сэр Джон (J Hotham, ум 1645) — комендант крепости Гулль

331 Лунсфорд, сэр Тобиас (Т Lunsford, 1610-1653^5) — комендант Тауэра, полковник роялистской армии

332 Байрон, сэр Джон (J Byron, ум 1652) — барон Рочдейл, Коньерз, сэр Джон (J Conyers, ум 1662) — барон Конниерз

333 Будущие английские монархи Карл II и Яков II Стюарты

334 Астли, сэр Джейкоб (J Astley, 1579-1652), будет возведен в баронское достоинство Астли из Ридинга 4 11 1644

335 Речь идет о Томасе Райозли (T Wnothesly, 1607-1667), втором графе Саутгемптоне, сэре Джоне Кол пеппере (J Culpeper, ум 1651), будущем бароне Кол-пеппере из Торесвэя (21 10 1644)

336 Привратник (англ usher) — парламентский служащий, охраняющий вход в палату общин, он контролирует доступ на заседания по специальному списку (list of cheque), следит, чтобы во время сессионных заседаний парадные двери палаты были закрыты

337 Речь идет о сэре Джордже Горинге (G Gormg, 1583^-1663), бароне Горинге из Харст-Пирпойнта, будущем графе Нориче (28 11 1644)

338 Речь идет об Уильяме Сеймуре (W Seymour, 1588-1661), графе Гертфорде, ставшем маркизом Гертфордом 3 06 1641

339 Сеймур, сэр Френсис (F Seymour, 1590-1664), был возведен в баронское достоинство Сеймура из Троубриджа (Trowbridge) 19 02 1641, Джон Поллет (J Poullet, 1586—1649) был возведен в баронское достоинство Подлета (Poullet) из Хинтон Сент-Джорджа 23 06 1627

340 Хоули, сэр Френсис (F Hawley, ум 1657), будущий барон Хоули из Данканнона(8 07 1645)

341 Хоптон, сэр Ральф (R Hopton, 1598-1652), станет бароном Хоптоном из Страттона 4 09 1643

342 Руперт (Rupert, 1619-1682) — принц, сын курфюрста Пфальцского Фридриха V, племянник Карла I Стюарта, 24 01 1644 был инаугурирован в состав английского пэрства как граф Холдернесс (Holdemess) и герцог Камберленд (Cumberland)

343 Астон, сэр Дртур (A Aston, ум 1649) — полковник, затем генерал на службе у русского царя

344 Хейдон, сэр Джон (J Heydon, ум 1649) — лейтенант артиллерии

345 речь идет о Бернарде Стюарте (В Stewart, ум 1653), лорде Блантире

346 Киллигру, сэр Уильям (W Killigrew, ум 1648) — сначала капитан (1642), а затем полковник (1643) королевской армии

347 Фортескью, сэр Фейсфула (F Fortescue, ум 1648) — член комиссии по делам Ирландии (1639-1641), затем капитан парламентской армии (1642)

348 Речь идет о Фалке Гревилле (F Greville, 1608-1643), первом бароне Бруке

349 Уоллер, сэр Уильям (W Waller, 1597-1668) — один из создателей армии «новой модели», генерал

350 Тенри, барон Грей изГроби(Н Grey of Groby, 1599-1673), был возведен в графское достоинство Стамфорда (Stamford) 26 03 1628

351 Джон Мохен (J Mohum или Mohun, 1592-1643) был возведен в баронское достоинство Мохена из Оукхэмтона (Mohum of Okehampton) 15 04 1628

352 Речь идет об Элджерноне Перси (A Percy, ум 1654), десятом графе Нортумберленде, Эдварде Конвее (Е Conway, ум 1652), втором виконте Конвее из Конвей Касл

353 Чаллонер, сэр Томас (T Challoner, 1595-1661) — сын известного елизаветинского дипломата — сэра Томаса Чаллонера-старшего, участник процесса над королем, зять лорда Ферфакса

354 Юм имеет в виду Джона Голлиса (J Holies, ум 1653), второго графа Клэра, Джона Ловласа (J Lovelace, 1616-1670), второго барона Ловласа из Харли

355 Речь идет о Генри Спенсере (Н Spencer, 1610-1643), бароне Спенсере из Вормлингтона, ставшем графом Сандерлендом (Sunderland) 8 Об 1643, и Роберте Дормере (R Dormer, ум 1643), бароне Дормере из Уинга, ставшем графом Карнавоном (Carnarvon) 2 08 1628

356 Речь идет о Томасе Ферфаксе (Т Fairfax, 1612-1671), втором бароне Камероне и втором виконте Ферфаксе из Эммели (ирландский титул)

357 Восточная ассоциация — военно-политический союз парламентских сил, созданный на основе восточных и отчасти центральных графств Англии (Норфолк, Суффолк, Эссекс, Кембриджшир, Гетингтоншир и Гертфордшир) не позднее весны 1643 г

358 См примеч 313

359 В тексте у Юма and his brother the earl of Lanenc Графский титул Ланерика не существовал и тем более не принадлежал братьям герцога Гамильтона судя по всему, Юм имеет в виду брата герцога Гамильтона Уильяма, унаследовавшего (1649) титул в качестве четвертого маркиза и второго герцога и до вступления в наследственные права носившего титул графа Ланарка (Lanark)

360 Ратленд (Ruthland) — графский титул Френсиса Маннерза, барона Росса (Ross или Rous)

361 Джеймс Mop (J Moore, ум 1652), второй виконт Мор из Дрогеды, сэр Уильям Сент-Леджер (W S -Leger, ум 1654) — выходец из почтенного, старинного клана Сент-Леджеров (Сев Шотландия), сэр Фредерик Гамильтон (F Hamilton, ум 1669) — племянник маркиза Гамильтона

362 Джеймс Батлер (J Butler, 1610-1688), граф Ормонд и Оссори стал маркизом Ормондом 30 08 1642

363 Бреретон, сэр Уильям (W. Brereton, 1604—1661) — военный и политический деятель; отказался участвовать в суде над королем.

364 Патрик Рутвен (P. Ruthven, 1573-1651), граф Форт, был возведен в английское пэрство как граф Брентфорд (Brentford) 27. 05, 1644.

365 Гренвил, сэр Ричард (R. Grenville, ум. 1653) — младший сын Фалка Гревилла (1554-1628).

366 Речь идет о сэре Джеймсе Бальфуре (J. Balfour, 1600-1657), лорде Бальфуре и бароне Глиноули (Glenawley).

367 Миддлтон, сэр Джон (J, Middleton, 1619-1674) — полковник, а затем генерал шотландской армии.

368 Еще в 90-е гг. XVI в. значительная часть индепендентских конгрегаций была физически уничтожена, а уцелевшие были вынуждены покинуть страну; только в 1620-е гг. индепендентские собрания начинают восстанавливаться как в Лондоне, так и в ряде других городов Англии: в этот период само движение носит скорее религиозно-философский характер, а высказывания индепендентских проповедников еще очень далеки от «революционных»; вместе с тем общий настрой, подпитываемый функционировавшими конгрегациями, способствовал распространению основных положений индепендентской доктрины не только на религиозную практику тех лет, но и на отличные от сугубо духовной сферы деятельности человека: массовый рост популярности индепендентской «философии» привел к окончательному обособлению нндепендентов от других пуританских толков: в 1644 г. был издан трактат «Appologetical Narration», который по существу стал началом самостоятельного периода в истории движения,

369 Имеются в виду: Роберт Рич (R. Rich, 1587-1658), барон Рич, получивший графское достоинство Уорика (Warwick) 6. 08. 1618,, и Данверз, сэр Джон (J. Danvers, 1588-1655) — младший брат и наследник Генри Данверза, графа Денби; из оставшихся персонажей, ранее не упоминавшихся в комментарии, следует назвать Мейнарда, сэра Уильяма (W. Maynard, ум. 1647), который был возведен в баронское достоинство Мейнарда из Уиклоу (Wicklow) 30. 05. 1620, а затем 14. 03. 1628. инаугурирован в состав английского пэрства как барон Мейнард из Эстайнза н Туррима (Estâmes & Turrim); Глинн Джон (J. Glynne, 16031666) — один из лидеров пресвитериан в Долгом парламенте.

370 Барристер (англ, barrister) — первоначально надзиратель за перегородкой (bar), отделявшей обвиняемого от присутствовавшей на заседании публики; позднее — судебный служащий, имевший право выступать в высших судах; член одной из судебных корпораций (иннов).

371 Нааман (Naaman) — талантливый военный предводитель Бен-Хадата — дамасского царя — завоевателя Израиля. Легенда гласит, что заболевший лепрой Нааман был исцелен жетциной-иудейкой, после чего уверовал во всемогущество Ягве,

372 Грэхам Джеймс (J. Graham, 1612-1650), граф Монтроз; он станет маркизом Монтрозом 6.05.1644.

373 Напир, сэр Арчибальд (A. Napier, 1575-1645), стал лордом Напиром из Мерчинстоуна 4.05.1627.

374 Гордоны (the Gordons) — один из могущественных шотландских дворянских кланов, весьма преуспевших в годы правления первых Стюартов; известны по меньшей мере три ветви этого семейства; речь идет о сэре Джоне Гордоне (G. Gordon, ум. 1644), возведенном одновременно в баронское достоинство Эбо-ина (Aboyne) и маркиза Мэлгама (Melgum) 20.10.1627, и его наследниках; Джордже Гордоне, 6-м графе Хантли и 1-м маркизе Хантли (G Gordon, 1562—1636), ставшем в дополнение к своему титулу виконтом Эбоином 20.04.1632, его сыне — Джеймсе Гордоне, 2-м виконте Эбоине (J Gordon, ум 1649), а также о Джоне Гордоне-младшем (J Gordon, 1599-1639), возведенном одновременно в баронское достоинство Лочинвана (Lochinvan) и виконтское достоинство Кенмара (Кепггшге) 8.05.1633, и его наследниках

375 речьидето джеймсе Огилви (J Ogilvy, 1599-1666), лорде Огилвн из Эрли, возведенном в графское достоинство Эрли 2.04.1639

376 Огилви, сэр Давид (D Ogilvy, ум 1679) — старший сын Джеймса Огилви, графа Эрли (Airlie)

377 Кеннет Макензи (К Mackenzie, ум 1651), второй граф Сифорт

378 См примеч 374

379 Чарльз Джерард (Ch Gerard, ум 1694) был возведен в баронское достоинство Джерарда из Брэндона 8.11.1645

380 Айртон Генри (H Ireton, 1611-1651) — один из лидеров индепендентов

381 Уильям Дуглас (W Duglas, 1589-1660), граф Энгас (Angus), стал маркизом Дугласом 13 06 1633, Джон Мюррей (J Murrey, ум 1646), виконт Ан-нанд (Annand), был возведен в графское достоинство Аннандейла (Annandale) 13 03 1625, Джеймс Джонстон, лорд Джонстон из Локвуда (J Johnston, ум 1667), был возведен в графское достоинство Хартфилла (Hartfell) 18 03 1643, лорды Джон, второй лорд Флеминг (J Fleming, ум 1651), лорда Сетона (Seton) не существовало скорее всего речь идет о Чарльзе Сетоне (Ch Seton, ум 1671), втором графе Данферлине (Dunferhne) Джеймс Драммонд (J Drummond, ум 1673), второй лорд Мадертн, Джон Карнеги (J Carnegie, ум 1653) стал лордом Л у ром (Lour) 20 04 1639(позднее — 1 11 1647 — он станет графом Эти (Ethie))

382 См примеч 376

383 Уильям Мюррей (W Murrey, ум 1646) был вторым сыном Патрика Мюррея, графа Туллибардина (возведение в графское достоинство состоялось 30 01 1628)

384 Речь идет о Филиппе, лорде Герберте (Р Herbert, 1584-1650)

385 В русском синодальном переводе цитируемый текст соответствует эпизоду во II Цар 19 41-43

386 Псалом, назначенный пресвитерианским проповедником — 51.3 (рус ) 52.1 (англ ), псалом, который запел король — 55.2 и 56.1 (соответственно)

387 Речь идет о Филиппе Герберте (Р Herbert, 1584-1650), графе Пемброке, и Монтгомери — лорде-наместнике Монмута (1642)

388 Флитвуд Чарльз (Ch Fleetwod,yM 1692) — полковник (1644), затем генерал парламентской армии (1651), лорд-наместник Ирландии (1653)

389 Малигнанты (англ malignants, от лат mahgnare — злоумышлять на кого-либо) — до начала XVII в термин, используемый для обозначения религиозных или политических групп, выступавших против церковных или светских авторитетов, в 1641-1660 гг был типичен для парламентской оппозиции, употреблявшей его для характеристики своих противников

390 Речь идет о ветхозаветной истории, изложенной в Быт 47 13-22

391 Олдермен (англ olderman) — член городского совета Лондона, а также ряда крупных городов Англии

392 Мартин Генри (Н Marten, 1602-1680) — полковник парламентской армии, радикал

393 Лудлоу Эдмунд (Е Ludlow, 1617-1692) — полковник парламентской армии, командующий парламентскими войсками в Ирландии, радикальный республиканец, известный мемуарист

394 Речь идет о Ричарде Бойле (R. Boyle, 1621-1679), графе Оррери.

395 Легг Роджер (R. Legg, ум, 1650) — капитан парламентской армии.

396 Кэмбелл Джон (J. Campbell, 1598-1663), лорд Лаудон — стгоартовский пэр; возведен в графское достоинство Лаудона (Loudoun) 12. 05. 1633. Мэйтланд ; Джон (J. Maithland, 1606-1682), виконт Лодердейл — стюартовский пэр; возведен в графское достоинство Лодердейла 14, 03, 1624.

397 Из перечисленных офицеров Роуланд Лэнгхорн (Langharne) был генералом, Джон Пойер (Роуег) и Уильям Пауэл (Powel) — капитанами.

398 Кейпл, сэр Артур (A. Capell, ум. 1649) — стюартовский пэр, возведенный в баронское достоинство Кейпла из Хэдэма (Hadham) 8. 08. 1641.

399 Хортон Томас (Т. Horton, ум. 1649) — полковник парламентской армии i (1643), участник судебного процесса над Карлом I,

400 Ламберт Джон (J. Lambert, 1619-1683) — один из героев гражданской войны, видный государственный деятель Протектората, член Государственного . совета; назван среди авторов «Орудия управления».

401 Лайвси, сэр Майкл (М. Livesey, 1611—1663) — позднее — один из судей, ; приговоривших Карла I к смерти.

402 Байрон, сэр Джон (J. Byron, ум. 1652) — стюартовский пэр: возведен в баронское достоинство Байрона из Рочдейла (Rochdale) 24, 10. 1643,

403 Прайд Томас (Т. Pride, ум. 1658) — полковник парламентской армии.

404 О происхождении ничего не известно. Образование получил в Грейинне. В 1644 г. стал капитаном в армии нового образца, а с 1645 г. — полковником, j Государственная деятельность началась после избрания в 1649 г. в состав Гос. совета; с 1655 г. — шериф Сарри; в 1655-1656 гг. — член различных парламентских комиссий; в 1656-1658 гг. заседал в парламенте от Райгита, Грей Гроби Томас (Т. Grey oî Groby, 1623-1657) — барон; сын яковитского пэра Генри Грея из Гроби; в 1643 г. был назначен командующим войск цент; ралвных графств; в 1649 г — член Гос. совета.

405 В первой половине XVII в. политическая фразеология интенсивно пополнялась различного рода аналогиями, в том числе и физиологического характера: в этом смысле очищающий и вместе с тем оздоровляющий эффект «слабительного» прекрасно подходил к тому, что современники видели в предпринятых Томасом Прайдом мероприятиях. В современной отечественной литературе используемый в XVII в. термин «purge» переводится как «чистка», что по понятным соображениям несколько искажает реальный смысл, который вкладывали в него  современники.

406 Юм ошибается, называя Джона Копли (J. Copley) генералом: он сумел дослужиться только до чина полковника.

407 Бредшоу Джон (J, Bradshaw, 1602-1659) — видный юрист, председатель суда над Карлом I; Дорислау Исаак (I. Dorislaus, 1595-1649) — видный дипломат, представитель Долгого парламента в Гааге; Стил Уильям (W. Steele, ум. 1680) — член суда над королем; лорд-канцлер Ирландии (1656); Эск Ричард (R. Ask, ум, 1659) — военный деятель, капитан, участник процесса над королем; Кук Джон (J. Cook, ум, 1660) — видный юрист, член суда над королем.

408 Елизавета (Elizabeth, 1636-1653) — принцесса, дочь Карла I. Генри Стюарт, герцог Глостерский (Н. Stuart, 1640-1660) — младший сын Карла I. Яков Стюарт, герцог Йоркский (J. Stuart, 1633-1701) — старший сын Карла I. будущий король Яков II.

409 Речь идет о низложении Нерона римским сенатом (68 г. н. э.) — случае беспрецедентном в римской истории. Подробное описание происходившего можно найти у Светония (Нерон, 40-46).

410 Мария Оранская (М of Orange, 1631-1660) — принцесса, дочь английского короля Карла I.

411 Генриетта-Анна Орлеанская (Н -A of Orlean, 1644-1670) — принцесса, дочь Карла I.

412 Мортон Альбертус (A Morton, 1584,-1635) — государственный секретарь (1613-1623), происходил из старинного рода Мортонов из Милдред Сент-Эндрью (Дорсет), один из представителей которого — Джон Мортон (J Morton, 1420-1500), был архиепископом Кентерберийским

413 Николас, сэр Эдуард (Е Nicholas, 1593-1669), государственный секретарь Карла I (1616) и Карла II.

414 Проблема авторства «EIKON BASILIKE» («Царский лик») остается и по сей день до конца нерешенной часть историков по-прежнему настаивают на том, что трактат был написан епископом Д Гауденом (J Gauden), хотя и не отрицают, что непосредственным заказчиком выступал сам король (среди работ этого плана наиболее показательны Trevor-Roper H R «Eikon Basilike» the problem of the king’s book//History Today V I (Sept 1951) P 7-12 , Strluck E Eikon Basihke, Eikon Alithim and Eikonoklastes // Modern Language Notes V LXIX (1954) P 497—502) Напротив, ряд специалистов полагает, что правильнее говорить о безымянном переписчике «черновых набросков» самого Карла I, сохранившем не только основную логику монарха, но и характерный для его письма лексический аппарат, стиль и ритм До начала 90-х гг эту точку зрения наиболее четко высказывал М Хьюз {Hughes М Milton’s Eikon Basilike / / Calm of Mind / Ed by J Wittreich Cleveland, 1971 P 1-24) После выхода в свет капитального исследования К Шарпа (Sharpe К The Personal Rule of Charles 1 London, New Haven, 1992) стало ясно, что у М Хьюза появились единомышленники Кроме своих доводов К Шарп ссылается на неопубликованную статью Джонз Кеньона (Kenyon J Р Charles 1 and the Eikon Basilike), в которой доказывается, что трактат представляет собой запись, сделанную со слов самого Карла и затем им же выверенную (К Sharpe Ibid P 179)

415 Завещание Цезаря не сохранилось о его содержании можно судить по пересказам Плутарха (Цезарь, 56, 58) и Светония (Божественный Юлий, S3) Аналогия, приводимая Юмом, взята из трактата Джона Мильтона «Иконоборец» (Eikonoklastes, 1649), который был прямым ответом на упоминавшееся уже сочинение «Eikon Basilike»

ПРИМЕЧАНИЯ  - II тома

1 Вот их имена графы Денби, Малгрейв, Пемброк, Солсбери, лорды Грен и Ферфакс, Лайл, Ролле, Сент-Джон, Уайлд, Бредшоу, Кромвель, Скиппон, Пикеринг, Мэссем, Гезльриг, Гарингтон, Вен-младший, Данверс, Армайн, Майлдмей, Констебль, Пеннингтон, Уилсон Уайтлок, Мартин, Ледлоу, Степлтон, Хевингем, Уоллоп, Хатчинсон, Бонд, Попэм, Валентайн, Уолтон, Пьюрфой, Джонс

2 1643 г

3 1646 г

4 Whitlocke

5 Уокер в своей History of Independency Pt 2 P 152, приводит следующий пример фанатического безрассудства «Около этого времени в приходскую церковь Уолтона-на-Темзе явилось шестеро солдат. Дело шло к вечеру, м-р Фосет, местный священник, еще не успел закончить свою проповедь. Один из солдат принес с собой лампу с горящей внутри свечой, а в другой руке держал четыре незажженные свечи. Он потребовал, чтобы прихожане задержались, объявив, что должен донести до них слова Божьи, после чего попытался взойти на кафедру. Народ не позволил ему это сделать и даже не разрешил остаться в храме. Тогда он вышел на церковный двор и там поведал прихожанам, что ему было видение, в коем Господь приказал ему сообщить им свою волю, каковую волю он должен объявить, а они — исполнить под страхом вечного осуждения, заключается же она в пяти огнях 1) «Суббота упраздняется как ненужная бессмыслица, иудейский обычай и пустой обряд. Здесь, — сказал он, — я должен был бы погасить первую свечу, но из-за сильного ветра я не могу ее зажечь 2) Десятина упраздняется как иудейский обычай, ритуализм, тяжкое бремя для праведников и великая помеха землепашеству и ремеслу. Сейчас я должен был бы погасить вторую свечу, но и т.д. 3) Должность священника упраздняется как противная христианству и более не нужная, ибо ныне сам Христос входит в сердце избранников своих, а Дух его дарует им откровения и озарения. Сейчас я должен был бы погасить третью свечу, но и т д 4) Светская власть упраздняется как бесполезная, ибо ныне сам Христос явился нам в чистоте своей и основал на земле царство избранников своих. К тому же все мирские властители — эти тираны, притесняющие свободу праведников и налагающие на них цепи указов и законов, каковые суть не более чем простые человеческие измышления. Сейчас я должен был бы погасить четвертую свечу, но и т. д. Затем он сунул руку в карман, вытащил небольшого формата Библию, раскрыл ее, показал прихожанам и изрек «Вот книга, пред которой вы благоговеете, состоящая из двух частей — Ветхого и Нового Завета. Знайте же она упраздняется, ибо нет в ней ничего, кроме жалких начатков, молока для грудных детей, теперь же к нам пришел Христос во славе, а он дарует избранникам своим Дух свой более щедрой мерой, чем это способна сделать Библия. Мне велено сжечь ее на ваших глазах». После чего, задув свечу, он сказал «Смотрите, вот и пятый огонь погас». В ту пору широко распространилось убеждение, что истинному христианину не подобает платить ренту таким же, как он, христианам, и землевладельцы были вынуждены применять все предусмотренные законом кары против тех арендаторов, чья религиозная совесть оказывалась слишком щепетильной

6 History ofindependency Part 2

7 Parliamentary History Vol 19 P 136,176

8 Parliamentary History Vol 19 P 165

9 Burnet Clarendon

10 Sir Edward Walker’s Historical Discourses P 159

11 Ibid P 160

11 Ibid P 166, 167

13 Ibid P 170

14 Ibid P 178

15 Whitlocke P 404,408

16 Ibid P 396,418

17 Sir Edward Walker P 165

18 Ibid P 168

19 Whitlocke P 443

20 Sir Edward Walker

21 Это лучшее из дошедших до нас писаний Кромвеля (в общем довольно бездарных), и мы приведем из него целый отрывок «Не тому, говорите вы, учит вас Христос, чтобы судить о правоте нашего дела по событиям. Мы вправе желать, чтобы глаза ваши не были поражены слепотой и вы могли бы узреть все удивительные вещи, совершенные в недавнее время промыслом Божьим в Англии. Но скажите разве не обращали вы к Господу торжественные просьбы и моления?И разве не делали то же самое мы? И не следует ли вам, как и нам, со страхом и трепетом, видеть в этом грозном и непостижимом деянии руку и волю Всемогущего Бога — вместо того, чтобы пренебрежительно именовать его событием?Разве не вспыхивала время от времени надежда в ваших и наших сердцах, пока ожидали мы, как явит себя господь после наших к нему призывов? Так неужели после всех наших молитв, постов, слез и упований, после торжественных воззваний к Господу станем мы теперь называть это простыми событиями? Да смилуется над вами Господь. Мы же чувствуем ныне истинный страх Божий, ибо это было спасением, дарованным нам милосердием и благостью Господними.

Заклинаю вас именем Христа постарайтесь постигнуть, что хотел сказать вам этим Господь, мы же потщимся помочь вам своими молитвами, дабы вы могли это скорее уразуметь. Ибо, если ведомы нам собственные сердца, мы исполнены великого сострадания ко всем благочестивым людям в Шотландии» — Thurloe Vol I P 158

22 Heathe’s Chronicle P 301

23 Parliamentary History Vol 20 P 47

24 Whitlocke P 523

25 В палату был внесен билль против румян, мушек и иных возмутительных нескромностей женского туалета, но он не прошел Parliamentary History Vol 19 P 263

26 Dr John Walkers Attempt P 117, etseq

27 Когда граф Дерби был еще жив, Айртон потребовал от него сдать остров Мэн, на что граф дал следующий твердый и достопамятный ответ «Письмо ваше я прочел с негодованием и отвечаю на него с презрением так. Желал бы я знать, каким образом могла явиться вам нелепая мысль, будто я способен стать таким же, как и вы, изменником своему государю, ведь вам превосходно известны прежние мои деяния на службе его величеству, от этих же принципов верности я не отступил ни на йоту. Ваши предложения я отвергаю, вашей милостью — гнушаюсь, ваша измена мне омерзительна. Я бесконечно далек от мысли сдать этот остров к вашей выгоде — напротив, я намерен защищать его всеми силами и до последней возможности ради вашей погибели. Примите это как окончательный ответ и воздержитесь от дальнейших попыток, ибо если вы осмелитесь побеспокоить меня новыми посланиями в подобном роде, я велю сжечь бумагу и вздернуть того, кто ее принес. Так решил и так, можете не сомневаться, поступит тот, кто почитает высшей для себя славой быть самым верным и покорным подданным его величества Дерби»

28 Whit locke P 496, Heathes Chronicle P 307

29 Пресвитерианское духовенство имело обыкновение назначать в аристократические семейства особых капелланов, которые шпионили за своими господами, сообщая церковному начальству о частных делах и домашних разговорах членов семьи, — поразительный пример тирании священников и унижения знати. Даже слуг обязывали доносить на своих господ (Whitlocke Р 502). Тот же автор (С 512) рассказывает нам следующую историю. Собравшийся в Перте синод вызвал в суд священников и мнрян, выражавших недовольство божественным правлением пресвитерианского духовенства, а поскольку мужья были в отлучке, то держать за них ответ решили жены. И вот в день, назначенный для судебного заседания, сто двадцать женщин, вооруженных добрыми дубинами, явились в город и осадили церковь, где собрались их преподобия. Последние выслали своего представителя для переговоров, но когда он стал грозить женщинам отлучением от церкви, те, крепко поколотив парламентера, захватили его в качестве пленника, после чего отправили отряд из шестидесяти человек, который разогнал прочих священников, также порядком намяв им бока, захватил их имущество и двенадцать лошадей. Один из священников пробежал целую милю, принимая всех встречных за грозных своих неприятельниц, а столкнувшись с каким-то солдатом, бухнулся перед ним на колени, чем весьма озадачил последнего. Победоносное воинство в юбках пленило также синодского секретаря, беднягу дубасили до тех пор, пока он не отказался от своей должности Тринадцать священников пришли в себя в четырех милях от места побоища, собравшись с духом, они постановили, что деревня эта предается анафеме, что в ней больше никогда не будет синода, и что хотя в 1638 и 1639 гг женщины удостоились похвал за побивание камнями епископов, теперь весь их пол надлежит считать погрязшим в пороке и нечестии

30 1647 г

31 17 октября 1650

32 Thurloe Vol 1 P 182

33 В жизнеописании сэра Генри Вена сообщается, что этот знаменитый республиканец резко возражал против войны с Голландией и что в поддержку ее выступали главным образом военные

34 Во время конференции в Уайтхолле

35 См Milton’s State Papers

36 Parliamentary History Vol 20 P 182

37 Процитируем самого Кромвеля «Мне остается сказать вам одно слово, хотя здесь я, пожалуй, обнаружу мою слабость, но я хочу ободрить вас в трудах ваших. Позвольте мне начать следующим образом признаюсь, я не надеялся дожить до такого дня, как этот, да и вы, полагаю, тоже, я не надеялся увидеть, что учение Христа будет исповедоваться так. как исповедуется оно в этот день и в этом деле Иисус Христос исповедуется сегодня тем, что вы призваны сюда, вы же исповедуете его своей готовностью явиться на его зов, и день этот стал благодаря вам (насколько это возможно для немощи человеческой) днем силы Христа. Я уверен, вы помните слова из Писания. В день силы своей он исполнит свой народ ревности Бог творит этот день днем силы Христа, ведь после стольких кровопролитий и испытаний, которые вынесла эта нация. Он возлюбил свой народ почти так же, как собственного Сына, и явил ему величайшую милость, призвав его к высшей власти Бог признал своего Сына, Он признал вас и заставил вас признать Его Поверьте, я не надеялся дожить до такого дня, я никогда, никогда. Тут, мне кажется, Кромвель зарыдал он вообще весьма был к тому расположен и в любой момент готов был залиться слезами Продолжение этой чрезвычайно странной речи можно найти в Milton’s State Papers P 106. Она отличается такой же темнотой, нелепостью и бессвязностью, как и почти все речи и писания Оливера

38 Whitlocke Р 543,548

39 Конференция в Уайтхолле

40 В ту эпоху мнимые праведники имели обыкновение отказываться от таких имен, как Генри, Эдуард, Энтони, Уильям, которые они находили языческими, и принимать другие, окруженные ореолом особой святости и божественности Даже имена, восходящие к Новому Завету —Джеймс, Эдрю, Джон, Питер, — внушали им гораздо меньше благоговения, чем ветхозаветные Иезекииль, Аввакум, Иешуа или Зоровавель А порой целое благочестивое речение употреблялось в качестве имен Вот имена членов одного жюри присяжных, заседавшего около этого времени в графстве Сассекс

Угодный Богу, Тревор из Норшема,

Искупленный Христом, Комптон из Бэттла,

Будь крепок, Хитон из Хэра,

Да вознаградит тебя Господь, Смарт из Файвхерста,

Стой твердо на вершине, Стрингер из Кроухерста,

Прах земной, Адамс из Уорблтона,

Призванный, Лоуэр, оттуда же.

Истребляй грех, Пимпл из Уитема,

Возвратись к Богу, Спелмен из Уотлинга,

Будь верен, Джойнер из Бритлинга,

Избегай вражды, Робертс, оттуда же,

Веди праведный бой за веру, Уайт из Эмера,

Больше плодов, Фаулер из Ист-Хедли,

Уповай на Господа, Бендинг, откуда же.

Осененный благодатью, Хердннг из Льюиса,

Утешься Биллинг, оттуда же,

Кроткий, Бруэр из Окхема

См Broom’s Travelsm England P 239 «Кромвель (говорит Кливленд) завербовал в свое воинство чуть ли не весь Ветхий Завет, и по именам солдат его полка легко изучать родословие нашего Спасителя Во время переклички вместо списка личного состава вполне можно обойтись первой главой Евангелия от Матфея» А у Прейзгода Бербона был брат, которого звали. Если бы Христос не умер за вас, вы были бы прокляты Бербон Но произносить столь длинное имя было чрезвычайно утомительно, и народ, удержав из него лишь последнее слово, называл этого человека Проклятый Бербон

41 Thurloe Vol 1 P 273,591 Stubbs P 91,92

42 Thurloe Vol 1 P 393

43 Thurloe Vol 2 P 429

44 Ibid Vol 1 P 616

45 Thurloe Vol 2 P 588

46 Ibid P 620

47 Parliamentary History Vol XX P 433

48 B 1648 г

49 В эпоху гражданских войн этот государь не слишком радел об интересах своего дяди, зато упорно искал расположения парламента, он даже согласился получать от последнего 8000 фунтов в год в качестве пенсии и принял участие в заседаниях созванного парламентом собрания богословов

50 Thurloe Vol 3 P 103, 619, 656 В оставшейся в Англии копии договора, заключенного после этих долгих переговоров, имя протектора и было оставлено перед именем французского короля Thurloe Vol 6 P 116 См также Vol 7 P 178

51 См описание переговоров с Францией и Испанией у Thurloe Vol 1 P 759

52 Он предложил Швеции создать общий союз и лигу всех протестантов Whitlocke Р 620, Thurloe Vol 7 P 1 Составить представление о тех принципах, которыми руководствовался Кромвель в своей внешней политике, можно также по Thurloe Vol 4 P 295, 343, 443, Vol 7 P 174

53 Thurloe Vol 1 P 759

54 Id , tbid

55 Thurloe Vol I P 759

56 Id , ibid Дон Алонсо заявил, что торговля с Индией и инквизиция — это два глаза его повелителя, протектор же требует немедленно выколоть оба

57 Carrington Р 191

58 Bates

59 Clarendon

60 Vita D Berwici P 124

61 Burchet’s Naval History См также Carte’s Collections Vol 2 P 46, 47, Thurloe Vol 3 P 505

62 Thurloe Vol 4 P 135, World’s Mistake in Oliver Cromwell, in the Harl Miscel Vol 1

63 Thurloe Vol 4 P 570, 589

64 Thurloe Vol 5 P 433

65 20 апреля 1657 г

66 Clarendon, Life ol Dr Berwick, etc

67 Кромвель следовал здесь совету (впрочем, лишь отчасти), который дал ему Гаррисон еще в те времена, когда между ними существовало полное согласие в мыслях и чувствах «Пусть служение Иегове (изрек этот праведник в офицерском мундире) будет всякий день высшей и первейшей вашей заботой Почитайте ее делом более важным, чем сон, еда и всякого рода совещания. А порой вам следует уклоняться от окружающих вас людей, дабы, оставив их общество, беседовать с Господом. Почему бы вам не иметь всечасно рядом с собою несколько избранных, святых, чтобы время от времени уединяться для разговора Что до меня, то я всегда обретал в этом великую отраду и утешение» Milton’s State Papers P 12

68 Около этого времени произошел случай, который едва не стоил протектору жизни, а его врагов чуть было не избавил от всех хлопот по устройству заговоров и плетению интриг Получив в подарок от графа Ольденбургского шестерку прекрасных упряжных лошадей фрисландской породы, Кромвель решил прокатиться в свое удовольствие по Гайд-парку, в карете рядом с ним находился секретарь Теро Внезапно лошади чего-то испугались и понесли, Кромвель уже не мог ни править ими, ни усидеть на месте Он упал, запутался в постромках, некоторое время кони тащили его по земле, а тут еще вдруг выстрелил пистолет, находившийся у него в кармане Но этому человеку всегда и во всем так поразительно везло, что когда его подняли на ноги, обнаружилось, что он отделался легкими ушибами

69 Whitlocke P 647

70 Bates

71 Процесс цареубийц

72 Bates

73 Whitlocke P 570

74 Thurloe Vol 4 P 57

75 Ibid Vol 6 P 557

76 Можно приводить наугад любой отрывок, ибо вся его речь от начала до конца выдержана в одном стиле «Признаюсь, ибо мне надлежит быть с вами вполне откровенным, должен признаться, в общем, я хотел бы сказать, я надеюсь, меня поймут правильно, ибо воистину, выступая перед подобными слушателями, я должен тщательно подбирать слова. Короче говоря, я хочу сказать, что в этой своей речи я не пытаюсь проводить сравнение между людьми разных взглядов и парламентом, который хочет добиться своего. Я знаю, здесь не может быть сравнения, и никто не вправе мне заявить, будто в моих словах имеется хотя бы намек на это, ведь парламент, кажется, позволил мне говорить вам все, что я думаю, то есть предложить ему, парламенту, мои скромные мысли, мнения и соображения. И если я думаю, что они таковы и останутся такими, будут преданными слугами верховной власти, кому бы она ни принадлежала Если бы я не сказал вам. что считаю их такими людьми, если бы я думал иначе, то я был бы не прав, можете так и передать парламенту. А теперь я хочу сказать кое-что о себе, о своих мыслях. Поверьте, мне нет особого дела до того, как следует называть или именовать то, чем я не обладаю, но ведь слово Господне всегда было и, надеюсь, всегда будет законом для моей совести и для моего ума, и, воистину, если рука и промысел Божьи вели кого-то темными путями, то ведь никто, конечно, не поставит ему этого в вину, ибо кто же захочет блуждать во тьме? Но такова воля Божья Да, человек может греховным образом возложить ответственность за собственное безумие и слепоту на промысел Божий, такое может случиться со всяким. Но ведь может быть и так, что именно промысел Божий, именно он ведет людей сквозь тьму и мрак. И я должен сказать вам, что уже много раз ощущал я себя орудием Провидения, и хотя подобный опыт, помимо или вопреки слову Божию, нельзя считать непогрешимым правилом, однако во многих случаях он способен послужить верным истолкованием этого слова» Conference at Whitehall. Основной порок речей Кромвеля заключается не в недостатке ораторского искусства, а в скудости мыслей Глубокий и тонкий ум, который обнаруживал он в своих действиях, и совершенная нелепость его рассуждений образуют поразительный, невиданный в истории контраст. Полное собрание речей, писем и проповедей Кромвеля (ибо, он, представьте, писал и проповеди) составило бы курьезнейший том, который за вычетом немногих страниц можно было бы с полным основанием признать одной из самых бессмысленных книг на свете,

77 Thurloe. Vol. 6. P, 261.

78 Он мечтал завладеть Эльсинором и Зундским проливом. См.: World's Mistakeïn in Oliver Cromwell. Он также пытался заполучить Бремен. Thurloe. Vol. 6. P. 478.

79 Тогдашние девятые» не преминули отметить, что битва состоялась в тот самый день, на который в Лондоне был назначен торжественный пост с молебствием; так что, как выразился посему случаю Флитвуд (Thurloe. Vol. 7. P. 159), «пока мы молились, они сражались, и Господь дал нам потрясающий ответ. Господь не только поддержал нас в нашем деле там, он благосклонно принял наше обращение к нему здесь посредством молитвы — старого, испытанного и верного способа, к которому мы с успехом прибегаем во всякого рода бедствиях и затруднениях». Тем же духом проникнуто и письмо Кромвеля к его храбрым адмиралам Блейку и Монтегю^881 (Thurloe. Vol. 4. P. 744): «Поистине, я полагаю и даже вполне убежден, что лучшие священники и христиане Англии, люди испытанной мудрости и добродетели, возносят за вас всякий день великое множество молитв и, несмотря на некоторые препятствия, стремятся помочь вам всей своей пылкой верой, что служит для нас и, как я уповаю, послужит для вас немалым одобрением. Но несмотря на все это, и вам и нам надлежит предать самих себя и все дела наши в руки нашего премудрого Отца, пред волей коего, не только по причине его могущества и безусловного права, но и ради его благости, мудрости и истины, должны смириться все создания, и в особенности те, кто стали его чадами в духе» и т. д,

80 Thurloe. Vol. 1. P. 762.

81 Ibid. Vol, 7, P. 151, 158.

82 В действительности кардинал вовсе не имел о Кромвеле столь высокого мнения и часто называл его «удачливым безумцем». Vie de Cromwell, par Raguenet. См. также: Carte’s Collection. Vol. 2. P. 81; Tumble’s Life of Monki World’s Mistakein O. Cromwell. P. 931.

83 Thurloe. Vol. 6. P.53.

84 Bates; см. также: Thurloe. Vol. 7. P. 355, 416,

85 Cowley’s Discourses. В оригинальный текст внесены некоторые изменения.

86 Ludlow.

87 Carte’s Collections. Vol. 2. P. 243.

88 Ludlow.

89 King James’s Memoirs.

90 Gumble’s Life of Monk. P. 93.

91 Lord Lansdown’s defence of general Monk.

92 Clarendon.

93 После того как 11 февраля генерал прямо потребовал созыва свободного парламента, он уже не мог иметь в виду ничего другого, кроме реставрации короля, и, однако, еще долго не желал никому открыться — даже самому королю. Упомянутое выступление имело место через восемь дней после его прибытия в Лондон. Если бы Монк когда-либо действительно замышлял «открыть собственную лавку», то, разумеется, не оставил бы так скоро столь заманчивый план, но предпринял бы для его осуществления какие-нибудь шаги, которые бы обнаружили его истинные намерения. Только какая-то серьезная неудача, какая-то сорвавшаяся попытка вынудила бы его отказаться от честолюбивого стремления к личной власти — но ведь ни малейших признаков последнего мы не находим! История же с участием сэра Антони Ашли Купера, изложенная м-ром Локком, кажется, совершенно не заслуживает доверия См Lord Lansdown’s Vindication, а также Philip’s Continuation of Baker К сказанному этими авторами добавлю, что кардинал Мазарини желал реставрации короля, хотя и не отважился предпринять что-либо серьезное для ее приближения

95 Lansdown, Clarendon Burnet

96 Sir Philip Warwick

97 Killing no Murder

98 Уайтлок (C 599) рассказывает следующую историю «Как-то раз (дело было в Хейсингтоне, графство Нортумберленд) некие квакеры явились в день Господень к местному священнику и повели с ним разговор, после чего на квакеров набросилась толпа и одного или двух из них чуть не прибила до смерти, но те, выбравшись во двор, упали на колени и принялись молить Бога даровать прощение не ведающим, что творят, а затем, обратившись к прихожанам, стали доказывать, что, избив их, они поступили весьма худо Речь их имела такой успех, что крестьяне, разругавшись между собою, исколотили друг друга еще сильнее, чем прежде — квакеров»

99 Whitlocke Р 624

100 Harleian Miscellany Vol 16 P 399 Некая Доркас Ирбери показала в суде под присягой, что она была мертва в продолжение двух дней, и Нейлор возвратил ее к жизни

101 Id , ibid

102 Thurloe Vol 5 P 70S

103 Scobel P 419

104 Thurloe Vol 2 P 476

105 Scobel P 376

106 Thurloe, vol 6 P 425

107 Судя по всему, доходы последнего короля с 1637 года до начала работы Долгого парламента составили всего лишь 900 000 фунтов, из которых 200 000 можно счесть незаконными

108 Dr Walker P 14

109 Thurloe Vo! 1 P 753

110 lbtd Vol 2 P 414

111 Ibid Vol 7 P 667

112 World’s Mistake in Oliver Cromwell

113 Whitlocke P 298

114 Ibid P 378

115 Journal, 2d December, N 652

116 Id , ibid

117 Journal, 6th April 1659

118 Thurloe Vol 1 P 395, Vol 2 P 414

119 Gumble’s Life ol Monk

120 Whitlocke P 477

121 Journal, 7th April 1659

122 Strafford’s Letters Vol 1

123 Clarendon P 421,423,430,467

124 Lewis Robert’s Treasure of Traffick

125 Happy Future State of England

126 Anderson Vol 2 P III

127 Id , ibid

128 British Empire in America Voi 1 P 372

129 Burnet

130 Neale’s History of the tuntans Voi 4 P 123

131 P 639

132 Parliamentary History Voi 19 P S3

133 Р 633

134 Journals Voi 8 P 24

135 King James's Memoirs Этот государь пишет, что причиной или предлогом для сохранения гвардии, которую поначалу предполагалось распустить вместе с остальными частями армии, стало восстание Венера

136 King James’s Memoirs

137 Parliamentary History Vol P 173

138 Carte’s Answer to the Bystander P 79

139 D’Estrades 25 июля 1661 r, Mr Ralph’s History Vol 1 P 176

140 Carte’s Ormond Voi 2 P 254 Данная версия кажется нам более убедительной, чем утверждение в «Мемуарах» Абланкура о том, что главным сторонником португальского брака являлся канцлер Нет никаких причин думать, что французский резидент в Лиссабоне мог многое знать о тайнах английского двора, с другой стороны, как бы решительно ни противился планам короля канцлер, он, разумеется, попытался бы скрыть это обстоятельство от королевы и ее семейства и даже в парламенте и в Тайном совете наверняка поддерживал бы уже принятое решение Сам Кларендон в своих «Мемуарах» пишет, что он никогда не выступал ни за, ни против португальской партии

141 Lord Lansdown’s defence of general Monk, Temple Voi 2 P 154

142 D’Estrades 17 августа 1662 г Из обещанных 500 000 фунтов приданого в действительности было уплачено немногим более половины

143 D’Estrades 21 августа 12 сентября 1662 г

144 Впрочем, из многих писем Д’Эстрада, в частности, из письма от 21 августа 1661 г, явствует, что король мог бы передать Дюнкерк парламенту, который не отказался бы взять на себя соответствующие расходы, но не желая выделять деньги для этой цели королю С другой стороны, король не был склонен, чтобы парламент приобрел какие-либо особые, самостоятельные права и полномочия в той области государственных дел, которая, как можно было подумать, в столь малой степени относилась к его ведению Отсюда следует, что английская система правления еще не достигла того уровня упорядоченности и взаимного доверия различных властей, какой был совершенно необходим для ее правильного функционирования

145 3 октября 1662 г В самом деле, для англичан Дюнкерк был важен прежде всего потому, что, находясь в руках французов, он мог бы послужить расстройству их торговли, но ведь в хороший морской порт его впервые превратил Людовик XIV А если бы англичанам пришлось когда-либо перевозить свои войска на континент, то это наверняка производилось бы для помощи какому-нибудь союзнику, чьи порты могли бы послужить для подобной цели с таким же успехом, как и Дюнкерк, если бы последний находился в руках англичан

146 Kennet’s Register P 850

147 Автор признает, что папистское рвение короля (как это явствует из многих мест в «Мемуарах» Якова II) могло временами заходить дальше, чем это здесь предполагается

148 Temple Vol 2 P 42

149 Описание данного инцидента в «Мемуарах» короля Якова отличается от того, что мы находим на сей счет у любого из историков Яков утверждает, что пока он спал, Брункер отдал приказ капитану корабля сэру Джону Харемену сбавить ход Сэр Джон выразил свой протест, однако подчинился Некоторое время спустя, обнаружив, что отставание флагмана может вызвать неразбериху во всем флоте, он вновь поднял паруса, так что герцог, появившийся вскоре на юте и нашедший дела в том самом положении, в каком он их оставил, так и не узнал, что случилось, пока он отдыхал Никто ему об этом не сказал тогда ни слова Лишь по прошествии долгого времени он случайно услышал об этой истории и решил наказать Брункера по военным законам, но примерно тогда же делом этим занялась палата общин, выдвинувшая против него обвинение перед лордами, отчего у герцога не осталось иного средства наказать Брункера, кроме как уволив его со своей службы Сам же Брункер, выступая перед палатой, ни разу не сослался на какие-либо приказы, полученные им от герцога

I50.D’Estrades 19 декабря 1664 г

151 Ibid 14 августа 1665 г

152 Tromp’s Life, D’Estrades 5 февраля 1665 г

153 D’Estrades 21 мая 1606 г

154 Голландцы тратили на войну около сорока миллионов ливров в год, т е более трех миллионов фунтов стерлингов, — средства, значительно превышавшие соответствующие субсидии английского парламента D’Estrades 24 декабря 1665, 1 января 1666, Temple Vol 1 P 71 По всей видимости, именно недостаток наличных денег навел короля на мысль платить матросам жалованье долговыми обязательствами, отчего, как выяснилось впоследствии, они много потеряли

155 Temple Vol 2 P 41

156 Правда, некоторые нонконформисты, как в Англии, так и в Шотландии, поддерживали сношения со Штатами и вынашивали замыслы восстания, но были слишком слабы, чтобы даже пытаться их осуществить D'Estrades 13 октября 1665 г

157 Кларендона обвиняли в том, что он советовал королю править без парламента, опираясь на военную силу, что он утверждал, будто король является папистом или папистам сочувствует, что он получил крупные суммы за то, что добился для заинтересованных лиц Канарского патента и других незаконных патентов, что по его наущению и его стараниями многие подданные Его Величества были подвергнуты противозаконному заключению на отдаленных островах и в дальних фортах, где они, чего и хотел Кларендон, лишились всякой судебной защиты, что по его вине сбор пошлин отдавался на откуп по заниженным ставкам, что он получил большие деньги от компании виноторговцев за то, что позволил ей поднять цены на вино, что он быстро сколотил такое состояние, какое никак не могли обеспечить законные доходы с занимаемых им должностей, что он ввел деспотический образ правления в колониях Его Величества, что он отверг предложения, касавшиеся защиты островов Невис и Сент-Кристофер, что стало для Англии причиной больших убытков в тех краях, что в ту пору, когда он находился на службе Его Величества на континенте, он поддерживал сношения с Кромвелем и его приспешниками, что он посоветовал продать Дюнкерк, что он незаконным образом вносил изменения в жалованные грамоты, данные за королевской печатью, что он вопреки закону выносил решения в совете по тем делам, которые подлежали рассмотрению в канцлерском суде, что он издал два приказа о quo warranto против корпораций с намерением выжать из них побольше денег, что он взял деньги за принятие билля об устроении Ирландии, что он изменил интересам нации во всех договорах с иностранными державами, и что он был главным инициатором рассредоточения флота в июне 1666 г

158 25 января 1662 г

159 Burnet Р 149

160 Burnet P 152

161 Ibid P 147

162 Burnet P 201 Burnet P 202 1664 г

163 Burnet P 213

164 28 ноября 1666 г

165 Burnet P 237

166 Woodrow’s History Vol 1 P 256

169 В 1666 г

170 Сокращенное изложение доклада, сделанного комитетом Брук-хауз именно так он назывался) было впервые опубликовано м-ром Ральфом (T 1 С 177, на основе собрания лорда Галифакса), на это же издание ссылаюсь здесь и я. Если мы внимательно изучим представленное членами комитета объяснение своих действий, (см сл с у того же автора), то убедимся, что по отношению к королю эти люди проявили некоторую предубежденность. Так, они не потрудились обратить внимание на суммы, истраченные до 1 сентября 1664 г Между тем все военные приготовления предшествовали этой дате и обошлись, как сообщил парламенту канцлер Кларендон, почти в 800 000 фунтов, — цифра, на наш взгляд, весьма правдоподобная, и ее следует включить в общую сумму королевских расходов. Далее, к неучтенным в ведомостях расходам комитет отнес средства, которые обыкновенно шли на оплату гвардии, но в продолжение двух лет и десяти месяцев, пока продолжалась война, экономились, — всего 700000 фунтов. Но подобный вывод кажется несправедливым на этой обычной статье расходов короне тогда действительно удалось сэкономить — войны не могли свести на нет всю эту экономию. Кроме того, комитет указал в качестве неучтенных сумм 340 000 фунтов призовых денег, за которые король, по-видимому, просто же считал себя обязанным отчитываться Все эти суммы составляют в общей сложности более 1 500 000 фунтов

171 М-р Карт в своей «Защите ответа стороннему наблюдателю» пишет, что этих земель едва ли могла принести более 100 000 фунтов, и его доводы кажутся нам вполне убедительными

172 Д’Эстрад 21 июля 1667 г

173 Гурвиль в своих «Мемуарах» (Т 2 С 14, 67) пишет, что Карл никогда не относился к Тройственному союзу всерьез и что. испытывая сильнейшую враждебность к де Витту, он пытался с помощью этой уловки разрушить его союз с Францией — в надежде, что впоследствии он, Карл, еще найдет возможность утолить свою жажду мести голландскому пенсионарию. Это сообщение, хотя оно и не делает особой чести памяти английского короля, представляется весьма правдоподобным, если принять в расчет действительные события, а также осведомленность автора «Мемуаров»

174 Temple Vol 2 P 179

175 3 января того же года в Ньюхолле, Эссекс, после продолжительной болезни в возрасте шестидесяти двух лет скончался Джордж Монк, герцог Албермарл Он оставил после себя огромное состояние — 15 000 фунтов годового дохода с земельных владений и 60 000 наличными Состояние это герцог приобрел уже на закате дней благодаря щедрым пожалованиям короля, а затем умножил собственной бережливостью Епископ Вернет, не изменяя столь характерному для него духу партийной злобы, пишет об этом прославленном человеке с откровенной предвзятостью и даже упрекает его в жадности, но так как Монк, насколько нам известно, ни в малейшей мере не запятнал себя алчностью и корыстолюбием, то его бережливый образ действий было бы справедливее объяснять привычками, усвоенными еще в молодости, когда он располагал весьма скудными средствами Мы видим здесь, как злословие преследует память благородного мужа, прожившего нравственно безупречную жизнь человека, который восстановив древнее, законное и свободное правление в трех королевствах, ввергнутых в пучину губительной анархии, вправе теперь называться тем из обитателей Британских островов, кто, от начала времен и до наших дней, оказал своему отечеству самые прочные и важные услуги, — воистину поразительный пример того, какой необыкновенной силой обладают злобные партийные предрассудки' Далее, почти все средства, с помощью которых Монк добился успеха в своих великих предприятиях, также были совершенно безупречными Правда, какое то время он скрывал свои истинные замыслы, но ведь подобное притворство, в тех условиях совершенно необходимое, едва ли можно ставить генералу в вину Низвергнутый им парламент — ублюдочный, самозванный «парламент» узурпаторов — не доверял ему никаких постов, а стало быть, Монк просто не мог никому изменить Да и само притворство генерала имело свои пределы так, Монк отказался принести присягу в том, что он отвергает власть короля Должен, впрочем, сознаться его преподобие д-р Дуглас познакомил меня с подлинным письмом Монка к сэру Артуру Гезльригу {из архива Кларендона), в котором генерал весьма пылко (и, разумеется, кривя душой) заверяет в своей безусловной преданности республике Остается лишь пожалеть о том, что столь достойный человек, и к тому же столь прямой и откровенный по натуре, оказался вынужден дойти в своем притворстве до подобного поступка Род Монка пресекся со смертью его сына

176 12 ноября того же года в возрасте 59 лет, скончался в своем сельском уединении Томас лорд Ферфакс, который, не будучи выдающейся личностью, совершил немало великих дел, и, преследуя самые честные и благородные цели, столько раз позволял втягивать себя в преступные предприятия Его дочь и наследница вышла замуж за Джорджа Вильерса, герцога Бекингема

177 Что можно перевести следующим образом Человека справедливого и неуклонно идущего к цели^180

178 Уже после выхода в свет настоящей «Истории» автор имел возможность познакомиться с прямыми и совершенно неопровержимыми доказательствами существования этого заговора. Благодаря любезному разрешению ректора шотландской коллегии в Париже он смог внимательно прочесть хранящиеся там «Мемуары» Якова II. Они составляют несколько томов небольшого формата, написанных собственной рукой этого государя и охватывающих важнейшие события его жизни, начиная с ранней юности и почти до его кончины О союзе с Францией в них рассказывается следующее Главной целью короля и герцога было изменить государственную религию в Англии — предприятие, которое они считали совсем нетрудным, ибо уверовали, что кавалеры и церковная партия питают к папизму сильнейшее расположение Договор с Людовиком был заключен в Версале в конце 1669 или в начале 1670 г лордом Эранделом (между прочим, ни один историк не сообщает о его причастности к этому делу) По условиям договора Людовик обязался выплачивать Карлу каждый год (посредством ежеквартальных субсидий) 200 000 фунтов, чтобы тот смог ввести в Англии католическую религию, а также выслать десятитысячный корпус в случае каких-либо мятежей и беспорядков После того как дело будет сделано, Англии надлежало вступить в войну с Голландией на стороне Франции В случае успешного ее исхода Людовик должен был получить внутренние провинции, принц Оранский — верховную власть в провинции Голландия, а Карл — Слюйс, Брилль, Валхерен вместе с остальными портами По плану короля первым шагом должно было стать изменение государственной религии в Англии, но герцогиня Орлеанская в ходе их свидания в Дувре убедила Карла начать с Голландской войны — вопреки протестам герцога Йоркского, который упорно доказывал, что Людовик, после того как он добьется собственных целей, уже не захочет утруждать себя английскими делами О замысле сделать Карла абсолютным монархом герцог нигде прямо не упоминает, несомненно, однако, что это подразумевала другая часть плана, осуществить которую предполагалось исключительно властью короля Король был столь ревностным папистом, что когда у него появилась надежда вернуть свое королевство в лоно католической церкви, он заплакал от радости

Впоследствии некоторые новые любопытные подробности, касающиеся истории этого договора, обнародовал сэр Джон Делримпл Оказывается, о его подготовке и заключении известно было лишь четырем папистам—советникам короля — Арлингтону, Эранделу, Клиффорду и сэру Ричарду Билингу Бекингема, Ашли и Лодердейла в тайну не посвятили Чтобы втянуть их в эту авантюру, король прибег к весьма хитрой и совершенно недостойной уловке После того как договор был тайно заключен и подписан, король лицемерно объявил этим трем министрам о своем желании заключить договор и союз с Францией с целью взаимной помощи и войны с Голландией, когда же всякого рода мнимые трудности и препятствия были с успехом преодолены, на свет — с согласия и одобрения упомянутых лиц — появился новый, фиктивный, договор, содержавший все пункты прежнего, подлинного, договора, кроме статьи о переходе короля в католичество И однако, даже этот договор фактически подразумевал установление в Англии абсолютной монархии, ибо помощь французским войскам и война с Голландией, столь противные интересам и желаниям народа, не могли означать ничего другого Трудно прийти в себя от изумления, видя то совершенное отсутствие здравого смысла, которое от начала и до конца этого преступного предприятия проявили его участники Ведь если папизм внушал нации столько ужаса и омерзения, что даже три королевских министра, Бекингем, Ашли и Лодердейл — люди испорченные и беспринципные, — не пожелали или не рискнули его принять, то как можно было надеяться на то, что английский народ удастся силой загнать в ограду этой церкви. Приняв в расчет тогдашнее положение страны, где было великое множество закаленных в боях ветеранов — фанатичных протестантов, воспитанных в эпоху гражданских войн, — несложно прийти к выводу, что после того как король публично объявил бы о столь диком и вызывающем намерении, корона на его голове не продержалась бы, вероятно, и двух месяцев Надо думать, именно по этой причине Людовик и французские министры всячески убеждали Карла не сбрасывать маску до тон поры, пока успехи в войне с Голландией не создадут для осуществления его замысла более благоприятные условия

179 Duke of Buckingham’s character of king Charles II

180 25 марта этого года в возрасте сорока шести лет умер Генри Кромвель, второй сын протектора После реставрации короля (которую он встретил скорее с удовлетворением, чем с неприязнью) Генри, никем не тревожимый, вел спокойную жизнь частного лица

181 Некоторые историки, ссылаясь на протоколы заседаний парламента, утверждают, будто на этой сессии общины провели расследование и выяснили, что доходы короля составляют 1 600 000 фунтов в год. тогда как необходимые расходы — всего 700 000 Однако ни малейших следов того в протоколах не обнаруживается, и то, что они пишут, кажется совершенно неправдоподобным

182 Welwood, Burnet, Coke

183 Temple’s Memoirs Vol 1 P 458

184 Например, переписка между Денби и Монтегю, послом короля в Париже, а также мемуары и письма Темпла Из этих последних мы знаем, что все предлагавшиеся королем условия мира были выгодными для Франции и что, по мнению принца Оранского, он всякий раз ранее согласовывал их с французским посланником

Из Vohn Dalrymie’s Appendix P 103, явствует, что король самолично, без какого-либо участия своих министров, подписал секретное соглашение с Францией и за обещание нейтралитета выговорил себе пенсию В свете этих обстоятельств его королевское слово, столь торжественно данное подданным, можно счесть одним из самых постыдных и возмутительных деяний, которые когда-либо исходили от трона

185 Sir John Dalrymple’s Appendix P 112

186 Temple Vol 1 P 461

187 T e три тысячи солдат в Шотландии, а также обычные гарнизонные части и королевская гвардия в Англии, общей численностью примерно пять тысяч человек SirJ Dalrymple’s Appendix P 16t

188 Сэр Джон Делримпл в своем «Приложении» (где он ссылается на донесе ния Барильона из парижских дипломатических архивов) рассказывает об этих интригах более подробно С английской стороны в них участвовали лорд Рассел, лорд Голлис, лорд Беркшир, герцог Бекингем, Алджернон Сидней, Монтегю, Бальстрод, полковник Титус, сэр Эдуард Гарлей, сэр Джон Бейбер, сэр Роджер Хилл, Боскоуэн, Литтлтон, Поул, Гарборд, Гемпден, сэр Томас Армстронг, Готем, Герберт и еще несколько менее известных лиц Из них только лорд Рассел и лорд Голлис отказались брать французские деньги, все остальные принимали от Барильона подарки и взятки Следует, однако, заметить, что партийные взгляды этих людей, а также вполне обоснованное недоверие к королю и герцогу сами по себе, независимо от полученных ими денег, побуждали их к тем же шагам, к которым склонял их французский посол Таким образом, французские интриги в парламенте оказали совершенно ничтожное воздействие на работу английской политической машины, тогда как интриги с участием короля, которые никогда не являлись тайной, имели последствия бесконечно более важные Суммы, розданные за три года каждому из упомянутых выше лиц (за исключение Монтегю), не превысили 16 000 фунтов и, стало быть, не могли сколько-нибудь серьезно повлиять на палаты, в особенности если сопоставить их с теми средствами воздействия, которыми располагала корона А потому во всех депешах Барильона мы обнаруживаем одно страстное желание — добиться того, чтобы парламент не собирался вообще Поведение же английских патриотов было скорее недостойным, нежели преступным, и мосье Куртен пишет, что двести тысяч ливров, употребленных испанцами и немцами, дали бы результат более значительный, чем два миллиона, розданных французами См Сэр Дж Делримпл Приложение С 111 Забавно видеть общее негодование, я бы сказал — всенародный гнев, который возбудило недавнее открытие факта этих тайных переговоров, — главным образом, из-за причастности к ним Алджернона Сиднея, коего уже успел произвести в герои слепой партийный предрассудок Неблагодарность и вероломство этого человека, который, выпросив у короля помилование, тотчас же по возвращении в Англию принялся строить планы нового мятежа, представляют собой деяния гораздо более преступные, чем его согласие брать французское золото Между тем об этих подробностях биографии Сиднея знали всегда, но они никого не смущали Зато на любые сношения с Францией в Англии смотрят как на ужаснейшую скверну, от которой не очиститься уже никаким покаянием Считается, что даже память лорда Рассела, который проявил тогда лишь обыкновенное партийное рвение, навеки опозорена вновь открывшимися обстоятельствами

189 19 октября 1669 г

190 28 июля 1670 г

191 В 1675 г

192 Burnet

193 Oates’s Narrative

194 Burnet, Echard, North, L’Estrange, etc

195 Burnet, North

196 North

197 Burnet. North, Trials

198 North P 206

199 Ibid P 205

200 Парламент вотировал королю 600 000 фунтов на роспуск армии, возмещение расходов на морские вооружения и выплату приданого принцессы Оранской

201 North Р 207

203 North’s Examen P 186

203 Burnet Vol t P 437

204 Appendix to sir John Dalrymple’s Memoirs

205 3 декабря

206 Сэр Уильям Скроггс

207 В 1566 г спикер сказал королеве Елизавете, что без ее санкции сделанный палатой выбор не может иметь силы D’Ewes’s Journal P 97 Сходное мнение выражал в парламенте 1592 и 1593 гг другой спикер — сэр Эдуард Кок D’Ewes Р 459, Townsend Р 35 Таким образом, данная претензия общин, подобно многим другим правам и привилегиям, представляется до известной степени новшеством

208 Вот их имена принц Руперт, архиепископ Кентерберийский, лорд Финч, канцлер, граф Шефтсбери, председатель совета, граф Англси, хранитель Большой государственной печати, герцог Албермарл, герцог Монмаут, герцог Ньюкасл, герцог Лодердейл, герцог Ормонд, маркиз Винчестер, маркиз Вустер, граф Арлингтон, граф Солсбери, граф Бриджуотер, граф Сандерленд, граф Эссекс, граф Бат, виконт Фоконберг, виконт Галифакс, епископ Лондонский, лорд Голлис, лорд Рассел, лорд Кавендиш, Ковентри, секретарь, сэр Фрэнсис Норт, главный судья, сэр Генри Кенпл, сэр Джон Эрнли, сэр Томас Чичли, сэр Уильям Темпл, Эдвард Сеймур, Генри Поул^203

209 Wodrow’s History of the Suiienngs of the Church of Scotland Vol 2 P 28

210 Algernon Sidney’s Letters P 90

211 Temple Vol 1 P 335

212 Ibid P 449

213 Dissertation on Parties Let 7

214 Vol 1 P 342

215 College’s trial

216 Captain Wilkinson’s narrative

217 Burnet Vol 1 P 522

218 Burnet Vol 1 P 583 Wodrow Vol 2 P 169 Этот последний автор, гораздо более авторитетный, упоминает лишь один подобный случай, дело Спреля, и, кажется, случай совершенно исключительный

219 Wodrow Vol 2 Appendix, 94

220 Ibid Vol 2 Passim

221 Ibid Vol 2 P 434

222 Ibid Vol 2 P 505

223 Lord Gray’s Secret History of the hye-house Plot Это самое обстоятельное и достоверное изложение всех этих событий, к тому же оно в целом подтверждается епископом Спратом и даже Бернетом равно как и материалами процессов самих участников заговора и их предсмертными признаниями — так что не может быть ничего более странного, чем утверждения иных особ, будто эта конспирация была таким же вымыслом, как и папистский заговор. В декларации Монмаута, обнародованной в следующее царствование также признается, что крайние меры тогда действительно обсуждались

224 С 43

225 В ноябре того же года в возрасте шестидесяти двух лет умер принц Руперт Он покинул свою родину таким молодым, что успел превратиться в настоящего англичанина, а в конце жизни, как подозревали иные, даже питал симпатии к партии страны По этой причине Руперт был в большой немилости у двора В том же году скончался герцог Лодердейл

226 Из John Dalrymple’s Appendix явствует, что за попустительство захвату Люксембурга король (помимо обычной пенсии) получил от Франции миллион ливров

227 Нижеследующий отрывок взят из писем г-на Барильона, хранящихся ныне в Версале, в Dépôt des Affaires étrangères Автора познакомили с этим текстом во время его недавнего пребывания во Франции «Convention verbale aretee le ! Avril 1681 Charles II s’engage a ne rien omettre pour pouvoir faire connoitre a sa mageste qu’elle avoit raison de prendre confiance en lui, a se dégager peu a peu de l’alliance avec l’Espagne, et a se mettre en état de ne point etre contraint par son parlement de faire qulque chose d’oppose aux nouveax engagements qu’il prenoit En consequence, le roi promet un subside de deux millions, la premiere de trois années de cet engagement et 500000 ecus les deux autres, se contentant de la parole de sa majesté britannique, d’agir a l’egard de sa mageste conformement aux obligations qu’il lui avoit Le Sr Hyde demanda que le roi s’engagea a ne point attaquer les pays bas et ткше Strasbourg, témoignant que le roi son maître ne pourroit s’empêcher de secourir les pays bas, quand même son parlement ne serait point assemble M Barillon lui répondit en termes generaux par ordre du roi, que sa majesté n’avoit point intention de rompre la paix, et qu’il Rengagerait pas sa majesté britannique en chose^2411 contraires a ses véritables intérêts* 2411

228 Этот слух подтверждают King James’s, а также D’Avaux’s Negotiations Dec 14, 1684

229 Маркиз Галифакс

230 Герцог Бекингем

ПРИМЕЧАНИЯ НАУЧНОГО РЕДАКТОРА - II тома

1 Для политического словаря Юма было характерно использование термина «партия» для обозначения религиозно-политических группировок середины XVII столетия Индепенденты, в особенности та их часть, что примыкала к Кромвелю, отстаивали наиболее последовательную по тем временам политическую концепцию и в конечном счете добились власти В этом смысле их «организация» в чем-то сближалась с организацией политических партий XVIII века. Подробнее об этом см. Федоров С.Е. Пуританизм и общество в стюартовской Англии (Позднее индепендентство), СПб , 1993

2 Многие религиозные и религиозно-политические движения XVII века с точки зрения лежавшей в их основании доктрины вращались вокруг одних и тех же сюжетов При этом своеобразие теологических и политических воззрений во многом зависело от того, насколько оригинально эти сюжеты были скомпанованы в рамках отстаиваемого ими учения Складывалось впечатление, что в конце 40-х — начале 50-х годов XVII века в Англии действует множество религиозных сект и толков (под воздействием мнимого многообразия находятся и современники-ересиографы Томас Эдвардс и Эфраим Пэджит) Наиболее радикальная часть сектантов идейно примыкала к индепендентству и в период республики активно содействовала сторонникам Кромвеля Обозреватели—современники религиозной жизни Англии этого периода (Эдвардс, Пэджит) единодушно отмечали исчезновение религиозных разногласий среди сектантов накануне установления республиканского строя К концу 50-х годов активность сект значительно повысилась, главным образом за счет разочарований, постигших их руководителей в первые годы протектората Наиболее обстоятельной работой в этом плане остается ко-лективная монография под редакцией Б Рэя и Б Мэннинга Radical Religion in XVlIth Century England / Ed by В Reay & В Manning Oxiord, 1984

3 Милленарии — в Англии XVII века сторонники различных учений, объединенных общим названием — милленаризм (от лат mille — тысяча и annus — год), развивали учение о 1000-летнем царстве Христа (миллениуме), которое начиналось, согласно Апокалипсису, его Вторым пришествием

4 Антиномиане — достаточно распространенный в XVII веке синоним для обозначения антитринитариев (греч anti — против, tnmtas — троица), последователей учения, отвергавшего догмат о божественной Троице и о единосущности трех ипостасей Бога, из учения вытекает отрицание божественной природы Христа, а признаваемый в нем единый Бог часто отождествляется с мировым разумом и природой, что сближает антиномиан с пантеистами и деистами (см примем ), закон о веротерпимости, принятый в Англи в 1683 году, не распространял свое действие на антиномиан, а закон о смертной казни, грозившей стороннику этой ереси, был отменен лишь в 1813 году, считается, что антиномианское учение способствовало в конечном счете возникновению либералистского и модернистского течений в современном протестантском богословии

5 Речь идет о Карле II Стюарте

6 В данном случае Юм использует термин «индепенденты-республиканцы» в значении «политические индепенденты» и имеет в виду ту часть движения, которая к концу 40-х годов XVII века практически отделилась от его религиозного крыла, в этот период деятельность индепендентских проповедников почти полностью переместилась в графства, только такие крупнейшие индепендентские религиозные деятели, как Джон Гудвин и Уильям Паркер, оставались в Лондоне Более детальное освещение этого вопроса Brown) History οf Congregationalism and Memorials of the Churches in Norfolk and Suffolk London, 1877, Cleat E History of Congregationalim in Surrey London, 1908. Федоров С E Пуританизм и общество в стюартовской Англии Гл III

7 Достаточно распространенное и по сей день суждение, основанное на том, что индепендентское движение, как его религиозное, так и политическое течения изначально формировались по типу харизматических, уже ранние лидеры конгрегационалистов (Джон Херн) и броунистов (Джон Браун) отстаивали расхожее в индепендентских кругах мнение, что цель оправдывает средства Далее подобные суждения подкреплялись определенным настроем сначала индепендентских проповедников, а затем и лидеров политического течения, считавших себя «святыми», боговдохновенными, неограниченными средствами в отстаивании истиности своего учения Об этом пишут современники (Walker Clement Relations and Observations Historical and Political upon the Parliament begun London, 1650, Gartz Peter Puntamsher Glaubens und Mentspigel Leipzig, 1653) и собственно сами адепты {Lawrence Martin The Use and Practice of Faith London, 1657) Кромвель был в этом плане наиболее типичной фигурой См весьма показательную в этом плане подборку документов, составленную М Стейсом Cromwelliana A Chronological Detail of Events in which Oliver Cromwell was engaged/Comp by M Stace Westminster, 1810

8 Текст опубликован Kenyon J The Stuart Constitution Oxford, 1966

9 Государственный совет (Council of State) — основной институт в системе исполнительной власти республики, Юм достаточно подробно, но хаотично описывает историю возникновения и функции этого института. В современной научной литературе сложились два диаметрально противоположных мнения относительно истории учреждения этого органа одни историки полагают, что его возникновение было вызвано чрезвычайными обстоятельствами, сложившимися в момент установления республики, другие уверены, что его возникновению предшествовала определенная эволюция центральных исполнительных институтов в Англии, имевшая место в 1642-1649 годах, очевидно, что после того как власть короля стала в стране номинальной, был распущен Тайный совет и ликвидированы должности государственных секретарей, наделенных ранее основными исполнительными функциями, возникла ситуация, в которой продолжавший свою деятельность парламент не справлялся с нараставшим кризисом государственной власти. До момента учреждения (1644) Комитета двух королевств (Commetee of Both Kingdoms) парламент был вынужден самостоятельно отправлять возложенные на него исполнительные полномочия, лишь только в отдельных случаях в качестве дополнительных действовали организуемые по случаю временные парламентские комиссии и подкомитеты. Дерби-хауз комитет (1648) имел практически те же полномочия и тот же состав, что и предыдущий, за исключением выведенных из него шотландцев (часть историков полагает, что он был близок по сути к организуемым ранее комитетам обеих палат парламента), после установления республики произошли значительные изменения как в составе государственной власти, так и в ее учреждениях именно тогда «охвостьем Долгого парламента решает заменить Дерби-хауз комитет новым органом — Государственным советом, полномочия которого уже в момент создания были необычайно широки, было бы ошибочным полагать, что отношения этого органа и палаты общин были такими, как отношения Тайного совета и монарха несмотря на то что Государственный совет был подотчетен палате, его функции носили скорее исполнительный, чем совещательный характер, за исключением вопросов, связанных с налоговой политикой, он действовал самостоятельно в тех областях, которые касались отношений с армией и флотом, государственной безопасности, иностранных миссий и послов, позднее совету были переданы полномочия, ранее принадлежавшие лорду-адмиралу Англии в 1650 году Государственный совет делегировал их только что учрежденному комитету по делам Адмиралтейства, практика последующего распределения полномочий между входящими в его состав комитетами отчетливо просматривается на примере действовавшего Армейского комитета, совместно с генералитетом и комитетом офицеров управлявшего республиканской армией, в целом тенденция к созданию подчинявшихся Государственному совету комитетов сохраняется на протяжении 1649-1653 годов так, первый Государственный совет (02 1649-02 1650) инициировал деятельность шести комитетов, второй (02 1650-02 1651) — пяти, третий (02 1651-11 1651), четвертый (12 1651-12 1652) и пятый (12 1652-04 1653) достаточно последовательно продолжали создавать новые комитеты, из сорока одного члена совета более половины были задействованы в их работе, помимо так называемых ординарных членов Государственный совет имел свой служилый штат, в состав которого входили секретарь совета, два клерка, от двух до пяти подклерков, старший пристав, восемь (позднее двенадцать) младших приставов, двенадцать посыльных, блюститель, два носильщика и многочисленная прислуга

10 Приводимый Юмом список включает в себя помимо упоминавшихся в предыдущем томе Бэзила Филдинга (Basil Fielding, 1608-1674), второго графа Денби, Эдмунда Шеффилда (Edmond Sheffield, 1611-1658), второго графа Малгрейва (не следует путать с Эдмундом Шеффилдом (1564-1646), первым графом Малгрейвом), Филипа Герберта (Philip Herbert, 1584-1650), первого графа Монтгомери и четвертого графа Пемброка, Уильяма Сесила (William Cecil, ум 1669), третьего графа Солсбери, Томаса Грея (Thomas Grey, 1623-1657), барона Грея из Гроби, Томаса Ферфакса (Thomas Fairfax, 1612-1671), третьего барона Ферфакса, далее следуют нетитулованные особы Джон Лайл (John Liste, 1610-1664), [один из соисполнителей должности хранителя Большой государственной печати, 1648-1649], Оливер Сент-Джон (Oliver St John, 1598-1673) [до 1648 года был лордом главным судьей суда Общих тяжб], Джон Уайлд (John Wilde или Wylde, 1590-1669) [до 1646 года исполнял должность главного барона Казначейства], Генри Майлдмэн (Henry Mildmay, ум 1664), Уильяма Констебля (William Constable, ум 1655), Исаака Пеннингтона (Isaak Pennington, 1587-1660), Роуланда Уилсона (Rawland Wilson, 1615-1650), Дениса Бонда (Denis Bond, ум 1658) Источник, по которому Юм составлял этот список, неизвестен, но членство целого ряда деятелей в Государственном совете весьма сомнительно так, из названных Юмом графов лишь Филип Герберт безоговорочно согласился с назначением, остальные, судя по всему, отказались от участия, среди других персонажей — Эдвард Попэм (Edward Popham, 1610-1651), известный адмирал — участия в деятельности совета не принимал

11 Речь идет о Джеймсе Гамильтоне (James Hamilton, 1606-1649), первом герцоге Гамильтоне и Джеймсе Грхэме (James Graham, 1612-1650), пятом графе и первом маркизе Монтрозе

12 Арчибальд Кемпбелл (Archibald Campbell, 1598-1661), восьмой граф Аргайл, позднее — маркиз Аргайл

13 Значительная часть земли действительно к этому времени находилась в руках знати, но, утверждая, что эта знать была шотландской, Юм ошибается политика распределения титулов в составе шотландского пэрства в 1603-1639 годах привела к тому, что часть земель старого королевского домена была перераспределена между англичанами и ирландцами, которые подчас имели уже английские и ирландские титулы

14 Более подробно об этих событиях можно узнать из шестого тома The Journals of the House of Commons of the Kingdom of Ireland from [1613 tolSOOl Vol I— XIX Dublin, 1796-1802 Vol VI P 233f

15 Маррог О’Браен ( Murrogh O’Brien, 1614-1674), первый граф и шестой барон Инчикуин Возведение в графский титул состоялось 05 05 1654

16 О возможностях равнозначного употребления терминов «lord-lieutenan» и «slord-deputy» см примеч 89 к первому тому настоящего издания

17 Отношение Карла к католицизму было не менее противоречивым, чем отношение его отца его официальные взгляды были скорее антикатолическими, но при этом в его окружении было достаточно много католиков, и он, подобно отцу, не раз возвышал представителей католических кланов и семей судя по всему, он придерживался тактики, унаследованной от знаменитого Бекннгема, и стремился в религиозном плане к определенному компромиссу, Юм, очевидно, этой точки зрения не разделял

18 Нунций (лат nuntius — вестник) — дипломатический представитель папского престола в странах, с которыми римская курия поддерживает дипломатические отношения, помимо основных обязанностей осуществляет наблюдение за деятельностью католической церкви в стране его пребывания Джованни Батиста Риннучини (D В Rmuccini, 1592-1653), архиепископ, папский нунций в Ирландии (1652)

19 Оуэн О’Нил (Owen Roe O’Neill, 1590-1649) — ирландский патриот и генерал

20 Томас Престон (Thomas Preston, 1585-1655), первый виконт Тары

21 Алик де Бург (Ulick de Burgh, 1604-1657), пятый граф Кланрикард

22 Речь идет о генерале Джоне Ламберте (John Lambert, 1619-1683) и генерал-майоре сэре Хардрессе Уоллере (s Hardress Waller, 1604-1666)

23 Законы о государственной измене в первой половине XVII века продолжали базироваться на известном статуте Эдуарда III (25 Edwill st 5), хотя во внимание принимались и соответствующие прецеденты (например, статут 1 Edw VI С 12), имевшие место в более поздний период, под государственной изменой подразумевались следующие виды преступлений умышление смерти короля и королевы-консорта и других членов венценосной семьи, ведение войны против короля в пределах его королевства, оказание помощи враждебной королю стороне, участвующей против него в активных военных действиях, убийство первых лиц королевства (канцлера, лорда-хранителя Малой государственной печати, лорда-казначея, лорда-камергера, лорда-гофмейстера и др ), подделка монеты.

24 Секвестрация (англ sequestration) — практика наложения ареста или запрета на недвижимое имущество, депозитация, сопровождаемая либо наложением штрафов (композиций), либо его последующей конфискацией и продажей в пользу государства, использовалась как одно из средств пополнения государственной казны, первоначально секвестрация применялась в отношении земель и имущества деликвентов (злоумышленников), секвестры назначались в отношении отдельных лиц и отдельных местностей, так, 15.10.1642 обе палаты парламента вынесли постановление о наложении секвестра на имущество последовательных сторонников короля, 27.03.1643 палаты приняли ордонанс, упорядочивающий процедуру секвестрации все полномочия по осуществлению секвестра возлагались на соответствующие комитеты по графствам, ордонанс от 13.08.1643, смягчив это постановление, разрешил расходовать не более одной пятой части дохода на содержание жен и детей сторонников короля, эти два основных ордонанса были дополнены 25.05.1644 третьим, не внесшим, однако, принципиальных изменений в производство секвестрации, начиная с 30.01.1644, т е после того как было объявлено прощение всем роялистам (кроме зачинщиков гражданской войны), были установлены размеры композиций для тех, кто признал новую власть, для определения размеров таких штрафов был организован специальный комитет, заседавший в Голдсмит-холле, практика секвестрации была расширена в период республики главным образом за счет коронных и церковных земель, первоначально, начиная с 1649 года, парламентский комитет по секвестрации возглавлял лорд Говард, после того как он и его комиссары были изобличены во взяточничестве, доверие к комитету стало ослабевать, уже в апреле 1651 года секвестрацией руководил временный комитет, учрежденный при Казначействе

25 Роберт Венейбле (Robert Variables, 1612—1687) — парламентский генерал, капитан (1644), полковник, комендант Тарвина (1645), военный комендант Ливерпуля (1648), пехотный генерал (1649), генерал (1654)

26 Достаточно сложно судить, о каком из Нилов идет речь, судя по всему, Юм имеет в виду либо Лайонела Турлога О’Нила (Lionel Turloug O’Neil), либо генерал-майора Оуэна Ро О’Нила (Owen Roe O’Neill) — младшего брата графа Тирона, сэр Чарльз Кут (s Charles Coote, 1590-1661) — один из лидеров Коннтотской республики, с 17.12.1652 — граф Монтрат, Роберт Блейк (Robert Blake, 1599—1657), сначала полковник (1644), затем адмирал парламентского флота (1645)

27 Юм, должно быть, имеет в виду полковника Эдварда Аштона (Edward Aston, ум 1658)

28 Юм допускает неточность лорда Таффа не существовало, должно быть, речь идет о Теобальде Таффе (Theobald Taffe, ум 1677) — ирландском полковнике, ставшем позднее (17.06.1661) графом Карлингтоном

29 Оранский дом — княжеская, а по линии Оранских-Нассау — королевская фамилия (получила название от герцогства Оранж в Южной Франции, территории, включенной с XVI века в состав гр Нассау), к дому Оранских-Нассау относятся штатгальтеры Нидерландов (1572-1795), король Англии Вильгельм Ш Оранский (1689-1702), а с 1815 года принадлежат короли и королевы Нидерландов

30 Уинрам Джордж (George Winram, ум 1650) — шотландский судья и политический деятель Джон Либертон (John Libertoun, ум 1650), лорд Либертон

31 Речь идет о Джоне Кеннеди (John Kennedy, 1595-1668), шестом графе Кассилисе, Уильяме Керре (William Kerr, 1605-1675), третьем графе Лотиане, Джеймсе Сесиле (James Cecil, ум 1683), третьем графе Солсбери, приходившемся сыном Чарльзу Сесилу, виконту Крэнборну

32 Любопытно, но под описание Юма подходят как Джеймс Гамильтон (James Hamilton, 1606-1649), третий маркиз и первый герцог Гамильтон, так и его брат Уильям Гамильтон (William Hamilton, 1616—1651), второй герцог Гамильтон

33 Жан Франсуа Поль де Гондн (J F P de Gondi, 1613-1679) — французский политический деятель и писатель, с 1652 года — кардинал, оставил великолепные мемуары (первое издание Mémoires vol 1-III Nancy, 1717, русский перевод, М , 2000)

34 Плутарх (ок 46 г н э — после 120), один из известнейших греческих писателей римского периода, античный список его сочинений содержит 227 названий, из которых сохранилось свыше 150 ( в том числе неподлинных), их обычно делят на две группы «моральные» трактаты и биографии, на русском языке опубликованы Плутарх Сравнительные жизнеописания / Подг С И Соболевский н др М, 1961-1964 Т 1-3, Застольные беседы / Подг Я М Боровский и др Л , 1990

35 Речь идет о полковниках Джоне Уррее (John Urry, ум 1650), Роберте Спо-тисвуде (Pobert Spottiswood, ум 1650), лорде Невабае и Уильяме Сибальде (William Sibbald, ум 1650), относительно Хэя из Дагелти у Юма допущена ошибка речь должна идти о сэре Джоне Хэе, лорде Барра (John Нау, ум 1654) — известном шотландском судье, именно он с 1642 года был в тесных контактах с Робертом Спотисвудом

36 Чарльз Сетон (Charles Seton, ум 1673), второй граф Данферлин

37 Ингейджеры (от англ engager — лицо, принимающее на себя обязательства) — первоначально сторонники договора Карла I с пресвитерианами, позднее сторонники парламентского акта от 2.01.1650 (An Act of Subscribing the Engagement), согласно которому все представители мужской части населения, достигшие 18-летнего возраста, должны были выразить свою лояльность в отношении республики

38 Речь идет об Анне Вер (Anne Vere, годы жизни неизв ), дочери Гораса Вера, барона Вера из Тилбури, брак был заключен 20.06.1637

39 Александер Лесли (Alexander Leslie, 1580-1661 ), граф Ливен

40 Магог — один из сыновей Иафета, сына патриарха Ноя, согласно Иосифу Флавию, от Магога произошли скифы, под нашествием которых дрогнули киммерийцы, переселившиеся и занявшие северные острова и полуострова Европы, часть английских и валлийских топонимов имеют киммерийские корни

41 Кромвель активно полемизировал по религиозным вопросам, какую серию его полемических выступлений имеет в виду Юм, судить достаточно сложно, так или иначе все выступления Кромвеля по конфессиональным и церковным вопросам опубликованы The Writings and Speeches of Oliver Cromwell / Ed by W Abbott 4 vols Cambridge, 1937-1943 Vol 2, обзор религиозных воззрений Кромвеля впервые составлен Клементом Уолкером Walker С The High Court of Justice or Cromwell’s New Slaughter House in England London, 1651

42 Генерал Джон Миддлтон (John Middleton, 1619-1674) известен более как граф Миддлтон (креация состоялась 05.05.1656)

43 Речь идет о совокупности радикальных религиозно-политических группировок, выступавших с критикой политики Кромвеля, практика так называемых «протестаций» была впервые введена Долгим парламентом в 1641-1642 годах (см Kenyon J The Stuart Constitution P 222), далее — по мере расширения (Священная Лига и Ковенант, 1643-1648) — она привела к возникновению устойчивого движения протестеров, которые в период республики выступали уже не только по религиозным вопросам, но и затрагивали сферу политики

44 Джеймс Стенли (James Stanley, 1607-1651), седьмой граф Дерби

45 Речь идет о Шарлотте Тремойль (Charlotte de la Trémoille, 1599-1664), дочери Клода Тремойля, герцога Тюра, брак с Джеймсом Стенли, седьмым графом Дерби был заключен 26 06 1626

46 Эдмунд Ледлоу (Edmond Ludlow, 1617? -1692) — полковник, впоследствии генерал парламентской армии

47 Здесь, должно быть, опечатка, графа Дивена не существовало, судя во всему, речь идет об Александре Лесли (Alexander Leslie, 1580-1661), лорде Бэл гони и графе Ливене

48 Юм пишет о Лодовике Линдси (Lodovic Lindsey, 1600-1652), графе Кроуфорде, лорда Огилви к этому времени уже не существовало скорее всего Юм имеет в виду Джеймса Огилви (James Ogilvy, 1615-1704), второго графа Эрли

49 Навигационный акт был принят 9 октября 1651 года, он завершал собой ряд предшествовавших ему навигационных актов 1381, 1382. 1488-1489, 1532. 1540 и 1563 годов

50 Мартен Тромп (Marten Tromp, 1598-1653) — флотоводец, с 1637 года — лейтенант-адмирал Соединенных Провинций, в 1652-1654 годах — главнокомандующий

51 Михиел Рюйтер (М Ruyter, 1607 -1676) — нидерландский флотоводец, лейтенант-адмирал и главнокомандующий флотом Соединенных Провинций (1655), главный лейтенант-адмирал Нидерландов (1673)

52 Ян Витт (J Witt, 1625-1672), государственный деятель, пенсионарий Дордрехта (1650), великий пенсионарий (1653), был фактическим правителем Соединенных Провинций (1650-1672)

53 Роберт Овертон (Robert Overton, ум 1668) — военный деятель, полковник (1648), Томас Гаррисон (Tomas Harrison, 1606-1666), военный деятель, участвовал в судебном процессе над Карлом I Стюартом

54 Речь идет о Генри Стюарте (Henry Stewart, ум 1651)

55 Уильям Рассел (William Russell, 1613-1700), пятый граф Бедфорд

56 Речь идет о Томасе Кери (Thomas Carey, ум 1659), втором виконте Фолкленде

57 Деисты — последователи деизма (от лат deus — бог), религиозно-философского учения, отрицающего непосредственное вмешательство Бога во все протекающие в природе и обществе события, но признающего его в качестве творца мира, Бог изображается ими как первопричина, безличное начало, лишенное тех черт, которые обычно приписывает ему церковь, в XVII веке многие деисты называли себя свободомыслящими (см примеч 24 к первому тому наст издания)

58 Речь идет о Генри Мартине (Henry Marten, 1602-1688), участнике судебного процесса над королем, сэре Томасе Чаллонере (Thomas Challoner, 15951661 ), сыне известного елизаветинского дипломата, сэре Джоне Уайлдмане (John Wildman, 162Р-1693) и Генри Невиле (Henty Neville, 1620-1694), известном республиканце

59 В середине XVII века под «законом Моисея» в широком смысле понимали десять ветхозаветных заповедей (декалог), сохранивших свою ценность для христианского социума

60 Полный русский перевод текста опубликован Законодательство Английской революции 1640-1660 / Сост Η П Дмитриевский М , Л , 1946 С 175182 Английский текст Kenyon J Р The Stuart Constitution Cambridge, 1966 P 342-348

61 Юм имеет в виду Генри Лоуренса (Henry Lawrence), Джона Ламберта (John Lambert), Чарльза Флитвуда (Charles Fleetwood), Филипа Скиппона (Philip Skipροη), Джона Дезборо (John Desborough), Эдварда Монтагю (Edward Montagu), Уильяма Сиденхема (William Sydenham) — армейских офицеров, а также Филипа Сидни (Philip Sydney), сэра Энтони Ашли Купера (Antony Ashley Cooper), сэра Чарльза Уолси ( Charles Wolsey), сэра Гилберта Пикеринга ( Gilbert Pickering), Френсиса Роуза (Francis Rous), Ричарда Мейджера (Richard Major) и Уолтера Стрикленда (Walter Stricklend)

62 Констебль (constable) — первоначально — комендант крепости или замка, начиная с XIII века — один из высших придворных чинов (коннетабль Англии), затем представитель местной администрации, рангом ниже шерифа, в начале XVI века появляется чин так называемых малых констеблей (petty constables), помогавших местным старостам (warden)

63 Расписной зал (Painted Chamber) — один из сохранившихся холлов старого Вестминстерского дворца

64 Джон Терло (John Thurloe, 1616-1668) — государственный секретарь (29.03.1652 занял должность вместо заболевшего Уильяма Фроста) Собранная им коллекция государственных бумаг — один из важнейших источников по истории республики и протектората См Thurloe J A Collection of the State Papers of John Thurloe Containing Authentic Memorials of the English Affairs from the year 1638, to the Restoration of King Charles II / Ed byT Birch Vol 1-7 London, 1742

65 Децимация (decimation) — термин, имевший первоначальное значение «взимание десятины», начиная с 1640-х годов приобрел дополнительное значение его употребляли тогда, когда речь шла о казни (повешении, затем расстреле) каждого десятого, в 1650-х годах этот термин использовался для обозначения казни высших военных, а в некотором случае и высших государственных чинов

66 Вестфальский мир (1648) подвел итоги Тридцатилетней войны (1618—1648)

67 Джулио Мазарини (J Mazanni, 1602-1661) — кардинал (1641), первый министр Франции (1643)

68 Христина Августа (Christina Augusta, 1626-1689) — дочь Густава II Адольфа, шведская королева (1632—1654), отреклась от престола в пользу двоюродного брата Карла X Густава

69 Карл X Густав (1622-1660) — король Швеции (1654—1660)

70 Анна Австрийская (Anne d'Autriche, 1601—1666) — французская королева, жена Людовика XIII (1615), регентша (1643—1661) при их сыне Людовике XIV

71 Генрих IV Наварский (1553-1610) — король Франции (1589—1610)

72 Алонсо де Карденьянс, маркиз Карденьянс (Alonzo de Cardenas, ум 1656) — испанский дипломат и политический деятель

73 Конде (Condé) — французский аристократический род, боковая ветвь Бурбонов, Юм имеет в виду Луи Конде, или Великого Конде ( 1621 -1688 ), до 164 6 года он носил титул герцога Ангиенского

74 Юм, скорее всего, имеет в виду Карлоса Бадахоса (Carlos Badajoz, ум 1658), маркиза Бадахоса, сына знаменитого Алонсо (Хуана) Бадахоса, завоевателя Перу

75 Речь идет об Алонсо Медина Сели (Alonzo Medina Сей, годы жизни неизв ), герцоге Медина

76 Должно быть, Диего Диаквес (D Diaques, ум 1673)

77 Понятие - «государственная церковь» для периода республики и протектората весьма условно, целая серия государственных актов, направленных против католиков, англикан, нонконформистов и даже отчасти против пресвитериан видоизменила конфессиональную ситуацию в стране, собственно государственной могла считаться достаточно аморфная конгломерация умеренных протестантских толков, рядовые последователи которых были лояльны к официальному режиму, а руководители приходов «протестированы» на предмет политических и религиозных симпатий, церковные организации, входившие в этот конгломерат, подчинялись строгим предписаниям и ограничениям, утвержденным Государственным советом, естественно, что помимо лояльных, существовали различного рода религиозные толки, не считавшиеся официально признанными, тем не менее они продолжали быть «недостатком» того, что Кромвель считал «государстве иной церковью»

78 Контролеры (у Юма — tryers) — члены так называемого санкционного комитета (Approbation Commetee), ведавшего вопросами церковного устройства на местах, им принадлежал решающий голос при назначении священников, определении устойчивых норм церковного общежития, они ведали деятельностью попечительных комиссий (Commision of Trustees)

79 Анабаптисты (букв «перекрещенцы» от грек anabaptizo — вновь погружаю, т е вновь крещусь) — собирательный термин для радикальных протестантских религиозных сект, критически относившихся ко многим церковным обычаям и ритуалам, в частности, не признававших крещение младенцев, поскольку религиозный выбор может быть только свободным, осознанным актом, и, следовательно, совершенным во взрослом состоянии

80 Карлос Эммануил (1633-1675), герцог Савойский

81 Эдвард Гайд (Edward Hyde, 1609-1674) — ближайший советник Карла I и Карла II Стюартов, барон Гайд из Хиндона (3.11.1660), виконт Корнбери и граф Кларендон (20.04.1661)

82 Верховная палата Правосудия (High Court of Justice) — чрезвычайный суд, трибунал, первоначально учреждена для суда над Карлом 1 (1648), затем ее заседания были возобновлены под председательством уже упоминавшегося Джона Бредшоу для разбирательства по делу Гамильтона (февраль 1649), далее последовательно ее состав собирался в 1650-1651 гг (East Anglia’s case. Dr Love’s case, Earl Derby’s case)

83 Роджер Бойл (Roger Boyle, 1621-1679), лорд Брогхилл — государственный и военный деятель, драматург, с 5.09.1660 — первый граф Оррери

84 Речь идет о сэре Чарльзе Флитвуде (Charles Fleetwood, ум 1692) 21.11.1651 умирает Франсес Смит, первая жена Флитвуда, почти одновременно с нею умирает Генри Айртон, муж старшей дочери Кромвеля Бриджит, в конце мая 1652 года она выходит замуж за сэра Чарльза Генри Кромвель (Henry Cromwell, 1628—1674), четвертый сын Оливера Кромвеля

85 Русский перевод петиции опубликован Законодательство английской революции / Сост Η П Дмитриевский М,Л, 1946 С 206-210, английский вариант Kenyon J The Stuart Constitution P 350-357

86 Речь идет о сэре Роберте Риче (Robert Rich, ум 1657), внуке одного из близких соратников Оливера Кромвеля Ричарда Рича (Richard Rich, 1587-1658), графа Уорвика, сэр Роберт был женат на четвертой дочери Оливера Кромвеля — Франсес (1638-1720) Томас Беласис (Thomas Belasyse, 1627-1700), виконт Факонберг был женат (1657) на третьей дочери Кромвеля — Мэри (ок 1638—1712), в отличие от отца и деда — первоначально на стороне парламента, но в период Реставрации стал последовательным роялистом, член Тайного совета при Карле II, капитан королевских гвардейцев, посол в Италии, лорд-лейтенант Северного Ридинга (1660-1692), граф Факонберг (1689)

87 Хуан Австрийский (Juan de Austria, 1547-1578) — испанский полководец и политический деятель, побочный сын императора Карла V, брат испанского короля Филиппа II

88 Роберт Блейк (Robert Blake, 1599-1657) — английский флотоводец, морской генерал (1651), адмирал (1655) Эдвард Монтагю (Edward Montagu, 1625— 1672), граф Сендвич — английский флотоводец, адмирал (1656)

89 Джеймс Батлер (James Butler, 1610-1688), двенадцатый граф и первый герцог Ормонд, до 1658 года находился в Германии, высадился в Англии в г Уэст-марше (гр Эссекс) 8 июня 1658 года

90 Сэр Уильям Уоллер (William Waller, 1597-1668) — парламентский генерал Томас Ферфакс (Thomas Fairfax, 1612-1671), третий барон Ферфакс — генерал парламентской армии (1647), главнокомандующий (1649), оставляет пост в 1650 году, после чего фактически находится в ссылке, ему принадлежат содержательные воспоминания-мемуары (Fairfax Thomas The Memoirs of General Fairfax, wherein is contained an Account of All His Sieges and Battles m the North of England Leeds, 1776)

91 Сэр Генри Слингсби (Heney Slingsby, 1602-1658) — роялистский деятель, участник заговора против Оливера Кромвеля, оставил дневник, в котором описал детали заговора ( Diary of sir Henry Slingsby / Ed by Daniel Parsons London, 1836) Джон Хьюит (John Hewit, 1614-1658) — роялистский религиозный деятель, доктор богословия

92 Джон Мордонт (John Mordant, 1627—1675), барон Мордонт из Рейгейта, виконт Мордонт из Эвалона, младший сын Джона Мордонта, первого графа Питерборо, история с его чудесным спасением более прозаична, чем считает Юм жена Мордонта Элизабет Кэри, дочь Томаса Кэри — младшего сына Роберта Кэри, графа Монмута подкупила всех членов почтенного собрания, заседавшего в Расписном зале Вестминстера 2 07 1658

93 Сведения о восстании опубликованы Thurloe J Collection of State Papers London, 1742 Vol VI P 184-187 (часть отчета опубликована в русском переводе Законодательство английской революции/Сост F1 П Дмитриевский С 201)

94 Эдвард Сексбн (Edward Sexby, ум 1658) — один из наиболее известных заговорщиков эпохи протектората, ему принадлежат два любопытных трактата, оправдывающих идею убийства в политических целях ( Killing no Murder [вышел под псевдонимом «W Allen»] и Apology of Tyrannicide), вышедших в Голландии в 1657 году

95 Майлз Синдеркомб (Miles Sindercombe, ум 1657) — заговорщик, по наущению Сексби должен был застрелить Кромвеля по дороге в Гемптон-Корт постигшая неудача подтолкнула его к поджогу часовни в Уайтхолле 8.01.1657, покончил с собой в Тауэре, приняв яд, принесенный сестрой

96 Речь идет о старшей дочери Кромвеля Бриджит

97 Кроме уже упоминавшихся дочерей Кромвеля следует назвать Элизабет (ок 1629-1658), состоявшую в браке с неким Джоном Клейпулом (John Claypoole)

98 Джон Гудвин (John Goodwin, 1594-1665) в 1633 году примкнул под влиянием Джона Коттона (John Cotton, 1582-1672) к лондонской броунистской конгрегации, затем — один из выдающихся индепендентских теологов, теоретик религиозного направления

99 Ричард Кромвель (Richard Cromwell, 1626-1712) — третий сын Оливера Кромвеля и Элизабет Бурчиер

100 Пропущена Элизабет Кромвель, она скончалась 6.09.1658

101 Роберт Кромвель (Robert Cromwell, ум 1617) — второй сын сэра Генри Кромвеля из Хинчинбрука (гр Хантингтон), внук Ричарда Уильямса, который изменил фамилию, заимствовав новую от умершего к тому времени патрона Томаса Кромвеля, графа Сассекса (1485— 1540)

102 Элизабет Стюарт (Elizabeth Stewart) — дочь Уильяма Стюарта, предки которого на протяжении нескольких поколений жили на землях, принадлежавших аббатству Или

103 Существует мнение, что мать Оливера Кромвеля имела какие-то отдаленные родственные связи с шотландским королевским домом Стюартов, но оно ошибочно, поскольку английские предки Якова I Стюарта были связаны с норфолкским родом Stewart (ов), а не с илийским, о котором идет речь

104 Кромвель был прирожденным оратором и полемистом, практически все его речи сохранились, о них можно судить по изданию У Эббота Abbott W The Writings and Speeches of Oliver Cromwell Vol 1-4 Cambridge, 1937-1947 (том 1 содержит речи и письма за 1599-1649 годы, том 2 — за 1649-1653 годы, том 3 — за 1653-1655, том 4 — за 1655-1658 годы)

105 Считается, что Ричард был назван по меньшей мере дважды в качестве преемника —- 31 августа и 2 сентября, официальная версия была впервые опубликована в Mercurius Politicus 3 сентября 1658 года Описываемая Юмом версия строилась на том, что первое завещание было составлено после второй инсталяции Кромвеля Терло в своем письме от 30 09 1658 сообщает, что Кромвель составил завещание и распорядился, чтобы он держал его в секрете ( Thurloe J V 7 Р 364), но гонец, прибывший в Уайтхолл сразу же после смерти лорда-протектора, этого завещания не обнаружил

106 Генри Кромвель (Henry Cromwell, 1628-1674) — четвертый сын Оливера Кромвеля и Элизабет Бурчиер, лорд-наместник (1657)

107 Люди Пятой монархии — сектантское движение, возникшее в 1640-е годы, ответвление милленариев, вели проповедь наступления «пятой монархии», т е тысячелетнего царства Христа, которое трактовалось ими как царство справедливости и равенства, любые светские авторитеты и власть отрицались, секта распалась в 1660-х годах Наиболее обстоятельное исследование Hill С The World Turned Upside Down London, 1972

108 Джон О’Кей (John O’Key, ум 1662), сначала капитан (1644), затем полковник парламентской армии, один из судей короля, в ноябре 1654 года выступил с критикой новой конституции, предстал перед военным судом, но был прощен, в 1657 году был обвинен в организации выступлений в Бедфорде против Кромвеля («The Humble and Serious Testimony of Many Hundred of Godly People in the County of Bedford»), весной 1658 года был обвинен в пособничестве руководителям секты Людей Пятой монархии

109 Джон Сайденхем (John Sydenham, 1615-1661), капитан, затем полковник парламентской армии, не следует путать с Уильямом Сайденхемом (1624-1689), личным врачом Оливера Кромвеля Джеймс Берри (акт 1655) — парламентский генерал Томас Келси (Thomas Kelsy, ум 1680), сначала майор (1645), затем генерал парламентской армии Все перечисленные персонажи — авторы декларации совета офицеров от 13.05.1659, требовавшей восстановления парламента

110 Полный текст опубликован Законодательство английской революции 1640-1660 / Сост Η П Дмитриевский М,Л, 1946 С 213-214

111 Достаточно сложно судить, о каком из Тичбернов идет речь, дело в том, что Джона Тичберна (Tichburn), судя по всему, не существовало, зато были известны два Тичберна сэр Генри Тичберн (Henry Tichborn, 1581-1667) — начальник Дрогеды и Роберт Тичберн (Robert Tichborn, ум 1682) — участник судебного процесса над королем

112 Джон Айртон (John Ireton, 1615-1689) — брат упоминавшегося Генри Айртона, лорд-майор (1658), после Реставрации ему было отказано в амнистии, заточен сначала в Тауэр, затем переведен в тюрьму на о Силли, в 1682 году освобожден. но в 1685 году опять арестован и посажен

113 Сэр Хардресс Уоллер (Hardress Waller, 1604-1666) — участник судебного процесса над королем, соратник Флитвуда и Ламберта Джон Джонс (John Jones, ум 1660) — участник судебного процесса над королем, полковник парламентской армии (1646), состоял в дружественных отношениях с Лудлоу, Корбетом и Томлинсоном

114 Сообщаемые Юмом сведения весьма сомнительны, для него вообще характерно приводить в таких случаях, как этот, сведения, не поддающиеся в настоящее время проверке

115 Речь идет об Анне Стюарт (Anne Stuart, 1665-1714), королеве Англии (1702-1714)

116 Уильям Лентал (William Le n t h а 11, 1591-1662), спикер палаты общин (1640), восстановлен в должности (1659)

117 Из перечисленных персонажей ранее не упоминались Джон Десборо (John Desborough, 1609-1680), генерал-майор парламентской армии, сэр Уильям Кларк (William Clarke, 1623—1666), секретарь военного совета парламента (1647-1649), армейского совета в Шотландии (1651-1660) Оставил богатейшую коллекцию официальных бумаг и переписки The Clarke Papers / Ed by С H Firth vol I-IV London, 1891-1901

118 Герберт Морли (Herbert Morley, 1616-1667) — полковник парламентской армии (1644), назван среди судей короля, член первого Государственного совета, впоследствии один из лидеров оппозиции Кромвелю, с 1653 года в добровольной ссылке, в 1659 году возвращен в парламент от Сассекса выступал против восстановления палаты лордов

119 Более точное описание событий можно почерпнуть из Carte Thomas Original Letters Vol i-2 London, 1739 V 2 P 246-248

120 Комитет безопасности (Committee of Safety) — одно из учреждений, представлявших исполнительную власть, ведал отчасти финансовой политикой, а позднее отношениями с иностранными государствами, впервые возникает в 1642 году, в 1644-1647 годах его функции выполняет комитет двух королевств, а с 1648 года — Дерби-хауз комитет, в августе—сентябре 1651 года его деятельность восстанавливается и продолжается вплоть до 1653 года, далее, в 1659 году комитет опять реанимируют как одно из звеньев исполнительной системы

121 Элжернон Сидни (Algernon Sidney, 1622-1683) — один из лидеров республиканцев, второй сын Роберта Сидни, второго графа Лейстера и Дороти Перси, дочери Генри Перси, девятого графа Нортумберленда, генерал-лейтенант, был назван среди судей короля, но участия в заседаниях трибунала не принимал, резко критиковал Кромвеля за роспуск парламента, в 1659 году возглавил вместе с Эдвардом Монтагю и Томасом Бумом английскую делегацию на переговорах между королями Дании и Швеции (Commons Journal V VII P 677, 698-700) Юм преувеличивает его участие посредническая миссия провалилась, Сидни не рискнул вернуться в Англию и с 1659 по 1677 годы находился за границей (сначала в Швеции, Германии, Голландии и затем во Франции), арестован 26.06.1683 и казнен в июле 1683 года, похоронен в фамильном склепе Лейстеров в Пенхарсте, оставил несколько сочинений, среди которых обширный трактат Discourses concerning Government, представлявший ответ на сочинение Роберта Филмера Patnarcha (впервые напечатан в 1680 году). General View of Government in Europe (впервые опубликован в 1744 году) и Use and Abuse of Parliament (опубликован под псевдонимом James Ralp)

122 Пиренейский мир (7.11.1659) завершил войну Франции с Испанией, с французской стороны договор был подписан Мазарини, а с испанской — доном Луисом де Аро По соглашению Испания отдавала Франции Русильон, Конфлан и ряд других территорий Подтверждала права Франции на Наварру, в свою очередь, Франция освобождала часть Каталонии, некоторые крепости в Нидерландах, Франш-Конте, отказывалась от поддержки воевавшей с Испанией Португалии, последствия договора были скреплены браком Людовика XIV на испанской инфанте Марии Терезии

123 Здесь — Людовик XIV

124 Юм не совсем точен, договор был подписан на о Фезан в устье реки Бидасоа

125 Роберт Сидни (Robert Sidney, 1595-1677), второй граф Лейстер

126 Джон Байрон (John Byron, ум 1684), третий барон Байрон

127 Сэр Джон Лоусон (John Lowson, ум 1665), английский флотоводец, вице-адмирал (1655), адмирал (1659)

128 Речь идет о возвращении исключенных 6—7 12 1648 членов Долгого парламента, текст решения (21 02 1660) опубликован Законодательство английской революции 1640-1660 / Сост Η.П. Дмитриевский М , Л , 1946 С 217 Английский оригинал Parliamentary History of England V III P 1579

129 Русский перевод опубликован Законодательство английской революции 1640-1660 / Сост Η П Дмитриевский М,Л,1946 С 217 Английский оригинал Acts and Ordinances of the Interregnum VHP 1469

130 Речь идет о Джоне Гренвилле (John Grenville, 1628-170! )

131 Местечко Бреда находится в южной части Голландии в Северном Брабанте, при слиянии рек Марака и Аа. Здесь в марте 1660 года поселился Карл, живший до этого времени в Брюсселе

132 Пространное извлечение из Бредской декларации опубликовано на русском языке Законодательство английской революции 1640—1660/Сост Η.П. Дмитриевский М , Л , 1946 С 218-219 Английский оригинал Kenyon J The Stuart Constitution Oxford, 1966 P 357-358

133 Русский перевод опубликован Законодательство английской революции 1640-1660 / Сост Η П Дмитриевский М , Л , 1946 С 219 Английский оригинал Journals of the House of Commons V VIII P 16-17

134 Речь идет об антипуританской поэме «Гудибрас» Сэмюэля Батлера (Samuel Butler, 1612-1680), опубликованной по частям в 1663, 1664 и 1678 годах Имя главного героя Гудибрас заимствовано у английского поэта XVI века Эдмунда Спенсера, в поэме которого «Королева фей» действует сэр Гудибрас, отличавшийся не столько разумом, сколько силой

135 В отечественной историографии наследие квакеров успешно исследуется Т А Павловой (см ее монографию Павлова Т.А. Джон Беллерс и английская социально-экономическая мысль второй половины XVII в М , 1979)

136 Джон Нейлор (John Neyior, 1624-1691) — один из ведущих индепендентских, а затем квакерских публицистов, под влиянием идеолога движения Джона Фокса написал знаменитое письмо «То the Independent Society» (1654)

137 Осанна (древнеевр гашиана) — «спаси же» — молитвенное восклицание, используемое в особо торжественных случаях, этим криком народ приветствовал Христа во время его торжественного въезда в Иерусалим, выражая этим свою надежду на спасение Саваоф (древнеевр силы, воинства) — один из библейских эпитетов, используемых для названий Бога, часто встречается у Пророков и в Псалмах (Господь Саваоф) этим термином определяется свойство всемогущего Бога как владыки всех небесных и земных сил (I Цар 17 45, Пс 23 10, Ис I 24), в религиозно-политическом словаре середины XVII века под Саваофом полагали Бога войны В сочетании эти два слова встречаются в евангелиях (Мк II 9-10, Мф 21 9) и означают «осанна в вышних»

138 Антонис Ван Дейк (Antonice Van Dyck, 1599-1641) — выдающийся фламандский художник, был придворным живописцем Карла I Стюарта, создал галерею портретов членов королевской семьи и известнейших аристократов того времени, оказал влияние на развитие портретной живописи в Англии последующего периода (наиболее известные работы Карл I в трех позициях, 1635, Карл в мантии рыцаря ордена Подвязки, 1636, Роберт Рич, второй граф Уорвик, 1637 сэр Джон Саклинг, 1637, Элджернон Сидни, десятый граф Нортумберленд, 1638, Томас Уэнтворт, граф Страффорд и сэр Филип Мейнваринг, 1639, Джеймс Гамильтон, третий маркиз Гамильтон, 1640 и др )

139 Иниго Джонс (Inigo Jones, 1572-1652) — выдающийся английский рисовальщик и архитектор, зачинатель так называемого неоиалладианского классицизма (см о нем Михайловский Е В Архитектор Иниго Джонс М, 1939. Саваренская Т Ф , Швидковский Д О Градостроительство в Англии XVII—XVIII вв М , 2001)

140 Лоуз Генри (Lawes Henry, 1592-1662) — английский музыкант и композитор, наиболее известная работа — музыка к маскам «Coelum Britanicum» (написана н поставлена в Уайтхолле Томасом Керью в 1633 году) и «Cornus» Джона Мильтона (1637)

141 Джеймс Ашер (James Ussher, 1581—1656) — архиепископ Армага, трактаты и выступления Ашера были собраны и впервые опубликованы Asher James Complete Works ISVoIs Dublin, 1847

142 Марвелл Эндрью (Marwell Andrew, 1621-1678) — английский поэт, ученик и подражатель Мильтона, автор поэм и од, ярый республиканец (лучшее издание произведений вышло под редакцией известного литературоведа Д Кэри Marwell Andrew Poems/ Ed by John Carey London The Penguin, 1969)

143 Уоллер Эдмунд (Edmund Waller, 1606—1687) — английский поэт, автор од и панегириков, поэтических сочинений религиозно-философского свойства (первое полное прижизненное издание Waller Е Divine Poems London, 1685)

144 Должно быть какая то неточность идентифицировать сведения, сообщаемые Юмом, не удалось

145 «Комус» (Cornus)» пьеса-маска, написанная Джоном Мильтоном (1637), в основе сюжета — поэтическая история испытаний молодой Леди, которую пытается соблазнить Комус — дух веселья и плотского греха (более подробно Самарин P.М. Творчество Джона Мильтона М , 1963) «Потерянный Рай» (1667) — одна из самых грандиозных эпических поэм Мильтона, в основу которой положен библейский миф о грехопадении первых людей ( о самой поэме Чамеев А А Джон Мильтон и его поэма «Потерянный Рай» Л , 1986, русский перевод обеих поэм Джон Мильтон Потерянный Рай Стихотворения Самсон-борец М, 1976)

146 Тит Лукреций Кар ( ок 98-55 гг ), римский поэт, последователь эпикуреизма, автор дидактической поэмы «О природе вещей» (De rerum natura, русский перевод поэмы см Лукреций О природе вещей / Пер Ф А Петровского М , 1958)

147 Давенант Уильям (William Davenant, 1606-1668) — английский поэт и драматург, развивал принципы эстетики барокко, выступал за сближение с традициями прециозной литературы наиболее известны его трагедия «Элбовейн — король Ломбардии» (Aibovine, King of Lombards, 1629), поэмы «Мадагаскар» (Madagascar, 1635/38) и «Гондиберт» (не окончена The lncorparable Poem of Gondibert Vindicated from the Wit Combats of Four Esquires, Clmas, Dametas, Sandro, & Juck Pudding, 1650) Полное издание его произведений Davenant W Collected Dramas / Ed byJ Maidment and W Logan 5 vols New York, 1964 (репринт издания Edinburgh, 1872-1874)

148 Эбрахам Коули (Abraham Cowly, 1618-1687) — английский поэт и эссеист, автор поэм и эссе нравоучительного свойства (первое прижизненное издание Cowly A Several Discourses by Way of Essays in Prose and Verse London, 1668)

149 Джон Денхэм ( John Denham, 1615-1669) — английский поэт и переводчик Горация и Вергилия Упоминаемая Юмом поэма «Cooper Hill» (1642) наряду с поэмой «On Cowley» (1667) считаются лучшими в его литературном наследии, эта поэма пользовалась огромной популярностью среди современников Денхэма и его продолжателей аллюзии, связанные с нею, можно найти у Роберта Геррика (Robert Herrick, 1591-1674), в поэме «Rival 1зб|е5»Джона Драйдена (John Dryden, 1631-1700) и «Windsor Forest» Александра Поупа (Alexander Pope)

150 Томас Гоббс (Thomas Hobbes, 1588-1679), английский философ-материалист, на формирование его философской системы значительное воздействие оказали общение с Ф Бэконом, сочинения Галилея, Гассенди и Декарта, основные сочинения «Элементы законов естественных и политических» (The Elements of law natural and Political, 1640), философская трилогия «Основы философии» «Отеле» (De corpore, 1655), «О человеке» (De homme, 1658), «О гражданине» (De cive, 1642), «Левиафан» (1651, первый русск. перевод, 1936) Полное издание работ Hobbes Т The English Works 11 vols London, 1839-1845, русский перевод избранных работ Гоббс Т Избранные произведения 1-2 т М, 1964

151 «Республика Океания» — утопия, основное произведение Джеймса Гаррингтона (James Harrington, 1611-1677), в котором описан идеал буржуазно-демократической республики, произведение было направлено против политической теории Томаса Гоббса, изложенной в его «Левиафане» (подробнее об этом Сапрыкин Ю. A. Политическое учение Гаррингтона М , 1976)

152 Уильям Гарви (William Harvey,!578—1657) — выдающийся английский врач, открывший закон кровообращения Трактат, упоминаемый Юмом, был впервые опубликован в 1628 году во Франкфурте (полное название Exercitatio Аnаtomica de Mortu Cordis et Sanguinis m Ammalibus)

153 В данном случае имеется в виду написанное Кларендоном в эмиграции внушительное по объему сочинение «История Великого] мятежа» первое сокращенное издание его труда вышло в начале XVIII века Clarendon, Hyde Edward True Historical Narrative of the [Great) Rebellion and Civil Wars in England 3vols Oxford, 1702, затем The History of the Rebellion and Civil Wars m England, begun m the year 1641 / Re-ed by W D Macray 6vols Oxford, 1888

154 Уильям Чиллингуорт (William Chillingworth, 1602-1644>) — неортодоксальный теолог, один из интереснейших участников конфессиональной полемики тех лет, первоначально — последовательный лоудианец, автор трактата «Доводы против непогрешимости Римско-католической церкви» (Discourses Against the Infallibility of the Roman Catholic Church, 1625), затем после обращения — католический автор умеренной ориентации, выступавший с критикой лютеранства, полемика, о которой пишет Юм, завязалась после выхода серии трактатов против иезуитов под вымышленным именем Джона Фишера (John Fisher), Эдвард Нотт (Edward Knott, ум 1676) ответил оппонентам в трактате «Charity Mistaken, with the Want whereof Catholics are Unjusly Chai ged for Affirming, as They Do with Grief, that Protestancy Unrepented Destroys Salvation, 1630», на который последовала реакция оксфордовских теологов во главе с преподобным Джоном Поттером (John Potter, ум 1672), провостом Куинз колледжа «Want of Charity Justly Charged on All Such Romanists as Dare Affirm that Protestancie Destroyeth Salvation, 1631», наконец, появился трактат, авторство которого приписывают Уильяму Чиллингуорту «Mercy and Truth, or Charity maintained by Catholics, 1634» О творчестве этого незаурядного полемиста можно судить по изданию Chalhngworth IT' Opera Omma 3vo!s Oxford, 1832 описание жизни теолога дано Historical and Critical Account of the Life of William Chilhngworth London, 1752

155 Перечисляемые Юмом персонажи Артур Ансли (Arthur Annesly, 1614—1686) унаследовал (1660) титул своего отца виконта Валеншиа, а 20 04 1661 был продвинут к графскому титулу Ансли, Купер Энтони Ашли (Cooper Antony Ashley, 1621-1683) — будущий граф Шефтсбери был возведен 20 04 1661 в виконтское достоинство Ашли из Уимборна Дензил Холл из (Denzil Holles, 1599-1680), второй сын Джона Холлиза, графа Клэра был возведен 20 04 1661 в баронское достоинство Холлиза из Ифилда, из упоминаемых Юмом двух религиозных авторов наиболее трудно идентифицировать Калами в то время это почтенное семейство было представлено Бенжамином Калами (Benjamin Calamy, 1642-1686), доктором теологии, пребендарием кафедрального собора Св Павла в Лондоне, Эдмундом Калами-старшим (1600-1666), которого знали как одного из авторов нашумевшего «Смектимнууса» (Smectymnuus) и Эдмундом Калами-младшим (1635-1685), что касается Ричарда Бакстера (Richard Baxter, 1615-1685), то он был основателем так называемой рациональной теологии и занимал позицию близкую к индепендентской

156 Джордж Монк (George Monk, 1608-1670) стал 7 07 1660 одновременно бароном Монком из Потриджа, графом Торрингтоном и герцогом Абермарлем

157 Эдвард Гайд (Edward Hyde, 1609-1674) был возведен 3.11.1660 в баронское достоинство Гайда из Хиндона, а 20.04.1661 получил титул виконта Корнбури и графа Кларендона

158 Джеймс Батлер (James Butler, 1610—1688), десятый граф Ормонд, стал 30.03.1661 маркизом Ормондом

159 Сэр Эдвард Николас (Edward Nichalas, 1593-1669) — государственный секретарь при Карле I и Карле II Стюартах

160 Полный список так называемых «цареубийц» отсутствует многие из тех, кто был назван в качестве судей короля, либо не присутствовали на финальном заседании трибунала и, следовательно, не поставили свои подписи под приговором, либо и вовсе отказались участвовать в судебном процессе, так или иначе исчерпывающая идентификация персоналий весьма затруднительна, более или менее полное представление о том, кто реально присутствовал на заседаниях трибунала, а затем подписал приговор Карлу I, можно составить по The Trial of Charles I, King of England, before the High Court of Justice, for High Treason London, 1740 (или по более авторитетному изданию A Complete Collection of State Trials/ Comp byT W Howell & al V 4 Col 990-1154)

161 Генри Стюарт (Henry Stuart, 1639-1660), герцог Глостер, третий сын Карла i Стюарта и Генриетты Марии скончался 13.09.1660 (он был известен также как Генри Офландс)

162 Гедеон — судья израильский, известен как избавитель израильского народа от бедствий и постоянных нападений мадианитян и других кочевников, происходил из города Офры в Палестине

163 Речь идет о Джоне Мейтленде (John Maitlend, 1616-1682), втором графе Лодердейле

164 Praemunire — тип преступления, получившего свое название от вводных слов указа о вызове в суд обвиняемого, которым последний обязывался дать ответ на обвинение «Praemunire facias АВ» — «Да будет сделано предупреждение AB», сущность этого правонарушения состояла в прямом или косвенном признании верховенства папы над английской короной, впервые факт подобного преступления зафиксирован в статуте 27 Edw III (1353), статут 16 Rich II (1393) установил за совершение praemunire лишение покровительства законом и конфискацию имущества виновных, помимо этого виновные могли быть лишены жизни, им могли отрубить руки, а также подвергнуть тюремному заключению

165 Акт о корпорациях (The Corporation Act, 1661) — сокращенное название королевского акта 13Саг It, st 2, с I An Act for the Wei! Governing and Regulating of Corporations {полный текст опубликован Kenyon J The Stuart Constitution Oxford, 1966 P 376-378 )

166 Акт об единообразии (Uniformity Act, 1662) — сокращенное название королевского акта 14 Car I! с 4 An Act for the Uniformity of Public Prayers and Administration of Sacraments and Other Rites and Ceremonies

167 Екатерина Браганца [Португальская] (Catharine of Braganza, 1638-1707) вышла замуж за Карла II Стюарта 21 мая 1661 года (полный текст опубликован Kenyon J The Stuart Constitution P 378-379)

168 Речь идет о Декларации короля, датированной 26 октября 1662 года (His Majesty’s Declaration to All His Loving Subjects, 26 December 1662, текст опубликован Kenyon] The Stuart Constitution P 403-406) ее часто называют первой декларацией веротерпимости

169 Речь идет о Джордже Дигби (George Digby, 1612—1677), втором графе Бристоле

170 Генри Беннет (Henry Bennett, 1685-1685) — секретарь герцога Йоркского (1654), государственный секретарь (1662)

171 Трехгодичный акт (The Triennial act, 1641) — сокращенное название королевского акта 16 Саг I с I An Act for the Preventing oflnconveniences Happening by the Long Intermission of Parliaments (полный текст Kenyon J The Stuart Constitution P 219-220)

172 Вильгельм III Оранский (Willem III, prms van Oranje, 1650-1702) штатгальтер Голландии (1674-1702), английский король (1689-1702), правил совместно с Марией Стюарт (Магу, 1662-1694), дочерью Якова II (1689-1694)

173 Сэр Роберт Холмс (Robert Holmes, 1622-1692), английский адмирал (1662)

174 Сэр Уильям Беркли (William Berkeley, 1639-1666), английский вице-адмирал (1662), затем адмирал (1664)

175 Сэр Орландо Бриджмен (Orlando Bndgeman, 1606-1674) — лорд-хранитель Большой королевской печати (30.08.1667), любопытно, что, получив печать, он так и не стал лордом-канцлером, и, следовательно, Канцелярия оставалась для него неподотчетным департаментом

176 Речь идет о Джордже Вилльерсе (George Villiers, 1628-1687), втором герцоге Векингеме

177 Генри Беннет стал 22 04 1 672 виконтом Трентфордом и графом Арлингтоном

178 Сэр Джон Ковентри (John Coventry, ум 1682) акт, который упоминает Юм, известен как 22&23 Car II С 1

179 Декларация о веротерпимости (Declaration оЕ Indulgence, 1672) Полный текст Kenyon J The Stuart Constitution P 407-408

180 Использовано выражение из «Од» Горация III 1-4 «justum et tenacem propositi virurn» — «Кто прав и к цели твердо идет»

181 Речь идет об ответе короля на запрос общин от 14 02 1673, известном как «King’s Surrender, 1673» (The King’s Reply, 24 February, 1673) и ответе общин «The Common’s Answer, 26 February, 1673», 7 03 1673 Карл II отменил декларацию веротерпимости, текст опубликован Kenyon J The Stuart Constitution P 408-410

182 Хинидж Финч (Heneage Finch, 1621-1682) занимал последовательно должности генерального солиситора, лорда-хранителя Большой королевской печати и лорда-канцлера, 10.10.1674 он становится бароном Финчем из Давентри, а 12 05 1681 графом Ноттингемом

183 Томас Осборн (Thomas Osborne, 1631-1712) — первый граф Денби, маркиз Кармартен и герцог Лидс (креация состоялась 27.06.1674), на его дочери Бриджет был женат внебрачный сын короля — граф Плимут (бракосочетание состоялось 13.07.1678)

184 Дело Ширли против Фагга (Shirly v Fagg, 1675) опубликовано в Kenyon J The Stuart Constitution P 419

185Эдмодсбери Годфри (Edmund Berry Codfrey, 1621-1678) — видный юрист общего права, мировой судья судебной провинции Вестминстер

186 De propaganda (лат ) — здесь буквально — для распространения

187 Генерал —- глава религиозного ордена или конгрегации, у иезуитов — чаще всего верховный генерал, избирается пожизненно и утверждается папой

188 Речь идет о Генри Эранделе (Henry Arundel, 1606-1694), но Юм ошибается, называя его канцлером слухи о его новой должности были предметом обсуждения при дворе, но назначение так и не последовало. Уильяме Герберте (William Herbert, 1617-1696), третьем лорде Поуисе, Уильяме Годольфнне (William Godolphm, 16347-1696) — персонаже, к тому времени отсутствовавшем в Англии и выполнявшем миссию при испанском дворе (он известен как автор весьма содержательного путеводителя по Испании Hispama Illustrate London, 1703), Ричарде Ленгхорне (Richard Lenghorne, ум 1679), Уильяме Говарде (William Howard. 1614-1680), виконте Стаффорде, что касается лорда Питерса (Peters), у Юма, должно быть, допущена ошибка такого персонажа не существовало

189 Бенедиктинцы — члены первого в католической церкви монашеского ордена, основанного в начале VI века Бенедиктом Мурсийским (480-550), составленный им устав ордена требовал постоянного пребывания в монастыре, послушания и воздержания, труд считался обязательным, в XVII веке деятельность бенедиктинцев связана с многочисленными конгрегациями, самой крупной из которых считалась конгрегация св Мавра (осн 1621)

190 Доминиканцы — обиходное название нищенствующего ордена братьев-проповедников, восходящее к имени основателя Доминика (1170-1221), главной целью которого была борьба с распространением еретических движений, начиная с 1233 года в их руках была инквизиция

191 Роберт Грув (Robert Grove, 1634-1696) — теолог, глава Уинчестерской епархии

192 Мнение о том, что Великий лондонский пожар (1666) был делом рук иезуитов, было весьма распространено среди современников, которые отказывались верить, что причиной пожара было неосторожное обращение с огнем в одной из булочных города

193 Речь идет о Мэтью Пуле (Mathew Poole, 1624-1679), известном комментаторе Библии, при поддержке Уильяма Ллойда (William Lloyd, 1627-1712), епископа Вустерского, он приступил в 1666 году к созданию так называемого «Синопсиса», в котором попытался собрать воедино труды своих предшественников-комментаторов текста Священного Писания, в 1669 году был издан первый том «Synopsis Cnticorum aliorumque Sacrae Scriptorae interpretur», a в 1676 году последний, пятый том собрания, второе полное издание вышло во Франкфурте в 1678 году Эдвард Стиллингфлит (Edward Stillingfleet, 1635-1699), глава Вустеровской епархин, один из патронов издания Синопсиса, оригинальный религиозный автор, искавший компромисса между пресвитерианством и государством (показателен его трактат «The lrremcum, 1659»), был близок к латитудинианиам (вольнодумцам) и кембриджским платоникам (связь просматривается на примере его сочинения «Origines Sacrae, 1662»)

194 Упоминаемые Юмом лорды Каррингтон — Арчибальд Праймроуз (Archibald Primrose, 1617-1679). Бруденел — Томас Бруденел (Thomas Brudenell, ум 1679), граф Кардиган

195 Акт о присяге (Test Act, 1678) — общеупотребительное название королевского акта 30 Car II St 2, с 1 An Act lor the More Effectual Preserving the King’s Person and Government by Disabling Papists from Sitting in either House of Parliament (текст опубликован Kenyon J The Stuart Constitution P 465-466 ) интенсифицировал, а в чем-то и уточнял положения предыдущего акта (25 Car U С 2 ), был отменен только на десятый год правления Георга IV (1829)

196 Речь идет о Ральфе Монтагю (Ralph Montagu, 1638-1709), герцоге Монтагю, назначение на должность в качестве посла в Париже состоялось 1 09 1676

197 Действовавший в те времена избирательный ценз ограничивался 40 шиллингами годового дохода, его называли «фригольдерским»

198 Речь идет о Джеймсе Скотте (James Scott, 1649-1685), герцоге Монмауте (официальный титул Монмаут и Баклеук), внебрачном сыне Карла II и Люси Уолтерс Карл познакомился с нею в Гааге, где она находилась вместе с патроном ее отца Робертом Сидни, младшим сыном второго графа Лейстера, Джеймс Скотт был привезен в Англию в 1659 году

199 Юм имеет в виду сэра Томаса Мерса (Thomas Meres, 1635-1717)

200 Речь идет о сэре Эдварде Сеймуре (Edward Seymour, 1633-1708), его родословная восходит к знаменитому лорду-протектору Сомерсету

201 Сэр Уильям Грегори (William Gregory, 1624-1696) — видный юрист общего права, судья, судебный пристав (1677)

202 Сэр Уильям Темпл (William Temple, 1628-1699), политический деятель и философ, с 1678 года на дипломатической работе

203 Кроме уже упоминавшихся персонажей Эссекс — Артур Кейпл (Arthur Capel, 1631—1683), первый граф Эссекс (креация состоялась 18 04 1661, он считался графом Эссексом седьмой креации, до него этот титул был закреплен за семейством Деверо), Роберт Спенсер (Robert Spenser, 1640-1702), второй граф Сандерленд, Джон Холлиз(ЗоЬп Holles, 1662-1711), первый герцог Ньюкасл (он формально считался герцогом Ньюкаслом второй креации, герцогом первой креации был упоминавшийся Уильям Кавендиш, скончавшийся в 1662 году), Чарльз Полетт (Charles Paulett, 1625-1699), шестой маркиз Уинчестер, первый герцог Болтон (1689), Джордж Сэвил (George Sevile, 1633-1695), маркиз Галифакс (креация состоялась 13.01.1668), лорда Робертса не существовало речь, видимо, идет о Джоне Робартесе (John Robartes, 1606-1685). первом графе Рандоре 21.04.1679 он стал членом Тайного совета, 23.07.1679 получил титул виконта Бодмина и графа Рандора, сэр Томас Чичли (Thomas Chichley, 1688-1699) и Генри Поуле (Henry Powle, 1630-1692)

204 Билль об исключении (The Exclussion Bill, November 1680) полный текст опубликован Kenyon J The Stuart Constitution P 469-470

205 Habeas Corpus Act — общеупотребительное, сокращенное название королевского акта! Car II С 2 Ал Act for the Better securmgthe Liberty of the Subject and for Prevention of Imprisonments beyond the Seas ( Акт о лучшем обеспечении свободы подданного и о предупреждении заточении за морями) или так называемый «The Habeas Corpus Amendment Act, 1679» (русский перевод Законодательство английской революции / Сост Η П Дмитриевский М , Л , 1946 С 326, 333, английский текст Kenyon J The Stuart Constitution P 430-432), считается, что до издания этого акта порядок обеспечения неприкосновенности личной свободы в Англии был далек от совершенства, в частности, выдача приказа «Habeas Corpus» инициировалась исключительно по усмотрению судей, отсутствовали четкие указанию на ограничения срока выдачи приказа, более того, неисполнение распоряжений судьи не влекло за собой никакой ответственности, поправки, зафиксированные в акте 1679 года, устраняли указанные недостатки

206 Присутствие духовных лордов в парламенте регулировал так называемый House of Lords Precedence Act, 1539 именно тогда после объединения двух порядков — светского и духовного был разрешен вопрос о представительстве епископов обеих церковных провинций (Кентерберийской и Йоркской) в верхней палате парламента, при этом так называемым викарным епископам (Колчестерскому. Дуврскому, Гуллскому, Ноттингемскому и Третфордскому) в представительстве было отказано

207 Кларендоновские постановления — свод норм обычного права, узаконенных в Кларендоне в январе 1164 года, заложили основу для реформы церковных судов, в более широком смысле означали дальнейшее наступление английской короны на церковные прерогативы

208 Перечисляются достаточно распространенные в XVII веке имена, ассоциировавшиеся в сознании современников с эпизодами как ветхозаветной, так и новозаветной истории так, например, Эглон — моавитский царь, покоривший евреев, был символом авторитарности и бескомпромиссности

209 Речь идет о Джоне Грэхеме (John Graham, 1649—1699), получившем титул виконта Данди 12.11.1684

210 Сэр Роберт Клейтон (Robert Clayton, 1629-1707), шериф Лондона (1671), лорд-мэр города (1679),

211 Барбара Вилльерс (Barbara Vilhers, 1641-1709), герцогиня Кливленд, Роджер Палмер (Roger Palmer, ум 1705), граф Каслмейн

212 Юм имеет в виду Теофилуса Гастингса (Theophiius Hastings, 1650-1701), двенадцатого графа Хантингтона

213 Чарльз Джерард (Charles Gerard, ум 1694), первый виконт Брендон

214 Барристер — (barrister) — выпускник одного из судебных иннов (см примеч 264 к пред тому), получивший право на судебную практику, в сущности, адвокат, пользовавшийся правом выступать в суде

215 Людовик Дюра (Louis Duras, 1640-1709), второй граф Фавершем

216 Лоуренс Гайд (Lawrence Hyde, 1641-1711) стал графом Рочестером 29.11.1681

217 Речь идет об Эдварде Фицгаррисе (Edward Fitzharns, 1648-1681) — ирландском католике и авантюристе

218 Сложно судить, о каком из Уоллеров идет речь, судя по всему, Юм имеет в виду сэра Уильяма Уоллера (William Waller, ум 1699), но он не был юристом, зато был известен своими антипапистскими настроениями

219 Речь идет о «The True Englishman Speaking Plain English in the Letter from a Friend» (подробнее об этом в примеч XII к четвертому тому Cobbett ! Parliamentary History of England V IV Appendix.no XII), казнь состоялась 7.01.1681

220 Об Эдмонде Эверарде упоминает тот же Коббетт, но деталей о его личности не приводит

221 Томас Данджерфилд (Thomas Dangerheld, 1656-1685) — лжесвидетель, один из клиентов Кромвеля, более детально описываемые события изложены самим Данджерфилдом в его сочинении «Particular Narrative of the Late Popish Designs Written by Himself London, 1679»

222 Сэр Леолайн Дженкинс (Leolme Jenkins, 1623-1685) — видный юрист цивильного права, дипломат, член Тайного совета (11.02.1679), государственный секретарь (26.04.1679), сменивнивший на этом посту Генри Ковентри (Henry Coventry, 1619-1689)

223 Луиза Рене д' Керуаль (Louise Reneé de Keroualle, 1649-1734), герцогиня Петерсфилд и Обиньи, фаворитка Карла II Стюарта, первоначально камеристка Генриетты Стюарт, герцогини Орлеанской — сестры Карла II, мать Чарльза Леннокса, первого герцога Ричмонда, внебрачного сына Карла II, 19.08.1673 стала одновременно баронессой Петерсфилд. графиней Фареншем и герцогиней Пертерсфилд, в 1674 году по просьбе Карла II Людовик XIV дарит ей манор Обиньи и титул герцогини Обиньи

224 Здесь — Артур Кейпл (Arthur Capel, (1631-1683), граф Эссекс

225 Речь идет о Кэри Диллоне (Cary Dillon, годы жизни неизв ), младшем брате Уэнтворта Диллона (Wentworth Dillon, 1633-1685), четвертого графа Роскомона

226 Delenda est Carthago (лат ) — (тж Carthago delenda est) — «Карфаген должен быть разрушен», несколько измененный вариант знаменитой фразы, приписываемой Марку Порцию Катону, восстанавливаемой по ее греческой передаче в «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха (Марк Катон, XXVII)

227 См примеч 83 к первому тому наст издания

228 Ричард Камерон (Richard Cameron, ум 1680) и Доналд Каргилл (Donald Cargyll, ум 1680) — лидеры ковенантерского движения или движения камеронианцев, Юм ошибается, описывая детали казни Камерона на самом деле ему сначала отрубили пальцы на обеих руках, затем — по локоть обе руки и только потом — голову (детали изложены Woodrow J History of the Sufferings of the Church of Scotland Edinburg, 1848 P 123)

229 Сэр Джон Мур (John Moore, 1620-1702) стал лордом-мэром Лондона в 1672 году

230 Основана как акционерная в 1581 году, с 1605 года — регулируемая компания

231 Речь идет о Томасе Папиллоне (Thomas Papillon, 1623-1702) и Эдварде Дюбуа (Edward Du Bois, 1634—1695), английских купцах

232 Сэр Пейшент Уорд (Patience Ward, 1629-1696) после описываемых событий выехал в Голландию

233 См примеч 43 к первому тому наст издания

234 Джеймс Скотт (James Scott, 1649-1685), герцог Монмаут, Уильям Рассел (William Russell, 1639-1683), лорд Рассел из Торнбоу, упоминаемый Юмом лорд Грей — это, очевидно, Форд Грей (Ford Grey, ум, 1701), лорд Грей из Уарка, граф Танкервилл.

235 Юм ошибается, полагая, что лорд Брандон и граф Маклесфилд — разные лица: на самом деле речь идет о Чарльзе Джерарде (Harles Gerard, 1659-1701 ), втором бароне Брандоне, первом виконте Брандоне и графе Маклеефилде: упоминаемый сэр Гилберт Джерард приходился дальним родственником графу Маклесфилду.

236 Речь идет о Рейчел Райозли (Rachel Wriothesly, годы жизни неизв.), дочери Томаса Райозли (1607-1667), пятого графа Саутгемптона; матери Райозли Рассела, второго герцога Бедфорда.

237 Упоминаемая Юмом «Gazette» достаточно сложно поддается идентификации: ни об одной из известных под таким названием газет нельзя сказать с уверенностью, что она выходила в годы, указанные Юмом: в каталоге, составленном Р. Крейн (Crane R. S. A Census of British Newspapers and Periodicals, 1620-1800. Chapel Hill, 1927), под №261 (P. 40) числится «Gazette or London Daily Advicer», но она выходила в 1741-1796 годах, под№ 1341 «Gazette», выходившая в Норидже также в первой половине XVII! века, а под № 1342 «Gazette-â-la-monde», наиболее ранние выпуски которой датируются 1709 годом; очевидно, Юм имел в виду все-таки известный альманах «Oxford Gazette and Reading Mercury» — издание, выходившее в свет в 1660-1670-х годах на английском и французском языках под названием «London Gazette» и «Gazette de Londres» соответственно.

238 Кемпбеллы (The Campbells) — могущественный шотландский клан, представители которого сначала носили одноименный баронский титул, затем, начиная с Колина Кемпбелла (1493), графский, потом от Арчибальда Кемпбелла (1598-1661) — титул маркизов и, наконец, от Арчибальда Кемпбелла (ум. 1703) титул герцогов Аргайлов.

239 Племянница Карла II Анна была замужем за принцем Георгом, братом короля Дании. Георг (1660-1727) — курфюрст Ганноверский (1698), ас 1714 года — английский король, первый представитель Ганноверской династии.

240 Нимвегенский мир — более точно — Нимвегенские мирные договоры, завершившие войну 1672-1678 годов между коалицией государств во главе с Францией и антифранцузской группировкой во главе с Голландской республикой.

241 (фр.) Устное соглашение, заключенное 1 апреля 1681 года. Карл II обязуется сделать все, дабы у Его Величества не возникло сомнений в том, что он поступил правильно, оказав ему доверие; постепенно выйти из союза с Испанией и занять такое положение, при котором парламент не мог бы принудить его к мерам, противоречащим принимаемым на себя новым обязательствам. Со своей стороны, король обещает в течение трех лет, пока будет действовать настоящее соглашение, выплачивать ему субсидию: два миллиона в первый год и по пятьсот тысяч экю в последующие два года, довольствуясь при этом обещанием Его Британского Величества вести себя по отношению к Его Величеству сообразно тем обязательствам, которые он перед ним имеет. Сэр Гайд выразил желание, чтобы король пообещал не нападать на Нидерланды и даже на Страсбург, сославшись на то, что его господин — английский король вынужден будет оказать помощь Нидерландам даже в том случае, если не будет созван парламент. Господин Барильон по приказу короля ответил ему в общих выражениях, что Его Величество не намерен нарушать мир и не станет побуждать Его Британское Величество к действиям, противным его истинным интересам.

БИБЛИОГРАФИЯ ДАВИДА ЮМА: РЕКОНСТРУКЦИЯ

Отправной точкой при составлении полной библиографии использованных Юмом изданий послужили примечания, сделанные к тексту самим автором, которые, однако, дают далеко не полное представление о характере источников и литературы, к которой он обращался. Нашей целью было восстановить точное имя автора, на работу которого дана ссылка (многие фамилии приведены Юмом в искаженной форме), полное название труда (зачастую он не указывает, какая именно работа данного автора цитируется, и в некоторых случаях мы приводим сведения о не скольких сочинениях, возможно использованных в том или ином примечании), а также год его издания. Поскольку, за редкими исключениями, Юм в своих ссылках не упоминает конкретное издание, которым он пользовался, мы сочли целесообразным обозначать место и год первой публикации книги, а также данные того ее переиздания, которое по времени максимально приближено к моменту написания Юмом своего труда.

Приводимый ниже список свидетельствует о том, что Юм рассматривал достаточно разнообразный круг литературы. Около трети цитируемых им изданий — источники, среди которых протоколы заседаний парламента, собрания официальных государственных документов, коллекции дипломатических и личных писем, мемуары. Он также использует произведения наиболее авторитетных английских юристов, начиная с Фортескью и заканчивая Блэкстоном.

1 Anderson, Adam An Historical and Chronological Deduction of the Origin of Commerce, from the earliest accounts to the present times 2 vols A Millar London, 1764

2 Anglesey Arthur, earl of Anglesey Happy future state of England in populousness and trade since the Reformation Printed by Randall Taylor, London, 1689 Составитель А А Паламарчук

3. Bacon’s Works, 1730 = Fransisci Baconi,..Opera Omnia...Novae huic editioni accedunt Opuscula historico-politica ex Anglico nuper latine facta (a Simone Joanne Arnotdo). 7 vols. Apud R&J Wetstenios & G. Smith, Amsterdam!, 1730.

4. Bacon’s Letters, ed. by Birch. =

a) Original Letters and Memoirs, written by the Lord Chancellor Bacon. Corrected and published by R. Stephens, few notes by Th. Birch. For Olive Payne. London, 1736.

b) Letters, Speeches, Charges, Articles Etc. of Francis Bacon. Now first published by Thomas Birch. London, [издатель неизвестен] 1763.

Biographia Britannica, or, the lives of the most eminent persons who have flourished in Great Britain and Ireland, from the earliest ages down to the present times... In 6 vols. W. Innys etc.: London, 1747—1766.

5. Bates. Неясно, кого именно Юм имеет в виду. Судя по фрагменту, где сделана сноска, это может быть Bates, William, nonconformist preacher.

The Works of the late Revenered and Learned W. Bates. For B. Aylmer and J. Robinson, London, 1700.

6. Birch, Thomas. An Inquiry into the share, which King Charles 1 had in the Transactions of the Earl of Glamorgan...in the years 1645 and 1646. London, 1747.

7. Blackstone’s Commentary.= Sir William Blackstone. Commentaries of the Laws of England. In 4 vols. Clarendon Press, Oxford, 1765-1769.

8. Borlace, Hist. = Borlase, Edmund.

a) The History of the execrable Irish Rebellion trac’d from many preceeding acts to the grand eruption, the 23. of October, 1641 and thence pursued to the Act of Settlement, MDCLII, By E. Borlase. 1680.

b) The History of the execrable Irish Rebellion...To which are addedletters to and from Oliver Cromwell, Ireton, Preston, and many others. London, 1743.

9. Burchet, Josiah. A Complete History of the most Remarkable Transactions at Sea, from the earliest accounts of time to the conclusion of the last war with France. W, B. for J. Walthoe. London, 1720,

10. Cabala, Mysteries of State, in letters of the great ministers of K. James and K. Charles. Wherein much of the publique manage of affaires is related. Faithfully collected by a Noble hand. For M. M. G. Bedell & T. Collins. London, 1654.

11 Camden = Camden, John (1551-1623)

a) Britannia, sive Florentissimorum Regnorum Anghae, Scotiae, Hiber-niae et Insularum adjacentum ex mtimae antiquitate Chronographica Descnp-tio Londini, 1586 (англ перевод— London, 1610),

b) Annales rerum Anglicarum et Hibermcarum, régnante Elizabetha ad annum Saltms MDLXXXIX Londini, 1615. Camden Bnt.ed byGibson = Camden’s Britannia, newly translated into English with large additions and improvements Published by Edmund Gibson A Swalle, A&J Churchil London, 1695 2nd edition A Churchill London, 1722

12 Carte, Thomas

I ) An History of the Life of James, Duke of Ormonde To which is added a very valuable collection of letters, serving tovenfy the most material facts in the said history, 3 vols J J and P Klapton London, 1736

2) A Collection of Original Letters and Papers concerning the Affairs of England, from the year 1641 to 1660 found among the Duke of Ormonde’s Papers 2 vol A Millar London, 1739

2a) A Collection of the several Papers published by Mr Th Carte, in relation to his History of England M Cooper London, 1744

3) Answer to a Ву-Stander Есть два издания A Full Answer to the Letter from a Ву-Stander Wherein his false calculations and misrepresentations of facts in the time of King Charles II are refused By R-H-, Esq [i e Th Carte] London, 1742

3a) A Full and Clear Vindication of the Full Answer to the Letter from a Ву-Stander In which all the Cambridge Gentleman’s [i e Corbyn Morris’s] cavils and misrepresentations of that book, in his letter to Mr Thomas Carte are exposed and refused J Robinson London, 1743

13 Cavendish, Margareth, Duchess о/ Newcastle The life of the thirce Noble Prince, William Cavendishe, Duke, Marquess, and Earl of Newcastle Pr for A Maxwell London, 1667

14 Cicero, Marcus Tullius De Legibus = M Tulln Ciceronis De legibus libn très Recensuit, ас Petri Victoni, Paulli Manucii, Johimi Cameraru, Dionysn Lambmi et Fulvu Ursmi notis suas adje-cit Jaannes Davisius Corn, Crownfield, Cantabngiae, 1727 Editio secunda: Gui. Thurboum: Cantabrigiae, 1745.

15. Cowley’s Discourses. = Cowley, Abraham He обнаружилось сочинения с названием Discourses, несмотря на крайнюю плодовитость автора. Его собрание сочинений: The Works of Mr. Abaraham Cowley. Ed. by Th. Sprat, Bishop of Rochester. J. M. for Henry Herringman: London, 1668,

16. Edward Hyde, Earl of Clarendon.

1) The History ot the Rebellion and Civil Wars in England, begun in 1641, with the precedent passages, and actions that contributed thereto, and the happy end and conclusion thereof by the King’s blessed restoration. In 3 vols. Oxford, 1704. Переиздание — Oxford, 1732.

2) Life of Clarendon. = The life of Edward, Earl of Clarendon, written by himself. Printed from his original manuscripts. Oxford, [издатель неизвестен] 1759.

3) State papers collected by Edward Ear! of Clarendon, commencing from the year 1621, containing the materials from which his History of the Great Rebellion was composed. 3 vol. Oxford, [издатель неизвестен] 1767.

17. Coke, Edward, Sir.

1) Institutes of the Lawes of England До 1750-х годов переиздавались шесть раз.

— The First Part of the Institutes of the Lawes of England, or a Commentarie upon Littleton [i.e. his Tenores Novelli] Authore Edw. Coke London, 1628.

12th edition — London, 1628.

— The Second Part of the Institutes of the Lawes of England. Containing the exposition of many ancient and other statutes. M. Flesher for E. Dawson etc. London, 1642.

6th edition — W, Rawlins for Th. Basset. London, 1681.

— The Third Part of the Institutes of the Lawes of England concerning high treason, and other pleas for the crown, and other criminal cases. M. Flesher, for W. Lee& D. Pakeman. London, 1644,

6th edition — W. Rawlins for Th. Basset, 1680.

— The Fourth Part of the Institutes of the Lawes of England, concerning the jurisdiction of courts. M. Flesher for W. Lee& D. Pakeman. London, 1644.

6th edition — W. Rawlins for Th. Basset, 1680.

2) Reports

— Les Reports de Edward Coke In Aedibus Thomae Wight, printed îor the Companie of Stationers London, 1600— 16 ] 5

— Существует также английское издание The Reports of Sir Edward Coke London, 1618

18 Husb Col =

a) A Collection for Improvement of Husbandry and Trade, Ed by J Houghton No 1-584 London, 1692-1703

b) A Collection for Improvement of Husbandry and Trade Revised, Corrected and published with a preface and useful indexes by R Bradley London,1727-1728

19 Davies, John, sir

а) Юм упоминает только The Question concerning Impositions, Tonnage, Poundage, Pnzage, Customs etc Fully stated and argued, from reason, law and policy Pr Henry Twyford, rich Marriot London, 1656 (L , 1659)

У него также имеется сочинение Civil warres of Great Britain and Ireland Containing an exact history of their occasion, original!, progress and happy end by impartiall pen

Printed by R W for Philip Chetwind London 1661 Также Glasgow, Printed by R Sanders, 1664

20 D'Estrades, Godefroi, count

Lettres, mémoires et negotiations de M le Compte d’Estrades, tant en qualité d’Ambassadeur de S MFC en Italie, en Angleterre et en Hollndes Éditu par M Marchand 9 tom Londres, The Hague, 1743

21 D’Ewes == D’Ewes, sir Simonds

The Journals of all the parliaments during the reign of Queen Elizabeth, both of the House of Lords and House of Commons Collected by Sir Simonds D’Ewes Knight and Baronet Printed for J Starkey London, 1682

22 Digby’s Papers, published by Secretary Coventry = Sir Everard Digby Papers or Letters of Sir Everard Digby, chiefly relating to the Gunpowder Plot, and written by him during his imprisonment in the Tower / in The Gunpowder treason etc , pp 229-263 London, 1679

23 Lettres from and to Sir Dudley Carle ton Knt , During his Embassy in Holland Ed by Philip Yorke London, /издатель неизвестен} 1775

24 Dugdale, Sir William Неясно, какое из сочинений Юм имеет в виду Вероятно, это книга

a) A short review of the late troubles of England London, 1681.

Также могут быть использованы его сочинения

b) Origines Juridiciales or historical memorials of the English Laws, Courts of Justice, forms of tryali, punishment m cases criminal, law writers, law books, grants and settlements of estates etc 2 vol London, 1666

c) A perfect copy of all summons of the Nobility to the Great Councils and Parliaments of this Realm, from the XLIX of King Henry III until these present times London, 1685

25 Fortesccue, John, sir

1) De laudibus legum Angliae A learned commendation of the politique lawes of Englande Newly translated into Enghshe by R Mulcaster (English and Latin version)

Richard Tottill London 1567 также изд 1599,1714,1719

2) The Difference between an Absolute and Limited Monarchy, as it more particulary regards the English Constitution Published by Sir John Fortescue-Aland London, 1714 (L, 1719, 1724)

26 Fuller Ecclesiastical History = The Church History of Britain, from the Birth of Jesus Christ, until the year 1648 ForJ Williams London. 1655

27 Lord Lansdown = Granville, George, baron Lansdowne

1) A Letter to the Author of Reflections Historical and Political, occasioned by a Treatise m vindication of Genera) Monk and Sir Richard Granville

J Tonson, L Gilliver London, 1732 (на это сочинение есть точная ссылка у Юма, но он использовал еще какие-то его работы )

2) Могли также быть использованы The Genuine Works, irk verse and

prose, of George Granville, Lord Lansdowne )

J Tonson and L Gilliver London 1732

28 Grotti Annates = Grotius, Hugo

Annales et histonae de rebus belgicis Amasterdam ex typographejo J Biaev, 1657

English translation Printed for H Twyford London, 1665 Также французские издания 1657, 1658,1703

29 Gamble, Thomas

The life of General Monck, Duke of Albemarle etc with remarks upon his actions J C for T Basset London, 1671

французское издание La vie du General Monk, Duc d’AlbemarJe Traduit de l’Anglois par Guy Miege Londres, 1672

30 Guthry, Henry

a) Memoirs of Henry Guthry, late Bishop of Dunkel, m Scotland, wherein the conspirances and rebellion against King Charles I are briefly and faithfully related London, 1702

b) Memoirs of Henry Guthry, late Bishop of Dunkel, in Scotland, Containing and impartial realtion of the affaires of Scotland, civil and ecclesiastical, from the year 1637 to the death of King Charles Second Edition Glasgow, 1747

31 Hacket’s Life of Wilhams = Hacket, John

a) Scrmia reservata a memorial offer’d to the great deservings of J Williams, Ld Keeper of the Great Seal and Archbishop of York E Jones, for S Lowndes London, 1693

b) Bishop Hacket’s Memoirs of the life of Archbishop Williams, Lord Keeper of the Great Seal Abridg’d by W Stephens London, 1715

32 The Harleian Miscelany a collection of scarce, curious, and entertaining pamphlets and tracts found in the late Earl of Oxford library In 8 vols London, 1744-1746

2nd edition London, 1753

33 Healhe = Heath, John

A brief chronicla of the late intestine wars in the three kingdoms of England, Scotland and Ireland from 1637 to 1663 London, 1663

2nd edition To which is added a continuation to 1675 by J Philips J C for T Basset London, 1676

34 Lord Herbert's Memoirs = вероятно, Юм имеет в виду Edward Herbert, baron Herbert of Cherbury The life of Edward, Lord Herbert of Cherbury, written by himself Ed by Horace Walpole Strawberry-Hill, [издатель неизвестен] 1764

Существует также обширная переписка Герберта за 1614—1626 гг

35 The History of the life and sufferings of Laud

Есть сочинение The life and death of W Lawd, late Archbishop of Canterburte byE W , who was acquainted with his proceedings in Oxford London,1645

36 Hobart, Sir Henry

The reports of Sir Henry Hobart, resolved and adjudged by himself and others London, 1641

The Fifth edition with an addition of many thousands of new references byE Chilton In the Savoy London, 1724

37 Hutchison, Thomas The History of the Colony (Province) of Massachusetts Bay, 1628-1750 T &J Fleet Boston, New England, [издатель неизвестен] 1764

38 Jeanm = Jeanm, Pierre Les negotiations de M Le President Jeanm Ed par l’Abbe de Castille Pans, 1656

39 Johnston, Robert Historia rerum Bntannicarum ut et multarum Galhcarum, Belgicarum & Germamcarum ab anno 1572 ad annum 1628 Adjectus est rerum ae personarum index

Sumptibus J Ravesteynn Amsteladami, 1655

40 Journals of the House of Commons = The Journals ans Sessional papers and Votes of the House of Commons, and the Blue Books in general vol 1-81,8 Nov 1547 to 31 May 1826 London, 1742 etc

41 Kennet = Kennet, White

1) A Complete History of England with lives of all the kings and queens thereof, from the earliest account of time, to the death of His late Majesty King William III Containing a faithful relation of all affairs of state, ecclesiastical ans civil

a) 1 st ed London Printed for Barb Aylmer, Reb Bonwick, Sam Smith and Benj Walford etc 1706

b) 2 nd ed London, Printed for R Bonwicke letc ), 1719

2) A Register and Chronicle ecclesiastical and civil, containing matters of fact with notes and references towards discovering and connecting the true history of England from the Restauration of King Charles II London, ! 728

42 King James's Works = The workes of the most high and mightie prince, James, by the Grace of God, King of Great Bntame, France and Ireland, Defender of Faith etc Published by James, bishop of Wmton, and dean of His Majesties chappel royall

London printed by R Barker and John Bill Anno 1616

43 King James’s Memoirs

Вероятно, имеются в виду The Memoirs of King James II, containing an account of the transactions of the last twelve years of his life with the circumstances of his Death

D Edwards London, 1702

Существуют также Memoirs of the most remarkable enterprises and actions of James, Duke of York

44 La Bodene = Le Fevre de la Bodene, Antome

Ambassade de Monsieur de la Bodene en Angleterre sous le regne d’Henry IV et la minorité de Louis XIII depuis les années 1606 jusqu’en 1611 5 torn 1750.

45 Langlois de Mottevdle, Françoise

a) Mémoires pur servir a l’histoire d’Anne d’Austnche Ed par Blaisot Desbordes 5 tom Amsterdam, 1723 Переиздание 6 tom Amsterdam, 1739

b) английское издание Memoirs for the history of Anne of Austria, wife to Lewis XIII of France Translated from the original French 5 vol London, 1725-1726

46 Lloyde = Lloyd, David

a) Mémoires of the Lives, Actions, Sufferings and Deaths ol those noble, revenered and exellent personages that suffered by death, sequestration, decimation or otherwise for the protestatnt religion, and the great principle thereof, allegiance to their soveraigne, in our late intestine wars and from thence continued to 1666 With the life and martyrdom of King Charles I

S Speed London, 1668

b) Modern Policy Completed, or, the Pubhck Actions and Councels of General Monck since 1639 to 1660

J В for H March, London, 1660

47 May, Thomas Юм называет его сочинение History of the Parliament Это могут быть

a) Historiae Parliamenti Anglia Brevianum tribus partibus exphcitum 1 Causae belli civih Anghae 2 Progressum belli mentie 3 Origines & progrès-sus secundi belli AuthoreT M Londmi, 1650

b) A breviary of the History of the Parliament of England Expressed in three parts Written in Latme by T May and for the generali good translated into English London, 1650

c) The History of the Parliament of England, which began Nov the third, 1640 With a short view of some precedent years

M Bell for G Thomason London, 1647

48 Mathers = Mather, Increase

A realtion of the troubles which have happened in New — England, by reason of the Indians there from the Year 1614 to the year 1675 Together with an Historical Discourse concerning the prevalence of Prayer Boston, 1677

49 Milton’s State Papers =

Letters of State written by Mr John Milton to most of the Sovereign Princes and Repubhcks of Europe from the year 1649 till 1659 To wich is added an account of his life by E Philips London, 1649 Но, видимо, Юм все-таки использовал какие-то другие State Papers

50 Missetden, Edward

The Circle of Commerce Or, the Balance of Trade, m defence of free trade opposed to Malynes Little fish and his Great Whale, and ppoized against them in the scale Wherein also, Exchanges in general) are considered, by E M{is-selden), Merchant

J Dawson for N Bourne London, 1623

51 Monson, Sir William

Naval tracts, relating of all the Actions of the English by Sea, under Queen Elizabeth and King James 1 From the original manuscripts

London, 1732 переиздания London, 1744, 1752

52 Montesquieu, Charles Louts de Secondât, baron de

De l’Esprit de Loix Publie par J J Verne! 2 tom Geneve, 1748

2 nd edition Leyde, 1749

53 Munn = Mun, Thomas

A Discourse of Trade from England onto the East Indies By T Mun. London, 1621

54 Nalson, John

An impartiall Collection of the great affairs of State, from the beginning of the Scotch Rebellion m 1639, to the murder of the King Charles I wherein the whole series of the late troubles in England, Scotland and Ireland are faithfully represented 2 vol

London, 1682

55 Neale = Neal, Daniel

The History of the Puritans, or Protestant Non Conformists, from the Reformation (To the Act of Toleration in 1689) with an account of their principles in 4 vol London, 1732-1738

56 The Parliamentary or Constitutional History of England Being the Faithful Account of All the Most Remarkable Transactions in Parliament from the Earliest Times to the Restoration of King Charles II By several hands In 24 vols London, 1751-1761

57 Percy’s Remarks of his travels / / The Harleian Miscelany a collection of scarce, curious, and entertaining pamphlets and tracts found in the late Earl of Oxford library In 8 vols London, 1744-1746 Vol 1 (2n edition London,1753)

58 Permchef = Perrtnchief, Richard

I The Royal Martyr or, the Life and Death of King Charles I London, 1676

1 59 Petty, sir William The Political Anatomy of Ireland, with the estab

lishment for that kingdom when the late Duke of Ormond was Lord Lieutenant to which is added Verbum Sapienti, or, an account of the wealth and expences of England, and the method of raising taxes in the most equal manner Ed by N Tale

D Brown & W Rogers London, 1691

2nd edition — London, 1719

60 Raguenet, François

Histoire d’OJiver Cromwel C Barbin Pans 1691, другое издание Cologne, 1691

61 Raleigh, Walter, sir

a) Histone of the World in five bookes At London, printed for Walter Bur-re by W Stausby, 1614 Переиздания 1621, 1628, 1634

b) Obsevations Существует несколько изданий сочинений Рэли с заголовком Observations из них могли быть использованы Юмом Judicious and Select Essayes and Observations by that renowned and learned knight, Sir Walter Raleigh, upon the first invention of shipping, the misery of invasive warre, the Navy-Royall and sea-service

T W for H Moseley London, 1650

Observations touching Trade and Commerce Some collections of Sir Waier Raleigh, discovering England’s loss for want of due improvement of its native commodities London, 1669

62 Ralph, James (pseud Issachar Barebone)

The History of England during the reigns of K William, Q Anne and К George I With an introductory review of the reigns of the Royal Brothers, Charles and James, in which are to be found the seeds of the Revolution By a Lover of Truth and Liberty London, 1744

63 Rushworth, John

a) Historical collections of Private passages of State, weightly matters m Law, remarkable Proceedings in five Parliaments Beginning the sixteenth year of Kmg James, аппо1618, and endidng the fifth year of Kmg Charles, anno 1629 London, 1659 (L , 1659-1701, 1721-1722)

b) The Parliamentary, or Constitutional history of England In 24 vols London, 1751

64 Rymer = Foedra, Conventiones, Literae et Cujuscunque Generis Acta Publica, inter Reges Angliae et Alios quosvis imperatores, reges, pontifices / Accurante Th Rymer m20vols Londim, 1704-1732

65 Saunderson = Sanderson, Sir William

A compleat History of the Life and Raigne of King Charles London, 1658

66 Scobell, Henry

a) A Collection of several Acts of Parliament, published in the years 16481651 By H Scobell London, 1651

b) Collections of Acts and Ordinances oi general! use made in the Parliament begun and held at Westminster the third day of Nov 1640 By H Sco-bell London, 1658

c) Several Proceedings in Parliament H Scobell, Cleric Parliament! 25 September 1649-21 April 1653 London, 1649 etc

67 Spenser, Edmund View oi the State of Ireland London, 1603

68 Spotswood = Spottiswoode, John The History of the Church of Scotland, beginning the year of our Lord 203, and continued to the end oi the reign of King James London, 1655

69 State Trials = A Compleat collection of state-trials, and other crimes and misdemanours, from the reign of King Henry the fourth, to the end of the reign of Queen Anne In 4 vols

London, Printed for Thimothy Goodwin etc 1719

70 Statutes at large = Keble, Jos The Statutes at large from Magna Charta to the end of the reign of King Charles 11 London, 1695

71 Stowe - Stow, John

a) The Chronicles of England, From Brute unto this present year of Christ, 1580 London, 1580,

b) второе издание — хроника доводится до 1586 г (London, 1587),

c) третье издание — до 1592 г (London, 1592),

d) четвертое издание—до 1600 г (London, 1600),

e) пятое издание —до 1605 г (London, 1605),

f) шестое издание — до 1615 г (London, 1615),

g) седьмое издание — меняется название Annales, or, a general Chronicle of England begun by J Stow, continued and augmented unto the end of 1631 by E Howes Pr by A M for R Meighen London, 1631-1632

72 Stubbe, Henry

An Essay in defence of the good old Cause, or, a discourse concerning the rise and extent of the power of the Civil magistrate in reference to Spinyual affaires With a preface concerning the name of the good old Cause, an equal Commonwealth, a co-ordinate Synod, the holy Commonwealth published lately by Mr Richard Baxter, and a vindication of the hon Sir Henry Vane from the false a-persions of Mr Baxter London, 1659

73 Sutty's Memoirs = Maximilian de Bethune, duc de Sully

а) французские издания Memoirs des sages et royalles oeconomies d'estate domestiques, politiques et militaires de Henry le Grand de Maximilian de Bethune

2 lorn Amsterdam, J Bouquet, 1638 Существуют многочисленные переиздания Например Amstedam, 1725, Londres, Paris, 1747, Geneve, 1752

b) английские издания Memoirs ot Maximilian de Bethune duke of Sully, prime minister of Henry the Great Newly translated from the French edition of m de L’Ecluse Printed by A Donaldson Edinburgh, 1720

The Memoirs of the Duke of Sully during his residence at the English Court Also, a relation of the political sheme commonly called the Great design of Henry IV G&A Ewing Dublin, 1751

74 Temple, Str John

a) The Irish Rebellion or, an history of the beginning and the first progresse of the general! rebellion raised within the kingdom of Ireland upon the 23 Oct 1641 Together with the barbarous cruelties and bloody massacres which ensued thereupon R White, for S Gellibrand London, 1646

Sixth edition, corrected To which is added Sir H Tichborne’s history of the seige of Drogheda in 1641 Aaron Rhames Dublin, 1724

75 Thurloe, John

The Protectorate of Oliver Cromwell and the State of Europe during the early part of the reign of Louis XIV London, 1838

76 Taland, John

Amyntor or a Defence of Milton’s Life, Containing I A general Apology for all writings of that kind II A Catalogue of books attributed in the primitive times to Jesus Christ, his Apostles and other eminent persons III A complete history of the book intituled Icon Basihke London, 1699

77 The Trade’s Increase//The Harleian Miscelany a collection of scarce, curious, and entertaining pamphlets and tracts found m the late Earl of Oxford library In 8 vols London, 1744-1746 Vol 3 (2llt! edition London, 1753)

78 Tromp’sLife Написано больше о Корнелиусе Тромпе (1629-1691 ), и только о нем обнаружилось сочинение, похожее на «Life»

La vie de Corneille Tromp Ou L'on verra tout ce que s’est passe de plus memorable dans les guerres que la Hollande a eu a soutenir contre la France

La Haye, 1694

По поводу биографии его отца Мартена Тромпа (1598-Ί653) есть сочинение на голландском яз Leven en Bedryf van C Tromp Ondermengd met de voornaamste da den van Marten Tromp 1692

79 Vicar = Vicars, John

God in the Mount Or, Englands Rememberancer Being a panegynck Piramides, erected to the honour of England’s God, in commemoration of al the miraculous Parlamentane — Mercies wherein God hath been seen in the Mount of Deliverance

By T Paine and M Simmons London, 1641 [1642]

80 Walker, Clement

a) Relations and Observations, Historical and Politik, upon the Parliament begun Anno Dorn 1640 Divided into 4 books I The Mystery of the two Junto’s Prebytenan and Independent 2 The History of Independency etc

b) The History of Independency опубликована и отдельным изданием The History of Independency, with the rise, growth and practices of that powerful and restlesse faction By Clement Walker London, 1648

81 Walker, John An attempt towards recovering an Account of the Number and Sufferings of the Clergy of the Church of England who were sequester'd, harasse'd etc London, 1714

82 Walker, str Edward Historical discourses upon several occasions viz 1 The happy progress of the arms of К Charles I from 30 March to 23 Nov 1644 written by His Majesty’s command and corrected by His own hand II Memorials of His Majesty’s unfortunate success in the year following With perfect copies of all the votes, letters, proposals & answers relating unto the treaty at newport in 1648

Ed by H Clopton London, 1705

83 Waller, Edmund

Works of Edward Waller, esq , in verse and prose Publ by Mr Fenton I Tonson London, 1729

84 Warwick, Sir Philip

Mémoires of the reigne of King Charles 1 with a continuation to the happy restauration of King Charles II Published from the original manuscript London, 1701, London, 1702

85 Welwood, James

Memoirs of the most material transactions in England for the last hundred years preceeding the Revolution in 1688 London, 1700

Тж изд 1718, 1730

86 Wentworth Thomas, Earl of Strafford

The Earl of Strafford letters and dispatches with an essay towards his life by Sir G Radciiffe By W Knowler In 2 vols London, 1739

Переиздание Dublin, 1740

87 Whitelocke, Sir Buistrode the Elder

a) Memorals of the English affaires from the suppos’d expedition of Brute to this island, to the end of the reign of King James the 1st By Sir B W , with some account of his life and writings by W Penn and a preface by J Welwood London, 1708

b) Memorials of the English affaires, or, a historical account of what passed from the beginning of the reign of king Chat les the First to King Charles the Second, his happy restoration Ed by Arthur, Earl of Anglesea London, 1732

88 Wilson, Thomas The State of England anno Dom 1600//Kennet, W Op cit (Юм цитирует по книге Кеннета)

89 Wtnwood = Sir Ralph Winwood

Memorials of affairs of State in the reigns of Queen Elizabeth and King James Collected (chiefly) from the original papers of the right Honourable Sir Ralph Winwood Comprehendidng likewise the negotiations of sir Henry Newille, sir Charles Cornwallis etc

Printed by W B[owyer] forT Ward London 1725 [i e 1724]

90 Wish art, George

a) The Compleat History of the Warres m Scotland under the conduct of James, Marquesse of Montrose Translated from the latin of G W London, 1660, London, 1720

b) The History of the Kings Majesties affaires in Scotland, under the conduct of James, Marquesse of Montrose London, 1652

91 Wood, Anthony Athenae Oxonienses an exact history of all the writers and bishops who have had their education in the University of Oxford, from the fifteenth year of King Henry the Seventh To which are added, the Fasti, or Annales of the said University, for the same time Printed for Th Bennet London, 1691-1692

2nd ed London, 1721

92 Woodrow, Robert

The History of the sufferings of the Church of Scotland, from the Restauration to the revolution, collected from the public records and well attested narratives 2 vol

J Watson Edinburgh, 1721-1722

93 World’s Mistake in Oliver Cromwell / / The Harleian Miscelany a collection of scarce, curious, and entertaining pamphlets and tracts found m the late Earl ot Oxford library In 8 vols London, 1744-1746 Vol 4

Директор издательства: О. Л. Абышко

Главный редактор: И. А. Савкин

Художественный редактор: Я. Я. Пашковская

Корректоры: Я. П. Дралова, Л. А. Абышко

Оригинал-макет: Е. Я. Ванчурина

ИЛ № 064366 от 26.12.1995 г. Издательство «Алетейя»:

193019, Санкт-Петербург, пр. Обуховской обороны, 13

Телефон издательства: (812) 567-2239 Факс: (812) 567-2253 E-mail: aletheia@spb.cityUne.ru

Сдано в набор 11.05.2000. Подписано в печать 10.11.2000,

Тираж 2000 экэ.

Закак М 3035

Отпечатано с готовых диапозитивов в Академической типографии «Наука» РАН 199034 .Санкт-Петербург,0 линия, 12

Printed in Russia

1

Сноски в скобках — примечания научного редактора. См. с. 520-562. (Прим Издателя).

2

Полная библиография использованных Д Юмом работ и источников будет дана во втором томе

Content

Давид Юм

АНГЛИЯ ПОД ВЛАСТЬЮ ДОМА СТЮАРТОВ

Том I

Глава I ЯКОВ I

Глава II Пороховой заговор. — Парламент. — Перемирие между Испанией и Соединенными провинциями. — Парламент. — Смерть короля Франции. — Арминианство. — Положение дел в Ирландии.

Глава III Смерть принца Генри. — Брак принцессы Елизаветы с курфюрстом Пфальцским. — Возвышение Сомерсета. — Его женитьба. — Возвращение залоговых городов. — Отравление Овербери. — Падение Сомерсета. — Возвышение Бекингема. — Взятые в залог города возвращены голландцам. — События в Шотландии.

Глава IV Экспедиция сэра Уолтера Рэли. — Казнь Рэли. — Восстание в Богемии. — Потеря. — Переговоры с Испанией. — Парламент. — Партии. — Падение Бэкона. — Разрыв между королем и общинами. — Протестация палаты общин.

Глава V Переговоры о браке наследника и о возвращении Пфальца. — Характер Бекингема. — Поездка принца в Испанию. — Расторжение брачного договора. — Парламент. — Возвращение Бристола. — Разрыв с Испанией. — Договор с Францией. — Экспедиция Мансфельда. — Кончина короля. — Его характер.

ЦАРСТВОВАНИЕ ЯКОВА I. ПРИЛОЖЕНИЕ

Глава VI КАРЛ I

Глава VII Третий парламент Карла. — Петиция о праве. — Отсрочка парламента. — Смерть Бекингема. — Новая сессия парламента. — Потонный и пофунтовый сборы. — Арминианство. — Роспуск парламента.

Глава VIII Мир с Францией. — Мир с Испанией. — Положение двора и правительства. — Характер королевы. — Страффорд. — Лод. — Новшества в церкви. — Незаконный сбор налогов. — Жестокие меры Звездной палаты и Высокой комиссии. — Корабельные деньги. — Процесс Гемпдена.

Глава IX Недовольство в Шотландии. — Введение канонов и литургии. — Мятеж в Эдинбурге. — Ковенант. — Генеральная ассамблея духовенства. — Отмена епископата. — Война. — Перемирие. — Возобновление войны. — Четвертый парламент Карла. — Его роспуск. — Недовольство в Англии. — Поражение при Ньюберне. — Риппонский договор. — Большой совет пэров.

Глава X Открытие Долгого парламента. — Страффорд и Лод обвинены нижней палатой в государственной измене. — Бегство Финча и Уайндбэнка. — Общины добиваются громадного влияния. — Нападки на епископов. — Потонный и пофунтовый сборы. — Трехгодичный билль. — Процесс Страффорда. — Билль об опале. — Казнь Страффорда. — Уничтожение Высокой комиссии и Звездной палаты. — Поездка короля в Шотландию.

Глава XI Умиротворение в Шотландии. — Заговор в Ирландии. — Католическое восстание и резня протестантов. — Возобновление заседаний английского парламента. — Великая ремонстрация. — Аргументы сторон. — Нижняя палата обвиняет епископов. — Обвинение пяти членов парламента королем. — Беспорядки. — Король покидает Лондон. — Король прибывает в Йорк. — Приготовления к гражданской войне.

Глава XII Начало гражданской войны. — Положение партий. — Битва при Эджхилле. — Переговоры в Оксфорде. — Победы роялистов на западе. — Сражения при Страттоне. — Лэнс-дауне. — Раундуей-дауне. — Смерть Гемпдена. — Взятие Бристоля. — Осада Глостера. — Битва при Ньюбери. — Военные действия на севере Англии. — Торжественная Лига и Ковенант. — Подготовка шотландцев к вооруженному выступлению. — Состояние Ирландии.

Глава XIII Вторжение шотландцев. — Битва при Марстон-Муре. — Битва при Кропреди-бридж. Капитуляция и разоружение армии Эссекса. — Вторая битва при Ньюбери. — Возвышение индепендентов и их характерные черты. — Ордонанс о самоотречении. — Ферфакс. — Кромвель. — Переговоры в Оксбридже. — Казнь Лода.

Глава XIV Победы Монтроза. — Армия нового образца. — Битва при Незби. — Сдача Бристоля. — Ферфакс подчиняет парламенту западные графства. — Поражение Монтроза. — Церковные дела. — Король бежит к шотландцам под Ньюарком. — Конец войны. — Шотландцы выдают короля парламенту.

Глава XV Бунт в армии. — Джойс захватывает короля. — Армия выступает против парламента. — Армия подчиняет себе парламент. — Бегство короля на остров Уайт. — Вторая гражданская война. — Вторжение из Шотландии. — Переговоры в Ньюпорте. — Разгром шотландцев и подавление роялистских восстаний. — Армия вновь захватывает короля. — Чистка нижней палаты. — Суд над королем. — Его казнь. — Его характер.

Том II

РЕСПУБЛИКА

Глава I (XVI) Состояние Англии. — Состояние Шотландии. — Состояние Ирландии. — Разгром левеллеров. — Снятие осады Дублина. — Штурм Дрогеды. — Ковенантеры. — Пленение Монтроза. — Его казнь. — Ковенантеры. — Битва при Денбаре и при Вустере. — Король спасается бегством. — Республика. — Воина с Голландией. — Разгон парламента

Глава II  (XVII) Происхождение и частная жизнь Кромвеля. — Бэрбонский парламент. — Кромвель становится протектором. — Мир с Голландией. 1654. — Новый парламент. — Восстание роялистов. — Положение дел в Европе. — Война с Испанией. — Захват Ямайки. — Победы адмирала Блейка и его смерть. — Внутренняя администрация Кромвеля. — Новый парламент. — Кромвелю предлагают корону. 1657. — Кромвель отказывается от короны. — Покорнейшая петиция и совет. — Взятие Дюнкерка. — Болезнь протектора. — Смерть протектора. — Его характер

Глава III (XVIII) Ричард провозглашен протектором, — Парламент. — Клика Уоллингфорд-хауз. — Низложение Ричарда. — Восстановление Долгого парламента, или Охвостья. — Заговор роялистов. — Восстание роялистов и его подавление. — Разгон парламента. — Комитет безопасности. — Иностранные дела. — Генерал Монк. — Монк выступает за парламент. — Восстановление парламента. — Монк вступает в Лондон и требует созыва свободного парламента. — Исключенные члены возвращается в парламент. — Роспуск Долгого парламента. — Новый парламент. —· Реставрация. — Состояние нравов, наук и искусств

КАРЛ II

Глава IV (XIX)

Глава V (XX)

Новая сессия парламента. — Разрыв с Голландией. — Следующая сессия парламента. — Победа англичан. — Разрыв с Францией. — Разрыв с Данией. — Новая сессия. — Четырехдневное морское сражение. — Победа англичан. — Лондонский пожар. — Попытки заключения мира. — Чатамский позор. — Бредский мир. — Падение Кларендона. — Его изгнание. — Состояние Франции. — Характер Людовика XIV. — Вторжение французов в Испанские Нидерланды. — Переговоры. — Тройственная лига. — Ахенский мир. — Шотландские дела. — События в Ирландии

Глава VI (XXI)

Парламент. — Министерство «кабаль». — Характер его членов. -— Их планы. — Союз с Францией. — Парламент. — Акт Ковентри. — Преступления Блада. — Герцог Йоркский открыто объявляет себя католиком. — Прекращение выплаты королевских долгов. — Декларация о веротерпимости. — Нападение на голландскую флотилию у Смирны. — Объявление войны Голландии. — Слабость Штатов. — Битва при Солбее. — Смерть Сандвича. — Успехи французов. — Паника в Голландии. — Принц Оранский становится штатгальтером. — Де Витт растерзан толпой. — Разумные действия принца. — Парламент. — Отмена Декларации о веротерпимости. —Морские сражения. — Еще одно морское сражение. — Кельнский конгресс. — Парламент. — Мир с Голландией

Глава VII (XXII)

Замыслы кабали. — Протесты сэра Уильяма Темпла. — Кампания 1674 г. — Парламент. — Безусловное повиновение. — Парламент. — Кампания 1675 г. — Иимвегенский конгресс. — Кампания 1676 г. — Двусмысленное поведение короля. — Парламент. — Кампания 1677 г. — Парламент не верит королю. — Брак принца Оранского с леди Марией. — Проект мира. — Переговоры. — Кампания 1678 г. — Переговоры. — Иимвегенский мир. — Положение дел в Шотландии

Глава VIII (XXIII)

Папистский заговор. — Рассказ Отса. — Письма Колмена. — Убийство Годфри. Всеобщая паника. — Парламент. — Рвение парламента. — Рассказ Бедло. — Обвинение против Денби. — Импичмент Денби. — Роспуск Долгого парламента. — Его характер. — Процесс Колмена. — Процесс Айрленда. — Новые выборы. — Герцог Монмаут. Герцог Йоркский удаляется в Брюссель. — Новый парламент. — Импичмент Денби. — Папистский заговор. — Новый совет. — Ограничение полномочий наследника-паписта. — Билль об исключении. — Билль о Habeas corpus. — Отсрочка и роспуск парламента. — Процесс и казнь пяти иезуитов. Процесс Денгхорна. — Оправдание Уэйкмена. — Положение дел в Шотландии. — Битва на Босуэльском мосту

Глава IX (XXIV)

Положение партий. — Положение правительства — Мучной заговор — Виги и тори — Новый парламент — Неистовство общин — Билль об исключении — Доводы в пользу и против исключения — Билль об исключении отклонен — Процесс Стаффорда — Казнь Стаффорда Ожесточение общин — Роспуск парламента. 1681 — Новый парламент в Оксфорде — Дело Фицгарриса — Роспуск парламента. — Победа роялистов

Глава X (XXV)

Положение дел в Ирландии. — Оправдание Шефтсбери. — Процесс Аргайла. — Положение дел в Шотландии. — Положение правительства в Англии. — Назначение новых шерифов. — Приказы о quo warranto. 1683. — Могущество короны. — Заговор. — Бегство и смерть Шефтсбери. — Райхаузский заговор. — Раскрытие заговора. — Казнь заговорщиков. — Процесс лорда Рассела. — Казнь лорда Рассела. — Процесс и смерть Алджернона Сиднея. — Положение нации. — Иностранные дела. — Болезнь и смерть короля. — Характер короля

ПРИМЕЧАНИЯ  К  ГЛАВАМ I-IV - I тома

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВАМ VII—X - I тома

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВАМ XI—XV - I тома

ПРИМЕЧАНИЯ РЕДАКТОРА - I тома

ПРИМЕЧАНИЯ  - II тома

ПРИМЕЧАНИЯ НАУЧНОГО РЕДАКТОРА - II тома

БИБЛИОГРАФИЯ ДАВИДА ЮМА: РЕКОНСТРУКЦИЯ

1