Сергей Мохов

Рождение и смерть похоронной индустрии: от средневековых погостов до цифрового бессмертия (4‑е издание)

Сергей Мохов, PhD in sociology (HSE), социальный антрополог, лауреат литературной премии им. Александра Пятигорского VI сезона, координатор Лаборатории социальных исследований смерти и умирания (ЦНСИ, г. Санкт-Петербург), издатель научного журнала «Археология русской смерти», автор курса «Смерть и умирание в современном мире» для проекта InLiberty.

Публикуется под лицензией Creative Commons

Разрешается любое некоммерческое воспроизведение со ссылкой на источник

Благодарности

Я хочу выразить благодарность людям, без которых эта книга не была бы написана. Это дочь Мирослава, которая дарит мне свою улыбку и любовь, помогая в тяжелые минуты, когда все хочется бросить. Это мама Татьяна Мохова, воспитавшая меня, привившая любовь к свободе и научившая отстаивать свое мнение. Это супруга Любовь Соболь, которая с пониманием относилась к моей погруженности в работу над книгой.

Это верные и добрые друзья. Прежде всего, Сергей Простаков, всегда разделявший мою увлеченность исследованием похоронных ритуалов. Сколько кладбищ посетили мы с тобой, друг! Это и Илья Болтунов, главный и ключевой информант, который за эти несколько лет стал моим другом. Без него не было бы настоящего исследования и нового взгляда на похоронную индустрию.

Спасибо научному руководителю Оксане Запорожец, которая в один из вечеров, выслушивая путаные рассказы об исследовании, обратила внимание на важность понятия инфраструктуры для моей работы.

Я хочу сказать спасибо Алексею Наумовичу Стребулаеву и Инне Вениаминовне Ковальской в надежде на то, что они прочитают эти строки. Без их помощи в моем воспитании и образовании эта книга никогда бы не состоялась.

Я хочу выразить благодарность профессору НИУ ВШЭ Симону Кордонскому и директору Фонда поддержки социальных исследований «Хамовники» Чолпон Бейшеналиевой, равно как и всему фонду «Хамовники» и его основателю Александру Клячину. На протяжении полутора лет я выполнял полевую работу, которая финансировалась грантом фонда.

Благодарю Анну Соколову и Михаила Алексеевского, ставших постоянными спутниками в размышлениях и исследованиях антропологии смерти. Вы дали мне множество ценных советов и никогда не оставляли в одиночестве. Спасибо Алёне Салмановой, которая выстроила визуальный ряд книги и терпела многочисленные правки. Спасибо Владимиру Губайловскому и Марии Глушковой за внимательную работу с текстом книги.

Эту книгу я посвящаю памяти ушедших близких людей — моего отца Виктора Мохова и бабушек Тамары Моховой и Киры Сахаровой.

Предисловие

На улице стоит поздняя осень, каждый день идут дожди. Мы находимся в 250 километрах от Москвы, в небольшом районном центре и заходим в здание местной администрации. Ступеньки стыдливо поскрипывают, видны следы недавнего ремонта. Мы — это я (антрополог, ведущий этнографическую работу в одном из похоронных бюро региона) и мой ключевой информант Илья Болтунов (владелец этого бюро). У нас назначена встреча с главой местной администрации; предмет обсуждения — проект мемориального парка и колумбария, который мой спутник хочет построить в этом районе. У Ильи грандиозные планы — он хочет изменить всю похоронную индустрию в России, пока же решил начать с малого, первая цель — построить парк памяти с аккуратно оформленными цветочными клумбами, памятными деревьями, большими фонтанами и мемориальными скульптурами. По его выражению, сюда будут приходить люди для «выражения скорби».

В администрации у нас состоялся короткий разговор, в ходе которого глава муниципального образования потребовал от моего информанта привести серьезные аргументы в пользу необходимости постройки подобного инфраструктурного объекта. Местную администрацию интересовал финансовый вопрос — за что и, главное, почему должны будут платить деньги люди.

Представитель администрации: Так, а почему люди должны будут платить за этот ваш колумбарий?

Информант: Потому что это нормально, когда люди платят за обслуживание. Вот смотрите. Например, они платят каждый год абонентскую плату. Взамен мы чистим и красим все. Мы планируем построить фонтаны, посадить деревья, разбить парковую зону, постоянно убирать мусор. Чтобы было не как сейчас на кладбище.

Представитель администрации: Людям это не надо.

Информант: Почему же не надо?!

Представитель администрации: А что они сами тогда будут делать? Информант: Как что?! [Пауза] Скорбеть! И с мертвыми общаться. Представитель администрации: Нет, им ухаживать за могилами надо. Оградку покрасить и подправить ее, мусор убрать, памятник помыть и от грязи очистить.

Этот разговор многое мне объяснил. К этому моменту я занимался полевой работой более полугода. В ее ходе я пытался описать и по возможности понять устройство регионального рынка ритуальных услуг. Практически все ситуации, что я фиксировал, были так или иначе связаны с инфраструктурой и с проблемами ее функционирования. Это и отсутствие дороги на кладбище, и поиск места под захоронение, когда половина кладбища затоплена талой водой, и невозможность копки могилы в мороз, и установка памятника на крутом склоне кладбища, и сломанные холодильники в морге, и многое другое. У меня складывалось ощущение, что всё вокруг меня находится в перманентном состоянии поломки и ремонта. Я наблюдал десятки самых разных похорон, весь процесс подготовки которых был посвящен исключительно решению возникающих инфраструктурных неурядиц. В какой-то момент мне стало казаться, что процесс борьбы с материальной средой настолько тотален, что он буквально становится онтологией.

После полугодовой полевой работы я не имел никакого представления о том, как ответить на вопросы, что мне так остро ставило поле исследований: почему вся инфраструктура похоронной индустрии пребывает в поломанном или в почти поломанном состоянии? Почему подобное состояние объектов материальной культуры не встречает никакого противодействия и желания кардинального ее изменения ни у родственников умершего человека, ни у ритуальных компаний, ни у представителей власти?

Конечно, мне хотелось решить эти задачи, опираясь только на функционалистские аргументы, в основном из сферы экономики и управления, которые предлагает социальная теория. Но после разговора с представителем администрации я понял, что в этом особом режиме взаимодействия между человеком и инфраструктурой скрыт серьезный культурный модус современных российских похорон. Можем ли мы говорить о российских похоронах как об особой ритуальной практике с позиции инфраструктуры? Как подобное перманентное состояние поломки/ремонта инфраструктуры способно собирать фрейм современных похорон?

Когда я впервые попробовал сформулировать ответы и оформить свои мысли о роли инфраструктуры (ее состояния) в контексте российской похоронной индустрии, я попал в классическую антропологическую ловушку[1], а именно: столкнулся с необходимостью ретроспективной реконструкции и хотя бы частичного представления читателю истории похоронной индустрии. Стало очевидно, что нужно попытаться ответить на множество вопросов: как устроена похоронная индустрия в мире? Какова ее специфика? Что влияет на институциональный дизайн похоронной индустрии в разных странах?

Историческая реконструкция и поиск сравнительного контекста привели в итоге к весьма авантюрным идеям и утверждениям. Изучая опыт администрирования инфраструктуры европейской похоронной индустрии, я стал все чаще обращать внимание не только на экономические и управленческие моменты, но и на культурные переменные: на отношение к телу, на связь с религиозной догматикой, на значение Реформации, на представления о бессмертии, на развитие городской культуры и рост капитализма. В этом мне помогла замечательная книга Томаса Лакера о роли мертвого тела в англосаксонской культуре (Laqueur 2015) и работы Тони Уолтера о роли инфраструктуры в европейском похоронном бизнесе (Walter 2012; 2015; 2017).

Мне захотелось соединить все эти идеи вместе и попытаться объяснить становление похоронной индустрии как сложной сети инфраструктурных объектов, обслуживающих культурные представления о мертвом теле и бессмертии. При таком подходе даже вопросы гигиены, сыгравшие весьма важную роль в трансформации похоронной индустрии, оказались культурно детерминированы[2].

Я решил сопоставить с антропологической точки зрения эволюцию администрирования похорон на Западе с тем, как аналогичные процессы происходили в России, и понять, почему проект похоронной индустрии реализовался в нашем культурном пространстве совсем иначе и настолько специфично. Что может сказать нам инфраструктура и ее состояние о (пост)советской культуре смерти?

Ответам на эти и вопросы посвящены отдельные главы книги. А закончить я решил краткими размышлениями о том, что ждет похоронную индустрию в XXI веке: почему похоронная индустрия в ее институциональном виде умирает или, по крайней мере, испытывает серьезную трансформацию.

Я не профессиональный историк (честно говоря, и антрополог тоже) и не претендую в этой книге на полноту изложения материала. Формат данного издания — это краткий исторический, культурологический и местами даже экономический очерк, необходимый для создания общего сравнительного контекста и формирования представлений о некоторых специфических чертах похоронной индустрии как культурного феномена.

В некоторых случаях я даю подробные исторические справки, в других — ограничиваюсь достаточно общей картиной. Для более глубокого знакомства с темой я рекомендую обращаться к трудам, указанным в библиографии.

Источниками для моей работы послужили тексты таких авторов, как Т. Уолтер, Дж. Ругг, Дж. Саламоне, В. Хардинг и др. Также я обращаюсь к заметкам и документам, имеющимся в открытом доступе, архивным материалам, интервью и, конечно, к собственному полевому исследованию, связанному с российской похоронной индустрией. К сожалению, последнего в данной книге будет гораздо меньше, чем всего остального.

В ходе изложения материала я буду опираться на некоторые теоретические конструкции, которые необходимо пояснить.

Во-первых, это понятие инфраструктуры и его связь с социальными и культурными практиками. Инфраструктура как область изучения была открыта антропологами сравнительно недавно, но уже успела стать серьезным направлением исследований, о чем свидетельствует большое количество публикаций и даже отдельный выпуск журнала Cultural Anthropology (2015). Антропологам удалось показать, как, например, строительство автомобильной дороги способно изменить жизнь целого города (Harvey and Knox 2015), как развитие линий электросвязи сыграло ключевую роль в создании западных национальных государства (Hughes 1993), как появление железной дороги и метрополитена привело к рождению нового типа городского жителя — пассажира (Hohne 2015). По мнению Брайана Ларкина, инфраструктура помогает увидеть и прояснить действие властных механизмов контроля и подавления (Larkin 2013). Этот подход нашел свое применение в целом ряде работ, например, о связи биополитики и развития системы трубопроводов в Индии (Anand 2011), о роли системы дорог в процессе национального строительства в постсоциалистических странах (Dalakoglou and Harvey 2012) и др.

Как отмечает Олег Хархордин: «Запутанный клубок современных социотехнических проблем очень трудно разделить на социальные и технические элементы. Дело в том, что сегодня политика воплощена в самом устройстве технологий: например, политические решения начала XX века повлияли на организацию промышленной инфраструктуры» (Хархордин и др. 2013). Собственно, антропология инфраструктуры, вырастая из акторно-сетевой теории Бруно Латура, уделяет особое внимание к технической стороне социальной жизни. Инфраструктурный подход выявляет сложное переплетение материальных объектов и нематериальных представлений при социальных действиях.

Сегодня исследователи, занимающиеся рынком ритуальных услуг, также обратили внимание на роль инфраструктуры в процессе становления западной погребальной индустрии. Они выявляют роль материальных объектов в формировании тех или иных видов похоронных услуг и определяют связи между различными конфигурациями инфраструктуры и ритуальными практиками. Работ в этой сфере не очень много, но они появляются регулярно.

Под похоронной инфраструктурой я буду понимать весь комплекс социотехнических объектов, главная функция которых заключается в проведении процедуры захоронения человеческих останков — это морги, кладбища, крематории, катафалки, производство траурных принадлежностей и памятных знаков, похоронные дома и т. д.

Другим объектом моих теоретических изысканий будет человеческое тело. Телесность, в отличие от инфраструктуры, имеет куда более долгую историю изучения. Марсель Мосс, говоря о необходимости изучения телесных практик, отмечает: «Тело есть первый и наиболее естественный инструмент человека. Или, если выражаться более точно и не говорить об инструменте, можно сказать, что первый и наиболее естественный технический объект и в то же время техническое средство человека — это его тело» (Мосс 1996: 248–249). Я буду рассматривать тело и телесные практики как культурный текст, который может рассказать о ценностных представлениях общества. Как отмечает Ольга Попова: «Тело дается для постижения в качестве воспроизводимого культурного конструкта. Оно постигается закрепленным (легитимизированным) способом. "Рождение и закрепление тела-канона в качестве исторической телесной нормы (этической, сексуальной, анатомической, социальной и политической) находится в зависимости прежде всего от тела, которое познано, от тела-знания". Воспользовавшись этой точкой зрения как своеобразным методологическим подспорьем, рискну утверждать, что телесность, которая инициирует познавательную ситуацию, может провоцировать изменения в моральной теории и практике» (Попова 2015).

Отношение к мертвому телу связывается с представлениями о бессмертии, которые в свою очередь базируются на соотнесении тела и души, и диктуют некоторые практики обращения с мертвым телом. Здесь я отталкиваюсь от работ Эрнеста Беккера и утверждаю, что человеческая культура представляет собой производное от «экзистенциального страха смерти». Стремясь утвердить те или иные концепции «символического бессмертия», культура производит и определенные практики обращения с останками.

Петер Слотердайк утверждает, что «в великой технике нет ничего, что прежде отсутствовало в метафизике» (Слотердайк 2007). Поэтому я попытаюсь связать появление и развитие похоронной инфраструктуры с меняющимся отношением к мертвому телу и представлениями о бессмертии, которые формируются под влиянием европейской философии. Рационализм, позитивизм и другие философские направления, в частности марксизм, я буду рассматривать в их антропологическом аспекте, в качестве объективированной теоретической рамки как моих информантов, так и находимых в исторических источниках.

Конечно, любые попытки построения метанарратива и самого широкого теоретизирования и обобщения выглядят достаточно рискованно. На любое количество примеров всегда найдется достаточное количество контрпримеров и контраргументов. Эта книга не исключение — внимательный читатель найдет на страницах больше вопросов, чем получит ответов. Однако мне хочется надеяться, что некоторые выводы и теоретические конструкции окажутся полезными для понимания развития и сегодняшнего состояния похоронной инфраструктуры, в том числе в России.

Глава 1. Смерть в Средние века и раннее Новое время: от церковной монополии к первым гробовщикам

Media vita in morte sumus quern quaerimus adjutorem nisi te, Domine, qui pro peccatis nostris juste irasceris?

Sancte Deus, sancte fortis, sancte et misericcrs Salvator: amarae morti ne tradas nos[3].

Первый этап становления похоронной индустрии — это почти тысячелетний период, начиная с темных веков раннего Средневековья и до Реформации в XVI веке, когда Мартин Лютер написал свои «95 тезисов». На протяжении почти 10 веков вся социальная жизнь Европы находилась под прямым влиянием Римско-католической церкви. Она управляла третью пахотных земель Европы, участвовала в политической жизни и в разрушительных войнах наравне с феодалами, регулировала торговлю, а ее представители были самым образованным сословием (Колесницкий 1986). Неудивительно, что на протяжении всего этого времени католическая церковь не только формировала картину мира средневекового человека, рассказывая ему о жизни и смерти, но занималась и административной стороной этого вопроса: проводила похороны и обладала монопольным правом на содержание погостов.

Проститутки, ярмарки и драки: церковные погосты в Средние века

Кладбища в Средние века всегда были связаны с местным церковным приходом. Эта практика сложилась еще в VII веке, когда святой Куберт Линдисфарнский (королевство Нортумбрия, современная Англия) получил разрешение от Папы отдавать во владение церкви специальные места для погребения умерших христиан[4]. В этом он, вероятно, подражал уже ранее существовавшей практике монашеских орденов и первых христиан, которые всегда хоронили умерших братьев в стенах своей обители и при храмах. Размещая могилы за высокими стенами монастырей и храмов, они не только символически связывали в единую общность живых и мертвых, но и охраняли могилы своих собратьев от разорения. Христиане, отвергавшие кремацию[5] и не имевшие кладбищ за стенами собственных общин, моментально окружили себя большим количеством захоронений. Возможно, поэтому римский император Юлиан Отступник уже в IV веке сетовал, что «христиане весь мир заполонили мертвецами и могилами» (Сорочан 2013: 97). Практика объединения кладбища и пространства общины (храма) довольно быстро распространилась, и уже в VIII веке погребение в границах прихода стало повсеместным.

Несмотря на естественный страх, которые внушали разлагающиеся останки, церковные погосты были не только привычной частью физического и культурного ландшафта церкви, но и естественным и даже логичным продолжением самого храма: смерть и мертвое тело занимали в христианском мировоззрении центральное место. Так, структурно продолжая мифологический архетип умирающего и воскресающего бога[6], в центре христианской космогонии находится распятый бог — Иисус Христос на деревянном кресте. Изображение физически умерщвленного бога является основным символическим элементом церковного пространства, подчиняя себе все остальные элементы.

Средневековый человек жил в постоянном ожидании близкого конца света, скорой смерти и посмертных физических мук — ад был неразрывно связан с физическими страданиями. Каждый средневековый храм украшала красочная роспись, известная как «Пляска смерти» или «Трое мертвых и трое живых». Эти иконографические сюжеты служили напоминанием о неизбежности смерти и равенстве всех перед конечностью бытия[7]. Храмы украшали мозаики, изображающие Страшный суд и адские муки, с растерзанными человеческими телами, подвергающимися ужасным пыткам. Подобные картины обычно помещались на выходе из храма и служили напоминанием о губительных страстях, подстерегающих малодушного грешника повсюду, и о последующем вечном наказании.

Позднесредневековое изображение ада и посмертных мучений человека. Около 1470–1480 гг. Франция

Каждый монастырь или приход стремился завладеть мощами святых и поместить их на видное место. Святые останки являлись объектом поклонения, из них даже делались амулеты. Аарон Гуревич отмечает, что масштабы поклонения мощам в средневековом обществе были настолько широки, что иногда от обладания теми или иными останками зависела судьба целой деревни или города[8]. Желание обладать мощами становилось причиной не только открытых конфликтов между рядовыми христианами, но иногда даже служило мотивом убийства почитаемого святого — все ради получения реликвий (Гуревич 1990).

Пляска смерти (danse macabre). 1495 г. Библиотека Ламберт Палас

Поэтому вполне логично, что и могилы простых христиан не были скрыты от глаз или спрятаны за высокие стены и гробницы, а располагались рядом со зданием храма и даже внутри него. Можно сказать, что храм и прилегающее к нему пространство являлись большой могилой, где покойники присутствовали буквально везде: в качестве захоронений, мощей святых, героев настенных мозаик. Поэтому и кладбища не представлялись принципиально другим пространством, каким-либо образом отличным от общецерковного. Филипп Арьес отмечает: «Кладбища, которые для древних были местом скверны, чем-то нечистым, рассматривались теперь христианами как средоточие сакрального, публичного, неотделимого от людского сообщества. Античная оппозиция мертвого и сакрального была, следовательно, не столько снята, сколько перевернута: само присутствие мертвого тела христианина создавало вокруг него пространство если не всецело сакральное, то по крайней мере — по тонкой дефиниции епископа Дюрана Мендского (XIII в.) — религиозное» (Арьес 1992: 64)[9].

Кладбища были не только частью церковного пространства, но и частью города. Например, городские ярмарки устраивались прямо в церковном дворе, где и располагался погост. Это стало возможным, потому что торговцы искали покровительства церкви, которая за небольшую плату допускала их на свою территорию и тем самым оказывала протекцию. Торговые ряды с овощами и свежей выпечкой располагались между одинокими крестами и братскими могилами. В Средние века на погостах пили вино и играли в азартные игры. Там же устраивали театрализованные представления по мотивам Священного Писания — мистерии. Как правило, подобные представления показывали после воскресной мессы во дворе храма. Здесь же проходило и отправление правосудия: судебные заседания и поединки, испытания, ордалии. Жанну Д'Арк, например, судили в Руане на кладбище Сент-Уан (Скакальская 2007: 230–236).

Кладбища являлись информационными центрами: именно здесь население оповещалось о решениях городских властей, новых законах и указах; тут же совершали всевозможные сделки: обмены, дарения, продажи и т. п. (Козьякова 2002). Даже в наше время можно увидеть пристроенную к стене собора во французской Вьенне каменную кафедру, с которой ранее оглашались важные сообщения. Она была обращена к местному кладбищу, ныне, правда, несуществующему. На кладбищах находилось место и для плотских утех: в 1186 году, по свидетельству Гийома Бретонского, на кладбище Невинноубиенных младенцев процветала проституция (Арьес 1992). Мартин Лютер так описывает средневековые кладбища конца XV века: «Но что такое наше кладбище сейчас? Это четыре или пять тропинок, по которым люди ходят туда-сюда, сокращая путь между городскими кварталами; два или три торговых прилавка. Нет в городе более шумного места, чем церковный двор и погост. Люди и даже скот бродят тут день и ночь. Это уничтожает любое уважение и почтение к могилам и к людям, здесь погребенным» (Koslofsky 2000: 47).

Надо сказать, что кладбища содержались довольно скромно[10]. Захоронения были неглубокие, покойников клали в несколько слоев. Часто для новой могилы разрывали совсем недавнее захоронение, и тогда из земли показывались гниющие останки недавно умерших. Например, во французском Авиньоне, когда местная речушка вышла из берегов, кладбище затопило, на поверхность всплыли сотни человеческих останков, которые еще долго плавали по городу, пока весенний паводок не спал (Rollo‑Coster 2016: 19). «Посреди этой сутолоки совершались захоронения, раскапывались могилы, извлекались из земли еще не разложившиеся до конца трупы. Даже в сильные морозы почва кладбища источала зловоние» (Арьес 1992: 88).

На церковных погостах не редкостью были и братские могилы, где хоронили бедняков и неопознанные тела. На большинстве кладбищ располагались и массовые захоронения жертв эпидемий. Анонимный парижанин так описывает чуму 1418 года: «Людей умирает очень много. Никто не заботится об их похоронах. Когда стало все совсем плохо, никто не мог и подумать, где их всех похоронить. Были вырыты огромные ямы, пять — у Собора Всех Святых, четыре у Собора Троицы. В каждой яме было похоронено около шестисот человек» (Shirley 1968: 132).

Как выглядело средневековое кладбище и каков был процесс захоронения, можно увидеть на многочисленных миниатюрах того времени. Глядя на них, мы можем заключить, что средневековый погост — это торчащие из земли кости, однообразные деревянные кресты, синие мертвые тела в белых саванах, а иногда и вовсе нагишом, дожидающиеся часа погребения. Никаких памятных знаков на территории погостов не было — это было просто невозможно при той скорости перезахоронения и подзахоронения, которую практиковал церковный клир, а также ввиду отсутствия самой практики индивидуализации могил (Boddington 1987; Rollo‑Coster 2016; Christopher 1998). Например, на кладбище Святого Иоанна Евангелиста за два века было захоронено буквально в одном и том же месте шесть поколений[11]. Филипп Арьес также отмечает: «Обширные скопления надгробных памятников, какими были кладбища древних римлян, исчезли из топографии средневекового города. Лишь постепенно вновь появляются немногочисленные видимые надгробия. Цивилизации, относящиеся к эпохе Средневековья и началу Нового времени, никак нельзя назвать кладбищенскими: ни пространства, ни видимой обстановки они своим мертвым не предоставляли» (Арьес 1992: 394).

Иллюстрации из средневекового часослова (Book of Hours), изображающие похороны. Конец XVI в. Франция

Характерным примером устройства средневекового кладбища является знаменитое кладбище Невинноубиенных младенцев Вифлеемских в Париже[12]. Это очень старое кладбище. Согласно данным археологических раскопок первые захоронения на этом месте появились еще в IX веке. В 1137 году, когда король Людовик V распорядился о переносе на это место рынка Шампо, здесь уже было небольшое кладбище для усопших прихожан церковного прихода Сен-Жермен-л'Осеруа. Сначала это кладбище с отдельными каменными саркофагами предназначалось для парижской аристократии. Но во время чумы оно стало местом массовых захоронений. При Филиппе II (1180–1223) кладбище было расширено и по королевскому указу обнесено трехметровой стеной. Короля возмущало, что кладбище не огорожено и на нем устраиваются бурные пирушки, хулиганские драки и даже любовные свидания.

К XIV веку на 7 000 квадратных метров некрополя уже хоронили покойников из 19 церквей, а также умерших в больнице Отель-Дьё и неопознанные трупы (Ziegler 1982:163; Horrox 1994:267). Слой захоронений к XV веку уходил на 10 метров в глубину, а одна могила могла содержать останки полутора тысяч покойников. В неделю совершалось более 60 новых захоронений. В последние 30 лет существования кладбища, по воспоминаниям ее последнего могильщика Франсуа Путрена, в трех общих могилах было захоронено около 90 тысяч тел (Там же). Почва была настолько перенасыщена разлагающимися останками, что уже не могла принимать новые трупы. Однако парижане верили, что земля этого места особо сильна и поэтому справится с любой нагрузкой. Разумеется, большинство захоронений производилось без гроба: он занимал слишком много драгоценного места и к тому же довольно долго разлагался.

Наряду с гораздо более поздним Пер-Лашез, кладбище Невинноубиенных младенцев — одно из культовых кладбищ Парижа. Долгое время, в лучших средневековых традициях, здесь находились торговые ряды. Жан-Батист Гренуй, главный герой книги Патрика Зюскинда «Парфюмер», родился именно здесь: «в парижской клоаке, под прилавком рыбных рядов», среди могил. Самое популярное кладбище Парижа было закрыто только в 1780 году. Причиной послужило то, что одна из братских могил дала «трещину» и буквально выбросила останки в подвалы домов на примыкавшей к кладбищу улице Белья. После закрытия кладбища останки более 2 миллионов людей были перенесены в специально созданные катакомбы на окраине Парижа (Oosterwijk 2008:140).

Кладбище Невинных за несколько веков своего существования стало последним пристанищем для более чем двух миллионов парижан, породив множество мифов об особых свойствах кладбищенской земли, которая якобы быстро разлагает грешную плоть

Поскольку небольшие церковные погосты быстро заполнялись, сгнившие останки извлекали из могил и переносили в темные подвалы церкви или в специальные помещения на территории прихода. В Бретани в конце XV века местные власти, устав от постоянного зловонья церковных погостов и многочисленных разбросанных костей, обратились к клиру с просьбой решить эту проблему. Вскоре были построены «реликварии» — специальные места для хранения костей (Ламонт 1984). Сам король Людовик Святой в XIII веке совершал «милосердное деяние», собирая в мешок кости на местном кладбище для перенесения их в специальные хранилища — костницы. Его придворные, помогавшие ему в этом непростом деле, затыкали носы, спасаясь от запаха разложения тысяч тел (Козьякова 2002:332).

Католические костницы — это, как правило, склепы или часовни, где были свалены груды костей. К наиболее известным и доступным сегодня для осмотра костницам относятся оссуарии при церкви Санта-Мария-делла-Кончеционе в Риме и Капелла костей в португальском городе Эворе. Знаменитый оссуарий находится и в катакомбах Парижа, где собраны останки более 2 миллионов умерших с уже упомянутого кладбища святых Невинноубиенных младенце. Костел в чешском Седлеце представляет собой удивительный пример втоичного использования останков: его интерьер полностью отделан человеческими черепами и костями. Для оформления было использовано около 40 тысяч человеческих скелетов.

Оссуарий, то есть специальное хранилище для костей, в парижских катакомбах, куда были перенесены останки людей с закрытого кладбища Невинных

Кладбища являлись серьезным источником дохода для приходского клира. Семьи покойных вносили постоянные пожертвования на деятельность храма. Поэтому приходы стремились хоронить покойников из как можно более обеспеченных семей и как можно большее их количество. Чтобы привлечь богатые семьи, храм или монастырь стремился обзавестись мощами святых, тем самым повышая свой социальный и символический статус. В итоге это приводило к повышению количества захоронений, а значит, и пожертвований и все это при минимальных затратах. Довольно эффективная бизнес-модель.

Финансовый ресурс, которым были кладбища, часто становился причиной конфликтов и даже открытого противостояния между монастырями и приходами. Например, в 1392 году монахи Абингтонского монастыря в Англии разогнали похоронный кортеж с телом богатого аристократа, направлявшийся для захоронения на кладбище местной церкви, чтобы заставить родственников отвезти тело в монастырь. Чуть позже они выкопали 67 трупов наиболее знатных фамилий из приходских могил и перезахоронили их на территории своего кладбища. В 1298 году Уильям IV де Бошан, граф Уорик, по совету францисканского монаха Джона Олни пожелал быть захороненным не на территории центрального Вустерского собора, как это было принято у местной аристократии, а на погосте францисканской церкви. Летописцы упоминают, что, когда пришло время, тело покойного Уильяма IV было пронесено монахами по городу буквально как «военный трофей» — настолько францисканцы были рады заполучить труп графа и обеспечить себе и постоянный доход. В 1152 году, когда местный отшельник по имени Вулфрик умер в небольшой деревушке в Хаслбери, об этом сразу прознали монахи из находившегося по соседству монастыря. Они попытались выкрасть его тело. Однако их атака была весьма успешно отбита священником Осбертом и нанятой им бандой местных головорезов (Christopher 1998: 80–88). В Тулузе монахам с помощью активного маркетинга и продвижения своих кладбищ удалось получить под свой контроль более половины всех проводимых похорон, а в английском Норвиче — около трети, что вызвало недовольство местного клира (Tanner 1984:95). Схожие истории происходили и в Италии, где местному епископату и приходским священникам составляли активную конкуренцию монашествующие ордена (Strocchia 1992). Надо полагать, что подобные конфликты случались во всех регионах средневековой Европы.

Я не буду подробно разбирать характер взаимоотношений между епископатом, приходами и монастырями, скажу только, что каждая из церковных единиц стремилась создать свое собственное кладбище, а затем сохранить его под своим управлением именно с целью извлечения прибыли. Это простой рыночный механизм: каждая церковная община стремилась сопровождать своих прихожан от рождения до Страшного суда, получая за это постоянный доход (Christopher 1998: 80–88).

Современному человеку может показаться, что средневековые кладбища представляли собой довольно печальное зрелище: торчащие из земли кости, отсутствие индивидуальных могил, жуткие санитарные условия, да к тому же еще и криминальные разборки местных священников. Действительно, вопросами благоустройства кладбищ церковь не очень интересовалась. Гораздо большее значение имел не визуальный облик захоронений, а сама локация захоронения и поддержание его сакрального статуса. Родственники умершего человека готовы были платить большие деньги за упокоение останков в статусном месте: поближе к алтарю, на территории знаменитого прихода, рядом с мощами почитаемого святого и т. д. Средневековые кладбища не слишком отличались друг от друга, чего нельзя сказать о средневековых похоронах.

Похороны под управлением церкви

На протяжении десяти веков церемониал христианских похорон серьезно менялся. Если в ранние Средние века похороны были достаточно скромными и по-христиански аскетичными, то уже в позднее Средневековье траурные мероприятия состояли из шествий, молебнов, заупокойных месс и т. д. (Paxton 1990:203). Как правило, церемониалы погребения знатных особ были куда разнообразнее, чем у простолюдинов. Похороны являлись демонстрацией статуса семьи погребаемого. Например, чем выше был статус покойного, тем ближе место его захоронения располагалось к алтарю и тем больше людей участвовало в похоронном шествии.

В Средние века похороны еще не являлись полноценным рыночным благом, но за них, конечно, нужно было платить. Плата взымалась за копку могилы, за услуги пономаря и певчих, за процессию и за само место погребения. Все эти услуги предоставляла церковь, местный приход или монашествующий орден — оплата за погребение рассматривалась как пожертвование (Bassett 1992). Бесплатные похороны тоже были, но представляли собой настолько жалкое зрелище, что даже самые бедные люди стремились скопить хоть какую-то сумму, дабы не быть погребенными голышом в общей яме.

Как правило, технически похоронами ведал специальный человек при приходе. В Англии он носил название секстона. Зачастую это было не лицо духовного звания, а светский человек, отвечающий за имущество церкви: колокола, утварь, хозяйственные принадлежности и т. д. Слово sexton происходит от средневекового латинского слова sacristanus, означающего «хранитель священных предметов». В английский язык это слово вошло через англо-нормандский, где имело форму segrestein с тем же значением. Секстон отвечал не только за колокола и утварь, но и за копку могил и содержание церковного погоста. Практически во всех европейских странах существовали аналоги секстонов. Например, в германоязычных странах они назывались kuster. Сходные должности были и в еврейских общинах — их именовали «габбай». Во многих сельских регионах Европы, где сохраняется сильная религиозная община, секстоны до сих пор отвечают за поддержание порядка на церковных погостах.

Портрет Роберта Скарлетта, самого известного секстона в английской истории, до сих пор висящий на стене в соборе города Питерборо. Автор неизвестен

Одним из самых знаменитых секстонов Англии был Роберт Скарлетт, или, как его еще называли, Старый Скарлетт. Он умер в 1594 году в возрасте 98 лет, проработав большую часть своей жизни могильщиком в соборе города Питерборо. Его портрет помещен над западной дверью этого великого собора XII века. За свою долгую карьеру он похоронил двух королев: жену Генриха VIII Екатерину Арагонскую и королеву Шотландии Марию Стюарт. Существует легенда, что именно Скарлетт стал прообразом могильщика в шекспировском «Гамлете». Знаменитый диалог двух могильщиков из этой пьесы происходит именно между Секстонами. В оригинале могильщики названы gravedigger, но в трагедии один из могильщиков говорит о себе: «О, здесь на датской земле я тружусь секстоном уже 30 лет» («Why, here in Denmark: I have been sexton here, man and boy, thirty years») (акт 5, сцена 1).

Таким образом, секстой — это одна из первых секулярных профессий похоронной сферы. Секстоны отвечали не за ритуальные практики, а за хозяйственную часть, при этом получая оплату за свой труд. По функции они приближались к современным похоронным распорядителям.

Точной информации о существовании других специальных людей, которые занимались бы похоронами при церкви или вне ее, у нас нет. Мы не знаем об уровне доходов этих людей и о престижности данной работы. Организацией похорон вместе с секстоном долгое время занимались местные религиозные общины, в обязанности которых входил поиск упряжки для перевозки тела, организация траурного шествия, поиск необходимых ритуальных атрибутов и т. д. Многие из необходимых атрибутов хранились на церковных складах под надзором секстонов.

Говоря об организации похорон, необходимо сказать не только о церковных общинах, но и о первых проявлениях профессиональной и социальной солидарности. В эпоху Средневековья европейская цивилизация начинает формироваться как городская культура. Население городов составляли различные ремесленники и торговцы, которые объединялись в союзы и гильдии. Город становился особым пространством, где происходит разделение труда, складываются рыночные и обменные отношения, формируются ремесленные союзы. Именно профессиональные средневековые гильдии были первыми, кто обеспечивал достойное проведение похорон своим членам[13]. По сути эта структура аналогична крестьянском сообществу, однако сформирована она по профессиональному признаку[14]. Как отмечает Гарри Ричардсон: «Гильдии нанимали для служб священников, платили за службы своим святым покровителям, организовывали похороны, принимали участие в управлении приходами, оплачивали мессы и заупокойные службы» (Richardson 2005:145). Например, гильдия кожевенников в Кембридже выплачивала 16 пенсов в год за то, что в храме Св. Катарины постоянно стояло 3 восковых свечи за упокой погибших товарищей. В 1409 году гильдия обувных мастеров города Осло договорилась с монашеским орденом доминиканцев, чтобы те взяли на себя функции погребения и поминовения членов их гильдии (Korpiola and Lahtinen 2015:163).

У каждой гильдии в средневековом Лондоне был свой фонд, в который члены вносили по 1–2 пенса в месяц и который целиком шел на оплату похорон. В малочисленных гильдиях обычно хоронили не более 2–3 человек в год, в то время как в больших объединениях хоронили по несколько десятков. Для не пришедших на похороны членов гильдии предусматривались разные виды штрафов и наказаний. Цеховые фонды являлись прообразом будущего похоронного страхования и кооперативных похорон, о которых я еще буду говорить в следующих главах.

В организации похорон принимали участие братства и общества милосердия. Филипп Арьес отмечает: «Создание братств отвечало трем стремлениям людей того времени. Первое — обеспечение гарантий для потустороннего мира: умершим гарантированы заупокойные молитвы их собратьев, захоронения происходят в часовне братства, где будут совершаться богослужения, дабы души усопших обрели вечный покой. Если приходское духовенство и монахов завещатели подчас подозревали в том, что те способны пренебречь своими обязательствами перед донатором, то молитвенное заступничество членов братства считалось делом надежным» (Арьес 1992:179).

Самым знаменитым из подобных обществ милосердия была «Мизерикордия», учрежденная в 1244 году монахом доминиканцем Пьером Босси во Флоренции. Братство существует и в наши дни. В Средние века эта организация объединяла представителей самых разных слоев общества, объединенных идеями милосердия и благотворительности. Члены общества носили черные капюшоны, скрывающие лица, что должно было обеспечить анонимность и равенство внутри братства. Одной из функций братства являлось сопровождение мертвых к месту упокоения — чаще всего жертв чумы и других смертельных болезней или бедняков, не имевших средств для достойного погребения (Strocchia 1992). «Мизерикордия» до сих пор организует похороны для членов своего братства, а также предлагает услуги организации похорон на коммерческой основе. В собственности братства есть два собственных кладбища. Очевидно, «Мизерикордия» — это одна из старейших организаций в мире, которая занимается похоронами.

«Ни живые, ни мертвые»: бессмертие и мертвое тело средневекового человека

Ответ на вопрос, почему именно так было организовано похоронное дело в Средние века, лежит в особом отношении к телу и к смерти как таковой. Именно из особой мортальной картины мира и вырастают административные практики и устройство похоронной инфраструктуры.

Начать стоит с того, что Средневековье — это время повсеместной, повседневной, неконтролируемой смерти (Гуревич 2005). Люди умирали рано и по самым разным причинам. Например, в английском высшем обществе в период между 1350–1500 гг. только половина его представителей перешагивала 50-летний рубеж (Jones 2000: 126). Крайне высок был уровень детской смертности: каждый второй рожденный ребенок умирал в течение первого года жизни (Harper and Row 1987: 199). Миллионы жизней уносили эпидемии, такие как тиф или чума, последняя всего за два десятилетия XIV века уничтожила около 35 миллионов человек по всей Европе (Kiple 1993: 663)[15]. Смерть в Средние века была привычной частью повседневной жизни человека, близость смерти усиливалась социальной структурой средневекового общества, когда люди жили в небольших и замкнутых сообществах, зная друг друга буквально в лицо. Возможно поэтому неизбежный средневековый макабр, memento mori («помни о смерти»), и другие иконографические сюжеты, такие как ars moriendi, проходят красной нитью через все Средневековье. «Увы, удел назначен нам и недостойный, и обманный! Деревья листьям и плодам дают начала, ты же — вшам и гнидам лишь приют желанный. Вино, елей или бальзам они приносят; ты же — срам, мочу, блевоту, кал поганый», — писал средневековый поэт Эсташ Дешан. Непредсказуемость смерти и ее угрожающая повсеместность и непредсказуемость осмыслялись через идеи фортуны, веру в судьбу и ожидание скорого конца света.

«Ни одна эпоха не навязывает человеку мысль о смерти с такой настойчивостью, как это делает XV столетие», — пишет Йохан Хёйзинга в «Осени Средневековья» (Хёйзинга 1988: 149). Средневековая иконография вполне намеренно делала акцент на неминуемости смерти и ее ужасающей биологичности. Как отмечает Михаил Майзульс, «высокий градус визуального насилия — это важная черта всей позднесредневековой европейской иконографии. Это насилие нужно для того, чтобы через созерцание страданий Христа, Богоматери и святых прийти к состраданию, а страдание и сострадание — это путь к покаянию, очищению и спасению. Позднесредневековая иконография делает ударение на боли, страдании, смерти, крови сакральных персонажей. Это всевозможные изображения тел мучеников — распиленных, сожженных или расчлененных» (Майзульс 2015). Церковь полагала, что подобная биологичность спасительна для души человека. Очевидно поэтому торчащие из земли кости на церковных погостах и общая запущенность мест захоронений воспринимались как вполне нормальное дело.

Согласно учению Церкви причина человеческой смертности заключается в его греховной природе: человек смертен по наказанию божьему за грехи Адама и Евы. Поэтому тело человека, как источник греха, не вызывало должного почтения у благочестивых христиан. Зачем проявлять уважение к тому, что является первоосновой страданий и отдаления от Бога? Христианство требовало укрощения плоти усердной молитвой, изнуряющим постом, физическим самоистязанием, ограничением комфорта (Корбен, Куртин, Вигарелло 2002: 112). Средневековый человек стыдился своего тела, которое было ему неведомо и непонятно, в том числе из-за низкого уровня развития медицины. Поэтому и кладбища, как места упокоения греховного тела, и похороны (не в ритуальном аспекте, а как манипуляции с этим греховным телом) не вызывали большого интереса и необходимого, как нам может сегодня показаться, почтения.

Средневековая мортальная картина будет неполной без еще одного важного средневекового представления о загробной жизни — догмата о чистилище и всеобщем воскресении. Католическая церковь рассматривает смерть тела как переходный этап между земной жизнью и жизнью вечной. После смерти душа отделяется от мертвого и грешного тела и отправляется на тот свет. Там она должна попасть или в рай, или в ад — кому как воздастся по итогам его земной жизни. А тленное и богомерзкое тело остается на земле в ожидании воссоединения с душой во время всеобщего воскрешения из мертвых и Страшного суда. В представлении Церкви тело неразрывно связано с душой и обязательно должно физически воскреснуть: «Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут. Ибо, как Отец имеет жизнь в Самом Себе, так и Сыну дал иметь жизнь в Самом Себе. И дал Ему власть производить и суд, потому что Он есть Сын Человеческий. Не дивитесь сему; ибо наступает время, в которое все, находящиеся в гробах, услышат глас Сына Божия; и изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло — в воскресение осуждения» (Ин. 5:25-29)[16]. Но если праведники попадут в рай, а грешники в ад, то какова судьба тех, кто творил и добро, и зло? Средневековый человек отвечал: «Они попадут в чистилище» (Ле Гофф 2009).

Согласно учению католической церкви, чистилище — это своего рода временное пристанище для «не достаточно праведных» душ. Для средневекового человека это именно то место, куда попадет большинство окружающих его людей. Пока душа находится в чистилище, живые могут помочь мертвым. И даже больше — мертвые находятся среди живых[17]. Отсюда вытекает несколько следствий-практик, которые легли в основу похоронного дела в Средние века.

Во-первых, родственники умершего должны постоянно совершать заупокойные молитвы, чтобы облегчить посмертную участь усопшего, искупить его грехи и таким образом помочь ему перед Страшным судом (Laqueur 2015: 88). Блаженный Августин уделяет этому важному вопросу целую главу в своей книге «О граде Божьем» (Августин 1998: 373–393). Гуревич отмечает, что уже в XI веке повсеместно сложилась практика поминовения мертвых и вознесения молитв об усопших. Люди стремились оказать максимальное влияние на свою посмертную участь: в завещаниях богатые аристократы указывали на необходимость отмаливания собственной души и даже наперед оплачивали определенное количество церковных служб[18].

Во-вторых, необходимо упокоить останки в правильном, благодатном месте — то есть поближе к храму[19]. Сама процедура погребения и уж тем более визуальное украшение могилы не играют роли, потому что могила — это всего лишь место ожидания всеобщего и к тому же скорого воскресения, а значит, и соединения тела с душой[20]. В середине XIV века Уильям Эдингтон, епископ Уинчестера, пишет: «Католическая церковь верит в воскресение тела из мертвых. Тело умершего, освященное свершением Святых Таинств, погребается не в языческих местах, а на специально освященных кладбищах и в церквях, где тела содержатся как мощи святых, до дня воскресения» (Puckle 1926: 255).

В дополнение к этому постоянное ожидание конца света не оставляет средневековому человеку места для осмысления смерти во временной перспективе — ведь за кончиной, по сути, совсем скоро должен наступить Страшный суд и всеобщее воскресение. Средневековый человек не чувствовал прошлого и не был заинтересован в долговременном планировании своего будущего. С точки зрения Мирчи Элиаде, это вполне логично: мифологическая картина мира не предполагает четких границ между прошлым и будущим, между живыми и мертвыми (Элиаде 2012). Именно поэтому практически в любых культах мы встречаем постоянное обращение к умершим предкам, их постоянное влияние на повседневную жизнь и, как следствие, материальные свидетельства их присутствия — средневековое христианство здесь не исключение. Можно сказать, что человек Средневековья не видел необходимости в физических границах между кладбищем, церковью и городом: ландшафт средневековых улиц органично включал в себя и «мертвое», и «живое» — и то, и другое были одинаково реальны. Могилы и кладбища — это действительно временные пристанища для христианина (Ламонт 1984).

Воскресение мертвых и Судный день. Каждого грешника ждут жуткие телесные муки и страдания, а все умершие будут воскрешены в своих телах. Италия. 1492 г.

Интересно, что Роберт Герц (1881–1915) — один из первых антропологов, обратившихся к теме смерти, — посвятил свои обширные исследования именно схожим похоронным ритуалам. На примере полевых исследований племен острова Борнео он продемонстрировал, что представители изучаемых им племен убеждены, что после физической смерти человек оказывается в состоянии «не живого и не мертвого». Герц называет это «промежуточным периодом». Физически мертвый человек как бы пребывает в этом символическом состоянии, пока с помощью особого ритуала он не будет переведен в разряд мертвых. Герц описывает ритуал «двойных похорон»: сразу после смерти труп помещается в специальное место, где ждет своего часа, пока плоть окончательно не отделится от костей. И только потом сами кости захораниваются в месте окончательного упокоения. Герц объясняет это тем, что тело нуждается в освобождении от души. Душа уходит не сразу, а в процессе гниения постепенно отделяется от физиологической оболочки. Герц связывает это с особыми представлениями о связи жидкостей (крови, слюны, мочи), души и тела (Hertz 2004). Можно провести некоторые параллели с тем, как обращались с останками в Средние века, ожидая, пока плоть сгниет в земле, и затем сохраняя кости в специальных хранилищах. Особенно это важно, если учесть представления средневекового человека о чистилище и «не до конца мертвом» состоянии человека после биологической смерти.

Корни подобного отношения к смерти, умиранию и мертвому телу лежат в средневековой философии, которая выстраивалась на древнегреческом идеализме. Корлисс Ламонт, подчеркивая противоречивость и непоследовательность многих представлении средневековой церкви в отношении к смерти, телу и бессмертию, называет это попыткой соединить дуализм и монизм (Ламонт 1984). Отвержение материи диктует отрицательное отношение к телу. В этом ракурсе для самой идеи бессмертия целостность тела совершенно не важна. Бессмертие, понимаемое очень прямо, то есть как непосредственное физическое воскрешение тела, причем в его идеальном виде, не нуждается в сохранении земной физической оболочки. Раз идея телесного бессмертия отвергает необходимость подобного сохранения, то и в институциях, которые обслуживают тело, нет никакой необходимости. Кладбище, как понимаем его мы сейчас, не существовало в Средние века, а церковные погосты не были предназначены для сохранения телесных останков (Rugg 2015).

Только в позднее Средневековье закладывается структурный фундамент для развития и трансформации похоронной сферы. С XIII века европейская культура формируется как преимущественно городская. Как уже отмечалось, основное население городов составляют ремесленники и торговцы, объединенные в профессиональные союзы. В средневековом городе возникают особые культурные формы и практики: театр, уличные представления, ярмарки и т. д. Развивается местное самоуправление, растет слой обеспеченных горожан — буржуазии. Это приводит к тому, что, с одной стороны, гильдии и цеха все активнее включаются в процесс организации похорон членов собственных сообществ, а с другой — буржуазия становится главным потребителем ритуальных услуг. В позднее Средневековье похороны приобретают первые потребительские черты: они не только выполняют религиозную функцию, но и служат для демонстрации статуса погребаемого и его семьи. В этом заключен серьезный ресурс для будущей коммодификации похорон и их секуляризации.

В XV веке замкнутая средневековая католическая цивилизация начинает разрушаться. С началом колонизации, великих географических открытий, с развитием общественных и точных наук, философии, появлением идей гуманизма и т. д. перед средневековым человеком открывается новый мир, который требует объяснения. Религиозная доктрина больше не в состоянии дать удовлетворительные ответы на новые, весьма острые, вопросы. С другой стороны, открытия были бы невозможны без формирования европейского политического/культурного/социального ландшафта как ландшафта прежде всего городского. Именно город становится местом, где формируются вертикальные связи, где возникает «новый европейский человек», который и разрушает средневековый европейский уклад. Повышается уровень медицины и увеличивается продолжительность жизни[21]. Из городской культуры вырастают капиталистические отношения[22].

Эта культурно-социальная напряженность становится причиной Реформации, которая привела не только к серьезным уступкам со стороны католической церкви, но и к религиозным войнам во Франции (Варфоломеевская ночь)[23], гонениям на протестантов, Тридцатилетней войне, а также к развитию научного знания и философии. Протестантские страны получили мощный толчок развития благодаря более гармоничному соотнесению новой религиозной догматики с чаяниями буржуазии и складывающимися капиталистическими отношениями.

К концу XVI века Европа подошла в ценностном модусе, принципиально отличном от того, каким он был в Средние века. Католический мир, который объединял все народы Западной Европы под духовным руководством Папы Римского, прекратил существование. И конечно, в этом новом мире новое место потребовалось и мертвым.

Реформация и отношение к смерти

Магдалена Лютер, любимая дочь инициатора Реформации Мартина Лютера, умерла 20 сентября 1542 года. Ей было всего 13 лет. Она умирала от лихорадки, и ничто не могло ей помочь. Мать Катарина Лютер молилась за нее. Отец повторял: «Я очень люблю свою дочь, но если это твоя воля — взять ее, то я буду рад узнать, что она с тобой, Господи». Вскоре Магдалена умерла в его объятиях. Молитвы родителей прекратились. Магдалена оказалась вне досягаемости человеческого заступничества (Koslofsky 2000: 122)[24].

Эта сцена показывает нам, насколько кардинально отличается представление о смерти у католиков и у протестантов. Мы уже говорили, что после биологического умирания, согласно католическим представлениям, все самое важное только начинается. Средневековый человек начинает молиться за спасение души и за успешный «перевод» покойного из чистилища в рай. Почему же для протестантов это вдруг потеряло всякий смысл?

Дело сразу в нескольких догматических новшествах. Sola scriptura («только Писание») — это первый из пяти главных догматов Реформации[25]. Согласно этому принципу Библия — это единственный источник слова Господа, она не требует никаких дополнительных толкований. Следовательно, все интерпретации, возникшие за тысячелетие существования Римско-католической церкви, не имеют никакого прикладного значения и фактически признаются пустыми фантазиями человека. Протестантизм решительно выступил не только против индульгенций, почитания Девы Марии, святых, мощей, таинств, но и против чистилища, считая его выдумкой средневековой схоластики. Протестантизм вычеркнул чистилище из мира нового человека[26].

Из догмата «только Писание» логично вытекает и другое убеждение — Sola gratia, которое можно перевести как «только благодатью». Это доктрина о том, что спасение приходит исключительно как Божья благодать. Спасение — это не заслуженная милость, и ее нельзя выпросить даже долгими молитвами. Поэтому нет никакой необходимости в заупокойных молитвах: судьба покойного уже предрешена. Именно поэтому Лютер прекращает молиться в тот момент, когда дочь умирает. В своих последних молитвах он лишь уповает на волю и милость Господа, надеясь, что умирающее дитя войдет в Царство Божье (Там же).

Отказ от чистилища не просто отменяет практический смысл посмертных молитв. Он изменяет вообще весь принцип взаимоотношений между живыми и мертвыми в Европе второй половины второго тысячелетия. Догматические новшества и сопряженные с ними социальные и культурные трансформации приводят к серьезным изменениям в похоронно-поминальных практиках. Изменяются и места погребения, и принцип их устройства и обслуживания.

Изобретая память: кладбища и похороны в период Реформации

С раннего Нового времени начинается медленный процесс переноса кладбищ за церковную ограду. Это становится возможным потому, что в протестантизме происходит пересмотр самого понятия святости (ее источника) и сакрального пространства. В протестантизме храмом является, по сути, любое физическое пространство, где собираются люди для того, чтобы прочитать Слово Божие: протестантизм переносит акцент на человека вместо предметов и мест отправления культа. Таким образом, церковная ограда утрачивает свой сакральный статус: отныне покойника можно хоронить не только в границах освященного храмового пространства[27]. Синод 1526 года в городе Хомберг признал, что нет никакой разницы для спасения души, где покоятся останки умершего человека: в церковной ограде или на кладбищах за чертой города (Koslofsky 2000: 37). В Шотландии протестантские власти идут еще дальше. Они воспринимают старые костницы и массовые церковные захоронения как мрачный пережиток прошлого, и поэтому уже в 1611 году законодательно запрещается хоронить на территории церквей под угрозой штрафа в 20 фунтов (огромные в то время деньги) (Horsbroch 2004). Физическое разделение мира живых и мира мертвых является следствием секуляризации и развития религиозной мысли.

Кладбища не просто переносятся за городские стены, но и меняются визуально. За ними начинают ухаживать. Мартин Лютер описывает собственное представление о кладбище, и это представление ложится в основу протестантских некрополей: «Кладбище по праву должно быть прекрасным и тихим местом, удаленным от мирской суеты и повседневной жизни. На кладбище надо приходить и благоговейно размышлять о смерти, Последнем Суде и воскрешении… Кладбище должно быть достойным местом, святым, местом, чтобы входить в него с трепетом и почтением» (Koslofsky 2000: 65). Первыми, кто начинает это делать, являются гернгутеры — ответвление моравской гуситской церкви. Происходит это в конце пятнадцатого столетия: «Тела умерших с радостью относят на кладбище, которое всегда устраивается в виде сада; при этом бывает музыка; поминовение по усопшим братьям совершается только один раз в году, утром в Светлый праздник. Относясь холодно к догматам веры, гернгутеры сосредоточивают все свое внимание на нравственно-практической стороне христианства» (Булгаков 1994).

Есть и другие факторы, оказывающие влияние на процедуру захоронения. XVI и XVII века являются периодом перехода от концепции открытой средневековой семьи к замкнутой современной семье[28]. На английских надгробьях того времени муж или жена обычно преклоняют колени в молитве, их дети тоже встают на колени, но уже по бокам или даже позади них (Ruiz 2015). Семья изображается как ретроспективная династическая единица. Соответственно, кладбище становится не просто специальным местом для долгосрочного ожидания будущего воскрешения, но прежде всего семейным захоронением, требующим четкой идентификации (Stone 1988; Earle 1989). Могилы приобретают границы (в отличие от хаотичного расположения на средневековых погостах), появляются семейные усыпальницы, а на памятниках пишут имена и фамилии усопших.

В новую концепцию семьи органично вписывается новая протестантская логика спасения как Божьей благодати с необходимостью угадывать Божью волю в персональных историях успеха. Биография приобретает самостоятельное значение. Между категориями доброго семьянина и доброго христианина ставится знак равенства (Lewellyn 1991: 101–108). Именно поэтому в раннее Новое время массово появляются эпитафии на могилах простых людей. В таких эпитафиях рассказывается история жизни умершего человека. Причем надписи впервые не придерживаются обязательной библейской тематики, они строятся не по принципу поучительного и нравственного нарратива, а рассказывают о заслугах усопшего[29]. В это время широко распространяется надпись «RIP» (англ. rest in peace — покойся с миром). Появляются надгробные надписи, напоминающие о необходимости сохранения памяти о человеке. Мемориальное искусство становится одним из основных инструментов увековечивания памяти (Ruiz 2015).

Кладбища постепенно становятся семейными парками памяти, где важна персонализированная человеческая история, которая призвана продемонстрировать, что умерший был хорошим семьянином и добрым христианином. Герман Люббе называет это «рождением индивида», которое и приводит к переформатированию самих мест погребения (Lubbe 2003). Виталий Куренной отмечает, что кладбища Нового времени, в отличие от средневековых кладбищ, устроены в принципиально новой исторической ретроспективе: «Рассматривая это необычайное уплотнение останков умерших, приходишь к выводу, что средневековая христианская культура не знает исторического времени в нашем понимании — ее не беспокоит фиксация памяти как особая практика, возникшая по мере осознания хода переменчивой истории» (Куренной 2015). Причины можно найти и в снижающемся напряжении от постоянного ожидания конца света: мир не только стремится к скорому концу, но и имеет свою историю и значение здесь и сейчас.

Можно сказать, что в ранее Новое время рождается память. Если человек Средневековья, по выражению М. Блока, «в общем и целом индифферентен ко времени», то на рубеже XV – XVI веков время не просто начинает играть существенную роль в социальной и экономической организации жизни, но становится секулярным понятием, не подчиненным исключительно догматическому толкованию[30]. Новое представление о времени приводит к тому, что для человека Нового времени все большее значение имеют вопросы прошлого и будущего как некоторых вполне осязаемых темпоральных категорий. Это, в свою очередь, приводит к «материализации» памяти. Как отмечает Адриан Форти, западные концепции памяти приходят к пониманию того, что твердая материя может сохранять воспоминание и служить напоминанием о прошлом — таким образом появляются места и предметы памяти (Forty 1999).

Подобная коммеморативная (от франц, comme 'как' и memoria 'память') тенденция, которую не знал человек Средневековья, находит свое отображение не только в надгробных памятниках, но и в поминальных ритуалах. В ранее Новое время впервые появляется устный жанр соболезнований как особая форма выражения скорби и сочувствия. Соболезнования, в частности, содержат упования на лучшую долю покойного.

Протестантизм отвергает обязательную роль духовенства в религиозном опыте. Большая часть протестантской религиозной литературы, посвященной подготовке человека к смерти, предназначалась, в отличие от средневековой католической литературы, для домашнего чтения в кругу родных и близких[31]. Похоронная проповедь и молитва становятся своего рода публичным воспоминанием об умершем с перечислением его заслуг и оценкой его дел. Биографическое проговаривание актуализировалось как поминальный нарратив (Houlbrooke 2000; Pritchard and Chamberlain 2012).

Надо сказать, что многие протестантские деноминации отвергают любую форму духовенства. Если в католицизме именно священник является главным действующим лицом на похоронах (он ведет мессу и произносит проповедь), то в протестантизме похороны (как и любое другое религиозное действие) становятся коллективным процессом. Так, например, лютеранская церковь в Германии пыталась «развивать структурированную погребальную церемонию, которая включала коллективное шествие, массовую проповедь и широкое участие всей церковной общины» (Koslofsky 2000: 114). Таким образом, похороны приобретают функцию коллективного конструирования памяти о человеке.

В англиканской церкви в XVI веке это привело к упрощению церковных служб, связанных с заупокойными молитвами. Как отмечает Джордж Камминг, в первом молитвеннике Эдуарда VI (1549) отпевание состояло из семи этапов. Начиналось все с вечерни в доме покойного, затем следование процессии в церковь, служба в церкви, заупокойная, шествие к могиле, опускание гроба в могилу и финальный этап — возвращение процессии в церковь (Cumming 1969: 64–65). Всего через три года во втором молитвеннике Эдуарда VI (1552) служба «О погребении мертвых» сокращается в два раза, причем акцент делается не на поминальной мессе, а на том, что должно быть сказано непосредственно у могилы (Guernsey 1885).

Джон Драпер отмечает, что скудность похоронных ритуалов в англосаксонском постреформационном мире, обусловленная протестантским отношением к смерти, привела к бурному развитию вторичных практик горевания: траурной поэзии, различным соболезнованиям и т. д. (Draper 1967). Показательно, что именно в начале XVIII века, через полтора века после Реформации, в Англии появляются и так называемые «кладбищенские поэты» (graveyard poets): Томас Парнел, Оливер Голдсмит, Уильям Каупер и т. д. Все эти поэты черпали свое вдохновение на церковных погостах, описывая созерцаемые атрибуты смерти (от черепов до призраков) и рассуждая о взаимоотношениях между живыми и мертвыми. Многие из них, кстати, работали секстонами. Одно из самых известных произведений кладбищенской поэзии — «Элегия на сельском кладбище» Томаса Грея, дважды переведенная на русский язык В. А. Жуковским. «Кладбищенская» поэзия стала предтечей английского романтизма и готического романа. Кэролл Кларк полагает, что возникновение подобного рода поэзии отвечало чаяниям нового английского среднего класса и было связано как раз с упрощением похоронной службы и, как следствие, с необходимостью заполнения символической пустоты (Clark 1930).

Реформация и протестантская этика приводят к развитию научного знания и его гуманизации. Перенос кладбищ за городскую черту связан и с растущим гигиеническим недоверием к мертвому телу[32]. Королева Шотландии Мария Стюарт в сентябре 1564 года пишет: «Мы должны признать, что кладбища города Данди располагаются прямо посередине города. В тех же местах, в которых ведется повседневная торговля. Из-за этих погребений возникают угрозы чумы и, очевидно, другие болезни. Поэтому захоронения прокаженных и чумных посередине города только создают опасность и не позволяют бороться с болезнью» (Koslofsky 2000: 122). Крейг Козлофски отмечает, что уже с конца XV века, то есть еще до Реформации, некоторые немецкие кладбища также начинают выносить за стены города по причине переполненности церковных погостов и возникновения угрозы эпидемий. Так, например, в 1480 году герцог Баварии и городской совет обращаются к Папе Сиксту IV с просьбой разрешить перенос погоста Frauenkirche за городскую черту (Koslofsky 2000: 42). Сам Мартин Лютер был одним из первых, кто говорил о местах захоронения не с теологической позиции, а с гигиенической, признавая опасность распространения эпидемий более важной угрозой, чем споры о спасении и будущем воскрешении (Там же). Таким образом, в самом обсуждении устройства кладбищ догматическая сторона вопроса сменялась практической (Люббе 2016).

Зарождающийся гуманистический культ человека сместил акцент похоронных практик с души на тело и на манипуляции с ним (Gittings 1984). Если в Средние века тело могло запросто разлагаться, будучи едва прикрытым землей, то такая картина становится все менее вероятной в городах эпохи Возрождения и тем более Просвещения. Однако подобное положение скорее служит подтверждением растущего интереса к телу, в том числе и к мертвому, чем пренебрежением к нему, обусловленным религией. Перестройка в представлениях о телесном — интересное свидетельство и яркий пример дискурсивных перемен и смены языка средневековой идеалистической философии на язык зарождающегося материализма. Как отмечает Валерий Подорога: «Человеческое тело — теперь только объект, оно индивидуализируется в качестве человеческого, а не тела, принадлежащего исключительно Космосу, единому Богу или Духу, оно обретает знаки профанного бытия, освобождаясь от диктата со стороны сакрального: его исследуют, подвергают вскрытию после смерти, обучают, лечат, тренируют, дисциплинируют, принуждают к труду, — одним словом, наделяют биологией, анатомией, социоморфными и культурными характеристиками. Так, осознавая себя в качестве владельца собственного тела, человек становится картезианским Субъектом» (Подорога 1995).

Уроки анатомии. Неизвестный художник. Италия. XV век

Это также является доказательством некоторой растерянности человека Нового времени перед пугающей биологичностью тела: мертвые тела разлагаются, распространяют зловоние и т. д. Мир, который видит человек раннего Нового времени, оказывается гораздо сложнее, чем картина, которую рисует средневековая схоластика. Открытие микроорганизмов, а чуть позже и конструирование микроскопа Антони Левенгуком окончательно разрушает идеалистический и духовный мир человека Средневековья и обнажает ужасающую материалистичность жизни.

С развитием медицины, идей гуманизма и рационализма человеческое тело проходит свою онтологическую сборку и приобретает физическую, материальную целостность. Как отмечает Корлисс Ламонт: «Биология не исключает полностью возможность бессмертия для человеческих личностей, но она настойчиво указывает, что любое бессмертие должно иметь в качестве основы естественные тела» (Ламонт 1984). И поэтому вид распадающегося тела в ранее Новое время начинает вызывать все больше вопросов в связи с бессмертием человека, которое продолжает конструироваться, как физическое воскресение.

Это приводит к распространению практик бальзамирования и сохранения распадающегося тела (Trompette and Lemonnier 2009: 9–30; Mayer 2000: 589–606). Если в Средние века бальзамирование рассматривалось как инструмент сохранения святых мощей и доказательство безграничной божьей силы на земле, то в Новое время бальзамация все шире распространяется среди аристократии и богатых горожан[33]. Как отмечает Филипп Арьес: «Помимо этих соображений играет роль еще одна забота, ранее, кажется, не встречавшаяся: забота о целостности тела. В своем завещании 1597 г., за два года до своей кончины в Мадриде, герцог де Терранова требует похоронить его в родной Сицилии, в церкви монастыря, основанного его предками, рядом с "герцогиней, моей возлюбленной супругой". Итак, его телу предстоит долгое путешествие, однако он решительно настаивает, чтобы его тело "не вскрывали, дабы положить в него благовония или что-либо другое, а оставили таким, как оно есть, и так похоронили". Герцог наотрез отказывается от издавна полагавшихся ему по социальному рангу сложных процедур сохранения от разложения его благородной плоти. Мы угадываем здесь туже идею, какую мы уже встречали у врачей: идею целостности мертвого тела, носителя единства жизненной субстанции» (Арьес 1992: 308–309).

Повышенное внимание к физическому телу приводит к необходимости новых манипуляций с ним: положение в гроб, одевание, сопровождение до места упокоения и т. д. Таким образом, серьезные изменения в социальной и культурной сфере, вызванные Реформацией, привели к кардинальному пересмотру отношения к смерти и к умиранию — это изменило и похоронно-поминальные практики, и сами места захоронения, и визуальную демонстрацию скорби[34].

Конечно, такое кардинальное изменение отношения к бренному телу и связанное с этим увеличение вариативности похоронных практик приводит к необходимости нового администрирования и управления в этой области. Похоронная сфера, начав отрываться от власти церкви, встает на путь коммодификации.

Похоронное дело в раннее Новое время: герольды, глашатаи и гильдии секстонов

Коммодификация похоронной сферы в раннее Новое время начинается с высших слоев общества. В Англии и Франции еще с конца XV века похороны аристократии переходят из сферы ответственности церкви под надзор специальных комиссий. Эти учреждения следят за исполнением необходимых ритуалов согласно статусу умершего. Например, они отвечают за то, чтобы во время церемонии гости стояли в правильных местах по рангу и чину, чтобы траурные действия выполнялись в строгой последовательности и никем не нарушались. В Англии эти функции берет на себя гильдия специально обученных людей, именуемых геральдистами. Они называются College of Arms или College of Heralds[35].

Геральдисты назначались британской короной и наделялись полномочиями действовать от имени монарха во всех вопросах, касающихся использования государственных символов, предоставления новых гербов, генеалогических исследований и регистрации новых родословных. Среди основных функций геральдистов значилась организация церемоний с соблюдением всех предписанных традицией правил и обычаев. Именно геральдисты проводили коронации, вели церемонию открытия заседаний палат парламента, обеспечивали правильность ритуала получения титулов и, конечно, занимались свадьбами и похоронами. Например, на королевских похоронах геральдистам отводилось одно из главных мест. Согласно этикету, они занимают место в передней части процессии, где представляют на всеобщее обозрение различные знаки отличия умершего. Как правило, это было рыцарское облачение. Геральдисты несли шлем, шпоры, перчатку, щит, меч и фамильные флаг и герб. Одна из функций геральдистов заключается в чтении полного списка титулов покойного. Эта традиция сохраняется и в наши дни. Например, 9 апреля 2002 года глава геральдической службы Питер Гвинн-Джонс огласил все 437 титулов королевы-матери Елизаветы во время ее похорон в Вестминстерском аббатстве.

Герольды несут фамильные флаги и регалии королевы Елизаветы I во время похоронной процессии 28 апреля 1603 года

Похороны властвующей элиты и тем более монарших особ всегда находились под юрисдикцией специальных государственных учреждений. Поэтому у английской геральдической гильдии существовали аналоги по всей Европе. В Париже, например, это была особая привилегированная корпорация jures-crieurs de corps et de vin — «глашатаи тела и вина» (Harding 2002: 64). Такое соседство мертвого тела и вина в названии может показаться странным, если не знать историю происхождения этого цеха. Дело в том, что данная гильдия отсчитывает свое начало еще с 1415 года, когда в функцию глашатаев входило озвучивание на городской площади (которая, как мы помним, часто совпадала с пространством городского кладбища) различных важных государственных новостей. Например, это могли быть указы городского главы, судебные решения, известия о смерти человека и в том числе сообщения об актуальной стоимости вина. Они выполняли функцию публичного рупора, официального представителя монаршей власти. По сути, это были те же самые геральдисты[36]. Глашатаи тела и вина находились под протекторатом гильдии всех купцов, объединявшей парижских торговцев, и подчинялись муниципальным властям. С начала XVI века услугами геральдистов и глашатаев могли воспользоваться не только особы, приближенные к королевской семье, но и состоятельные горожане, число которых в это время увеличивается. В своем стремлении быть похожими на аристократию все больше богатых людей стало обращаться к элитарным корпорациям для организации похорон.

«Глашатай тела и вина», одетый в специальную тунику и держащий специальный колокол — звонок в руках

Первая коммерческая похоронная церемония, организованная jures-crieurs, прошла 15 ноября 1563 года, когда 16 глашатаев были наняты вдовой Жана Ласклопьера, чтобы держать его фамильный герб и доспехи, оглашать его титулы и заслуги и призывать молиться за упокой его души. Дальше, согласно контракту, они должны были сопроводить тело покойного от городской ратуши, где проходило прощание, до храма и места погребения[37]. Известно, что jures-crieurs регулярно нанимались городскими властями для сопровождения и обеспечения похорон местной аристократии. За свои услуги в 1634 году глашатаи брали по 4 ливра на брата. Во всей Европе глашатаи оповещали о похоронах. В Шотландии они ходили по улицам и зачитывали такое сообщение: «Возлюбленные братья и сестры, я приношу вам известие, что наш покойный друг покинул этот мир по милости Всемогущего Бога. Его звали Вилли Вудкок, он был третьим сыном Джимми Вудкока, обувного мастера. Я прошу вас пойти на его похороны в четверг в два часа дня» (Raeburn 2016: 36–51).

С развитием грамотности и возможностей печати функцию приглашения на похороны вместо глашатаев стали выполнять скорбные письма. По крайней мере, уже в середине XVII века около 4000 из 17000 похорон в год в Париже сопровождались подобными приглашениями (Harding 2002: 82). Похоже, что похоронное приглашение как специальная форма письма появилось в XVII веке и функционировало в основном как входной билет по причине ограниченного количества сидячих мест в церкви и порций на похоронном обеде. Среди самых ранних печатных скорбных карточек были такие, в которых значилась фраза «… и принесите этот билет с собой». Особо важным гостям часто присваивался номер в билете, чтобы обозначить их положение в похоронной процессии. Но изменение концепции семьи, о которой я уже упоминал выше, и смена похоронно-поминальной парадигмы с отмаливания усопшей души на биографический нарратив привели к тому, что необходимость оповещения большого количества людей о смерти попросту отпала. Похороны все больше приобретали черты ограниченной семейной церемонии, и такое приглашение стало важным знаком близости приглашенного к семье покойного.

Из-за снижения значимости их основной функции — приглашения на похороны — глашатаи начали исполнять и другие услуги по организации похоронной церемонии. В число их обязанностей стал входить поиск необходимых для траурных церемоний предметов и аксессуаров, например, одежды, гроба и т. д. В это же время похоронные глашатаи получают собственную униформу и отличительные знаки: длинную мантию с черепами, колокол, широкополую шляпу. Таким образом, глашатаи становятся первыми секулярными представителями похоронного ремесла, которые начинают составлять серьезную конкуренцию секстонам. При этом организация траурной церемонии начала вбирать в себя не только посреднические услуги по поиску нужных атрибутов, по и работу особого человека, ответственного за правильную последовательность всех действий. Фактически глашатай становится прообразом современного церемониймейстера.

Конечно, похороны представителей среднего класса в это время организовывали не герольды и глашатаи: даже весьма обеспеченным горожанам это было не по карману. Геральдические похороны английских герцогов могли доходить по стоимости до нескольких тысяч фунтов. Например, в 1683 году похороны лорда Джона Идлтона обошлись более чем в 1000 фунтов. Похороны Исаака Ньютона в 1735 году обошлись почти в 1200 фунтов, из которых 500 фунтов стоило его надгробие (Jupp and Howarth 1997: 15). В стоимость подобных геральдических похорон всегда входила плата самим геральдистам и их ассистентам, покупка траурных облачений, прокат катафалка и накидок для лошадей[38] и все возможные атрибуты власти: ручники, гербы, фамильные доспехи и т. д., которые также изготавливались на заказ.

Похороны представителей низших сословий обходились значительно дешевле. Например, стоимость похорон обычного городского ремесленника Энни Борде в Лондоне в 1544 году составила 1,5 фунта. В эту стоимость были включены свечи, колокольный звон, выкапывание могилы, траурная одежда, плата священнику и секстону за их работу, а также подаяния бедным за упокой души. Похороны Катерин Берси в 1543 году обошлись немного дороже — в 2 фунта. На ее похоронах просто присутствовало больше певчих и носильщиков и было больше свечей и факелов (Hume 2015: 373–416). Чтобы понять, сколько это стоило по нынешнему курсу, можно сказать, что покупательная способность одного фунта стерлингов была в XVI веке в 250–300 раз выше, чем у современного фунта, то есть похороны стоимостью 2 фунта сопоставимы с тратами в 600 фунтов сегодня.

В Голландии XVII века похороны представителей низких сословий обходились в 50–60 гульденов. В эту стоимость входила покупка гроба за 5 гульденов, 15–20 гульденов уходило на оплату церковных сборов и налогов, 15–18 гульденов — на обед для членов гильдии, в которой состоял покойный. Похороны аристократии в то же время стоили в несколько раз больше — 250–300 гульденов. Гроб делали из дорогих пород древесины, а часть денег уходила на оплату траурной церемонии, в том числе большого числа носильщиков.

По оценкам ряда исследователей, геральдические похороны составляли всего лишь 1–3% от общего числа проводимых похорон. При примерно том же наборе услуг и атрибутов похороны, организованные геральдистами, были в десятки раз дороже, чем аналогичный набор услуг у первых частных дельцов. Поэтому геральдисты стали быстро проигрывать конкуренцию тем, кто мог копировать «статусные», аристократические похороны и при этом делать их дешевле (Jupp and Howarth 1997:15). Как следствие, геральдические похороны практически исчезают к концу XVII века, уступая место процессиям, которые организуют конкурирующие частные структуры (Git-tings 1984: 24–32, 102–117, 136–139, 152; Harding 2002: 177–187, 194–195; Strocchia 1992: 24–28; Houlbrooke 1998: 256–264, 275–277, 284, 336–343).

Одними из первых, кто проводил похороны для средних и низших слоев населения, в Лондоне была, что совсем не удивительно, гильдия секстонов — своего рода профсоюзная организация церковных работников. Она называлась «Почтенная компания приходских работников» (Worshipful Company of Parish Clerks)[39]. В своем уставе 1529 года они указывали, что членам их сообщества полагается «достойная церемония и подготовка могилы». С середины XVI века жители Лондона стали обращаться к ним для получения похоронных услуг. По сути, гильдия секстонов стала работать как большое похоронное бюро, представляя собой переходный формат от церковной структуры к секулярной коммерческой компании.

Гильдия секстонов также вела учет и статистику смертности в Лондоне, регистрировала все проводимые захоронения с 1592 по 1595 год, а затем уже непрерывно с 1603 года. Ответственность за подготовку статистических данных с 1611 года стала их основной функцией, за которую они получали плату из городской казны[40].

В середине XVII века у гильдии секстонов и у геральдистов появляются частные конкуренты, которые и становятся прообразом будущего похоронного рынка. Уже через половину столетия герольды не выдерживают конкуренции похоронных дельцов. Так, например, в 1723 году наследники Чарльза Леннокса, 1‑го герцога Ричмонда, решили доверить организацию похорон герцога видному лондонскому гробовщику Николасу Стробриджу, который без каких-либо консультаций с геральдистами смог организовать полную копию геральдических похорон, но гораздо дешевле и быстрее.

Одним из важных этапов перехода от церковной и геральдической (то есть публичной и статусной) моделей похорон к похоронам секулярным, семейным и замкнутым является феномен ночных захоронений.

Ночные похороны появляются в начале XVII века и распространяются во многих странах, преимущественно протестантских. Это Германия, Голландия, Англия и т. д. Ночные похороны были похоронами мелкого дворянства и городской буржуазии. По сути, это был индивидуалистический ответ на попытки жесткого нормативного регулирования церемонии похорон общественными предписаниями.

Ночные похороны позволяли дворянству в обход этикета и геральдических правил самим договариваться обо всем необходимом с частными гробовщиками. Помимо организационного момента в ночных похоронах присутствовал и элемент драмы и зарождающегося культа меланхолии: ночь, сумерки, тень, сон, смерть. Ночные похороны позволяли более открыто выражать свои эмоции: в темноте не надо прятать слезы. Такие похороны не имели никакого регламента (в том числе гендерного) и тем более предписаний, где должен находиться каждый участник траурной церемонии. Проповедей не было, как не было и дорогих обедов, утвержденной символики, специальных одеяний и т. д.

Ночные похороны сыграли важную роль в развитии частного похоронного бизнеса: только частные гробовщики соглашались организовывать церемонию, которая была во многих городах запрещена и даже подвергалась преследованию со стороны городских властей (на подобных церемониях иногда открыто читались политические памфлеты и воззвания).

Первые гробовщики: от мебельщиков до похоронного ремесла

Первым известным торговцем в Англии, который зарабатывал на жизнь исключительно на смерти других людей, считается Уильям Бойс[41]. Он был гробовщиком, его торговая карта датируется 1680 годом. Эта карта хранится сейчас в коллекции библиотеки Гилдхолла в лондонском Сити. По мнению большинства исследователей погребальной истории, Бойс считается первым полноправным производителем гробов в Лондоне с собственными торговыми помещениями недалеко от Новых ворот. Судя по его визитной карточке, которая дошла до нас, он предлагал не только гробы на заказ, но и «готовые плащи и все прочие удобства, связанные с похоронами».

Сохранился ряд записей, правда, весьма скудный, о работе похоронных предпринимателей в Париже за пол столетия до этого. В 1615 году некий Марин Пойнг из пригорода Сан-Жака уже называет себя частным crieur de corps et de vin. Он указывает, что «делает красивые гробы». Ричард Филлипс, производитель гробов, живший уже в начале XVIII столетия, в собственном магазине и мастерской продавал в год 157 гробов и различные аксессуары[42] для поминовения (Earle 1989). Таким образом, временем появления частных похоронных профессий исследователи считают середину XVII века, а временем широкого распространения — середину XVIII века[43].

Рекламные объявления первых гробовщиков, предлагающие заказать у мастеров изготовление любой деревянной мебели, фурнитуры или гроба, — первые гробовщики вышли из плотников

В раннее Новое время человека, занимавшегося похоронами, называют undertaker. В буквальном смысле это человек, занятый временным трудом и готовый начать с нуля какое-то сложное дело[44]. Однако есть свидетельства, что уже в XVIII веке эту профессию выбирают не случайно и не от безысходности. Мастера гробовщики набирают себе подмастерьев, выдвигая к ним профессиональные требования. Это значит, что предоставление похоронных услуг начинает становиться ремеслом. Например, в 1752 году один лондонский гробовщик дает объявление о поиске подмастерья, обязательно молодого человека, которого он обещает обучить «всему похоронному искусству и мистерии профессии» (Harding 2002: 124). Сохранились письменные обращения молодых людей к гробовщикам с просьбами взять их в обучение. Были и жалобы. Например, в 1717 году Томас Вудгейт жалуется на своего учителя Валентина Дикинса, что тот «не может научить его всем мудростям ремесла» (Там же). Некая Сара Хоттон даже подала в суд на гробовщика Джозефа Скорфилд, который взялся обучить похоронному ремеслу ее сына Джеймса, однако обанкротился спустя два года и лавочку закрыл (Там же).

Похоронное дело начинает наследоваться от отца к сыну (и даже от мужа к жене), приобретая черты замкнутой профессиональной структуры. В гробовщики и вообще в похоронную сферу приходят из творческих профессий — художники и меблировщики-столяры (Litten 1991). Наряду с фурнитурой, громоздкими комодами и чайными шкафами эти люди начинают производить и роскошные гробы со сложным оформлением, а позже и простые гробы, в основном из остатков производства.

Согласно завещаниям и дошедшим до наших дней документам, гробы массово распространяются, начиная с XVIII века, и постепенно вытесняют средневековые саваны: каждый индивид нуждается в собственном посмертном доме. Упоминание гробов в документах возрастает более чем в три раза в период с 1670 по 1770 годы. Увеличивается спрос и предложение, что благотворно влияет на весь похоронный бизнес.

Количество захоронений в саванах постепенно уменьшается и даже подпадает под государственное регламентирование. Так, в Англии в 1666 году выходит декрет, согласно которому саваны для захоронения обязательно должны быть из шерсти. По этому поводу некая мисс Портер в 1678 году выпускает рекламу: «У нас вы сможете заказать модную шерстяную одежду для ваших покойных», подразумевая под «модной одеждой» именно саван (Там же). В этот переходный период практикуются захоронения и в саванах, и в гробах.

К концу XVIII века производство гробов становится весьма прибыльным делом. Например, фирма Tuesby & Cooper's в 1783 году даже выпускает свой каталог, в котором клиенты могут выбрать обивку для гроба, вензеля и специальную фурнитуру. Гробы меняют свою форму. Если в ранее Новое время была распространена строгая форма гроба, близкая к простому параллелепипеду, то примерно с 1575 года появляется новый стиль — гроб расширен к плечам, а крышка становится покатой. Традиционная древесина для гробов этого времени — вяз. Саркофаги, как художественная форма, практически полностью исчезают вместе со Средневековьем.

Одной из причин усложнения формы гробов и их изысканного оформления, а значит и увеличения их стоимости было желание гробовщиков больше зарабатывать. Доходность похоронных услуг была недостаточно высока для устойчивого существования бизнеса гробовщиков. Стоимость похорон в течение XVI и XVII веков остается приблизительно на одном уровне, а если учесть инфляцию, то становится очевидным, что происходит снижение стоимости услуг гробовщиков. Мы не располагаем достаточным количеством данных для того, чтобы объективно судить о прибыльности бизнеса гробовщиков, но из некоторых дошедших до нас документов мы можем сделать заключение, что похороны в XVIII веке приносили около 30% прибыли от их общей стоимости[45]. Несколько дошедших до нас бухгалтерских записей показывают, что доходность похорон никогда не превышала этот уровень. Например, похороны Томаса Сессила в 1715 году обошлись его родственникам около 8,5 фунтов. Из них чуть более 2 фунтов заработал гробовщик — эта прибыль составляет приблизительно 500–600 фунтов по нынешнему курсу.

Можно попытаться оценить доход и объемы рынка, характерные для этого времени, чтобы лучше представлять, кем были гробовщики. Так, мы знаем, что Роберт Легг считался успешным дельцом, ведь он проводил по 100 похорон в год, судя по его декларациям за почти двадцатилетний период (с 1717 по 1735 год). В 1725 году его бизнес идет настолько хорошо, что он открывает «Объединенную компанию гробовщиков» (United Company of Undertakers). Но история Роберта Легга скорее уникальна. Согласно записям архивов, сотни предпринимателей в этой области банкротятся и продают бизнес. Поэтому такие «производственные объемы» скорее исключение. Также мы знаем, что, например, в Париже XVIII века проживало чуть более 300 тысяч человек, при этом смертность составляла около 30–40 человек в год на каждую 1 000. Это значит, что в месяц умирало порядка 1100, соответственно, в год — 13 000 человек. К этому можно добавить еще несколько сотен человек, умирающих в близлежащих окрестностях, но желающих быть похороненными в городе. Население Лондона втрое меньше. Следовательно, и количество умирающих меньше. Ванесса Хардинг говорит о 7–10 тысячах умирающих в Лондоне в год и о 17–20 тысячах в Париже. Мне эти цифры кажутся слегка завышенными, но это не так принципиально[46].

Если успешным дельцом считается проводящий около 100 похорон в год, то это значит, что вышеупомянутый Роберт Легг контролирует около 1,5–2% потенциального рынка. Однако к 1750 году только 45% похорон в Лондоне совершают частные предприниматели. Значит, Легг контролирует около 5% рынка, а сам объем рынка не очень большой. Количество работников похоронной сферы также весьма ограничено. Например, в конце XVII века в Амстердаме частных гробовщиков/могилыциков насчитывается около 300, в Лондоне, который в два раза больше, их трудится такое же количество. Значит, около 300 предпринимателей конкурирует приблизительно за 5 тысяч похорон в год. То есть на каждого похоронного дельца в год приходится по 15–20 похорон[47]. Из записных книг Легга следует, что около 50 похорон он организовывал и вовсе со стоимостью меньше 1 фунта: клиенты заказывали только самый простой гроб или саван. Около 30% похорон имели стоимость от 10 до 30 фунтов. Согласно другим данным, медианная цена похорон в это время составляла около 15–20 фунтов. Допустим, что средний похоронный делец проводит в год около 20 похорон со средней ценой похорон в 20 фунтов[48] и маржинальностью в 30%. В итоге его годовой доход равняется 120 фунтам в год, что сопоставимо с 30 тысячами фунтов по современному курсу. Очевидно, из этой цифры можно вычесть определенную сумму на развитие бизнеса[49].

В Лондоне в XVIII веке, для сравнения, большинство наемных работников имеют годовой доход порядка 40 фунтов, однако они не платят налоги за ведение бизнеса, не платят за лицензии, за содержание помещения и т. д. Из этого следует, что похоронный бизнес — это не такое уж и прибыльное ремесло, хотя оно заметно доходнее наемного труда. Описание имущества гробовщиков подтверждает невысокий уровень их заработка. Именно поэтому гробовщики старались развивать продажу аксессуаров и дорогих гробов: на них можно заработать. Реклама фирмы гробовщиков «Ярвис и сыновья» отлично иллюстрирует этот тезис: они предлагают improved coffins — некие «продвинутые» гробы. Из низкой маржинальности услуг вытекает и весь последующий тренд похоронной индустрии — ориентация на hardware, то есть именно на предметы и аксессуары, а не на услуги и церемонии.

Именно в XVIII веке похоронные дельцы формируют представление о том, что такое «достойные похороны» и как они должны выглядеть, продвигая все новые и новые перечни товаров[50]. Невозможность хорошо заработать на организации самой похоронной церемонии побуждает предпринимателей искать возможности удорожания сопутствующих товаров — от гробов и украшений до катафалков и траурной одежды. Исследовательница Джулиа Литтен полагает, что маржинальность продажи дорогих гробов и сопутствующих товаров достигала 180% (Litten 1991: 28–29). Эдвин Чадвик, один из главных критиков похоронной индустрии в XIX веке, оценивал прибыль, получаемую его современниками-гробовщиками от продажи похоронных аксессуаров, в 500% (Chadwick 1843).

В XVII веке в перечень услуг гробовщика включается и подготовка тела к захоронению. Гробовщик, как правило, забирал тело и делал необходимые приготовления: омывал тело, опустошал кишечник, распрямлял руки. Он также делал необходимые замеры для последней одежды, одевал и укладывал тело в гроб для прощания. Тело обычно обкладывалось душистыми веточками розмарина, тимьяна и других специй, чтобы отбить запах разложения. В подчинении гробовщика находились специальные работницы, которые выполняли эту функцию под его надзором[51]. Отвечая веяниям эпохи, первые похоронные дельцы становятся ответственными за мертвое тело.

* * *

Итак, в Средние века администрированием всех вопросов, связанных с похоронами, занималась католическая церковь. Она содержала погосты, организовывала похороны через секстонов и специальный персонал при приходах. Кладбища были переполнены и, как нам может показаться, крайне бесхозны: индивидуальных могил не было, похороны в большинстве своем были скромными и проводились крайне быстро. Могилы быстро переполнялись, разлагающиеся части тела торчали из земли. Главную роль в похоронном процессе играли заупокойные молитвы. Подобная логика администрирования смерти и содержания похоронной инфраструктуры кроется в особом отношении к смерти и к телу, а также вообще к материальному миру, который объявляется местом греха и скорби.

Но в XV веке средневековое общество начинает резко меняться: происходят великие географические открытия, которые не только меняют расстановку политических сил в Европе, но и разрушают замкнутый евроцентричный мир Средневековья. Широко распространяется печатное дело, растет уровень образования. Города становятся центрами культурной и социальной жизни. Гильдии и цеха ремесленников способствуют появлению и росту среднего класса и увеличению его благосостояния. Развиваются философия и наука. Эпоха Возрождения и недовольство богатеющих и образованных граждан церковно-феодальной моделью становится причиной церковной Реформации.

Реформация приводит не только к серьезным изменениям в социальной и политической жизни, но и меняет мортальную оптику и саму картину мироустройства. Протестантизм «отменяет» чистилище и, как следствие, необходимость молиться за усопших. Новая протестантская догматика провозглашает личное спасение Божественной благодатью. Значит, в судьбе и жизни человека необходимо угадывать знаки и проявления этой благодати. Получает развитие новая концепция семьи как закрытой династической структуры, а не родовой фракции. Добрый христианин обязан быть добрым семьянином.

Похоронно-поминальные практики тоже меняются. Заупокойные мессы больше не являются обязательными, так как они потеряли прикладной смысл. Поминовение приобретает формат коллективного воспоминания о человеке. На местах захоронений появляются семейные усыпальницы, на могильных плитах появляются эпитафии, часто представляющие собой биографию усопшего в стихотворной форме.

Мертвое тело неожиданно оказывается в центре внимания человека раннего Нового времени. Медицина и научные исследования человеческого организма приводят к пересмотру отношения и к телу человека, и к идее бессмертия. Возникает особое бережное внимание к мертвому телу. Могилы начинают индивидуализироваться. Сами кладбища переносятся за церковную ограду и даже за черту города. Протестанты уделяют новым погостам большое внимание, постепенно превращая их в парки памяти.

Организация похоронных ритуалов уходит из сферы администрирования церкви и местных приходов сначала к гильдиям секстонов, затем к геральдистам (в случае аристократии и богатых горожан) и в конечном счете к частным дельцам. Рост благосостояния и изменение парадигмы смерти, связанной в том числе с «отменой» чистилища, приводит к широкой вариативности похоронных практик. На похороны тратятся большие средства: для организации похорон закупают траурную одежду, факелы, свечи, заказывают катафалк или носильщиков. Гробы начинают отделывать специальной дорогой фурнитурой. Если следовать протестантской логике, то между хорошей судьбой, благосклонностью Бога и высоким доходом нет ощутимой разницы. Поэтому похоронная репрезентация и строится на дорогих аксессуарах и на особом украшении мертвого тела.

Тренд на увеличение стоимости похоронных аксессуаров выгоден и самим гробовщикам: при высоком уровне конкуренции и низкой маржинальности им выгоднее развивать продажу сопутствующих товаров, чем получать небольшую прибыль с самих услуг: копки могилы, выноса гроба и т. д. К тому же в организацию похорон включается большое количество предпринимателей, что размывает и без того невысокую прибыль.

В середине XVII века появляются первые профессионалы, которые живут только за счет оказания похоронных услуг. Материализм, проникая в концепцию бессмертия и практики обращения с телом, находит экономическую подоплеку, рождая похоронную инфраструктуру. Ее главная цель — манипуляции с телом.

В XVIII веке намечаются серьезные изменения, которые коснутся похоронной сферы в ближайшем будущем и предоставят ей новые возможности. Речь идет об эпохе Просвещения: стремительное развитие технологий, буржуазные революции и растущие национальные государства не оставят в стороне похоронную индустрию.

Глава 2. «Долгий XIX век»: модернизация смерти

Но вспомните: и вы, заразу источая,

Вы трупом ляжете гнилым,

Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,

Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,

И вы сгниете до костей,

Одетая в цветы под скорбные моленья,

Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,

Вас пожирать во тьме сырой,

Что тленной красоты — навеки сберегу я

И форму, и бессмертный строй.

Шарль Бодлер. Падаль (цикл «Цветы зла», перевод В. Левика)

Британский историк Эрик Хобсбаум назвал свою историческую трилогию о рождении современных национальных государств «Долгий XIX век»[52]. Согласно событийной логике, которую он выстраивает, девятнадцатое столетие начинается Великой французской революцией 1789‑го года, а заканчивается Первой мировой войной в 1914 году. Этот временной промежуток Хобсбаум описывает как время падения монархических режимов, как эпоху буржуазных революций и растущего классового расслоения, как время роста капитализма и становления европо-центричного мира.

В девятнадцатом столетии европейские страны занимают доминирующее положение в мире как политически (возникают огромные колониальные империи), так и ментально (наука и технологии наиболее интенсивно развиваются именно на европейском континенте).

Меняется и сама Европа: население становится преимущество городским[53], а сами города превращаются в крупные промышленные центры, развивается система наемного труда, возникают новые рынки сбыта, формируется класс капиталистов. В городах разворачивается торговля, появляется и растет сфера развлечений, крепнет мелкий бизнес. Повышается благосостояние и уровень дохода практически всех слоев населения. Как следствие — растут платежеспособность и запросы среднего класса. Так, например, средняя реальная заработная плата в Англии к 1721–1745 годам увеличилась на 35% по сравнению с серединой XVII века и продолжала расти в дальнейшем, в то время как за предшествующие XVII веку полтора столетия номинально она уменьшилась в 2 раза (Hill 1967: 64; Wallerstein 1974: 80). Одной из характеристик европейской цивилизации, начиная с XVII века, становится растущее потребление.

В XIX веке с развитием медицины, ростом ее доступности, улучшением бытовых условий, а также качества продуктов питания растет и продолжительность жизни. В городах строят общественные туалеты, канализацию и водопроводы. Развитие гигиены — одно из главных достижений Европы XIX века.

Серьезные изменения происходят в политической сфере: в результате революций теряет преобладающее значение монархическая форма правления, европейцы начинают представлять политику и собственные сообщества через призму национального: они осознают себя французами, англичанами, немцами и т. д. Происходит унификация образования, языка, культуры: появляются общенациональные символы и стандарты. Растет значение демократических институтов. На карте мира появляются США — новая демократическая страна с высокими темпами развития. В Европе растет разрыв между севером и югом: расцвет колониальных стран, таких как Испания и Португалия, уходит в прошлое. Лидерами промышленного роста становятся Англия и Франция, а ближе к концу XIX века — Германия.

Хронология Хобсбаума мне кажется вполне применимой в данной главе как раз потому, что становление национальных государств и развитие капитализма (а также сопутствующие события) оказывают на похоронную индустрию серьезное влияние. Если в конце XVIII века в похоронном бизнесе были заняты немногочисленные ремесленники: гробовщики, подручные, носильщики гробов, мелкие производители траурных аксессуаров и т. д., то к концу календарного XIX века похоронное дело приобретает действительно индустриальный характер: появляются первые национальные корпорации, открываются фабрики по производству гробов, возникают ассоциации работников погребальной сферы, выходят профессиональные газеты и специальная литература, развивается бальзамация, растет сфера производства сопутствующих товаров.

Именно в течение этих почти полутора столетий похоронное дело совершает качественный скачок: от частных ремесел к корпорационному бизнесу.

Иллюзия бессмертия: смерть и умирание в XIX веке

Позитивизм (а еще ранее эмпиризм)[54], который начинает определять язык и мышление человека XIX века, конструирует один простой механизм — человек верит только в то, что видит. Несмотря на то, что философская доктрина позитивизма пыталась очиститься от влияния метафизики, бытовой позитивизм, наоборот, стремился к интеграции метафизики и повседневного опыта. Само бессмертие по-прежнему понималось, как физическое воскресение, но гниющее и разлагающееся тело отныне слабо увязывалось с представлением о будущем возвращении к жизни.

Бытовой позитивизм усиливался картезианским представлением о человеке как о машине, о теле как едином функциональном и самодостаточном объекте. Картезианство стало основой европейской медицины. Развитие науки, промышленная революция, массовая механизация вписывают человеческое тело в новый онтологический контекст, где оно противопоставлено железной вечности заводских механизмов. Если человек такая же машина, то почему он не может быть «вечным»?

Именно поэтому сохранение тела нетленным или по крайней мере создание такой иллюзии становится одной из главных задач. Интересно, что в 1792 году во французском городе Шательеро местные монахи пустили слух о произошедшем чуде. Они выкопали тело человека с местного капуцинского кладбища и стали показывать его на городской площади — тело было нетленно. Обман скоро вскрылся, оказалось, что это были всего лишь человеческие кости, обшитые свиной кожей (Ламонт 1984). Как отмечает Валерий Подорога: «Смерть еще не была финализирована, погребальный обряд контролировал время отхода души от тела усопшего (здесь еще слишком остро переживается неопределенность "смертного часа"). Вот почему неповрежденность тела post mortem имеет столь важное сакральное значение. Аутопсия (вскрытие. — С. М.), в сущности, постепенно учреждает труп в особом статусе, отличном от тела живого, тела как тела, но это различие между телом и трупом все же остается результатом того, что появляется мертвое тело в качестве трупа. Это уже не смерть таинственная, не смерть непостижимая, предполагающая скрытые формы жизни (существования) в мертвом теле. Вера в то, что некоторое время труп может жить после смерти («Таинственная чувствительность трупа»)» (Подорога 1995).

В Средние века идея бессмертия строится на другом базисе. Во-первых, Господь при воскрешении все равно вернет всем тела, поэтому главное — сохранить кости. Во-вторых, в раю (и после Судного дня) все тела прекрасны и совершенны. Поэтому, например, слепые святые изображаются с полузакрытыми глазами. Такое изображение указывает на слепоту человека, но не обезображивает его[55]. Поэтому в могиле тело располагают ногами на восток, чтобы при воскрешении человек встал лицом к Богу.

Законодательные акты, распространившиеся в это время и запрещавшие рассечение тела, основывались как раз на массовых представлениях о необходимости сохранения целостности тела. С развитием позитивистского и материалистического мышления, с промышленной революцией и механизацией вполне метафизическое представление о будущих прекрасных и неразрушающихся телах приобретает прикладное значение — идеальные тела теперь нужны здесь и сейчас.

Из подобного представления о смерти и будущем бытии идеального тела в XIX веке вытекает множество интересных практик фетишизации тела. Это, например, посмертные фотографии родственников умершего рядом с его телом, которое при этом не лежит в гробу, а располагается рядом с живыми. Многие фотоателье, даже роскошные лондонские салоны (как Brown and Son, например) занимались изготовлением подобных карточек, цена которых по современному курсу достигала 200 фунтов. Как правило, лица умерших изображались крупным планом. Умершему придавали максимально естественную позу: сажали в кресло или на диван, иногда даже ставили на ноги и поддерживали с помощью специальных устройств. Для придания еще большей витальности фотограф прямо на закрытых веках мог изобразить открытые глаза и наносил глянцевую пудру на синеющие щеки. Посмертные снимки, напечатанные в нескольких экземплярах, помещали в картонные паспарту с золотым тиснением и дарили скорбящим родственникам и друзьям семьи (Коути, Харса 2012).

Посмертные фотографии, получившие широкое распространение в викторианской Англии

В исследовании, посвященном фотографии Надара, Розалинда Краусс пишет, что сам факт широкого распространения посмертной фотографии подчеркивает характерное для XIX века стирание границ между живым и мертвым. Однако, я бы сказал, что это не «стирание границ», а сопротивление проведению этих границ. При всем многообразии возможных сюжетов центральной темой ранней постмортем является именно смерть, а не что-то другое (Васильева 2012: 175–186).

Отношение живого и мертвого в искусстве фотографии — одна из центральных тем и в работе Ролана Барта Camera lucida. Барт полагает, что фотография является для современного человека одним из инструментов работы с мортальным кодом: «Фотография — это мертвый театр смерти, насильственное вытеснение Трагического; он исключает любую форму очищения, любой катарсис» (Барт 1997: 139).

В эпоху появления фотографии «работа со смертью» выражалась прямым изображением мертвых[56]. Дэн Мейнвальд, анализируя феномен постмортем, отмечает: «Появление в XIX веке изображений, связанных с тематикой смерти, являлось попыткой справиться с болью и скорбью, которые причинял уход кого-либо из членов семьи. <…> В XX веке преобладающий метод преодоления скорби по ушедшему человеку заключался в том, чтобы просто прекратить думать о случившемся факте расставания с ним, тогда как в XIX веке о нем не только не прекращали думать, но и пытались любым способом создать иллюзию присутствия усопшего (разрядка моя. — С. М.). Изображения разного рода — особенно фотографии — позволяли сделать это наиболее доступным и простым для восприятия способом» (Meinwald 1990: 3).

В пример можно привести и так называемые mourning/sentimental jewellery — особые ювелирные украшения, предназначенные для публичной демонстрации траура[57]. Это специальные броши с волосами и ногтями умершего, кулоны-миниатюры с изображением самого ушедшего или места его упокоения. Это и семейные поминальные кольца, выполненные, например, на смерть любимой бабушки, которые дарили близким родственникам в день похорон. Очень популярным траурным аксессуаром стали «ловцы слез» — специальные пузырьки, в которые собирали слезы вдовы, оплакивающей мужа. Когда пузырек заполнялся, заканчивалось время плача по усопшему[58]. Траурные украшения надевали только с траурной одеждой, которая была очень разнообразна и ношение которой регулировалось особым этикетом. Даже здесь материальность тела соединялась с материальными объектами скорби и физической локацией.

Памятные броши, которые дарили гостям, приглашенным на похороны. Зачастую такие броши включали волосы и ногти умершего человека

Эти примеры крайне важны доя понимания похоронных практик в девятнадцатом столетии. Подобные манипуляции с мертвым телом становятся возможными только из-за переосмысления смерти и умирания. Как отмечает Крис Шиллинг в книге «Тело и социальная теория», в эпоху модерна тело приобретает все большее значение, на грани паранойи (Sheeling 1993). Вместо нарочито пренебрежительного отношения[59] к человеческим останкам, характерного для Средних веков, и робкого интереса к телу в раннее Новое время, в девятнадцатом веке делается попытка сделать смерть визуально привлекательной. Возрастает интерес к форме мертвого тела, которое «представляя собой неживую материю, тем не менее зачастую обретает больший онтологический смысл для человека, чем тело живое» (Попова 2015). Человек Средневековья старается принять смерть, чтобы мертвые всюду сопутствовали живым, а живые — мертвым (memento mori), и тем самым преодолеть страх смерти. В XIX веке человек пытается сделать смерть элементом особой эстетики, опираясь на представление о том, что прекрасное не может быть страшным.

Эстетизация смерти в XIX веке может удивить и даже шокировать современного человека. Так, в Англии середины века, когда туберкулез достиг масштаба эпидемии (например, именно от этой болезни умерло почти все семейство Бронте, а также дочь Чарльза Дарвина), симптомы этой смертельной болезни казались английскому обществу чем-то романтическим: худоба, усталость, бледный цвет кожи, блестящие (из-за расширения зрачков) глаза — все это стало идеалом. Медленно умирающая женщина превратилась в эталон утонченной красоты. Многие женщины специально имитировали симптомы туберкулеза, припудривая лицо и изнуряя себя голодом (Day 2017).

Особое романтическое отношение к смерти проявляется и в искусстве того времени. Со второй половины XVIII до середины XIX века становится популярным готический роман. В его основе лежат мистические темы, таинственные убийства и присутствие мертвых в мире живых, проявляющееся через встречи с призраками, тайные послания и зашифрованные знаки, посылаемые из потустороннего мира. В период с 1765 по 1850‑е годы готический роман был самым читаемым литературным жанром по всей Европе (Haining 1973).

Рекламный проспект, предлагающий разнообразные траурные наряды согласно актуальной моде викторианской Англии

Увлечение мистикой находит свое отражение и в широко распространившихся практиках спиритизма. По всей Европе открываются клубы единомышленников, увлеченных идеей общения с мертвыми. Члены клубов собираются в частных апартаментах и загородных домах, чтобы вызывать души умерших. На фоне всеобщего увлечения мистикой возникают новые околорелигиозные течения (например, теософия Елены Блаватской).

В своей книге «Слова и вещи» Мишель Фуко отмечает, что бурное развитие медицины в XIX веке, обязанное все тому же позитивистскому взгляду, сформировало отношение к смерти как к части биологического процесса, лишенного сакрального начала: если умирание — это некоторый естественный процесс, значит, он зависит от воли человека, который получает возможность, пусть и весьма иллюзорную, контролировать смерть (Фуко 1994). Если разлагающееся тело нельзя сделать красивым — его можно и нужно убрать из поля зрения. Происходит то, что Арьес называет «медикализацией смерти» (Арьес 1992).

Именно поэтому похороны и поминальные практики трансформируются в XIX веке в определенного рода театральные представления. Дорогие гробы, роскошные траурные наряды и аксессуары, которые похоронщики продавали с максимальной выгодой, отвечают новым взглядам растущего среднего класса. В итоге похороны, подобно уличным представлениям и светским балам, превращаются в сферу развлечений[60].

В конце XIX столетия фетишизация тела приводит к развитию администрирования кладбищ и созданию новых объектов в похоронной инфраструктуре — моргов (Rugg 2000). Вырастая из европейской мортальной картины мира, похоронные ритуалы становятся частью бизнес-инфраструктуры[61].

От погостов к монументальным некрополям и паркам мертвых

Конечно, в новую мортальную картину мира старые погосты, которые продолжали существовать, вписывались с большим трудом. Подозрения, что с кладбищами, мягко говоря, не все в порядке, возникли еще в конце XV века. В то время появляется учение о миазмах — некой невидимой субстанции, которая передается по воздуху и является источником заражения. Церковные погосты, которые находились в совершенном запустении, попали под подозрение как потенциальный источник этих самых миазмов. Именно поэтому в крупных городах Англии, Германии, Франции и ряда протестантских стран были предприняты первые попытки переноса кладбищ за черту города. Например, в Женеве загородное кладбище было создано уже в 1536 году, так же как и в некоторых землях Германии, прежде всего в Мюнхене и Франкфурте (Curl 1993; Rugg 1997: 105–119).

Несмотря на то, что эти попытки где-то были более, а где-то менее успешными, вплоть до середины XVIII века большинство кладбищ оставалось под надзором церковных институций и физически находилось все еще внутри городов[62]. Например, кладбище Невинноубиенных удалось закрыть, несмотря на катастрофическую антисанитарию, лишь в конце XVIII века, когда трупы начали буквально вываливаться в подвалы окрестных домов. Даже в XVIII веке погосты, как и раньше, переполнялись из-за алчности и недосмотра церковных властей и отсутствия контроля со стороны властей светских. Гарольд Мьютим подсчитал, что в XVII веке среднее время заполнения приходского кладбища во Франции составляло 9 лет, приблизительно столько же лет требовалось для заполнения погоста в Германии и Голландии (Mytum 2003: 801–809).

Ряд исследователей предлагает различать кладбища (cemeteries), которые возникают именно с XVIII века, средневековые погосты (churchyard) и места для захоронения (burial places). Например, Джеймс Керл полагает, что кладбища — это «парки и другие открытые пространства, специально используемые для размещения умерших людей, но ни в коем случае не места культа, такие как церковные погосты» (Curl 1999). О необходимости подобного разделения говорит и Джулия Ругг (Rugg 2000). С этой точки зрения средневековые кладбища были скорее массовыми захоронениями (mass graves), гораздо реже погостами и только в редких случаях кладбищами.

Со второй половины XVIII века ситуация меняется: в большинстве европейских стран начинается перенос кладбищ за городскую черту. В 1740 году парламент Парижа рассматривает вопрос о муниципальных кладбищах, а в 1765 году предписывает открывать новые кладбища только за чертой города. В 1775 году появляется кладбище Побленоу — первое в Барселоне кладбище, расположенное за территорией столицы Каталонии. В 1784 году начинает работать кладбище в Вене, а в 1804 году во Франции открывается одно из самых знаменитых кладбищ — Пер-Лашез. Многие кладбища Европы были вынесены за пределы жилых мест после наполеоновских войн: на захваченных территориях именно французы, по примеру новой политики в самой Франции, положили начало практике захоронения вне городов (Holtman 1967). Например, благодаря Наполеону и его санитарной политике, в условиях войны было открыто монументальное кладбище Стальено (Италия, 1804 год), ставшее впоследствии национальным достоянием, а также кладбище в Болонье и многие другие кладбища в Испании и Португалии (Goodi and Poppi 1994: 146–175; Queiroz and Rugg 2003: 113–128).

Кладбище Маунт Оберн. Автор Томас Чамберс. 1838 г. Национальная художественная галерея США, Вашингтон

Новые городские кладбища принципиально отличались от церковных погостов. Во-первых, они занимали гораздо большую площадь: основной причиной закрытия церковных погостов была их переполненность, поэтому власти стремились организовывать новые кладбища на больших пространствах. Если старые церковные погосты занимали площадь 1–2 гектара[63], то новые кладбища стали больше в десятки раз (вплоть до 25–30 гектар) (Rugg 2000). На кладбищах появляются ограды, не характерные для церковных погостов, которые имели только ворота, выполнявшие чисто символическую функцию. Например, городское кладбище Маунт Оберн в штате Массачусетс в 1832 году тратит на строительство ограды вокруг кладбища около 15000 долларов, что было больше суммы, отведенной на возведение часовни (Linden-Ward, 1989: 269). Кладбище, как специальное место для мертвых, физически отделяется от живых.

Кладбище Спринг-Гров. Автор неизвестен. 1858 г.

Во-вторых, с 1770‑х годов на кладбищах появляются мавзолеи, семейные усыпальницы, украшенные скульптурами, а не только каменные памятники. Упрощение процесса производства памятных знаков приводит к их удешевлению, а значит, и массовому распространению. Томас Ксельман отмечает, что к началу XIX века маркируется уже 80% могил (Kselinan 1993). Джулия Ругг подчеркивает, что процесс индивидуализации кладбищенского пространства, когда у каждой семьи появляется собственное захоронение, становится причиной появления практики «паломничества» (pilgrimage), то есть посещения кладбища с целью увидеть ту или иную могилу (Rugg 2000), что, в свою очередь, приводит к необходимости определенного ухода для создания комфортной среды.

Кладбища подвергаются все более сложному зонированию и социальной стратификации: появляются участки по статусу, профессии и роду деятельности, по вкладу в развитие местного сообщества, и таким образом становятся одним из структурных элементов символической репрезентации для семей и более крупных социальных единиц, например, нации.

Двойной портрет на протестантском кладбище в Риме. Автор Жак Сабле. 1791 г.

Прорывным событием становится создание первого в мире частного кладбища. Происходит это в США в 1796 году в штате Коннектикут. После эпидемии желтой лихорадки 32 семьи Нью-Хейвена выкупили за чертой города несколько гектаров земли и оборудовали там кладбище. Это было первое в мире коммерческое кладбище, имевшее четкую планировку: аллеи, зеленые насаждения и т. д. Уже в XIX веке кладбище было обнесено каменной стеной, а вход украшен воротами в египетском стиле (Giguere 2014: 82–83; Sloane 1991). Крупная надпись на воротах, сохранившаяся до наших времен, является цитатой из Библии: «Да восстанут мертвые» («Dead Shall Be Raised») (1 Кор: 15.52).

На рубеже XVIII и XIX веков местом упокоения впервые выбирается обычный светский парк[64]. Это вполне вписывается в общую культурную логику Просвещения и наступающей эпохи романтизма, а также в прагматическую логику расположения кладбищ на открытых больших пространствах. Для смерти, представляемой в меланхоличных тонах и эстетизируемой как визуально, так и вербально, парковое пространство оказывается идеальным местом. Поэтому нет ничего удивительного, что в подобном месте одним из первых был предан земле не кто иной, как Жан-Жак Руссо. История Руссо во многом показательна. По одной из версий, летом 1777 года здоровье философа стало внушать опасения его друзьям. Весной 1778 года маркиз де Жирарден увез его в свою загородную резиденцию Шато де'Эрменонвиль. В конце июня для Руссо был устроен концерт на острове среди парка, и он, очарованный этим местом, попросил похоронить его здесь, в окружении воды, птиц и зелени. Второго июля Руссо скончался, и его желание было исполнено. Очень скоро могила на острове стала местом паломничества многочисленных поклонников. Юный Шиллер в своих стихах даже сравнил Руссо с Сократом (1781, перевод Льва Мея):

Монумент, возникший злым укором

Нашим дням и Франции позором,

Гроб Руссо! Склоняюсь пред тобой!

Мир тебе, мудрец, уже безгласный!

Мира в жизни ты искал напрасно:

Мир нашел ты, но в земле сырой.

Язвы мира век не заживали:

Встарь был мрак — и мудрых убивали,

Нынче — свет, а меньше ль палачей?

Пал Сократ от рук невежд суровых,

Пал Руссо… но от рабов Христовых,

За порыв создать из них людей!

Однако любовь и почитание не уберегли тело Руссо. Через несколько лет его останки были перенесены в Национальный Пантеон. Спустя 20 лет, во время Реставрации, два католических фанатика выкрали ночью прах Руссо и бросили его в яму с известью (Laqueur 2015).

Итак, на кладбищах последнее пристанище находят национальные герои и жертвы войн, таким образом погосты превращаются в пантеоны памяти. Например, в Англии первые такие захоронения появляются во время гражданской войны, в 1642 году. В 1770‑е годы подобные кладбища открывают в Дании, Норвегии, Шотландии — это становится возможным благодаря социально-политическим процессам, направленным на создание новых европейских наций. Национальный нарратив всегда исходит из представления о вечности (бессмертии) нации или, по крайней мере, ее многовековой истории. Такому нарративу нужны герои, отдавшие жизнь за национальные святыни. В истории нации они обретают свое бессмертие, а физическим напоминанием об их великом вкладе в национальное тело становятся некрополи, которые покоят тела погибших героев. Как отмечает Зигмунт Бауман: «Нация, которая перестает требовать жертв от своих представителей, становится бесполезной для достижения бессмертия» (Bauman 1992). По мнению Роберта Герца, который продолжал разрабатывать дюркгеймианское представление о «смерти как социальном феномене, состоящем в болезненном процессе ментальной дезинтеграции и синтеза» (цит. по: Минеев 2004: 22), смерть бросает вызов обществу, а не личности, т. к. подрывает его всемогущество — мертвый как бы подводит общество своей смертью, как правило, неожиданной (Hertz 2004: 199). В представлении Герца, социум нуждается в том, чтобы мертвые заняли положенное им место.

Именно поэтому проблемой похоронной инфраструктуры начинает активно интересоваться государство. Как отмечает Пол Эдвардс, сама идея модернизма тесно связана с технологизацией, машинизацией и инфраструктурой (Edwards 2002). Инфраструктура конструируется исходя из модерновых представлений о времени, пространстве и социальной организации. Железные дороги, мануфактуры, городское планирование невозможны без идей нации, индивида и понимания «общего блага». В самой концепции инфраструктуры заложено представление о жизни в сообществе и о коллективной ответственности: если квартира или дом является частной территорией, то дорога, газопровод, канализация — это объекты общего пользования, в процессе доступа к которым обнажается тонкая социальная ткань объединения и сложное переплетение связей и отношений между людьми. Не зря, как отмечает О. В. Хархордин, в Древнем Риме было распространено мнение, что «если нет этой инфраструктуры <… > — тогда нет res publica[65]» (Хархордин и др. 2013).

К началу долгого XIX века складывается ситуация своеобразного кладбищенского двоевластия. С XVI века большинство европейских стран, а также США начинают открывать муниципальные и частные некрополи за пределами городов. В начале XIX века эта тенденция становится явной, особенно после наполеоновских войн. Но большинство кладбищ все еще остается под управлением церкви[66]. Государственные указы о переносе кладбищ за город зачастую игнорируются, а попытки их выполнения сопровождаются серьезными конфликтами. Например, епископ города Турне на юге Франции в 1791 году отказался подчиниться властям, распорядившимся открывать новые кладбища за чертой города, и продолжал захоронения на приходской земле. Когда в очередной раз предписание было нарушено, местные власти решили эксгумировать только что похороненное тело и перенести его на муниципальное кладбище. Однако они не смогли это сделать, поскольку были атакованы толпой верных последователей епископа, которые разгромили катафалк и траурную процессию (Tamason 1980: 15–31).

Решающий аргумент в этом противостоянии появился только в середине XIX века, когда были открыты болезнетворные свойства бактерий. Но еще до этого в крупных европейских городах появились активисты гигиены, которые стремились сделать города безопасными. На примере Лондона я покажу, как церковь постепенно лишилась своей монополии на захоронения и как кладбища были переданы в частные руки[67].

Кладбища в частных руках: случай Лондона

Первый этап приходится на 1820–1830‑е годы. В это время количество жителей английской столицы растет очень быстро — от 1 миллиона жителей в 1801 году до 2,5 миллионов в 1850 году — и городские власти сталкиваются с очевидной нехваткой мест для захоронения. В 1830‑х на 50 тысяч умирающих в год для захоронений использовалось приблизительно 300 акров на 200 погостах (Arnold 2006). И хотя главный архитектор Лондона Кристофер Рен еще несколькими десятилетиями ранее говорил о необходимости больших участков для погребений, парламент Великобритании только в 1832 году принимает необходимые меры (во многом из-за эпидемии холеры) и разрешает открыть новые кладбища[68].

Открывается 7 некрополей за пределами города. Их прозвали «Магическая семерка»: Кенсал Грин (1832); кладбище Западного Норвуда (1837); Хайгейтское кладбище (1839); кладбище парка Эбни (1840); Нанхэдское кладбище (1840); Бромптонское кладбище (1840); кладбище Тауэр Хэмлетс (1841). Эти кладбища быстро становятся настоящими парками, где отдыхают горожане. Например, Хайгейт превращается в своего рода музей готических надгробий, широко распространенных в викторианской Англии, и, что вполне в духе романтизма и эстетизации смерти, местом прогулок, т. к. людей привлекали истории о вампирах и призраках, якобы появляющихся на кладбище[69]. Лайза Пикард живописует Хайгейт: «Самым модным некрополем Лондона стало Хайгейтское кладбище, принадлежавшее Лондонской похоронной компании. Оно располагалось на склоне холма, спускавшегося к Суэйн-лейн, и проектировщики использовали эту особенность для создания многоярусного эффекта. В египетскую аллею — узкий наклонный коридор на глубине 12 футов — вели чугунные ворота массивной Фараоновой арки. По стенам коридора располагались чугунные двери в шестнадцать склепов, в каждом из которых стояло по двенадцать гробов на каменных постаментах. В 1878 году склеп стоил 130 гиней (136 фунтов 10 шиллингов). Аллея вела к подземному Ливанскому кругу; там, по обе стороны кольцеобразного туннеля, располагалось двенадцать склепов, каждый на пятнадцать гробов. В центре Ливанского круга стоял великолепный ливанский кедр, который рос здесь с 1693 года. В главной части кладбища имелось место для 30000 могил, каждая из них была рассчитана, как правило, на три гроба и стоила не меньше 2 фунтов 10 шиллингов. Для атеистов и сектантов был выделен неосвященный участок в два акра. Вдоль северной стены тянулись катакомбы, мрачная подземная галерея, в которой находилось 840 ниш. Их можно было купить за 10 фунтов стерлингов или снять на время, чтобы впоследствии подыскать для гроба другое место. К 1854 году это начинание оказалось таким успешным, что похоронная компания решила расширить кладбище в единственно возможном направлении — купив еще 19 акров на другой стороне Суэйн-лейн. Обе часовни на старой территории использовались также при похоронах на новой, однако Суэйн-лейн была людной улицей, и таскать гроб через забитую транспортом дорогу было немыслимо. Это могло не понравиться родственникам. В результате было принято типично викторианское по использованию новой технологии решение: в часовне установили постамент, на котором гроб опускался с помощью гидравлики в подвал, перевозился по туннелю, проложенному под Суэйн-лейн, и появлялся на другой стороне. Впервые оригинальное устройство было испробовано при похоронах Элизабет Джексон, погребенной на участке в 2 фута 6 дюймов шириной, 6 футов 6 дюймов длиной и 10 футов глубиной, за который ее семья заплатила три гинеи (3 фунта 3 шиллинга). Позже туда же поместили четыре гроба, причем последний неизбежно оказался ненамного ниже уровня земли» (Пикард 2013: 263–311).

Кладбище Маунт Оберн. Автор и дата неизвестны

Кладбище Кенсал Грин. Автор и дата неизвестны

Кладбище Хайгейт. Автор неизвестен

Карикатура на лондонские кладбища XIX века. Автор Августус Пиджин

Интересна история создания кладбища Кенсал Грин — первого частного некрополя в Лондоне[70]. Идея создания подобного кладбища пришла в голову молодому британскому аристократу Джорджу Кардену во время посещения парижского кладбища Пер-Лашез[71]. Он так вдохновился увиденным, что, заручившись поддержкой влиятельных сторонников (члена английского парламента Эндрю Споттисвуда и банкира Джона Дина Пола) — основал похоронную компанию The General Cemetery Company[72].

Как только был поднят вопрос о строительстве новых кладбищ, парламент одобрил предложение инициативной группы. Кенсал Грин стал первым из «Магической семерки». В январе 1833 года епископ Лондона уже освящал 20 гектаров кладбища, при этом предусмотрительно оставив еще 10 гектаров для светских захоронений.

Первые 10 лет кладбище Кенсал Грин не было престижным местом, хотя оно по праву гордилось применением передовых на тот момент технологий: для обслуживания катакомб использовался гидравлический лифт. Родственники усопших могли выбирать способ захоронения: катакомбы, мавзолей, склеп или традиционную могилу в земле в обрамлении зелени (существовала богатая коллекция из почти 800 видов деревьев и кустарников). А чтобы сэкономить на садовниках, владельцы некрополя пускали бродить по нему коров.

В 1843 году на Кенсал Грин пожелал быть погребенным член королевской семьи — Август Фредерик, герцог Сассекский. За последующие примерно 70 лет здесь найдут свой покой 12 членов королевской семьи и 600 представителей знатных фамилий. Кенсал Грин стало национальным достоянием.

У «Магической семерки» были конкуренты. К одному из проектов этого времени относится «Metropolitan Sepulchre» Томаса Уилсона, начатый им еще в 1829 году. Согласно представлениям автора, Лондон остро нуждался в «доме для мертвых», которым должна была стать огромная пирамида на севере Лондона. В некрополе предусматривались помещения для обслуживающего персонала, висячие сады, фонтаны и собственная часовня. Гигантское строение планировалось построить из красного кирпича и облицевать черным гранитом.

По проекту Уилсона пирамида стала бы местом упокоения 5 миллионов англичан, принимая в год около 40 тысяч тел[73]. Предполагалось, что в усыпальнице будет 94 этажа, а в основании она займет 10 гектаров (квадрат со стороной почти 270 метров). Как говорил сам Уилсон, пирамида-кладбище — это «пример величественного великолепия, не имеющий себе равных в этом мире». Дело оставалось за малым — найти деньги. Для этих целей была учреждена Pyramid General Cemetery Company.

Согласно расчетам, на постройку и содержание здания требовалось несколько миллионов фунтов стерлингов — невероятная сумма по тем временам. Но что самое удивительное — часть денег удалось найти путем продажи мест в еще не возведенном здании. Уилсон даже пытался заручиться поддержкой парламента, но в ходе публичных слушаний проиграл проекту городского кладбища Кенсал Грин.

Проекты так никогда и не построенного лондонского «Дома для мертвых» авторства Томаса Уилсона. Согласно замыслу архитектора, пирамида смерти должны была стать последним пристанищем для более чем 5 миллионов горожан

Пирамиде-кладбищу не суждено было стать реальностью. Проект окончательно ушел в небытие, когда в 1852 году, урезанный в десятки раз, он был осмеян на всемирной архитектурной выставке.

Несмотря на появление новых кладбищ, лондонские бедняки предпочитали хоронить близких по давней традиции: на территории городских церковных погостов, зачастую в общих могилах. Но в 1840‑х годах происходит несколько важных событий, которые, как и случай с кладбищем Невинноубиенных, поставили точку в истории тотального влияния церкви в сфере захоронений.

События конца 1830‑х и 1840‑х годов — это второй этап окончания монополии церкви, который связан прежде всего с деятельностью Эдвина Чедвика — английского общественного деятеля, популяризатора публичной гигиены.

Он родился в 1800 году в пригороде Манчестера и первую часть своей жизни посвятил работе в государственной комиссии по делам бедных, где составил несколько важных документов о жизни английских бедняков начала XIX века[74]. Насмотревшись на тяжелые условия их жизни, Чедвик загорелся идеей реформирования санитарного обслуживания Лондона. Вместе с доктором Томасом Смитом он составил подробные отчеты о санитарном состоянии английской столицы, в том числе и ее кладбищ. Согласно отчетам Чедвика, ежегодно около 20 000 взрослых и 30000 детей захоранивались на территории менее чем в 110 гектаров, причем в уже существующие могилы. Комиссия Чедвика показала, что на кладбище в Клеркенуэлле, предназначенном для погребения 1000 тел, было похоронено 80 000, и могильщики были вынуждены кромсать тела, чтобы втиснуть погребаемых в небольшие могилки (Arnold 2006)[75].

Среди активных сторонников Чедвика был и доктор Уокер, который в 1839 году опубликовал знаменитую книгу Gatherings from Graveyards («Гнойники с погоста»[76]), где подробно описал царящую на кладбищах антисанитарию. Например, он приводит случай, когда по судебному решению необходимо было эксгумировать тело погибшего горожанина, захороненное на территории одного из церковных погостов, но местный могильщик не смог выполнить судебное предписание, так как в одной могиле покоились 26 разрубленных и утрамбованных тел. Труженик кирки и лопаты просто не смог собрать нужное тело из перемешанных останков.

Историк и антрополог Томас Лакер рассказывает историю другого судебного дела. В 1820 году духовенство одной из англиканских церквей запретило некому Джону Гилберту похоронить на церковном погосте его жену — Мэри Гилберт. Причина была неожиданной: он хотел похоронить ее в железном гробу. Церковь категорически отказывалась это делать, требуя, чтобы гроб был обязательно деревянным или чтобы гроба вообще не было. Джон Гилберт обратился в суд, чтобы разрешить этот спор. Согласно закону, прихожанин имеет право быть захороненным на местном погосте, если соблюдены все формальные правила, а сам покойный при жизни был достойным христианином. Это и являлось главным аргументом адвокатов Джона Гилберта. Аргументация же духовенства строилась на вполне прагматичных соображениях: железный гроб не разлагается, тем самым похороненный и его семья как бы приватизируют общественное место, делая дальнейшие захоронения в него невозможными. Частное право сталкивается с общественным интересом. По мнению Церкви, погост — это особая коллективная собственность: погребенный как бы арендует место до своего воскресения и находится под защитой того святого, чье тело лежит рядом. Поэтому попытки использовать погост как место «вечного захоронения» и «парка памяти» воспринимаются как попытка захвата «святой земли». Ведь эта земля действительно святая: в нее легло уже не одно поколение добропорядочных прихожан, которые смиренно дожидаются своего воскрешения. Суд поддержал церковь, а Джон Гилберт похоронил свою жену на городском кладбище, а не на погосте, и именно в железном, неразлагающемся гробу (Laqueur 2015).

Антисанитария, по свидетельствам Уокера и Чедвика, приводила не только к заражению почвы и вод, но и к прямой гибели самих могильщиков. Например, могильщик Уильям Джексон умер после копания могилы рядом с местом захоронения жертв холеры. Смерти случались не только из-за заражения, иногда могильщики умирали прямо во время копки, отравившись аммиачными газами, а многие священники даже не решались выйти на погост из-за удушающей вони (Arnold 2006).

Духовенство защищалось от этих санитарных аргументов всеми доступными способами. Например, епископ Лондона на заседании парламента, рассматривавшего в 1842 году очередные вопросы реформирования кладбищ, утверждал, что все аргументы об опасности погостов — это сплошь выдумка антиклерикалов, поскольку сам епископ спит уже много лет с открытыми окнами, выходящими прямо на погост, и все это время чувствует себя превосходно.

В 1842 году происходит событие, которое ставит точку в этих спорах. В небольшой церкви Энон (Enon Chapel) было найдено несколько десятков тысяч останков, похороненных прямо в подвале церкви. Оказалось, что настоятель был весьма падок на звонкую монету и предоставлял место в подвальных помещениях своего прихода всего за 15 шиллингов. Однако пол был сделан крайне дурно. Во время службы прихожане часто теряли сознание от запаха, который просачивался из подвалов. В 1842 году ситуация стала критической и в дело вмешались городские власти. Церковь было решено закрыть. В парламенте началось активное обсуждение нового похоронного законодательства, которое исключило бы ситуации, подобные случившейся в церкви Энон[77].

Сведения, собранные Чедвиком и Уокером, и историю с подвалом церкви Энон было трудно опровергнуть. Дотошность и активность сторонников новой гигиены привели к нормативным ограничениям работы похоронного рынка. Были выработаны правила для гробовщиков и могильщиков при работе с мертвыми телами, требования к оформлению и поддержанию в порядке рабочего пространства и т. д. Итогом деятельности Чедвика и его сторонников стал Акт о похоронах 1852 года (The Burial Act 1852)[78] — документ содержал нормативы проведения захоронений и содержания мест погребения.

Законодательное регулирование состояния мест захоронений включало в себя интересные предложения[79], например, о необходимости возведения кладбищенских часовен с учетом их «пропускной способности». Как видим, парламент позаботился о рабочих местах для сскстопов, трудившихся на церковных погостах. Но в самих часовнях совершать какие-либо захоронения строго запрещалось. На кладбищах обязательно должны быть участки для светских захоронений; могилы нельзя было располагать ближе, чем за 190 метров от жилья. Земля могла сдаваться в долгосрочную аренду или продаваться в бессрочное пользование. Все захоронения обязательно регистрировались, и каждому месту присваивался номер. Кладбища окончательно перешли под управление местных муниципалитетов и частных дельцов[80].

В заключение я расскажу о крупном проекте, реализация которого серьезно повлияла на похоронную индустрию. Речь пойдет о строительстве частной железнодорожной ветки London Necropolis Railway, которая соединила Лондон и крупнейшее частное кладбище Бруквуд, принадлежавшее London Necropolis Company и расположенное в 40 километрах к юго-западу от столицы. London Necropolis Company появилась в 1852 году, сразу после принятия акта о похоронах. Компания была создана специально для строительства кладбища Бруквуд. Энтузиасты нового похоронного бизнеса занялись делом настолько энергично, что уже через несколько лет Бруквуд стал крупнейшим некрополем в Европе. На территории в 700 гектаров предусматривались места для более чем 5,5 миллионов тел в одном слое и 28 миллионов тел с учетом семейных захоронений и совместных могил для бедняков в течение 350 лет (Clarke 2006).

Места делились на три класса. Цена земли первого класса начиналась с 2 фунтов стерлингов (месячная зарплата рабочего) — примерно 200 фунтов по курсу 2018 года. Такие участки были 2,7 м в длину и 1,2 метра в ширину, так как подобные захоронения предполагали установку памятников. Могила второго класса стоила чуть более 1 фунта. Участки третьего класса резервировались за бедняками и предоставлялись бесплатно по договоренности с властями Лондона.

Лондонская похоронная компания (London Necropolis). Автор и дата неизвестны

Кладбище Бруквуд находилось достаточно далеко от города. Поэтому было принято решение построить железнодорожную ветку, которая соединяла бы Лондон и некрополь. Проект был реализован достаточно быстро. Тринадцатого ноября 1854 года первый поезд с усопшими — мертворожденными близнецами семейства Хоур — отправился из Лондона в Бруквуд. «Таймс» в этот день вышла с таким сообщением: «Еще несколько лет назад сама идея основать кладбище за пределами города, тем более на удалении в 20 миль, рассматривалась как абсурд. Однако вчера мы увидели практическое воплощение этой идеи <…> Лондонская компания совершила, конечно, нечто невероятное».

Длина ветки составила 39 километров. На ней было три станции. Поезд ходил два раза в день, отвозя покойников и скорбящих на траурные церемонии. Пять вагонов перевозили 60 гробов, для каждого был оборудован специальный отсек. Билеты покупались согласно классу захоронения. Вдоль железной дороги высадили секвойи, впервые завезенные в Англию, а около кладбища был разбит дендропарк с магнолиями, азалиями и другими цветами, кустарниками и деревьями. Железнодорожная ветка работала с 1854 года до весны 1941‑го: в ночь с 16 на 17 апреля она была разрушена немецкой авиацией.

Изначально проект железнодорожной ветки на кладбище столкнулся с яростной критикой. Например, епископ Лондона Чарльз Джеймс Блумфилд утверждал, что грохот локомотива унижает благородство христианских похорон. Среди аргументов приводилось и нежелание аристократии ехать в одном поезде вместе с гробами бедняков, даже в разных вагонах.

Проекты компании были крайне дорогостоящими. London Necropolis Company просуществовала более 100 лет, много раз она оказывалась на грани разорения, руководство компании менялось. Заполнение кладбища шло гораздо медленнее, чем было заложено в бизнес-плане, а большинство могил ограничивались скромными памятными знаками, а не дорогими памятниками (на них планировалось зарабатывать дополнительно). Кладбище так и не стало местом упокоения аристократии. В итоге в XX веке компания разорилась. Но деятельность London Necropolis Company оказала огромное влияние на развитие всей похоронной индустрии в Европе, побудив множество предпринимателей заняться кладбищенским бизнесом.

Можно сказать, что окончание церковной монополии на места захоронения пошло на пользу похоронной индустрии.

Во-первых, изменился визуальный облик кладбищ: с переходом под управление государства или в частные руки кладбища приобрели архитектурный план, а могилы — постоянный уход. Владельцы частных кладбищ стали рассматривать некрополи как инструмент извлечения прибыли. Таким образом, в устройство кладбищ пришла некая бизнес-логика, которая к тому же была подкреплена нормативными ограничениями и контролем: теперь хоронить по 30 человек в одну могилу было нельзя. Кладбища стали предлагать множество новых услуг и конкурировать между собой.

Во-вторых, крупные инфраструктурные проекты требовали значительных инвестиций, что привлекло на похоронный рынок крупных игроков. Например, администрация кладбища Бруквуд, не желая упускать выгоду, занялась изготовлением и продажей памятников, стала привлекать к работе похоронные службы и организовала свою собственную.

В-третьих, коммодификация кладбища неизбежно повлекла за собой очередное смещение акцентов в похоронных практиках. Если в Средние века было важно правильно отмолить душу человека, а в ранее Новое время — выстроить определенный праведный поминальный порядок, то теперь основное значение приобретают физические манипуляции с телом. Кладбища становятся центральным и системообразующим инфраструктурным объектом, вокруг которого строится весь процесс похорон. Место погребения начинает играть ключевую роль, равно как и памятные знаки на могиле, процесс доставки тела до кладбища и т. д. Фетишизация и эстетизация тела приводят к расцвету кладбищ. Сама идея модерна, во многом построенная на технологизации и рационализации, влияет на техническое обращение с мертвыми телами и для этого способствует созданию сложных инфраструктурных объектов.

Конечно, история лондонских кладбищ не является самой типичной. Средний уровень жизни в столице Великобритании был выше, чем, например, в городах Португалии, Испании или Италии, которые не располагали ресурсами для таких крупных проектов. К тому же не везде частные лица могли заниматься кладбищенским бизнесом: во многих странах, принявших Кодекс Наполеона (парадокс, что практически все они были католическими) после военных кампаний начала XIX века, произошло закрепление кладбищ за муниципалитетами.

Катализатором процесса переформатирования кладбищ и появления кладбищенского бизнеса стали новшества похоронной индустрии середины XIX века — конкурирующие между собой кремация и бальзамирование, которые наравне с кладбищами создали современный фрейм похорон. О них и пойдет речь далее.

Сохраняя мертвое тело: рождение бальзамации

В эпоху Возрождения врачи и ученые с интересом исследуют человеческое тело: появляются анатомические театры, проводятся публичные вскрытия и т. д. Тогда же появляется интерес и к сохранению мертвых тел, в том числе для чисто практических целей. Голландский доктор Фредерик Рюйш обладал рецептом бальзамической жидкости и практиковал артериальное вливание этого состава в мертвые тела, чтобы уберечь их от распада. Также известно, что бальзамированием занимался и Леонардо да Винчи. Но это были скорее научные эксперименты, а не коммерческие практики[81]. Бальзамирование как коммерческая услуга не предоставлялось: это было технически сложно, дорого и при отсутствии сформированного рынка вряд ли окупилось бы (Williams 2003)[82].

В начале XIX века бальзамированием занимаются в основном в медицинских и научных целях. Например, тело Иеремии Бентама, согласно его завещанию, было использовано для анатомического урока. После этого из него сделали «манекен», состоящий из скелета и забальзамированной головы ученого. В это же время к бальзамированию прибегают и с целью сохранения тела при отсроченных похоронах. Например, когда адмирал Нельсон погиб во время Трафальгарского сражения 21 октября 1805 года, его тело погрузили в смесь, напоминавшую алкогольный коктейль. Смесь состояла из бренди и спиртовых ароматических настоек с добавлением камфары и мирры. Тело хранилось более двух месяцев и во время похорон в соборе святого Павла 9 января 1806 года, по свидетельствам очевидцев, выглядело вполне нормально (William 1807: 72–73).

Мощный импульс бальзамирование получает во второй половине XIX века в США. За несколько десятилетий оно становится одной из основ американского похоронного рынка, и оттуда уже как сложившаяся практика приходит в Европу в конце девятнадцатого столетия. Паскаль Тромпетт называет это своего рода культурным возвращением, поскольку первые американские техники бальзамирования строились на европейских опытах. Также необходимо отметить, что и в Европе бальзамирование приобретает популярность независимо от США. Арьес пишет, что в середине XIX века распространяется традиция выставления тел дома в открытом гробу, что повышает интерес к практикам сохранения тела. Гробовщики предлагают различные способы, замедляющие разложение, например, стол, включающий в конструкцию емкости для льда, на который ставили гроб (Trompette and Lemonnier: 2009: 9–30).

Американский историк и антрополог Гарри Ладерман утверждает, что бальзамирование получило популярность в США почти случайно, благодаря двум событиям (Laderman 1996). Во время Гражданской войны в США 24 мая 1861 года полковник Элмер Эллсуорт попытался снять флаг конфедератов с крыши отеля «Маршалл Хаус» в Вирджинии и был застрелен южанами. Новость о его смерти быстро достигла Вашингтона. Доктор Холмс — энтузиаст бальзамирования — предложил свои услуги семье погибшего героя, и уже через несколько дней тело полковника, нетронутое тлением, было доставлено в Белый дом. Тысячи людей пришли на прощание с Эллсуортом и даже держали плакаты: «"Его кровь взывает к мести". Газета "Нью-Йорк таймс" так описала эти события: «Бренные останки Эллсуорта были положены в металлический гроб, крышка которого была устроена так, чтобы через стеклянное окошко можно было видеть лицо и грудь героя. Эллсуорт был одет в парадную форму корпуса полковника. Яркая бледность его лица резко контрастировала с румяным цветом здоровья, который всегда характеризовал полковника во время его жизни. Однако легкая, едва заметная ухмылка полковника, сохранившаяся на его лице, напоминала нам о том, кем действительно был полковник Эллсуорт"» (Laderman 1996).

Очень скоро бальзамирование было поставлено на поток. Тысячи убитых солдат нуждались в транспортировке на дальние расстояния для церемонии прощания и погребения в родном штате. Многие семьи, преимущественно с севера США, стали нанимать специальных людей, которые, используя старые методы консервации, готовили тела солдат к их последнему, но длительному путешествию[83]. На это обратило внимание и руководство армии, которое уже было знакомо с результатами работы Холмса. Первый государственный заказ по бальзамированию доктор получил в том же 1861 году от армейского медицинского корпуса. Доктор Холмс, прозванный «отцом американского бальзамирования», лично подготовил более 4000 тел солдат и офицеров для их отправки домой. Помимо него работали еще несколько десятков полевых бальзамировщиков (Largent‑Christopher 2009).

Фотографии процедур полевой бальзамации. Гражданская война в США. Вторая половина XX века

Бальзамирование быстро и успешно интегрировалось в американский похоронный бизнес. Гробовщики стали буквально гастролировать по местам сражений Гражданской войны, стараясь заключать контракты с бальзамировщиками и горюющими родственниками, предлагая услуги по продаже гробов, аксессуаров и доставке тел. По воспоминаниям Джеймса Лоури, бальзамировщика из Западной Вирджинии, гробовщики подходили к солдатам еще до начала сражения, составляя нечто вроде прижизненного договора о будущем бальзамировании. Солдат мог быть уверен, что в случае трагической смерти его тело непременно будет доставлено в сохранности скорбящим родственникам. Правда, Лоури отмечает, что этот маркетинговый ход довольно быстро попал под запрет со стороны руководства армии, так как плохо влиял на боевой дух солдат. Всего за годы войны около 40 тысяч солдат из почти 650 тысяч убитых было забальзамировано[84].

Многие гробовщики стали нанимать в штат «бальзамирующих хирургов» (так назывались специалисты этой сферы)[85] и даже открывать с ними отдельные конторы. На нескольких фотографиях можно увидеть примеры этой коммерческой коллаборации.

Вторым событием, сделавшим бальзамирование популярным, стала смерть президента США Авраама Линкольна[86], а точнее, его посмертное путешествие по всем американским штатам на специальном похоронном поезде. Для осуществления этого вояжа тело Линкольна было забальзамировано и помещено в специальный гроб, чтобы каждый мог увидеть погибшего президента.

Миллионы американцев пришли отдать последний долг своему президенту во время этой траурной процессии. Она длилась почти две с половиной недели. Маршрут траурного поезда пролегал из Вашингтона в Спрингфилд. Скорбный поезд вез два гроба: большой гроб с телом Авраама Линкольна и маленький — с телом его сына Уильяма, умершего за три года до этого. Оно также было забальзамировано.

Американцы быстро оценили эстетический эффект бальзамирования. СМИ широко освещали это событие, рассказывая о чудесных методах, которые позволили Аврааму Линкольну в буквальном смысле слова стать реликвией. Этому способствовала и его трагическая смерть, сделавшая его мучеником. Линкольн рассматривался соотечественниками как нетленный национальный артефакт.

Почему же бальзамирование приобрело такую популярность? Гарри Ладерман предлагает несколько любопытных объяснений: во-первых, это весьма агрессивная маркетинговая политика самих бальзамировщиков, которые колесили по штатам, предлагая свои услуги. Они читали образовательные лекции, использовали в своей речи медицинские термины, демонстрировали таинственные баночки с дурно пахнущими жидкостями — все это производило почти магический эффект и формировало представление о бальзамировании как о сакральной, но при этом медицинской процедуре. В итоге бальзамирование стали рассматривать как специфическое профессиональное знание. С развитием медицины и позитивистского взгляда на мир, с коммодификацией кладбищ, в центре похоронного ритуала оказались именно практики обращения с телом. Бальзамирование только усилило этот тренд, заняв одно из центральных мест в похоронных практиках.

Во-вторых, многие бальзамировщики стали вкладывать полученные средства в медицинские школы, морги и даже в химические компании. Бальзамирование превратилось в мощный источник дохода. Например, некто Крейн из Мичигана после окончания Гражданской войны смог наладить производство и получить патент на «Электродинамический мумифактор Крейна». В это же время профессор Георг Родес за довольно короткий срок продает более 10 тысяч бутылок с бальзамирующей жидкостью под названием «Египетский бальзамирующий эликсир». Гарри Ладерман называет бальзамирование «кровью американской похоронной индустрии» (Laderman 1996).

В-третьих, публичная риторика вокруг бальзамирования опиралась на все те же аргументы общественной гигиены. Многие бальзамировщики и поддерживающие их активисты утверждали, что бальзамирование не просто позволяет так сохранять тело, что оно не несет никакой опасности для окружающих, но даже больше — только бальзамирование способно по-настоящему обезопасить нас от попадания опасных трупных ядов в почву и воду.

Все это быстро сформировало специфический фрейм американских похорон, где главные роли отныне отводились гробовщику и бальзамировщику. Уже к концу XIX века типичные американские похороны — это открытый роскошный гроб с кукольным полупластмассовым телом. Спустя несколько десятилетий бальзамирование распространится и в Европе, войдя в пакет обязательных предложений похоронных дельцов. Добиться такого же успеха, как в США, не удастся, но роль бальзамирования станет весьма заметной и в Европе.

Бальзамирование сделало свой вклад в эстетическое и фетишистское отношение к смерти, поскольку оно стремится сделать мертвое тело максимально приятным для созерцания. Оказывается, мертвец может быть красивым, и умение сделать его красивым — это особый профессиональный навык.

Дом для мертвых: первые морги

До XIX века такая секулярная институция, как морг — специальное учреждение, где мертвые тела хранятся до погребения, — не существовала. В Средние века и в Новое время тела умерших хранили дома, в церкви или же в особых зданиях на территориях прихода, которые на английском языке назывались deadhouse («дом для мертвых»). В процессе медикализации европейской культуры и общества, с развитием гигиены тело умершего начинает рассматриваться как возможный источник заражения. Больничные учреждения, массово появляющиеся в Европе в XIX веке, начинают обзаводиться и своими специальными комнатами для хранения мертвых тел[87].

Первые морги в Париже и восторженная публика, разглядывающая мертвые тела

Первым моргом можно назвать парижскую выставку трупов в Гран-Шатле, получившую название Basse-Geôle и упоминаемую с 1604 года. Трупы здесь обмывали водой из специального колодца и складывали в погреб: увидеть их с целью опознания можно было через окно сверху. В начале XIX века морги получают свои отдельные здания. Они по-прежнему служат двум целям — сохранение мертвых тел до погребения и проведение процедуры опознания.

В 1864 году в Париже строится отдельный морг на одном из островов Сены, прямо за Нотр-Дам де Пари. В этом морге на огромных холодных мраморных плитах были выставлены тела умерших и погибших, как правило самоубийц. Очень скоро этот морг стал местом развлечения парижской публики, и тысячи зевак собирались у стеклянных витрин поглазеть на трупы.

Ваннеса Шварц в своей книге о зарождающейся в XIX веке массовой культуре отмечает, что парижский морг был захватывающим зрелищем. Он был отмечен во всех путеводителях и каждый день привлекал огромное количество посетителей. С середины XIX века мертвое тело постепенно вытесняется из привычной жизни человека и перемещается в больницы и специальные учреждения. Люди все реже видят, как умирают их близкие, а сам факт публичной демонстрации мертвого тела вызывает у публики эффект, сравнимый с просмотром театрального представления (Schwartz 1998). Хьюз Леру, специальный корреспондент одной из парижских газет, писал: «Мало кто посещает Париж и не захаживает в морг». Парижский морг, по словам Леру, был «одной из самых популярных достопримечательностей Парижа. Осмотр мертвых тел, с жуткими увечьями и часто уже разлагающихся от долгого хранения, был превращен в шоу» (Там же).

История парижского морга не является уникальной. Во второй половине XIX века морги открывают практически во всех крупных городах при местных больницах и госпиталях. Согласно предписаниям многочисленных комиссий по гигиене, мертвые тела после смерти в большинстве случаев хранятся именно в подобных учреждениях. Например, в австралийском Мельбурне первый морг появляется в середине XIX века и сразу приковывает к себе большое внимание: он располагается на пересечении главных улиц города (Brown‑May and Cooke 2000). В Лондоне морги открываются сразу после публичной кампании Эдвина Чедвика. Пэм Фишер отмечает, что появление и активное развитие моргов отвечало страхам викторианской публики, которая боялась процедуры вскрытия и того, что тело может быть украдено для анатомических опытов. Растущее желание сохранить тело и лежит в основе появления современных моргов (Fisher 2009).

Возникновение и широкое распространение моргов интерпретируется большинством исследователей в рамках общей медикализации европейского общества. Филипп Арьес пишет, что с конца XIX века смерть вытесняется из публичного поля. Люди больше не видят биологического распада человеческого тела. По всей видимости, эта тенденция является логичным продолжением фетишизации тела, и морг есть вполне закономерное институциональное и инфраструктурное продолжение процесса эстетизации; это своего рода рациональный храм смерти. К тому же кладбища, перенесенные из городского пространства, находят в моргах отличную замену: морги могут располагаться внутри города, не требуют большого пространства и поэтому быстро становятся местами паломничества и своеобразного death tourism.

Интересно, что первые морги появляются именно в Париже, а не в Лондоне. Как мы сможем увидеть в дальнейшем, морги не получают своего развития в англосаксонском и протестантском мире, где широко распространена практика бальзамирования или привычно быстрое захоронение (в течение нескольких дней после смерти). Специальные комнаты для хранения мертвых тел и подготовки их к процедуре захоронения (mortuaries) быстро интегрируются в частную похоронную инфраструктуру. В то же время в католических странах морги остаются в системе медицинского обслуживания. Стать частью похоронной индустрии моргам предстоит только в XX веке.

Рождение современной кремации

В Средние века и даже в раннее Новое время сжигание мертвого тела было забыто: католическая догматика не одобряла сожжение человеческих останков, так как это «затрудняет потенциальное воскресение». Хотя прямого запрета и не было, сожжение рассматривалось как языческая практика. Поэтому одним из самых страшных наказаний и было именно сожжение на костре, которое применялось прежде всего к еретикам (Schmidt 2004). Так были сожжены Жанна Д'Арк, Джордано Бруно и многие другие.

Похороны Шелли. Автор Луи Фурнье. 1889 г.

Хотя в Новое время кремация по-прежнему оставалась вне закона, все же некоторые активисты кремации стали появляться. Например, английский ученый сэр Томас Браун уже в 1658 году выступал за сожжение трупных останков, подозревая, что от захоронения их в землю ничего хорошего не будет. Он даже выпустил книгу Hydriotaphia, Urn Burial, которая не только посвящена истории распространения кремации, но и содержит ряд идеологических воззваний к современникам.

Первой документально подтвержденной кремацией в Европе в Новое время стало сожжение некой Оноретты Брукс Пратт, умершей 26 сентября 1769 года. Она была незаконно кремирована на территории небольшого погоста на Ганноверской площади Лондона, о чем мы узнаем из записок жандармов (Storey 2013). Справедливости ради стоит отметить, что, с точки зрения сторонников кремации, это было просто сожжение останков, так как оно производилось без помощи «машины» (печи). Поэтому история современной кремации начинается в 1815 году, когда власти Бельгии кремируют 4000 тел солдат, павших в битве под Ватерлоо.

Первый английский крематорий в городе Уокинг, построенный внутри старой церквушки

Вплоть до середины века разговоры о кремации и тем более сам факт огненного погребения носят эпизодический характер. Например, в 1822 году на берегу Средиземного моря лордом Байроном было сожжено тело его друга, поэта Перси Биши Шелли, утонувшего несколькими днями ранее. Это произвело сильное впечатление на всю европейскую публику. В 1889 году Эдуард Луи Фурнье написал картину, на которой изображено это событие.

В 1866 году доктор Винченцо Гиро публикует статью «Наблюдение за сжиганием трупов» в «Медицинской газете Италии». В 1867 году Фридрих Сименс представляет свою первую кремационную машину на международной выставке в Париже. В 1869 году на ежегодном медицинском интернациональном конгрессе во Флоренции профессором Фредерико Колетти был представлен доклад, где кремация рассматривалась как несомненное общественное благо. Профессора рассказали о своих опытах сожжения трупных останков животных и очевидных преимуществах этого способа. Преимущества рассматривались именно с позиции гигиены.

Первый итальянский крематорий в Милане

1 мая 1873 года профессор Людовико Брунетти на выставке в Вене представил первую модель крематория. Это была огромная угольная печь, ранее уже опробованная им на нескольких десятках тел собак и даже лошадей. Профессор Брунетти с энтузиазмом рассказал коллегам о полученных результатах: о времени сжигания, об останках, энергозатратах и т. д. Это так восхитило присутствовавшего на докладе Генри Томпсона, личного врача королевы Виктории, что он решился на создание кружка любителей кремации в родной Англии. Тринадцатого января 1874 года в его доме собрались друзья, история сохранила их имена: Энтони Троллоп, Джон Эверетт Милле, Джордж дю Морье, Томас Спенсер Уэллс и Ширли Брукс. Так в Лондоне было открыто «Сообщество сторонников кремации в Англии» (Laqueur 2015).

Это дало толчок к практическому использованию кремации в Англии. В 1879 году в английском городе Уокинге был построен первый в Англии крематорий. К тому времени крематории уже появились в Италии (Милан, 1876) и в Германии (Дрезден, 1874)[88]. О последнем 14 октября 1874 года писала «Таймс»: «Тело леди Дилк, которая умерла 5 недель назад в Лондоне, было кремировано в 10 октября в Дрездене. Церемония была проведена на новом оборудовании господина Сименса. Во время кремации присутствовали родственники и ученый, которые наблюдали за процессом. Вся процедура заняла около 75 минут. За 6 минут сгорел гроб, за следующие 5 минут сгорела мягкая плоть и еще 10 минут понадобилось для того, чтобы остался один скелет. Последние 10 минут потребовались на то, чтобы сжечь скелет покойной леди Дилк. По окончанию кремации 6 фунтов праха, оставшиеся в печи, были погружены в урну». Печь для немецкого крематория спроектировал инженер Фридрих Сименс, основатель знаменитой компании. Его же печи использовало прусское правительство во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов (Jupp 2006).

Уокингский крематорий был построен на деньги сообщества любителей кремации и располагался в здании бывшей церкви в деревне Сент-Джон. Для этого Генри Томпсон купил акр земли у уже известной нам London Necropolis Company, кладбище которой находилось неподалеку.

В 1879 году была проведена первая пробная кремация — было сожжено тело лошади. Первым клиентом стал эксцентричный священнослужитель неоязыческого уэльского культа друидов Уильям Прайс, у которого умер сын. Он посчитал, что хоронить тело любимого сына в земле кощунственно и попросил его кремировать. Что и было сделано. За это он был арестован, но суд его оправдал, указав, что кремация хотя и не была разрешена, но не была под запретом, а значит, формально ее можно проводить.

26 марта 1885 года прошла первая уже официальная кремация. Кремирована была миссис Жаннетт Пиккерсджил — хорошо известная в литературных и научных кругах особа. Кремация вызвала резкую реакцию. Большинство людей кремацию осудило, сочтя ее кощунственной. Особенно остро реагировала англиканская церковь. К концу 1885 года удалось провести только 3 кремации на 600 тысяч смертей в Англии в этом году. Через три года их количество составило 28.

Однако Томпсон и его товарищи вели активную пропаганду, пытаясь объяснить общественности все плюсы кремации. Несмотря на их деятельность, через 10 лет, в 1899 году, использование огня в погребальной практике все еще оставалось редкостью. В год сжигалось не более 250 умерших. Но количество кремаций росло из года в год.

Близость кладбища Бруквуд и London Necropolis Company сыграла положительную роль — кремацию стали рекламировать как коммерческую услугу. На кладбище Бруквуд был построен отдельный колумбарий для хранения праха. Кремация была значительно дороже захоронения в землю и обходилась в среднем в 15 фунтов — к услугам крематория прибегали в основном образованные городские люди и, как правило, из идеологических соображений.

К концу 1904 года в Англии открылось еще восемь крематориев: в Манчестере (1892), в Глазго (1895), в Ливерпуле (1896), в Халле (1901), в Дарлингтоне (1893), в Лестере (1902), в Голдере Грине (1902) и в Бирмингеме (1903). Однако более половины всех кремаций к этому времени были проведены в Уокинге. К 1904 году за все время существования кремационного движения было сожжено около 2 тысяч тел.

Первая кремация в США была проведена 6 декабря 1876 года, а первым клиентом «огненной индустрии» стал выходец из Баварии барон Йозеф де Пальм, редактор «Религиозно-философского журнала», один из активных членов национального Теософского общества.

При жизни барон отличался яркой антиклерикальной позицией и поэтому завещал непременно себя кремировать. Также в завещании он просил, чтобы на похоронах не было священников и не звучали молитвы и проповеди (Prothero 2001). Однако его тело не могли кремировать почти пол года: в США попросту не было крематориев. Первый американский крематорий был построен в 1876 году Фрэнсисом Джулиусом Лемойном, доктором и филантропом из Пенсильвании. Лемойн с молодости испытывал отвращение к традиционным похоронным практикам, а о кремации впервые услышал в Европе. Что немаловажно, его увлекала гигиена и решение проблем антисанитарии. Вдобавок к этому доктор состоял в том же Теософском обществе, что и барон де Пальм, и был наслышан о проблемах с упокоением его праха. Лемойн построил на территории своего поместья частный крематорий и предложил свои услуги родственникам усопшего.

На первую кремацию собралось множество репортеров и представители местного истеблишмента. Процедура кремации была превращена в увлекательное представление. Люди следили за тем, как засыпается уголь, пока Лемойн красноречиво объяснял устройство печи. Покойный в гробу был щедро осыпан различными специями: корицей, гвоздикой и ладаном, чтобы запах сгорающей плоти не пугал людей. Возник спор, как подавать тело в печь — вперед ногами или головой.

Первая кремация в США. Кремируют барона де Пальма, посыпая его тело гвоздикой, корицей и другими специями, чтобы замаскировать неприятный для зрителей запах горелой плоти

Полный цикл кремации занял почти сутки. Активное сжигание длилось около 3 часов, и все это время люди наблюдали за процессом в открытый люк печи. В один из моментов рука барона поднялась, и он как будто указал перстами вверх. Часть религиозно настроенной публики принялась трактовать это как проявление Божьей воли, но врачи поспешили успокоить собравшихся, объяснив, что это всего лишь мышечные сокращения. В 11:20 по местному времени представитель местного департамента здравоохранения зафиксировал первую кремацию в США. Проект Лемойна был не слишком успешным, как и развитие кремации в Европе. До своего закрытия в 1901 году крематорий Лемойна смог стать «последним очагом» только для 42 тел.

Однако увлеченность Лемойна кремацией стала импульсом для других энтузиастов. В 1870–1890‑е годы появляются еще пять американских крематориев. Первый публичный крематорий появился 25 ноября 1884 года в Ланкастере, штат Пенсильвания. В 1886 году Американская медицинская ассоциация начинает рекомендовать кремацию как наиболее предпочтительный с точки зрения гигиены способ захоронения.

Развитие кремации в США быстро столкнулось с сопротивлением со стороны общественности. Помимо основных аргументов о невозможности воскрешения и сравнения огня в печи с адским пламенем, критики обращали внимание и на другие аспекты кремации, например, что в крематориях печи не разделены по расовому признаку, и в результате пепел почтенного белого господина может запросто смешиваться с пеплом чернокожего (Prothero 2002).

В период идеологической борьбы между сторонниками традиционных похорон и кремации последние выпускали три периодических издания: Modern Crematist (Ланкастер, штат Пенсильвания); The Columbarium (Филадельфия); The Urn (Нью-Йорк). На страницах велась борьба не только «за» кремацию, но и «против» традиционных похорон. Аргументация строилась главным образом на двух важнейших пунктах: демонстрация антисанитарии традиционных похорон и демифологизация процедуры погребения.

В первом случае акцент делался на процессе разложения мертвого тела. Согласно позиции «огнепоклонников», кремация — это чистота, а похороны — грязь. На страницах журналов печатались рассказы о гниении тел, о могильных червях, о попадании продуктов распада в подпочвенные воды и т. д. По замыслу кремационистов, такие красочные описания должны были отвратить людей от гробоположения. Это все являлось логичным следствием развития медицины и открытия микробов Луи Пастером. Сторонники кремации пытались разрушить идеалистическое представление о целостности тела при захоронении в землю. Они утверждали, что тело все равно разлагается, несмотря на распространенные уверения в обратном.

А вот во втором случае все интереснее. Это была попытка вообще развенчать мифическое представление о могиле как о месте упокоения (сна) в ожидании будущего воскресения, то есть кремационисты вели спор на том же религиозном языке, что и их противники. Они доказывали, опираясь на Библию, что кремация не противоречит христианству: воскрешение произойдет, но не из телесных останков, а из отходящего духа. Поэтому лежать в могиле, гнить и ждать воскресения не имеет смысла. Похороны — это идея воскрешения, а кремация — это идея бессмертия. В центре этих споров лежали принципиально разные представления о телесности и душе, а значит, и разные концепции бессмертия (Там же).

Для нас важен тот факт, что язык сторонников кремации основывался на тех же представлениях о бессмертии, но в то же время оперировал другим соотнесение тела и души (индивида). Они пытались отвратить людей от традиционных похорон в землю, обращаясь к процессам разложения, тем самым разрушая иллюзорную позитивистскую картину неразрывной связи забальзамированного тела и бессмертного духа. Сторонники кремации выстраивали собственную аргументацию, согласно которой бессмертие связывалось с нетелесными практиками. Но несмотря на разные обоснования — разговор все равно велся на языке догматики — даже самые прогрессивные представители движения кремации трактовали бессмертие через призму физического воскрешения. Отличие заключалось лишь в том, что для этого нужно в первую очередь: дух или плоть, и как они друг с другом связаны.

В первых американских коммерческих крематориях было впервые реализовано техническое решение, которое можно увидеть и в наши дни. Чтобы подготовить потребителей к церемонии сжигания тела, в крематориях имитировали традиционное погребение в землю: комнаты прощания располагались наверху, а комнаты кремации — в подвале здания, куда гроб помещали с помощью люка. Гроб опускался вниз со специального постамента, который был засыпан землей и украшен травой и выглядел как могильный холм. В отличие от самых первых крематориев здесь уже никто не видел ни печи, ни огня, а сама процедура прощания была максимально приближена к традиционным похоронам.

Конечно, кремация вошла в мир похоронной индустрии не так стремительно, как бальзамирование, и тому есть причина. Так, бальзамирование было гораздо понятнее потребителю: превращение тела в красивую мумию было встречено верующими с пониманием. В основе кремации лежали аргументы гигиены и медицины, но они были гораздо более модернистскими, а сама кремация слишком быстро уничтожала тело — для фетишизированного, материалистичного мировоззрения европейского и американского общества это было чересчур.

Кроме того, кремация требовала довольно серьезных вложений. Нужно было построить крематорий, стоимость которого была довольна высока, а окупался он достаточно долго. Поэтому приверженность к «огненным» похоронам долгое время оставалась скорее движением энтузиастов, особенно в Европе. В США процесс шел гораздо интенсивнее, кремация довольно быстро нашла своих клиентов: уже в 1899 году проводилось около 2 тысяч кремаций в год, в то время как в Англии кремировалось около 300 тел умерших. В одном только штате Нью-Йорк проводилось больше кремаций, чем в Англии и Италии вместе взятых, но в общем количестве захоронений это все равно были лишь десятые доли процента (Там же).

Похоронное дело в XIX веке и первые корпорации

Государственное вмешательство в похоронный бизнес, передача мест захоронения в частные руки или под управление муниципалитетов, казалось бы, дают возможность извлечения прибыли: теперь предприниматели могут администрировать похоронную инфраструктуру и зарабатывать деньги. Именно в это время в похоронный бизнес впервые приходит крупный капитал, поскольку кладбища требуют серьезных финансовых вложений: для выкупа земли, межевания участков, строительства дорог (в том числе железных) и т. д. Вполне ожидаемо, что заметнее всего это происходит в такой промышленно развитой стране, как Англия, именно здесь частные дельцы создают архитектурно продуманные проекты некрополей.

Однако нужно признать, что, несмотря на довольно амбициозные проекты, о которых я уже говорил, кладбищенский бизнес разочаровывает инвесторов. Кладбища трудно и долго окупаются: поддержание инфраструктуры требует средств больше, чем поступает от продажи могил. London Necropolis Company уже в 1880‑е годы распродает землю, купленную для кладбища Бруквуд, под гольф-клубы; Хайгейт — культовый памятник викторианской эпохи — уже в XX веке приходит в упадок и вынужден постоянно прибегать к государственному субсидированию. Таким образом, к концу XIX века для кладбищенских бизнесменов становится очевидным тот факт, что без развития дополнительных услуг и искусственного повышения цен (как это всегда делали и делают обычные гробовщики) бизнесу не выжить. Поэтому, например, London Necropolis Company внимательно присматривается к крематорию, появившемуся по соседству в городке Уокинг, строит колумбарий, занимается изготовлением и продажей памятников. Как итог — всё те же попытки повысить маржинальность путем навязывания и развития различных дополнительных услуг.

Появление и развитие бальзамирования в конце XIX века приносит свою пользу: оно быстро срастается с традиционным похоронным бизнесом, становясь одной из его важнейших практик. В XX веке к этому процессу присоединятся морги, однако пока они не играют существенной роли.

В результате, несмотря на серьезные изменения в похоронной сфере, бизнес-модель этой индустрии остается ровно той же, что и сто лет назад: борьба за каждого клиента и попытка повысить средний чек похорон. Похоронщики понимают, что единственный способ выжить — это сосредоточение всех услуг в одном месте — от производства гроба до хранения тела и захоронения. Многие компании, пытаясь снизить издержки, начинают образовывать похоронные корпорации и кластеры.

Если до начала Нового времени погребения по всей Европе администрировались достаточно однообразно, то постепенно рынок приобретает разный институциональный дизайн — даже в европейских странах порядок погребальной деятельности начинает сильно различаться[89], и происходит это именно из-за вмешательства государства в контролирование похоронной сферы.

Здесь нужно вернуться к Эдвину Чедвику. Из его доклада мы можем узнать не только об ужасающем состоянии дел на похоронном рынке Лондона, но и об интересных тенденциях в других странах. При этом не стоит забывать, что Чедвик был учеником и последователем Иеремии Бентама, то есть он рассматривал рынок с позиции убежденного либерального идеолога, сторонника свободных экономических отношений.

Начнем с его размышлений о похоронном рынке Англии. Из записей автора можно сделать вывод, что английская похоронная индустрия первой половины XIX века — это своего рода неудавшийся рынок. Чедвик вполне основательно критикует его фрагментарность. Например, чтобы организовать похороны, клиенту нужно обращаться к нескольким представителям похоронного рынка: могильщику, гробовщику, продавцу траурной одежды и т. д. Таким образом, цена похорон многократно возрастает только потому, что на них должны заработать сразу несколько продавцов, что практически исключает любые попытки улучшения качества услуг.

Чедвик пишет о неэластичности спроса и ограничениях для его роста. Согласно подсчетам автора, в Лондоне 1840‑х годов происходит 140 смертей в день. На рынке работает 235 официальных гробовщиков, имеющих торговые карты. Но их реальное количество оценивается Чедвиком в 750 игроков, то есть на одну похоронную лавку в год приходится примерно 70 похорон, что немногим больше одного заказа в неделю. При этом, опять же согласно оценкам Чедвика, для нормального функционирования бизнеса и тем более его развития нужно не менее 2 заказов в неделю. Таким образом, рынок оказывается перенасыщенным и высококонкурентным.

На основе этих данных автор делает вполне логичный прогноз: уже в XX веке похоронная индустрия столкнется с серьезными проблемами. Например, он пишет, что в подобных обстоятельствах главным ресурсом для похоронного рынка является информация, и говорит о покупке и продаже сведений об умершем, поскольку в условиях ограниченного рынка именно этот фактор является решающим[90]; Чедвик также отмечает высокие издержки и сложность принятия решения покупателями. В итоге общественный деятель называет похоронную индустрию мертворожденным ребенком рыночной экономики.

Чедвик сравнивает похоронный рынок английской столицы с рынками погребальных услуг во Франции, Германии и даже в Бостоне и делает весьма примечательные выводы. Например, он отмечает, что в Бостоне реализуется практика лицензирования всех работающих гробовщиков и контроль со стороны местных властей, и это положительно влияет на рынок: в городе работает только необходимое количество похоронщиков, поэтому цены в несколько раз ниже, чем в Лондоне, где предложение в несколько раз превышает спрос[91].

Во Франкфурте похоронные услуги защищены обязательствами государства, которое гарантирует каждому гражданину место на кладбище. В Берлине, согласно данным Чедвика, местные власти ограничивают рынок, выбирая ключевых поставщиков для осуществления похоронной деятельности, по крайней мере там, где это касается социальных обязательств города. Автор рассматривает регулирование похоронной сферы как безусловное преимущество.

Развитие похоронного рынка в Париже и во всей Франции подтверждает тезисы Чедвика: здесь государство фактически стало монополистом после того, как во время Великой французской революции в похоронной сфере наступил настоящий коллапс. Он был вызван тем, что новое правительство решительно отобрало у католической церкви ее право на управление кладбищами и захоронениями, при этом частные предприниматели оказались не готовы предоставить необходимые услуги (Trompette 2011: 13–35).

Уже при Наполеоне, в 1804 году, местным муниципальным властям было предписано наладить похоронную службу, подключив к процессу и религиозные организации (а не только католическую церковь), и местных похоронных предпринимателей. В результате была разработана налоговая тарифная сетка и чины погребения и распределены функции между частными дельцами, местными властями и представителями религиозных конфессий. Принятие этого сложного закона привело к длительным конфликтам и торгу между всеми тремя сторонами, в том числе это касалось цен и сфер ответственности (Kselman 1988: 312–332).

Надо сказать, что кладбищенская реформа была связана не только с кризисом, который разразился в сфере похоронных услуг, также она имела под собой и серьезную идеологическую основу. Франция крайне остро нуждалась в регулировании всех инструментов и механизмов взаимодействия разных групп, прежде всего отношений протестантов и католиков. Версальский акт терпимости, принятый в 1787 году, прямо гарантировал каждому гражданину и право на свободное вероисповедание, и право на достойное захоронение согласно его требованиям и вере. Государство выступало именно тем арбитром, который гарантирует равенство всех граждан перед законом и способен создать некую основу для общей консолидации. Разумеется, в таких условиях никакая церковь не могла заниматься похоронами: этим процессом могло руководить только государство.

В 1828 году создается получастная-полугосударственная компания Service des Pompes Funèbres, основанная Джозефом Лапголем. Вначале он, будучи медиком по образованию, открыл другую похоронную компанию — Compagnie Générale des Graves, которую в 1828 году и преобразовал в Service des Pompes Funebres, а позже в Pompes Funèbres Générales. Эта компания становится главным подрядчиком государства в сфере похорон. Она начинает работать по принципу франшизы, открывая свои отделения в регионах страны и распространяя влияние на всю Францию. Все мелкие гробовщики предпочли войти в состав этой корпорации, работая по единым правилам и отчисляя серьезные проценты со своих доходов государству.

В похоронных конторах этой компании всегда действовала единая тарифная сетка, а деятельность самой организации подкреплялась договорами с муниципалитетами[92]. Для ценообразования нет никаких преград: если беднякам гарантированы низкие цены, то стоимость похорон высшего класса могла быть крайне высокой. Все зависело от желания клиента. Корпорация успешно работает до сих пор (правда, сегодня это целиком частная структура). Однако стоит отметить, что с момента основания и почти до конца XX века французская модель оставалась коллаборацией государства и частного бизнеса.

Схема, которую применил Наполеон, довольно быстро распространилась на соседние страны, главным образом на те, что были оккупированы французской армией. Как уже упоминалось выше, многие муниципальные кладбища Италии и Испании были открыты именно после наполеоновского вторжения. Гражданский кодекс Франции стал основой институциональных моделей похоронного рынка во многих странах Европы.

Таким образом, начиная с XIX века в разных странах Европы и Нового Света развиваются разные модели похоронного рынка, которые окажут принципиальное влияние на качество услуг, предлагаемых гробовщиками уже в XX веке.

Свой рассказ о положении дел в похоронной индустрии XIX века я дополню описанием повседневной жизни этого класса предпринимателей. Итак, быстрый рост европейских городов приводит к формированию устойчивого рынка. Растет уровень благосостояния и, соответственно, растет спрос. Чем больше город — тем больше людей в нем умирает, и людям есть чем платить за похороны. Цены не сильно изменились с прошлого столетия, а местами даже и уменьшились. Используя примитивную методику, можно рассчитать доход лондонских гробовщиков.

Если в год средний гробовщик проводит около 70 похорон при средней стоимости в 10 фунтов и маржинальности в 30%, доход его лавки составляет примерно 15 фунтов в месяц. Из этой суммы надо вычесть сопутствующие траты на содержание похоронной инфраструктуры и налоги[93]. Остается сравнительно немного на развитие бизнеса.

Похожая ситуация сложилась и во многих других странах Европы и далеко за ее пределами. Например, в Новой Зеландии (по состоянию на 1898 год) похоронное бюро Коула и Спрингера хоронило в год 74 человека, стоимость составляла 20 фунтов (вместе с гробом), зарплата гробовщика — 10 фунтов в месяц (в каждом случае я оперирую средними значениями). Можно легко рассчитать, что итоговая прибыль была не так высока, если бы не продажа гробов, составляющая половину стоимости похорон (Trapeznik and Gee 2016).

Может показаться, что такая ситуация была не везде: в странах, где был принят Кодекс Наполеона, рынок регулировался местными властями, что позволяло ограничивать конкуренцию и, по замечанию самого Чедвика, снижать цены. Но необходимо подчеркнуть, что это справедливо только по отношению к доступности похорон для бедняков. Если же говорить о рынке в целом, то во всей Европе гробовщики старались повышать маржинальность путем продажи гробов и предоставления похоронных услуг. В той же Франции похороны не имели верхней ценовой границы. Роскошные похороны стали распространенным явлением всюду, где публика могла их оплатить.

Первые похоронные агентства, профессиональные гробовщики и траурные процессии конца XIX века

Сами похороны не особенно отличались от XVIII века: все те же плакальщики и носильщики, траурная одежда, катафалки и гробы. Главным отличием стало увеличение доли стоимости траурных атрибутов. Похороны начали походить на театральное представление, за которое надо платить. Лайза Пикард так описывает похороны в Лондоне во второй половине XIX века: «В 1870 году за 3 фунта 5 шиллингов гробовщики предоставляли следующий пакет услуг: карету, запряженную лошадью, гроб без украшений, но с обивкой из ткани; покров для гроба; перчатки, шарфы и повязки для плакальщиков. В эту же сумму входили услуги кучера, носильщиков и немого плакальщика. Присутствие последнего придавало похоронам торжественность, хотя его обязанности были несложными — молча и со скорбным видом стоять у входа в дом, держа в руках посох с бантом. Глядя на немого плакальщика, прохожие проникались печальной атмосферой похорон» (Пикард 2013: 263–311).

Описание работы гробовщика можно найти в различных литературных источниках. Например, американский распорядитель похорон описан в повести Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна». Хотя этот распорядитель назван гробовщиком, он выполняет все действия по организации похорон и даже успокаивает громко лающую собаку, мешающую церемонии прощания[94]. У Марка Твена также есть образ корыстного и алчного гробовщика в рассказе «Жизнь на Миссисипи», где рассказчик с горечью отмечает изменения в характере своего друга, которого он встретил спустя долгие годы. За это время старый знакомый успел заняться гробовым бизнесом и стал черствым к людскому горю.

Несмотря на нерешенные проблемы, гробовщики находят все новые и новые возможности для развития своего дела. В первую очередь это касается производства роскошных гробов. В конце XIX века мелкие лавки становятся крупными фирмами и уже массово изготовляют гробы и сопутствующую фурнитуру. Например, в 1884 году в штате Индиана появляется компания Batesville Casket Company, которая существует до сих пор и является одним из крупнейших производителей гробов в США. Выходит профессиональная литература, например, газета The Casket («Гроб»), журнал Undertaker («Гробовщик»). Появляются ассоциации, объединяющие работников похоронной сферы: в США в 1882 году образуется «Национальная ассоциация похоронных директоров» (The Funeral Directors' National Association).

Похоронное дело становится индустрией.

* * *

Различные манипуляции с мертвым телом обязаны своей популярностью не только медикализации и гигиене, но и фетишизации и эстетизации смерти, что, конечно, связано между собой. Человек XIX века, пытаясь «приручить» смерть, старается ее «украсить». Похороны становятся похожими на театральные представления. Бальзамация, роскошные кладбища, разнообразные похоронные аксессуары делают похоронные услуги похожими на индустрию развлечений, где главную роль играет мертвое тело и практика обращения с ним: покойника надо одеть, привести в «кукольный» вид, надушить, положить в роскошный гроб и на богатом катафалке привезти на кладбище (Houlbrooke 1989).

Изначальная низкая маржинальность, острая конкуренция и ограниченный спрос заставляют похоронщиков поднимать стоимость погребальных атрибутов, чтобы увеличить средний чек. Их задача — внушить потребителю необходимость достойных похорон, доказать, что каждый нуждается в роскошных проводах, потому что только так можно выразить почтение умершему.

Именно это помогает активной модернизации смерти и приводит к стремительному развитию похоронной инфраструктуры: кладбищ, фабрик и т. п. Но в XIX веке эта инфраструктура в разных странах администрируется государством не единообразно. На возникшие институциональные различия оказало влияние именно то, какой принцип взаимоотношений между властью и похоронной сферой выбирало то или иное государство. Существовавшие типы взаимоотношений государства и частного бизнеса привели к появлению разных моделей похорон: муниципальной, церковной, частной и смешанной.

В следующей главе мы рассмотрим, как в XX веке дифференциация институциональных моделей похоронной индустрии привела к резким различиям в услугах похоронного бизнеса и погребальных практиках в разных странах; как появились похоронные дома в США, как кремация станет доминирующим трендом в США, как и почему Франция отказалась от государственной похоронной монополии и почему в странах Скандинавии похоронщики вообще не контактируют с мертвым телом.

Инфраструктура, которая появилась для того, чтобы обслуживать практики обращения с мертвым телом, сама стала создавать ритуалы.

Глава 3. Золотой век похоронной индустрии: 1914–1990

Завтра и в каждую годовщину смерти, до тех пор, пока будут существовать «Угодья лучшего мира», мистер Джойбой будет получать почтовую карточку: «Твоя маленькая Эме виляет сегодня хвостиком на небесах, вспоминая о тебе».

Ивлин Во. Незабвенная

«Короткий XX век» (точнее, период между 1914-м годом и концом 1990-х[95]), кроме всего прочего, запомнился ключевыми событиями в развитии похоронного рынка[96]: погребальная индустрия переживает невиданный прежде подъем, похоронным дельцам удалось резко повысить капитализацию рынка. В течение ХХ-го века продолжался процесс фетишизации тела, приведший к расцвету инфраструктуры смерти, что в свою очередь повлекло за собой создание гигантской машины по обслуживанию человеческих тел. В этой главе мы рассмотрим институциональное устройство похоронной индустрии XX века: отличия между странами, основные тренды и новые вызовы.

Тело мертвое, тело живое, тело красивое: смерть в XX веке

Горер и Арьес утверждают, что в XX веке[97] смерть вытесняется из публичного поля: мертвое тело переносится в изолированные медицинские учреждения: морги, больницы, похоронные дома[98], а сама смерть описывается скорее в ироничных тонах[99]. Также авторы полагают, что на серьезный разговор о смерти накладывается табу. Многие исследователи согласны с этим, заявляя, что в обществе XX века смерти нет места (Becker 1973; Kellehear 1984).

Несмотря на распространенность такого взгляда, мне кажется, что эта точка зрения не совсем справедлива[100]. Да, мы говорим о смерти не так прямолинейно, как это делали поэты и художники Средневековья, буквально воспевавшие разлагающиеся тела. Но все же о смерти и умирании мы говорим — все тем же языком искусства, языком массмедиа, медицины и политики. Тема смерти присутствует в новостях, книгах и элементах модной одежды. Мы носим футболки со скрещенными костями и украшения в виде черепов, а самым массовым праздником в США является Хеллоуин. Культ Санта Муэрте вышел далеко за пределы Латинской Америки[101]. Одним из самых популярных мультфильмов Уолта Диснея стала музыкальная короткометражка «Танец скелетов» (1929), отсылающая к средневековому danse macabre (Penfold‑Mounce 2016).

Сама же практика сохранения мертвых тел в медицинских учреждениях и похоронных домах не является доказательством «вытеснения», а скорее наоборот, свидетельствует об особом рациональном отношении к телу.

Трудно назвать тему смерти табуированной в современном обществе: меняются только способы обращения с мертвым телом, меняются акценты в наших разговорах о смерти, но сама тема смерти никуда не уходит. Как пишет Клод Леви-Стросс — смерть невозможно никуда вытеснить, она тотальна, потому что жизнь человека — это распад: «С того времени, как человек начал дышать и питаться, вся его деятельность <…> — за исключением воспроизведения себе подобных — была не чем иным, как успешным разрушением миллиардов структур, доведением их до того состояния, в котором они уже не подлежат интеграции. <…> Цивилизация, рассматриваемая как целое, может восприниматься как необычайно сложный механизм, в котором мы хотели бы увидеть шанс для выживания нашего мира, если бы функцией этого механизма не было создание того, что физики называют энтропией <… > Любое произнесенное слово, любая напечатанная строчка создают связи между собеседниками и нивелируют уровень, который ранее характеризовался различием в информации, а значит — большей организованностью» (Fabian 2004: 49–62).

XX век продолжает фетишизацию смерти и мертвого тела, начатую столетиями ранее. Жан Бодрийяр отмечает: «… современные структуры производства и потребления порождают у субъекта двойственную практику, связанную с разными (но глубоко взаимосвязанными) представлениями о своем собственном теле: представления о нем как капитале и как фетише (или объекте потребления). В обоих случаях важно, что тело далеко не отринутое и не упущенное, обдуманно вложено (в двух смыслах этого слова — в экономическом и психическом <…> тело стало тем, чем была душа в свое время, — исключительной опорой объективации, главным мифом этики потребления» (Бодрийяр 2006). Корлисс Ламонт полагает, что развитие биологии и медицины вместе с секулярными идеями и позитивистским взглядом на мир только усиливают необходимость эстетизации похоронного процесса и фетишизации мертвого тела: «Значительная часть неприятной и угнетающей атмосферы, которая обычно окружает похороны, переносится с помощью процессов ассоциации на саму смерть. <…> Этот последний пристальный взгляд на мертвое тело, лежащее в гробу, может в течение многих лет сохраняться в сокровенных глубинах психики. Похороны, какими бы короткими они ни были, как бы мало на них ни было крепа и слез, не вызывают счастливых воспоминаний. И заключительная процессия на кладбище, шествие за черным катафалком и в завершение всего опускание гроба с телом в могилу — это переживания, которые оставляют мрачный и непреходящий след в душе живых. Тот факт, что мы привыкли связывать личность умершего с его телом, может заставить нас наполовину вообразить, что в гробу и земле находится сам человек. <…> Мысли о неизбежном распаде и разложении его тела также могут мучить нас; мы можем размышлять, подобно Гамлету, по поводу неумолимой судьбы, постигающей то, что некогда было человеком. Эти болезненные размышления мы в состоянии даже продлить до того дня, когда может быть погребено наше собственное, хорошо знакомое нам тело» (Ламонт 1984).

Даже мировые конфликты, геноцид, лагеря смерти и массовые убийства не приблизили человека к осознанию близости и неизбежности смерти. Миллионы людей, погибших в жерновах разрушительных войн, предстали перед оставшимися в живых в виде монументальных скульптур, которые поместили их в холодное, каменное бессмертие, в бесконечные национальные нарративы и в «светлое будущее» всего человечества — искалеченные и навсегда исчезнувшие, они стали частью истории и эмблемой искупительной жертвы. Поля кровопролитных сражений, бывшие концентрационные лагеря, места расстрелов превратились в обезличенные топосы героизма и символической вечности.

Фотография, сделанная сразу после самоубийства Эвелин Макхейл. автор Роберт Уайлс. Журнал Time назвал снимок «самой красивой фотографией самоубийства»

Интересно, что искусство, рефлексируя над опытом кровопролитных войн, изображает смерть все так же метафорично, уходя от прямого изображения биологических аспектов разрушения. Мертвые тела, разрываемые снарядами и штыками, попав на панно и на памятные изображения, вдруг оказались физиологически целостными. Редкие художники и писатели, рискнувшие показать ужасы войны, были крайне холодно встречены публикой. Например, художник Отто Дикс, изобразивший Первую мировую войну — разрывающаяся шрапнель, газовые атаки, искалеченные тела — долгое время не находил признания своему таланту.

В 1974 году Эрнест Беккер, антрополог и психолог, получил Пулитцеровскую премию за свой труд «Отрицание смерти», ставший основой так называемой теории управления страхом. В этой книге Беккер утверждает, что вся человеческая культура представляет собой механизм подавления страха смерти. Он приводит множество примеров, как культура последних двух веков, встретившись лицом к лицу с массовыми смертями, отказывается изображать реальность. Беккер утверждает, что культура ограничивается изображением символического бессмертия (Becker 1973). Страх смерти социально детерминирован, и потому он разный в разных культурах. Это один из главных факторов, играющих формообразующую роль во всех культурах, который, в свою очередь, имеет символическое наполнение и оформление: «Смерть человека никак не оспаривается и не вызывает вопросов. В то время как идею бессмертия мы вынуждены выстраивать с самого начала. Бессмертие — это не отсутствие смерти. Это вызов смерти и отказ признавать конечность жизни» (Bauman 1992: 169). В конечном итоге визуальное и текстовое изображение бессмертия как стратегии отрицания смерти выстраивается на идее красивого тела.

Возможно, поэтому в XX веке тема смерти пересекается с эротикой: обнаженное тело (чаще всего женское) встречается с гробом и другой похоронной атрибутикой. Конечно, подобное слияние мортидо и либидо произошло еще в искусстве Возрождения (на картинах Ханса Бальдунга, Никлауса Мануэля), позже — в романтизме (музыка Франца Шуберта), а затем уже в произведениях модерна. Но главное отличие заключается в том, что в XX веке мертвые не просто сталкиваются с интимным началом, а сами становятся сексуальными[102]. Так, в 1947 году фотограф Роберт Уайлс сфотографировал 24-летнюю Эвелин Макхейл, бросившуюся со смотровой площадки Эмпайр-стейт-билдинг. Журнал «Тайм» назвал фотографию «самым красивым фото самоубийства». Девушка на снимке выглядит столь безмятежной, что кажется, будто она спит.

Жан Бодрийяр полагал, что мертвым не находится места, поскольку «сегодня быть мертвым — ненормально, и это нечто новое. Быть мертвым — совершенно немыслимая аномалия, по сравнению с ней все остальное пустяки. Смерть — это антиобщественное, неисправимо отклоняющееся от нормы поведение» (Бодрийяр 2000). Индустрия смерти играет с мертвым телом так же, как это делает искусство XX века: скрывает следы биологического распада и создает иллюзию бессмертия.

Женщина и гроб. Календарь компании Linder

Индустрия смерти как индустрия развлечений

В XX веке похоронный бизнес старается разрушить устоявшиеся стереотипы и добивается того, чтобы ритуальная деятельность не ассоциировалась с отторжением и страхом: любые слова с негативной коннотацией убираются из языка рекламных кампаний[103]. Например, мрачное слово «гроб» (coffin) заменяется на аккуратное и даже нежное слово «шкатулка» (casket). Теперь мертвое тело не кладут в холодный гроб, а погружают, словно дорогое украшение, в красивую шкатулку (кстати, белый — самый распространенный цвет гроба в США). Катафалки именуют не «hearses» (гробовозка), a «funeral coaches» (похоронный экипаж). Слово «труп» (body) заменяется на «покойный» или «ушедший» (the deceased). Само слово «смерть» заменяют словом «покинуть» (passing away). Название профессии «гробовщик» (undertaker) было изменено на «похоронный распорядитель» (funeral director) и даже на «мастер смерти» (mortician)[104]. Сами похоронные агентства стали именоваться «funeral home» — «похоронный дом», то есть уютное место, куда можно прийти, чтобы проститься с ушедшим. В рекламе постоянно используется слово «достойно» (dignity) (Carden 2001: 79–87. Cahill 1999: 105–119. Thompson 199: 403–429). Если до XIX века речь шла о похоронах, «достойных» покойного и его семьи, то в XX веке «достоинство» определяют сами похоронные услуги: «Уход за мертвым телом — это во всех аспектах прежде всего особый символический обряд, который требует достоинства и торжественности от исполнителя». Также слово «достоинство» включается в название агентств и похоронных домов (Sanders 2012: 263–282).

Томпсон и Ладерман полагают, что акцент на дестигматизации является основным в процессе формирования публичного образа западной похоронной индустрии (Tompson 1991; Laderman 2005). Рекламе удалось снизить болевое напряжение, связанное с похоронами, и устранить негативные коннотации, связанные с похоронами и с самой похоронной индустрией. По Филиппу Арьесу, это указывает на табуированность смерти, но я полагаю, что это было маркетинговое решение. Рекламная работа похоронных дельцов не может не вызвать восхищения. За несколько десятилетий американской похоронной индустрии удалось совершить почти невозможное: похоронные услуги превратились в повседневное дело, практически лишенное негативной окраски.

Реклама гроба «Империя» компании Balmont.«Память — это навсегда» — гласит слоган с плаката

К концу XIX века похоронная индустрия США (а затем, пусть и в меньшей степени, но и всей Европы) стояла на двух китах — бальзамирование мертвых тел и продажа гробов. Поэтому неудивительно, что к концу столетия в Америке появились первые крупные фабрики по производству гробов. Открылась фабрика Батесвиль (Batesville), существующая до сих пор. В 1884 году в Спрингфилде открылся завод по производству металлических гробов, который проработает почти целое столетие. Бальзамирование также становится серьезным бизнесом, требующим производства в промышленных масштабах специальных жидкостей, медицинских инструментов и т. д. Компания Pierce Chemical — одна из крупнейших современных корпораций, производящих косметику для похоронной индустрии и жидкости для бальзамирования, — широко развернула свою деятельность на рынке с 1959 года, когда ее отец-основатель Билл Пирс, потомственный похоронный директор, привлек к работе с Фредерико Дарко, автора книги «Теория и практика бальзамирования» (Johson Williams 2003).

В начале XX века к двум главным услугам добавляется автомобиль-катафалк. Доставлять тела на городское кладбище, вынесенное далеко за черту города, на гужевом транспорте долго и утомительно. Автомобиль-катафалк быстро становится популярной услугой и способом демонстрации социального статуса умершего и его семьи. Изготовление гробов, бальзамирование и предоставление специальных автомобилей становятся основными позициями, которые активно продвигают похоронные агентства.

Реклама похоронных саркофагов Clark Grave Vault

Реклама гробов началась еще в XIX веке, в XX она стала более масштабной. Похоронные дельцы организуют выставочные залы, устраивают экскурсии и рассказывают о технологии производства, анализируют преимущества того или иного гроба. Гроб ассоциируется с такими понятиями, как защита, долговечность, традиция. Именно дорогой гроб, по уверениям продавцов, и есть достойное проявление любви к покойному — довольно материалистическое представление, которое прямо связано с телом и манипуляциями с ним[105]. Об этом, например, говорит рекламный постер гроба Empire компании Бельмонт: «Память вечна с прочной, красотой Empire… Вы будете горды показать Empire». «Нетленный символ стойкой любви» — гласит рекламный плакат Clark Grave Vault. «Красноречивое выражение вашей любви и благоговение вашей скорби», — убеждает нас реклама в превосходстве огромных и дорогостоящих фирменных «шкатулок». Реклама производителя металлических конструкций для склепов и металлических гробов Galion Metallic Vault Company, выпущенная в 1944 году, пошла еще дальше: «Миллионы людей уже поняли, что металл — это лучшая защита» — и изображает солдата в каске.

Рекламный проспект катафального автомобиля производства Sayers & Scovill: «Яркий символ творческого взгляда и ваша профессиональная гордость»

Не менее агрессивно рекламировался и катафальный транспорт. С конца XIX века начинают появляться частные мастерские, которые переделывают кареты в катафалки. С массовым распространением автомобилей они переходят на выпуск автокатафалков. Первый автокатафалк появился в 1909 году на похоронах Вильфреда Прияна, организованных похоронным бизнесменом по фамилии Лудлоу. Несмотря на то, что первые катафалки стоили около 6000 долларов (сумма очень большая), похоронные дельцы быстро оценили выгоду их использования. Интересно, что появление автокатафалка привело к практически полному исчезновению похоронной процессии, которая до этого была одним из основных этапов погребального порядка: гроб везли на карете, за ней шли участники шествия. Автомобиль вычеркнул ключевой ритуал старого похоронного мира[106].

Рекламный проспект катафального автомобиля Superior

В 1910 году открывается первая компания-производитель катафалков — Crane and Bread Company. Ее катафалки развивали скорость до 48 километров в час. В 1930‑е годы автомобили получили уникальное стилевое решение: это модель «Ландау», в которой вместо задних окон или дверцы крепилась особая шторка с вензелями — дизайнерская находка фирмы Sayers & Scovill. В скором времени появляется множество компаний, специализирующихся на катафалках: Superior Coach, Miller‑Meteor, Eureka и другие. Эти компании развивают катафальный транспорт на основе автомобильных марок Pontiac, Cadillac, Lincoln, Buick.

Реклама катафалков, как и реклама гробов, строилась на престиже, роскоши и «вечной памяти». В сериале «Клиент всегда мертв» (Six Feet Under), рассказывающем о работе американского похоронного дома, это обыгрывается в одном из слоганов: «Гладкий, утонченный, соблазнительный… Новая улучшенная модель королевского катафалка XXI тысячелетия. Потому что тот, кого вы любите, заслуживает лучшего стиля и комфорта».

Рекламный проспект катафального автомобиля Eureka

Рекламный проспект катафального автомобиля Eureka со слоганом «Эврика среди профессиональных автомобилей — это как серебро высшей пробы»

Рекламный проспект катафального автомобиля Superior

Запрос на эстетизацию и фетишизацию тела привел к появлению специальных «цветочных» автомобилей, предназначенных для доставки траурных венков и букетов. Гарри Ладерман полагает, что как непременный атрибут американских похорон цветы появились только в конце XIX века: бальзамированное тело в дорогом гробу украсили живыми цветами. Реклама «цветочных» автомобилей гласит: «Замечательный выбор для того, чтобы возглавить похоронный кортеж». Широко распространенные до 1990‑х годов, сегодня они встречаются все реже. Показательно, что кукольное тело украшено цветами, визуально отсылающими к «живому».

Не отставали и производители бальзамирующей жидкости. В моей коллекции специальных химических растворов для бальзамирования раритетная «Старая каркуша» является явным фаворитом и, безусловно, рекламным шедевром. Здесь используется игра слов и визуального образа: по-английски название жидкости — «Old Croak», а на этикетке изображена мертвая ворона. Само слово «croak» может быть переведено и как «каркать», и как «каркуша», а в сленговом значении — как «сдохнуть».

Агрессивному маркетингу подверглись не только отдельные услуги, но и похоронные дома. Один из рекламных плакатов, с которого на нас смотрит печальная молодая девушка, обещает прекрасные похороны всего за 49,5 долларов. Реклама делалась SCI (Service Corporation International) и имела снизу приписку: «Ищи своего местного похоронного директора» («See your local mortician»).

Бутылка бальзамировочной жидкости «Старая каркуша» (Old Croak)

Реклама и брендинг не обходят стороной и кладбища. В 1906 году молодой предприниматель Хьюберт Итон открывает «Мемориальный парк Форест Лаун» (Forest Lawn Memorial Park) в городке Глендейл. Он был убежден, что кладбища не должны приводить в уныние, а напротив — пробуждать радость, связанную с верой в загробное существование и преображение человека после смерти. Форест Лаун разделен на участки: Бэбиленд (детское кладбище в форме сердца), Сламберленд («страна дремы» для подростков), Грейсленд («страна благодати»), Весперленд («страна вечернего звона») и т. п. Парк украшают более 1500 статуй, многие из которых — копии знаменитых произведений искусства. Здесь представлены, например, копии почти всех работ Микеланджело. В 1957 году при кладбище начал работать музей изобразительных искусств, где в специальном амфитеатре выставлена огромная панорама Яна Стыка «Голгофа». В 1948 году Итон открывает кладбище уже в самом Голливуде. Здесь еще более явно, чем в Глендейле, использован принцип тематического парка: площадки и террасы посвящены различным событиям истории Соединенных Штатов, культуре ацтеков и т. п.

Карта кладбища Форест Лаун (Forest Lawn), на которой можно увидеть обилие тематических зон

Превращение кладбища в некое подобие тематического парка было едко осмеяно Ивлином Во в его романе «Незабвенная» (1947). Молодой британец Деннис Барлоу приезжает в США к своему дяде Фрэнсису Хиндли, работающему на киностудии. Деннис устраивается в ритуальную контору для животных «Угодья лучшего мира». Когда дядю увольняют, и он кончает с собой, Деннису приходится отправиться в «Шелестящий дол» — элитное похоронное бюро для богатых клиентов. Там он знакомится с юной Эме Танатогенос. Он решает произвести на нее впечатление изысканной британской поэзией, выдавая ее за свое творчество. Эме мечется между молодым англичанином и не менее привлекательным бальзамировщиком и похоронным директоров мистером Джойбоем (какие фамилии для работников похоронной сферы! Танатогенос (от греч. thanatogenos) — «порождающая смерть», Джойбой (от англ. Joyboy) — «радостный, счастливый, довольный парень»). Так и не сделав выбор и узнав об обмане Денниса, Эме кончает с собой, и ее тело тайно сжигают в собачьем крематории — лучшая сатира на отношение к смерти в XX веке[107].

Часовня кладбища Форест Лаун (Forest Lawn), изображенная на подарочной открытке

В 1940 году постер Barre Granite, одной из крупнейших американских компаний по производству надгробий, был удостоен национальной медали в области рекламы (сам постер появился на свет в 1927 году). На плакате изображена молодая девушка, одетая по моде начала XX века. Она машет платком уходящему поезду, рядом с ней маленький мальчик. Надпись гласит: «Тетушка Мэг, которая так никогда и не вышла замуж». Плакат сопровождается короткой историей о бравом женихе молодой Мэг — уехавшем на войну Джиме Фостере. Он погиб, и его прах остался в далекой Европе. Но у тетушки Мэг есть выход — чтить память возлюбленного, и лучше всего для этого подходят памятники из настоящего американского серого гранита компании Barre Granite. Память и скорбь связываются с материальными объектами, которые наделяются такими характеристиками, как вечность, нерушимость, крепость.

Рекламный плакат Barre Granite: «Вдохновение жизни всегда прекрасно»

Похороны голливудского актера Рудольфа Валентино стали важным моментом в процессе популяризации американского погребального стиля, считает Гарри Ладерман (Laderman 2005). Он умер в 1926 году в возрасте 31 года от острой болезни желудка. Его гроб был сделан из серебра и красного дерева, а сами похороны напоминали театрализованное представление: на скорбящих сыпались с пролетавших самолетов лепестки роз, после похорон каждый мог унести с собой открытку-коллаж, на которой актер был представлен возносящимся на небеса. Тело Валентино было выставлено в открытом гробу, все желающие могли проститься с ним. Прах актера был захоронен на кладбище Hollywood Forever. Церемония прощания с Валентино, как и несколькими десятилетиями ранее похороны Линкольна, широко освещалась в СМИ. Она стала образцом американских похорон. Миллионы людей, желающих жить как великий Гэтсби и голливудские актеры, захотели и умирать как звезды.

Рекламный плакат Barre Granite:«Украшенный красотой, которая никогда не исчезнет»

В сериале «Клиент всегда мертв» похоронный агент обращается к скорбящей заказчице: «Могу я вас спросить, на какой машине ездил ваш муж? — На BMW, самой большой и самой быстрой. — Я порекомендую вам гроб с отделкой, которую используют в салонах шикарных автомобилей. Он стоит 9000 долларов, но это не просто гроб, это настоящее уважение». Похоронная индустрия в XX веке становится все больше похожа на индустрию развлечений.

Рекламный плакат Barre Granite:«Пусть ваша любовь говорит в нетленном граните»

Переломный 1963‑й

Похоронная индустрия в Америке, а за ней и во всем мире, резко меняется в 1963 году. В этом году выходит книга Джессики Митфорд «Американский путь к смерти». В этом году Второй Ватиканский собор официально разрешает кремацию. После 1963 года было принято новое похоронное законодательство и резко выросло число кремаций.

Джессика Миттфорд родилась в 1917 году в Англии в аристократической семье. Ее родители — лорд и леди Ридсдейл. Она была шестым ребенком из семерых детей, ненавидела свое дворянское происхождение и увлеклась коммунистическими идеями (Кайсина 2016)[108]. В возрасте 19 лет она убежала из дома и вскоре перебралась в США.

Митфорд занималась журналистскими расследованиями и, что вполне в духе ее коммунистических убеждений, боролась с социальной несправедливостью общества потребления. Она выпустила несколько книг на основе своих расследований. Прославила же ее книга про похоронную индустрию США. Муж Митфорд был связан с похоронным делом, что позволило ей получить свободный доступ к работе похоронных домов и узнать подробности ремесла. «Американский путь к смерти» стал бестселлером и благодаря острой социальной теме зарабатывания денег на смерти, и благодаря едкому языку писательницы. Как пишет Дэвид Робсон, «стиль Митфорд оказался настолько мрачным, что первый издатель решил расторгнуть с ней договор» (Robson 2014)[109].

Митфорд подробно описала процесс бальзамирования. Стараниями похоронных агентов и бальзамировщиков от публики были скрыты тонкости этой процедуры, ей приписывался сакральный статус. Митфорд в деталях описала, как тело «опрыскивают, разрезают, прокалывают, консервируют, сшивают, приглаживают, подмазывают, ретушируют, подкрашивают, подрумянивают и облачают, превращая обычный труп в красивый памятный образ» (Mitford 1998: 43). Она рассказала, что бальзамировщики как можно быстрее откачивают кровь из вен умершего человека. После этого они заполняют артерии трупа специальной бальзамирующей жидкостью, которая производится и поставляется в широкой цветовой гамме, чтобы можно было не только придать коже оттенок загара, здоровый румянец или просто естественный топ, но даже и подтянуть кожу, создавая юношеские «ямочки» на щеках. После этого в процесс подготовки тела включается сам похоронный директор, который «с помощью имплантатов, булавок и филлеров придает мертвой ткани определенную форму, маскирует дефекты и отеки, вызванные возрастом и болезнью, а затем придает лицу умершего человека как можно более привлекательный (и моложавый) вид» (Robson 2014). Наконец, покойнику отбеливают зубы, наносят макияж и обряжают его в погребальные одежды (Там же). В уже упомянутой книге Ивлина Во «Незабвенная» есть прекрасное описание процедуры бальзамирования: «И вот — пожалуйста! Там, где раньше была скорбная гримаса страдания, теперь сияла улыбка. Это было проделано мастерски. Доделок не требовалось. Мистер Джойбой отступил на шаг от своего творения, стянул перчатки и сказал:

— Для мисс Танатогенос.

За последний месяц лица, приветствовавшие Эме с покойницкой тележки, проделали эволюцию от выражения безмятежного спокойствия до ликующего восторга. Другим девушкам приходилось обрабатывать лица суровые, отрешенные или вовсе лишенные выражения; Эме всегда встречала радостную, лучезарную улыбку трупа» (Во 1974: глава 6).

Или другой пример из той же «Незабвенной: «В прошлом месяце к нам поступил Незабвенный, который утонул. Труп его целый месяц находился в океане и был опознан только по ручным часам. "Наши так обработали этого жмурика, — сказала моргпроводница, головокружительно спадая с высот стиля, которого она до сих пор строго придерживалась, — что он у нас стал ровно жених. Уж что-что, а дело свое они тут знают. Да что там, если б он на атомной бомбе верхом сидел, и то бы они его в божеский вид привели"» (Во 1974: глава 4).

Митфорд отмечает, что санитарная процедура, изначально призванная уберечь тело от тления, превратилась в театральное действие, когда с телом проводят почти пластическую операцию, делая из него подобие куклы: тело не просто подвергают бальзамации и траурному макияжу, но и сшивают рот и глаза, вставляют имплантаты, укладывают и наращивают волосы. В сериале «Клиент всегда мертв», который я еще буду неоднократно цитировать, это обыгрывается в рекламе бальзамирующей жидкости: «Для затвердевшего, но все еще гибкого тела. Для кожи, умоляющей о прикосновении. Для бархатного появления фактически живой ткани. Лучшие похоронные директора полагаются на "Живительный блеск" — бальзамирующую жидкость. Лучше только настоящая жизнь».

По сути, Митфорд десакрализировала ритуал сохранения тела. Дмитрий Куракин отмечает, что «среди современных примеров осквернения едва ли что-то способно гарантированно вызвать столь же солидарное и интенсивное отторжение (как, впрочем, и любопытство), как наблюдение физических изъянов, уродств или физического насилия» (Куракин 2011). В этом фокусе Митфорд показала, как мертвое тело подвергается многочисленным техническим манипуляциям, что практически приравнивало бальзамацию к осквернению.

Другим объектом критики Митфорд стала огромная стоимость средних американских похорон. Митфорд описывает, как безутешным родственникам навязывают стоящие огромные суммы гроб, траурные букеты, погребальные сувениры и т. д. При этом стоимость похорон намеренно увязывается с понятиями достоинства и уважения. Митфорд раскритиковала псевдопсихологический подход похоронных директоров, подразумевающий, что роскошные похороны «подкрашенного, подмазанного и подрихтованного» тела являются главным проявлением скорби по ушедшему. По ее мнению, «удрученным родственникам гораздо полезнее было бы посетить психоаналитика, нежели заплатить за роскошный, отделанный атласом гроб и пышные венки из роз».

Митфорд рассчитывала продать всего несколько сотен экземпляров своей книги, но уже первый тираж — 20 тысяч штук — был распродан в день выхода издания из печати. Книга возглавила список бестселлеров «Нью-Йорк таймс» и продержалась в нем почти год. В 1965 году британский кинорежиссер Тони Ричардсон, вдохновившись книгой Митфорд, экранизировал книгу Ивлина Во «Незабвенная». В 2013 году Дэвид Боуи назвал «Американский путь к смерти» одной своих самых любимых книг.

Митфорд прожила долгую жизнь. Как-то она сказала, видимо в насмешку над собой и своей книгой, что хотела бы роскошной похоронной церемонии — чтобы «на улицах перекрыли движение и почетные гости со слезой в голосе произносили надгробные речи над ее заваленной цветами могилой, чтобы объявили всенародно о ее смерти и всякое такое». После смерти ее желание было исполнено: на похороны была заказана шестерка вороных коней, которые провезли по центру Сан-Франциско старинный катафалк под стеклянным куполом в сопровождении духового оркестра из двенадцати музыкантов (Robson 2014).

Не во всем можно согласиться с Митфорд. Так, она полагает, что высокая стоимость похорон — это аморально, а навязывание услуг противоречит социально ответственному бизнесу. Митфорд считает, что некоторые особенности подготовки тела выглядят комично и театрально. В приведенных примерах я старался показать две взаимосвязанные вещи. Во-первых, эстетизация и фетишизация тела вырастают из особого западного отношения к материалистическому миру, из отношения к телу и его связи с представлениями о бессмертии. Украшение тела — это культурно обусловленная практика, и, конечно, не похоронщики ее придумали. Во-вторых, повышение маржинальности похоронных аксессуаров является вынужденной мерой в ответ на специфику похоронного рынка и продажу/покупку похорон как некоего товара. Высокая стоимость не продиктована одной только алчностью похоронных директоров. Автор не учла необходимость выживания самого похоронного бизнеса в условиях острейшей конкуренции, ограниченного количества заказов и большого количества сторонних участников в цепочке продажи похорон.

Книга Митфорд не только произвела литературную сенсацию, но и повлекла за собой более серьезные последствия. Ее выход, как полагает Гарри Ладерман, привел к полному переформатированию похоронной индустрии. Оказалось, что вся успешная кампания по дестигматизации похоронной сферы была напрасной, и образ, который создавали похоронные директора, вновь под угрозой.

«Американский путь к смерти» привлек внимание комиссии FTC (Federal Trade Commission) к сфере похорон. Эта организация выполняет в США роль регулятора рынка со стороны государства, ограничивая и контролируя деятельность предпринимателей. FTC занимается разбором торговых конфликтов, выработкой этических норм и систем оценки качества товаров и услуг — так FTC защищает американского потребителя от недобросовестных продавцов. Надо сказать, что FTC, пусть и фрагментарно, но уже предпринимала попытки регулирования похоронного бизнеса. Например, в 1939 году гробовщику из Вашингтона Уильяму Чемберсу было направлено письмо с указанием «воздержаться от вводящих в заблуждение представлений» — речь шла о чрезмерно метафорическом языке, который использовал гробовщик для рекламы качества своих изделий.

В 1970‑х годах FTC начала заниматься систематизацией данных в похоронной сфере. В 1978 году комиссия представила 526-страничный публичный доклад о положении дел на погребальном рынке, уже тогда оцениваемом в шесть миллиардов долларов. Кроме всего прочего, было сделано заявление, что покупатели ритуальных услуг находятся в особенно уязвимом положении и что их уязвимость эксплуатируется гробовщиками с помощью различных искажений и неверных представлений, а также с помощью неразглашения важной информации (например, о стоимости гроба). В результате FTC пришла к выводу, что подобная политика стала причиной больших экономических потерь потребителей и тяжелых психологических травм.

Итогом проведенной работы стал закон 1984 года (Funeral Rule 1984). Согласно новым нормам, похоронные директоры обязаны извещать покупателя о стоимости гроба и всех похоронных аксессуаров, рассказывать о том, что бальзамирование не является необходимостью, но при этом вправе отказать клиенту, если он пожелал заказать ту или иную услугу вне похоронного дома.

Сложно оценить, что оказало большее влияние на похоронную индустрию — книга Митфорд или закон о регулировании похоронной индустрии от FTC. Как бы то ни было, эти два события привели к изменению правил игры.

Во-первых, небольшим похоронным агентствам стало сложнее выживать: клиенты стали подходить гораздо внимательнее к выбору похоронных принадлежностей, все чаще отдавая предпочтение прижизненным договорам. Их решения стали гораздо менее экспрессивны. Именно в это время выросли корпорации и крупные компании, которые, скупая небольшие похоронных дома и формируя из них дилерскую сеть, оказались способны к максимизации прибыли.

Во-вторых, появились высокие штрафы и постоянный контроль FTC. Самый большой штраф в истории американского ритуального рынка был наложен в 1996 году на компанию «Похоронный дом Рестлэнд» (Restland Funeral Home), причина была следующей: в своих каталогах похоронный дом систематически скрывал перечень услуг и товаров, входивших в продаваемые пакеты. Например, не уточнялось, входит ли подушечка и внутреннее убранство в пункт «гроб» или оплачивается отдельно. Тем самым похоронный дом нарушал 5 пункт FTC. Штраф составил 121 тысячу долларов. Похоронный дом признал вину, выплатил всю сумму и обязался разослать своим клиентам, оформившим прижизненные договоры, информационные письма с просьбой уточнить перечень услуг.

Таким образом, рынок после 1963 года серьезно изменился, что, впрочем, не помешало ему еще несколько десятилетий, вплоть до начала XXI века, оставаться достаточно консервативным. Основой американской похоронной индустрии продолжали оставаться бальзамирование и дорогие гробы.

Теперь обратимся к другому событию 1963 года — решению Второго Ватиканского собора. Согласно принятому вердикту, запрет на кремацию, объявленный Римско-католической церковью в 1886 году, был отменен. Церковная власть католического мира признала, что кремация не хуже, чем положение тела в землю. Католическая церковь при этом выступает за захоронение кремированного праха в землю и строго запрещает его развеивание, хранение дома и другие альтернативные практики.

К 1963 году в США доля кремаций от общего количества похорон не превышала 5%. В это же время кремация гораздо активнее развилась в азиатских странах — Китае и Японии, а также в ряде протестантских стран Европы. В Англии доля кремаций после Второй мировой войны значительно выросла и достигла 30%, а в Швеции превысила 40%. В Америке кремаций было значительно меньше. Правда, такая ситуация была характерна не для всех штатов: в южных штатах кремация развита слабо, а в Калифорнии, к примеру, доля кремаций всегда была высокой[110].

На протяжении XX века использование огня в погребальной практике носит неравномерный характер и в других странах. Так, в Англии число кремаций росло медленно почти до конца 1950‑х годов. Если к 1945 году в Англии совершалось 45 тысяч кремаций в год, то в 1960‑м — уже 200 тысяч, а 1980 году — 400 тысяч. Увеличилось и количество крематориев. Так, в 1945 году их насчитывалось 58, через 15 лет — 148, а еще через 15 — больше 200. Джулия Ругг связывает рост числа крематориев с несколькими факторами: изменение отношения к смерти после Второй мировой войны, разрушение традиционных семейных связей, экономия местных властей на открытии кладбищ (Rugg 2000).

Мне же кажется, что подобный рост интереса к кремации связан с постепенным отходом от материалистического мировоззрения и изменениями в самой концепции бессмертия. Те же миллионы пропавших и непогребенных солдат, искалеченных тел — неужели они не заслужили жизнь после смерти? Послевоенное общество отвечает на это языком символического бессмертия — и именно поэтому необходимость сохранности тела ставится под вопрос.

Не зря книга Митфорд и ее критика нашли своего читателя именно в 1960‑е годы, когда появляется движение хиппи, когда начинают актуализироваться и зарождаться идеи защиты окружающей среды, борьбы с атомным оружием и т. д. Я коснусь этого более подробно в пятой главе.

Подобную смену тренда не могли не заметить похоронные предприниматели. В начале 1980‑х годов компания «Батесвиль», производившая гробы, объявила о запуске производства урн. В 1973 году было образовано «Общество Нептун», помогавшее выбрать лучшие услуги кремации для своих членов. Уже в 1985 году это объединение стало коммерческой структурой.

Но ни одно из этих событий не перевернуло похоронную индустрию в одночасье. На американском рынке продолжали продавать дорогие гробы и заказывать роскошные катафалки. Однако институциональный дизайн похоронной индустрии медленно, но все же менялся.

Похоронный бизнес в XX веке: попытка понимания

Материалистическая картина мира, требующая широких и вариативных манипуляций с мертвым телом, привела к развитию похоронных аксессуаров (hardware) и к рождению громоздкой обслуживающей инфраструктуры: кладбищ, моргов, бальзамировочных комнат, катафалков и т. д. Однако если до середины XIX века европейские гробовщики мало чем отличались друг от друга, то начиная со второй половины девятнадцатого столетия государственное регулирование постепенно усиливается и в итоге в XX веке приводит к разному администрированию инфраструктуры, что спровоцировало локальные трансформации ритуальных практик.

В этом параграфе я остановлюсь на том, почему похоронная индустрия настолько отличается в разных странах: почему в Италии, где родилась кремация, ее доля в наше время остается такой небольшой, что такое американский похоронный дом и почему он возможен только в Америке, почему Франция к концу XX века отказалась от государственной монопольной модели похорон.

Но сначала мы разберемся с тем, что сегодня представляют собой похороны как рыночная услуга. Я уже неоднократно говорил, что покупка похорон как некого единого блага предусматривает участие в этом процессе большого количества поставщиков различных услуг и товаров, и это количество на протяжении XIX и XX веков постоянно росло, к гробовщикам, могильщикам, носильщикам прибавились десятки других специалистов: флористы, водители катафалков, бальзамировщики и обязательный бэк-офис похоронных домов: бухгалтеры, кладовщики и т. д.[111].

Работу похоронного дома можно сравнить с работой ресторана. Вы сидите за столиком и делаете заказ официанту. Ресторан невозможен без повара, хотя вы его не видите и с ним не контактируете. При этом состав меню не зависит от официанта, не всегда зависит от повара: помимо его воли и желания существуют еще и нормативные ограничения: в ресторане позволительно готовить еду или только разогревать готовые блюда, можно подавать алкоголь или этот вид товаров не лицензирован и т. д.

Услуги похоронной индустрии зависят от многих факторов. Будет это похоронный дом, то есть автономное учреждение со своим моргом и залом прощания (роскошный ресторан), или только посредническое агентство, которое продает перекупленные гробы (фаст-фуд), — это зависит от нормативных ограничений, которые регулируют отношения между инфраструктурой, с одной стороны, и продуктом, продавцом и клиентом — с другой[112].

По мнению Тони Уолтера, на то, как будет выглядеть «витринное» похоронное агентство в конкретной стране/регионе и каковы будут его функции, влияют несколько факторов: культурные особенности, миграция, религиозность и самое главное — «режим контроля над телом»[113] — за кем закреплено право захоронения тела и различные манипуляции над ним (Walter 2013: 173–192; 2012; 2017).

«Режим контроля над телом» можно свести к нескольким простым факторам, которые «собирают» похоронные практики. Первый из них — это местное законодательство. Оно не только предписывает нормы похоронной сферы, но и оказывает влияние на характер услуг, их стоимость и модели конкуренции. Дэвид Харрингтон и Джарет Требер продемонстрировали, как разрешение/запрет на частное кладбище в бизнес-структуре похоронных домов приводит к снижению/росту стоимости услуг в различных штатах. Если власти штата в рамках борьбы с монополиями запрещают похоронным домам иметь еще и свое кладбище, то растут издержки и, следовательно, цены услуг. Также исследователи говорят о пользе укрупнения похоронных домов (Harrington and Treber 2013: 40). Даниэль Саттер с коллегами в дополнение к этому показал, каким образом регулирование онлайн-торговли гробами приводит к недобросовестной конкуренции и навязыванию дополнительных услуг. Согласно его наблюдениям, запрет на онлайн-торговлю гробами приводит к снижению конкуренции между похоронными домами и к падению качества этой услуги (Sutter 2006: 219). Так нормативные ограничения государства приводят к формированию разных услуг и влияют на их качество.

Второй фактор (неотделимый от первого) — это возможность создавать и поддерживать частным компаниям собственную похоронную инфраструктуру (частные морги, кладбища и крематории). На протяжении XX века вместе с процессом медикализации этот фактор становится определяющим: отныне мертвое тело практически всегда до похорон хранится в морге. Похоронщики в XX веке в целях минимизации затрат стараются предоставлять все похоронные услуги разом — произвести гроб, бальзамировать тело, предоставить катафалк и крематорий или кладбище в рамках одного похоронного агентства. Джероми Саломоне называет этот процесс «кластеризацией похоронной индустрии». Участники похоронного рынка стремятся не воевать друг с другом, а вступать во взаимовыгодные отношения, чтобы снизить издержки (Salomone 2001).

Характер инфраструктуры создает различные практики. Например, в Швеции, отсутствие моргов в составе похоронных агентств[114] приводит похоронные компании к необходимости повышения среднего чека за счет дополнительных услуг, например, поминального угощения и траурной флористики (Bremborg 2006: 270–285).

Уолтер предлагает следующие три модели, каждая из которых по-разному определяет институциональный дизайн похоронной индустрии: государственная, церковная и частная. И отдельно он говорит о смешанной модели, когда часть объектов контролируется государством, а часть — коммерческими компаниями.

Частная модель похоронного рынка

В рамках данной модели похоронный бизнес располагает практически неограниченными возможностями для создания и развития собственной инфраструктуры: разрешено открытие моргов, похоронных домов, залов прощания и кладбищ (McChesney 1990), а также устройство крематориев, колумбариев и парков памяти. На базе одного объекта могут одновременно функционировать комнаты бальзамировки, траурный зал, часовня и морг.

Эта модель привела к появлению похоронных домов. Такие организации появились в США в конце XIX века, когда местные похоронщики заметили, что большая часть времени тратится на перевозку тела: сначала — до места прощания, а потом — к месту захоронения. Они решили повысить комфорт и оптимизировать траурную логистику: в обычном семейном особняке устраивалась комнату прощания и часовня, а в подвале дома помещалась комната для бальзамирования.

Устройство подобного бюро представлено в сериале «Клиент всегда мертв». В конторе семьи Фишер есть зал прощания, переговорная комната, помещение для подготовки тел и выставочный зал, где располагается стенд с гробами. Также работа похоронного дома показана в мультсериале «Гриффины». В серии «Спасти устрицу» умирает один из героев, и во время похорон в бальзамировочную комнату случайно попадает девушка. Полное отсутствие у нее брезгливости поражает бальзамировщика, и он предлагает ей работу в похоронном доме. Однако ее брат всячески мешает ей, постоянно играя с мертвыми телами, что запрещено законом.

Как правило, похоронный дом — это небольшой семейный бизнес, в котором работает 2–3 члена семьи и несколько нанятых сотрудников, часто этот бизнес наследуется (многие похоронные дома в США отсчитывают свою историю с начала XX века). Сегодня около 90% похоронных домов в США и других странах Северной Америки остаются небольшими фирмами, хотя часть бизнеса может принадлежать и крупной корпорации, такая модель напоминает франшизу. Она стала особенно популярной в последние три десятилетия, потому что позволяет небольшим похоронным домам снижать издержки: корпорация предоставляет скидки на гробы и жидкости для бальзамирования, гарантирует стандарты качества и обеспечивает внешнюю бухгалтерию.

Типичный американский похоронный дом. Штат Миссури

Часть бизнеса многих похоронных домов принадлежит корпорациям Stewart International и SCI (Service Corporation International). SCI основана в 1951 году. В 1962 году местный похоронный директор и владелец маленького морга в Хьюстоне Роберт Уолтрип организовал сеть из 4 похоронных домов. Он заметил, что можно снизить издержки, если несколько организаций будут пользоваться услугами одного бухгалтера, обмениваться катафалками, получать скидки на гробы и т. д. Сейчас SCI контролирует почти 3 000 похоронных домов, 160 крематориев и 500 кладбищ в США и еще 250 в Австралии, Пуэрто-Рико и некоторых странах Европы. В SCI трудится около 30000 человек. В рамках одной крупной институции сотрудничают и похоронные менеджеры, и производители ритуальных принадлежностей.

Похороны главного героя мультсериала «Гриффины» Питера Гриффина

Показателен конфликт между крупными корпорациями и мелким бизнесом в похоронной сфере, который лежит в основе сюжета первого сезона сериала «Клиент всегда мертв». После смерти отца, главы семейного похоронного дома «Фишер и сыновья», представитель компании предлагает семье продать их небольшой бизнес: «Я представляю Kroehner Services International, сеть качественных похоронных учреждений по всей стране. У нас 157 отделений в Калифорнии, и мы предлагаем вам стать 158‑м. Посмотрите на цифры, и я уйду». Все последующие сезоны Фишеры ведут долгую и не всегда успешную борьбу с похоронным гигантом.

Современный американский похоронный дом не очень прибыльное дело. Бальзамировщик получает в год около 70–80 тысяч долларов, чуть ниже зарплата у директора[115]. Среднее бюро проводит от 12 до 15 церемоний в месяц и 120–150 церемоний в год, и его годовой оборот составляет чуть более миллиона долларов. Некоторые похоронные дома в тех штатах, где это разрешено, управляют своими кладбищами, тем самым снижая издержки и повышая средний чек (Laderman 2005).

Американская инфраструктурная модель похоронного рынка, конечно, способствует развитию бальзамирования и косметического ухода за телом. Похоронные директора вместе с правом на собственную инфраструктуру получили, по сути, и монопольное право на тело, методы манипуляции с которым превратили в профессиональное знание (Foos 2012). В американской модели широкое распространение получили и дорогие автомобили-катафалки, и роскошные гробы. Инфраструктура, опираясь на культурно обусловленное представление о необходимости сохранения тела, уже сама воспроизводит ритуальные практики. Попадая под нормативное регулирование, погребальная индустрия, как сложная социотехническая сеть, регулирует ритуал.

Из-за этого похоронные дома оказывают серьезное сопротивление кремации, которая не только дешевле, но и не нуждается в бальзамировке и основательных гробах. Частные компании могут иметь в своей собственности не только похоронные дома, но также кладбища, крематории и морги. Вторым по капитализации после похоронных домов является кладбищенский бизнес. Кладбище — довольно дорогое дело, так как требуется подтверждение имеющихся ресурсов и открытие специального страхового фонда, поскольку владельцы будущего кладбища должны гарантировать его функционирование как инфраструктурного объекта на протяжении нескольких десятилетий. В разных штатах размер подобного страхового фонда должен составлять от 25 до 300 тысяч долларов (Laderman 2003). Данная сумма вносится на счет International Cemetery, Cremation and Funeral Association (ICCFA).

В 1999 году Джон Ллевеллин выпустил книгу «Кладбища должны существовать всегда: вызов для менеджеров некрополей и похоронных директоров», где подробно рассказывает об устройстве кладбищенского бизнеса. Автор знает об этой сфере не понаслышке, т. к. является управляющим Southern California's Forest Lawn Memorial Parks. Он пишет, что кладбище не приносит достаточной прибыли своим владельцам, если не поддерживается государством или не управляется в комплексе с другими ритуальными объектами (Llewellyn 1999)[116]. Например, городской совет Нью-Йорка не может продать кладбище Кенерси уже на протяжении 25 лет, многие другие кладбища остаются без управляющего после разорения бывших хозяев.

Афроамериканские похороны середины XX века

Как правило, владельцы кладбищ зарабатывают не столько на продаже мест для захоронений, сколько на сопутствующих услугах: установке памятников, уходе за захоронениями и даже на развлекательных программах. В условиях высокой конкуренции участники рынка стремятся повысить статус своих объектов, чтобы получить как можно больше клиентов. Кладбище, будучи инфраструктурным продуктом модерна, оказывается обреченным на гибель и запустение в случае отсутствия серьезного финансирования или возможности продавать материальные артефакты, поэтому здесь необходимо постоянное улучшение среды. Такая поддержка инфраструктуры возможна, только если опирается на потребительский запрос.

Из-за низкой доходности большинство кладбищ в США входят в крупные похоронные кластеры, оказывают сопутствующие услуги и имеют в своем распоряжении похоронные службы. Лоуренс Энспач, консультант в похоронной сфере, в интервью журналу NuWire Investors не советует открывать новое кладбище, так как затраты на создание инфраструктуры с нуля крайне высоки, в качестве альтернативы он советует взять в аренду или выкупить старое кладбище, начать же лучше с открытия частного похоронного дома с прицелом на кластеризацию (NuWire: 2008 October 28).

К концу XX века похоронное планирование и страхование стали превалирующей практикой при заказе ритуальных услуг. Большинство людей заключает прижизненные договоры, где приведен перечень услуг, расписана последовательность действий на прощальной церемонии и т. д. Таким образом, сегодня похороны можно назвать гораздо более обдуманными, чем они были, скажем, 100 лет назад[117].

Коммерциализация похоронной сферы привела к быстрому развитию индустрии. Эта модель способствует высокому уровню конкуренции, который, в свою очередь, приводит к повышению качества услуг и побуждает рынок постоянно адаптироваться к спросу, предлагая все новые и новые возможности. Согласно Уолтеру, между похоронными компаниями и клиентами существуют четкие рыночные отношения и похороны воспринимаются потребителями именно как рыночное благо со своими стандартами качества и социальной ответственностью (Walter 2015).

Чтобы оценить объемы похоронной индустрии в США, приведу некоторые цифры. Согласно национальному бюро статистики США, в похоронной индустрии этой страны сейчас занято около 130 тысяч человек. Большинство из них работают в частных похоронных домах (которых сейчас более 20 000 по всем США, всего же лицензий похоронных директоров около 35 000). В США имеется около 2000 крематориев, при этом практически все они частные, количество кладбищ превышает 100000, половина из них тоже частные или находятся в совместном управлении[118]. На конец XX века похоронная индустрия США оценивалась в 10 миллиардов долларов годового оборота (Sloane 1991).

Церковная модель

Церковная модель вовсе не предполагает, что все умершие обязательно погребаются согласно христианскому обряду — в рамках данной модели кладбища находятся под административным управлением местной церковной общины. Такой тип администрирования распространен в скандинавских странах, прежде всего в Швеции. Подобный подход имеет исторические корни: после Реформации здесь сложилось в основном протестантское мононациональное население. Протестантские церкви вполне открыты и лояльны к муниципальным властям, поэтому никаких проблем для государства они не создавали[119].

Церковная модель работает так: граждане в течение всей жизни платят налог на нужды местной церковной общины (иногда и отдельный похоронный налог, как в Финляндии), этот налог идет на организацию похорон. Для людей, которые были зарегистрированы в качестве резидентов конкретного церковного прихода на момент смерти, гарантируется следующий перечень услуг[120]:

• морг и хранение тела;

• зал для церемоний без религиозной символики, но на церковной территории;

• кремация, если таков выбор клиента;

• транспорт до места захоронения;

• копка могилы и подготовка места захоронения;

• место захоронения на 25 лет.

Скандинавская церковная модель гораздо более светская чем, например, в католических странах. Церковь выполняет функцию оператора кладбищ, крематориев, прощальных залов, при этом нет обязательных религиозных ритуалов и символики.

По сути, похоронные услуги покрываются почти полностью самой церковью за счет прижизненного налога. Дополнительно государством оплачиваются услуги морга, поэтому похоронные компании (Begravningsbyra) крайне слабо развиты. Похоронные агентства нацелены на развитие сферы дополнительных услуг и персонализацию ритуала. Например, в набор услуг похоронного агентства, помимо гроба, входит заказ билетов для родственников, поиск и бронирование гостиниц для гостей, встреча гостей в аэропорту, поминальное угощение, похоронная логистика, флористика, организация онлайн-трансляции прощания. В 1950 году Национальная торговая палата Швеции постановила, что стоимость похорон не может превышать 400 крон, то есть среднемесячную зарплату рабочего. Низкая цена похорон — одно из достижений скандинавского социализма, этому способствовала активная социальная реклама, продвигающая услуги страхования и прижизненных договоров, но в этом же и причина того, что похоронные агентства практически не развиваются в Скандинавии.

В отличие от США скандинавские похоронные компании практически не контактируют с мертвым телом: они не участвуют ни в его перевозке, ни в хранении, ни в захоронении. Анна Бремборг прямо называет похоронный рынок Швеции «профессионализацией в отсутствии мертвых тел» («professionalization without dead bodies») (Bremborg 2006). Причина заключается как раз в том, что частные похоронные компании проигрывают инфраструктурную конкуренцию государственным и церковным институциям: зачем человеку платить за частный морг, если государственный оплачен из налогов и отлично справляется со своей задачей?

Похоронные агентства Швеции входят в крупные корпорации, такие как IGNIS или Fonus, и профессиональные ассоциации, например в Sveriges BegravningsbyrSers Forbund (SBF), которая объединяет около 60% всех похоронщиков страны. Всего же в течение XX века в Швеции действовало несколько сотен кооперативных объединений, которые помогали выживать участникам ритуальной сферы.

В этом удивительное отличие церковной модели от частной. Как отмечает Ева Арен в своей книге «Смерть, модернизация и мертвое тело: Швеция в 1870–1940 годах», процессы модернизации пришли в Скандинавию и в частности в Швецию достаточно поздно. Это отражается на процессах урбанизации, технологизации, развитии инфраструктуры (Ahren 2009). По сути, проблема похорон не являлась государственной вплоть до середины XX века, так как с ней справлялись протестантские церкви. Государство смогло полностью подчинить себе похоронную инфраструктуру и тем самым снизить значение мертвого тела в ритуальных практиках. Похоронные дельцы, которым всегда нужно увеличивать средний чек, предоставляя катафалки и дорогие гробы, не могли выдвинуть на первый план фетишизацию тела в скандинавской модели.

Шведское кооперативное похоронное агентство

SBF была открыта в 1922 году, сейчас представляет собой своего рода партнерскую сеть, в рамках которой похоронщики обмениваются необходимыми ресурсами[121]. Большей частью агентств сети SBF с 1930 по 1970‑е годы владела как раз Fonus. Она представляет собой пример успешной трансформации похоронной ассоциации в крупную корпорацию. Fonus появилась еще на базе Стокгольмской похоронной ассоциации и долгое время функционировала как кооператив и профессиональное объединение. В 1960‑е годы Fonus открывает собственный завод по производству гробов, чуть позже появляется дочерняя компания Fonus Traindustri для продажи похоронных аксессуаров. В 1990‑е годы Fonus вышла на скандинавский рынок и открыла представительства в Норвегии, Финляндии и Дании.

Одно из старейших финских похоронных агентств в Хельсинки

Если в Испании или Италии похороны происходят через 2–3 дня после смерти, то в скандинавских странах подготовка похорон может растянуться на недели и даже месяцы. Церемония проходит в прощальных залах при церквях. Как правило, родственники стараются спланировать прощание так, чтобы оно приходилось на пятницу или субботу, но другие семьи хотят в эти же дни праздновать свадьбы или крестины — это приводит к возникновению многонедельной очереди. Бремборг отмечает, что иногда напряженная ситуация с датами становится причиной, так сказать, похоронного туризма, когда родственники умершего арендуют гостиницу в далеком муниципалитете, собирают гостей, потому что именно в этой церкви есть свободное место в желаемый день (Bremborg 2006).

Участие Церкви в похоронной индустрии велико в католических странах с большой долей сельского населения, например, в Ирландии. Однако это, конечно, совершенно другая история: церковь там выступает как традиционный институт и выполняет ритуальную функцию. А в скандинавских странах, я подчеркну, церковь — это вполне секулярный похоронный оператор.

Как правило, среднее скандинавское похоронное агентство проводит не более 200 захоронений в год. На одного похоронного агента приходится около 100 похорон в год. Однако маржинальность бизнеса здесь значительно ниже, чем, к примеру, в Америке, так как большинство услуг уже оплачены из налогов, а потребители предпочитают скромные похороны.

Доля кремаций в скандинавских странах достигает 70%. Первые крематории здесь появились еще в XIX веке. Возможно, что, по сравнению с США, Великобританией и другим англоязычным миром, отсутствие акцентированного внимания к мертвому телу привело к гораздо более быстрому развитию кремации.

Государственная модель

При государственной или муниципальной модели инфраструктура похоронной индустрии принадлежит местным властям. По мнению Тони Уолтера, к странам, где работает такая модель, относятся Германия, Италия, Португалия, Испания и, конечно, Франция.

При муниципальной модели похоронный бизнес находится под контролем местных властей, которые регулируют похоронную сферу, отвечают за содержание и развитие кладбищ. В чистом виде государственная модель функционировала до недавнего времени в Испании, где все морги и кладбища принадлежали государству. С 1980‑х годов в частичное владение могут вступать и похоронные компании. При таком типе администрирования похоронные компании продают, по сути, только услуги катафалка, ритуальные принадлежности и услуги по обслуживанию и поддержанию кладбищ. Во Франции и Германии похоронный бизнес функционирует и по концессионному принципу, выполняя государственный заказ. Я остановлюсь на двух странах — Франции и Испании.

В XIX веке похоронные компании Франции боролись с муниципалитетами за право заниматься бизнесом. Итогом этой борьбы стало создание PFG (Pompes Funebres Gendralies) — компании, которая, как и американская SCI или шведские Fonus и SBF, представляет собой крупную сеть похоронных агентств, объединенных общим брендом и ресурсами. К концу XIX века PFG являлась главным получателем государственных заказов и контрактов на похоронную деятельность, имея договоры в 25 муниципалитетах и поглотив за это время такие похоронные копании, как Bobee, Labalte, Baudoin, Lesmaistre, Pector, Vafflard.

Французские похоронные агентства в XX веке и сейчас

Один из старейших и самый элитный французский похоронный дом Анриде Борньоля (Henri De Borniol) сейчас

В 1905 году произошла муниципальная реформа, в результате которой организация похорон перешла в частные руки, а за муниципалитетами осталось обслуживание и содержание кладбищ. Тогда же были упразднены классы и социальные гарантии похорон[122] — это привело к быстрому росту похоронной индустрии. С 1911 по 1937 год PFG увеличивает свое представительство с 51 до 211 офисов, в 1928 году открывает завод по производству гробов, а в 1936 м завод по обработке камня.

В начале 1960‑х годов открылось еще одно кооперативное похоронное агентство — Roblot. Оно работает на юге Франции и объединяет несколько похоронных домов, ему принадлежит около 5% рынка (для сравнения: PFG принадлежит около 80% рынка).

Специальные комнаты долгого прощания, представляющие симбиоз гостиничных номеров и морга. Франция

Еще одним важным похоронным агентством (правда, не с таким большим размахом, как PFG) является похоронный дом Анри де Борньоля (Henri de Borniol). Он был создан еще в 1820 году и предоставляет эксклюзивные похоронные услуги: клиентами этого похоронного дома становятся, как правило, французские аристократы и даже представители королевских фамилий. Например, когда в 1904 году королева Испании Изабелла II умерла в Париже, подготовкой ее похорон занимался герольд из похоронного дома Анри де Борньоля. Этот похоронный дом стал прямым наследником средневековых королевских глашатаев и до сих пор является держателем традиции геральдических похорон, участвуя в подготовке похорон представителей властной элиты Франции. Похоронный дом Борньоля является частью французской истории, его название даже вошло в язык: «борньоля ми» называют черные, тяжелые шторы на окнах, которые долгое время украшали особняк похоронной компании. В романе французского писателя Владимира Волкова «Властелин того времени» (Les Maitres du temps), сына русских эмигрантов, один из героев, вспоминая угрюмый характер своего отца и его любовь к черным одеждам, называет его в шутку «борньоль».

В конце 1980‑х годов PFG, Roblot, Henri de Borniol и новый Dignity объединились в корпорацию OGF (в нее вошли еще около 300 локальных французских похоронных брендов). Сейчас этому похоронному гиганту принадлежит около 80% рынка, остальное же поделено между тысячами мелких агентств.

Кремация во Франции, несмотря на мощный старт в XIX веке, практически не развивалась до середины XX столетия. Причина была в сильном сопротивлении со стороны католической церкви и довольно высоких затратах на строительство крематориев. Новые крематории во Франции стали открываться только в начале 1970‑х годов, после снятия запрета на использование огня в погребальной практике со стороны католического духовенства. К 1980 году во Франции было всего 10 крематориев, а доля кремаций составляла 1%, но к 1990 году количество крематориев увеличилось в 5 раз, а к концу века достигло 100. Около 60% крематориев принадлежит частным дельцам, из них больше половины находятся под контролем PFG. К концу XX века французские крематории совершали около 100 тысяч кремаций в год (около 19% от общего количества умерших) (Ichok 1935 а, 1935 b; Vidallet 2003: 3–6).

Инфраструктурные ограничения, характерные для французского рынка, привели к рождению интересных практик. Например, отсутствие необходимого оборудования в больницах и моргах Франции послужило источником появления специальных комнат долгого прощания — chambres funeraires (Blayac, Bougette and Montet 2014: 421–437). Как правило, государственные морги контролируются медицинскими департаментами, рассчитаны исключительно на сохранения тела от разложения, регламент выдачи тела строго протоколирован, а сами морги зачастую переполнены, что становится причиной крайне ограниченного срока хранения тела и формализованного отношения к самой процедуре. Из-за того, что похоронная инфраструктура контролируется государством, сами агентства имеют немного возможностей для развития дополнительных услуг. Но они нашли решение сложившейся ситуации: предложили потребителю так называемые chambres funéraires[123] — это просторные залы, в которых тело может находиться несколько дней (даже не в гробу, а прямо в постели, которая охлаждается и не дает телу разлагаться), в течение которых родственники прощаются с покойным. В chambres funéraires имеется все необходимое для проживания близких умершего. В таких комнатах есть аудио- и видеосистемы, душевые и гостиные комнаты и даже маленькие кухни. К концу XX века во Франции было открыто около 2000 таких комнат, большая часть принадлежит OGF. Подобные помещения получили распространение и в Канаде среди франкоязычного населения. Таким образом, новая культурная традиция обязана своим появлением инфраструктурным ограничениям.

По схожему сценарию развивалась история похоронных услуг и в Испании, которая оказалась под прямым наполеоновским влиянием еще с начала XIX века. В XX веке здесь функционировали в основном небольшие похоронные компании, которые также занимались перепродажей гробов и похоронных аксессуаров. Большинство похоронных агентств представляло собой концессионные партнерства: одной частью акций владел муниципалитет, а другой — частные лица.

В 1980‑х годах две американские корпорации — SCI и Stewart Enterprises — попытались войти на рынок и приобрели старейшие испанские похоронные компании Funeraria La Estrella и Zaragoza SL Funeral. В последующие годы SCI выиграла несколько тендеров в Барселоне на оказание похоронных услуг и приобрела 49% Serveis Funeraris (SFB), став партнером муниципальных властей.

В конце 1990‑х годов испанская инвестиционная группа Inversiones Urban Techniques перекупила активы американских корпораций, и в Испании появилась своя крупная сеть, которая уже в XXI веке была преобразована в отдельный пиренейский бренд Memora, предоставляющий похоронные услуги не только в Испании, но и в Португалии.

Кремация в Испании не столь популярна, как в других европейских странах — до 1973 года крематории в Испании были вне закона. Но в последний год XX века доля таких похорон составила уже 20%.

С начала 1990‑х годов развиваются так называемые tanatorio — специальные места хранения мертвых тел, напоминающие частные морги и залы прощания. Это стало возможным благодаря законодательному разрешению, которое позволило снять часть нагрузки с городских моргов.

На протяжении всего XX века муниципалитеты пытались избавиться от управления кладбищами, моргами и крематориями с помощью концессионных соглашений, передавая администрирование в частные руки. Так происходило и в Германии, и во Франции. В итоге к концу 1980‑х годов погребальный бизнес практически целиком перешел в частные руки, а похоронные агентства объединились в крупные сети.

Во Франции это произошло 5 января 1993 года, когда с частного бизнеса были сняты ограничения на организацию ритуальных компаний: необходимость заключения договора с муниципалитетом, тендерная система распределения заказов, ограничение количества компаний для избегания роста цен и агрессивных маркетинговых кампаний. Таким образом, обеспечение громоздкой похоронной инфраструктуры оказывается государству не по карману, и оно постепенно передает права на владение частным компаниям. Это приводит к развитию все той же частной модели, что и в США, с ее акцентом на манипуляции с мертвым телом. В последующее десятилетие количество похоронных агентств увеличилось в полтора раза. Несмотря на то, что в стране действует крупный похоронный монополист, наряду с ним функционируют небольшие похоронные фирмы. Всего же во Франции насчитывается приблизительно 10000 похоронных фирм (в том числе «комнат прощания» и производителей гробов), они выполняют в год около 550000 заказов, на одну фирму приходится приблизительно такое же количество заказов в месяц, как у коллег из США и других стран, — примерно 15 в месяц.

Инфраструктурные ограничения в рамках государственной модели имеют не только экономические последствия. Они приводят и к активному развитию предложений, связанных со сферой услуг и особенно с кремацией. Среди главных объектов критики государственной модели — отсутствие гибкого подхода к клиентам и чрезмерный бюрократизм. Например, в Англии на процедуру прощания в муниципальном крематории отводится всего 20 минут, а саму церемонию проводит священник, который мог никогда не знать умершего человека.

Смешанные модели

Для Великобритании (Англии) и некоторых стран Европы характерна смешанная модель, когда объекты похоронной инфраструктуры находятся под управлением как муниципалитетов, так и частного бизнеса. Например, крематории и кладбища могут быть частными, а могут принадлежать местным органам власти.

Англия является типичным примером смешанной модели. Как правило, частная похоронная компания перевозит тело умершего в государственный морг, затем происходят отпевание и похороны на церковном англиканском кладбище или кремация в муниципальном или частном крематории.

В разных регионах Англии действуют собственные правила и формы ведения похоронного бизнеса. Так, в городах похоронные компании предлагают экологически чистые похороны, в сельских регионах кладбища находятся под управлением местной религиозной общины. Как отмечает Тони Уолтер, английская смешанная модель одновременно и секулярная, и религиозная, и частная, и муниципальная.

В XX веке английская смешанная модель развивалась путем, очень похожим па американский частный тип. Даже бальзамирование было завезено в Англию в 1900 году двумя профессорами с материка, имена которых, правда, нам не известны (Parsons 2000). Как отмечает Брайн Парсонс, два структурных элемента английских похорон — это катафалк и гроб, на них и зарабатывают английские похоронные бизнесмены.

В период с 1980 по 1994 год в Англии появляются три крупных игрока — Southern Group, Hodgson Holdings, Kenyon Securities. К 1989 году их совместная доля на рынке составляла около 12%, или 65 000 похорон в год, но со временем эти компании были поглощены американской SCI. В этот процесс вмешалась антимонопольная служба, которая ограничила дальнейшие поглощения. В 2002 году SCI продала свою долю бизнеса новой структуре под название Dignity Caring Funeral Service. В это же время на рынке появляется Co-op Funeralcare — сетевое объединение похоронных домов (Walter 2016).

Сейчас большинство английских funeral service является франшизой больших сетей, многие из этих похоронных агентств — это, как и во всем мире, небольшой семейный бизнес. 4 500 похоронных агентств совершают 630000 похорон, что приближается к среднему общеевропейскую значению: 10–14 похорон в месяц, или около 150 похорон в год на агентство.

Доля кремации в Англии достигает 70%. Большинство крематориев было построено после Второй мировой войны: в двадцатилетний период между 1950 и 1970 годами количество крематориев выросло в 3 раза (с 63 до 206). Большинство из них были построены местными муниципальными властями. Как отмечает Питер Джап, распространению кремации в Англии помогли выходцы из Юго-Восточной Азии, которые массово поддерживали эту идею (Jupp 2006).

К смешанным моделям относится и похоронный рынок в Австралии. Основоположником традиции бальзамирования на Зеленом континенте стал профессор Хартфорд Риверс, открывший в Сиднее школу бальзамирования в 1894 году. Похоронная индустрия Австралии ориентируется на опыт Англии, но большинство похоронных агентств управляется американской Service Corporation International. В состав корпорации входят такие бренды, как White Lady, Simplicity, Dignified, Labor — всего около 123 локальных похоронных домов, 7 кладбищ и 11 крематориев. Корпорация контролирует 22% австралийского рынка (Jalland 2006). Интересно, что с конца 1970‑х в Австралии начался процесс развенчания мифа о дорогих похоронах как необходимом знаке проявления скорби и уважения к покойному — ситуация, очень похожая на то, что происходило в США после выхода книги Джессики Митфорд. Началось все с того, что в 1979 году полицейский и по совместительству механик стиральных машин Кит Рассел обнаружил, используя нехитрые подсчеты, что стоимость похорон искусственно завышена частными похоронщиками как минимум в 5-6 раз. Его так возмутили эти цифры и цинизм похоронных агентов, что он дал в местной газете объявление, которое гласило: «Я умру, как и ты. А кто-то наживется на наших похоронах. Настало время покончить с этим». Рассел предложил альтернативные похороны с ценой в 5 раз ниже рыночной. Для этого он произвел простые некрашеные гробы из грубой древесины, а в качестве катафалка использовал обычный грузовик. Его дело настолько быстро пошло в гору, что спустя год он проводил больше 100 похорон в месяц в 5 городах. Высокий спрос позволил ему брать низкую плату за свои услуги. Развернулась широкая общественная кампания против «американского образа похорон», навязанного австралийцам. Кампанию подогревала информация, что большинством похоронных домов владеет как раз SCI. В ответ на это «традиционные» похоронные дома стали активно распространять рекламу, транслировавшую идею о том, что нельзя экономить на похоронах, а дорогие гробы — это выражение почтения и уважения (Jalland 2006).

Некоторые выводы из инфраструктурных моделей

Анализируя различные модели, Тони Уолтер отмечает, что институциональный дизайн по-разному собирает ритуальные практики в зависимости от того, кто предоставляет услугу и кто ее покупает. В рамках коммерческой модели на первом месте оказывается тело и манипуляции с ним — это предмет профессиональной деятельности похоронных директоров. Отсюда особый акцент на гробах, катафалках, бальзамировании и церемонии прощания с покойным в открытом гробу. В рамках муниципальной модели значение тела покойного в похоронных практиках снижается.

Иными словами, там, где инфраструктура развита и находится в частных руках, она встраивается в ритуальные практики, приобретая особое значение, например, появляются комнаты долгого прощания, развивается бальзамирование. Там, где отсутствует возможность создания и управления частной инфраструктурой, развиваются дополнительные услуги, не связанные с телом[124].

На мой взгляд, важно видеть связи между инфраструктурой, практиками обращения с телом, экономикой и государственным регулированием похоронной сферы, если мы хотим приблизиться к пониманию похоронной индустрии и культуры смерти. Инфраструктура, обслуживающая мертвое тело, появилась и получила свое широкое распространение именно в XIX и XX столетии, в дальнейшем ее регулирование привело к локальным трансформациям ритуальных практик. Культура позволила появиться инфраструктуре, закон и государство ее сформировали, и в дальнейшем уже сама инфраструктура повлияла на формирование локальных ритуальных практик.

Сам процесс нормативного регулирования, то есть контроля со стороны государства, может быть рассмотрен и с другой стороны. Государство стремится контролировать тело своих граждан с помощью различных ограничений, начиная с ограничений мобильности и заканчивая медицинскими и социальными нормами. Контроль распространяется не только на живые тела, но и на мертвые. Нормативы похоронной инфраструктуры стали следствием экономических и «рациональных» причин и, согласно концепции Мишеля Фуко, выполняют функцию определения тела «своего» и тела «чужого», то есть фактически вообще определения, что есть человек и тело (Фуко 2010).

Так, муниципальные кладбища, морги и крематории не оставляют возможности для вариативных манипуляций с телом граждан, уравнивая всех — это хорошо видно на примере Франции после Великой французской революции. Новое государство, встав на путь национального строительства, поспешило ослабить социальное расслоение и снизить градус напряжения.

Учет умерших, процедура регистрации смерти, нормативные правила захоронения, ограничения на перевозку тел, вырастая, казалось бы, из общепринятых гигиенических требований, трансформируются в сферу властного/политическсго управления мертвыми телами. Некоторым покойникам и вовсе отказывается в праве достойного погребения, другим же предписывается стандартизированная процедура прощания.

Показательно, что в современной Германии мусульманские похоронные агентства, как это показал Азель Балкан, занимаются не подготовкой ритуала согласно канонам ислама, а служат посредником между местной мусульманской общиной и немецкой бюрократической машиной (Balkan 2016). Если бы этнокультурные объединения имели частные кладбища, комнаты прощания и так далее, они пользовались бы именно ими, но национальное государство стремится осуществлять контроль и в сфере мортального. Национальное метатело строится из миллионов живых и мертвых тел своих сограждан.

Колонизируя смерть: похоронная индустрия за пределами Европы

В течение нескольких столетий существования колониальных империй европейцы жили рядом с представителями самых разных народов. И уже в XX веке, после деколонизации, большинство бывших зависимых территорий выбрало путь западной цивилизации, начав строить национальные государства и развивать рыночную экономику.

Принято считать, что на этом влияние Европы на социальную жизнь освободившихся стран заканчивается и что, например, в похоронных ритуалах последние сохранили свою самобытность. Но мы можем убедиться, что похоронные рынки азиатских и африканских стран развиваются по западному пути. Это все те же дорогие гробы, катафалки, кладбища-парки и т. д. На нескольких примерах я покажу, как в неевропейских странах был воспринят европейский опыт похоронного бизнеса.

Начнем с Японии — самого яркого примера похоронной вестернизации. Казалось бы, это уж точно та страна, которая свято хранит заветы предков и традиции похорон, однако это не совсем так. Во второй половине XIX века Япония отказалась от самоизоляции и встала на путь модернизации — так началась эпоха Мэйдзи (период получит название по девизу правления императора Муцухито — «Мэйдзи», что переводится как «просвещенное правление»). Условием формирования новой, унитарной Японии стала ликвидация федералистского устройства страны. Правительство стремилось к осовремениванию государства во всех сферах и активно способствовало внедрению новейших западных идей и образа жизни. Эти меры были восприняты положительно большинством японских интеллектуалов и широко пропагандировались стараниями журналистов — так пришла мода на все новое, прогрессивное, западное. Японский традиционный быт, который практически не менялся веками, испытывал головокружительные перемены, центрами этих изменений стали крупные урбанистические центры: Токио, Иокогама, Осака, Кобе и другие.

Довольно быстро модернизация коснулась и похоронной сферы. Перенимая опыт европейских стран в устройстве городов, правительство обратило внимание на то, что большинство кладбищ в Европе находится за чертой города и что своим внешним видом они напоминают парки. В 1872 году было открыто сразу 4 новых кладбища, организация которых следовала этим принципам. Некрополи открылись в пригородах Токио: Аояме, Янаке, Дзосигайе и Мези. В 1874 году хоронить на территории города было официально запрещено.

В 1888 году для европейцев, приглашенных правительством Мэйдзи, было открыто отдельное кладбище Сакамото. На территории этого международного кладбища находятся еврейские участки, могилы французских солдат и даже вьетнамских рабочих. Когда уже в начале XXI века встал вопрос о закрытии этих участков и их реновации (так как за захоронения, согласно японскому законодательству, нужно платить), министерство иностранных дел встало на защиту старых могил европейцев. На многих из них появились таблички, которые содержат слова благодарности за вклад в модернизацию Японии и за особые заслуги перед страной.

Несмотря на то что кремация непродолжительное время была запрещена, нехватка земли привела к тому, что уже в конце XIX века в Японии начинают активно строиться и пропагандироваться крематории. Если в 1897 году кремировали каждое четвертое тело, то уже через десять лет доля кремаций в больших городах достигла 60% (Murakami 2000: 334–352. Rowe 2003: 85–118) — гораздо больше, чем в Европе этого времени.

Первая похоронная компания, так называемая «согиша», появилась в Токио уже в 1887 году. Сначала она производила гробы, поминальные алтари и другие аксессуары, но очень скоро начала предоставлять весь комплекс услуг по проведению похорон. К первой декаде XX века в Японии уже насчитывалось несколько сотен подобных похоронных салонов. В 1917 году в Токио был привезен первый автокатафалк из США.

Своим успехом похоронные компании были обязаны, как ни странно, упразднению социальных классов в Японии. Правительство Мэйдзи своими реформами внесло некоторую сумятицу в привычный уклад японского общества. Поэтому аристократы, лишенные привычных атрибутов, свидетельствовавших об их статусе, стремились публично подчеркнуть свое положение путем демонстративно роскошного потребления. Именно поэтому дорогие гробы и прочие элементы помпезных похорон нашли свое место в погребальном ритуале японских городов (Murakami 2000: 334–352. Rowe 2003: 85–118).

После поражения Японии во Второй мировой войне похоронный бизнес перешел на новый виток развития. Это произошло на фоне восстановления экономики и усилившейся вестернизации страны. Японские дельцы получили возможность открытия частных кладбищ. Железнодорожные компании Сейбу и Кейо инвестировали средства в строительство кладбищ в пригородах Токио и в развитие похоронных сетей по всей Японии. Сейчас похоронный бизнес в большинстве своем представлен сетевым форматом по принципу западного рынка и большим количеством мелких частных компаний, которые выполняют самую разную работу. Одной из крупнейших сетей является Aeon Group.

В современной Японии около 40 000 похоронных салонов, всего в индустрии занято около 55 000 человек. Большинство из похоронных домов открылись в 1980‑е годы (Suzuki 2000; Tanaka 2007: 178–188; Yamada 2004: 27–41). Стоимость похорон в Японии выше, чем в США — около 20 000 долларов, на среднее похоронное агентство приходится около 3 церемоний в месяц — уровень конкуренции в этой сфере один из самых высоких в мире.

Большинство компаний предлагают гроб, катафалк, похоронные аксессуары и некоторые манипуляции с мертвым телом. Работа одного из таких похоронных агентств показана в фильме «Ушедшие» (2008), снятого Ёдзиро Такитой. Фильм рассказывает в том, как владелец и руководитель похоронного бюро Сёэй Сасаки превращает непрестижный бизнес в уважаемое искусство. Несмотря на то что в фильме довольно бегло показан процесс продажи-покупки похоронных атрибутов, из некоторых сцен можно заключить, что именно продажа дорогих гробов является одним из главных источников прибыли японского похоронного агентства: «— Гроб 50, 300 и 600 тысяч. — Такая разница в цене! — Да, тут же разные сорта дерева, вот этот, например, из кипариса. — Значит, все отличие в дереве? — Да, а сгорают они одинаково. Твоя последняя покупка, выбранная кем-то другим»[125].

Другим примером успешной вестернизации похоронного дела является Китай. Несмотря на напряженные взаимоотношения со странами Запада в XIX веке (опиумные войны с Англией, война с Францией, торговая блокада и т. д.), в Китае уже во второй половине XIX века появляются первые кладбища европейского типа. Например, в Шанхае в 1862 году собственное кладбище открывает еврейская община, британцы открывают свое кладбище в 1863 году, а в 1905 году это делают и французы. «Добрые друзья смотрят на мою могилу и читают это далеко от дома, я умер молодым. Будьте внимательны и будьте готовы, потому что вы не знаете, как скоро настанет ваша очередь» — это эпитафия девятнадцатилетнего матроса по имени Гиссинг из британского графства Суффолк, умерший в 1863 году в Шанхае. Он был похоронен на кладбище Пудунских моряков, открытом в конце XIX столетия в Шанхае[126]. Увидев, как европейцы обустраивают свои некрополи, китайские власти начали применять схожие принципы и в планировке своих кладбищ: появляются дорожки, четкая разметка, кладбища переносят за черту города.

Европейские иммигранты первыми поставили похоронное дело на коммерческие рельсы и открыли в Шанхае частное кладбище Шаньдун для погибших соотечественников. В 1897 году благодаря их усилиям появляется первый частный крематорий вблизи храма Цзинъаньсы — с этого момента стала возможной отправка праха соотечественников на родину. Китайцам понравился такой практичный подход, и уже в 1909 году они, по примеру европейских коллег, открывают собственное коммерческое кладбище — Ваньго.

В 1924 году в Шанхае начинает работу первое частное ритуальное агентство. Это был похоронный салон, открытый американцем из Нью-Йорка, к сожалению, история не сохранила его имя. Его компания арендовала виллу в западном стиле недалеко от кладбища Бабблинг Велл и использовала ее в качестве похоронного дома. Мы знаем, что салон имел комнату для бальзамирования, небольшую гробовую мастерскую, а в зале на первом этаже было пианино. Каждый раз, когда проходила похоронная церемония, играла музыка, что пришлось по вкусу китайской публике. В 1934 году американский предприниматель выкупил особняк и стал оказывать услуги китайским клиентам. Среди знаменитостей, которых он похоронил, был поэт Сюй Чжимо, погибший в авиакатастрофе в 1931 году в возрасте 34 лет, а также любимый китайской публикой писатель Лу Синь, скончавшийся в 1936 году.

Мемориальный центр Nirvana — крупнейшая похоронная сеть в Юго-Восточной Азии

Самыми зрелищными в американском похоронном доме были похороны Руан Линью, знаменитой шанхайской актрисы. Руан покончила жизнь самоубийством, приняв смертельную дозу снотворного 8 марта 1935 года в возрасте 24 лет. Она была на пике своей кинокарьеры. Ее похороны продолжались три дня. Руан Линью, лежавшая на коричневом бархатном диване, была одета в традиционное китайское свадебное («медовое») платье, на ней были платиновые кольца и бриллиантовые серьги. Комнату для прощания обставили так же, как и спальню Руан: актриса была окружена цветами и любимой мебелью. Ее лицо было загримировано в лучших американских традициях. Как похороны Валентино в США, так и похороны Руан Линью оказали сильное влияние на популяризацию помпезных прощальных церемоний и на спрос подобных услуг в Китае.

В 1930‑х годах появляются первые китайские частные похоронные компании — binyiguan, а к концу десятилетия в Шанхае действует 34 таких учреждения, 67 гробовых мастерских и несколько десятков частных кладбищ. Они копируют американский стиль, делая роскошные гробы и оказывая услуги бальзамирования и посмертного макияжа.

После провозглашения Китайской Народной Республики (КНР) правительство запретило деятельность коммерческих ритуальных агентств, позже преобразовав их в национализированные кооперативы. Также были демонтированы все захоронения на иностранных кладбищах в центре Шанхая, а последние превращены в парки. Например, кладбище Бабблинг Велл стало Цзинаньским парком (Jing'an Park) в 1954 году, Пудунское морское кладбище — парком Пудун в 1957 году, а кладбище Пасенжао — парком Хуайхай в 1958 году (Шаронова 2012). Иная судьба постигла кладбище Шаньдун: на его территории в 1980‑х годах был построен стадион Хуанпу. Мао Цзедун даже призвал «превратить кладбища в орхидеи — сделать бесполезное полезным» и высадить овощи между могил. В итоге некогда цветущие китайские некрополи стали использоваться для разведения свиней и другой живности, а пространство между могил стало грядками овощей.

Коммунистические власти начали активно строить крематории. Первый крематорий появился в Китае еще в конце 1920‑х годов, но настоящую популярность кремация получила во второй половине XX века. В период с 1956 по 1965 год в Китае было открыто 100 новых крематориев, а к концу 1970‑х гг. в стране работало уже 1100 крематориев. К началу XXI века доля кремаций в Китае составила приблизительно 50%.

В 1986 году, с очередной сменой государственной политики и переходом к рыночной экономике, открылось первое кладбище нового тина — государственно-частное партнерство по французской модели. В начале XXI века было разрешено открывать полностью частные кладбища.

По данным Китайской похоронной ассоциации, сейчас на территории Китая действует около 2000 частных кладбищ и около 100000 похоронных организаций (Henriot 2009: 407–437; Pan 2008; Standaert 2008; Wakeman 1988: 254–288; Whyte 1988: 289–316). В Китае также распространена сетевая похоронная структура, охватывающая не только внутренний рынок, но и работающая по всей Азии. Например, это Nirvana Asia Group — крупный игрок азиатского ритуального рынка, имеющий свои филиалы в Китае, Сингапуре, Таиланде, Вьетнаме, Индонезии и Малайзии. Главный офис и по совместительству похоронный дом — Nirvana Memorial Center — находится в Куала-Лумпуре, в комплексе услуг: морг, бальзамирование, гробы, траурный зал, поминальные угощения, залы прощания. Другой гигант — это компания Lung Yen Life Service, располагающаяся в True Dragon Tower в Пекине. Каждый этаж здания — зал со своей концепцией, есть и отдельный этаж колумбарных ниш для животных.

Интересен опыт успешной похоронной евроинтеграции в африканских странах: с середины XX века здесь стали появляться похоронные компании, предлагавшие две главные услуги ритуальной индустрии — катафалк и гроб. Парадоксально, что именно в Африке, где не самый высокий уровень доходов населения, наблюдается быстрый рост использования дорогих атрибутов. Например, в Гане увлечение похоронными аксессуарами привело к появлению особого искусства конструирования гробов в виде рыбок, сотовых телефонов, футбольных мячей и т. д. Большинство бывших колоний перенимало принципы ведения погребального бизнеса у своих бывших метрополий. Так, в Кот-д'Ивуаре многие похоронные компании носят название Pompes Funebres, а в качестве катафалков используются автомобили французских марок (de Witte 2003: 531–559).

Для контраста я закончу этот параграф рассказом об Индии, которой долгое время владела британская корона. Индия — это пример того, как похоронная колонизация не удалась, несмотря на то, что одно из первых частных кладбищ в мире и одно из первых крупных христианских кладбищ за пределами Европы — South Park Street Cemetery — было открыто в Калькутте в 1767 году.

Кладбище просуществовало недолго, до 1830 года, но успело стать местом упокоения 1 600 выходцев из Англии. Среди захороненных, судя по эпитафиям, есть и заводчик крупного рогатого скота, и тюремщик, и школьный учитель, и архитектор, и переводчик, и почтмейстер, и хирург. Исчерпав свой ресурс, кладбище получило «наследника» — Lower Circular Road Cemetery, на котором в течение XIX столетия были похоронены 12000 работников Ост-Индской компании.

Похоронами в Индии занимались предприниматели, приехавшие из метрополии. Например, гробовщик по фамилии Линдерман оставил свои бухгалтерские записи, из которых следует, что в 1839 году за копку могилы он брал 10 рупий, а если копка могилы была осложнена находящимися рядом памятниками — то 25 рупий. В Калькутте действовало и отделение Llewelyn and Company — компании мебельщиков, каменотесов и гробовых дел мастеров (Groseclose 1995). Ситуация не изменилась и в XX веке: в Индии продолжали появляться христианские кладбища и открываться гробовые фирмы осевших здесь иммигрантов. В 1935 году в Нью-Дели открылось похоронное бюро Брауна, которое существует до сих пор.

Постепенно западный стиль жизни стал копироваться индийской элитой. С конца 1980‑х годов появляются вполне типичные английские офисы похоронных распорядителей, предлагающие гробы, услуги по транспортировке тела и т. д. Но вестернизация индийской погребальной культуры проходит гораздо менее успешно по сравнению с японской, китайской или корейской. Одна из причин — низкий уровень доходов и качества жизни. Кроме того, здесь сильны традиции: до сих пор большинство индуистов предпочитают сжигать умерших на открытом огне в городе мертвых — Варанаси. Однако все чаще представители обеспеченных слоев населения выбирают светскую церемонию прощания в крематориях.

* * *

В течение короткого XX столетия похоронная индустрия продолжила свою коммодификацию, приобретя черты индустрии развлечений. Этому способствовала эротизация и эстетизация смерти. Гробы, автомобили-катафалки и всевозможные похоронные аксессуары стали предметом маркетингового продвижения. Была проведена успешная дестигматизация похоронной сферы — «гроб» был заменен «шкатулкой», а «катафалк» стал «похоронным кортежем». Похоронная индустрия сформировалась как инфраструктура, обслуживающая мертвое тело. Методы украшения мертвых тел и манипуляций с ними стали профессиональным знанием.

На примере Швеции, Франции, США и других стран я показал, что разные нормативные ограничения инфраструктуры могут привести к разным типам похоронных услуг — от похоронных комнат во Франции и поминальных угощений в Швеции до похоронных домов в США.

Таким образом, похоронный бизнес был экспортирован за пределы Европы. В Японии, начиная с XIX века и эпохи Мэйдзи, вестернизация стала основой государственной политики, что отобразилось на устройстве кладбищ и на похоронном рынке. В Китае похоронная индустрия в конце концов тоже пошла по рыночному пути. Ритуальная сфера развивается и в бывших французских колониях. Так, в Гане производство дорогих гробов стало буквально национальным искусством. Думается, успех подобной похоронной колонизации кроется и в широком распространении протестантизма в азиатских странах и в Африке. Вместе с протестантскими, главным образом баптистскими, деноминациями пришло и особое отношение к материальному телу и бессмертию.

И, напротив, в Индии, несмотря на английскую колонизацию, похоронным дельцам не удалось встроиться в сильную традиционную культуру, оставаясь продуктом для экспатов. Возможно, причиной неудачной вестернизации похорон (да и была ли она вообще?) является отличие в представлениях о чистоте. Европейская похоронная индустрия развивалась во многом благодаря идеям гигиены, связанным мертвым телом. В индийской культуре само понятие «чистота» кардинально отличается от прагматического западного понимания, что прекрасно показала антрополог Мэри Дуглас в классической работе «Чистота и опасность». Возможно, именно принципиально иное представление о связи загрязнения с телом умершего является одной из главных причин неудавшейся похоронной вестернизации Индии.

Необходимо подчеркнуть тот факт, что сама экономика похоронной индустрии никоим образом не изменилась, несмотря на развитие капитализма. Как и в ранее Новое время, так и сегодня между похоронщиками сохраняется острейшая конкуренция, которая побуждает их взвинчивать цены на основные похоронные товары в десятки раз выше их стоимости. Ритуальная сфера оказалась в ловушке: построив огромную обслуживающую инфраструктуру, она может поддерживать ее, только постоянно продавая новые материальные услуги,

Итак, похоронная индустрия пошла по пути объединения в крупные сети для снижения своих издержек. Практически во всех странах сегодня действуют крупные монополисты, включающие в себя сотни и тысячи франшиз или локальных брендов, главная цель которых — режим контроля над мертвым телом.

Глава 4. Смерть по-русски: похоронное дело в Российской империи, СССР и в современной России

Ох, поет соловей на кладбище,

Над могилкой шумят тополя…

Сосчитай — сколько сирот и нищих

Навсегда схоронила земля.

Михаил Светлов

История России и православной церкви не знала таких серьезных кризисов, как Реформация. Раскол, случившийся во второй половине XVII века, когда после церковной реформы Никона часть духовенства и мирян отказались принимать новые правила богослужения и объявили о своей приверженности старым обрядам и нормам, нельзя, на мой взгляд, сравнивать с Реформацией. В Европе религиозная борьба стала следствием противостояния между городской буржуазией и феодальными и церковными властями, а в основе православного раскола лежали сугубо догматические причины[127]. Недовольство никоновской реформой было вызвано непозволительными, с точки зрения некоторых священнослужителей, нововведениями. Они полагали, что новые правила богослужения извращают смысл православной веры[128]. Даже появление в рядах староверов беспоповских согласий не аналогично протестантскому осознанному отказу от священнослужителей, а является побочным результатом разрыва в рукоположении священников.

Однако процессы секуляризации все же коснулись православной церкви. Петр I провел ряд серьезных реформ. Некоторые историки указывают, что будущий император хотел реорганизовать православие по принципу англиканской церкви, сделав себя ее главой. Очевидно, в этом он прислушивался к советам Вильгельма III Оранского, с которым познакомился во время Великого посольства (1695–1697) (Тальберг 1997). Но на практике Петр I лишь существенно ограничил влияние церкви на власть[129]. Несмотря на то, что план по перестройке системы в полной мере не удалось реализовать, процесс секуляризации начался. При Екатерине II в результате реформы 1764 года основная часть монастырских земель перешла к государству — это почти треть всех земельных наделов (Смолич 1997). По штатам 1764 года из 954 великорусских монастырей упразднены 569, за штатом оставлен 161 монастырь; к 1801 году во всей империи из 1072 осталось 452 монастыря. Церковь была серьезно урезана в правах (Там же).

На протяжении существования Российской империи духовенство представляло собой привилегированное, практически закрытое сословие. В 1722–1867 годах в белом духовенстве преобладает наследование мест служения: по указу 1722 года церковные места делаются собственностью семьи и переходят по наследству. Служители церкви в основном были зажиточными людьми, и этот факт нашел отражение в народном фольклоре, в том числе в пословицах («Для попа темнота народа — источник дохода»; «Монахи и куры никогда не бывают сыты» и др.). Формирование церковного сословия как закрытой структуры, внутри которой священниками становились зачастую не по призванию, а по праву наследования, в итоге привело к деградации духовенства (Фот 2014).

Окончательную секуляризацию в России провели уже большевики. После Октябрьской революции Декретом о земле 1917 года были конфискованы все остававшиеся в собственности духовенства земли (около 3 миллионов десятин[130]). Декретом от 20 января (2 февраля) 1918 года церковь была отделена от государства, и в ее распоряжении на условиях безвозмездной аренды у государства остались только здания для отправления богослужения. В течение долгих десятилетий Русская православная церковь подвергалась репрессиям, гонениям, вплоть до прямого запрета на богослужение.

Отметим, что секуляризация касается не только нормативных отношений между государством и церковью, но затрагивает и другие стороны жизни общества: церковь теряет влияние на социальные процессы, а государство становится светским. Вера становится личным делом каждого человека и не связывается с национальной идентичностью (Узланер 2008).

До Октябрьской революции роль церкви и религии в общественной и политической жизни страны была велика. Опыт Российской империи в отделении церкви от государства можно назвать европейским лишь отчасти, т. к. православная церковь, несмотря на петровские реформы, не утратила своего значения для социальной и экономической жизни государства, особенно для крестьянства.

Следующим пунктом, по которому необходимо провести сравнение Европы и Российской империи, является урбанизация — доля городского населения в стране. Население Российской империи увеличивалось очень быстро — как за счет присоединения завоеванных территорий, так и за счет естественного прироста. Если в 1722 году в Российской империи проживало около 14 миллионов человек, то через 100 лет — около 50 миллионов, а к началу Первой мировой войны — 166 миллионов. Это значительно больше, чем в европейских странах, больше было только в Британской империи, где вместе с колониями проживало около 22% всего населения Земли (Сифман 1977).

Однако процесс урбанизации в Российской империи шел крайне медленно: города находились на больших расстояниях, мобильность жителей была низкой. В начале XIX века только 9% подданных жили в городах, к середине века эта цифра выросла до 20%. В 1857 году в России насчитывалось 519 уездных и губернских городов, 122 безуездных города и 50 посадов, в 1914 году — 541 губернский и уездный город, 137 безуездных городов и 51 посад. По типу экономики российский город в начале XX века оставался аграрным, то есть зависящим от окружающих его деревень и поставок продовольствия из них (Миронов 1990: 50, 85, 86, 121, 201, 297). Борис Миронов полагает, что только в течение короткого периода в середине XIX века город и деревня в экономическом, социальном и административном плане были разделены, но в конце XIX века начинается процесс деурбанизации, усилившийся в советское время (Миронов 2012: 259-276). Российская империя к началу Первой мировой войны — это государство со слабо развитой городской культурой, где крестьяне составляли 80% населения.

Несмотря на то, что в советское время урбанизация была одной из главных целей развития страны, города по своему составу и культурному устройству напоминали большие деревни — здесь не удалось сформировать то, что называется «общественным пространством»[131], ни до революции, ни в первые десятилетия после нее. Большинство жителей городов были крестьянами по своему происхождению и являлись горожанами только по месту жительства (Вишневский 1998: 92).

Таким образом, город (один из важнейших факторов становления похоронной индустрии в Европе) не получил должного развития в России.

Следующим фактором является индустриализация, развитие рыночных отношений и становление среднего класса. Индустриализация пришла в Российскую империю относительно поздно и до конца XVIII века не находила государственной поддержки. Так, Екатерина II не понимала значения происходившей на Западе промышленной революции и утверждала, что машины наносят вред государству, поскольку сокращают число рабочих мест (Павленко 2006: 304–305).

Низкий темп процесса смены системы производства также был обусловлен закрепощением крестьян до 1861 года, что создавало нехватку свободных трудовых ресурсов. В европейских странах рабочими становились свободные люди. Так, в Англии права и свободы человека были окончательно закреплены еще Биллем о правах 1689 года.

Наверстать упущенное Российской империи отчасти удается только к середине XIX века. По мнению историков экономики, этому способствовала протекционистская политика, проводившаяся в течение всего царствования Николая I. Как указывает И. Валлерстайн, именно вследствие этой политики развитие России пошло по индустриальному пути (Wallerstein 1980). В результате интенсивного внедрения машин (ткацких станков, паровых машин и т. д.) резко возросла производительность труда: с 1825 по 1863 годы годовая выработка продукции русской промышленности на одного рабочего увеличилась в 3 раза, в то время как в предыдущий период она снижалась (Струмилин 1960).

Но Россия серьезно проигрывала западным странам. Во второй половине XIX века отечественная промышленность была значительно более затратной, чем на Западе. Модернизация почти не коснулась глубинных пластов российской жизни, страна оставалась преимущественно аграрной. Производство сельскохозяйственной продукции давало 51% национального дохода, то время как промышленность — всего 28%, остальное приходилось на торговлю и транспорт (Муравьева 2002). Население оставалось малообеспеченным. Средний класс в Российской империи был представлен в основном городским мещанством, которое стало заметным слоем населения лишь на рубеже XIX и XX веков. К началу Первой мировой войны национальный доход на душу населения был в 10 раз меньше, чем в США, в 7 раз меньше, чем в Британской империи, и в 5 раз меньше, чем во Франции.

В советское время ситуация изменилась: именно в первой половине XX века произошел переход от аграрной экономики к индустриальной. За несколько десятилетий СССР удалось создать одну из крупнейших промышленных экономик мира. Однако индустриализация была государственно-монополистической и не привела к формированию класса собственников и городской буржуазии: в социалистическом государстве частная собственность и рыночные отношения были запрещены. Для СССР был характерен острый дефицит потребительских товаров, таких как продукты питания, одежда, мебель и т. д.

Теперь сравним показатели смертности, уровней гигиены и медицины в Европе и Российской империи (забегая вперед, отмечу, что здесь Россия тоже проигрывает).

В последней трети XIX века в России началось развитие земской медицины. Так, к 1910 году было создано 2686 врачебных участков, на службе у земств состояло 3100 врачей, при этом каждый врач в среднем обслуживал участок радиусом примерно 17 верст, с население около 28 тысяч человек (Ермаков 2007). Михаил Булгаков, работавший земским врачом в Смоленской губернии в 1916-1918 гг., использовал этот период своей жизни в качестве сюжетной основы, когда создавал тексты из цикла «Записки юного врача» и рассказ «Морфий». В подобной форме система здравоохранения была унаследована СССР, а позднее и современной Россией.

Врач и демограф С. А. Новосельский в своем исследовании «Смертность и продолжительность жизни в России», изданном в 1916 году, впервые в истории России построил таблицу смертности, используя демографический метод, и провел сравнение смертности в России и в других европейских государствах того времени. Согласно его данным, уровень смертности на 1896 г. составлял около 34 человек на каждую тысячу, что в два раза выше европейского уровня (Новосельский 1916). При этом подавляющее количество смертей приходилось именно на аграрную часть Российской империи, то есть на крестьянское население[132]. Согласно исследованиям А. Рашина, уровень детской смертности был очень высоким: «По данным за 1908–1910 гг., количество умерших в возрасте до 5 лет составляло почти 3/5 общего числа умерших. Особенно высокой была смертность детей в грудном возрасте» (Рашин 1956)[133].

Средняя ожидаемая продолжительность жизни была также крайне низкой. В 1896-1897 годах она составляла 29,43 года у мужчин и 31,69 лет у женщин. По этому показателю Россия заметно отставала от многих европейских стран, особенно от Скандинавии (Прохоров 2002). В СССР ситуация начала меняться, и к 1965 году отрыв от европейских стран удалось свести к минимуму. Например, к 1950 году ожидаемая продолжительность жизни у мужчин была 54 года и, а у женщин — 62. Однако после 1965 года и вплоть до начала 1980‑х годов вновь происходит падение.

Подводя итог, можно заключить, что институциональные условия для становления и развития похоронного дела в Российской империи сложились лишь к самому концу XIX века — с формированием первичной городской культуры. Однако во времена СССР эти начинания были перечеркнуты. На протяжении трех веков российская цивилизация продолжала формироваться как преимущественно аграрная. Несмотря на стремительную урбанизацию в XX веке, уровень жизни в городах оставался сопоставимым с деревенским. Средний класс не сформировался, а во времена СССР частная предпринимательская инициатива подлежала не только общественному порицанию, но и уголовному преследованию. При этом медикализация общества шла медленно, что сказалось на системе развития медицинских учреждений, в том числе моргов.

Возвращаясь к ситуации в Российской империи, отметим, что здесь общество не было однородным. Европа стремилась создать гомогенную социальную структуру, в которой основную роль играл обеспеченный городской средний класс — именно он создавал новую экономику и являлся потребителем растущей сферы услуг. В Российской империи что-то похожее складывалось только в крупных городах, торговля и потребление были характерны для мещан и купцов.

Итак, попробуем, исходя из описанных предпосылок, взглянуть на процесс формирования похоронного дела в Российской империи и в СССР.

Похоронное дело в Российской империи

До XVIII века всеми похоронами на территории Русского царства занимались приходы: церковные служащие копали могилы и погребали православных христиан на небольших погостах. До нас дошли рассказы очевидцев о типичных похоронах середины XVII — начала XVIII века. Описания содержат детали, сближающие Россию со средневековой Европой: «Московиты имеют обыкновение сваливать своих мертвецов в колокольнях церквей, которые и находятся здесь, без всякой порчи, до апреля месяца, когда погода бывает теплая», — пишет английский посол Чарльз Карлейль, побывавший в Москве в 60‑х годах XVII века (Карлейль 1879). Сэмюэл Коллинз, служивший врачом при дворе царя Алексея Михайловича, пишет: «… тела отсылаются в большое подземелье со сводами, которое называется Божьим домом; там складывают от ста до двухсот трупов и оставляют до весны, а весною приходят попы, погребают их и засыпают землей» (Коллинз 1846)[134]. Согласно этим же источникам, священники получали плату за свои услуги. Одним из способов заработать на похоронах для клира была продажа особых гробовых паспортов. Такой похоронный документ вкладывался в руки покойнику для предъявления Николаю Угоднику в качестве доказательства благопристойности усопшего (Олеарий 1869).

В это время предпринимаются первые попытки регулирования расположения и организации погостов: в 1657 году во время эпидемии моровой язвы в Москве «Уложением о градском строительстве» запрещалось хоронить покойников у храмов на территории Кремля. Новые погосты устраивались в специально выделенных местах за кремлевской стеной. Чуть позже появился именной указ царя Федора Алексеевича от 7 апреля 1682 года «О межевом отводе пустых кладбищ в дачах помещиков и вотчинников». Этот документ содержал ряд требований по определению границ погостов для облегчения имущественных споров. Однако на нарушителей не налагались жесткие санкции, а потому и сами указы по большей части не исполнялись (Сазонов 2001, Сахаров 2011).

Серьезные изменения произошли в начале XVIII века. При Петре I начала работу Печальная комиссия, занимавшаяся разработкой траурного церемониала для дворян и монарших особ — в этом Петр подражал Европе. Комиссия разработала правила похорон высших государственных лиц, последовательность действий во время траурной церемонии и утвердила необходимые атрибуты и порядок: кому, где и с чем идти. По необходимости выдавались траурные одеяния. В похоронах самого Петра I принимало участие почти 10 тысяч человек (Логунова 2010: 200–207). Печальная комиссия по своей функции и организации была подобна европейским герольдам, т. к. погребальный церемониал являлся основой для формирования образа публичных похорон в Российской империи вплоть до конца XIX века.

Петр I известен и другим нововведением — правилом захоронения на третий день. Нельзя точно сказать, чем руководствовался император при определении сроков. Существует мнение, что одной из причин был распространенный в то время страх быть погребенным заживо, в состоянии летаргического сна (Сазонов 2001: 50–58). До этого большинство умерших хоронили в течение суток после смерти или складывали тела в убогих домах до наступления теплого времени года. Однако, несмотря на петровский указ, традиция хоронить в ближайшие сутки просуществовала до середины XX века. Петр I выпустил также указ «о запрещении делать дубовых и сосновых гробов», так как эти породы дерева шли на строительство кораблей, которые, очевидно, были ближе императорскому сердцу. Традиционный русский гроб того времени — это цельный ствол дерева с выдолбленным углублением для тела — так называемая домовина[135]. Следующие попытки вмешательства в похоронное дело произошли в правление Анны Иоанновны. Ей принадлежит указ «о наказании смертной казнью гробокопателей», расхищавших богатые усыпальницы, подписанный 8 февраля 1739 года (Сахаров 2011).

Эти попытки регулирования, конечно, не привели к каким-либо ощутимым изменениям, и погосты оставались в крайне запущенном состоянии. Например, 10 апреля 1746 года по указу Елизаветы Петровны были засыпаны Калининское и Вознесенское кладбища в Санкт-Петербурге, чтобы от них «не исходил смрад мертвых тел» — погосты были переполнены, и многие могильные ямы содержали тысячи трупов. В этом российские кладбища очень походили на европейские. Также Елизаветой Петровной был издан указ от 15 мая 1746 года о запрещении пышных траурных процессий для дворянства: шествия со знаменами, факелами и другими ритуальными атрибутами были нормой для похорон высшей знати, а это приводило, по мнению императрицы, к напрасному расходованию казенных средств. При Елизавете гроб меняет свою форму: теперь в ход идут доски, а не ствол дерева.

Только при Екатерине II в ходе градостроительной реформы были утверждены первые принципы устройства городских кладбищ. Из-за недостатка земли и угрозы заражения было предписано открывать новые погосты только за чертой города. Однако эти требования касались исключительно новых кладбищ и долгое время применялись только в отношении Санкт-Петербурга и Москвы. Так, в Москве открываются первые крупные кладбища за чертой города: Введенское, Калитниковское, Ваганьковское, а также Рогожское и Преображенское кладбища для старообрядцев. Открытие было связано с эпидемией чумы, охватившей российские города в конце XVIII века. Однако по своему устройству эти кладбища оставались теми же церковными погостами, отличавшимися лишь непривычным внегородским местоположением и большими размерами. Несмотря на то что в XVIII веке на центральных некрополях Российской империи появляются мемориальные скульптуры, усыпальницы и памятники, эти зоны не сравнятся с кладбищами-парками, которые в это же время входят в моду в Европе, т. к. новые места погребения не были обеспечены ни обязательной планировкой, ни благоустройством.

Панихида в 9‑й день на кладбище. Автор К. Савицкий. 1885 г.

Полноценное законодательство, которое регламентировало устройство кладбищ, было принято только спустя столетие — в 1889 году, когда в Европе уже было множество частных кладбищ и открывались крематории. Закон получил название Врачебного устава и касался не только кладбищ. Этот нормативный акт запрещал использовать старые погребения под пашни, установил минимальное расстояние от кладбища до жилья, нормативную глубину могилы и некоторые санитарные нормы. Закон подтвердил запрет на открытие частных кладбищ: устройством мест захоронения ведают религиозные и национальные общины, а все работы по благоустройству ведутся специальными артелями: «Для рытья могил организована артель могильщиков. За рытье могилы каждая третья копейка причитается могильщикам, а остальные две копейки идут в пользу церкви. Посередине кладбища — деревянный навес с надписью: "Артель могильщиков". Под навесом на стенах висит множество ключей от склепов, мавзолеев и могильных решеток; чтобы не перепутать, к каждому ключу привязаны деревянные дощечки с надписью фамилии их владельцев» (Бахтиаров 1994). Во Врачебном уставе, видимо по неким санитарным соображениям, было указано и на необходимость посадки берез на территории кладбищ.

Сельское кладбище в лунную ночь.Автор А. Саврасов. 1887 г.

Как правило, кладбища были крайне запущены. За деньгами, которые получала церковь за погребальную деятельность, никто не следил. Часто кладбища были переполнены, могилы хаотично раскиданы по территории, список захороненных людей велся неаккуратно. Если обратиться к визуальным свидетельствам, например, к картинам К. Савицкого («Панихида в 9‑й день на кладбище», 1885 г.), Н. Голованова («М. С. Щепкин у могилы Гоголя в Даниловском монастыре», 1852 г.), неизвестного художника («Могила Ф. П. Гааза», начало XX века), то видно, что городские кладбища, несмотря на обилие памятников, совсем не похожи на цветущие европейские парки памяти, и это еще городские некрополи. Типичное же сельское кладбище — это и вовсе могилы-холмики с различными вариациями деревянных крестов-голубцов (см. картины А. Саврасова «Сельское кладбище в лунную ночь» (1887), А. Корзухина «Поминки на деревенском кладбище» (1865), В. Прушковского «Привидение на кладбище» (1892).

Это подтверждается и описаниями сельских захоронений, составленными по велению великого князя Николая Михайловича. К сожалению, работа над «Русским провинциальным некрополем» была прервана Первой мировой войной[136]. Согласно собранным в книге данным, большинство погостов императорской России — это обычные церковные захоронения, часто без памятных знаков: «На Ваше требование во исполнение указа консистории о представлении списка лиц духовного звания, дворян и других сословий, погребенных в церкви и на кладбище, на могилах которых сохранились надгробные памятники с надписями, честь имеем донести, что хотя таковые лица и есть погребенные, но на их могилах надписей и памятников нет»[137][138]. Показательна и другая фраза из предисловия к раннему изданию: «В одной газете ("Московский Листок" 1911 г., № 268) был опубликован проект "упорядочения" московских кладбищ, составленный комиссией из представителей кладбищенского духовенства и кладбищенской администрации. Этот проект, за полную достоверность которого остается ответственной сообщившая его газета, во всяком случае верно характеризует общее направление деятельности кладбищенской администрации. Эти правила, "всецело направленные лишь к тому, чтобы получить как можно более денег с публики при всяком случае", предупреждают, что "могилы с крестами и памятниками сохраняются до 30 лет", а затем продаются (так прямо и сказано) другим лицам, если только их не будут посещать родственники погребенных и служить по ним панихиды, обращаясь для этого к кладбищенскому духовенству» (Материалы 2012).

Таким образом, вплоть до Октябрьской революции большинство кладбищ управлялись церковью или местными религиозными/национальными общинами. Подавляющее большинство некрополей были крайне запущены, и только последние 30 лет перед революцией их содержание стало регламентироваться[139]. Большинство кладбищ не имело генерального плана создания и развития, исключение составляли некоторые некрополи двух столиц, на которых хоронили представителей аристократических семей.

Кладбище Александро-Невской лавры. 1910‑е годы

Если с кладбищами ситуация была неважной, то что же было с самим похоронным делом?

В погребальной сфере Российская империя испытывала сильное влияние Франции: бюрократы руководствовались Кодексом Наполеона в вопросах похоронного регулирования[140]. Были установлены чины погребения, по которым умершему воздавались те или иные почести согласно сословию, и их исполнение весьма строго соблюдалось, но похороны все еще оставались в ведении церкви, а не государства.

Мастерская по изготовлению памятников.Архангельск. 1910‑е годы

Хотя церковь администрировала кладбища и исполняла похоронный церемониал, возможности для похоронного дела все же существовали. Прежде всего это было производство и продажа гробов и похоронных аксессуаров. Первые упоминания о гробовом ремесле в России относятся еще к XVII веку: «… кладут мертвого в гроб. Таковые продаются у них открыто во многих частях города; они срублены из целых деревьев и различной величины», — сообщает один из путешественников, посетивших Московию XVII века. Мы можем заключить, что гробы являлись предметами активной торговли. К сожалению, более подробной информации о том, кто были первые гробовщики и как они зарабатывали, у нас нет. Дэвид Кайзер, опираясь на единичные архивные документы, полагает, что гробы делали плотники, столяры и мебельных дел мастера, как это было и в Европе (Kaiser 1992: 217–258). В повести «Гробовщик», действие которой происходит в первой трети XIX века, Пушкин описал лавку своего героя Адриана Прохорова, в которой кроме гробов есть и другие товары для погребальной торговли: «… в кухне и гостиной поместились изделия хозяина: гробы всех цветов и всякого размера, также шкапы с траурными шляпами, мантиями и факелами. Над воротами возвысилась вывеска, изображающая дородного Амура с опрокинутым факелом в руке, с подписью: "Здесь продаются и обиваются гробы простые и крашеные, также отдаются напрокат и починяются старые"».

Похороны многих горожан конца XIX века в России отличались особой помпезностью и элементами театральности. Очевидно, что развитие подобного формата траурных услуг исторически уходит в петровский траурный церемониал, который охотно приняли дворяне и купцы. В конце XIX века подобная помпезность стала появляться не только при официальных похоронах, но и при погребении обычных горожан. У меня недостаточно информации, чтобы делать обобщающие выводы, но я полагаю, что развитие подобных услуг было выгодно дельцам этой сферы, поскольку позволяло увеличивать маржинальность. Так, на городских церемониях рубежа XIX – XX веков использовались катафалки, нанимались факельщики и оркестр. Похороны этого времени описал театральный художник Михаил Григорьев: «Возвращались с похорон пустые дроги, на них сидели, болтая ногами, факельщики в своем обычном платье, с пропившимися физиономиями; их похоронные ливреи, цилиндры, факелы, веревки и прочие принадлежности были связаны в узлы и лежали рядом с седоками; клячи трусили разбитой трусцой. Все чаще попадались похоронные бюро с солидными вывесками — серебряные буквы по матовому черному фону. Предусматривались всевозможные роскошества похоронной индустрии: угодно вам пригласить архиерея — будет архиерей. Желательно, чтобы за гробом шли генералы, сенаторы или графы, — будут и таковые. Можно было заказать ораторов для произнесения речей, артистов императорских театров, солирующих во время отпевания, заметки в газету или целый некролог с портретом» (Квартирный надзиратель 2008: 69).

Действительно полноценные свидетельства о похоронной сфере имеются с конца XIX века. В это время во всех больших городах появляются лавки гробовщиков и бюро похоронных процессий. Но Россия значительно отстает от западного мира: в Европе и США уже успешно работают мануфактуры по производству гробов, появляются первые профессиональные ассоциации, действуют первые крупные погребальные корпорации.

Траурные церемонии на улицах Санкт-Петербурга и Владивостока. 1910‑е годы. На фотографиях можно увидеть роскошно оформленные катафалки, специальных факельщиков, обилие похоронной атрибутики

О работе первых российских похоронных агентств сохранилось много литературных и архивных свидетельств. Например, питерский журналист Животов проработал несколько дней в качестве факельщика, о чем и написал небольшую книгу. Из его записей мы узнаем, что большинство траурщиков, как он их называет, были типичными undertaker'ами: перебивались случайными заработками, влачили нищее существование. К работе их привлекали по подряду несколько крупных ритуальных компаний: «В стареньком рваном пиджаке и таких же брюках, в картузе, опорках и с привязной бородой — я отправился наниматься к гробовщикам… Первый, к кому я попал, владелец "Высочайше утвержденного" бюро московский гробовщик Быстров… О! какая это огромная теперь персона среди "траурного мира". Это не гробовщик, нет! Не простой похоронных дел мастер, а глава и представитель похоронного бюро! Да-с, голыми руками не трогайте! Мне ли, жалкому факельщику, подступиться к такой персоне! Да я и не рискнул открыть зеркальные двери важной, величественной конторы; я пошел со двора и тут узнал, что совершенно напрасно стал бы беспокоить важного гробовщика… Никаких факельщиков, как равно никаких "должностных" лиц, у "бюро" нет» (Животов 1895).

Наем работников происходил на «бирже» недалеко от кладбища, где собирались люди, желающие наняться на похоронную работу. Владелец бюро сосредоточил в своих руках основные ресурсы: производство гробов, катафалки и аксессуары, сдаваемые в аренду, при этом нанимая, когда ему это требуется, персонал для выполнения обязанностей, не требующих квалификации: «В начале шестого часа на "биржу" вышли наборщики. Кроме Ефима, набирать факельщиков пришли еще четверо, таких же, как и Ефим, подрядчиков, взимающих за комиссию по пятаку с рыла. Мигом их обступили и начались переговоры.

— Мне восемнадцать человек к Шумилову, на Морскую.

— Мне шестнадцать человек к Филиппову, на Конюшенную.

— Мне двенадцать человек для "бюро" на "Остров"» (Животов 1895). В этом, конечно, прослеживается знакомая нам по первым главам прагматика — контроль инфраструктуры и производства, или кластеризация похоронных услуг. Мне кажется, что на конец XIX века похоронное дело в России шло именно по пути создания нескольких крупных похоронных сетей с множеством представительств — то, что мы бы сейчас назвали франшизой.

Упомянутое Животовым бюро Шумилова было одним из самых крупных похоронных предприятий столицы. Подобные конторы стремились обслуживать похороны только состоятельных дворян и купцов, тем самым напоминая по функции герольдов. «Меня занимали и окна "гробового мастера" Шумилова — там были выставлены гербы на овальных щитах, настоящие белые и черные страусовые перья и другие траурные украшения и длинные картинки, изображающие похоронную процессию с лошадьми в попонах и с факельщиками около колесниц», — пишет художник Мстислав Добужинский, вспоминая Санкт-Петербург конца XIX века (Добужинский 1987: 9). Похороны городских мещан организовывали мелкие гробовщики.

В конце 1890‑х годов стоимость похорон по разрядам различалась весьма значительно. Погребение по первому разряду обходилось в 950 рублей, при том что зарплата квалифицированного рабочего составляла 30–40 рублей в месяц. И даже последний (пятый) разряд был не всем по карману, поскольку за него просили не менее 40 рублей. Животов также приводит цены ритуальных атрибутов: «Одни и те же похороны они устраивают в 45 рублей, в 400 рублей, смотря по тому, с кого сколько можно сорвать и запросить. Для наглядности я приведу два прейскуранта похорон по 1 разряду и последнему, с указанием стоимости "товара" самому гробовщику. 1 разряд: плата 950 руб., гроб металлический — 1200 руб. N. В. Могила, отпевание, духовенство, покров — в разряд не входят и относятся на счет заказчика, во всех "бюро" и во всех разрядах.

1. Гроб (высокий и широкий) 1 р. 80 к.

2. Обивка гроба (коленкор с позументом или глазет) 4 р. 50 к.

Обивка бархатом особо по соглашению от 10 р. до 16 р. 70 к.

Гроб металлический заграничный лучший от 32 р. до 60 р.

Такой же русский от 9 р. до 16 р.

Бронзировка гроба 10 р.

3. Балдахин (прокатная цена) от 5 р. до 95 р.

4. Шесть лошадей (прокатная цена по 2 руб.) 12 р.

5. 16 факельщиков (по 60 коп.) 9 р. 60 к.

6. Читальщики 3 р.

7. Свечи 6 р.

8. Катафалк (прокатная цена) 1 р.

9. Наряд полиции 3 р.

10. Публикации в газетах 12 р.

11. Хор певчих до 60 р.

12. Траур (в церкви и квартире с растениями) по особому соглашению вне разряда.

Итого гробовщик расходует 112 р. 40 к., получая 950 руб., или 189 р. 90 к., получая 1200 рублей.

Последний разряд 45 рублей:

1. Гроб 1 р. 80 к.

2. Обивка 1 р.

3. Две лошади 4 р.

4. Дроги (прокатная цена) от 1 р. 50 к. до 2 р. 50 к.

5. 2 факельщика 1 р. 20 к.

6. 1 читальщик 75 к.

7. Свечи 1 р.

Итого 12 р. 25 к., при цене 45 руб.

Очевидно, в обоих случаях барыш, получаемый гробовщиком, лихвенный, но он 45 рублей берет только при усиленном торге, стараясь сорвать за свои 12,1/4 рублей как можно больше. Что же касается первого разряда, то там тоже многие торгуются, в "бюро" или гробовщик охотно берут вместо 1200 рублей 700, 600 и даже 500 рублей. Но кто не торгуется — платят полностью, и дают гробовщику 700% чистой пользы… Какие же ростовщики могут похвастаться подобными процентами, взимаемыми за 2–3 дня "операции"?!!» (Животов 1894).

Счет на услуги похоронной конторы Волковского кладбища. 1914 г.

К сожалению, мы не знаем, сколько сделок заключалось в месяц, и не можем объективно судить о прибыльности похоронного дела в Российской империи, однако тот же Животов упоминает о 80 бюро в Санкт-Петербурге в 1895 году[141] и о том, что похорон по первому классу в неделю случается не более 10. Зная данные о смертности и количеству жителей, мы получаем по 25 похорон на одно агентство в месяц — это много по сравнению с Европой. Но мы не знаем, какое количество клиентов ритуальных контор обходились покупкой одного только гроба без каких-либо других услуг. Животов пишет о высоком уровне конкуренции среди гробовщиков: «Умер зажиточный купец. Вдова плачет; приближенных никого нет, кроме прислуги. Гробовщик, получив согласие вдовы, поспешил немедленно принести гроб, свечи и катафалк. Покойника уложили, гробовщик ушел. Через час является другой гробовщик, присланный прислугой. Вдова почти без чувств. Гробовщик, не задумываясь, перекладывает покойника в свой гроб, ставит свои атрибуты и выносит все вещи конкурента. Часа через два является первый гробовщик и проделывает тоже самое, но он не успел окончить операцию, как явился противник. Произошла драка с кровоизлиянием. И все это над неостывшим еще трупом, в присутствии полубесчувственной от горя вдовы!» (Животов 1894). Я полагаю, что высокий уровень цен на похоронные принадлежности имел те же причины, что и в Европе — высокая конкуренция и небольшое количество заказов с высокой маржинальностью, выполняемых похоронным агентством.

Как и в Европе, в Российской империи конца XIX века сформировались похоронные страховые общества, которые собирали общую кассу для оплаты похорон членов общества. Такие общества часто формировались по профессиональному признаку. Например, Устав похоронной кассы кондитеров, приказчиков и приказчиц кондитерского дела г. Санкт-Петербурга от 1905 года гласит: «Похоронная касса создана с целью оказывать помощь в погребении своих умерших членов».

В начале XX века похоронные бюро появляются практически во всех городах Российской империи. Например, в городе Ново-Николаевске открывается похоронное бюро Г. Ю. Булынко. В начале 1919 года появляется его конкурент — Общедоступное бюро похоронных процессий А. К. Володина. Похоронные бюро также открываются в Киеве, Могилеве, в южных городах Российской империи.

Судя по редким архивным документам, всего за два десятилетия перед революцией похоронное дело достигло серьезных масштабов. Конечно, оно отставало от европейского. Кладбища по-прежнему находились в запустении, крупного производства ритуальных принадлежностей не было. По сути, похороны являлись небольшим городским ремеслом: персонал похоронных бюро состоял из нескольких человек, а нужных сотрудников нанимали по необходимости. По этой причине происходили такие нелепые случаи, как следующий: в ночь на 2 (15) июля 1904 года в Баденвайлере умер А. П. Чехов, через три дня тело его повезли на родину, и газета «Русские ведомости» сообщила: «Вся Россия следит за движением праха любимого писателя…» Тело Чехова должны были доставить на Варшавский вокзал в Петербург, а оттуда — в Москву. Ожидая поезд, журналисты поинтересовались у начальника вокзала Пыменова, на какой перрон прибудет траурный вагон. «Чехов? — переспросил начальник. — Да, кажется, есть такой покойник… Впрочем, точно не знаю, ибо их у меня в поезде два». В Москву писателя доставили в вагоне-холодильнике с надписью «Для перевозки свежих устриц»[142].

Немногочисленные попытки обсуждения кремации ни к чему не привели[143]. К моменту революции в Российской империи не было ни одного крематория, если не считать небольшой военный крематорий во Владивостоке для подданных Японской империи, погибших во время Русско-японской войны. В 1909 году специально созданная при Святейшем Синоде комиссия проанализировала этот ритуал и выпустила «Заметку о сожигании трупов с православной церковной точки зрения». Православная церковь решительно заявила, что «самым естественным способом погребения признается предание трупов земле… предание тела близкого не земле, а огню представляется, по меньшей мере, как своеволие, противное воле Божией, и дело кощунственное» (Лебина 2015).

Аналогичная ситуация была характерна и для развития моргов и других инфраструктурных объектов, похоронной индустрии. Морги в системе земской медицины были предусмотрены только при крупных больницах, большинство тел хранилось до момента захоронения дома.

Согласно законодательству, большинство похорон по-прежнему обслуживалось церковью или местными национальными общинами. Создавать частные кладбища было нельзя. Города росли не так интенсивно, как в Европе, уровень жизни тоже серьезно отставал. Городской мещанский класс сформировался только в конце XIX века, и его платежеспособность была невысока в сравнении с европейскими горожанами. Это и привело к определенному торможению в развитии погребального дела в Российской империи. Неизвестно, как бы дальше развивалась похоронная индустрия, если бы не случилась Октябрьская революция, после которой появилось социалистическое советское государство, стремившееся построить общество равных возможностей. Однако войны, репрессии и отсутствие рыночных отношений привели к уничтожению даже тех зачатков похоронного дела, которые были в Российской империи.

Красная смерть

Одним из первых документов, принятых большевиками, был декрет II Всероссийского съезда Советов «О земле», он касался не только пахотной земли. Согласно декрету, монастырские и церковные земли «со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями» переходили в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов. К церковным землям относились не только монастыри, храмы и хозяйственные постройки, но и кладбища — эти территории также были национализированы.

Статья 921 декрета Совета народных комиссаров РСФСР от 7 декабря 1918 года «О кладбищах и похоронах» уже касалась не только мест захоронения, но и самого церемониала. Большевики отменили чины погребения, православная церковь и иные конфессии отстранялись от похоронных дел: «для всех граждан устанавливаются одинаковые похороны». Упразднялась и оплата мест на кладбище. Смерть теперь именовалась «актом гражданского состояния», а погребение усопших разрешалось только при наличии удостоверения о регистрации смерти в местном отделе ЗАГСа. Расходы на похороны оплачивались советами депутатов по месту смерти граждан, а религиозные обряды на кладбище совершались только за счет родственников и близких умершего. Все частные похоронные предприятия с их аппаратом подлежали передаче местным советам до 1 февраля 1919 года. Таким образом, новое государство установило собственную монополию на похоронное дело.

Госорганы рьяно взялись за работу. Так, в Новгороде декрет стал воплощаться в жизнь с конца декабря 1918 года, когда в ведение городского совдепа были переданы два частных похоронных бюро, а также все бывшие церковные кладбища. Похоронный подотдел коммунального хозяйства Перми был создан 23 ноября 1919 года, получив в управление все городские кладбища, морги и ритуальные бюро города. В исторических очерках о Новосибирске упоминается, что в начале 1920‑х годов М. Н. Шубский обратился в коммунальный отдел с просьбой о регистрации своего заведения. Однако «его ходатайство отклонили, а вопрос решили по-революционному просто: заведующему городскими зданиями старшему технику Клементьеву поручалось принять все имущество похоронного бюро Шубского со штатом служащих и рабочих в ведение коммунального отдела по акту» (История 2005). С самим же М. Н. Шубским обошлись гуманно: он стал одним из первых советских заведующих похоронным бюро[144].

Но скоро стало ясно, что при всей стремительности монополизации превратить старые кладбища в цветущие сады не удастся, что обслуживание этих инфраструктурных объектов требует больших ресурсов, которых у советской власти попросту нет. К тому же необходимы средства для бесплатных социалистических похорон, что также составляет значительную статью расходов. Кладбища и похоронное дело пришли в упадок. Историк Игорь Орлов в своей книге о коммунальном хозяйстве раннего СССР пишет: «В мае 1920 г. на заседании 2‑го Новгородского губернского съезда работников коммунального хозяйства констатировалось, что "кладбища оказались… в неисправности, дороги не расчищались, мостки поломаны, деревянные заборы требовали ремонта". Согласно докладу о деятельности отдела, зачитанному на заседании 1‑го Пермского губернского съезда работников коммунального хозяйства в сентябре 1920 г., "к этому моменту кладбища находились в ужасном положении, так как на поверхности земли было сложено не похороненными свыше 200 трупов"» (Орлов 2015). Историк и антрополог Анна Соколова в частной беседе отмечает, что согласно архивным документам, с которыми она работает, подобная ситуация наблюдалась и на московских кладбищах[145].

О состоянии некрополя Андроникова монастыря во второй половине 1920‑х годов сообщал на заседании комитета по охране могил выдающихся деятелей Б. С. Пушкин: «В ужасном положении кладбище Андроникова монастыря. Это кладбище в полном смысле слова беспризорное. Охраны никакой. Население доламывает там то, что еще не доломано было за предшествующие годы…» Архитектор С. А. Торопов сообщал, что хулиганствующие граждане «сбивают кресты, выковыривают бронзовые доски и клейма, выбивают стекла, обивают скульптуру надгробий и иногда валят покачнувшиеся надгробия» (Шокарев 2000).

Такое бедственное положение подтолкнуло Главное управление коммунального хозяйства к разработке нового декрета, теперь уже о приватизации похоронного дела. Согласно проекту декрета, в исключительном ведении отделов коммунального хозяйства оставались кладбища, морги и крематории. Кооперативам и частным гражданам предоставлялось право организации погребальных братств, похоронных бюро и магазинов по продаже принадлежностей для похорон (Там же). Как отмечает Анна Соколова, «при декларированном доступном и равном для всех способе погребения, отсутствии платы за места на кладбищах (Декрет о кладбищах) похороны сами по себе не могли приносить доход. Установка и изготовление надгробий также не были доходными, поскольку уровень благосостояния населения, как и государственный атеизм, препятствовали развитию спроса на эти услуги. Отметим, что в конце концов в 1923 году проблема финансирования похоронной инфраструктуры была решена через введение классового принципа оплаты погребения, который в сущности повторял дореволюционные чины погребения» (Соколова 2018).

Это привело к недолгому возрождению похоронного дела. В городах снова открываются погребальные кооперативы и артели, предлагающие похоронные услуги. Один из таких примеров похоронного ренессанса описан Ильфом и Петровым в романе «Двенадцать стульев»: «Это была приятнейшая из улиц, какие встречаются в уездных городах. По левую руку за волнистыми зеленоватыми стеклами серебрились гробы похоронного бюро «Нимфа». Справа за маленькими, с обвалившейся замазкой окнами угрюмо возлежали дубовые пыльные и скучные гробы гробовых дел мастера Безенчука. Хотя похоронных дел было множество, но клиентура у них была небогатая. «Милости просим» лопнуло еще за три года до того, как Ипполит Матвеевич осел в городе N, а мастер Безенчук пил горькую и даже однажды пытался заложить в ломбарде свой лучший выставочный гроб. Люди в городе N умирали редко, и Ипполит Матвеевич знал это лучше кого бы то ни было, потому что служил в загсе, где ведал столом регистрации смертей и браков».

Культурную инерцию помпезных похорон в 1920‑е годы можно наблюдать и в фильме «Веселые ребята» (реж. Григорий Александров, 1934), когда оркестр главного героя репетирует, подрабатывая на похоронах. Музыканты сопровождают траурную карету, медленно двигающуюся по улицам Москвы, и церемония не кажется советским гражданам чем-то необычным. Похоронные бюро в 1920‑е годы сохранялись в том же виде, что и в Российской империи.

По мере сворачивания НЭПа похоронные бюро были возвращены под ведомство местных коммунальных служб. К примеру, в 1924–1925 годах в состав образованного в Екатеринбурге «Коммунального треста» помимо автотранспортного предприятия входили скотобойни, бани, гостиница, парикмахерские и похоронное бюро (Орлов 2015).

Коммунальные службы брали на себя предоставление похоронных услуг весьма неохотно, кладбища постоянно переходили из сферы ответственности одного органа к другому. Например, похоронное отделение Городской управы Ново-Николаевска (с 1926 года — Новосибирска) в сентябре 1918 года было реорганизовано сначала в похоронное управление Комиссариата городских хозяйств, затем в Центральный похоронный подотдел отдела благоустройства Совета коммунального хозяйства. В 1921 году похоронный подотдел был преобразован в Управление похоронным делом подотдела хозяйственных предприятий губернского отдела коммунального хозяйства, в 1922 году — в Правление «Похоронное дело», с 1924 года — в Похоронное отделение подотдела благоустройства губернского откомхоза (отдела коммунального хозяйства), с октября 1927 года — городского, а с апреля 1929 года — областного откомхоза. Приказом по откомхозу от 2 января 1931 года отделение было реорганизовано в трест «Похоронное дело» (История 2005).

Из 3276 предприятий, зарегистрированных в городах РСФСР к 1928 году, 2164 относились к предприятиям общего пользования, и только 10 из них относились к похоронным бюро (Орлов 2015). Эти цифры позволяют оценить уровень развития похоронного дела в советское время.

Из-за постоянной перевода учреждений похоронной сферы от одного органа к другому муниципальные службы не могли нормально выполнять свои функции. Похоронного персонала, инвентаря и самих бюро не хватало. Например, в справочной книге за 1931 год «Весь Новосибирск» похоронное бюро в составе подведомственных учреждений «Коммунтреста» является единственным в городе. В огромной Москве в 1938 году местные власти создают одну большую сеть (кластер) похоронных организаций — прообраз современного ГБУ (Государственное бюджетное учреждение) «Ритуал». 4 марта 1938 года президиум Московского совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов объединил в Московский городской трест похоронного обслуживания 26 кладбищ, один крематорий, 4 мастерские по изготовлению предметов похоронного ритуала и 22 магазина по продаже похоронных принадлежностей (согласно данным официального сайта ГБУ «Ритуал»). И это всё — на 4 миллиона жителей огромного города и приблизительно на 8–9 тысяч умирающих ежемесячно.

В 1934 году Дионисий Горбацевич, уехавший в США, совершает ностальгическую поездку в СССР, и в своих дневниках описывает увиденное: «Если вы, читатель, думаете, что в СССР, "единственной социалистической стране в мире" всех одинаково хоронят, то вы глубоко ошибаетесь. Вот вам три примера похоронных церемоний, которые я видел. В Ленинграде туристов везли на автобусах из Европейской гостиницы на фабрику, где устроена образцовая столовая. Недалеко от большой фабрики имени Ленина, на которой работает сверх трех тысяч человек, мы заметили медленно двигавшуюся худую белую лошадь с катафалком, покрытым черным покрывалом. Впереди сидел обросший волосами еврей, а сзади шло десять евреев, одетых в лохмотья. Хотя наш автобус быстро мчался, минуя похоронную процессию, но туристы-евреи, ехавшие в нем, просто пришли в ужас, увидев совершенно нищенскую процессию своих собратьев по национальности. Не было ни музыки, ни цветов. Не видно было слез у бедных и из мученных людей, хоронивших своего родственника. Быть может, шедшие за гробом были даже довольны, что ужасная смерть освободила покойного от кошмарной советской жизни. В первый день нашего приезда в Москву группу туристов посадили на большой автобус и повезли по городу, чтобы показать достопримечательности города. Нас везли, конечно, в лучшие места, останавливался автобус порою на несколько минут возле того или другого здания или фабрики. Девушка-гид в красной шапочке объясняла нам их историю и значение. Проезжая по узкой и глухой улице, мы заметили похоронную процессию из 16 душ. Худая и тощая лошадка везла медленно гроб с умершим. Только по кресту на покрывале и по публике, шедшей за гробом, можно было узнать, что хоронят православного и по православному обряду. Люди шли тихо, спокойно, без музыки и слез, понурив головы. Шли исхудалые, измученные в отрепьях. Кажется, легче было бы самому лечь в гроб, чем смотреть на эту обнищавшую и униженную толпу, шедшую за гробом. На третий день пребывания в Москве я вышел из Новомосковской гостиницы в 2 часа 30 минут дня и пошел к Кремлю по Москворецкому мосту. Я заметил стоявшую большую толпу по сторонам улицы. На другой стороне впереди стояли стройно в два ряда милиционеры, державшие за руки один другого, как держатся в школе дети, собирающиеся танцевать. Все они были одеты в белые куртки и шляпы, синие широкие брюки и в сапоги. Такой цепью были окружены десятки кварталов, прилегающих к Красной площади. За исключением имевших специальные пропуска из прохожих никого не пропускали к Красной площади. Вскоре прибыл конный отряд полиции и очистил сначала улицы от публики, а потом и тротуары, говоря: "Граждане, давайте, давайте, давайте!" Вначале я думал, что милиция, говоря "давайте", требует чего-то от публики. Но это — советский язык, означающий: не стойте, проходите. Нужно было прохожим обходить несколько кварталов, чтобы попасть на службу или домой. Скоро прибыл отряд кавалерии в 1 000 человек и стройно направился к Красной площади. На Красную площадь пропускали только по билетам, выданным в ГПУ. Передавали, что туристам выдавали пропуски днем раньше, чтобы они видели торжественные похороны Довгалевского (бывшего советского посла во Франции). О "торжественных" похоронах советского сановника пришлось узнать на второй день из газет, сообщавших, сколько публики участвовало в похоронах, сколько было возложено цветов и произнесено речей на могиле Довгалевского, урна с пеплом Довгалевского, умершего в Париже, была привезена на аэроплане и после речей на Красной площади, положена в окошечко кремлевской стены, под стеклом, рядом сурнами Свердлова, Цеткиной, Катаямы, Менжинского. Так хоронят в стране "социализма". Одним отдается почесть и уважение, другим — ничего. В деревне мне не пришлось видеть, как хоронят умерших. Но мне передавали крестьяне, что часто похороны совершаются без священников и религиозной церемонии. Все кладбища в деревнях и селах запущены, заборы осунулись, деревянные кресты сгнили, каменные памятники одни стоят, другие лежат. Зато памятник Ленину в Москве, стоящий на Красной площади и называемый Мавзолеем, содержится прекрасно и охраняется день и ночь парными часовыми. На постройку Мавзолея, коммунистического «святого» бога, и на охрану его нашлись и деньги, и люди. На деревянные же заборы городских и деревенских кладбищ нет ни дереза, ни средств на уход за ними. Ухаживать за кладбищами — считается буржуазным предрассудком» (Минский мужик 2018).

Попытки навести порядок в похоронном деле предпринимались, но не увенчались успехом. Например, в январе 1938 года на заседание президиума городского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Новосибирска выносится для обсуждения следующая тема: «О состоянии похоронного дела в городе». В первом же абзаце постановления сформулированы удручающие выводы: «Похоронное дело находится в преступно запущенном состоянии: охрана кладбищ, контроль за захоронением почти отсутствуют; кладбища не огорожены, не благоустроены, а имеющиеся на центральном кладбище мастерские по обслуживанию нужд захоронения не отвечают элементарным требованиям, содержатся в антисанитарном состоянии. Катафалк, линейки, лошади, сбруя и одежда служителей при похоронных процессиях по своему состоянию совершенно не удовлетворяют требований. На кладбищах нет правил о захоронении и содержании кладбищ». В начале 1942 года специально разрабатывается положение о ведении похоронного дела в городе, которое утверждается решением исполкома горсовета. По этому положению похоронное бюро передавалось в ведение отдела коммунального хозяйства Заельцовского районного Совета депутатов трудящихся, становилось юридическим лицом и самостоятельной хозяйственной единицей, действующей на началах хозяйственного расчета и имеющей своей целью обеспечивать погребальные услуги. Но уже в ноябре 1942 года отмечается, что похоронное бюро Новосибирска приходит в упадок, обслуживание трудящихся остается неудовлетворительным. Похоронное бюро выводится из ведения Заельцовского райкомхоза, не справившегося с работой, и снова передается как самостоятельная хозрасчетная единица в подчинение «Горземлетресту» (История 2005).

Такое положение дел в ритуальной сфере было характерно для всех городов Советского Союза. Игорь Орлов отмечает, что в 1939 году «кладбища, в культурном содержании которых заинтересованы миллионы населения, во многих городах, не говоря уже о селах и деревнях… загажены, не благоустроены, чем вызывают справедливое недовольство трудящихся» (Орлов 2015). Архивные свидетельства позволяют сделать вывод, что причинами подобной бесхозяйственности является все то же отсутствие ресурсов для поддержания затратной инфраструктуры. «Даниловский вестник» публикует жалобу Бориса Занина: «На Даниловском кладбище с весны этого года хулиганы стали разрушать памятники, ограды, скамейки. Устные заявления коменданту кладбища ни к чему не привели. На написанную мной жалобу я получил изумительный ответ Треста похоронного обслуживания. Заведующий отделом эксплуатации кладбищ т. Манцов подтверждает изложенные мной факты, но при этом заявляет, что хотя трест содержит сторожевую охрану, но "администрация не отвечает за сохранность надгробий". Впрочем, утешает меня т. Манцов, "администрация ведет борьбу и в случае выявления виновных привлекает их к ответственности". Я затратил около 500 руб. на все сооружения, их варварски сломали, а виновных нет. Что же это за сторожевая охрана?» (Даниловский вестник 1939).

Эти выводы подтверждает в частной беседе и Анна Соколова: трест похоронного обслуживания постоянно ищет возможности передать функцию поддержания кладбищ какой-либо другой организации. Кладбища пытались восстанавливать энтузиасты. Одной из таких групп было «Общество изучения Московской губернии» (ОИМГ). В докладе о положении кладбищ и письме правления ОИМГ в Моссовет от 14 июня 1932 года говорилось, что «кладбища представляют собой заросшие пустыри с отсутствующими или поломанными оградами, а надгробия расхищаются и ломаются». За три года общество своими силами привело несколько кладбищ в порядок. Всего Общество изучения Московской губернии израсходовало на эти цели 366500 рублей. «Общество передало райкомхозам кладбища во вполне благоустроенном состоянии», — констатировали П. Н. Миллер и А. И. Малиновский от имени ОИМГ 29 августа 1930 г. Однако Моссовет решил ликвидировать эти общественные организации, и они были закрыты. В то же время расформировали и похоронный подотдел, его функции перешли в ведение районных коммунальных органов, большинство из которых при этом «отказалось взять под свое наблюдение и свое ведение находящиеся на кладбищах могилы выдающихся деятелей» (Мамонтов 2013).

При массовом строительстве новых советских городов партийное руководство не уделяло никакого внимания вопросам погребения. Например, при возведении Магнитогорска в генеральном плане города не было проекта строительства кладбища и даже колумбария (Kotkin 1997). Первые жители города, возникшего в 1929 году, пользовались местными сельскими погостами для похорон строителей города и умерших горожан. Похоронное бюро, единственное на весь город, возникает только в 1931 году. Газета «Магнитогорский рабочий» сообщила об этом 23 февраля, поместив следующее объявление: «В Магнитогорске организовано похоронное бюро, которое принимает заказы, имеет в продаже гробы, роет могилы. Адрес бюро: 1‑й участок, кладовая на постройках горсовета». Спустя восемь месяцев — новое объявление, в котором сообщается, что похоронное бюро приобрело катафалки. При необходимости вызов поступает на телефон Магнитного сельсовета, где установлено дежурство обслуживающих катафалки кучеров. Стоимость одного часа — 2 рубля 30 копеек, время считается с момента выезда из поселка. Понятно, что советские катафалки 30‑х годов — это не автомобили, а конные повозки. «В 1931 году похоронное бюро вошло в состав треста благоустройства городского коммунального хозяйства. В том же году возникла необходимость расширения и создания новых кладбищ, которые забыли изначально включить в план города» (Андреева 2017).

Многие кладбища целенаправленно уничтожались советской властью. В ходе антирелигиозной кампании большинство церковных некрополей были разграблены и закрыты. Еще в 1925 году в музей общества «Старый Петербург» начали поступать со Смоленского кладбища Петербурга бронзовые и мраморные скульптурные детали и иконостасы закрытых церквей. Уничтожению подверглись и московские некрополи, являющиеся памятниками архитектуры. Старинные надгробные памятники отправляли на продажу как строительный материал (по 20-30 рублей за штуку). Из них «делали поребрики для тротуаров, но чаще использовали повторно на действующих кладбищах для памятников "среднего класса" советского общества» (Шундалов, Кошельков, Петухова). На месте Дорогомиловского кладбища был выстроен квартал для советской номенклатуры, сейчас на этом месте располагается небоскреб «Башня 2000». Сотни московских погостов ушли под новые советские мостовые (Козлов 1991; Шокарев 2000; Кобак, Пирютко 2011).

Девушка позирует фотографу на месте разрушенного Дорогомиловского кладбища. Сейчас на этом месте разбит парк и построены дома, место находится напротив делового центра «Москва-Сити». Внутри дворов можно найти старые могильные плиты, втоптанные в землю

Бывшие кладбища превращали в парки и скверы. В Нижнем Новгороде на месте Петропавловского кладбища разбили парк имени Кулибина, сохранив при этом надгробие механика-изобретателя, а на территории Печерского кладбища основали сквер. Подобные «могильные» парки возникали по всему Советскому Союзу: в Казани, Перми, Новосибирске. Заслуженная артистка РСФСР Зоя Булгакова вспоминает: «… А еще я помню, как в середине 20‑х годов в газете появилось объявление: "Граждане! На месте кладбищенской территории будет создаваться парк. Желающие могут перезахоронить своих родственников". И назывались адреса новых кладбищ — у Березовой рощи и у аэропорта. И что тут началось! Боже мой! Весь Новосибирск, кажется, съехался сюда. Могилы раскапывали, из них доставали скелеты, укладывали в новые гробы, тащили батюшку. Он махал кадилом, пел "Со святыми упокой", и гроб забивали и увозили на новое место. Батюшки сбивались с ног, отпевая потревоженные останки… Это продолжалось довольно долго. Потом приехал бульдозер, все сравнял, сделали всякие клумбы, посадили цветы, и получился парк, потому что кладбищенские березы как были, так и остались. Вот так и появился в Новосибирске парк имени Сталина, или Центральный парк» (История 2005).

Уже к началу Великой Отечественной войны похоронное дело на территории огромной страны было уничтожено. Кладбища пришли в запустение, похоронные бюро переданы коммунальным службам, а производство гробов и похоронных аксессуаров не было налажено. Советская власть отказалась принять смерть как трагедию, и неизбежно погружала родственников умершего в пучину инструкций, нормативов и т. п.

Огненное погребение

Отношение к кремации является идеальной иллюстрацией того, с каким рвением советская власть взялась за модернизацию ритуальной и культурной жизни своих граждан и как быстро потерпела поражение.

История применения огня в российской погребальной практике началась еще на закате империи, когда в Санкт-Петербурге появились первые кремационные общества. До строительства крематория дело не дошло, но общественное мнение к этому уже было подготовлено. Сразу после Октябрьской революции в самых первых декретах был поднят вопрос о кремации, или об «огненном погребении», как она называлась советскими идеологами. Огненное погребение представлялось абсолютно новым, коммунистически правильным вариантом утилизации тела. Как и в Европе, кремация связывалась с идеями модернизации, прогресса и светлого будущего человека: «Бок о бок с автомобилем, трактором и электрификацией — освободить место для кремации» (Davies, Mates 2013: 369).

Первый кремационный центр в Советской России пытались организовать в 1919 году в Петрограде, но проект так и не был реализован. 24 января 1919 года Совнаркомом Северной области была создана постоянная комиссия по постройке государственного крематория и морга под руководством члена коллегии Комиссариата внутренних дел Б. Г. Каплуна. Было объявлено о конкурсе проектов с премиями от 10 до 15 тысяч рублей, и на территории Александро-Невской лавры, рядом с резиденцией митрополита, был выделен участок под строительство грандиозного крематория. Победителями стали два проекта — «К небу» архитектора И. Фомина и «Жертва» инженера А. Джорогова. Третье место занял проект под названием «Феникс» Ноя Троцкого и Льва Тверского. В итоге был утвержден проект Джорогова, который, правда, не удалось реализовать из-за нехватки средств.

Идейный вдохновитель кремации Каплун не сдавался, и уже в 1920 году он нашел новое место для крематория. Для «огненного храма» подобрали место бывших бань на Васильевском острове, архитектором снова стал Джорогов. 14 декабря 1920 года состоялась первая в РСФСР кремация: было сожжено тело девятнадцатилетнего красноармейца Малышева. Процесс кремирования задокументировали поминутно: «Тело задвинуто в печь в 0 час. 30 мин., причем температура печи в этот момент равнялась в среднем 800 °C при действии левого регенератора. Гроб вспыхнул в момент задвигания его в камеру сожжения и развалился через 4 минуты после введения его туда. В 0 час. 52 мин. ткани конечностей обгорели и обнажился костяк головы и конечностей. В 0 час. 59 минут гроб совершенно сгорел, ткани еще горят; в 1 час. 04 мин. швы черепа разошлись, костяки конечностей отпали, замечается исчезновение реберных хрящей и обнажение внутренностей грудной и брюшной полости с признаками их обугливания. В 1 час. 28 мин. мозг сгорел, виден костяк в раскаленном состоянии. Внутренности продолжают гореть; в 1 час. 38 мин. голова отделилась от туловища, часть костей черепа продолжает сохранять свою форму. Видна не потерявшая форму правая лопатка, внутренности продолжают гореть, причем, видимо, оканчивается сгорание внутренностей грудной полости. Мышечная масса больше уже не видна. В 1 час. 45 мин. никакого пламени не наблюдается; в 1 час. 59 мин. идет исключительно догорание внутренностей при продолжающемся прокаливании остатка костей без пламени. В 2 часа 25 мин. полного распада костей еще не наблюдается. В 2 часа 48 мин. процесс сожжения окончился. В 2 часа 55 мин. открыт зольник и вынута тележка с прахом сожженного. Оказалось: зольная масса, состоящая из золы, мелкого древесного угля, мелких частиц костей с попаданием некоторого количества более крупных кусков пережженных костей, что может быть объяснено преждевременным проваливанием через кольца пода камеры сжигания» (Попов 2012: 44).

Кремация быстро стала развлечением петроградской богемы. 3 января 1921 года в своем дневнике Корней Чуковский так описывал посещение крематория: «В самом деле: что за церемонии! У меня все время было чувство, что церемоний вообще никаких не осталось, все начистоту, откровенно. Кому какое дело, как зовут ту ненужную падаль, которую сейчас сунут в печь. Сгорела бы поскорее — вот и все. Но падаль, как назло, не горела. Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские — все в разладе, кое-как, еле-еле. Печь была холодная, комиссар торопился уехать. "Скоро ли? Поскорее, пожалуйста". "Еще 20 минут!" — повторял каждый час комиссар. Печь остыла совсем. Но для развлечения гроб приволокли раньше времени. В гробу лежал коричневый, как индус, хорошенький юноша-красноармеец, с обнаженными зубами, как будто смеющийся, с распоротым животом, по фамилии Грачев. (Перед этим мы смотрели на какую-то умершую старушку, прикрытую кисеей, — синюю, как синие чернила.) Наконец молодой строитель печи крикнул — накладывай! — похоронщики в белых балахонах схватились за огромные железные щипцы, висящие с потолка на цепи, и, неуклюже ворочая ими и чуть не съездив по физиономиям всех присутствующих, возложили на них вихлящийся гроб и сунули в печь, разобрав предварительно кирпичи у заслонки. Смеющийся Грачев очутился в огне. Сквозь отверстие было видно, как горит его гроб — медленно (печь совсем холодная), как весело и гостеприимно встретило его пламя. Пустили газу — и дело пошло еще веселее. Комиссар был вполне доволен: особенно понравилось всем, что из гроба вдруг высунулась рука мертвеца и поднялась вверх — "рука! рука! смотрите, рука!" — потом сжигаемый весь почернел, из индуса сделался негром, и из его глаз поднялись хорошенькие голубые огоньки. "Горит мозг!" — сказал архитектор. Рабочие толпились вокруг. Мы по очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: "раскололся череп", "загорелись легкие", — вежливо уступая дамам первое место. Гуляя по окрестным комнатам, я со Спесивцевой незадолго до того нашел в углу… свалку человеческих костей. Такими костями набито несколько запасных гробов, но гробов недостаточно, и кости валяются вокруг… кругом говорили о том, что урн еще нету, а есть ящики, сделанные из листового железа ("из старых вывесок"), — и что жаль закапывать эти урны. "Все равно весь прах не помещается". "Летом мы устроим удобрение!" — потирал инженер руки. Инженер рассказывал, что его дети играют в крематорий. Стул — это печь, девочка — покойник. А мальчик подлетит к печи и бубубу! Это — Каплун, который мчится на автомобиле» (Там же: 45).

Проработал опытный крематорий чуть больше двух месяцев. Из-за постоянных поломок отечественной печи «Металлург» и значительного расхода топлива его пришлось закрыть — на одно сожжение уходило до 300 килограммов дров. Бережливые советские бюрократы одно время использовали даже мусор вместо дров. По воспоминаниям современников, по всей округе расползалось жуткое зловоние от сжигаемых тел и мусора. За время работы в крематории было произведено 379 сжиганий, причем большинство кремированных скончались именно от инфекционных болезней. И лишь 16 человек были сожжены согласно их завещаниям. К идее возведения новых крематориев возвращались в 1930‑е и 1940‑е года, однако каждый раз для строительства не находилось средств.

Кремация пропагандировалась не только в Петрограде. В апреле 1919 года управляющий делами Совнаркома Владимир Бонч-Бруевич направил в отдел организации производства Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) письмо с просьбой «разработать проекты моргов, крематориев, мусоросжигателей и другие меры борьбы с возможными летом эпидемиями». Кремация становится делом государственной важности — многие советские города принялись разрабатывать проекты крематориев, которые, по замыслу творцов, должны были решить проблему с кладбищами, похоронами и эпидемиями[146].

В 1920 году начинается строительство крематория в Москве, который, несмотря на пропаганду «огненного погребения», долгое время будет оставаться единственным. Будущий крематорий решено было разместить в недостроенной церкви на Новом Донском кладбище. Проект был разработан архитектором-конструктивистом Д. Осиповым. На церковную общественность это произвело сильное впечатление: в здании храма тело опускалось в подвал и погружалось в огненную печь, как в преисподнюю.

Из разрушенной лютеранской церкви Св. Михаила был демонтирован орган производства Вильгельма Зауэра и перевезен в здание будущего крематория. Помня неудачный опыт использования отечественных печей в петербургском крематории, для Донского крематория печь заказали в Германии у фирмы «Топф». В бывшем верхнем храме преп. Серафима Саровского был устроен ритуальный зал; в нижнем храме, выстроенном когда-то в честь благоверной княгини Анны, на солее и частично в алтаре установили немецкие кремационные печи. В центре ритуального зала пол раздвигался — и гроб опускался вниз.

В 1927 году крематорий заработал. Его директором стал Петр Иванович Нестеренко — дворянин с высшим военным образованием. Полковник царской армии, он после Гражданской войны эмигрировал во Францию. Уже в эмиграции заинтересовался кремацией и в 1926 году вернулся в СССР, проживал в маленьком домике недалеко от крематория. Как рассказывает историк и сотрудник Правозащитного центра «Мемориал» Никита Петров, согласно протоколам допроса Нестеренко, арестованного в 1941 году, директор крематория по ночам выполнял и важную государственную функцию: сжигал тела врагов народа, за это ему доплачивали 200 рублей в месяц. Благодаря материалам допроса мы знаем, что однажды ему привезли тела Зиновьева, Каменева и Смирнова. Он их, как положено, сжег, но неожиданно вернулись чекисты и потребовали выдать прах. В ответ на просьбу он вынес три ведра — с Зиновьевым, Каменевым и Смирновым соответственно. Чекисты порылись в ведрах, достали из них пули и увезли Ягоде, которому зачем-то были нужны пули, от которых погибли расстрелянные. Потом пули оказались у Ежова, и он их хранил в трех подписанных конвертах до самого ареста. При обыске пули были изъяты, отправлены в архив, где они и хранились до перестройки (Петров 2016).

В 1928 году в Донском крематории сжигалось 5 000 тел, или около 18% от всего количества умирающих в Москве. «Придавая, большое значение развитию кремации, Москоммунхоз установил низкий тариф на сожжение трупов. Сейчас сожжение трупа обходится в 1 рубль. Благодаря такому тарифу из года в год увеличивается количество сжигаемых трупов. В прошлом году было сожжено 3000 трупов, а в этом году это количество достигнет 6000». — писали московские газеты. «Рабочий класс, как передовой, призванный к переустройству старого общества, в деле сжигания умерших так же будет в числе первых клиентов крематория, и потащит за собой остальных», — писал председатель профсоюза коммунальников И. Дрожжин в журнале «Коммунальное хозяйство» за 1927 год (Труд 2012).

Донской крематорий. Источник: коллекция Музея Москвы. № 8787-1-1

С открытием крематория страницы газет заполнили статьи и фельетоны, прославляющие кремацию как новый и, главное, идеологически правильный способ захоронения человека. В справочнике-путеводителе под названием «Москва безбожная» можно встретить такое сообщение: «… Новому быту не хватает той праздничной обрядности, которой так действует на "уловление человека" церковь. Красное крещение (октябрины), Красное бракосочетание (ЗАГС) еще выработают красивую обрядность, а вот уж обрядность Красного огненного погребения куда больше впечатляет и удовлетворяет, чем зарытие полупьяными могильщиками… в сырую землю на радость отвратительным могильным червям» (Паламарчук 1992). Крематорий и сжигание, по мнению В. Паперного, — «любимые темы культуры». Он ссылается на журнал «Строительство Москвы», который поместил в 1925 году целую статью под названием «Сжигание людских трупов». Статья начинается со слов: «Сжигание людских трупов завоевывает себе все больше сторонников». Крематорий в советской культуре постоянно противопоставляется кладбищу. Казимир Малевич даже пытается ввести в это противостояние своеобразный рационализм: «Сжегши мертвеца, получаем 1 грамм порошку, следовательно, на одной аптечной полке могут поместиться тысячи кладбищ» (цит. по: Паперный 1996; Куляпин, Скубач 2007).

В 1927–1932 годах действовало «Общество развития и распространения идеи кремации в РСФСР» (ОРРИК), работавшее в тесном сотрудничестве с «Союзом воинствующих безбожников». В 1932 году оно было преобразовано во «Всероссийское кремационное общество». Газета «Вечерняя Москва» писала: «В Москве состоялось первое собрание учрежденного Общества распространения идей кремации в СССР. Общество объединяет всех сочувствующих этой идее. Годовой членский взнос составляет 50 копеек. Общее собрание решило организовать рабочие экскурсии в крематорий в целях популяризации идей кремации и привлечения новых членов» (Головкова).

Заведующая похоронным подотделом МКХ (Московское коммунальное хозяйство) товарищ Феодосия Павловна Газенбуш стала главой нового кремационного общества. В заявке на регистрацию ее рукой написано: «Образование такого общества крайне желательно в целях пропаганды и популяризации идей кремации среди широких масс населения и содействия крематорному строительству нашего Союза» (Леснов 2012). Как человек, ответственный за все похоронное дело в Москве, она понимала спасительную силу крематория, который мог бы значительно улучшить ситуацию с погребением и кладбищами столицы. Кремирована она была здесь же, в Донском крематории, в 1954 году.

В крематории проводились экскурсии, во время которых рассказывалось о пользе «огненного погребения». Алексей Орешников вспоминает 1928 год: «Со старого кладбища я прошел на новое к крематорию, около которого стояла громадная толпа, ждавшая очереди на осмотр; пускали группами по записи бесплатно, но можно было, заплатив 25 к., пройти, что я и сделал. Насколько снаружи крематорий непривлекателен, настолько приятное впечатление делает внутри. Когда мы собрались около того места, где опускается гроб с телом вниз, нам какой-то интеллигентный молодой человек рассказал о кремации, показал, как пустой гроб поднимается снизу и опускается, провел к колумбарию, где расставлены в нишах урны [с] сожженными костями, рассказал пользу кремации и вред погребения; после спустились вниз к печи, где при температуре в 1 000 по Цельсию сжигается труп; сегодня сжигали тело какого-то беспризорного, мы по очереди проходили к оконцу и, быстро взглянув, проходили дальше, можно было рассмотреть только клокочущее пламя; оставалось рассмотреть только устройство низа печи, но я не пошел и отправился домой»[147].

Одним из общественных активистов, радеющих за идеи кремации, был Гвидо Бартель. Он писал о кремации во многие советские журналы. Его монография «Огненное погребение (кремация)» переиздавалась в 1925, 1928 и 1930 годах. Свою позицию Гвидо Бартель аргументировал просто: «Стоимость сжигания должна обойтись в пределах 10 руб. Если к этому прибавить расходы на дешевый гроб, дешевое одеяние, то ясна материальная выгода для широких масс». «Кремация — культурный способ борьбы с вековыми предрассудками», — писал он в 1925 году в «Красной газете» (Бартель 1925: 28). Как этнический немец, Гвидо Бартель был арестован в 1941 году и погиб в советских лагерях спустя два года.

Надо сказать, что уже в 1930‑е годы советские руководители начали терять интерес к кремации как к эффективному идеологическому оружию. В этот период не было возведено ни одного нового крематория, а сама кремация стала уделом партийных и государственных деятелей. Простые же советские граждане предпочитали погребение в земле.

Точку на кремационном движении поставила война. В послевоенное время у огромной страны не нашлось ресурсов для строительства дорогостоящих крематориев. Сама кремация к тому же стала ассоциироваться с печами концентрационных лагерей и ужасами Второй мировой войны. Интерес к применению огня возобновился в 1970‑е годы на волне общих попыток реформирования похоронной сферы, однако действительно мощным трендом кремации не стала. К моменту распада СССР в многомиллионной стране действовало всего 5 крематориев.

Сделай это сам: похоронное дело в послевоенное время

Во время Великой Отечественной войны упадок похоронного дела становится своего рода нормой. Кладбища центральной России страдают не только от боевых действий, но и подвергаются разграблению и разорению со стороны самих советских граждан: деревянные кресты используются в качестве дров. В 1942 году администрация осажденного Ленинграда принимает декрет, согласно которому требует от местного похоронного треста «Похоронное дело» остановить уничтожение кладбищ. Кресты массово уничтожались не только в блокадном Ленинграде, но и в Курске, в Московской и Калужской областях и т. д.

Война не только привела к прямому уничтожению некрополей, но и фактически положила конец попыткам советских властей реанимировать похоронную сферу: разрушенную страну необходимо возвращать к жизни с помощью строительства дорог, заводов и жилья, а не фабрик по производству гробов. С конца 1940‑х и до 1960‑х годов похоронная сфера становится, по сути, сферой ответственности самих советских граждан: каждая семья самостоятельно искала варианты изготовления гроба, занималась копкой могилы и подготовкой места погребения, установкой и изготовлением памятников (Merridale 2001; Rouhier-Willoughby 2008). Де-факто похоронная сфера никак не контролировалась властями.

В это время распространяется практика бриколажа, то есть самостоятельного изготовления любых похоронных аксессуаров из подручных материалов. Памятники изготовлялись из обрезков труб, старых деталей, металлических перекрытий и т. д. Ограды и гроб делались в столярных цехах предприятий, где трудился умерший человек. Как отмечает Павел Кудюкин, «жизнь от яслей до гроба» зависела целиком от предприятия, на котором трудился человек (Кудюкин 2012). В социалистической стране действовала теневая кустарная экономика, которая производила и необходимые похоронные атрибуты.

Практика бриколажа и самодельных траурных предметов начинает складываться еще в 1920‑е годы, вместе с хозяйственным кризисом в этой сфере. Из дневника советского плотника Константина Измайлова мы узнаем, что гробы для нужд советских граждан делаются в обычных мастерских: «1925 год. 9 апреля. Понедельник. День сегодня теплый, тает здорово, ветра холодного нет. Я с утра работаю по-столярному в амбаре, потому что тепло сегодня. Сделал гроб для ребенка раймилиционера. За работу получил 1 рубль. Вечером — на репетиции в клубе. Готовим пьесу "Встреча", в одном акте (с. Подъячева). Ночь теплая, лунная. 19 ноября. Четверг. Сегодня рано умер наш сродный дедушка Терентий Егорович Измайлов. Умер от пьянства. Был здоров, ничего не указывало, чтоб он мог умереть. Вчера, в среду 18 ноября, он напился пьяный, пел песни. Хотел только погулять старик, а ночью его схватило. Не перенес похмелья и умер… Я днем сделал ему гроб и в 3 часа дня сегодня похоронили. После похорон купили вина на его оставшиеся деньги и напились все в дым пьяные, потом прокутили всю ночь. День сегодня: всю ночь дула сильная буря, потом поднялся темный буран. После бурана — мороз, снегу мало. Итак, 19 ноября в четверг, наш дед Терентий умер… 1927 год 21 июля. Четверг. Утром встал до солнца, кое-что поработал по-домашности. Потом опять за верстак. Сегодня я работаю поденно в лавке инвалидно-кооперативного объединения по столярному делу. Работаю вместе с Меркуловым Василием Дмитриевичем, стариком, лет 73‑х. Отделываем полки и прилавок и прочее… Работа 8 часов. За работу 1 рубль 80 коп. Подряжал Сизинцев А. А. После работы в лавке сделал гроб из своего материала для восьмимесячного ребенка ветфельдшера Кононенко. За работу получил 1 рубль. Потом подстриг двух почтальонов: Сиверухина и Орлова. За работу 10 копеек получил. Всего сегодня заработал 2 рубля 90 коп. Днем шел дождь»[148].

Бриколаж поддерживался и официальной властью, которая считала, что тратить железо, бетон и дерево на похоронную промышленность расточительно в условиях жесточайшей экономии: «Речь идет не о том, чтобы сейчас, в военное время, воздвигать лишь особо памятные монументы — речь идет о создании памятников из подручного материала», — пишет архитектор К. Н. Афанасьев (Афанасьев 1944: 22–23). При этом поминальная символика советского времени вполне осознанно копировала деревянное зодчество Русского Севера: пирамидки, столбцы, тектоничность форм, глобцы. Один из ведущих архитекторов того времени А. Чалдымов так отзывался об этой стилистике: «Обычный столб, символ захоронения одного человека, потом перекрытие, потом крест или икона. Эта форма вызывается не только соображениями эстетики, но и тектоники. Поэтому, когда пришлось думать о форме звезды, понадобилось уделять внимание как "устроить" этот основной элемент композиции. Как дать ей чистую форму» (Советское изобразительное искусство и архитектура 1979).

Сельское кладбище с самодельными памятниками

Бриколаж стал причиной того, что в разных регионах бывшего Советского Союза сложились свои визуальные формы надгробий. Например, в рамках полевой работы я обратил внимание, что в одном из регионов Тульской области на кладбищах распространены однотипные формы оград: они состоят из сваренных между собой шестеренок, напоминавших какую-то часть большого станка. От местных жителей я узнал, что все ограды варились из украденных на соседнем заводе деталей — и это были не шестеренки, а специальные металлические прокладки, по форме напоминающие шестеренки. В послевоенное время массово распространилась и сама практика установки могильных оград. Кладбища никем не обслуживались, и место на погосте никаким правом не было закреплено. В качестве материального свидетельства своих прав на могилу люди и стали устанавливать ограды.

На месте многих уничтоженных старых кладбищ после войны стали возникать новые. Несмотря на то что формально кладбища должны быть зарегистрированы, иметь утвержденную планировку и т. д., эти правила фактически никем не соблюдались, 90% кладбищ возникало стихийно, а выбор места для могилы осуществлялся согласно представлениям хоронящих о «хорошем месте» для погребения. Например, все то же Новосибирское коммунальное начальство в 1952 году строго потребовало от своих подчиненных «запретить на Заелъцовском кладбище производство посева картофеля». (История 2005).

Среди основных факторов, которые оказали влияние на формирование послевоенной погребальной культуры, можно назвать и массовую миграцию сельского населения в города, и, как следствие, преобладание традиционной культуры. Крестьянское население, переехавшее в города, не рассматривало сами похороны как рыночное благо. Для представителей традиционной культуры похороны — это демонстрация коллективной взаимопомощи. Такой подход к обряду проводов тела умершего идеально встроился в бесхозяйственность послевоенной похоронной сферы. Никто не спрашивал, почему государство не предоставляет похоронных услуг — было ясно, что похороны необходимо организовывать самостоятельно.

Советская послевоенная инфраструктура похоронных услуг не нашла в себе силы не только наладить выпуск гробов и похоронных аксессуаров, но и создать специальный ритуальный транспорт для своих граждан. СССР был единственной страной, в которой в качестве катафалков использовались грузовые автомобили. Самыми распространенными похоронными экипажами стали автомобили ПАЗ и ЕрАЗ, которые переделывались под нужды похоронных комбинатов: в салоне устанавливались специальное место для гроба и дверца для его загрузки. Использование грузовиков в качестве траурных автомобилей в СССР оказалось почти неизбежным: личных автомобилей было мало, а государство производило в основном автобусы и грузовики.

Похороны в СССР

Гаражная инфраструктура и похоронная индустрия в перестройку

Похоронное дело начинает «оживать» в начале 1970‑х годов. В это время городские власти возвращаются к попыткам регулирования ритуальной сферы. В течение двух десятилетий появляются несколько нормативных документов, в больших городах открываются специализированные похоронные магазины (в которых, правда, по-прежнему наблюдается острый дефицит). Старые похоронные бюро в рамках коммунальных трестов становятся серьезными похоронными кластерами: открываются новые цеха, приобретаются катафальные автомобили. В Новосибирске, например, похоронное бюро проявляет заметную активность: «В 1970 году ремонтируется дорога на Заельцовское кладбище, приобретаются киоск, автокатафалк, два трактора, ямобур, построены пилорама, котельная. В 1974 году похоронным делом в городе заправляет комбинат спецобслуживания. Работает он рентабельно, доходно. К этому времени здесь построен мозаичный цех, введен в эксплуатацию цех металлических венков, построена контора на кладбище в Ленинском районе, изготовлена металлическая ограда на Первомайском кладбище, начато строительство столярного цеха. В течение последующих лет коллектив комбината темпов в работе по наведению порядка на кладбищах города и строительству промышленной базы не сбавляет. Построены ограды на кладбищах Советского, Ленинского, Октябрьского районов, летний водопровод на Заелъцовском кладбище. Введен в строй столярный цех, построена линия электропередачи. В 1977 году закончены реконструкция и оформление помещения похоронного бюро, куда вошли регистрационный зал, магазин-салон и склад с предметами похоронного ритуала; здесь же изготавливались фотографии и траурные ленты по просьбам клиентов» (История 2005).

В 1960 году были разработаны очередные санитарные нормы для открытия и содержания кладбищ, до этого они принимались в 1918 и 1948 годах. В этих документах содержатся требования к размерам могил, их расположению и весьма общие требования к санитарным условиям открытия и закрытия кладбищ. Характерен сам факт принятия подобных положений: чиновники снова и снова вынуждены повторять элементарные санитарные правила организации мест захоронений, которые в европейских странах были приняты более сотни лет назад.

В 1960‑е годы система здравоохранения СССР впервые осуществляет проект массового строительства моргов. Здания моргов возводятся при районных больницах, но зачастую не имеют даже элементарных холодильников. Согласно приказу Минздрава СССР от 1964 года, «участок патологоанатомического отделения и морга должен находиться в стороне от лечебных корпусов и отделяться от них защитной зеленой зоной (парк или сад) шириной не менее 15 м. Участок должен иметь благоустроенные подъездные пути, отдельный въезд, используемый, как правило, только для нужд патологоанатомического отделения и морга и который в отдельных случаях может совмещаться только с въездом в хозяйственную зону» (Приказ 1964). В ходе полевой работе я видел морг, в котором было только два входа в здание: технический и главный, через траурный зал, — такая планировка в буквальном смысле слова превратила траурный зал в проходной коридор. Советские граждане часто предпочитали оставлять тела дома на сохранение, избегая услуг морга. Кстати, по одной из советских городских легенд, само слово «морг» якобы является аббревиатурой: «место окончательной регистрации граждан».

В 1974 году в новой инструкции обустройства кладбищ советские власти уже пытаются представить первые проекты новых некрополей. На предлагаемых в инструкции планах кладбище включает в себя такие строения, как дом гражданских панихид, зеленые насаждения, цветы, декоративные бассейны. Я не знаю ни одного объекта, реализованного по этим планам, но сам факт их появления примечателен. Спустя более чем полвека после своего появления государство впервые задумывается о том, какими должны быть места захоронения граждан.

В 1979 году появляется дополненная инструкция Министерства жилищно-коммунального хозяйства РСФСР о «Порядке похорон и содержании кладбищ в РСФСР». Согласно этому документу, «непосредственное предоставление гражданам услуг и продажу похоронных принадлежностей производят салоны-магазины (магазины) специализированного коммунального обслуживания». Инструкция предписывает ориентироваться «преимущественно на строительство крематориев и экономичные способы захоронения после кремации. Органы похоронного обслуживания должны разъяснять населению санитарно-гигиенические, экономические и другие преимущества кремации по сравнению с захоронением гроба в могилу». Это первый советский документ, в котором сделана попытка провести централизацию похоронного дела и определить границы деятельности и внутреннюю инфраструктуру ритуальных бюро, а также итоговый образ «советских похорон». В этой инструкции впервые выводится понятие «агент похоронной службы», которое затем перейдет в постсоветскую Россию. Согласно инструкции, «агент похоронной службы является штатным сотрудником салона-магазина (магазина) специализированного обслуживания. Его обязанностями является предоставление на дому услуг по организации похорон и обеспечение заказчика похоронными принадлежностями». Новые правила включали в себя распорядок движения траурной процессии, оркестра, катафалка, рекомендации по обустройству мест захоронения и даже советы, как лучше располагать цветы, венки и фотографии на могиле. Новые советские кладбища представляются цветущими садами с четкой планировкой. Это был вполне стандартный официальный советский документ, в котором похоронная процессия представлялась как обычная церемония, где у каждого есть свое место и четкая функция. Удивительно, как много времени потребовалось советскому руководству, чтобы применить принципы планирования и к погребальной сфере.

Несмотря на попытки реформирования, серьезных изменений в ритуальной нише не произошло. Кладбища, как и вся коммунальная сфера, остаются в упадке. Фильм «Смиренное кладбище» (реж. А. Итыгилов, 1989) дает представление о трудовых буднях обычного советского кладбища, о том, как функционировало похоронное дело. Повесть, послужившая основой сценария, написана Сергеем Калединым еще в конце 1970‑х годов. В то время он учился в Литературном институте имени М. Горького, и «Смиренное кладбище» стало его дипломной работой. Каледин создавал свое произведение, так сказать, с натуры: до поступления в вуз автор сменил много профессий, в том числе был могильщиком.

Сборник короткометражных фильмов о похоронном деле в СССР «Путь к последнему приюту» (реж. Н. Хворова, 1989) тоже показывает «обычные советские похороны»: катафалки в грязи, невостребованные останки на помойке, подвалы крематориев, гробы в лужах, монологи людей и кладбищенских землекопов: «А по четвергам мы вон за госсчет хороним. Привезут гроб 60 см. Неизвестный младенец мужского пола. Ни роду, ни племени. Где-то на помойке нашли. Ну и вот к нам привезли». «Какое тут сопереживание, когда по 3 ямы в день по колено в воде копаешь. Раньше же как — родителей на Вы называли. А сейчас мать хоронят, выясняют, кто ее меньше бил».

Другим примечательным изображением советских похорон является фрагмент фильма Александра Сокурова «Круг второй» (1990). Молодой человек приезжает хоронить своего отца, но по дороге его обворовывают. Далее он проваливается в ад — «круг второй»: похороны превращаются в испытание, в том числе и инфраструктурное. Такова, например, сцена, когда гроб с телом надо вынести из квартиры, а гроб не проходит в двери.

К моменту распада СССР похоронной индустрии в стране практически не было: кладбища развивались стихийно, централизованного производства погребальных принадлежностей не было, специализированный катафальный транспорт не производился для широкого потребителя, строительство моргов было налажено только в 1960‑е годы, частные похоронные компании просто отсутствовали.

Старые правила для новой страны: опыт постсоветской России

5 февраля 1987 года особым указом Президиума Верховного Совета СССР в стране было разрешено создание частных торговых и производственных кооперативов. Данный указ стал логичным продолжением начавшейся либерализации рыночных отношений — так, годом ранее появилась возможность для индивидуальной предпринимательской деятельности[149]. Эти документы касались только самых общих принципов рыночного устройства, и, конечно, в них не было ничего конкретного о похоронном деле. Однако возможность легального оказания частных услуг коснулась и переустройства рынка ритуальных услуг. Уже в этом году в Москве по инициативе Исполкома Моссовета и Главного управления здравоохранения Мосгорисполкома был создан первый в Москве кооператив похоронных и ритуальных услуг «Кристалл».

В это же время по всей стране появляются другие похоронные кооперативы, постепенно превращающиеся в крупные компании. Материальная основа для подобных фирм была заложена советской системой бриколажа и кустарного производства: именно на базе многочисленных столярок больших заводов, гаражных кооперативов, мастерских, которые десятилетиями производили ритуальные принадлежности для нужд населения, стали возникать первые постсоветские частные экономические структуры по производству гробов, оград, памятников и похоронной атрибутики. Многие кооперативы начали работать, используя ресурсы советской коммунальной инфраструктуры[150].

История современной калужской похоронной компании «Ритуал сервис» (не путать с московским «Ритуал-сервисом»), рассказанная мне одним из информантов, является весьма показательной. Еще в конце 1950‑х годов вернувшийся с военной службы лейтенант Иван Болтунов поселился в небольшой деревушке Анинки, что на окраине Калуги. Он работал плотником и учителем труда в школе, и к нему часто обращались местные жители и родители учеников с просьбой сделать гроб для умерших и помочь в изготовлении других похоронных атрибутов, в том числе и намогильных крестов. Так он стал по совместительству гробовщиком. В 1980‑е годы у него и у его сына уже была своя лесопилка — они производили гробы и снабжали ими все соседние населенные пункты. К этому времени семейный подряд не только занимается плотничеством и продажей своих изделий, но и помогает найти катафалк, донести тело до могилы, организовать прощание. В 1987 году Болтуновы открыли кооператив «Ритуал»: гробы продают и отправляют в Москву и в соседние области. В 1990‑е годы «Ритуал сервис» — это уже одно из крупнейших калужских похоронных бюро. Сейчас компанию развивает внук Ивана — Илья Болтунов.

Надо сказать, что появление кооперативов не превратило похоронную сферу в потребительский рай. Частным предпринимателям было разрешено только производить и продавать погребальную продукцию и организовывать прощальные церемонии. Ключевые инфраструктурные объекты, такие как кладбища, морги и крематории, так и остались в ведении государства, а значит — в бесхозном состоянии. В такой поре инфраструктура пребывала все 90‑е годы. Состояние кладбищ в этот период показано в фильме А. Балабанова «Брат» (1997). Главный герой Данила Багров знакомится с местным уличным торговцем, потомком поволжских немцев по имени Гофман. Тот приводит его на Смоленское кладбище, где они ночью греются у костра в полуразрушенном склепе. На этом же кладбище Данила Багров прячет трупы своих убитых недругов. Собственно, в массовом сознании кладбище так и останется местом, где бандиты прячут тела убитых и где работает мафия.

Уже после распада СССР нормативным документом в похоронной сфере стал федеральный закон № 8 «О погребении и похоронном деле», принятый в 1996 году Государственной думой II созыва. Однако и этот закон не стал новой страницей в истории российской погребальной индустрии, он лишь закрепил сложившуюся с советских времен практику — рынок ритуальных услуг полностью является сферой ответственности государства и регулируется местными органами самоуправления (от субъектов федерации до сельских муниципалитетов). Если перевести этот бюрократический тезис на русский язык, то получится следующее: «Вы как-то там хоронили своих близких, все это работало — вот и продолжайте в том же духе».

В новой России по-прежнему нельзя открывать частные кладбища: частные компании могут только обслуживать их в рамках государственно-частного партнерства. Открытие морга сопровождается довольно серьезными бюрократическими и технологическими проблемами. Так, морг можно открыть, но нельзя проводить вскрытия и выдавать заключения судебно-медицинской экспертизы, то есть, по сути, это только хранилище мертвых тел. При этом существует риск, что использовать такой морг даже как хранилище будет нельзя, если в субъекте федерации, например, будет принято предписание направлять все тела на вскрытие. Правда, частному бизнесу разрешено открывать и содержать крематории и колумбарии. Однако фактически это сделать тоже весьма трудно: необходимо огромное количество согласований и разрешений. На момент написания этой книги в стране действует всего два полностью частных крематория.

Единственное, что сделало государство для частной похоронной индустрии, — это введение системы лицензирования для похоронных кооперативов, а позже и компаний. Однако затем и это решение было отменено, сейчас рынок никак не регулируется.

Я не буду здесь останавливаться подробно на истории закрытия/открытия конкретных фирм и становлении похоронных компаний, а сосредоточусь на описании институциональных характеристик рынка ритуальных услуг за последние 20 лет.

Модель похоронной индустрии в России очень схожа с французской, испанской и итальянской, то есть предполагает большую долю участия государства — только в России это означает почти полное отсутствие регулирования со стороны государства. Местные органы самоуправления предпочитают снять с себя ответственность за организацию похорон и связанную с этим нагрузку на социальный бюджет. Например, кладбища специально не ставятся на кадастровый учет — следовательно, как юридические объекты они не существуют. Отсутствие в кадастре обозначает, что отпадает необходимость заниматься их развитием и бюджетным финансированием. По всей России разбросаны десятки тысяч неучтенных кладбищ, оставшихся еще с советских времен. Кладбища могут стихийно возникать на окраинах небольших городов, в лесах и даже на полях. Такие погосты не имеют подъездных дорог, не говоря уж о специальном обслуживании.

Работники муниципалитетов могут сдать кладбище «в аренду» ритуальной компании, неофициально легализируя инфраструктурные потребности частного бизнеса. Например, во многих регионах есть так называемые «частные кладбища», несмотря на то что законодательно такой формы частной собственности в России не существует. В других случаях муниципальные кладбища оформляются по принципу государственно-частного партнерства: такие кладбища номинально принадлежат муниципалитету, но расходы на его содержание несет частная компания, которая, конечно, стремится заработать, продавая места для захоронений, оказывая похоронные услуги и т. д.

Из-за инфраструктурных ограничений для частного бизнеса остается высоким уровень неформального включения многочисленных посредников в проведение похорон. Прежде всего это касается работников скорой помощи, полиции, санитаров государственных моргов, работников местных муниципалитетов. Например, представители полиции и работники скорой помощи продают информацию об умершем ритуальным агентствам, а санитары моргов занимаются оказанием дополнительных ритуальных услуг: выдачей и подготовкой тела, омовением и т. д. В Западной Европе подобные практики являются уголовным преступлением.

Кладбища в современной России. Подавляющее большинство кладбищ не имеет юридического статуса, отсутствует как субъект муниципального хозяйствования

В современной России нет никаких специальных требований для частной ритуальной компании, нет надзирающих и регламентирующих органов, таких как FTC в США. Компанию может открыть кто угодно, не имея при этом ни специального образования, ни необходимых лицензий (что невозможно ни в одной из моделей, которые я описывал). Это приводит к тому, что подавляющее большинство частных ритуальных компаний имеют юридическую форму «индивидуальный предприниматель», пользуются упрощенным налогообложением или вовсе не регистрируются.

Существует несколько нормативных коллизий, которые позволяют ритуальным агентствам оставаться полностью в тени. Как я уже отмечал, в России большинство муниципальных кладбищ находятся вне кадастра, то есть как юридических объектов их не существует. Но даже на тех кладбищах, которые включены в кадастр, зачастую обнаруживается множество проблем с планировкой и распределением мест захоронений. Иными словами, в России нет единой системы статистического учета, кто и где захоронен, и нет органов и структур, отвечающих за это (де-юре ответственность должны нести муниципалитеты). Ни одна структура в России не даст ответ на вопрос, сколько кладбищ существует на территории страны, сколько на них захоронено людей и самое главное — кто и где именно захоронен.

Отлаженная система учета отсутствует даже при процедуре выдачи тела из морга. Согласно закону, выдать тело могут только родственнику или ответственному лицу. При этом не установлено, кто и каким образом должен определять родственные отношения между покойным и тем, кто пришел забирать тело, то есть забрать тело из морга может кто угодно, просто предъявив паспорт. В результате государство не требует и не имеет информации о том, что происходит с телом умершего гражданина (куда и кто его везет и где происходит захоронение). Отсутствие системы государственной статистики позволяет и самим ритуальным компаниям не вести собственную систему учета и отчетности. Не существует инструментов проверки, сколько захоронений проводит конкретное ритуальное агентство. Подобная коллизия и приводит к тому, что многие ритуальные компании даже не регистрируются как юридическое лицо. Как правило, подобная теневая форма распространена в сельских регионах, где еще со времен СССР похоронной деятельностью граждане занимаются самостоятельно или с помощью кооперативов, без обращения в районный центр и т. д. Ритуальные «компании» в таком случае осуществляют весь комплекс похоронных услуг: транспортируют тело в морг (если он есть), предоставляют транспорт, продают ритуальные принадлежности, подготавливают место захоронения. Итак, в современной России продолжает действовать советская модель стихийных нерегулируемых похорон.

В больших городах частные ритуальные фирмы обычно зарегистрированы как юридические лица. Однако теневой характер похоронной сферы приводит к тому, что, как правило, официально в штате числится только учредитель и в лучшем случае еще несколько человек. Остальные участники ритуального рынка работают без официального трудоустройства, заработная плата им выплачивается сдельно, в зависимости от выполненных работ, например, за каждые обслуженные похороны или за выкопанную могилу. Похоронное дело, несмотря на некоторые внешние признаки оформленности бизнеса, больше похоже на промысел[151]. Все происходит так же, как в Российской империи.

Выручка чаще всего проходит только первичную бухгалтерию, то есть производится общий учет поступающих средств и их дальнейшее распределение между агентами сети. Несмотря на потенциально высокий уровень маржинальности, большинство аккумулируемых средств уходит на поддержание внутренних неформальных связей.

Существует убеждение, что похоронный бизнес является сверхприбыльным, однако для региональных компаний, занятых на ритуальном рынке, этот тезис несправедлив. Неофициальный характер бизнеса исключает и появление крупных федеральных игроков: для того чтобы ритуальная компания успешно функционировала, необходимо сохранять негласные связи во всей сети. Существуют отдельные монополисты, например, ГБУ «Ритуал» в Москве, но и они функционируют только в конкретном регионе, в то время как в Европе, Америке, Канаде и Австралии действуют национальные похоронные корпорации, такие как SCI (Service Corporation International) в Америке, Австралии, Германии или PFG (Pompes Funèbres Générales) во Франции.

За 25 лет существования Российской Федерации рынок ритуальных услуг не продвинулся вперед. Конечно, появились крупные игроки: открылись заводы по производству гробов (например, «Акрополь»), открылся совершенно инновационный для России проект С. Якушина «Новосибирский крематорий» вместе с музеем смерти и т. д. Уже не один год работает выставка похоронного дела «Некрополь», а также появилось новаторское производство гробов Voyager, правда, без особого коммерческого успеха.

Постоянное торможение развития погребальной инфраструктуры привело к тому, что похоронное дело в России представляет собой не современный бизнес, а скорее неформальную сеть держателей инфраструктурных ресурсов и локальных гробовых промыслов, что принципиально отличает российскую индустрию от западных моделей. Стесненные условия и отсутствие собственных ресурсоз стали причиной того, что бизнес ритуальных компаний на деле оказался агентским и посредническим по своему характеру: он использует государственную инфраструктуру для извлечения прибыли, прибегая к стратегии ограничения доступа потребителя к ресурсам. Я думаю, многие сталкивались с тем, что выкопать могилу на кладбище или получить тело в морге иногда становится тяжелым испытанием.

В течение последних почти 30 лет похоронное дело развивалось как стихийное полулегальное ремесло, которое, используя слабости похоронной инфраструктуры и ее дисфункциональность, вместо похорон как рыночной услуги предложило потребителю некий формат квеста.

«Идеальные поломки»: неработающая инфраструктура и похоронный ритуал

В предыдущих главах мы проследили, как проект модерна создал инфраструктуру похоронной индустрии, направленной на обслуживание тела покойного. В свою очередь государственное регулирование в Европе и за ее пределами привело к появлению разных типов похоронных услуг. В настоящей главе мы увидели, что развитие похоронного дела в России за последние 300 лет шло совсем другими путями. Если в США бальзамирование и похоронные дома создали особый вид американских похорон, в Скандинавии особенности индустрии привели к скромным похоронам, а во Франции — к поиску альтернатив, то в России постоянная ломка инфраструктуры тоже создала особый вид похорон.

Современные российские похороны представляют собой совершенно специфический формат взаимодействия его участников с инфраструктурной средой. Целью этого взаимодействия является решение функциональных задач и доступ к объектам ритуальной сферы, и все это максимально затруднено получением тела в морге, погодными условия, отсутствием дорог, разбитыми подъездами к кладбищам. Более того, Кладбища затапливаются талой водой, могилы не имеют отчетливых границ, катафалки вязнут в грязи.

Стивен Грэхэм и Найджел Трифт, обращаясь к Хайдеггеру и развивая введенное им понятие «подручности», отмечают, что только в испорченном, сломанном состоянии материальный объект переходит из состояния «подручности» в состояние «наличности», т. е. становится видимым в качестве объекта (Graham and Thrift 2007). Именно тогда, когда объект выходит из строя, теряет свою привычную функциональность, мы получаем возможность увидеть его роль в социальных взаимоотношениях. При этом Грэхэм и Трифт полагают, что видимым объект делает даже не сама по себе поломка, а способы ее устранения. Собственно, только процесс ремонта и поддержания сломанного элемента в работоспособном состоянии является тем процессом, в котором инфраструктура порождает сама себя. Поломка похоронной инфраструктуры в российском случае — это то, что становится ее главным и единственно возможным состоянием.

Объекты погребальной инфраструктуры (кладбища, морги и т. д.) не просто дисфункциональны, но и находятся на значительном расстоянии друг от друга, так что передвижение между ними занимает практически все время похорон. Именно подобная характеристика работы инфраструктуры превращает похороны в подобие игрового квеста, когда тело покойного нужно доставить из пункта А в пункт Б, преодолев расставленные ловушки.

Дисфункциональность среды воспринимается участниками похорон как некое естественное условие — это отчетливо видно и в разговорах между похоронными агентами и родственниками умерших, и в этнографических интервью, которые мне приходилось брать. Поломка и ремонт инфраструктуры переносятся и на коммеморативные практики, по сути, заменяя их. Информанты описывают такую «разруху» как «ненормальную», а поскольку система постоянно находится в подобном состоянии, «вечный ремонт» приводит к формированию особого социального порядка и особой культуры отношений между живыми и мертвыми. Мы ходим на Пасху на кладбище, чтобы подкрасить и поправить оградку и убрать пожухлую листву, производя локальную практику ремонта. Мы сами не замечаем, как ремонт становится поминальным ритуалом, и именно поэтому нам не нужно, чтобы инфраструктура работала: ее полусломанное состояние является тем необходимым, что скрепляет расползающуюся постсоветскую социальную ткань.

Такая ситуация не является уникальной. О подобных «культурах ремонта» писал антрополог Ян Чипчейз, отмечая, что для некоторых традиционных сообществ процесс ремонта позволяет создавать горизонтальные социальные связи, которые обеспечивают обмен ресурсами, товарами и помогают в формировании социального статуса человека, умеющего делать «ремонт» (Chipchase 2008). Альфред Зон-Ретель вторит ему, описывая Неаполь 1920‑х годов: «В Неаполе все технические сооружения обязательно сломаны. Если здесь и встречается что-либо исправное, то лишь в порядке исключения или по досадной случайности. Постепенно начинаешь думать, что эти вещи так и производятся, уже сломанными». Для неаполитанца состояние поломки окружающих его предметов является чем-то абсолютно нормальным и даже желанным. «Неаполитанец обижается, если у него ничего не ломается» (Зон-Ретель 2016: 85–95). Но как преодоление инфраструктурной дисфункциональности становится нормой в таких сообществах?

В своей книге «Русские разговоры» Нэнси Рис описывает, как во время перестройки простые люди обсуждали каждодневные трудности. Она отмечает, что главным мотивом этих разговоров являются жалобы, которые она называет «литаниями»: «Литании — это речевые периоды, в которых говорящий излагает свои жалобы, обиды, тревоги, несчастия, болезни, утраты» (Рис 2006). Рис обращает внимание, что «литании» выстраиваются согласно сказочным сюжетам, где герой (как правило, сам рассказчик) встречается с множеством трудностей, преодолевает их и оказывается победителем. Автор отмечает, что даже простой поход в магазин за продуктами превращается в глазах рассказчика в приключение с открытым финалом. Рис полагает, что «литании» являются основой коммуникационной среды постсоветской культуры, а трудности — неким желанным состоянием. Антрополог Анна Круглова подчеркивает, что подобное состояние конфликтности и постоянного противоборства (выраженного в форме литаний) является инструментом ситуативной этики (Круглова 2016)[152].

Я полагаю, что при обращении с похоронной инфраструктурой реализуется тот же принцип, что и в «литаниях», — преодоление трудностей, то есть инфраструктурных поломок и сбоев, такой образ актуализируется в практиках и разговорах как нечто естественное и даже желанное, и при этом именно преодоление становится центральным элементом похоронного ритуала. Проблемы, возникающие при подготовке и проведении похорон, определяются участниками не как неизбежное зло, а как особая, и поэтому желанная форма испытаний.

Инфраструктурная дисфункциональность в чем-то дублирует посмертные муки (мытарства) покойника (души), знакомые нам по православной культуре: если душа близкого человека страдает 40 дней, то и его родные должны разделить с ней трудности, страдая от несовершенства похоронной сферы. Поломка становится одним из кодов траурного ритуала.

При этом тело и его передвижение остается центральным элементом российских похорон, а дорога приобретает особое значение: тело нужно сопровождать в катафалке, обязательно находиться рядом с ним во время всех тягот и проблем, которые выпадают в ходе похоронной процессии. В одном из интервью, которое я брал в ходе своей полевой работы, мой информант достаточно подробно рассказывал, почему он отказывается от катафалка типа седан и предпочитает грузовой автомобиль. Среди вполне рациональных и экономических причин, таких как необходимость перевозки гостей, называется и желание быть с телом до самого конца, буквально охраняя его как реликвию. В сравнении с традиционным русским похоронным ритуалом, где на протяжении трех дней осуществляются как раз символические манипуляции с телом покойного (положение рук в гробу, правильная одежда, пронос гроба и т. д.) (Кремлева 2000), в современных похоронах именно проблемы инфраструктуры выходят на первый план. Анна Соколова, продолжая мысль Филиппа Арьеса о вытеснении и медикализации смерти, называет современные русские похороны «похоронами без покойника», указывая на то, что тело не играет прежней роли в погребальной практике и вытеснено в медицинские учреждения (Соколова 2012). Я же полагаю, что тело по-прежнему играет центральную роль, но уже в контексте неработающей инфраструктуры — это процесс транспортировки тела через все барьеры, чтобы оно могло упокоиться в могиле.

В предыдущих главах я пытался показать, что появление и развитие похоронной инфраструктуры во многом обязано особому отношению к смерти, которое сформировалось в протестантской Европе. Материализм и позитивизм, набравшие силу в эпоху модерна, стали источником фетишизации мертвого тела, рождается обслуживающая похоронная институция: морги, кладбища, бальзамация и т. д. В начале этой главы я не стал уделять внимание отношению к смерти в русской культуре и ее связи с материальностью, телесностью и инфраструктурой, оставив это на самый конец. У дисфункционального состояния российской погребальной сферы и восприятия самих похорон как квеста и инфраструктурных мытарств есть своя генеалогия.

В сравнительном контексте проект модерна со всеми вытекающими последствиями был не столь успешен в русской культуре (обществе) и истории. С одной стороны, ему удалось закрепиться в среде городского мещанства в конце XIX века, что привело к некоему заимствованию похоронных ритуалов и институциональных моделей (появлению похоронных агентств, катафалков и т. д.). С другой стороны, большинство населения Российской империи оставалось деревенским и не нуждалось в дорогих гробах и катафалках, не только по экономическим, но и по культурным причинам.

Давид Зильберман в своей книге «Православная этика и материя коммунизма» развивает аргументацию и исследовательскую логику Макса Вебера, применяя ее к российскому опыту. Согласно Зильберману, построение социалистического государства именно в России вовсе не случайно и имеет глубокие корни в культуре, как и протестантизм и капитализм в западных странах. По мнению Зильбермана, марксизм с его неприятием индивидуальности и инженерным подходом к общественным отношениям оказался оптимальной идеологией для византийско-российского культурного типа (Зильберман 2014). Коммунизм зашит в культурном коде, а значит, и в символах и практиках. Марксизм становится не только идеологией, но методом и принципом жизнеустройства.

Известный религиовед и антрополог Мирча Элиаде полагал, что марксизм является одной из великих мифологических структур современности, органично воспроизводя религиозное представление о цикличном умирании и воскрешении через идеи идеологического и классового обновления мира (Элиаде 2010). Марксизм воссоздает мифологическую картину мира, переложенную на язык политико-экономической идеологии, и, по сути, не идет по пути секуляризации, а дублирует христианскую космологию.

Для нас эти рассуждения интересны тем, что вернакулярный (народно-бытовой) марксизм формирует довольно специфическое отношение к материальности. Как отмечает Зильберман, «советское общество антагонистично, оно буквально "живет борьбой", и потому любая «социальная гармония» здесь — это не более чем идеологическая фантазия» (Зильберман 2014). Постоянные испытания, борьба и сиюминутное утверждение и (пере)утверждение этики — это основа культурной и социальной жизни.

Развивая эту мысль Зильбермана, можно сказать, что православная культура, в отличие от протестантской, не может работать с материальным миром с привычным для западной культуры прагматизмом. Материальный мир всегда будет сопротивляться — выходить из строя, ломаться. Я полагаю, что именно поэтому западный нормативный взгляд на инфраструктуру не вполне релевантен для советского и постсоветского случаев. Сами понятия «поломка» и «ремонт» предполагают, что объекты бывают двух типов — «рабочие» и «сломанные». Соответственно, «рабочее» состояние воспринимается как «нормальное», а «сломанное» — нет. В вернакулярном марксизме, который и создает похоронную инфраструктуру, ситуация практически противоположная — сломанный объект всегда продолжает использоваться. Вернакулярный марксизм, как и православное мировоззрение, устремлен в вечность и в будущее и не интересуется сиюминутными проблемами.

Поэтому в планах советских городов будущего нет кладбищ[153], а в ранних проектах коммунистическое грядущее и вовсе лишено смерти. Философия Николая Федорова, целью которой является всеобщее «воскрешение отцов», наследуется Константином Циолковским, а затем и его учеником Сергеем Королевым. Организатор Института переливания крови (сейчас — Национальный медицинский исследовательский центр гематологии) Александр Богданов верил, что переливание крови — ключ к омоложению и, возможно, к вечной жизни. По Зильберману, подобные проекты схожи с эсхатологическим и идеалистическим византийско-православным проектом. И, конечно, ни один из подобных проектов не нуждается в обслуживании мертвого тела, поскольку смерть скоро будет побеждена.

Православная традиционная крестьянская культура смерти очевидно отличается от западной. Это главным образом словесная культура[154], где материальным артефактам и телу не уделяется такое гипертрофированное внимание (связанное с намеренной эстетизацией). Поэтому она и создает, как нам это может показаться, запущенные кладбища, схожие с католическими средневековыми погостами. Православная культура смерти — это прежде всего мытарства и испытания и аналогичная католическому взгляду неразрывная связь тела и души.

Связь тела и души здесь тоже крайне важна. В случае «поломки» в отношении инфраструктуры и материальности речь идет и о форме объекта, а не только о его функции. Например, определенный вид ремонта позволяет вернуть объектам утраченную ранее функцию, но он не возвращает форму. Как я отмечал выше, позитивистская западная похоронная инфраструктура работает над воссозданием формы, пытаясь восстановить связь распадающегося тела и бессмертной души. Тело и любой другой материальный объект должны работать и быть «идеальными». Для народно-бытового марксизма форма не имеет значения: она всегда нарушена и несовершенна, именно поэтому тело не может стать предметом эстетического превращения и украшения.

В заключение я хочу отметить, что подобное отношение к материальному можно найти не только в инфраструктуре похоронной индустрии, но и во вполне повседневных вещах. Софья Чуйкина и Екатерина Герасимова анализируют советские практики ремонта и находят их буквально во всем, делая вывод, что советское общество «отцов» — «это общество ремонта» (Герасимова, Чуйкина 2004). Простой (пост)советский человек чинит всё — от водопровода, машины и детских игрушек до одежды, он не выбрасывает пустые молочные бутылки и находит им новое применение (например, превращая их в горшочки для растений). В этом проявлялся вполне рационализаторский подход бытового марксизма и его идеологической программы: чтобы быть успешным в мире вернакулярного марксизма, нужно «уметь крутиться», что связывается с обладанием знания того, где и что можно достать и как это починить.

Подобное отношение к материальному как к полуготовому не могло не отразиться на похоронной культуре и на ее центральном элементе — теле покойника. Создав неработающую похоронную инфраструктуру, советская культурная парадигма вполне рационально определила в ней место и мертвому телу, сделав его участником прохождения инфраструктурного квеста.

Глава 5. Похоронная индустрия в XXI веке: новые возможности или новые угрозы?

— А что случилось с Волан… извините, с тем Вы-Знаете-Кем?

— Хороший вопрос, Гарри. Исчез он. Растворился. В ту самую ночь, когда тебя пытался убить… Я тебе скажу, это самая что ни на есть настоящая загадка… Он все сильнее и сильнее становился и вдруг исчез, и… это… непонятно почему. Кой-кто говорит, что умер он. А я считаю, чушь все это, да! Думаю, в нем ничего человеческого не осталось уже… а ведь только человек может умереть.

Джоан Роулинг. Гарри Поттер и философский камень

В фильме братьев Коэн «Большой Лебовски» (1998) есть примечательная сцена. Один из героев по имени Донни умирает от сердечного приступа во время уличного конфликта, и его друзья — Джефф Лебовски по кличке Чувак и ветеран войны во Вьетнаме Уолтер Собчак — решают достойно проводить товарища в последний путь. Они заказывают кремацию и приходят в похоронное агентство за прахом, там их встречает управляющий:

Френсис Доннели (похоронный директор): Здравствуйте, господа. Вы — скорбящие?

Уолтер Собчак: Ага.

Френсис Доннели: Да. Как я понимаю, вы хотите забрать прах?

Уолтер Собчак: Ага.

Френсис Доннели: Что ж, урна готова. Полагаю, оплата кредитной карточкой?

Уолтер Собчак: Ага… [снимая очки, читает прейскурант и удивленно отбрасывает его работнику похоронного бюро] Что это?

Френсис Доннели: Это цена урны.

Уолтер Собчак: Она нам ни к чему. Мы развеем прах.

Френсис Доннели: Да. Нам сообщили. Однако прах должен быть помещен в приличествующую случаю урну.

Уолтер Собчак: Она стоит 180 долларов.

Френсис Доннели: Это наиболее скромная из имеющихся в наличии урн.

Уолтер Собчак: 180 долларов?

Френсис Доннели: Цена может достигать 3000.

Чувак: А… Можно взять урну… на время?

Френсис Доннели: Сэр! У нас похоронное бюро, а не отдел проката.

Уолтер Собчак: Бл..ь! Мы развеем прах! Близкие друзья покойного — это не значит идиоты.

Френсис Доннели: Сэр! Прошу вас говорить потише.

Чувак: Слушайте, а у вас часом… Некуда его… пересыпать?

Френсис Доннели: Это наиболее скромная из имеющихся в наличии урн.

Уолтер Собчак: Черт подери! Где у вас ближайший супермаркет?

Чувак и Уолтер, главные герои кинофильма «Большой Лебовски», готовятся распылить прах своего друга Донни, упакованный в банку из-под конфет

Потом мы видим, как Чувак и Уолтер поднимаются с прахом Донни на высокий утес над океаном, в руках у них не урна, а банка из-под конфет. Уолтер произносит прощальную речь, в которой упоминает, что Донни любил серфинг и боулинг, и завершает ее цитатой из Гамлета: «Спи спокойно, милый принц». Затем Уолтер развеивает прах, но из-за ветра пепел летит не в океан, а прямо Чуваку в лицо. Тот обижается и произносит гневную тираду, но Уолтер крепко его обнимает и предлагает пойти сыграть в боулинг в память о старом друге.

Эта сцена замечательно иллюстративна: она позволяет нам увидеть основные изменения в похоронной сфере, произошедшие за последние десятилетия, и то, как они отразились на ритуальных практиках и похоронной инфраструктуре.

На первый взгляд, сам диалог в похоронном агентстве всего лишь своеобразная отсылка к книге Джессики Митфорд «Американский путь к смерти» и продолжение публичного осмеивания жадности и цинизма похоронных агентов. Мы видим комичную фигуру похоронного директора, который обращается к гостям не иначе как «скорбящие», а саму процедуру передачи праха сопровождает словами: «Прах должен быть помещен в приличествующую случаю урну». Директор всячески пытается убедить Чувака и Уолтера, что покупка урны — необходимое действие, потому что именно так можно выразить достойное отношение к умершему. Примечательно, что друзья не только довольно агрессивно отказываются от навязываемых им услуг, но и заменяют «приличествующую» урну на банку из-под шоколадных конфет из ближайшего супермаркета и проводят персонализированную церемонию прощания: они сами подбирают место для ритуала, сочиняют нужные слова, самостоятельно развеивают прах, не прибегая к услугам похоронного бюро.

Однако это только на первый взгляд. Несмотря на то что фильм снимался в 1998 году, режиссер довольно точно уловил и саркастично показал новые тенденции в похоронной индустрии и очередные изменения, связанные с нашим отношение к мертвому телу. В этой сцене сплелись запрос на удешевление услуг и на индивидуализацию и персонализацию ритуала вплоть до отказа от посреднических услуг, возросший интерес к кремации как основному способу обращения с мертвым телом и сдержанное отношение к вариативности погребальных практик.

К этим трендам можно добавить и то, чего в сцене нет, но что уже оказывает сильное влияние на ритуальную сферу: развитие цифровых коммуникаций, медицинские технологии, новые способы захоронения и мемориализации помимо уже существующей кремации и погребения в землю.

В заключительной главе речь пойдет о том, как эти и многие другие инновации меняют похоронную индустрию и как они могут привести к ее исчезновению уже в ближайшее будущем.

Век осмысленного умирания

К началу XXI века похоронная индустрия — это огромный многомиллиардный бизнес. Похоронные компании работают во всех странах мира. Практически всюду можно приобрести красивый полированный гроб, нанять для проведения прощального ритуала специально обученного церемониймейстера, арендовать катафалк, выбрать необходимое место на кладбище или в колумбарии.

По оценкам независимых экспертов и Национальной ассоциации похоронных директоров, оборот индустрии в США, где эта отрасль наиболее развита, составляет приблизительно 20 миллиардов долларов в год: только в этой стране работают более 20 тысяч похоронных домов, 300 различных производителей гробов, 120 тысяч кладбищ, почти 2000 крематориев. В Европе обороты бизнеса скромнее: в Великобритании это приблизительно 2 миллиарда фунтов стерлингов, во Франции и Германии — около 6–7 миллиардов евро на каждую страну.

Похоронный бизнес в XXI веке — это огромная сфера производства товаров и оказания услуг, регулируемая сложной системой государственного контроля. Например, объема бальзамирующих химикатов, которые вливаются в тела умерших в США каждый год, хватит, чтобы заполнить 8 олимпийских бассейнов, а железа и бетона, используемых в промышленности при изготовлении гробов[155], хватит на строительство моста Золотые Ворота в городе Сан-Франциско и двухполосного шоссе от Нью-Йорка до Детройта (Lerman 2014; Walter 2005: 173–192; Smith 1996; Seale 1998).

По оценкам исследователей, в грядущем столетии индустрию смерти ожидает бурный рост, уже к 2020 году капитализация рынка ритуальных услуг увеличится в 1,5 раза (Smith 1996). Сегодня население Земли превышает 7 миллиардов, и эта цифра только растет, так что уже в ближайшем будущем даст значительное увеличение количества клиентов похоронной индустрии.

Но людей в мире становится не просто больше — они становятся и старше: в 1900 году только 4% населения были старше 65 лет, а к 1960 году этот показатель вырос вдвое, а сейчас вплотную приблизился к 13%, причем в Европе отметка достигла 25%. Если демографический тренд не изменится, в середине XXI века старше 65 лет будет каждый пятый житель планеты, а к концу века — каждый четвертый.

Ученые отмечают, что уровень смертности в XXI веке, несмотря на развитие медицины и повышение качества жизни, будет постоянно расти — это связано со старением населения и изменением возрастного соотношения в социальной структуре. В настоящее время уровень смертности в западных странах составляет 8 человек на каждую тысячу, с большой вероятностью к концу века он достигнет 13,5 человек, то есть увеличится более чем в полтора раза. Такая ж ситуация и в США: в 1960 году в стране умерло 1 800 000 человек, а в 2060 году, согласно прогнозам, количество умерших составит 6 500 000 человек, то есть рынок похорон в количественном показателе увеличится в 3 раза (Lerman 2014).

XXI век будет веком долгожителей и смертности в преклонном возрасте. Это значит, что индустрия смерти серьезно изменит свое институциональное устройство. Исследователи похоронного дела, экономисты и маркетологи похоронных компаний, отмечают, что в последние десятилетия становится все сложнее продавать дорогостоящие гробы, урны, катафалки и цветы. Потребители хотят не статусного потребления, выраженного в показной дороговизне похоронных аксессуаров, а индивидуализации предлагаемых услуг и товаров. Услуги начинают заменять товары, производство которых упрощается с каждым годом. Этот тренд отмечается на многих рынках и получил название «крафтаризация» (от англ, craft, одно из значений — «ручная работа»): акцент делается на производстве единичных товаров, которые позволяют подчеркнуть индивидуальность потребителя (Scrase 2005).

Требование персонализации приводит к тому, что похоронные компании, в свою очередь, постепенно отказываются от продажи гробов, урн, траурных ленточек и т. д. и концентрируются на оказании именно услуг. Клиенты все меньше тратят на hardware, то есть на материальные объекты, и все чаще ждут от агентств и похоронных домов software — персонализированную церемонию (Walter 2016). «У нас умер любимый дедушка — нам не нужен крутой гроб, сделайте лучше крутую видеопрезентацию», — так рассуждают новые потребители.

Подобная смена потребительских предпочтений свидетельствует о все более внимательном подходе к процедуре погребения. В связи с развитие социальной системы похоронного/страхового планирования, повышением уровня и качества жизни, ростом потребительского многообразия, смерть и похороны становятся одной из главных тем публичного обсуждения. Из «твоей последней покупки, выбранной кем-то другим», похороны превращаются в рыночное благо, которое каждый человек выбирает для себя самостоятельно.

XXI век становится не только веком стареющих людей, но и временем осмысленного подхода к собственной смерти и к процессу умирания.

Стирая границы телесного

Несмотря на уверения маркетологов, осмысленный подход к умиранию и старение населения земного шара не гарантируют дальнейшего развития похоронной индустрии в той институциональной форме, в которой она пребывала последние два века.

В предыдущих главах я показал, что инфраструктурная модель погребальной индустрии, которая сложилась в XIX – XX веках, держится на производстве и продаже материальных артефактов (hardware): дорогих гробов, роскошных катафалков, памятников, элитных похоронных аксессуаров, бальзамирования. Здесь все сосредоточено на обслуживании мертвого тела: его хранение, подготовка к захоронению, транспортировка, положение в гроб, размещение гроба в индивидуализированной могиле на городском кладбище и дальнейший уход за могилой. Своим появлением эта сложная система обязана культурной парадигме модерна, которая, в свою очередь, связана с представлениями о бессмертии и особым отношением к мертвому. В XXI веке происходит сдвиг в отношении к телу, приведший к появлению «персонализированного подхода», о котором говорит Парсонс и который уже угрожает сложившейся инфраструктуре смерти.

В современной культуре происходит размытие границ человеческого тела и постепенный отказ от его сакрального статуса. Пластическая хирургия, косметология и гормональные препараты позволяют человеку менять собственный образ до неузнаваемости, нарушая изначально заданные характеристики — от пола до цвета кожи. Можно вспомнить Майкла Джексона, который после многочисленных пластических операций оказался и не черным, и не белым, и не молодым, и не старым (Куракин 2011). Другим примером могут стать многочисленные приверженцы хирургического изменения внешности, которых с завидной частотой показывают в различных ток-шоу, посвященных новым стандартам красоты. Сознательным усовершенствованием своей фигуры занимаются бодибилдеры, чья культура оказывает значительное влияние на представление современного человека об эстетике тела (гипертрофированная мускулатура и т. п.). Ради достижения идеального внешнего вида люди готовы к трансформации собственной физической формы с помощью оперативного вмешательства, введения анаболиков и других препаратов, имплантирования гаджетов, а также более «мягких» модификаций: татуировок, пирсинга и т. п.

Размытие границ телесности форсируется новыми технологиями и тенденцией к повышению бытового комфорта. Окружающий нас цифровой мир стремится к устранению необходимости физического труда и даже умственного. Мир роботов, умной электроники и интернета меняет привычную картину активности человека: домашняя работа по большей части выполняется бытовой техникой, управление транспортными средствами становится проще, а с развитием беспилотных автомобилей будет осуществляться почти без участия водителя, наконец, искусственный интеллект применяется едва ли не во всех областях человеческой деятельности. То, как развитие технологий ведет к снижению двигательной активности, замечательно показано в мультфильме «ВАЛЛ-И» (реж. Эндрю Стэнтон, 2008). По сюжету люди будущего передвигаются на особых мобильных лежаках, так что им даже вставать не приходится. У каждого есть интерактивный экран, который управляется движением зрачков и позволяет заказать еду и самые разнообразные услуги.

Технологии как бы расширяют телесность, заменяя или усиливая основные функции физического тела. Радио, телевидение, интернет становятся продолжением глаз и ушей и позволяют видеть и слышать, что происходит прямо сейчас на другой стороне Земли (и даже на Марсе). Ломается старая позитивистская картина мира, согласно которой непосредственное наблюдение и возможность осязания являются обязательным условием реальности. Оказывается, вовсе не обязательно находиться рядом с человеком, произносящим речь, чтобы слышать его. Разрушение устойчивых представлений о мире проявляется и в искусстве — абстрактная живопись побеждает фигуративное искусство. Мир XXI век — это мир воображения.

Интернет и новые методы хранения и воспроизведения данных отделяют информацию о человеке и результаты его работы от физической действительности. Активно пользуясь Сетью и мультимедиа, любой человек оставляет множество следов своей деятельности, которые способны к существованию и развитию без его прямого участия. Миллиарды записей в соцсетях, фото- и видеоконтент вступают во взаимодействие с другими людьми и буквально живут собственной жизнью. Человек (а точнее сказать — индивид) растворяется в цифровом мире, который противопоставляется миру материальному, и существует там (Bollmer 2013)[156]. Как отмечает один из главных теоретиков медиа Маршалл Маклюэн, одна из главных черт информационной эры — это культурная травма, вызванная «самоампутацией» человеческих функций. По точному выражению Оксаны Штайн: «Органы отрываются от целого (Шрёдер по Делезу), ликвидируются, атрофируются (теория А. Арто). Тело лишается свойств, в том числе импульсов боли и удовольствия. Общение в Сети (Интернет) не подразумевает знание и афиширование пола, возраста, национальности. В Сети циркулирует мысль, а чистое мышление предполагает трансформацию телесности. Формируется новое тело — кибертело. Тело без органов — бесформенное, расчищенное для нанесения знаков или вживления чипов» (Штайн 2010).

Размывание телесности приводит к тому, что у современного человека не вызывает возмущения и сильных чувств вид расчлененного тела, что еще полвека назад было трудно себе представить. Михаил Бойцов отмечает: «Современный дискурс включает в себя лояльное отношение к видимости мертвого и умерщвляемого, а также расчлененного тела (боевики и фильмы ужасов; нашумевшая выставка «Тайны тела. Вселенная внутри», демонстрировавшая человеческую анатомию, законсервированную в силиконе)» (цит. по: Некрасова 2015). Современная изобразительная культура показывает, как человек разрушает табу, связанное с деформацией телесной оболочки — отсюда и многочисленные фильмы, в которых демонстрируется разделенное на части тело. Как отмечает Дмитрий Куракин, «рассечение влечет за собой символическую атаку на конститутивные установки телесности, что и порождает страх, коренящийся в охватывающей эти установки неопределенности» (Куракин 2011). Мы становимся свидетелями растущей лояльности публики к нарушениям и разрушениям человеческого тела. В своей книге Дина Хапаева утверждает, что зомби и вампиры XX века стали кровожаднее: они могут питаться мертвой плотью и при этом оставаться положительными героями (Khapaeva 2017). Наблюдение Хапаевой показывает, что человеческое тело теряет свою сакральность и на символическом уровне, и его пожирание, много веков строго табуированное европейской культурой, уже не маркируется как нечто безусловно осуждаемое.

Но человек борется за свое «ускользающее» тело — отсюда увлечение фитнесом, диетой, здоровым образом жизни. «Уровень владения собственным телом становится особой навязчивой идеей в современной медикализированной потребительской культуре, представленной в различных инвариантах: от контроля за своим весом до контроля за рождаемостью (через контрацепцию и аборты) и смертью (через эвтаназию), а также в перспективе до владения социальным телом — благодаря развитию нейрофармакологии и нанотехнологий, внедрению генетической паспортизации и т. д.» (Попова 2015). Формируется и набирает силу дискурс бодипозитива, который утверждает ценность каждого тела и стремится вернуть индивиду контроль над его телом. Как отмечает Подорога: «… слишком доступное нам переживание собственного тела, которое неожиданно сталкивается с ему противоположным: вы все-таки находитесь внутри особой телесной машины и не имеете над ней полной власти, и в каждое мгновение можете утратить контроль. Ваше собственное тело (переживаемое как вам принадлежащее) в глубинном истоке существования принадлежит не вам, а скорее внешнему миру» (Подорога 1995).

Все эти попытки нащупать новую и меняющуюся телесность посвящены единственному и, пожалуй, самому главному вопросу — что есть человек? Где человек начинается и где он заканчивается? Права меньшинств, социальная (не)справедливость и даже вегетарианство — все эти темы посвящены уточнению и переопределению границ человеческого тела и неизбежно возвращают нас к вопросу о символическом бессмертии и смерти человека. Как отмечает Михаил Бойцов, медиаобразы вносят свой вклады в новые концепции бессмертия и определения «человеческого»: «Дракула (бессмертная душа преодолевает смертность тела), Франкенштейн (в какой части тела содержится душа? Сохранит ли душа преемственность в самовосприятии при трансформации тела?) и Шариков из «Собачьего сердца» (душа определяет телесную оболочку» (цит. по: Некрасова 2015).

В 1990 году вышел боевик «Вспомнить все» (реж. Пол Верховен) с Арнольдом Шварценеггером в главной роли. Фильм снят по рассказу классика фантастики Филиппа Дика «Мы вам все припомним» (1966) и повествует о том, как обычный строитель Дуглас Куэйд принял участие в воображаемом полете на Марс. Для этого компания «Реколл» (Rekall, от англ, recall — воспоминание) «вживила» в него фиктивные воспоминания об этом полете. Во время процедуры что-то пошло не так, и Куэйд вдруг вспомнил, что он действительно был секретным агентом на Марсе — Карлом Хаузером, но память об этом была кем-то стерта. Восстановив свою истинную идентичность Карл Хаузер начинает войну против могущественного мэра, колонизатора Марса Вилоса Кохаагена.

Герой Шварценеггера сталкивается с тем, что его личность связана с воспоминаниями, которые легко контролировать извне и даже можно изменить. Реальность личности и воспоминаний Хаузера/Куэйда оказывается неопределенной. Кто же он есть на самом деле и есть ли это «на самом деле»?

В фильме «Шестой день», где также играет Шварценеггер, главный герой и вовсе сталкивает со своим клоном — точным дубликатом его тела, в которое записана память героя, а значит, и его личность.

Этот сюжетный поворот отражает вполне оправданные опасения, связанные с технологизацией человеческой жизни. Если существует возможность создания/дублирования человеческого тела, что есть человек? По сюжету фильма предлагается простой ответ: человек — это его память, сохранившая впечатления, переживания, события. Однако уже в самом фильме возникает много вопросов к такой концепции: можно ли свести уникальную личность человека только к памяти о конфигурации событий прошлого, если его память поддается корректировке извне? Если человеческое тело теряет свою прежнюю устойчивую форму, если границы тела постоянно сдвигаются, если индивид способен функционировать вне тела в цифровом пространстве, то что такое рождение человека и что такое смерть? Попытки ответов на эти вопросы приводят к новым критериям смерти человека. Пересадка органов, эвтаназия и право на самоубийство, борьба за права еще не рожденного ребенка — все эти вопросы биоэтики являются примерами конкурирующих дискурсов о жизни и смерти человека и о его телесности[157].

Конечно, в этом ракурсе прежняя похоронная инфраструктура, обслуживающая иллюзию телесного бессмертия, теряет свою актуальность и нуждается в серьезном переформатировании. Ниже будет мы рассмотрим, как этот процесс переориентации погребальной сферы развивается сегодня.

Брендирование, открытость, новые архитектурные решения

Современные похоронные агентства развивают собственное брендирование: прибегают к услугам профессиональных дизайнеров и PR-специалистов, активно используют социальные сети. В США и Европе существуют крупные диджитал-агентства, занимающиеся продвижением исключительно похоронных домов, а также большое количество интернет-агентств, специализирующихся на разработке сайтов ритуальных компаний.

На официальных интернет-страницах таких компаний вы не увидите ни траурных цветов, ни ангелов, ни прочих банальностей, которые так надолго прижились в индустрии смерти. Как правило, в оформлении используются мягкие и теплые цвета, элементы природных ландшафтов: камни, вода, дерево. Это и ориентация на такой ассоциативный ряд, как «забота», «уход», «понимание», вместо широко распространенных ранее стимулов типа «достойное» и «соответствующее», указывавших на оценку (стоимость) похорон.

Крупные похоронные корпорации продвигают отдельные бренды для разных целевых аудиторий. Например, SCI оказывает похоронные услуги испаноязычному населению США через бренд Funeraria Del Angel. В качестве визуального сопровождения бренда выбираются латиноамериканские модели и символы испаноязычной культуры. В Австралии с 1987 года работает женское похоронное бюро White Lady Funerals, ставшее за 30 лет целой сетью похоронных домов, которые продвигают «женский взгляд» на этот традиционно мужской вид бизнеса. Главная идея продвижения состоит в том, что только женщины действительно знают, как поддержать скорбящего человека.

Могло бы показаться, что это все та же агрессивная маркетинговая политика, которую и прежде вели похоронные компании, если бы не одно «но»: еще 20–30 лет назад похоронные дома позиционировали себя одинаково. Все они были «достойные», «соответствующие» и т. д., то есть они подчеркивали социальный статус, который могли продать через свои услуги и аксессуары. Сейчас же каждый похоронный дом стремится стать особенным, подчеркивая чаяния своей потенциальной аудитории и предлагая какую-то уникальную услугу вместо продажи аксессуара для тела умершего.

Переориентация выражается не только в брендировании. Похоронные бюро, кладбища и крематории стараются создавать дружественную, комфортную атмосферу. Для достижения этой цели используется проектирование открытой общественной среды. Пространство смерти заново перепланируется с учетом новых архитектурных решений и необходимости интеграции. Архитекторы органично вписывают морги и крематории в городскую среду. Для этого они используют много стекла, зелени и мягкого цвета в оформлении. Как не вспомнить здесь Филиппа Арьеса и его «вытеснение смерти»! В XXI веке смерть триумфально возвращается в городское публичное пространство, физически разрушая стены, отодвигая границы и делая тему погребения элементом городской повседневности.

Существуют архитектурные бюро, которые специализируются исключительно на полноценном проектировании инфраструктурных объектов похоронной индустрии. Например, бюро Behrens Design and Development, Inc. выполнило более 400 различных проектов похоронных домов, моргов и залов прощания. По мнению основателей бюро, «архитектурные тренды похоронной индустрии XXI века демонстрируют необходимость в создании дружелюбной атмосферы, которая помогала бы не углубляться в горе, а радоваться жизни».

Между жизнью и смертью ставится знак равенства. Эти изменения заметны и в языке. Отныне похороны называются celebration of life, то есть «торжество жизни» (Walter 2016, Jupp 2010). Вновь обращаясь к Эрнесту Беккеру и его концепции символического бессмертия, мы можем увидеть, что в подобной формуле конструируется представление о смерти как о части жизненного цикла. Размывание границ телесного приводит к размыванию самого понятия биологической смерти.

Архитектурно-дизайнерское бюро JST Architects занимается креативным дизайном в похоронной сфере с 1975 года. Компания разрабатывает архитектурные решения для кладбищ, мавзолеев и похоронных домов (как новых, так и давно существующих). Описание проекта одного из похоронных домов выглядит так: «Опоздавшие на церемонию, а также плачущие дети могут быть размещены в специальных комнатах для релаксации. В левой части главного вестибюля имеется общественный лаундж с особой детской зоной, телевизорами, DVD. Имеется специальная курительная комната. Все пространства удобно соединены между собой. JST Interiors работала с владельцами похоронного дома, чтобы разработать максимально удобный и приятный проект, который бы сочетал элементы французской архитектуры — светлые тона для стен, полов и мебели, а также большие панорамные окна и привлекательную атмосферу»[158].

Архитектурные проекты и уже готовые решения для новых похоронных домов и крематориев: экологичные решения, много стекла, света и открытого пространства. Скандинавия

Похоронный дом Harbour City Funeral Home. Новая Зеландия

Одним из примеров похоронного дома XXI века, свободного от прежних физических границ, является новозеландский Harbour City Funeral Home, заново выстроенный с целью интеграции в городскую среду. Здание похоронного дома приобрело панорамный вид, а в основу отделки легло дерево. Главное украшение похоронного дома — катафалк 1936 года, ставший музейным экспонатом. У него даже есть имя — Дотти (Dotty), данное ему в честь матери основателя похоронного дома, родившейся в этом же году.

В современную городскую среду вписываются не только похоронные дома и крематории, но и кладбища. Ниже представлен проект мавзолея в Lakewood Cemetery. Двухуровневое здание включает в себя 6 небольших часовен, 6 колумбарных комнат и несколько больших залов прощания. В строительстве и проектировании использованы стекло, зелень, дерево — и нет никаких препятствий в виде ограждений и скрытых зон.

Проект мавзолея для частного кладбища Лейквуд (Lakewood Cemetery). США

Максимально дружелюбную атмосферу создают не только интерьеры, но и аудио- и видеосопровождение. Крематории и похоронные дома включают в свое пространство музыкальное оформление, предлагая посетителям выбрать комфортную мелодию. В преддверии Рождества и Нового года многие американские и канадские похоронные дома оформляют свои помещения в праздничном стиле: елки, гирлянды и цветы.

Похоронные дома переформатируются и с помощью публичных мероприятий, которые они проводят все чаще. Национальная ассоциация похоронных директоров настоятельно рекомендует администрациям бюро создавать местные группы поддержки из родственников, переживших утрату близкого человека. Похоронные дома становятся центрами психологической помощи, устраивают концерты, организуют читательские клубы и проводят вечера памяти, приглашая всех желающих принять в них участие. Некоторые идут еще дальше. Например, Laurel Hill Cemetery в штате Филадельфия ежегодно устраивает событие под названием «Бал могильщика» (Gravedigger Ball). Это бал-маскарад, во время которого проводится аукцион. Его цель — собрать деньги для функционирования этого очень старого и крайне интересного кладбища. Laurel Hill Cemetery каждую неделю проводит какое-то новое мероприятие: это может быть лекция, воркшоп и даже забег на 5 километров по территории кладбища.

McBrides Pub располагается в бывшем гараже Monahan Funeral Home. На фоне растущего интереса к кремации владельцы похоронного бюро решили, что девятиместный гараж, где размещались катафалки, больше не нужен, и открыли в нем бар. Такой ход оказался выигрышным. Многие завсегдатаи бара выбирают именно этот похоронный дом, когда семья теряет кого-то из своих членов. В баре в 10 часов вечера звучит Last call, и все присутствующие читают вслух имена своих умерших и поминают их бокалом пива. Здесь же устраиваются мемориальные концерты.

Похоронные компании выходят и в новые, непривычные пространства — в торговые центры и в супермаркеты. Как я уже говорил, купить гроб теперь можно и в онлайн-магазинах, и в торговых центрах типа Walmart. Похоронные компании ищут клиентов в необычных для себя местах. Например, культовое голливудское кладбище Forest Lawn имеет свой небольшой выставочный магазин в крупном торговом центре Сан-Франциско. Здесь можно купить урну, оформить прижизненный договор, узнать об условиях покупки или аренды места на кладбище.

Несмотря на то что XX век был назван Горером и Арьесом веком «вытеснения смерти», XXI век органично интегрирует образы смерти в городские публичные пространства, ориентируется на персональный подход к клиентам и создание дружественной атмосферы.

Но это, на мой взгляд, всего лишь временные попытки адаптации старой инфраструктуры под новые представления о смерти и практики обращения с телом. Разрушение телесности приводит к упрощению инфраструктуры.

Кремация и новые практики обращения с прахом

По данным Национальной ассоциации похоронных директоров США (National Funeral Directors Association (NFDA), 2016 год стал первым годом на территории Америки, когда доля кремаций превысила процент традиционных захоронений. За 10 лет, начиная с 2006 года, процент кремируемых в США вырос более чем в полтора раза — с 32% до 51%. В то же время в большинстве стран Европы доля кремаций уже давно превышает 50%. Например, в Великобритании она составляет 75%, в скандинавских странах примерно столько же, в Голландии — 60%, почти 90%‑в Швейцарии, около 60–70%‑в Австралии и Новой Зеландии. Конечно, не во всех странах Европы доля кремаций так велика. Например, во Франции кремация только входит в моду и ее доля не превышает 25%. В Италии, Испании и Португалии кремацию выбирают не более 10% (International Cremation Statistics 2014)[159].

Кремация в XXI веке является мощным трендом. По оценкам международного бюро, в 2030 году большинство умерших людей по всему миру будет кремировано. В западных странах этот показатель дойдет до 75% (NFDA 2016).

Мне кажется интересным момент, связанный с тем, что кремация получает свое стремительное развитие именно во второй половине XX века, то есть как раз с переходом общества от материального к постматериальному. В этом плане сама практика сжигания тела уже не кажется чем-то пугающим. В контексте новой телесности и постматериализма кремация становится предпочтительной, так как не мешает конструированию бессмертия.

Победа кремации неизбежно ведет к важнейшим изменениям в похоронной индустрии и ее устройстве[160]. Первое изменение — это удешевление самих похорон. По оценкам все той же Национальной ассоциации, средняя стоимость кремации в США ровно в два раза ниже стоимости захоронения в землю. Если средняя стоимость американских похорон в землю составляет около 8–12 тысяч долларов, то при кремации это только 4–6 тысяч долларов. В Великобритании это разница между 3 000 фунтов для похорон в землю и около 1 600 фунтов для кремации. Снижение цены происходит потому, что кремация не нуждается в дорогом гробе, бальзамации, отдельной глубокой могиле, а зачастую и вообще в месте на кладбище.

Кремация предполагает принципиально иную инфраструктурную модель. Первоапрельской шуткой британских похоронщиков в 2017 году стала новость-фейк о появлении мобильного крематория. Суть сообщения была в том, что очень скоро появится мини-крематорий под названием CremMate. Всего за 300 фунтов этот крематорий доставят к вашему домашнему садику и сожгут тело умершего. Есть функция подкраски дыма в любые цвета. Машина оборудована аудиосистемой. Хотя английским похоронщикам это кажется всего лишь шуткой, подобные проекты вполне могут появиться уже в ближайшем будущем. В России несколько лет не утихает скандал с мобильным крематорием, оборудованным в большегрузном автомобиле. Как сообщает газета «Деловой Петербург»: «в Петербурге завершен плановый капитальный ремонт и глубокая модернизация системы управления уникальной установки для экологически безопасного уничтожения биологических отходов — мобильного крематория ИН‑50.1 К, установленного на базе обычного грузового автомобиля» (Деловой Петербург 28.08.2013).

Снижение интереса к дорогим гробам привело к серьезным изменениям в похоронной индустрии. Например, в 2016 году один из ведущих производителей люксовых гробов Batesville Casket Company, существующий с 1884 года, объявил о закрытии одного своего крупного завода. По признанию Терезы Галафая, пресс-секретаря компании, такое решение вызвано падением спроса на дорогие гробы и стремительным ростом доли кремации в США. В итоге компания стала развивать свой дочерний бренд North Star, выпускающий дешевые металлические гробы и урны.

Вторым следствием развития кремации является возрастающая вариативность того, что можно сделать с прахом человека. Если мертвое тело человека в большинстве случаев можно только похоронить в землю на кладбище, то прах позволяет родственникам более гибко подходить к месту его размещения. Например, его можно просто развеять, как это сделали Чувак и Уолтер из «Большого Лебовски». В новой рекламе Volkswagen Atlas, адресованной американскому рынку, есть похожий сюжет. Семья едет в большой и удобной машине по местам, важным для дедушки и бабушки. Автор фильма попутно выстраивает биографический нарратив — историю жизни дедушки. Они едут через всю страну, чтобы развеять его прах над побережьем океана. В полудокументальном фильме Жака Холендера «Time Is on Му Side» (1995) рассказывается о первых часах известного музыканта после его смерти. Фильм снят от лица мертвого тела, начиная от камеры морга и заканчивая кремацией. Далее мы узнаем, что сам музыкант хотел, чтобы его сожгли, а из его праха сделали несколько сотен фаллоимитаторов, которые бы затем использовались восторженным поклонницами. Этого не произошло, и прах везут развеивать в Кейптаун, где встречаются два океана[161].

Колумбарий, размещенный в старом автобусе Фольксваген от компании Musgrove Family Mortuaries. США

Интерес к кремации приводит к появлению новых бизнес-проектов, ранее немыслимых в похоронной сфере. Капитан Брэд Уайт более 10 лет назад открыл свое похоронное бюро и теперь проводит погребение в море. Сейчас в его похоронном флоте 84 корабля, в том числе винтажные яхты 1934 года постройки. Цены начинаются от 500 долларов: сюда входит плавание до точки прощания и обратно, звон в корабельный колокол и даже выстрел из пушки. Брэд Уайт говорит, что недавно он провел процедуру прощания с мужчиной, чей прах поместили в 36-дюймовую модель корабля, которую покойный смастерил при жизни сам. Модель снабдили сигнальными огнями, и семья наблюдала, как кораблик уходит за горизонт.

Прах может отправиться в море и с помощью биоразлагаемых урн. По замыслу компании NURN вы помещаете прах в такую урну и отправляете ее в свободное плавание. Урна постепенно растворяется, и прах тонет. При этом дизайнеры продукта обращаются к славянским обычаям и эстетике Балтийского моря: компания обыгрывает славянское «NYJA/NIJA/NYA» (что, по их мнению, значит «подземное царство») и слово «игп», то есть «урна».

Сервис компании «Мезолофт» по распылению праха в космосе

Предприниматели из Musgrove Family Mortuaries купили старый автобус фирмы «Фольксваген» и сделали из него колумбарий. Место стоит 990 долларов, внутри автобуса размещены ниши для 100 урн.

В Испании можно приобрести ячейку колумбария на стадионе любимой футбольной команды. Например, на стадионе «Камп Ноу» футбольного клуба «Барселона» есть колумбарий площадью 900 квадратных метров внутри боковой трибуны стадиона на 17085 урн. Погребение стоит 3 тысячи евро при размещении на 50 лет и 6 тысяч евро — на 99 лет. По запросу клиента урны могут изготавливаться с гравировкой герба «Барселоны» и могут быть украшены кристаллами Swarovski. Болельщикам шотландского клуба «Сент-Джонстон» было позволено развеивать прах умершего прямо над футбольным полем. На старом голландском стадионе «Де Мер», бывшей домашней арене «Аякса», одна из трибун используется для ритуальных услуг. На арене сохранены тренерские скамейки, на которых обычно располагаются родственники усопшего, прах которого развеивается над футбольным полем.

Останки можно запустить в космос. Компания Mesoloft всего за 5 тысяч долларов готова вывести прах вашего дедушки в «космос» (на высоту 22,5 км) и распылить его там. Сам процесс снимается на портативную веб-камеру и передается на землю в режиме реального времени. Запись распыления праха монтируется в памятное видео. Другая крупная компания — Celestis — предлагает размещение урны на космическом шаттле. Одно время компания даже разрабатывала программу Lunar, позволявшую вывезти останки на лунную орбиту.

До недавнего времени существовала возможность превращения праха в фейерверк с помощью сервиса Angel Flights. На выбор предоставлялись более чем 200 видов ракет, бенгальских огней и красочных огненных фонтанчиков. Но (по состоянию на 2017 год) компания закрыта из-за «законодательных ограничений» (во всяком случае, так гласит информация на сайте компании).

Также прах можно отправить на коралловый риф. Например, одно из крупнейших кремационных сообществ США — Neptune Cremation Society — предлагает разместить прах на глубине 40 фунтов недалеко от побережья Флориды. Оставшийся от сожжения материал смешивается со специальным раствором и прикрепляется к рифу, тем самым наращивая его общую массу. Сейчас риф имеет площадь около 65 тысяч квадратных метров. Мемориальный риф спроектирован таким образом, чтобы выдержать самый сильный шторм. Риф имеет строгую форму: основной вход, колонны, подиум и даже статуи львов, которые украшают центральную часть. Родственники могут спускаться с аквалангами к месту упокоения. Подобный риф не является уникальным: захоронением кремированных останков человека на морском дне также занимается компания Reef Ball Development Group.

Прах можно превратить в виниловую пластинку, как это предлагает сделать английская компания Anvinyly, из него же можно сделать драгоценности и искусственный алмаз (компания LifeGem и др.). Немецко-голландский фильм «Кофе, кекс и крематорий» (реж. Сергей Кресо, 2011) рассказывает о том, как несколько пожилых людей отправляются в туристический похоронный тур в крематорий, чтобы выбрать будущую программу своих похорон, попутно обсуждая различные возможности обращения с их собственным прахом.

Глиняные изделия с добавление праха от компании Chronicle Cremation Designs. США

Из праха можно сделать посуду. Компания Chronicle Cremation Designs специализируется на создании «мемориальных предметов» из праха: тарелок, чашек, ваз и многого другого. Для изготовления этих предметов прах человека смешивают с глазурью, которой покрывают глиняные изделия.

Может показаться, что все эти возможности обращения с посмертным материалом не являются чем-то действительно уникальным для похоронной культуры. Искусственные алмазы и даже кружка из праха любимого дедушки, по сути, не отличаются структурно от траурных изделий викторианской эпохи — от тех же украшений из волос умершего человека или специального сосуда для слез вдовы. С распространением кремации и появлением новых технологий мы получили возможность обращаться с останками так, как нам хочется.

Но нельзя не признать, что замена разлагающегося человеческого тела на безобидный прах снимает прежде всего определенного рода табу на манипуляции. Прах человека уже не является человеческим телом. Кружка из праха любимого дедушки — это уже кружка или это все еще дедушка? Попытки сохранить материальность и телесность дедушки в потенциально более долговечных предметах — это ли не наше новое заигрывание с бессмертием? Признавая невозможность остановить распад биологического тела, не хотим ли мы поместить «человеческое» в новое пространство?

Кремация становится своего рода ритуалом детабуирования телесности, что является свидетельством довольно серьезного сдвига в парадигме смерти и отношении к мертвому телу. Разрушение тела больше не приравнивается к осквернению.

Интернет и новые формы мемориализации

Новые технологии предоставляют новые возможности. Интернет позволяет почувствовать присутствие человека, когда он так нужен. Видео, онлайн-сообщества, чаты создают ощущение близости. Неудивительно, что появляются сервисы, которые предлагают родственникам не просто круглосуточную онлайн-поддержку, но и возможность присутствовать на церемонии прощания, не выходя при этом из дома. Большинство похоронных агентств уже обзавелось услугой видеостриминга с похорон. Существуют и специализированные сервисы, например, OneRoom (www.oneroomstreaming.com). Согласно описанию, OneRoom — это первый и самый крупный портал видеостриминга, созданный специально для похоронных домов и крематориев.

Подобные сервисы уже достаточно популярны. Например, в 2016 году геймер Филипп PHiZZURP Клеменов погиб в автокатастрофе. Возвращаясь домой, профессиональный игрок в Call Of Duty потерял контроль над машиной и несколько раз перевернулся. Свои игры он демонстрировал с помощью стриминга в сети Twitch. Его похороны, которые были показаны также через Twitch, посмотрело более 9 тысяч человек. Похороны Лемми из музыкальной группы Motorhead были показаны через Youtube, а похороны Мухаммеда Али — через ESPN[162].

Появились многочисленные сайты, предлагающие возможности мемориализации. Таков, к примеру, Video Memorial Services. С помощью этого сайта памятное видео похорон можно отправить своим друзьям. Возникли и виртуальные кладбища, представляющие собой страничку памяти умершего человека, на которой собран поминальный контент. В виртуальном месте упокоения можно даже возлагать венки и зажигать свечи.

По своему отношению к телу и душе онлайн-кладбища напоминают средневековые погосты. Если в средневековой инфраструктуре смерти главное место занимал храм с его поминальными книгами, а не погост с мертвыми телами, то и виртуальное кладбище — это собрание изображений умершего, а не физическое место его упокоения. Виртуальный мемориал представляет собой бесконечную книгу мертвых с тысячами имен.

Материальное нахождение умершего уже не так важно. Как у средневекового человека было чистилище с обитающими там душами, так и у современного человека появляется цифровое пространство, где индивид продолжает жить после смерти своего тела. Это кажется вполне логичным: если с живым человеком большую часть времени мы общаемся в пространстве интернета и тем самым обращаемся к его аватару и цифровой копии, то почему после его биологической смерти мы должны обращаться к месту упокоения его мертвого тела?

Если добавить к этому тренд на распыление праха, то окажется, что традиционные места упокоения (кладбища) и вовсе исчезают, а память о человеке целиком перемещается в цифровую среду. Пожалуй, главный инфраструктурный объект модерновой культуры смерти — кладбище — уже не является необходимым. Это только усиливается введением в надгробный дизайн специальных QR-кодов, которые отсылают к страничке умершего в социальных сетях (qr-memories.co.uk).

Страница умершего в социальной сети становится местом публичного признания, местом поздравлений и вопрошаний. Близкие люди обращаются к такой странице, как если бы это был сам ее хозяин. Он тебя слышит, он может ответить тебе (может быть, не сейчас, позднее) — значит, он продолжает жить. Страница становится не просто формой общения, но и важным местом, вокруг которого происходят поминальные практики. Виртуальное пространство само по себе выражает идею символического бессмертия, идею жизни после смерти.

В 2016 году американский стартап с российскими корнями Luka выпустил для своего мессенджера чат-бот в память о погибшем Романе Мазуренко, бывшем арт-директоре «Стрелки» и основателе Stampsy. Интересен первый эпизод второго сезона сериала «Черное зеркало», снятый за два года до создания чат-бота Luka. В этом эпизоде умирает молодой человек Эш, бойфренд девушки Марты. Она узнает о новейшей технологии, которая создает искусственный интеллект на основе поведения человека в социальных медиа. Марта начинает общаться с новым Эшем в мессенджере, загружает в базу данных фотографии и видео с ним. Искусственный разум воспроизводит голос Эша и общается с Мартой по телефону. Марта позволяет себе верить, что общается с настоящим Эшем, и сообщает ему, что беременна. Марта впадает в настоящую панику, когда случайно повреждает телефон и временно теряет связь с Эшем. И наконец искусственный Эш сообщает Марте, что следующий шаг развития технологии — это возможность перенести виртуальное сознание человека в синтетическое тело.

Интернет дает огромные возможности и для инновационных продуктов в сфере похоронных услуг. Я выделил три приложения, которые, судя по количеству скачиваний, пользуются сейчас наибольшим спросом.

Resting Here (http://restinghere.com/). Сервис, предлагающий QR-коды для мест погребения. Подобный код перенаправит ваш смартфон на специальную страничку с мемориальным видео. К тому же, установив приложение, вы всегда узнаете, что где-то рядом есть уже размещенный QR-код, который можно посмотреть. QR-код обладает геотегом, так что он помогает отыскать захоронение[163].

Safe Beyond (https://www.safebeyond.com/). Смысл приложения очень простой: вы можете оставить специальное послание для ваших детей или близких на определенную дату или на определенный случай в будущем, когда вы, вероятно, будете уже мертвы, например, в 2080 году. Записанное сообщение появится на вашей странице в социальной сети уже после вашей смерти. Вы можете сохранить любую вашу эмоцию и передать ее людям в любой момент.

Everest (http://www.everestctf.com). Среди всех планировщиков похорон (которые помогают выбирать лучшие цены, позволяют сравнивать товары и услуги похоронных домов) Everest выделяется мощной рекламой, которую они провели в 2016 году. К тому же Everest является не только планировщиком похорон, но и предлагает прижизненные договоры. Целевая аудитория приложения — молодые люди 20–30 лет, увлеченные работой и множеством хобби.

DIY и экопохороны

В начале XXI века появились и другие интересные тренды, которые хотя и занимают небольшое место в общем числе похорон, но все же достаточно заметны. Это так называемые DIY-похороны (Do It Yourself), на которых церемонию прощания люди проводят без помощи похоронных агентств. Также практикуются экопохороны, для организации которых клиенты целенаправленно приобретают похоронные атрибуты, которые не могут нанести вред окружающей среде.

Начнем с DIY-похорон. Приведенная в самом начале главы сцена из фильма «Большой Лебовски» — это как раз пример подобных самодельных, или крафтовых похорон. В формате DIY-похорон потребители подготавливают тело к захоронению самостоятельно: забирают его из морга, сами омывают, одевают и кладут в гроб (который тоже можно изготовить самостоятельно). В интернете появилось множество видео, которые объясняют, как сделать гроб: от выбора древесины и подготовки рабочего места до покраски и внутреннего убранства. Многие компании (к примеру, Northwoods Casket Company) предлагают получить набор для сборки гроба за 1 000 долларов.

Появляются и особые сообщества, так называемы Coffin Club (буквально — гробовые клубы), которые за небольшую плату или даже бесплатно проводят мастер-классы по изготовлению гробов. На мастер-классах участники получают возможность самостоятельно собрать гроб, раскрасить его, выбрать внутреннее убранство. Такие клубы особенно популярны у людей старшего поколения, для которых подобная деятельность — это не только возможность принять участие в своих будущих похоронах, но и определенного рода психотерапия, которая помогает бороться со страхом смерти. Как правило, собрание подобных клубов завершается чаепитием и обсуждением тем, касающихся смерти.

Есть агентства, которые помогают организовать DIY-похороны, выступая как похоронные консультанты. Например, шотландское Pushingupthedaises[164] предлагает услуги по транспортировке тела из госпиталя домой и подготовке дома для процедуры омовения тела. В Англии и США сейчас действуют несколько сотен различных сайтов, размещающих информацию о том, как самостоятельно организовать похороны. Один из самых крупных подобных проектов — это naturaldeath.org.uk.

Набор для самостоятельной сборки гроба от компании Northwoods Casket Company. США

Несмотря на то что в общей сложности DIY-похороны составляют не более 2%, они уже привлекают внимание различных производителей: появились специальные саваны, омывающие жидкости. Например, компания Kinkaraco предлагает жидкости с разными запахами для омовения тела.

Подобное увлечение DIY-похоронами можно рассматривать и как ответ на ситуацию неопределенности, связанную с переосмыслением телесности: «Бриколаж, в сущности, явление инновационное и на самом деле единственный способ создавать новое в ситуациях, характеризуемых высокой степенью неизвестности, отсутствием доверия, политическим конфликтом и нехваткой ресурсов. Одним словом, бриколаж — это механизм преодоления комплексных трудностей» (Phillimore 2016: 13). Подобный интерес к DIY-похоронам является вполне логичным следствием деритуализации похорон, произошедшей во второй половине XX века. Может показаться, что люди пытаются вернуть себе тело близкого человека и возможность манипуляций с ним, утраченную с передачей всех похоронных функций особым профессиональным учреждениям. В этих случаях важно, что тело хотя и остается в центре ритуальных практик, но уже не эстетизируется: биологический распад начинает восприниматься как норма. Мы готовы его принять и ускорить, поверив в новые модели бессмертия.

Самое главное, что демонстрируют DIY-похороны, — это утрата телом прежнего сакрального статуса. Родственники, забирающие тело домой и самостоятельно готовящие его к процедуре погребения, утверждают, что мертвое тело на самом деле ни в коем случае не опасно, как об этом заявляла медицина и похоронные директора. Мертвое тело не только не вызывает опасений, но и выходит из-под власти государства и похоронных компаний, которые создавали нормативы обращения с ним.

Экологический гроб, выполненный из растительного материала

Другим трендом, неотрывным от DIY с его акцентом на естественность, является тренд на экологичность похорон. Экологические аргументы являются продолжением того же разговора об антисанитарии традиционного погребения, который начали сторонники кремации еще в XIX веке. Современные адепты экопохорон убеждены, что стандартное погребение тела в землю наносит вред окружающей среде, и приводят следующие цифры: каждый год более сотни тонн бальзамирующей жидкости отравляет землю, а гробы разлагаются не одно десятилетие. Сторонники экологичных похорон отмечают, что производство похоронных атрибутов загрязняет выбросами окружающую природу, не говоря уже о том, что каждый гроб, который мы сжигаем или закапываем в землю, — это всегда железо, пластмасса, дерево и лак. Производить все это только затем, чтобы уничтожить, попросту нерационально.

Если в XIX–XX веках мертвое тело, маркированное как опасное, попадает под контроль похоронной индустрии как раз с целью защиты окружающих, то в XXI веке эти же аргументы используются против похоронной индустрии, которая в процессе обслуживания тела загрязняет окружающую среду.

Экологичные кладбища

Для проведения экопохорон стали появляться и специальные экокладбища. Одни из первых подобных погостов появились еще в Англии в начале 1990‑х годов. На их территории похороны проводятся согласно предписанным нормам и правилам: например, захоронения не маркируются каменными памятниками, гробы не должны содержать синтетические материалы. Сейчас в Великобритании подобных некрополей насчитывается более двухсот, чуть меньше их в США.

Если присмотреться к визуальному оформлению подобных захоронений, то можно увидеть, что они, несмотря на кажущуюся индивидуализацию, все же весьма напоминают средневековые погосты: тела не ограничены (не сохранены) долго разлагающимися гробами и свободно распадаются в земле, кладбища не имеют ограждений и четких границ — перед нами возращение к природе в лучших традициях «темного» Средневековья.

Экопохороны используют особые гробы. Их делают из бамбука, пробкового дерева, ивы, ротанга, банановых листьев, прессованных морских водорослей, переработанного картона, шерсти и войлока. Чтобы гроб соответствовал понятию natural, при его производстве должны соблюдаться следующие требования: гроб не должен содержать пластмассу, акрил или синтетические полимерные материалы; гроб не должен выделять токсины при разложении; материалы должны быть произведены и собраны экологическим способом, без вреда окружающей среде; транспортировка материалов не должна превышать 3 000 миль.

Некоторые сторонники экопохорон все же обращают особое внимание и на кремацию как наиболее предпочтительный вариант захоронения. В этом случае предлагается заменять дорогой гроб на картонный, а вместо урны использовать плотные картонные коробки, такие экоурны можно захоронить вместе с прахом в лесу или парке.

Экологические похороны запрещают использование классических автокатафалков, заменяя их электрокарами. Так, британский похоронный дом Leverton & Sons представил модель Nissan Leaf, переделанную под экокатафалк с электродвигателем. Испанская компания Bergadana Solutions выпустила электрокатафалк ION. Его максимальная скорость составляет 40 км/ч, и он уже работает на 7 испанских кладбищах.

Разрушение мертвых тел

Если в XIX веке кремация представлялась абсолютно новаторской формой захоронения человека, то в XXI веке возникают и активно продвигаются новые идеи обращения с мертвым телом. Я полагаю, что кремацию скоро потеснят другие практики, например, ресомация.

Ресомация — это особая технология растворения мертвого тела, разработанная шотландским ученым Сэнди Салливэном в 2007 году и продвигаемая на рынке похоронных услуг основанной им компанией Resomation Ltd. При ресомации тело помещается в герметичную камеру (ресоматор), наполняемую раствором гидроксида калия. Давление в камере поднимается до 10 атмосфер, а температура достигает 180 °C. В этих условиях происходит деминерализация твердых тканей и полное растворение мягких в течение 2,5–3 часов. После охлаждения камера ресоматора промывается горячей водой. Нерастворившиеся останки собирают, высушивают в специальной печи (около 10 минут) и перемалывают в белый порошок, который и выдается близким покойного — почти как кремированный прах.

Проекты биоразлагаемой урны, из которой, по замыслу, будет расти дерево. Компания UrnaBios

Другой технологией, схожей с ресомацией, является промессия: тело умершего охлаждают до ‑18 °C и оставляют замороженным на 10–11 дней. Затем тело погружают в жидкий азот, в котором оно становится очень хрупким. При помощи вибрации ставшие хрупкими останки разрушаются до порошкообразного состояния. Получившийся прах помещается в вакуумную камеру, где из останков методом холодного испарения удаляется вода. После этого из праха сепаратором удаляется металл, при необходимости проводится дополнительная дезинфекция. Останки помещают в ящик из кукурузного крахмала и неглубоко закапывают в землю. Останки и ящик полностью разлагаются уже через 6–12 месяцев. Обычно над захороненным ящиком с останками высаживают дерево. Корневая система постепенно впитывает в себя предложенные биоудобрения, и прах человека как бы переходит в дерево. Эту технологию активно продвигает шведская компания Promessa.

Еще одна технология, активно набирающая популярность, — захоронение праха в особой биоурне, в которую сажают дерево. Этим занимается компания POETREE при поддержке Procter & Gamble. Урны, из которых мертвые тела вырастают в ветвистые деревья, уже заняли свою рыночную нишу. Один из крупных игроков рынка — компания UrnaBios.

Превратить мертвое тело в дерево можно и другими способами. Итальянские дизайнеры Анна Чителли и Рауль Бретцель предлагают помещать специальным образом обработанное тело человека в кокон с корневой системой. Разлагаясь, тело является питательной средой для будущего дерева. Этот продукт получил название Capsula Mundi.

Другие проекты предлагают превращать тело человека в подобие питательного компоста и удобрять этой субстанцией мемориальные парки. Эта технология похожа на промессию. Подобные проекты реализует международная компания Urban Death Project (urbandeathproject.org). Они даже привлекли около 90 тысяч долларов с помощью краудфандинга на реализацию своего проекта.

Специальные капсулы для разложения человека в компост. Из капсул произрастают деревья. Проект Capsula Mundi

Изменения касаются не только старых кладбищ и благоустройства новых, появляется и принципиально новый подход к местам захоронения. Например, в Колумбийском университете есть целая исследовательская группа DeathLab. Это коллаборация антропологов, урбанистов, архитекторов, которые разрабатывают новые решения для городской среды, связанные со смертью и умиранием. В одном из представленных ими проектов предлагается создать новое кладбище под Манхэттенским мостом в Нью-Йорке. Согласно проекту, разлагающееся тело дает энергию для источника света и медленно исчезает, излучая свет.

Проект новых городских кладбищ от Death Lab

Несмотря на то что подобные принципиально новые практики обращения с мертвым телом пока не находят широкого отклика у потребителя, который по-прежнему предпочитает захоронение в землю или кремацию, эти услуги демонстрируют достаточно быстрый рост. Эксперты полагают, что по мере сокращения земельного ресурса и роста запроса на персонализацию, подобные практики станут все более и более распространенными.

Новые лица смерти: от биомедицины к иммортализму

Закончить эту главу и книгу я бы хотел в футуристическом ключе: предлагаю поразмышлять о том, как современные технологии способны если и не поставить крест на похоронной индустрии, то как минимум серьезно изменить сложившиеся практики.

Описанные выше изменения в похоронной индустрии основаны на отказе от традиционного понимания тела и его функций и от представления о бессмертии. Размывание границ телесности происходит не только на бытовом уровне, но и в сфере медицины и биотехнологий.

Как я отметил в начале этой главы, развитие технологий заставляет нас пересматривать сами критерии смерти человека. С 1980‑х годов медики ведут непрекращающиеся споры о том, как определить момент смерти. Сегодня принято считать, что смертью человека является смерть головного мозга. В подобной концепции рассмотрение человеческого тела (и его жизни) исключительно через одну его часть (пусть и очень важную) фактически ведет к нарушению целостности тела, наделяя остальные части тела более низким статусом.

Тони Уолтер отмечает, что сама идея «ремонта» тела как машины и дуалистичность природы тела и разума уходит корнями в картезианскую философию (Walter 2017)[165]. Ольга Попова придерживается схожей точки зрения, отмечая, что «в эпоху развития трансплантологии мертвое тело рассматривается фактически по-картезиански: из него при констатации смерти мозга забирают детали (органы), как из поломанной машины. Сама же проблема смерти мозга становится этическим фокусом для совокупности социокультурных установок относительно самопонимания человека в эпоху интенсивного развития медицинских технологий. Его характер задается денатурализацией умирания (смерть мозга констатируется в условиях, когда основные функции организма поддерживаются искусственно) и связанной с нею вариативностью концепций смерти: в соответствии с критериями отсутствия дыхания, на основании диагноза смерти мозга, в пределе — с возможностью субъекта самому выбирать предпочтительную концепцию собственной смерти» (Попова 2015). Развитие биотехнологий устанавливает между медиками и пациентами «так называемую инженерную модель взаимоотношений, в соответствии с которой врач в силу своего рационалистического восприятия видел в пациенте не подобную себе личность, а механизм, чье функционирование призвано было восстановить его "технэ"» (Попова 2015).

Под влиянием растущей медикализации и новых технологий в современном мире происходит реконцептуализация «тела». Как отмечает Филипп Саразин: «Сейчас распадаются старые метафоры "тела-машины", где эта машина представала имеющей собственный "мотор" и стабильную внешнюю границу, а параллельно стираются и различия между биологическими и информационными системами. Прежние описания иммунной системы — вплоть до 1980‑х годов — еще трактовали ее как механизм, позволяющий телу различать "свое" и "не свое". На сегодняшний день и это меняется: иммунная система мыслится как сеть, как открытая и гибкая система, в которой внешнее и внутреннее для тела всегда связаны между собой, более того, неразрывно соединены. Жизнеспособный индивид — этот тот, чья иммунная система способна творчески освоить вторжение внешнего» (Саразин 2005). Тело хоть и может быть отремонтировано, исправлено и доработано, оно уже не старое картезианское «тело-машина». Новым механизмам требуется новое тело.

В 2020 году планируется первая операция по пересадке головы. Уже сейчас успешно проводятся трансплантации органов и замена утраченных конечностей на «умные» протезы и т. д. Если человек в будущем будет несколько раз менять органы, конечности, сосуды, ткани и т. д., то по-новому встанет вопрос о том, что такое смерть человека. Еще недавно похоронная индустрия и человеческая мортальная культура убеждали, что смерть тела и является смертью человека. Но если мозг (голову) человека можно будет пересаживать на новое тело, значит, и смерть человека будет наступать только со смертью мозга. Увидим ли мы похороны мозга в ближайшем будущем?

Развитие биотехнологий приводит к пересмотру идеи бессмертия и появлению конкурирующих дискурсов. Первые и самые важные достижения связаны с трансплантологией и генной инженерией. Судя по тому, как биология и медицина развиваются сегодня, идеи качественного продления жизни человека уже не кажутся чем-то фантастическим. В 2009 году международная геронтологическая конференция, собравшая крупнейших специалистов в этой области, постановила, что «старение человека больше не является неразрешимой биологической проблемой». В соответствии с крупнейшей базой данных по старению и продолжительности жизни животных AnAge, в настоящее время найдено 7 видов практически нестареющих многоклеточных организмов: алеутский морской окунь, расписная черепаха, американская болотная черепаха, восточная коробчатая черепаха, красный морской ёж, океанический венус, сосна остистая межгорная. Весьма вероятно, что в ближайшее столетие человечество увидит результаты медицинского вмешательства в организм человека, которые приведут к радикальному продлению жизни. В 2016 году китайский бизнесмен Джек Ма заявил, что в будущем придется принять закон об обязательном ограничении срока жизни людей. По данным опроса 1997 года, проведенного среди ученых США, 50% из них верят в возможность личного бессмертия человека (при этом только 40% опрошенных назвали себя религиозными людьми).

Убежденность в том, что в будущем будет достигнуто биологическое бессмертие, приводит к тому, что некоторые люди уже сейчас отказываются от похорон и выбирают различные практики сохранения своего тела (или только мозга) для его оживления в будущем. В том числе они рассматривают возможность крионирования или глубокой заморозки своего тела.

Предположение, что экстремальная заморозка тела может сохранять человеческие останки на долгие годы, впервые было высказано Робертом Этингером в 1964 году в книге «Вперед к бессмертию». Уже в 1967 году умиравший от рака легкого профессор психологии Джеймс Бедфорд стал первым замороженным человеком. В 1983 году женщина, в матку которой был перенесен эмбриона человека, хранившийся в жидком азоте, забеременела. В 2002 год был рожден ребенок, зачатый при помощи спермы, находившейся в состоянии глубокой заморозки 21 год. В 2016 году японские ученые оживили тихоходок, находившихся в 30-летней заморозке.

По состоянию на 2017 год в мире зарегистрировано 4 фирмы, которые предлагают криозаморозку: американские Alcor (1972), Trans Time (1972), Cryonics Institute (1976) и российская «КриоРус» (2006). Количество клиентов хоть и небольшое, но постоянно растет. Так, за период с 2005 по 2008 год общее число клиентов Alcor и Cryonics Institute (двух крупнейших криофирм) выросло на 22%. По данным на 1 апреля 2011 года клиентами криофирм в США являются 1832 человека, уже крионировано 206 человек. В России на 26 декабря 2013 года было крионировано 35 человек (19 крионированы целиком, у остальных 15 человек крионирован только мозг), а также 14 животных (5 собак, 6 кошек и 3 птицы). По данным компании «КриоРус» на 26 декабря 2016 года в РФ крионирован уже 51 человек.[166]

Существует открытое письмо в поддержку крионики, которое в 2016 году подписали 69 ученых из таких известных университетов и организаций, как Массачусетский технологический институт, Гарвард, НАСА, Кембриджский университет и др. Согласно этому письму, крионика является законной и научно обоснованной технологией, которая стремится сохранить людей (особенно человеческий мозг) с помощью наиболее доступных технологий.

Если же физиологическое бессмертие останется невозможным, то человек может воспользоваться цифровым бессмертием: сохранением своего опыта, эмоций, характера, конфигураций памяти на электронных носителях. Однако и цифровое бессмертие вызывает множество онтологических вопросов. Как отмечает Максим Воробьев: «Жизнь — не в физиологическом, а в феноменологическом смысле — как последовательность всех ощущений, чувств, мыслей и действий, совершаемых конкретным индивидом, появившимся на свет в определенном месте в определенный момент времени — предполагает телесность субъекта для приписывания этого опыта себе, а не кому-либо другому. Более того, такое качество опыта, как преемственность, также предполагает, что сознающее существо является телесным существом. Если учесть это, то смерть тела даже при сохранении сознания означает смерть личности. А ведь именно на сохранение личности мы чаще всего надеемся, когда пытаемся доказать бессмертие души» (Воробьев 2017).

Возможно ли существование человека без телесного чувственного опыта? Согласно точке зрения Корлисса Ламонта, личность человека нельзя отделить от тела, от таких функций, как дыхание или пищеварение. Личность есть качество тела, а не что-то самостоятельное. Американский философ Томас Нагель в 1974 году в знаменитой статье «Что значит быть летучей мышью?» писал: «Сознание — вот что делает проблему души и тела практически неразрешимой… Без сознания проблема души и тела была бы гораздо менее интересной. С сознанием эта проблема кажется безнадежной»[167].

Как и при развитии трансплантологии, биомедицины и других биоинженерных технологий, при концептуализации цифрового бессмертия тело человека теряет субъектную ценность, а значит, исчезает необходимость «достойных похорон». Возможно, в такое далекое время мы вообще перестанем говорить о смерти человека как биологического тела, если добавить к вышеперечисленному последствия клонирования и вмешательства в геном человека (биохакинг).

Как это может отразиться на похоронной индустрии? Возможно, что в скором времени похоронные агентства будут заняты вопросами не разрушения тела и его утилизации, а вопросами крионирования. Возможно, похоронные агентства начнут предоставлять услугу захоронения отдельных частей тела, которые были заменены при трансплантации.

В 2016 году в Великобритании умирающая 14-летняя девочка выиграла иск против своего отца, требуя признать за ней право на криозаморозку вместо захоронения после ее скорой кончины. В Калифорнии, родители 13-летней Джахи Макмат борются за право признания ее дочери живой: после смерти мозга ее тело продолжает реагировать на внешние раздражители, но из состояния комы она уже не сможет выйти никогда. С 2015 года ее мать судится с больницей, которая планирует отключить Джаху от аппарата жизнеобеспечения.

С другой стороны, развитие медицины и контролируемого умирания уже сейчас делает хосписы важной частью индустрии смерти. Все громче звучат голоса спорящих о том, имеет ли человек право на эвтаназию, имеет ли человек право отказаться от жизни по своему желанию? В 1991 году мировое медицинское сообщество осудило Джека Кеворкяна, прозванного Доктор Смерть, который являлся активным сторонником идеи эвтаназии для смертельно больных, не желающих продолжать лечение или поддерживающие процедуры. В марте 1999 года Джек Кеворкян осуществил эвтаназию 52-летнего Томаса Юка из округа Окленд, страдавшего болезнью Лу Герига, и был обвинен в убийстве второй степени. Врачебная этика по-прежнему основана на том, что биологическая жизнь человека, какая бы она ни была, есть высшая ценность. Однако в мире не только появляется все больше хосписов, которые помогают умирающим людям, но и целые направления death tourism, когда не желающие больше жить люди уезжают в другие страны для проведения процедуры эвтаназии.

Смерть становится все более контролируемым событием. Не исключено, что в ближайшем будущем похоронные агентства начнут оказывать полный спектр услуг, создавая вместе с хосписами и центрами по эвтаназии полноценные инфраструктурные кластеры по сопровождению умирания. Возможно, через несколько десятков лет крупные корпорации (как SCI, например) будут сопровождать весь процесс «перехода»: они будут подбирать умирающему (или пожелавшему умереть) человеку комфортное для этого место, обговаривать процедуру прощания, способ разрушения или превращения мертвого тела, мемориализации и диджитализации индивида. В подобных крупных похоронных центрах могут работать сотни специалистов-психологов, оказывающих поддержку близким умирающего, и будут предлагаться тысячи услуг и товаров для умирания и похорон.

Конечно, многие из описанных в этой главе вещей могут показаться читателю фантастикой или скорее штучным товаром, чем широко распространенной практикой. Все же экопохороны, отправка праха в космос, изготовление бриллиантов, ресомация или крионирование — это сегодня скорее исключения из правил, нежели серьезные тренды. Да и в России нечто подобное почти не встретишь. Однако я предлагаю вспомнить, что всего полвека назад кремация в западных странах составляла менее 10%, а сто лет назад число кремируемых и вовсе составляло лишь тысячи. Именно поэтому я бы не стал относиться скептически к тем инновациям, которые появляются в современной похоронной индустрии: не исключено, что они в ближайшие десятилетия станут такими же привычными, как кремация.

Новые парадигмы телесности диктуют новые правила. Что мы видим — смерть привычной похоронной индустрии или ее перерождение?

Заключение

В этой книге я попытался представить исторический и культурный метанарратив становления похоронной индустрии и дать его интерпретацию. Как я отмечал в предисловии, подобные попытки выстраивания «большой теории» всегда выглядят достаточно авантюрно. Они основаны на целом ряде аксиоматических допущений и приводят к довольно свободным обобщениям, и, конечно, моя книга здесь не исключение. Однако подобный подход показался мне продуктивным — на русском языке читателю доступно совсем небольшое количество работ, посвященных смерти, умиранию и похоронной индустрии. Цель книги состояла в том, чтобы на страницах одного научно-популярного издания так изложить краткую историю становления похоронной индустрии, чтобы незнакомый с темой читатель смог составить о ней достаточно подробное представление. В заключении я тезисно подведу некоторые итоги.

То, что мы сегодня называем похоронной индустрией, — продукт сравнительно недавний, и продукт именно европейский, возникший благодаря уникальному совпадению исторических факторов. Кладбища и национальные некрополи, романтические эпитафии, крематории, мемориальная скульптура, бальзамация, лимузины-катафалки, дорогие гробы, всевозможные похоронные аксессуары — все это, пройдя сложную эволюцию, могло появиться только в европейской культуре. Процесс профессионализации похоронной сферы тесно связан с Реформацией, урбанизацией, развитием науки и философии, развитием рыночных отношений, демократизацией и многими другими явлениями общественной жизни и мысли. Но самое главное — становление похоронной индустрии тесно связано с постоянно эволюционирующими в европейской культуре представлениями о теле и его границах, о душе и бессмертии.

Похоронная индустрия развивалась как сложная инфраструктурная сеть по продаже похоронных аксессуаров и атрибутов (гробов, памятников и т. д.), а не как рынок услуг (в первую очередь организации церемонии). Это связано с двумя основными причинами.

Первая — это особое отношение в европейской культуре к мертвому телу, сильно менявшееся от Средних веков до наших дней и сделавшее буквально «парадигмальную петлю».

В Средние века погосты и скудная похоронная инфраструктура управлялись церковью. Захоронения содержались в бесхозном, как может показаться, состоянии. Погосты были переполнены, памятных знаков и индивидуальных могил не было, процесс погребения напоминал техническую процедуру утилизации мертвых тел.

Средневековое представление о мире было основано на убеждении, что человеческое тело — это результат первородного греха и источник дурных помыслов, мешающих спасению христианина, его стремлению к вечной блаженной жизни. При этом бессмертие представлялось физическим воскресением тел, которое наступит после скорого Страшного суда. Но согласно этим представлениям человек воскреснет в новом, безгрешном теле, что обесценивало идею бережного отношения к мертвой плоти.

Подобный взгляд на мир усугублялся высокой смертностью, низким уровнем медицины и незнанием анатомии, постоянным ожиданием скорого конца света и главным догматическим изобретением Средневековья — чистилищем. Именно догмат о чистилище как об особом пристанище для большинства душ позволял сделать акцент на поминальных практиках — на отмаливании бессмертной души, а не на сохранении мертвого тела.

Можно сказать, что для средневекового человека смерть не являлась принципиально отличным от жизни состоянием — окружающий мир виделся «ни живым, ни мертвым». Конечно, из подобного отношения к материальному миру, телесности и бессмертию выстраиваются и особые похоронные практики.

С наступлением Реформации и Просвещения человек и его тело оказываются в центре внимания. Анатомические исследования, развитие науки и философии, появление и расцвет идей гуманизма, культа природы и окружающего мира возвращают в европейскую культуру материю и телесность. Эти изменения приводят к «отмене» чистилища (а значит, и посмертных молитв), смещают акцент в похоронных практиках со спасения души на сохранность тела. В итоге это приводит к переформатированию погостов в кладбища и становлению их как главных инфраструктурных объектов похоронной индустрии.

Постепенно развивающийся позитивистский взгляд на мир ведет к усиливающейся фетишизации мертвого тела, достигающей своей кульминации в XIX и XX веках. Картезианская философия, прагматизм и материализм, проникая все глубже в повседневную ткань европейской культуры, конструируют особое отношение к мертвому телу. Бессмертие до начала XX века продолжает пониматься как прямое воскресение мертвого тела, и вернакулярный позитивизм ставит целью сохранение телесной оболочки от разложения — человек неразрывно связан с собственным телом.

Развитие инфраструктур социальной жизни в эпоху модерна приводит и к необходимости обслуживания мертвого тела. Иллюзия бессмертия стимулирует формирование особой инфраструктуры смерти: моргов, кладбищ, комнат бальзамации и т. д.

С наступлением эпохи постматериализма окружающий нас мир начинает кардинально переосмысляться. Материя уступает место воображению. Это видно в абстрактном искусстве, в растущем интересе к новым духовным практикам, в интересе к правам человека и т. п. Позитивистская парадигма отступает под давлением новых научных теорий. В частности, после открытия радиации становится очевидным тот факт, что далеко не все, что оказывает влияние на нашу жизнь, может быть зафиксировано органами чувств.

Во второй половине XX века строгая определенность телесных границ теряет свою значимость. Постматериализм и технологии предлагают нам всё новые и новые онтологические смыслы того, чем и кем является человек и его тело. Трансплантология, идеи цифрового бессмертия, криогеника, искусственный интеллект, нейросети — все это серьезно изменяет границы человеческого. Человек, как индивид, освобождается от единственного данного природой тела — границы телесного размываются.

Это меняет характер погребения и обращения с останками и, конечно, меняет характер тех услуг, что предлагают похоронные компании. С этим связана популярность кремации и перенос акцента с похоронных аксессуаров на персонализированные услуги, развитие новых практик обращения с останками человека (ресомация, превращение мертвого тела в специальный компост, бриллианты и даже виниловые пластинки).

Культура смерти и похоронное дело, освобождаясь от материального, в буквальном смысле возвращается к средневековым погостам и принципам устройства похоронно-поминальных практик. Похоронная индустрия, возникнув в эпоху модерна как инфраструктурный проект, оказывается под серьезной угрозой в XXI веке. Увидев ее рождение в ранее Новое время, мы наблюдаем и ее смерть в современном мире, по крайней мере, в той институциональной форме, в которой она существовала в XIX и XX веках.

Второй момент касается экономических основ функционирования похоронной индустрии. Развитие похоронной инфраструктуры и погребального материализма связано с простым рыночным механизмом — с низкой маржинальностью самих похоронных услуг. Высокая конкуренция и ограниченность спроса (число умирающих является естественным ограничением спроса) привели к формированию похоронной индустрии прежде всего как рынка дорогих и статусных атрибутов и громоздкой инфраструктуры манипуляций с мертвым телом. Акцент на материальном (телесном) позволил похоронщикам при ограниченном количестве проводимых сделок оставаться в прибыли. Экономика встретилась с культурой.

Однако похоронная инфраструктура, возникнув как реакция на запросы культуры, развивалась на местах не одинаково. Главная причина этого разнообразия — государственное регулирование похоронной индустрии. Для стран (главным образом католических — не парадокс ли?), попавших под влияние Кодекса Наполеона, это означает государственную модель похоронного рынка, для которой характерен муниципальный контроль за кладбищами, моргами, регулирование цен и количества игроков на рынке. В таких странах похоронный рынок развивается слабо. В протестантских странах сформировался свободный рынок, получивший множество возможностей развития. Регулирование похоронной инфраструктуры привело и к появлению локальных ритуальных практик.

Похоронную индустрию как европейский продукт успешно импортировали многие бывшие европейские колонии и другие страны наряду с рыночными благами и религиозной парадигмой. Сегодня и в Азии, и в Африке похороны очень напоминают европейские — от катафалков и гробов до элементов траурной одежды и самого устройства похоронных агентств. Вестернизация, связанная с обществом потребления, оказалась импортирована вместе с протестантским взглядом на мир. Но так случилось не везде. Заслуживает внимания пример Индии, где понятия гигиены, чистоты и телесности имеют культурное основание, отличное от европейского, что в итоге и остановило развитие похоронной индустрии и инфраструктуры.

В четвертой главе я предпринял попытку показать, опираясь на опыт собственного полевого исследования, что российский кейс похоронной индустрии особо выделяется на общем фоне. Проект модерна не был до конца реализован в СССР. Здесь был укоренен вернакулярный марксизм (в противопоставление протестантскому прагматизму). Это привело к формированию дисфункциональной похоронной инфраструктуры, которая не эстетизирует/фетишизирует мертвое тело, а создает особый ритуальный формат похорон. Погребение превращается в своего рода игровой квест, в котором проблемы, создаваемые неразвитой инфраструктурой, воспринимаются как испытания (мытарства). В постсоветской России этот принцип продолжает воспроизводиться.

Конечно, в книге о многом не удалось рассказать. К примеру, я не останавливался подробно на различии похоронных услуг для разных слоев населения и различии отношения к телу. Очевидно, что приводимые примеры викторианского Лондона радикально отличаются для высших и низших слоев общества. Интересно было бы проследить связь между конкурирующими парадигмами европейской мысли в разных странах и моделями управления похоронной инфраструктуры. Я сделал только первые подходы к этой теме, говоря о связи административных практик муниципального управления инфраструктурой в католических странах и о развитии инфраструктуры в странах протестантских, однако эта тема несомненно нуждается в более глубокой разработке. Интересна связь между увлечением египетской культурой в XIX веке и ее влиянием на практики бальзамации в Европе. Отдельного осмысления требует проект кремации в российской структуре похоронной индустрии: почему он так резко возник в 1920‑х годах и так же резко закончился, имел и имеет ли он шансы на успех? В том, что касается этих тем, книга скорее рождает вопросы, чем дает ответы.

Мне же остается надеяться, что некоторые мысли и доводы заинтересуют читателя и вдохновят его на самостоятельные поиски и открытия в этой области.

Список литературы

Августин 1998 — Блаженный Августин. Творения: в 4 т. СПб.: Издательство «Алетейя»; Киев: УЦИММ-Пресс, 1998. Т. 1. Об истинной религии. 742 с.

Арьес 1992 — Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М.: Прогресс: Прогресс—Академия, 1992. 528 с.

Афанасьев 1944 — Афанасьев К. Архитектурные проекты на выставке «Героический фронт и тыл»//Архитектура СССР. 1944. Вып. 6. С. 22-23.

Бартель 1925 — Бартель Г. О введении кремации в СССР//Комму-нальное дело: ежемес. журн. ГУКХ НКВД. 1925. № 15-16. С. 28-33.

Барт 1997 — Барт Р. Camera lucida/nep., коммент, и послесловие М. К. Рыклина. М.: Ad Marginem, 1997. 272 с.

Бахтиаров 1994 — Бахтиаров А. А. Брюхо Петербурга. Сборник очерков. СПб.: РИА «Ферт», 1994. 223 с.

Бессмертный 1990 — Бессмертный Ю. Жизнь и смерть в Средние века. Очерки демографической истории Франции. М.: Наука, 1990. 292 с.

Бодрийяр 2000 — Бодрийяр Жан. Символический обмен и смерть. М.: «Добросвет», 2000. 387 с.

Бойцов 2015 б — 5 мифов о западном Средневековье [Электронный ресурс]//ПостНаука. URL: https://postnauka.ru/faq/38416 (дата обращения: 12.05.2017).

Булгаков 1994 — Булгаков С. Справочник по ересям, сектам и расколам. М.: Современник, 1994. 164 с.

Васильева 2012 — Васильева Е. Характер и Маска в фотографии XIX века//Вестник Санкт—Петербургского государственного университета. Серия 15. 2012. Вып. 4. С. 175-186.

Вишневский 1998 — Вишневский А. Г. Серп и рубль: Консервативная модернизация в СССР. М., 1998. 432 с.

Воробьев 2017 — Воробьев М. Очень краткое рассуждение о бессмертии души [Электронный ресурс]//Дискурс. URL: https://discours.io/arti-cles/theory/ochen-kratkoe-rassuzhdenie-o-bessmertii-dushi (дата обращения: 12.05.2017).

Герасимова, Чуйкина 2004 — Герасимова Е., Чуйкина С. Общество ре-монта//Неприкосновенный запас. 2004. № 2. С. 70-77.

Гуревич 1990 — Гуревич А. Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М.: Искусство, 1990. 396 с.

Гуревич 2005 — Гуревич А. Я. Индивид и социум на средневековом Западе. М., 2005. 486 с.

Животов 1895 — Животов И. Н. Петербургские профили: в 4 вып. СПб.: типо-лит. А. Винеке, 1895. Вып. 3. Среди факельщиков: шесть дней

в роли факельщика. 28 с.

Зильберман 2014 — Зильберман Д. Православная этика и материя ком-мунизма/пер. с англ. Е. Гурко; под ред. С. А. Семенова; науч. ред. А. Митрофанова и М. Немцев. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2014. 256 с.

Зон—Ретель 2016 — Зон—Ретель А. Идеальные поломки. М.: Издательство «ООО GRUNDRISSE», 2016. 108 с.

История 2005 — История города. Новониколаевск — Новосибирск. Исторические очерки. Т. 1. Новосибирск: Издательский дом «Историческое наследие Сибири», 2005. 864 с.

Кваша 2003 — Кваша Е. Младенческая смертность в России в XX веке//Социологические исследования. 2003. № 6. С. 47-55.

Козьякова 2002 — Козьякова М. И. История. Культура. Повседневность. Западная Европа: от Античности до 20 века. М.: Издательство «Весь Мир», 2002. 360 с.

Колесницкий 1986 — История средних веков/под ред. Н. Ф. Колесниц-кого. 2‑е изд. испр. и доп. М.: Просвещение, 1986. 575 с.

Кобак, Пирютко 2011 — КобакА. В., Пирютко Ю. М. Исторические кладбища Санкт—Петербурга. 2‑е изд. М.; СПб.: Центрполиграф, 2011. 797 с.

Козлов 1991 — Козлов В. Ф. Судьбы монастырских кладбищ Москвы (1920-30‑е гг.)//Московский некрополь: история, археология, искусство, охрана. М., 1991. 263 с. С. 23-31.

Корбен, Куртин, Вигарелло 2012 — История тела: в 3 т./под ред. Алена Корбена, Жан—Жака Куртина, Жоржа Вигарелло. Т. 1: От Ренессанса до эпохи Просвещения/пер. с франц. М. Неклюдовой, А. Стоговой. М.: Новое литературное обозрение, 2012. 480 с.

Кордонский 2008 — Кордонский С. Г. Сословная структура постсоветской России. М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2008. 216 с.

Коути, Харса 2012 — Коути Е., Харса Н. Суеверия викторианской Англии. М.: Центрполиграф, 2012. 480 с.

Кудюкин 2012 — Кудюкин П. Производственная квазиобщина как центр жизненного мира//СССР: Жизнь после смерти/под ред. И. Глущенко, Б. Кагарлицкого, В. Куренного. М.: Изд. дом Высш. шк. экономики, 2012. С. 44-55

Куренной 2015 — Куренной Виталий. Кладбище: рождение частного человека [Электронный ресурс]//МНЕТИ. Социальные обследования. URL: http://mneti.org/Article/149 (дата обращения: 12.05.2017).

Куракин 2011 — Куракин Д. Модели тела в современном популярном и экспертном дискурсе: к культурсоциологической перспективе анализа//Социологическое обозрение. 2011. Т. 10. № 1-2. С. 56-74.

Ламонт 1984 —Ламонт Корлисс. Иллюзия бессмертия. М.: Издатель

ство политической литературы, 1984. 290 с.

Лебина 2015 — Советская повседневность: нормы и аномалии. От военного коммунизма к большому стилю. М.: Новое литературное обозрение, 2015. 488 с.

Леви—Стросс — Леви—Стросс К. Структурная антропология/пер. с фр. В. В. Иванова. М.: Наука, 2001. 512 с.

Люббе 2016 — Герман Люббе. В ногу со временем. Сокращенное пребывание в настоящем/пер. с нем. А. Григорьева, В. Куренного; под науч. ред. В. Куренного. М.: Изд. дом Высш. шк. экономики, 2016. 431 с.

Ле—Гофф 2009 — Ле—Гофф Жак. Рождение чистилища. Екатеринбург: У-Фактория; М.: ACT МОСКВА, 2009. 544 с.

Логунова 2010 — Логунова М. О. Траурный церемониал в Российской империи XVIII — начала XX века//Управленческое консультирование. 2010. № 1. С. 200-207.

Майзулъс 2015 — Муйзульс Михаил. Что такое «макабр»? Одержимость смертью в культуре Позднего Средневековья [Электронный ресурс]//Теории и практики. URL: https://theoryandpractice.ru/vid-eos/908-chto-takoe-makabr-oderzhimost-smertyu-v-kulture-pozdnego-sred-nevekovya (дата обращения: 12.05.2017).

Материалы 2012 — Материалы к «Русскому провинциальному некрополю» Великого князя Николая Михайловича. СПб.: Дмитрий Буланин, 2012. 1022 с.

Миронов 1990 — Миронов Б. Н. Русский город в 1740-1860‑е годы. — Л., 1990. 271 с.

Миронов 2012 — Миронов Б. Н. Город из деревни: четыреста лет российской урбанизации//Отечественные записки. 2012. № 3. С. 259-276.

Мосс 1996 — Мосс М. Техники тела//Мосс М. Общества. Обмен. Личность: Труды по социальной антропологии/пер. с фр., послесл. и коммент. А. Б. Гофмана. М.: Восточная литература, 1996. 416 с.

Некрасова 2015 — Некрасова Т. Тело, телесность и физическое присутствие: функции понятий в историческом исследовании [Электронный ресурс]//Гефтер. URL: http://gefter.ru/archive/14533 (дата обращения: 12.05.2017).

Новосельский 1916 — Новосельский С. А. Смертность и продолжительность жизни в России [Электронный ресурс]. URL: http://www.demoscope. ru/weekly/knigi/novoselskij/novoselskij_1916.pdf

Орлов 2015 — Орлов И. Б. Коммунальная страна: становление советского жилищно-коммунального хозяйства (1917-1941 гг.). М.: Издательский дом НИУ ВШЭ, 2015. 344 с.

Павленко 2006 — Павленко Н. И. Екатерина Великая. М.: Наука, 2006. 495 с.

Паперный 1996 — Паперный В. Культура Два. М.: Новое литературное обозрение, 1996. 416 с.

Пикард 2013 — Пикард Л. Религиозные течения и похоронные ритуалы в викторианском Лондоне/ZNB: Филологические исследования. 2013. № 1. С.263-311.

Попова 2015 — Попова Ольга. Телесность в модусах боли, страдания, смерти: биоэтический ракурс//Философская антропология. 2015. Т. 1. № 2. С. 146-164.

Попов 2012 — Александр Попов. Два Петербурга. Мистический путеводитель. М.: Астрель, 2012. 349 с.

Подорога 1995 — Подорога Валерий. Феноменология тела. М.: Ad Marginem, 1995. 341 с.

Рашин 1956 — Рашин А. Население России за 100 лет. 1811-1913. Статистические очерки. М.: Государственное статистическое издательство, 1956. 352 с.

Рис 2005 — Рис Н. Русские разговоры. Культура и речевая повседневность эпохи перестройки. М.: Новое литературное обозрение, 2005. 368 с.

Розенбрег, Бирдцелл 2015 — Розенберг Н., Бирдцелл Л. Как Запад стал богатым. Экономическое преобразование индустриального мира. М.: Социум, ИРИСЭН, 2015. 448 с.

Руднев 2015 — «Идея бессмертия в культуре заключается в том, чтобы постоянно глушить энтропию»: Вадим Руднев о моделях времени [Электронный ресурс]//Теории и практики. URL: https://theoryandpractice. ru/posts/7481-rudnev (дата обращения: 12.05.2017).

Соколова 2011 — Соколова А. Похороны без покойника: трансформации традиционного похоронного обряда//Антропологический форум. 2011. № 15. С. 187-202.

Соколова 2013 — Соколова А. «Нельзя, нельзя новых людей хоронить по-старому!»: эволюция похоронного обряда в Советской России//Отече-ственные записки. 2013. № 5 (56). С. 191-209.

Соколова 2018 — Соколова А. Кладбища и городские общественные пространства СССР 1920-30 годов//Неприкосновенный запас. 2018. № 4. В печати.

Сазанов 2001 — Сазанов А. Похоронное дело в России: история и современность. СПб.: Роза мира, 2001. 112 с.

Сифман 1977 — Сифман Р. И. Динамика численности населения России за 1897-1914 гг. //Брачность, рождаемость, смертность в России и СССР. М., 1977. С. 62-82.

Скакалъская 2007 — Процесс Жанны д’Арк: материалы инквизиционного процесса/пер., коммент, и сопроводительная ст. А. Б. Скакальской. СПб.: Альянс—Архео, 2007. 489 с.

Смолич 1997 — Смолич И. К. Русское монашество, 988-1917 [Электронный ресурс]//Седмица. ги. URL: https://www.sedmitza. ru/lib/text/436420/Сдата обращения: 12.05.2017).

Сорочан 2013 — Сорочан С. Византийский Херсон (вторая половина VI — первая половинаX в.). Очерки истории и культуры. Часть I-III. Харьков; М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2013. 600 с.

Струмилин 1960 — Струмилин С. Г. Очерки экономической истории России. М., 1960. 516 с.

Слотердайк 2011 — Слотердайк Петер. Сферы: Макросферология. Т. II. Глобусы. СПб.: Наука, 2007. 1023 с.

Тальберг 1997 — Тальберг Д. История русской церкви. М.: Издательство Сретенского монастыря, 1997. 924 с.

Хобсбаум 1999 — Хобсбаум Э. Век революции (1789-1848). Век Капитала (1848-1875). Век Империи (1875-1914)/пер. с англ. Л. Д. Якуниной. Ростов н/Д: Феникс, 1999. 1012 с.

Узланер 2008 — Узланер Д. А. В каком смысле современный мир может быть назван постсекулярным//Континент. 2008. № 136. С. 339-355.

Шафф 2010 — Шафф Филипп. История Христианской Церкви. Том I. Апостольское христианство 1-100 г. по Р. Х. 2‑е изд. СПб.: Библия для всех, 2010. 573 с.

Шокарев 2000 — Шокарев С. Ю. Московский некрополь XV — начала XX в. как социокультурное явление. М.: Наука, 2000. 292 с.

Штайн 2010 — Штайн О. Трансформация телесности в современном мире//Философия. Психология. Педагогика. 2010. Вып. 1. С. 99-102.

Хархордин и др. 2013 — Хархордин О., Алапуро Р., Бычкова О. Инфраструктура свободы: общие вещи и res publica. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт—Петербурге, 2013. 352 с.

Хёйзинга 1988 — Хёйзинга Йохан. Осень Средневековья. М.: Наука, 1988. 514 с.

Хикс 2003 — Хикс Дж. Теория экономической истории. М.: ПП «Журнал Вопросы экономики», 2003. 224 с.

Фуко 1994 — Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук/пер. с фр. В. П. Визгина и Н. С. Автономовой. СПб.: A-cad, 1994. 408 с.

Фот 2014 — Фот А. Сословная замкнутость российского духовенства как причина нравственной деградация священнослужителей//Материа-лы XIII Международной научной конференции. Иваново: Ивановский государственный университет, 2014. С. 260-266.

Ahren 2009 — Ahren Eva. Death, Modernity, and the Body: Sweden 1870-1940. Rochester Studies in Medical History. Rochester, N. Y.: University of Rochester Press, 2009. 215 p.

Arnold 2006 — Arnold Catherine. Necropolis: London and its dead. London: Simon & Schuster, 2006. 320 p.

Anand 2011 — Anand N. Pressure: The PoliTechnics of water supply in Mumbai//Cultural Anthropology. 2011. Vol. 26. № 4. P 542-564.

Bauman 1992 — Bauman Zygmunt. Mortality: Immortality and Other Life Strategies. Cambridge: Polity Press, 1992. 215 p.

Bassett 1992 — Death in towns: urban responses to the dying and the dead 100-1600. Edited by Steven Bassett. Leicester University Press, 1992. 258 p.

Becker 1973 — Becker Ernest. The Terror of Death. The Denial of Death. N. Y.: Free Press, 1973. 336 p.

Beddington 1993 — Beddington D. Evangelicalism in Modern Britain. London: Routledge, 1993. 364 p.

Boddington 1987 — Death, decay, and reconstruction. Approaches to archaeology and forensic science. Edited by A. Boddington, A. N. Garland, and R. C. Janaway. Manchester, U. K.: Manchester University Press, 1987. 249 p.

Bouchard 2004 — Bouchard Michel. Graveyards: Russian ritual and belief pertaining to the dead//Religion. 2004. № 34. P 345-362.

Blayac, Bougette, Monte 2012 — BlayacT, Bougette P, Montet C. How Consumer Information Curtails Market Power in the Funeral Industry [Электронный pecypc]//SSRN Electronic Journal. URL: http://www.lameta.univ-montpl.fr/Documents/DR2012-12.pdf (дата обращения: 12.05.2017).

Bremborg 2012 — Bremborg A. Professionalization without Dead Bodies: The Case of Swedish Funeral Directors//Mortality. 2012. № 11 (3). P 270-285.

Brown‑May, Cooke 2000 — Brown‑May A., Cooke S. Death, Decency and the Dead—House: The City Morgue in Colonial Melbourne//Journal of the Public Record Office of Victoria. 2004. № 3. P 3-24

Bryant, Edgley, Leming and etc. 2002 — Bryant Clifton D., Edgley Charles, Leming Michael R., Peck Dennis L., and Sandstrom Kent L. Death in the Future: Prospects and Prognosis//Handbook of Death and Dying. Volume 2, 2000. P 1029-1041.

Cahill 1999 — Cahill S. 1999. The Boundaries of Professionalization: The Case of North American Funeral Direction//Symbolic Interaction. 1999. № 22 (2). P 105-119.

Carden 2001 — Carden P Rising from the Dead: Delimiting Stigma in the Australian Funeral Industry//Health Sociology Review. 2001. № 10 (2). P 79-87.

Cessford 2015 — Cessford C. The St John’s Hospital Cemetery and Environs, Cambridge: Contextualizing the Medieval Urban Dead//The archaeological journal. 2015. Vol. 172. P 52-120.

Chevalier, Morton 2006 — Chevalier J., Morton F. State Casket Sales and Restrictions: A Pointless Undertaking? [Электронный ресурс]. URL: http://www.

nber.org/papers/wl2012 (дата обращения: 12.05.2017).

Chadwick 1843 — Chadwick Edwin. Report on the Result of a Special Inquiry into the Practice of Interment in Towns [the «Burials Report»], London, 1843. 48 p. [Электронный ресурс]. URL: https://archive.org/details/repor-tonsanitaryOO chaduoft (дата обращения: 12.05.2017).

Christopher 1998 — Christopher Danielle. Death and burial in medieval England. Routledge, 1998. 264 p.

Chipchase 2016 — Chipchase J. Informal repair culture [Электронный ресурс]//Personal blog. 2016. URL: http://janchipchase.com/con-tent/presentations-and-downloads/informal-repair-cultures (дата обращения: 12.05.2017).

Clark 1930 — Clark Carroll. Review of «The Funeral Elegy, and the Rise of English Romanticism» by John W. Draper//American Journal of Sociology. Jan 1930. P 672-673.

Clarke 2006 — Clarke John M. The Brookwood Necropolis Railway. Locomotion Papers. 143 (4 th ed.). Usk, Monmouthshire: The Oakwood Press, 2006. 192 p.

Curl 1993 — Curl J. S. A celebration of death (2 nd ed.). London: Batsford, 1993. 304 p.

Cumming 1969 — Cumming G. J. A History of the Anglican Liturgy. London, 1969. 448 p.

Davies and Mates 2013 — Davies D., L. Mates. Encyclopedia of Cremation. London: Ashgate Publishing, 2013. 516 p.

Day 2017 — Day Carolyn. Consumptive Chic: A History of Fashion, Beauty and Disease. Bloomsbury Academic, 2017. 208 p.

Draper 1967 — Draper J. The funeral elegy and the rise of English romanticism. London: Frank Cass, 1967. 358 p.

Earle 1989 — Earle Peter. The Making of the English Middle Class: Business, Society and Family Life in London 1660-1730. Berkeley University of California Press, 1989. 375 p.

Edwards 2002 — Edwards Paul. (2002). Infrastructure and Modernity: Scales of Force, Time, and Social Organization in the History of Sociotech-nical Systems//Modernity and Technology/edited by Thomas J. Misa, Philip Brey, and Andrew Feenberg. Massachusetts Institute of Technology, 2003. P 185-225.

Esdaile 1946 — Esdaile K. A. English Church Monuments, 1510 to 1840. London, 1946. 144 p.

Ekelund, Ford 1997 — Ekelund Robert В. and Ford George S. Nineteenth Century Urban Market Failure? Chadwick on Funeral Industry Regu-lation//Journal of Regulatory Economics. July 1997. Volume 12, Issue 1. R 27-51.

Fabian 2004 — Fabian J. How Others Die: Reflections on the Anthropology of Death//Death, Mourning, and Burial: A Cross-cultural Reader. A. C. G.M. Robben (ed.) Malden: Blackwell, 2004. 336 p.

Froianov, Dvornichenko, Krivosheev 2015 — Froianov, 1.1., Dvomichenko, A. I., Krivosheev, I. V The introduction of Christianity in Russia and the pagan traditions/ZRussian Traditional Culture. Balzer M. M. (ed.). Routledge, 2015. P 3-15.

Foltyn 2008 — Foltyn Jacque Lynn. Dead famous and dead sexy: Popular culture, forensics, and the rise of the corpse//Mortality. 2008. No. 2. P 153-173.

Foos 2012 — Foos David. 2012 State Ready-to-Embalm Laws and the Modern Funeral Market: The Need for Change and Suggested Altematives//Michi-gan State Law Review. Vol. 2012 (2014). Iss. 4. P 1376-1418.

Fisher 2009 — Fisher Pam. Houses for the Dead: The Provision of Mortuaries in London, 1843-1889//The London Journal. 2009. Vol. 34, No. 1, March. P 1-15.

Goody, Poppi 1994 — Goody J., Poppi C. Flowers and bones: Approaches to the dead in Anglo and ItalianZ/Comparative Studies in Society and History. 1994. Volume 36, Issue 1. P 146-175.

Gorer 1965 — Gorer G. Death, Grief, and Mourning. N. Y.: Doubleday, 1965. 205 p.

Graham, Thrift 2007 — Graham S., Thrift N. Out of Order: Understanding Repair and Maintenance//Theory, Culture and Society. 2007. Vol. 24 (3). P 1-25.

Groseclose 1995 — Groseclose Barbara S. British Sculpture and the Company Raj: Church Monuments and Public Statuary in Madras, Calcutta, and Bombay to 1858. Cranbury, NJ: Associated University Presses, 1995. 152 p.

Green 2008 — Green James W. Beyond a Good Death: The Anthropology of Modern Dying. Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Press, 2008. 272 p.

Giguere 2014 — Giguere Joy. Characteristically American: Memorial Architecture, National Identity, and the Egyptian Revival. University of Tennessee Press, 2014. 274 p.

Griffith and Wallace 2016 — Grave Matters: Death and Dying in Dublin, 1500 to the Present by Lisa Marie Griffith (Editor), Ciaran Wallace (Editor). Four Courts Press, 2016. 252 p.

Gittings 1984 — Gittings Clare. Death, Burial and the Individual in Early Modem England. Routledge, 1984. 269 p.

Haining 1973 — Haining Peter. Great British tales of terror: Gothic stories of horror and romance, 1765-1840. Penguin, 1973. 543 p.

Harrington and Krynski 2001 — Harrington D., Krynski K. The Effect of

State Funeral Regulations on Cremation Rates: Testing for Demand Inducement in Funeral Markets//Journal of Law and Economics. Vol. 45, No. 1 (Apr., 2002). R 199-225.

Harvey and Knox 2015 — Harvey P, Knox H., Roads: An Anthropology of Infrastructure and Expertise. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2015. 203 p.

Harrington 2007 — Harrington D. Markets Preserving Funeral Markets with Ready-to-Embalm Laws//The Journal of Economic Perspectives. Vol. 21, No. 4 (Fall, 2007). P 201-216.

Harrington and Treber 2013 — Harrington David and Treber Jaret 2013 Cemeteries and Mortuaries: Better Together or Apart?//Regulation. Winter 2012-2013. P 40-52.

Harding 2002 — The Dead and the Living in Paris and London, 1500-1670. Vanessa Harding. Cambridge University Press, 2002. 360 p.

Hertz 2004 — Hertz Robert. A Contribution to the Study of the Collective Representation of Death//R. Hertz. Death and The Right Hand. Routledge, 2004. 174 p.

Henriot 2009 — Henriot Christian. Invisible Deaths, Silent Deaths: ‘Bodies without Masters’ in Republican Shanghai//Journal of Social History. 43, No. 2 (2009). P 407-437.

Houlbrooke 2000 — Houlbrooke Ralph. Death, Religion and the Family. York, Oxford University Press, 2000. 456 p.

Horsbroch 2004 — Dr Dauvit Horsbroch. The Funeral in Scots [Электронный ресурс]. URL: http://media.scotslanguage.com/library/docu-ment/The%20 Funeral%20 in%20 Scots.pdf (дата обращения: 12.05.2017).

Horrox 1994 — Horrox Rosemary. The Black Death, Manchester. Medieval Sources Series, Manchester: Manchester University Press, 1994. 364 p.

Holtman 1967 — Holtman Robert B. The Napoleonic revolution. Lippincott, 1967. 225 p.

Hume 2015 — Hume Robert. The Value of Money in Eighteenth‑Century England: Incomes, Prices, Buying Power and Some Problems in Cultural Eco-nomics//Huntington library quarterly. Vol. 77, No. 4. P 337-416.

Hohne 2015 — Hohne S. The Birth of the Urban Passenger: Infrastructural Subjectivity and the Opening of the New York City Subway//City: Analysis of Urban Trends, Culture, Theory, Policy, Action. 2015. Vol. 19, No. 2-3. P 313-321

Hill 1967 — Hill C. Reformation to Industrial Revolution. A Social and Economic History of Britain, 1530-1780. Bristol, 1967. 254 p.

Jeffrey 2012 — Jeffrey S. Chamberlain. Parish Preaching in the Long Eighteenth Century//The Oxford Handbook of the British Sermon, 1689-1901, eds. Keith A. Francis and William Gibson. Oxford: Oxford University Press, 2012. R 47-62.

Jupp 2006 — Jupp PC. From Dust to Ashes. London: Palgrave Macmillan UK, 2006. 232 p.

Jupp and Howarth 1997 — The Changing Face of Death: Historical Accounts of Death and Disposal, ed. Peter C. Jupp and Glennys Howarth. London: Macmillan, 1997. 202 p.

Jones 2000 — The New Cambridge Medieval History. Volume 6: 1300-1415. Edited by Rosamond McKitterick and Michael Jones. 2000. 1176 p.

Kaiser 1992 — Kaiser D. H. Death and dying in early modern Russia//Koll-man, N. S. (Ed.), Major Problems in Early Modern Russian History. Garland, London, 1992. P 217-258.

Kastenbaum 2001 — Kastenbaum Robert. Death, Society, and Human Experience. 7 th edition. Boston: Allyn & Bacon, 2001. 528 p.

Kalish 1981 — Kalish Richard A. Death, grief, and caring relationships. Berkeley, CA: Brooks/Cole,1981. 352 p.

Keith, Surridge 2012 — Keith A. Francis and Robert J. Surridge. Sermons for End Times: Evangelicalism, Romanticism, and Apocalypse in Britain//The Oxford Handbook of the British Sermon, 1689-1901. Oxford press, 2012. 680 p.

Khapaeva 2017 — Khapaeva Dina. The Celebration of Death in Contemporary Culture. Michigan Publishing, University of Michigan Press, 2017. 264 p.

Koutny—Jones 2015 — Koutny—Jones A. The Northern World: Visual Cultures of Death in Central Europe: Contemplation and Commemoration in Early Modern Poland‑Lithuania. Brill, 2015. 250 p.

Koslofsky 2000 — Koslofsky Craig M. The Reformation of the Dead: Death and Ritual in Early Modern Germany, 1450-1700. Basingstoke: Macmillan, 2000. 223 p.

Korpiola, Lahtinen 2015 — Korpiola Mia, Lahtinen Anu. Cultures Death and Dying in Medieval and Early Modern Europe. Helsinki Collegium for Advanced Studies, 2015. 272 p.

Kiple 2003 — The Cambridge World History of Human Disease. Edited by Kenneth Kiple. Cambridge University Press, 1993. 1200 p.

Kopp, Kemp 2007 — Kopp S., Kemp E. The Death Care Industry: A Review of Regulatory and Consumer Issues//Journal of Consumer Affairs. 2007. 41 (1). P 150-173.

Kotkin 1997 — Kotkin Stephen. Magnetic mountain: Stalinism as a civilization. Berkeley: University of California Press, 1997. 728 p.

Kselman 1993 — Kselman Thomas A. Death and the Afterlife in Modern France. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993. 436 p.

Laqueur 2015 — Laqueur Thomas. The Work of the Dead; A Culluial History of Mortal Remains. Princeton: Princeton University Press, 2015. 736 p.

Laderman 1996 — Laderman G. The Sacred Remains: American Attitudes

Toward Death, 1799-1883. Yale University Press, 1996. 238 p.

Laderman 2003 — Laderman G. Rest in Peace: A Cultural History of Death and the Funeral Home in Twentieth‑Century America. New York: Oxford University Press, 2003. 245 p.

Largent‑Christopher 2009 — Largent‑Christopher Kimber-ly. Embalming Comes in Vogue During Civil War [Электронный pe-cypc]//The Washington Times (April 2009). URL: http://www.washingtontimes.com/news/2009/apr/2/the-father-of-modern-embalming/(дата обращения: 12.05.2017).

Larkin 2013 — Larkin B. The Politics and Poetics of Infrastructure//Annual Review of Anthropology. 2013. № 42. 327-343 p.

Linden—Ward 1989 — Linden—Ward Blanche. Silent City on a Hill: Landscapes of Memory and Boston’s Mount Auburn Cemetery. Ohio State University Press, 1989. 416 p.

Llewellyn 1991 — Llewellyn N. The Art of Death: Visual Culture in the English Death Ritual, c. 1500 — c. 1800. London, 1991. 160 p.

Lerman 2014 — Lerman S. (December 2014). IBISWorld Industry Report 81221 Funeral Homes in the US: Market Research Report [Электронный pecypc]//IBIS World. URL: http://www.ibisworld.com/industry-trends/mar-ket-research-reports/other-services-except-public-administration/person-al-laundry/funeral-homes.html (дата обращения: 12.05.2017).

Litten 1991 — Litten Julian. The English Way of Death: The Common Funeral Since 1450. Robert Hale Ltd., 1991. 224 p.

Mayer 2000 — Mayer Robert G., Embalming: History, Theory, and Practice. Clifton D. Bryant, ed. Handbook of Death and Dying, Volume 2, New York: McGraw—Hill, 2000, P 589-606.

Marleen de Witte 2003 — Marleen de Witte. Money and Death: Funeral Business in Asante, Ghana//Africa. Volume 73, Issue 4, November 2003. P 531-559.

Marshall 1995 — Marshall Tim. Murdering to Dissect: Grave-robbing, Frankenstein, and the Anatomy Literature. Manchester University Press, 1995. 79 p.

Merridale 2002 — Merridale C. Night of Stone: Death and Memory in Twentieth‑Century Russia. New York and London: Viking Penguin Books, 2002. 403 p.

Meinwald 1990 — Meinwald Dan. Memento mori: death in nineteenth century photography. California Museum of Photography, 1990. 146 p.

Mitford 1963 — Mitford Jessica. The American Way of Death. Simon & Schuster, 1963. 239 p.

McChesney 1990 — McChesney F. Consumer Ignorance and Consumer Protection Law: Emprical Evidence from the FTC Funeral Rule//Journal of law

and policy. 1990. № 7. P 1-46.

Murakami 2000 — Murakami Kokyo. Changes in Japanese Urban Funeral Customs during the Twentieth Century//Japanese Journal of Religious Studies. 2000. 27, No. 3-4. P 334-352.

Mytum 2003 — Mytum H. The Social History of the European Ceme-tery//C. D. Bryant (Ed.), Handbook of Death & Dying. Thousand Oaks: Sage Publications, 2003. P 801-809.

Nakamaki 1986 — Nakamaki H. Continuity and Change: Funeral Customs in Modern Japan//Japanese Journal of Religious Studies. 1986. № 3. P 177-192.

Oosterwijk 2008 — Oosterwijk Sophie. Of dead kings, dukes and constables. The historical context of the Dance Macabre in late-medieval Paris//Journal of the British Archaeological Association. 2008. 161. P 131-162.

Park 2009 — Park Katherine. The life of the corpse: division and dissection in late Medieval Europe//Journal of the History of Medicine and Allied Sciences. 1995. 50. P 111-132.

Paxton 1990 — Paxton Frederick S. Christianizing Death: The Creation of a Ritual Process in Early Medieval Europe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1990. 248 p.

Parsons 1999 — Parsons B. Yesterday, Today and Tomorrow. The Lifecycle of the UK Funeral Industry//Mortality. 1999. 4 (2). P 127-145.

Parsons 2012 — Parsons B. Identifying key changes: the progress of cremation and its influence on music at funerals in England, 1874-2010//Mortal-ity: Promoting the interdisciplinary study of death and dying. 2012. 17:2. P 130-144

Pan 2008 — Pan Philipp P Out of Mao’s Shadow, the Struggle for the Soul of a New China. New York: Simon & Shuster, 2008. 368 p.

Penfold‑Mounce 2016 — Penfold‑Mounce Ruth. Corpses, popular culture and forensic science: public obsession with death//Mortality. Vol. 21, No. 1, 2016. P 19-35.

Puckle 1926 — Bertram S. Puckle. Funeral Customs: Their Origin and Development. Library of Alexandria, 1926. 192 p.

Prothero 2001 — Prothero Stephen R. Purified by Fire: A History of Cremation in America. Berkeley: University of California Press, 2001. 280 p.

Prak 2005 — Prak M. The Dutch Republic in the seventeenth century. Cambridge, 2005. 332 p.

Pritchard 2012 — Pritchard Penny. The Protestant Funeral Sermon in England, 1688-1800//The Oxford Handbook of the British Sermon 1689-1901. Edited by Keith A. Francis, William Gibson, John Morgan—Guy, Bob Tennant, and Robert H. Ellison. Oxford press, 2012. P 332-337.

Queiroz and Rugg 2003 — Queiroz E, & Rugg J. The development of cemeteries in Portugal, c. 1755 — c. 1870//Mortality. 2003. 8. P 113-128.

Raeburn 2016 — Raeburn D. Gordon. Death, Superstition, and Common Society Following the Scottish Reformation//Mortality. 2016. 21 (1). P 36-51.

Rollo Coster 2010 — Rollo Coster J. Death in Medieval Europe: Death Scripted and Death Choreographed. L., NY: Routledge/Taylor & Francis, 2016. 242 p.

Richardson 2005 — Richardson Gary. Craft guilds and Christianity in late-medieval England: a rational choice analysis//Rationality and society journal. 2005. Vol. 17, iss. 2. P 139-189.

Rugg 1997 — Rugg Julie. The origin and progress of cemetery establishment in Britain//P Jupp & G. Howarth (Eds.). The changing face of death: Historical accounts of death and dying. Basingstoke: Macmillan, 1997. P 105-119.

Rugg 2000 — Rugg Julie. From Reason to Regulation: 1760-1850//Death in England. Edited by Peter C. Jupp and Clare Gittings. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2000. P 202-249.

Rugg 2015 — Rugg Julie. Churchyard and cemetery. Manchester University Press, 2015. P 444.

Ruth 2011 — Ruth Johnston. All Things Medieval: An Encyclopedia of the Medieval World. 2011. 790 p.

Ruiz 2015 — Ruiz Maria Isabel Romero. The ritual of the early modern death 1550-1650. [Электронный ресурс]. URL: http://-www.anmal.uma. es/numero 17/Romero. htm

Sanders 2009 — Sanders George. ‘Late’ Capital: Amusement and Contradiction in the Contemporary Funeral Industry//Critical Sociology. 2009. 35 (4). P 447-470.

Sanders 2012 — Sanders George. Branding in the American Funeral Industry//Journal of Consumer Culture. 2012. 12 (3). P 263-282.

Salomone 2001 — Salomone Jerome J. The Evolution of the Funeral Home and the Occupation of Funeral Director//Clifton D. Bryant, ed. Handbook of Death and Dying. Volume 2. 2001. P 576-581.

Seale 1998 — Seale C. 1998. Constructing Death: The Sociology of Dying and Bereavement. Cambridge: Cambridge University Press. 248 p.

Stone 1988 — Stone L. The Family, Sex and Marriage in England 1500-1800. London, 1988. 464 p.

Strocchia 1992 — Strocchia S. T. Death and ritual in renaissance Florence. The Johns Hopkins University Press, 1992. 336 p.

Sugg 2009 — Sugg Richard. Mummies, Cannibals and Vampires: the History of Corpse Medicine from the Renaissance to the Victorians. Routledge, 2009. 384 p.

Standaert 2008 — Standaert Nicolas. The Interweaving of Ritual — Funerals in the Cultural Exchange between China and Europe. Washington:

University of Washington Press, 2008. 336 p.

Storey 2013 — Storey Neil R. The Little Book of Death. The History Press, 2013. 192 p.

Sloane 1991 — Sloane David Charles Baltimore. The last great necessity: cemeteries in American history. The Johns Hopkins University Press, 1991. 320 p.

Schwartz 1998 — Schwartz Vanessa R. Spectacular Realities: Early Mass Culture in Fin-de-Siecle Paris. Berkeley & Los Angeles: University of California Press, 1998. 230 p.

Sutter 2006 — Sutter Daniel. Casket Sales Restrictions and the Funeral Market. JL Econ. & Policy, 2006-2007. R 219-224.

Suzuki 2000 — Suzuki Hikaru. The Price of Death, the Funeral Industry in Contemporary Japan. Stanford: Stanford University Press, 2000. 280 p.

Smith 1996 — Smith R. G. E. The Death Care Industries in the United States.

Jefferson, NC: McFarland, 1996

Scrase 2005 — Scrase T. J. Crafts, consumers and consumption: Asian artisanal crafts and the marketing of exotica//R. Julian, R. Rottier & R. White (Eds.). Community, Place, Change: TASA 2005 Conference Proceedings Australia: The Sociological Association of Australia (TASA). 2005. R 1-10.

Sheeling 1993 — Sheeling Chris. The Body and Social Theory (Published in association with Theory, Culture & Society). SAGE, 1993. 248 p.

Schwarts 1998 — Schwartz Vanessa R. Spectacular Realities: Early Mass Culture in Fin de Siecle Paris. Berkeley: University of California Press, 1998. 230 p.

Tanaka 2007 — Tanaka Kimiko. Graves and Families in Japan: Continuity and Change//History of the family. 2007, 12, No. 3. P 178-188.

Tamason 1980 — Tamason C. From mortuary to cemetery: funeral riots and funeral demonstrations in Lille, 1779-1870//Social Science History. 1980. 4 (1). R 15-31.

Tanner 1984 — Tanner J. R. Tudor Constitutional Documents 1485-1603. Cambridge: Cambridge University Press, 1948. 278 p.

Trapeznik and Gee 2016 — Trapeznik Alexander, Gee Austin. Laying the Victorians to Rest: Funerals, Memorials, and the Funeral Business in Nineteenth‑Century Otago//Australian Economic History Review. 2016. Vol. 56, issue 3. P 317-336.

Thompson 1991 — Thompson W. Handling the Stigma of Handling the Dead: Morticians and Funeral Directors//Deviant Behavior. 1991. 12 (4). P 403-429.

Trompette 2011 — Trompette R Political Exchanges in the French Funeral Market//Management & Organizational History. 2011. 6 (1). P 3-35.

Trompette 2013 — Trompette P The Politics of Value in French Funeral

Arrangements: Three Types of Moral Calculation//Journal of Cultural Economy. 2013. № 6 (4). P 370-385.

Trompette and Lemonnier 2009 — Trompette Pascal and Lemonnier Melanie. Funeral Embalming: The Transformation of a Medical Innovation//Science and Technology Studies. 2009. 22 (2). P 9-30.

Vlasov 1992 — Vlasov VG. The Christianization of the Russian peasants//Balzar, M. M (Ed.). Russian Traditional Culture. Sharpe, London, 1992. 320 p.

Wallerstein 1974 — Wallerstein I. The Modern World—System. Capitalist Agriculture and the Origins of the European World—Economy in the Sixteenth Century. New York, 1974. 80 p.

Walter 1991 — Walter T. Modern death: Taboo or not taboo?//Sociology. 1991.25. P 293-310.

Walter 2005 — Walter T. Three Ways to Arrange a Funeral: Mortuary Variation in the Modern West//Mortality. 2005. 10 (3). P 73-192.

Walter 2012—Walter T. Why Different Countries Manage Death Differently: A Comparative Analysis of Modern Urban societies//The British Journal of Sociology. 2012. 63 (1). P 23-145.

Walter 2017 — Walter T. What Death Means Now: Thinking Critically About Dying and Grieving. Policy Press, 2017. 144 p.

Wakeman 1988 — Wakeman Frederik. Mao’s remains//Death Rituals in Late Imperial and Modern China, edited by James L. Watson and Evelyn S. Rawski. Berkeley: University of California Press, 1988. P 254-288

Williams 2003 — Williams Melissa Johnson. A Social History of Embalming//C. D. Bryant (Ed.), Handbook of Death & Dying. Thousand Oaks: Sage Publications. P 879-892.

Whyte 1988 — Whyte Martin K. Death in the People’s Republic of China//Death Rituals in Late Imperial and Modern China, edited by James L. Watson and Evelyn S. Rawski. Berkeley: University of California Press, 1988. P 289-316.

Yamada 2004 — Yamada Shinya. Funeral Rites and Changing Perceptions of Death in Contemporary Japan//Mortality. 2004. 9, No. 1. P 27-41.

Ziegler 1982 — Ziegler Philip. The Black Death. Harmondsworth: Penguin, 1982. 296 p.

Примечания

1

О подобной «историзации» этнографии и антропологии замечательно писал Клод Леви-Стросс в первой главе своей «Структурной антропологии» (Леви-Стросс 2001;. По его мнению, этнограф неизбежно встает перед необходимостью выявления казуальных, развернутых во времени, связей.

2

На это ранее обратила внимание Мэри Дуглас в своей книге «Чистота и опасность» (Дуглас 2000), исследуя вопрос диетарных запретов и представлений о чистоте в разных странах и культурах.

3

«Media vita in morte sumus» — название и первая строка латинского антифона, который переводится как «В разгаре жизни мы находимся в смерти». Полный перевод звучит так: «Посреди жизни в смерти пребываем. / В ком отыщем помощь, / ежели не в тебе, Господи? / Который за грехи наши / праведно гневается: Святый Боже, / Святый крепкий/Святый и милосердный Спаситель, / Тяжкой смерти не предай нас».

4

Надо сказать, что уже в ранние века христиане выделяли для своих умерших специальные места — подземные катакомбы, которые служили местом не только упокоения, но и поклонения. Святой Иероним в III веке вспоминал, как он спускался с друзьями в катакомбы, «где в подземных глубинах посетитель проходит между телами погребенных в обеих стенах и где так темно, что сбывается пророчество и живые спускаются в ад». Правда, большинство подобных катакомб и кладбищ были впоследствии разрушены, так что практика устройства погостов у храмов начинается именно с вышеупомянутого святого Куберта (Шафф 2010: 205-210).

5

Надо отметить, что кремация не запрещалась и не отвергалась на ранних этапах развития христианства, но и не приветствовалась. Например, Блаженный Августин указывал, что для Бога не составляет никаких проблем восстановить тела сожженных мучеников. Захоронение, очевидно, было предпочтительнее в силу традиции и следования практике погребения самого Иисуса Христа (Ламонт 1984).

6

Согласно теории Дж. Фрэзера, изложенной в книге «Золотая ветвь», образ умирающего и воскресающего бога (Осирис. Адонис, Персефона) являет собой олицетворение сил природы, «умирающей» осенью и «воскресающей» с приходом весны. Вариантом мифа является сюжет, согласно которому божество не гибнет, но куда-то уходит (то есть умирает символически), бесследно исчезает, а затем возвращается. По обрядовой теории происхождения мифа все умирающие и воскресающие боги когда-то были реальными царями и обожествленными правителями, убитыми при первых признаках упадка плодородия в целях возрождения последнего. Постепенно ритуальное цареубийство сменилось более скромными жертвоприношениями.

7

Понятие «равенство» не должно вводить здесь в заблуждение относительно социальной справедливости. Те же «пляски смерти», которые изображали танцующую смерть в виде костлявой старухи или скелета, несмотря на обилие персонажей разного ранга, имели четкую иерархическую структуру: во главе процессии рядом со смертью всегда шел Папа, затем — монаршие особы, вассалы, знать, горожане и ремесленники и только лотом бедняки.

8

Монастыри и храмы, в которых хранились мощи святых, являлись узлами системы средневековых дорог. Самый масштабный людской поток во всей Европе протекал по так называемой «дороге святого Иакова», которая вела в Сантьяго-де-Компостела, где упокоился апостол. Сегодня эта дорога и построенные вдоль нее соборы вошли в список всемирного культурного наследия ЮНЕСКО.

9

В Ветхом Завете есть указание на то, что мертвая плоть является нечистой: «Кто прикоснется к мертвому телу какого-либо человека, нечист будет семь дней: он должен очистить себя сею [водою] в третий день и в седьмой день, и будет чист; если же он не очистит себя в третий и седьмой день, то не будет чист; всякий, прикоснувшийся к мертвому телу какого-либо человека умершего и не очистивший себя, осквернит жилище Господа: истребится человек тот из среды Израиля, ибо он не окроплен очистительною водою, он нечист, еще нечистота его на нем» (Чис. 19:11-13). Однако уже в 49 году н. э. этот запрет был упразднен в связи с большим притоком язычников в христианство, который были освобождены от соблюдения ветхозаветных правил. Это сняло табуированность мертвого тела, что наряду с особым акцентом на будущем воскресении привело к фетишизации мертвых тел христиан, распространению практики сохранения мощей и необходимости упокоения тела в правильном месте.

10

Разумеется, речь идет о некоей «средней картине» захоронений и кладбищ. Конечно, были богатые усыпальницы, каменные саркофаги и т. д., которые предназначались для представителей высшего духовенства и местной аристократии.

11

Крейг Кесфорд так описывает археологические раскопки этого кладбища: «Большинство захоронений можно охарактеризовать как очень однородные и стандартизированные, где труп помещался в предварительно выкопанной могиле в положении лежа на спине в направлении запад _ восток без какой-либо попытки индивидуализировать это захоронение» (Cessford 2015:73).

12

Кладбище также носит название «Кладбище Невинных».

13

Подобные структуры «похоронного страхования» со стороны профессиональных сообществ существовали еще во время Римской Империи. Очевидно, эта практика сохранилась и получила свое продолжение со становлением европейской цивилизации и городской культуры (Ruth 2011).

14

Надо отметить, что гильдии функционировали по принципу полузакрытых структур. Как отмечает Гуревич: «Гильдии изначально имели сакральный характер и были связаны с языческими культами. Члены цеха, гильдии называли друг друга «братьями»: демократические формы и традиции играли в средневековом городе большую роль, несмотря на всю дифференциацию в коммуне и в цехах» (Гуревич 1972:146).

15

Необходимо отметить, что никакой точной статистики по этой теме у нас нет. Михаил Бойцов отмечает: «У нас нет надежной статистики практически ни для одной страны и ни для одного периода Средневековья. Однако заведомо ясно, что демографическая ситуация не могла быть одинаковой в разное время, в разных регионах и в различных социальных группах. Историки согласны более или менее лишь в том, что высокой была детская смертность, притом в семьях не только крестьян, но и знати. Что же касается продолжительности жизни тех, кто все же стал взрослым, ее трудно оценить» (5 мифов о западном Средневековье [Электронный ресурс] // ПостНаука. URL: https://postnauka.ru/faq/38416 (дата обращения: 10.04.2018).

16

Вновь обращаясь к Дж. Фрэзеру, надо отметить, что бессмертие и воскрешение присутствовали в сюжетах практически всех религий еще до появления христианства — возможность умирать и перерождаться заложена в цикличной природе окружающего мира. Однако принципиальное отличие христианства заключается в возможности плотского воскресения после смерти, в то время как более ранние культы отвергали такую возмохность и даже выделяли смертность как принципиальное отличие между богами и людьми. Например, персонаж древнегреческой мифологии Асклепий был столь великим врачом, что мог воскрешать мертвых: люди перестали умирать. Бог смерти Танатос, лишившись добычи, пожаловался Зевсу на Асклепия, нарушающего мировой порядок. Зевс согласился, что, если люди станут бессмертными, они не будут отличаться от богов. Громовержец поразил Асклепия молнией, но великий врач не попал в царство мертвых — он стал богом врачевания.

17

Поэтому, кстати, первые представления о призраках массово появляются уже в XII веке. Если душа бессмертна, значит, она в определенных случаях может оставаться на земле и демонстрировать свое присутствие. И не только дух, но и тело становилось источником подобных страхов. Останки человека, лежавшие на кладбище в ожидании скорого воскресения, были в представлении средневекового человека как бы «не до конца» мертвыми. Ходячие мертвецы и другие признаки участия мертвых в жизни живых укоренились в европейской культуре именно в это время (Schmitt 1988). Нужно сказать, что средневековый человек воспринимал останки как потенциальную угрозу, если они попадут к колдуну или ведьме. Мир живых требовал ограждения от потенциальной опасности, поэтому, например, человеческие останки проходили процедуру очищения: в некоторых случаях им наносились увечья, делались надрезы. Все для того, чтобы предотвратить преждевременное воскрешение (Mays 2017).

18

Первые молитвы о покойных появились, видимо, еще в VII веке. Основоположниками этой практики стали святые мученики Маккавеи (Гуревич 1989).

19

Это возможно благодаря онтологическому отождествлению «святости», а значит, проявления особой божественной силы с местами и материальными объектами, к которым, кстати, относятся и мощи, и храмовое пространство.

20

Показательно, что слово coffin, обозначающее в английском языке «гроб», обязано своим происхождением старофранцузскому couffin, что. в свою очередь, обозначает «колыбель» (Lewis and Short 1879).

21

«В XVI и особенно в XVIII в. средний возраст смерти по сравнению с предшествующими столетиями заметно повышается. (Речь идет, разумеется, лишь о «нормальных» годах.) Так, у родившихся в XVII в. представителей светской и церковной аристократии средняя длительность предстоящей жизни в 40-летнем возрасте составляла 24-28 лет (т. е. они умирали в возрасте 64–68 лет), а у тех, кто дожил до 60 лет — 11-15 лет. Во второй половине XVIII в. только за полстолетия (1740-1789 гг.) среди людей между 20 и 60 годами смертность уменьшилась с 40,1% до 35,5%. Как констатируют авторы «Истории французского населения», «при Старом порядке редко умирали молодыми, чаще всего смерть настигала либо детей, либо стариков»» (Бессмертный 1990: 233).

22

Конечно, будет еще и Контрреформация, наберет силу инквизиция и случится многое другое. Я не говорю об урбанизации и развитии европейской цивилизации как □ явлении, которое одномоментно изменяет отношение людей к базовым вещам, в том числе и к смерти.

23

Многие жертвы Варфоломеевской ночи были захоронены на территории уже упоминавшегося кладбища Невинноубиенных младенцев Вифлеемских.

24

Разделение (англ, separation) — термин, который использует Лютер для описания того, что происходит после смерти.

25

Основные догматы протестантизма собраны в следующих документах: Гейдельбергский катехизис (1563 г.. Германия), Книга Согласия (1580 г., Германия), Каноны Дордрехтского синода (1618–1619 гг.. Дордрехт, Нидерланды), Вестминстерское исповедание веры (1643–1649 гг.» Вестминстерское аббатство. Лондон. Великобритания).

26

Необходимо отметить, что в своих 95 тезисах Лютер еще не отвергает чистилище, хотя и подвергает его серьезной критике. Чистилище, по сути, упраздняется в более поздних работах Мартина Лютера и тем более Кальвина.

27

Хоронить можно даже в семейных поместьях. Об этом пишет. Ожулия Ругг, которая прослеживает историю возникновения семейных захоронений о поместьях и усадьбах представителей английской аристократии (Rugg 2014: 132).

28

В противопоставление средневековой семье, где брак часто носил характер договора и о любви супругов речь не шла.

29

Например, одна английская эпитафия звучит так: «Эдвард Гримстоун, отец Риз Хэнглз, местный дворянин. Умер 17 марта 1599 года. Двумя Королями и королевами его жизнь была украшена. Он был добрый христианин и хранил веру в Бога до последнего вздоха. Справедливость он любил, и правду, и общее благо. Это все текло в его крови. Он украшал собой и своими поступками все вокруг. К нему обращались за советом и в мире, и в войне. Его жизнь должна стать другим примером, а его смерть — зеркалом. Умирая, он не чувствовал ни страха, ни угрызений совести» (Esdaile 1946: 132).

30

«Рутина средневекового образа жизни, постоянное воспроизведение вчерашнего опыта, тесная связанность каждого человека с природным ритмом — все это приводило к тому, что время не ощущалось (в той степени, в какой это свойственно современному общественному сознанию) как ценность, оно не было дорого, и принцип "время — деньги" был бы в Средние века попросту непонятен. Время не было ценностью, и его, естественно, не берегли. Его «не считали» в том и в другое смысле слова: не считали за редкостью измерительных инструментов и не считали потому, что создание товаров, которое предполагает рационально осмысленную затрату времени, еще не было объявлено, как при капитализме, смыслом жизни. Время растекалось, безжалостно расходовалось с точки зрения пуританина XVII века на церемонии и празднества, на медленные "хождения" в дальние страны, на утомительные молитвы. Время утекало часто в ущерб человеку, но это была другая эпоха, которая не столько измеряла время, сколько жила в «естественном» времени, в органическом ощущении смены утра, полдня и вечера. Разумеется, не надо абсолютизировать. Феодал мерил время крестьянина на барщине, но мерил не в часах, а скажем, от зари до зари. Единственным учреждением раннего Средневековья, которое пыталось организовать время, была церковь» (Моисеева 2000).

31

Надо сказать, что в силу дороговизны печати и всеобщей неграмотности такого рода литературы в Средние века практически не было. Эту литературу о «правильном умирании» заменяли фрески и миниатюры с уже упомянутыми сюжетами — «пляска смерти» и ars moriendi.

32

В ранее Новое время начинают формироваться представления о мертвом теле как о потенциальном источнике заражения. Но необходимо отметить, что это именно зарождающиеся представления. Почти до конца XIX века (до открытий Луи Пастера) представление о том. что тела умерших во время эпидемии являются источниками заражения, не были общепринятыми. Люди просто отмечали, что мертвое тело заболевшего человека, возможно, является источником дальнейшей пандемии В это время распространяется представление и о «миазмах» — витающих в воздухе источниках болезни.

33

Это пока не современная бальзамация, а скорее околомедицинская практика сохранения тела от разложения или прикрытия видимых следов разложения с помощью спирта, специй и различных благовоний.

34

Речь идет прежде всего о протестантских странах. Однако и в католических странах происходят, пусть и гораздо медленнее, но схожие изменения. Как я уже отмечал выше, результатом Тридцатилетней войны стал принцип светского характера власти, а также соседства, пусть и весьма напряженного, протестантов и католиков. Новые мортальные традиции «бывших католиков» (то есть новых протестантов) оказывали серьезное влияние и на католическое население. Это видно и по тому, как складывалась похоронная сфера во Франции, Южной Германии и Ирландии (Koslofsky 2000; Harding 2002).

35

Собственно, слово arms отсылает нас к знакам рыцарских отличий. Arms — это специальные железные перчатки.

36

Глашатаи и герольды имели сходные функции. В Средние века глашатаи организовывали рыцарские турниры и оглашали царские указы. К концу XVIII века их функции стали практически номинальными.

37

Очевидно, речь идет о католике: Франция — страна по большей части католическая.

38

Долгое время существовали две параллельные традиции доставки тела от дома умершего до места упокоения. Как правило, тело или несли специальные носильщики, нанимаемые родственниками, или везли на повозке с постаментом. Повозка украшалась черной драпированной тканью и свечами. Последние стали причиной появления слова hearse (herse, herpex, harrow) обозначающего катафалк. В оригинале hearse — это крестьянская борона, предназначенная для разравнивания распаханного поля. Зубья бороны похожи на шипы для крепления свечей, отсюда и название.

39

Название Worshipful Company сходно с другими названиями гильдий и цехов. Существовала даже Worshipful Company of Plumbers (Почтенная компания водопроводчиков) (Jagger 2014).

40

В нескольких приходах Лондона во время вспышек чумы периодически появлялись сводки и отчеты об уровне смертности. Считается, что первый законопроект о подобном учете смертности относится к ноябрю 1532 года. Первый регулярный еженедельный сбор и публикация числа захоронений в лондонских приходах начался 21 декабря 1592 года и продолжался до 18 декабря 1595 года. Практика была ненадолго прекращена, а затем возобновлена с 21 декабря 1603 года, когда произошла очередная вспышка чумы. В 1611 году обязанность производить законопроекты была возложена на членов гильдии секстонов специальным уставом, утвержденным королем Джеймсом I.

41

Косвенные признаки позволяют нам утверждать, что широкое распространение эта профессия получила уже в середине XVII века.

42

Иногда к стоимости похорон добавлялись подарки для участников церемонии в память об усопшем. Например, это могли быть элементы траурной одежды или даже специальные ювелирные украшения. Широко эта особенность распространилась в XIX веке в викторианской Англии.

43

Здесь надо быть очень аккуратными с оценками, так как до середины XVIII века многие услуги в похоронной сфере оказываются ситуативно. Например, столяр делает и мебель, и гробы, так как только производство гробов не даст ему нужной прибыли.

44

Томас Лакер отмечает, '«то впервые это слово для обозначения похоронного дельца появляется в английских источниках в конце XVII века (Laqueur 2015: 115).

45

Здесь очень много факторов, которые мешают корректному подсчету. Например, в одном случае у гробовщика могли заказать только гроб. В другом случае это могли быть гроб, аксессуары и услуги носильщиков. В третьем случае ему могли заказать всю организацию похорон. Прибыль и маржинальность услуг и товаров в каждом случае будет разная, поэтому я намеренно огрубляю оценку.

46

Хардинг удивляется, почему при таких цифрах не существует серьезного рынка, и указывает на небольшое количество частных дельцов. Мне кажется, что причина кроется как раз в низкой рентабельности бизнеса. Подробнее об этом, в сравнении с современными похоронными домами, я буду говорить в последующих главах (Harding 2002).

47

За период с 1671 по 1800 год в документах фигурирует около 720 названий компаний гробовщиков в Лондоне.

48

Медианная цена похорон в 1690 году составляет около 17 фунтов, в 1790 году — почти столько же (20 фунтов).

49

У нас недостаточно данных, чтобы объективно судить о затратах и доходах. Например, мы не знаем всех трат гробовщиков того времени.

50

Ричардсон полагает, что коммерческий успех похоронных атрибутов связан и с массовым процессом миграции деревенского население в города. Он отмечает, что пришлые крестьяне очень боялись похорон бедняков и поэтому всячески пытались показать, что их семья и их мертвец принадлежат к классу повыше. Отсюда и берется показное похоронное потребление, которое идет на руку похоронным агентам (Richardson 1989).

51

Есть документальные подтверждения, что омывалыцицам платили одеждой из гардероба умершего (в частности, дорогими и редкими для раннего Нового времени ботинками). Так было, например, во Франции в Пуанте и Лимузене в XVIII веке (Корбен, Куртин, Вигзрелло 2012: 83).

52

Трилогию составили книги: «Эпоха революций: Европа 1789–1848», «Эпоха капитала: Европа 1848–1875» и «Век империй: Европа 1875–1914» (Хобсбаум 1999).

53

Количество жителей Европы за долгий XIX век увеличивается в 2,5 раза. Только с 1880 по 1914 год 60 миллионов европейцев переселились из деревень в города. Быстрый рост городского населения и внутренняя миграция в XIX веке стали практически повсеместным массовым явлением в Европе. Например население Парижа с 1800 по 1850 год выросло более чем на 92%; население Манчестера — промышленного центра Англии — с 1790 по 1900 год увеличилось в 10 раз. В ряде стран городское население к началу XX века стало преобла-дающим: в Бельгии, по переписи 1910 года, оно составляло 54%, в Англии (1911 год) — 51,5%. В Германии в 1907 году в городах проживало 43,7%, во Франции в 1911 году — 36,5% всего населения. За долгий XIX век Европа окончательно становится городской цивилизацией (Розенберг, Бирдцелл 2015).

54

Позитивизм (франц, positivisms, от лат. positivus — положительный) в широком смысле слова — общекультурная (идеологическая) установка западного сознания, сложившаяся в процессе становления капиталистического (промышленного) общества, пришедшего на смену феодальному. «Дух позитивизма» означал прежде всего радикальное изменение иерархии ценностей: если в культуре феодального общества приоритет отдавался «небесному» (Богу как духовному началу мира, душе как божественному в человеке и т. п.), а все «земное» расценивалось как низменное (тело представлялось «темницей души» и вместилищем греха), то теперь во главу угла было поставлено «земное» — телесная природа человека, его практические («материальные») интересы и производственно-преобразующая деятельность в материальном мире (Новая философская энциклопедия 2000).

55

Ламонт отмечает: «Это бессмертное тело ни в одном случае не является тем естественным телом, которое известно нам на этой земле. Ибо даже в случае воскресения, хотя из могилы поднимается будто бы старое, земное тело, оно в то же время коренным образом преобразовано. стало нетленным, бессмертным. Короче говоря, естественное тело становится после воскресения телом сверхъестественным. Однако, поскольку ни тело после воскресения, ни какое-либо другое тело потустороннего мира не является тем же телом, с которым личность связана по эту сторону смерти, имморталисты фактически не проводят в жизнь монистического принципа. И тем не менее — и это очень важно — большинство из них украдкой признает этот принцип и воздает ему дань уважения, когда настаивает на необходимости какого-нибудь тела в потусторонней жизни и создает его по образу и подобию естественного тела» (Там же).

56

Стоит упомянуть еще один артефакт викторианской эпохи — так называемые фотографии «без головы». Это фотоколлажи, на которых голова человека изображалась отдельно от тела. Технически такие фотографии создавались при помощи ретуши и манипуляций с негативами.

57

Коллекцию подобных украшений можно увидеть на сайте http://artofmourning.com/

58

Нужно сказать, что траурные аксессуары, в том числе и «ловцы слез», как и траурные наряды и разнообразные поминальные украшения, конечно, существовали и до XIX века. Однако именно в XIX веке они получили второе рождение. Такого необыкновенного разнообразия траурных аксессуаров не было ни до, ни после.

59

Я должен сделать важную оговорку. Конечно, «пренебрежительно» является оценочным суждением, и многие могут вполне справедливо возразить, что отсутствие могил и гниющие тела на средневековых погостах еще не показатель пренебрежения к телам, так как почтение могло выражаться и. очевидно, выражалось совершенно в других практиках (например, в необходимости упокоения в святом месте). Однако я настаиваю, что средневековый человек отдавал себе отчет в этом «пренебрежительном отношении» как раз из-за греховной природы самого тела и отношения к нему как к источнику всех несчастий.

60

Лайза Пикард приводит замечательную сиену, иллюстрирующую выбор траурного платья в одном из погребальных салонов Лондона: «Безутешная леди, обеспокоенная тонкостями модного траура, нуждалась в помощи. В 1844 году леди отправилась в магазин — это мог быть магазин Джея… Леди: Я бы хотела, сэр, взглянуть на траурные вещи. Продавец: Разумеется… Насколько глубокий траур вам бы хотелось, мэм? Что-нибудь душераздирающее?.. У нас есть последние новинки с континента. Вот, мэм, недавно поступил, вдовий шелк — чувствуете? — напоминает муар, в соответствии с чувствами. Он называется «безутешный» и очень моден в Париже для траура по супругу. Еще у нас есть несколько совершенно новых тканей, отвечающих потребности страдать по моде. Леди: Все во французском стиле? Продавец: Конечно—Конечно, мэм. Непревзойденно мрачные. Вот, к примеру, ткань для глубокого отчаяния. Черный креп — придает женщине меланхоличный вид и делает ее интересной… Или вы предпочли бы бархат, мэм? Леди: Это уместно, сэр. когда ты в трауре, носить бархат? Продавец: Абсолютно! Клянусь. Он только входит в моду. Вот великолепный отрез — настоящий генуэзский бархат — глубокого черного цвета. Мы называем его «роскошная скорбь»… всего 18 шиллингов за ярд. высшего качества… Короче, годится для самого изысканного горя. Леди: А что-нибудь на смену, сэр? Наверно, у вас есть большой выбор полутраура? Продавец: О, бесконечный! Самый большой ассортимент в городе. Полный траур, полутраур, траур на четверть, на восьмушку, намек на траур, так сказать, вроде рисунка тушью — от неприкрытого горя до тончайших оттенков сожаления» (Пикард 2013: 263–311).

61

В приведенных примерах речь идет скорее об англосаксонском мире и некоторых протестантских странах. Борьба двух основных концепций — эмпиризма и рационализма, позитивизма и метафизики — имела цивилизационные корни. Поэтому, конечно, подобная генерализация с моей стороны выглядит достаточно авантюрно. Но мне кажется, что она имеет право на существование, что будет видно далее.

62

И не только европейских городов. Та же проблема была в США, где города устраивались по европейскому принципу. И за время активного использования местные погосты также оказались переполненными (Sloane 1991).

63

Было даже такое английское выражение для обозначения погоста: «Божий акр» (Gods acre) (Rugg 2000).

64

Джулия Ругг отмечает, что многие английские церковные погосты были закрыты к середине XIX века и переоборудованы в небольшие парки (Rugg 2000).

65

Общее дело (лат.).

66

Джулия Ругг на примере Португалии, где только в середине XIX века городские кладбища начинают набирать популярность, отлично показала, как слабый средний класс тормозил развитие кладбищ (Queiroz and Rugg 2003:113–128).

67

Надо отметить, что процесс создания загородных кладбищ шел в Лондоне достаточно медленно. В других европейских странах, в Германии и во Франции, например, этот процесс протекал быстрее. А в Испании и Италии — еще медленнее, чем в Лондоне (Mytum 2003: 801–809).

68

Первые частные кладбища были открыты в Англии чуть ранее. Например, это Чорлтон Роу в Манчестере (1821) и Лоу Хилл в Ливерпуле в 1825 году.

69

Сейчас можно выбрать огромное количество разных экскурсий на сайте кладбища (см.: https://highgatecemetery.org).

70

Несколькими годами позднее, в 1835 году, откроется Leeds General Cemetery Company, которая вложит более 11 000 фунтов стерлингов в строительство St George's Field.

71

У Пер-Лашез тоже интересная история. В 1804 году это место было выкуплено местными властями для строительства кладбища, но по причине удаленного расположения от города оно не стало популярным. Чтобы исправить ситуацию и повысить символический статус кладбища, проектировщик кладбища и один из его совладельцев Николя Фрешот, договорившись с местными властями, перенесли на Пер-Лашез прах Лафонтена и Мольера. В 1817 году сюда же были перемещены останки Пьера Абеляра и его ученицы Элоизы. Это возымело эффект, и уже к 1824 году количество постоянных «обитателей» Пер-Лашез выросло с нескольких десятков до 33 тысяч.

72

Кстати, компания существует и по сей день, руководя деятельностью Кенсал Грин.

73

То есть почти 85% всех умирающих в Лондоне.

74

Сэр Эдвин Чедвик был последним секретарем Иеремии Бентама — одного из первых теоретиков свободного рынка и экономического либерализма.

75

Нельзя здесь не вспомнить замечательный эпизод из романа Чарльза Диккенса «Оливер Твист», который иллюстрирует состояние церковных погостов: «Наконец, по прошествии часа показались мистер Бамбл. Сауербери и клерк, бежавшие к могиле. Немедленно вслед за ними появился священник, на ходу надевавший стихарь. Затем мистер Бамбл для соблюдения приличий поколотил двух-трех мальчишек, а священник, прочитав из погребальной службы столько, сколько можно было прочесть за четыре минуты, отдал стихарь клерку и ушел.

— Ну, Билл, — сказал Сауербери могильщику, — засыпайте могилу.

Работа была нетрудная: в могиле было столько гробов, что всего несколько футов отделяли верхний гроб от поверхности земли. Могильщик набросал земли, притоптал ее ногами, поднял на плечи лопату и удалился в сопровождении мальчишек, которые орали, досадуя на то, что потеха так скоро кончилась.

— Ступайте, приятель! — сказал Бамбл, похлопав по спине мужчину. — Сейчас запрут ворота кладбища» (Диккенс 1953).

76

Несмотря на различные варианты перевода слова gatherings, я предполагаю, что именно такое значение в него вкладывал Уокер.

77

История церквушки Энон на этом не заканчивается. Новые владельцы бывшего здания церкви решили модернизировать уже отжившую бизнес-модель. Они залатали пол и открыли в бывшей церкви танцевальный салон, в который можно было прийти и весело потанцевать за 3 пенса. Заведение так и назвали — «Танцы на мертвяках». Вывеска гласила: «Quadrilles, waltzes, country-dances, gallopades, reels are danced over the masses of mortality in the cellar beneath» («Каждый может прийти и потаниевать кадриль, вальс, галлопады, ощущая рядом истинный запах смерти»). На месте церкви Энон сейчас находится Лондонская школа экономики (Laqueur 2015).

78

Чедвик, как сторонник свободного рынка, вообще относился с презрением к похоронной индустрии. Его раздражали локальные монополии гробовщиков, бесхозность кладбищ, безот-ветственностэ продавцов похоронных принадлежностей и завышенные цены. Вероятно, его санитарные аргументы основывались и на идеологических убеждениях (Ekelund and Ford 1997).

79

Свои предложения Чедвик основывал на опыте Мюнхена и Фоанкфурта, успешно реализовавших подобную кладбищенскую реформу.

80

Как я уже писал, частные кладбища начали появляйся еще ди принятия закона. Нормативный акт 1852 года только закрепил общий тренд и запретил старые антисанитарные практики.

81

Аристократы средневековой Европы периодически прибегали к различным практикам сохранения мертвых тел: если требовалось по тем или иным причинам уберечь останки от тления, тело заполняли специальными пахучими маслами, специями и алкоголем, поэтому в XIX веке бальзамирование не казалось чем-то совершенно невиданным в Европе.

82

Один случай «коммерческого» использования бальзамирования стоит привести. Когда жена стоматолога Мартина Ван Бутчелла Мэри умерла 14 января 1775 года, он решил превратить ее тело в рекламу своего бизнеса. Находчивый дантист впрыскивал в тело жены специальную жидкость, тормозившую процессы разложения, и красящие добавки, от которых щеки трупа как будто светились. Бутчелл заменил глаза покойницы стеклянными протезами и одел ее в кружевное платье. Тело было уложено на слой гипса и помещено в стеклянный гроб (Marshall 1995: 79).

83

В 1867 году немецкий химик Август Вильгельм фон Гофман открыл формальдегид. Очень скоро именно формальдегид становится основой современных методов бальзамирования, заменив старые схемы, основанные на алкоголе и солях мышьяка. Бальзамация получает мощный технологический толчок.

84

Embalming invented during Civil war [Электронный ресурс]. URL: http://americacomesalive. com/2010/08/03/wars-drive-advances/ (дата обращения: 10.03.2018).

85

Бальзамировщики, которые, по сути, выполняли только коммерческую услугу консервации тела, называли себя врачами, особенно настаивая на том. что бальзамирование — это сложная медицинская процедура, требующая особых навыков и умений.

86

Линкольн и упомянутый выше полковник Элмер Эллсуорт были большими друзьями.

87

Интересно, что медлкализация и увлечение человеческим телом приводит не только к устранению мертвого тела из публичного поля, но и к распространению практик воровства мертвых тел прямо из могил. Студенты и специально нанятые люди раскапывают захоронения в поисках свежих тел для анатомических опытов. В Англии и Шотландии это приводит к тому, что на кладбищах строятся специальные надзорные башни. Например, на кладбище шотландского города Далкита в 1827 году возводится пятиметровая башня, в которой по ночам дежурят солдаты. На могилах и вовсе устанавливаются защитные устройства из железной сетки (англ. mortsafes).

88

В ближайшие пять лет крематории появляются в Швейцарии и других европейских странах.

89

Я говорю не о ритуалах и символических практиках, а только о технических процедурах.

90

Первую автоматическую телефонную станцию придумал именно владелец похоронного бюро в Канзас—Сити Элмон Строуджер. По рассказу самого изобретателя, однажды он заметил, что количество телефонных звонков в его похоронную компанию резко сократилось. Выяснилось. что местная телефонистка переводила звонки в компанию своего мужа, конкурента Строуджера. Это натолкнуло его на мысль заменить всех телефонисток автоматикой. В конце XIX века Строуджер запатентовал и наладил выпуск АТС.

91

К сожалению, у нас не так много информации о всей системе аргументации Чедвика, однако нужно заметить, что как раз рынок США на тот момент (как и в будущем) остается самым свободным: фактически у гробовщиков имеется масса возможностей и преимуществ перед европейскими коллегами. Также надо пояснить, что низкая стоимость услуг в случае контролируемого рынка обеспечивается большим количеством заказов. Там же, где конкуренция высока, демпинга не происходит в силу определенного картельного сговора, когда все участники заинтересованы в высокой цене услуги.

92

Всего действовало около 11 тарифов, бедняков при этом хоронили бесплатно.

93

Вопрос корректного высчитывания маржинальность остается открытым: источники не дают полноценной информации о том, какие расходы закладывались в бухгалтерские книги самими гробовщиками и что ими подразумевалось под собственными «доходами». Но в любом случае они были не высоки.

94

«В середине дня пришел гробовщик со своим помощником; они поставили гроб посреди комнаты на двух стульях, а все остальные стулья расставили рядами, да еще призаняли у соседей, так что и в гостиной, и в столовой, и в передней — везде было полно стульев. Я заметил, что крышка гроба лежит так же. как вчера, только не посмел заглянуть под нее, раз кругом был народ. Когда в дом набилось полно народу, гробовщик в черных перчатках, этакий мягкий и обходительный, осмотрел все кругом, двигаясь неслышно, как кошка, и поправляя что-то напоследок, чтобы все было в полном порядке, чинно и благородно. Он ничего не говорил: разводил гостей по местам, втискивал куда-нибудь опоздавших, раздвигал толпу, чтобы дали пройти, и все это кивками и знаками, без единого слова. Потом он стал на свое место у стенки. Я отродясь не видывал такого тихого, незаметного и вкрадчивого человека, а улыбался он не чаще копченого окорока» (Твен 1942: 56).

95

Такие границы двадцатому столетию задал все тот же Эрик Хобсбаум (Хобсбаум 2004).

96

Причем количество заказов оставалось на все том же уровне, что и в XIX веке. Например, в 1920‑е годы в США работали 25000 похоронных домов при численности населения в 106 миллионов и смертности около 13 человек на каждую тысячу. В год на средний похоронный дом приходилось 50–70 клиентов или от 4 до б клиентов в месяц.

97

Горер и Арьес писали об этом в 1960‑х годах, то есть в середине века, когда картина была далеко не ясна.

98

С конца XIX века повсеместно вводится регистрация актов смерти. Учет факта смерти становится бюрократической процедурой, а наступление смерти и ее причины фиксируют медики. До этого момента регистрацией занималась церковь, которая первой из институций получала доступ к мертвому телу.

99

Хотя, казалось бы, что с того?

100

Хорошо, что не мне одному (См: Walter 1991: 293–310). Уолтер приводит несколько довольно сильных аргументов, объясняющих, почему смерть в модерновом сообществе как минимум не табуирована: он говорит об изменении эмоционального режима выражении скорби (упрощении женской роли и модели горевания), о смене парадигмы с публичного горевания на личное, о хосписном движении и т. д.

101

В мультфильме «Тайна Коко» (реж. Ли Анкрич, Эдриан Молина. 2017) двенадцатилетний Мигель, родившийся в мексиканской деревушке в семье сапожников, мечтает стать музыкантом, но из-за того, что прадед Мигеля ради осуществления такой же мечты ушел от жены, семья стала считать музыку проклятьем и она находится под запретом. Отчаявшись доказать свой талант, герой волшебным образом оказывается в Стране мертвых, где встречает души своих предков, в том числе и дедушки.

102

Жаклин Фолтин полагает, что телам покойников намеренно придается сексуальность в современной культуре (Foltyn 2008: 153–173).

103

Томпсон пишет и о профессиональном сленге похоронных дельцов. Тела для бальзамирования называют floaters — буквально «поплавки», «говно, которое не смывается» (т. к. умерших погружают в бальзамировочную жидкость). Обгоревшие трупы называют crispy critters буквально «хрустящие твари», с отсылкой к популярному детском завтраку из хлопьев (Thompson 1991: 403–429).

104

Профессиональное образование в сфере похоронных услуг стало именоваться mortician science.

105

Экономически это вполне оправдано: на протяжении всего XX века гроб составлял половину стоимости американских похорон.

106

В некоторых случаях автомобиль имитирует движение кареты: он едет медленно, а за ним следует похоронная процессия. Но это скорее исключение и касается в основном похорон с очень большим числом участников траурной процессии.

107

«Незабвенная» Ивлина Во, на мой взгляд, — выдающаяся книга о том, что такое американская (англосаксонская) похоронная индустрия в середине XX века. Само слово «незабвенный» используется работниками похоронных бюро для именования своих мертвых клиентов.

108

Ее сестры — Юнити и Диана — были поклонницами Гитлера и придерживались идеологии национал-социализма. Когда Джессика делила со старшей сестрой Юнити комнату, она была мелом поделена пополам. Одна сторона была украшена серпами, молотами и фотографиями Ленина, а другая — свастикой и рисунками авторства Адольфа Гитлера.

109

Здесь и далее я пользуюсь переводом и фактами, изложенными в статье Дэвида Робсона, опубликованной на сайте ВВС — подробнее см. в библиографии.

110

Уровень кремации в США заметно растет с каждым годом, например, в 2016 году он в среднем равняется 65%. Но этот уровень, конечно, отличается от штата к штату: разница серьезная, почти в три раза от 22% в Миссисипи и до 75% в Калифорнии. Например, в регионах, где кремация совершается чаще — там выше доход, уровень образования, слабее религиозные убеждения, выше миграция. Там же, где показатели кремации низкие — больше промышленного производства, крупного бизнеса, сильны христианские общины. Похоронным бизнесом в таких штатах больше владеют женщины, он меньше подвержен кластеризации и более ориентирован на услуги, а не продажу сопутствующих атрибутов. Также доля кремации зависит не только от уровня дохода, но и от политических предпочтений: среди сторонников демократической партии США тех, кто выбирает кремацию, гораздо больше, чем среди сторонников республиканцев.

111

Тем самым размывая и без того невысокую прибыль похоронных директоров. Например, гипотетическую сумму в 10000 условных единиц покупатель вынужден распределить между гробом, цветами, катафалком, оплатой услуг носильщиков и агентов, внести плату за место захоронения, не говоря уже о «невидимых тратах» (например, в стоимость похорон входят оплата жидкости для бальзамировки, услуги посредников и т. д.) Кажущаяся высокая стоимость похорон распределяется между десятками работников.

112

Исследователи, работающие с похоронным рынком, предлагают следующую категоризацию. Во-первых, всю похоронную инфраструктуру предлагается называть одним обобщающим термином — death care industry. Это понятие включает в себя всю систему объектов и всех специалистов, участвующих в захоронении: катафальный транспорт, морги, кладбища, крематории, похоронные дома и агентства, производителей гробов и ритуальных принадлежностей, специалистов в области косметологии и бальзамирования и обслуживающий персонал: охранников, продавцов, уборщиков. Одни участвуют в проведении похорон напрямую, как, например, менеджеры похоронных компаний, роль других скорее косвенная. Например, компания может только сдавать в аренду катафальный транспорт, поставлять цветы для церемоний или организовывать питание на траурных церемониях. Во-вторых, это funeral market. Это частные компании. которые занимаются продажей ритуальных принадлежностей и устраивают прощальные церемонии. Это «витрина» похоронного бизнеса. В англоязычной литературе профессионалы этой области называются funeral director — распорядители [или менеджеры) похорон. Проблема категоризации в том, что достаточно сложно не просто охарактеризовать связи между акторами рынка, но даже провести границу между инфраструктурой (death care industry) и похоронным рынком (funeral market). Главной задачей исследователя оказывается необходимость выделить тех участников, которые представляют собой «витринный» похоронный рынок в каждой конкретной стране. Мы вынуждены постоянно уточнять, кого мы имеем в виду, когда говорим о «похоронном рынке» (Корр and Kemp 2007:150–173; Parsons 1999:127–145).

113

В английском языке используется слово «disposal», что прямо переводится как «утилизация», однако это не совсем точное значение. Все же речь идет о практиках размещения и манипуляции с телом, но скорее не в ритуальном контексте, а в техническом: расположение кладбищ, перемещение и хранение мертвого тела и т. д.

114

Если быть более точным, то частные морги можно открывать, но они не могут конкурировать с бесплатными государственными моргами.

115

Примерно столько зарабатывает представитель американского среднего класса.

116

В нашем представлении кладбище — это некий сакральный объект, который должен существовать если не всегда, то хотя бы какое-то довольно продолжительное время. Джулия Ругг говорит о необходимости пересмотра политики в отношении кладбищ и повторного использования (reuse) кладбищенского пространства, так как большинство кладбищ близки к заполнению, а новых возможностей для открытия нет.

117

Я напомню, что страховые сообщества на случай смерти возникают еще в Европе в Средние века. Свое развитие они получили в XIX веке в виде так называемых burial clubs: люди вкладывали деньги в определенную кассу, которая гарантировала помощь их родственникам в случае смерти члена клуба. Похоронное страхование и прижизненные договоры берут свое начало в этой практике.

118

Трудно назвать точное количество кладбищ в США, как и в любой другой стране. В 1994 году исследователь Бурек предлагал такую оценку: 23 тысячи некрополей и кладбищ и примерно 150 тысяч погостов. Эти цифры он получил благодаря данным из открытых источников, в том числе по телефонным книгам (Burek 1994). Роберт Фелле называет близкие цифры — около 130 тысяч захоронений (Fells 2003).

119

Исследовательница скандинавского похоронного рынка Анна Бремборг считает, что скандинавская модель скорее не церковная, а муниципальная (Bremborg 2006).

120

Если умерший не был членом какой-либо церковной общины, то все оплачивается через похоронных директоров.

121

Приблизительно так же начинала и американская SCI. В 2000 году SCI купила часть похоронных компаний в Швеции и Норвегии, правда, через год она ушла со скандинавского рынка, посчитав его недостаточно прибыльным.

122

Паскаль Тромпетт отмечает, что похороны бедняков по-прежнему осуществлялись государством (Trompette 2013).

123

Технические требования к оборудованию таких помещений появились в конце XX века. См. подробнее: http://www.afif.asso.fr/francais/conseiLs/legislation/chfune2.ntml

124

В этих построениях есть два существенных допущения. Во-первых, институциональная форма похоронного рынка во многом оказывает влияние на то, как будет выглядеть процедура захоронения. Но нельзя исключать воздействие культурных и религиозных факторов на похоронные модели. Например, муниципальная модель рынка ритуальных услуг Италии будет куда более религиозна, чем церковная модель Швеции. Католические похороны в США будут серьезно отличаться от протестантских или секулярных, несмотря на коммерческую форму похоронной индустрии. Во-вторых, Уолтер отсылает не просто к идеальным типам, а к нормативному их виду, то есть априори подразумевая, что все они реализуются в рамках работающего закона и общепринятых правил игры. Соответственно, игроки похоронного рынка всегда следуют институциональным ограничениям. Уолтер считает, что, например, запрет на открытие моргов не приводит к появлению их теневых аналогов. Таким образом, рассматриваются только легальные практики, исключая латентные и неформальные, которые потенциально могут оказаться гораздо важнее представленных моделей.

125

Если быть точнее, в центре сюжета находится работа не похоронного агентства, а особой институции, которая отвечает за одевание тела и положение его в гроб. Очевидно, она имеет прямую связь с древней японской кастой буракуминов.

126

Британский историк Э. Эллисон написал брошюру «Кладбище Шаньдун-роуд» 83 года спустя, описав историю иностранных кладбищ в Шанхае и людей, похороненных там. В книге он приводит эпитафию Гиссинга (Ellison).

127

В качестве примера более ранних догматических споров можно назвать спор иосифлян и нестяжателей (конец XV — начало XVI века) о церковном имуществе и монастырском землевладении: первые выступали за, последние — против. В 1504 году при поддержке князя Ивана III иосифляне одержали верх.

128

Например, по мнению старообрядцев, двуперстное крестное знамение точнее трехперстного раскрывает тайну вочеловечения и крестной смерти Христа, ибо на кресте была распята не Троица, а одно из ее Лиц — вочеловечившийся Бог-Сын, Иисус Христос.

129

Конечно, первый российский император значительно урезал влияние церкви. Был создан Священный синод, отменено патриаршество. Но нужно отметить, что петровские реформы практически никак не отразилось на администрировании похорон.

130

Десятина равна 1,09 гектара.

131

Под «общественным пространством» понимается бесплатная, равнодоступная для всех горожан городская среда, включающая парки, набережные, площади и т. д.

132

«Русская смертность в общем типична для земледельческих и отсталых в санитарном, культурном и экономическом отношениях стран, причем по исключительной высоте смертности в детском возрасте и исключительно низкой смертности в старческом возрасте Россия занимает особое место и среди аналогичных государств» (Новосельский 1916: 179).

133

Исследовательница Е. А. Кваша указывает: «Российские врачи и социал-гигиенисты во многом связывали чрезвычайно высокий уровень младенческой смертности с особенностями вскармливания грудных детей в православных, то есть по большей части русских, семьях, где традиционно было принято чуть ли не с первых дней жизни давать ребенку прикорм или лишать его вообще грудного молока, оставлять без матери на попечении старших детей-подростков или стариков, еда при этом оставлялась на весь день» (Кваша 2003: 47–55).

134

Здесь я не буду говорить о похоронном деле до XVIII века, по этой теме см. подробнее: Kaiser 1992. Death and dying in early modern Russia. In: Kollman, N. S. (Ed.), Major Problems in Early Modern Russian History. Garland, London, pp. 217-258. Vlasov, V. G., 1992. The Christianization of the Russian peasants. In: Balzar M. M. (Ed.), Russian Traditional Culture. Sharpe, London. Froianov 1.1., Dvornichenko A. I., Krivosheev I. V., 1992. The introduction of Christianity in Russia and the pagan traditions. In: Balzer M. M. (Ed.), Russian Traditional Culture. Sharpe, London. Michel Bouchard. Graveyards: Russian ritual and belief pertaining to the dead. Religion 34 (2004) 345–362.

135

Отметим, что первый российский император положил начало системе учета записей актов гражданского состояния (рождений, браков и смертей) — появились метрические книги. Ведением таких реестров занималась церковь, в книгах фиксировались случаи рождения (иногда указывалась дата рождения и дата крещения, иногда — только дата проведения обряда крещения), бракосочетания и смерти (и/или отпевания — такой учет был точнее, так как не учитывал лишь самоубийц и пропавших без вести).

136

«Русский провинциальный некрополь» — это реестр нескольких тысяч уездных кладбищ, составленный приходскими священниками по просьбе великого князя: они описывали состояние некрополя, цитировали сохранившиеся эпитафии, приводили количество захороненных. Хочу высказать огромную благодарность издательству Дмитрия Буланина за переиздание в 2012 году книги «Материалы к «Русскому провинциальному некрополю» великого князя Николая Михайловича» (СПб.: Дмитрий Буланин, 2012).

137

Материалы к «Русскому провинциальному некрополю» великого князя Николая Михайловича: в 2 т. СПб.: Дмитрий Буланин, 2012. Т. 1 С. 440.

138

Сельское население вообще уделяло мало внимания визуальной культуре. Это справед-ливо не только для русского крестьянства, но и для европейских периферийных регионов.

139

Ольга Шипова, например, нашла интересные документы в Госархиве Ульяновской области. Так. в октябре 1914 года Симбирская городская дума «утверждает постановление о распорядках на городском кладбище». Согласно этому документу, на кладбищах «запрещается ходить с собаками, ездить на велосипедах, производить шум. драки и всякого рода непристойности, производить торговлю и нищенствовать» (ГАУО, ф. 84. on. 1. д.1530, л. 6).

140

В России в 1808 году комиссией под руководством М. М. Сперанского был подготовлен проект гражданского уложения, структура и ряд правил которого обладали значительным сходством с французским кодексом. В 1810-1812 годах состоялось 43 заседания Государственного совета, на которых обсуждался проект, однако из-за опалы Сперанского уложение так и не было принято. В определенной степени Кодекс Наполеона оказал влияние на проект Гражданского уложения Российской империи, разработанный в конце XIX века, а также на Гражданский кодекс РСФСР 1922 года (Захватаев 2012).

141

То есть всего за 3 года после появления первого такого бюро их число выросло до 80. Мы знаем, что в январе 1892 г. на Литейном проспекте, 59 открылся «первый специальный магазин «Траурных нарядов»» (Петербургский листок. 1892. 31 января). 1‑го июля «с разрешения правительства в Петербурге открывается бюро похоронных процессий» на Пантелеймоновской улице, в доме № 23. Бюро «дает траурные принадлежности, глядя по желанию, двух родов: черные и белые».

142

Горький о похоронах Чехова: «Этот чудный человек, этот прекрасный художник, всю свою жизнь боровшийся с пошлостью, всюду находя ее, всюду освещая ее гнилые пятна мягким, укоризненным светом, подобным свету луны, Антон Павлович, которого коробило все пошлое и вульгарное, был привезен в вагоне «для перевозки свежих устриц» и похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной. Это — мелочи, дружище, да, но когда я вспоминаю вагон и Кукареткину — у меня сжимается сердце, и я готов выть, реветь, драться от негодования, от злобы. Ему — все равно, хоть в корзине для грязного белья вези его тело, но нам, русскому обществу, я не могу простить вагон «для устриц». В этом вагоне — именно та пошлость русской жизни, та некультурность ее, которая всегда так возмущала покойного» (Антон Павлович Чехов в воспоминаниях современников. Собр. соч., т. 28, М. 1954, стр.310).

143

Исследовательница Анна Соколова в частной беседе сообщает, что ей попадались архивные документы, свидетельствующие об обсуждении вопросов кремации среди интеллигенции и образованных горожан. Очевидно, в этом также можно увидеть европейское влияние.

144

Стремительная национализация похоронной сферы приводила к интересным казусам. Например, большинство бывших похоронных бюро находились на центральных улицах города и имели вывески, рекламные объявления и даже витрины с гробами. Когда подобные бюро были закрыты и проданы новым владельцам, их здания еще долгое время сохраняли свои рекламные объявления. Никита Окунев в 1919 году пишет: «В последнее время в Москве пооткрывалось бесчисленное множество годобия кофеен. Продают воды, простоквашу, молоко, ягоды, пирожки. Везде грязно, невкусно, но цены, конечно, ужасающие «мимо проходящую» публику. Чаще всего такие заведения не имеют никаких своих вывесок и помещаются в магазинах и лавочках, где раньше торговали бельем, овощами, шляпами, стальными изделиями и т. п. Над многими магазинами остались еще старые вывески, не снятые, вопреки декрету, конечно, по несостоятельности бывших хозяев (снятие небольшой вывески пахнет расходом не меньше 1000 р.), а потому есть и такое современное «кафе», над входом в которое висит еще вывеска «Похоронное бюро»» (Окунев Никита Потапович. Дневник москвича. Том 1.1917-1920 [Электронный реусрс]. URL: https://knigogid.ru/books/270344-dnevnik-moskvicha-tom‑l-1917-1920/toread (дата обращения: 16.04.2018).

145

Анна Соколова о положении дел в похоронной сфере в 1920-1930‑е годы: «Кладбище до сих пор в полном беспорядке: повсюду сухие листья, сломанные кресты, свалившиеся памятники, могильные холмы совершенно не оправлены, рытье новых могил, как общих, так и частных, происходит не по плану, и расположение их поэтому неправильное, есть даже могила, вырытая на дорожке» (Соколова 2017).

146

Ильф и Петров в «Золотом теленке» описывают отношение к кремации в советском обществе 1920‑х годов: «Пробежав по инерции несколько шагов, вошедший остановился перед стариком швейцаром в фуражке с золотым зигзагом на околыше и молодецким голосом спросил: — Ну что, старик, в крематорий пора?

— Пора, батюшка, — ответил швейцар, радостно улыбаясь, — в наш советский колумбарий. Он даже взмахнул руками. На его добром лице отразилась полная готовность хоть сейчас предаться огненному погребению.

В Черноморске собирались строить крематорий с соответствующим помещением для гробовых урн, то есть колумбарием, и это новшество со стороны кладбищенского подотдела почему-то очень веселило граждан. Может быть, смешили их новые слова — крематорий и колумбарий, а может быть, особенно забавляла их самая мысль о том, что человека можно сжечь, как полено, — но только они приставали ко всем старикам и старухам в трамваях и на улицах с криками: «Ты куда, старушка, прешься? В крематорий торопишься?» или: «Пропустите старичка вперед, ему в крематорий пора». И удивительное дело, идея огненного погребения старикам очень понравилась, так что веселые шутки вызывали у них полное одобрение. И вообще разговоры о смерти, считавшиеся до сих пор неудобными и невежливыми, стали котироваться в Черноморске наравне с анекдотами из еврейской и кавказской жизни и вызывали всеобщий интерес» (Ильф и Петров 1931).

147

Орешников Алексей Васильевич. Дневники (Электронный ресурс] // Прожито. URL: ht:p://prozhito.org/person/213 (дата обращения: 16.04.2018).

148

Измайлов Константин Федорович. Дневники [Электронный ресурс] // Прожито. URL: http://prozhito.org/person/16293 (дата обращения: 16.04.2018).

149

Постановление Совмина СССР от 05.02.1987 № 162 «О создании кооперативов по производству товаров народного потребления» [Электронный ресурс]. URL: http://russia.bestpravo. com/ussr/data02/texl212Lhtm (дата обращения: 16.04.2018).

150

Например. «Активное участие в развитии кооперации оказывают предприятия и организации города, представляя кооперативам помещения, оборудование, транспорт. На базе Уралвагонзавода создано 27 кооперативов, которыми произведено продукции за 9 месяцев т. г. на 1 млн. руб. При НТМК 21 кооператив с объемом 14,9 млн. руб. При тресте «Тагилстрой» — 13 с объемом 2.2 млн. При «Уралхимпласте» — б с объемом 0,93 млн. руб., при ВМЗ — 8 с объемом 0.83 млн. руб. и т. д. Из 165 кооперативов производят товары и оказывают услуги населению только 52 кооператива («Мечта» при Ленинском райпищеторге 103 т. р. — по приему стеклопосуды: «Наш дом» при ДСК — 95 т. р. — ремонт квартир, «Реквием» при ЖКХ — 149 т. р. — организация похоронных услуг)» (Справка о работе кооперативов г. Нижний Тагил за 9 месяцев 1989 г. [Электронный ресурс]. URL: http://historyntagil.ru/history/2_8_12.htm (дата обращения: 16.04.2018).

151

По словам Симона Кордонского, «цель бизнеса — увеличение капитализации, а промысловики отнюдь не стремятся увеличивать капитализацию (придут и отнимут). Они увеличивают капитал социальный — уважение, которое может быть выражено и в деньгах» (Кордонский 2008).

152

В своей докторской работе Анна Круглова развивает эту мысль, показывая, что (постсоветский человек понимает под «скукой» низкую бытовую конфликтность.

153

Александр Зиновьев в своей антиутопии «Катастройка» так описывает похоронное дело в советском «Городе Солнца»: «И вот "на кладбище сложилась нездоровая атмосфера". Как выяснилось, эта "нездоровая атмосфера" заключалась в следующем. В ответ на решение ЦК КПСС повысить эффективность работы предприятий сотрудники Похоронного комплекса взяли на себя социалистическое обязательство увеличить производительность своего предприятия вдвое. Но на их беду выяснилось, что темпы роста смертности в городе стали сокращаться. Что делать? Выход из положения нашли в том, что одних и тех же покойников стали хоронить по нескольку раз и стали приобретать покойников за взятки в других населенных пунктах. В результате они скупили всех покойников в области, перевыполнив тем самым (по отчетам, конечно) план работы Комплекса в три раза. За это "труженики загробного мира" получили премии и награды. Но зато все другие кладбища области недовыполнили план, что снизило общие показатели области в общесоюзном социалистическом соревновании» (Зиновьев 2003).

154

«Русская семиотика тела значительно отличается от своего западноевропейского аналога. Это обстоятельство связано с особенностями медиальной традиции в России, одним из основных признаков которой выступает ее озадачивающая установка на устность. Именно это и подчеркивают ученые, принадлежащие к различным поколениям, такие, например, как М. Маклюэн и М. Рыклин, которые определяли семиотику, с одной стороны, как словесно обсессивную (wortfixiert), а с другой — как перформативно ориентированную» (Мурашов 2006).

155

Речь идет о материалах, используемых для строительства производственных мощностей гробовых фабрик, а также для возведения склепов.

156

Неслучайно американский социолог Рональд Инглахарт назвал современную эпоху временем постматериализма. Согласно его убеждениям, в современной западной цивилизации материальность уже не играет прежней ведущей роли. Поэтому мы видим растущий интерес к проблемам экологии, культурным и правовым аспектам функционирования общества, социальных меньшинств и т. д. Очевидный сдвиг в ценностных матрицах у послевоенного поколения выражается в более лояльном отношении к выбору профессии и того, что мы называем «жизненным путем», в повышающейся мобильности, в акценте на хобби и разностороннем развитии личности. Инглахарт рассматривает постматериализм как поступательное развитие материализма, сопровождающееся постепенным смещением акцента на индивида. Примечательно, что Инглахарт заявляет и о растущем значении института семьи в эпоху постматериализма, что находит свое отображение в наблюдениях Брайна Парсонса о сегодняшнем предпочтении персонализированных похорон.

157

Например, Маргарет Саммер, исследуя практики трансглантации органов в современной Швеции, отмечает, что религиозные люди сегодня заметно реже отказываются от операции по пересадке органов, стремясь сохранить нетронутым тело: «иллюзия все еще длящейся жизни — чувство, что целостность мертвого тела должна поддерживаться, словно умерший продолжает считаться живым человеком» (Sammer 1994).

158

Biggers Funeral Home [Электронный ресурс]. URL hltp7/www.jstarchitects. com/biggersfuneralhome/ (дата обращения: 16.04.2018).

159

Подобные межстрановые различия довольно органично вписываются в те модели похоронного рынка, о которых шла речь в третьей главе. Как правило, слабое развитие кремации характерно для католических стран, а также для стран, оставшихся под сильным влиянием Кодекса Наполеона (что в целом взаимосвязано). Ашер Коломбо в своей статье «Почему Европа никогда не будет объединена: рост и падение уровня кремации в европейских городах» полагает, что современная кремация — явление протестантское, хотя появилась она в Италии. Он также отмечает серьезную заслугу местных властей в пропаганде кремации и развитии крематориев: именно благодаря долгосрочным государственным проектам во многих странах удалось сделать кремацию обычной практикой. Тем самым Коломбо отмечает политическую и даже идеологическую сторону этого вопроса (Colombo 2017: 22–33).

160

В английском языке даже появилось специальное слово, обозначающее прах человека — cremains. В нем обыгрываются два слова — собственно cremation (кремация) и remains (останки).

161

За пример выражаю благодарность профессору НИУ ВШЭ Сергею Медведеву.

162

Не говоря уже о действительно массовых случаях транслирования актов суицида с помощью соцсетей и видеохостингов.

163

Кладбище не обязательно будет связано с расположенными на нем визуальными (материальными) объектами. Подобно тому как в игре Pokemon Go, в которой благодаря геолокационной системе через смартфон можно по-новому воспринимать окружающее пространство, посетитель поднимет смартфон — и он будет показывать мемориальный парк и рассказывать о погребенных здесь людях.

164

Pushing up the daises (в буквальном переводе с английского значит «дать маргариткам подняться») — идиоматическое выражение, которое и обозначает похороны.

165

В книге я намеренно не давал более глубокого представления этой темы, но очевидно, что конкурирующие практики обращения с телом вырастают как раз из двух разных мировоззренческих парадигм.

166

10 августа 2017 года российская криокомпания «Криорус» заключила с консорциумом «Космические технологии» долгосрочное соглашение об отправке крионированных пациентов, кри-онированных животных, а также образцов ДНК на орбиту для долгосрочного криосохранения. Соглашение также подразумевает проведение исследований в области крионики и гипобиоза на околоземной орбите. Ожидаемая стоимость сохранения на околоземной орбите криониро-ванного мозга в компании «КриоРус» составляет от 250 000 долларов США. Стоимость отправки и сохранения тела крионированного человека на орбите на данный момент не установлена.

167

Надо сказать, что сама идея цифрового бессмертия и различные воображаемые технологии и концепции сохранения сознания в цифровом виде неизбежно приводят к парадоксам. Например, если создать точную копию личности, то могут ли несколько копий существовать одновременно? С материалистической точки зрения сознание неотделимо от тела, но после создания копии она сможет вести самостоятельное существование, как близнец оригинала, не являясь ни его продолжением, ни заменой. Подобные дилеммы встают перед исследователями. которые пока не могут ответить на вопрос: что есть сознание?

Content

Сергей Мохов
Рождение и смерть похоронной индустрии: от средневековых погостов до цифрового бессмертия (4‑е издание)

Благодарности

Предисловие

Глава 1. Смерть в Средние века и раннее Новое время: от церковной монополии к первым гробовщикам

Проститутки, ярмарки и драки: церковные погосты в Средние века

Похороны под управлением церкви

«Ни живые, ни мертвые»: бессмертие и мертвое тело средневекового человека

Реформация и отношение к смерти

Изобретая память: кладбища и похороны в период Реформации

Похоронное дело в раннее Новое время: герольды, глашатаи и гильдии секстонов

Первые гробовщики: от мебельщиков до похоронного ремесла

Глава 2. «Долгий XIX век»: модернизация смерти

Иллюзия бессмертия: смерть и умирание в XIX веке

От погостов к монументальным некрополям и паркам мертвых

Кладбища в частных руках: случай Лондона

Сохраняя мертвое тело: рождение бальзамации

Дом для мертвых: первые морги

Рождение современной кремации

Похоронное дело в XIX веке и первые корпорации

Глава 3. Золотой век похоронной индустрии: 1914–1990

Тело мертвое, тело живое, тело красивое: смерть в XX веке

Индустрия смерти как индустрия развлечений

Переломный 1963‑й

Похоронный бизнес в XX веке: попытка понимания

Частная модель похоронного рынка

Церковная модель

Государственная модель

Смешанные модели

Некоторые выводы из инфраструктурных моделей

Колонизируя смерть: похоронная индустрия за пределами Европы

Глава 4. Смерть по-русски: похоронное дело в Российской империи, СССР и в современной России

Похоронное дело в Российской империи

Красная смерть

Огненное погребение

Сделай это сам: похоронное дело в послевоенное время

Гаражная инфраструктура и похоронная индустрия в перестройку

Старые правила для новой страны: опыт постсоветской России

«Идеальные поломки»: неработающая инфраструктура и похоронный ритуал

Глава 5. Похоронная индустрия в XXI веке: новые возможности или новые угрозы?

Век осмысленного умирания

Стирая границы телесного

Брендирование, открытость, новые архитектурные решения

Кремация и новые практики обращения с прахом

Интернет и новые формы мемориализации

DIY и экопохороны

Разрушение мертвых тел

Новые лица смерти: от биомедицины к иммортализму

Заключение

Список литературы

Примечания