Каролина Роннефельдт

Квендель. Книга 2. Время ветра, время волка

Посвящается Катрин, Карстену и Филиппу, с наилучшими пожеланиями всему двору.

С вами за деревьями виден лес

И Уиллоу, кроткому Виденману (2003–2018).

За то, что всегда был рядом

Так быстро исчезает все, что ярко.

Уильям Шекспир. Сон в летнюю ночь[1]

Во тьме лесов живут нечестивые звери и птицы; глаза их сверкают жаждой крови, у них страшные челюсти, жуткие блестящие клыки или острые клювы. Их цепкие когти готовы вонзиться в горло жертвы, из которого тотчас же брызнет кровь.

Сельма Лагерлёф. Сага о Йёсте Берлинге[2]

Caroline Ronnefeldt

QUENDEL 2 – WINDZEIT, WOLFSZEIT

Copyright © Caroline Ronnefeldt, 2019

© Ueberreuter Verlag GmbH, Berlin, 2019

© Вера Гордиенко, перевод на русский язык, 2024

© Вера Соломахина, стихотворения, перевод на русский язык, 2024

© Агний Немов (Agniy ART), рамка на суперобложке и в блоке, 2024

© Екатерина Кравченко (Catherine Moirah), иллюстрация на переплете, 2024

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2024

Окутывая холмы серебристыми лентами, поднимается туман. Белая пелена скрывает границы, но ненадолго – путь открыт. Куда он ведет? Неведомо, ведь мы – ягнята, а наступает время волка. Вода замерзает, превращаясь в тонкий неверный лед, и мир становится хрупким. После короткой осени слишком рано наступает зима. Она проникает в пустой дом, и мы дрожим от холода. Тень нависает над землей, делая небо бледным, а солнце – слепым. В сумерки леса и луга окутаны тусклым сиянием дневного светила. Ночью луна, словно открытая рана, кажется кроваво-красной. В угасающем свете отвесные скалы тянутся друг к другу. Где вход, где выход? Ищите во тьме, в которой нет ничего и в то же время что-то скрыто. Морозный ветер проносится по ущелью и режет острые гребни скал. Слышите, как он воет? Время ветра, время волка.

Грохочут, будто боевые щиты, тучи. Это они, давно умершие, оседлали штормовой ветер и несут разрушение. Он придет с воронами, что несут черные тени. Он придет с мечами, что рассекают туман. И найдет тех, кто прячется от него, найдет по следу – и в грохоте, и в тишине.

Горе вам, ибо тень его нависла над землей. Я чувствую его. Я его вижу. И не только во сне. Не знаю, сплю или бодрствую. Не знаю, кто я и откуда.

Глава первая

Из-за ближних и дальних холмов

За что мне боль такая?

Я, будто в полусне,

Проталины считаю,

Лес слышу в тишине.

Тьма с неба нависает,

Не изменить черед.

За что мне боль такая?

Когда ж покой придет? [3]

Йозеф фон Эйхендорф. Дань умершим

Одинокий всадник подъехал к дороге с берега Холодной реки. Похоже, он не спешил, потому что опустил поводья, позволяя пони шагать неторопливо, как тому вздумается. Погруженный в размышления, всадник ссутулился в седле, устало склонив голову, и лишь изредка поглядывал вокруг, словно проверяя, нет ли угрозы там, куда он направляется. Однако в тени высоких деревьев царила неподвижность. Чуть отступив от берега реки, деревья рядами высились по обеим сторонам неуклонно поднимающейся в гору дороги, их могучие стволы заслоняли собой луга и поля речной долины.

Совсем недавно пони и всадник прошли по старому каменному мосту через широкую реку у подножия замковой скалы. Еще двадцать шагов в гору, и из полосы бледного солнечного света они войдут в торжественный полумрак старой аллеи. «Елки-поганки, липы! Сплошь липы, как будто других деревьев нет на свете», – подумал всадник, глядя вперед поверх головы своего пони.

Если бы он подъехал к мосту с противоположной стороны, то невольно остановился бы, любуясь великолепным зрелищем. Ведь всякий, кто спускался по аллее из Вороньей деревни, непременно устремлял взгляд к конечной точке на холме. Там, на отвесной скале, еще издали была видна Воронья твердыня в обрамлении деревьев – руины замка словно парили в воздухе, полускрытые у основания стелющимся над рекой туманом. Окруженное крепостными стенами, здание вздымалось на головокружительной высоте над водами Холодной реки. На скале виднелись развалины и других построек, без крыш, с зияющими оконными проемами. И скала, и башни замка тянулись к небу, такие тонкие и высокие, что их очертания точно вписывались в проем, открывавшийся с липовой аллеи. Чем ближе подъезжал путник, тем дальше отступали ряды деревьев, а руины неуклонно вырастали, грандиозные и пугающие. В вышине над древними стенами кружили черные птицы, разрывая воздух хриплыми криками. В сотнях ниш гнездились в основном галки, но встречались и крупные вороны, обитавшие здесь с незапамятных времен и давшие название замку. Убежище свое они делили с пустельгами, совами и другими воронами, которые селились на деревьях у подножия скалы. Ни один голубь не осмеливался залетать в это опасное место.

Всадник спиной чувствовал Воронью твердыню. Он ни разу не обернулся в седле. К развалинам он подъехал всего два дня назад и сразу же подстегнул пони. Утро выдалось особенно туманным, как часто бывает поздней осенью, в месяц Туманной Луны, – только по календарю лето еще не подошло к концу. Однако погода была такой мрачной, словно в этом году позабыла о золотых днях Грибной Луны и перескочила прямиком в холодный сезон, не оставив воспоминаний о последнем всплеске солнечного тепла. Погожих дней оставалось мало, а вместе с ними и радостей по сезону, вроде солнечной ванны на скамейке в саду, пикника после сбора грибов и ягод или прогулки в лучах вечернего солнца – прощания с летом. С середины Желудевой Луны небо частенько затягивали тучи, и пасмурность накладывала отпечаток на холмы и настроение их обитателей, которые связывали странную погоду с тревожными событиями одной поздней летней ночи, известной теперь как Волчья ночь. Почти повсюду в стране происходили необъяснимые и даже ужасные события, внезапной бурей застигая жителей.

«Хотя не все Холмогорье пострадало так сильно, как деревни возле Сумрачного леса и их окрестности, однако от этого не легче», – с тревогой подумал всадник, направляя пони обратно к середине дороги. Животное сбилось со степенного шага, чтобы уверенно направиться к аппетитному клочку травы на обочине, и теперь повиновалось приказу хозяина с недовольным фырканьем, вспомнив о своем превосходстве четвероногого.

– Поторопись к нашей старой липе, мой драгоценный Фридо. Будь так добр!

Гнедой пони перешел на рысь, унося всадника под сень деревьев. Здесь было прохладно и тихо. Когда Фридо вернулся к неторопливому аллюру, седок отпустил поводья. Так легче думалось, а ему стоило собраться с мыслями до того, как начнется неизбежная суета. Ради такого можно было и приехать чуть позже, чем он обещал.

Прежде чем вернуться к размышлениям, приноровившись к мягко покачивающейся походке Фридо, всадник привычно окинул взглядом окрестности. И вдруг выпрямился и резко натянул поводья. Пони остановился и навострил уши: из-за ствола липы, примерно в тридцати шагах, выскользнула фигура. Не слишком высокого роста и в одежде цветов леса, что делало ее почти невидимой. И все же всадник не преминул отметить, что неизвестный нерешительно ступил из-за деревьев слева от дороги, оглядываясь настороженно, будто олень. Очевидно, услышал топот копыт и понял, что кто-то приближается от реки.

«Он показался, не стал прятаться, а значит, не боится, – подумал всадник, в очередной раз досадуя на свое недоверие. – Дрожащее ты желе! Может быть, тот, кто стоит там, в тени, не имеет ни малейшего злого умысла и просто бродит по холмам. Да и на вид он довольно хилый». Однако с Волчьей ночи путник во всем и всегда видел угрозу и порой не знал, что это – обычная осторожность или неизбывный страх, иногда даже перед собственной тенью.

– Елки-поганки, кто там прячется?! – крикнул он так громко, что Фридо вздрогнул, и затем решительно добавил: – Если вас много, то выходите все, немедленно! Я еду первым, а за мной следует большая компания!

В ответ из-за серо-зеленых стволов скользнула вторая фигура, и всадник испугался. Этого он никак не ожидал, несмотря на сказанное. Неизвестный тоже казался пугающе высоким и худым, он появился так неожиданно, словно вылез прямо из липы. Всадник вздрогнул. И тут раздалось хихиканье, сразу же сменившееся громким смехом. Меньшая из фигурок внезапно выскочила на середину дороги и сорвала с головы капюшон темно-зеленого плаща. Показались всклокоченные кудри и широкая улыбка юного квенделя.

– Привет, Звентибольд! Ты опоздал! – воскликнул Карлман и помахал рукой. – Я тебя сразу узнал, но Уилфрид, вот он, рядом, сказал, что в наше время осторожность не помешает, поэтому мы подождали, чтобы подстраховаться.

Биттерлинг фыркнул так, что его пони по праву возгордился своим хозяином. Всадник испытал огромное облегчение и в то же время слегка устыдился. Похоже, даже малейшая неуверенность, тень сомнения, легкий намек на опасность могли привести его в сильнейшее беспокойство, и с этим ничего нельзя было поделать. Лишь по пустой дороге он мог бы еще долго ехать в одиночестве, сохраняя самообладание.

Слегка понукая Фридо, Звентибольд направил его к друзьям. Пони рысью пошел туда, где ждали высокий мельник и молодой квендель. Звентибольд спешился, похлопал Карлмана по плечу и приветствовал Уилфрида фон ден Штайнена дружеским кивком.

Мельник вынул трубку из правого уголка рта.

– Привет, Биттерлинг! – сказал он и улыбнулся так тепло и открыто, что Звентибольд был тронут. Уилфрид не зря имел репутацию человека, способного правдиво толковать приметы, а благодаря неизбывной уверенности в хорошем исходе он мог любого обнадежить, даже если будущее рисовалось не столь радужным.

– Ну, мой мальчик, – обратился Звентибольд к Карлману, – откуда ты пришел? Вызвался сопровождать доброго Уилфрида?

– Да, – ответил молодой квендель с гордой улыбкой. – Старик Пфиффер отпустил меня на мельницу.

– Так-так, дело ответственное, – кивнул Звентибольд, незаметно подмигнув мельнику. – Полагаю, твоя матушка и Гортензия не высказали ни малейших возражений?

Щеки Карлмана слегка покраснели.

– Честно говоря, мама спала, и мы не хотели ее будить, когда Одилий меня отправил. А Гортензия почти всегда с дядей Бульрихом. Она даже не поняла, что я ушел. Одилий, конечно, хотел сообщить ей об этом. Дома мне делать нечего, я везде только мешаю. В Воронью деревню и к вам меня не отпустили. Клянусь дрожащими поганками, это глупо! Со мной обращаются как с младенцем. И это после всего, что мы пережили вместе, – вызывающе сообщил он и после небольшой паузы добавил: – Только старик Пфиффер, похоже, другого мнения.

– Все в порядке, Карлман, – ответил Звентибольд, на этот раз без капли насмешки. – Прости, я не хотел тебя дразнить. Тебе вряд ли приятно слышать такое от меня – ведь я и сам дрожу, как кот, который знает, что соседская собака сорвалась с цепи.

– Все мы нынче настороже, мой добрый Звентибольд, – согласился Уилфрид с озабоченным видом. – Значит, у всех нас хватает ума. А может, и не у всех. – Он затянулся трубкой и выпустил в прохладный воздух ароматное облако табака с медовым запахом. – А что насчет квенделинцев? – спросил он неожиданно резко. – Они придут?

– Придут, – ответил Биттерлинг. – Скорее всего, они уже в пути, и если бы деревья вдоль реки не были такими густыми, мы, возможно, даже увидели бы их с высоты этого холма. Признаюсь, что поначалу убедить Бозо было нелегко. Он склонен смотреть на вещи по-своему и принимается за дело, только когда запахнет жареным. Все знают, как устроены квенделинцы. То, что по ту сторону великой реки и в остальных холмах считается важным, они поначалу ставят под сомнение – лишь бы поспорить. Однако нередко оказываются правы в своем недоверии. Не могу не признать.

Мельник кивнул.

– У них там свои правила, знаю. И старый Бозо умен, как столетний барсук. Но уж если он что решил, то возьмется за дело серьезно, и это хорошо, потому как его голос будет иметь вес в огромном хоре пустозвонов и болтунов.

Звентибольд вежливо воздержался от вопроса, кого именно мельник упоминает столь нелестным образом. На ум пришли Дрого Шнеклинг – хозяин трактира в его родной деревне Звездчатке – и пекарь Венцель из Зеленого Лога, да и другие уважаемые граждане, не в последнюю очередь – из совета устроителей празднеств. Он невольно вздохнул и с досадой подумал о встрече, назначенной сегодня вечером у липы в Вороньей деревне. Тех, кого в первую очередь волновал предстоящий маскарад и неукоснительное соблюдение давних привычек и традиций, не отвлечешь вихрями и туманами в ночном небе. Еще недавно он и сам придерживался такого мнения и стойко его защищал. Были, конечно, и те, кто старался держаться достойно и выказывал мужество, которое, будем надеяться, не скоро подвергнется такому же горькому испытанию, какое выпало на долю самого Звентибольда.

– Как поживает Бульрих? – прервал его размышления мельник.

Одного этого вопроса было достаточно, чтобы Биттерлинг печально нахмурился. Он несколько раз покачал головой и погладил бархатистый нос стоящего рядом Фридо, словно ища дружеской поддержки, чтобы найти в себе силы справиться с трагедией.

– Ох, лучше не спрашивайте. Совсем не тот, что раньше. Сами увидите. Он даже не помнит, что произошло, не так ли, Карлман, мой дорогой мальчик? Твой старый дядюшка будто угодил в кошмар, из которого никак не выбраться. Хотя в последнее время он стал реже находиться в постели, но по-прежнему часто отдыхает. Однако заметных улучшений нет. Бульрих похож на призрак самого себя, от Шаттенбарта осталась лишь тень[4].

Биттерлинг достал из жилетного кармана носовой платок и громко высморкался, Карлман тоже расстроенно заморгал.

– Я все рассказал Уилфриду, – произнес молодой квендель.

– Вскоре после того, как вы спасли Бульриха из дупла огромной липы, я наведался к нему, – признался мельник с лицом таким же пасмурным, как серое небо над верхушками старых деревьев. – Одилий послал за мной и попросил совета – и я увидел ужасную картину. Как бы ни было неприятно приводить на это изнурительное заседание Бульриха и твою бедную мать, дорогой Карлман, я надеюсь, что их вид поможет даже самым безрассудным и неисправимым понять: нельзя легкомысленно отмахиваться от того, что недавно произошло в Холмогорье. Долгие убеждения тут не понадобятся. Достаточно одного взгляда на бледное лицо Бульриха. – Он замолчал и тяжело затянулся трубкой. Угли разгорелись, и над головами квенделей поплыла голубоватая дымка.

– Нам пора, – сказал Биттерлинг. – Я подзадержался и уверен, что вас тоже ждут с нетерпением. Особенно тебя, Карлман.

Однако он не сел в седло, а повел Фридо за повод.

Карлман скорчил гримасу, услышав последнее замечание Звентибольда.

– Что же тебя задержало? – немного помолчав, обратился он к Биттерлингу. – Встретил кого-то на дороге между Квенделином и нашей аллеей?

– Просто хотел немного разобраться в себе, – ответил Звентибольд. – Хотя мог бы и не беспокоиться понапрасну, но зато я встретил вас. Кстати, а вы почему пошли этой дорогой, вдоль Холодной реки? Шагали бы напрямую, от мельницы через поля.

– Карлман решил, что не мешало бы взглянуть на Воронью твердыню, – пояснил Уилфрид, подмигнув молодому квенделю. – И чуть не свернул себе шею, пытаясь заглянуть за деревья на дальнем берегу и проверить, действительно ли квенделинцы ушли. Непростая задача, ведь погода совсем осенняя, а ветви до сих пор одеты в густую листву.

Звентибольд тихонько рассмеялся. Все снова на некоторое время замолчали. Слышались только их шаги и стук копыт Фридо, да поднявшийся ветер шелестел листьями лип.

За добрых пятьсот шагов до того места, где аллея упиралась в Воронью деревню, деревья слева расступились и образовали большую петлю вокруг просторной площади. В верхней ее части возвышалась одинокая липа – вероятно, самое большое дерево в Холмогорье за пределами Сумрачного леса и такое же старое, как руины Вороньей твердыни над рекой. Узловатый и серый, словно точеный ветром камень, ствол шириной с амбарную дверь делился на четыре толстые ветви, которые указующими перстами торчали во все стороны света, будто символы значимости этого места.

Бывали времена, когда его важность не подвергалась сомнениям, ведь, по преданию, основатели Вороньей твердыни когда-то восседали под липой за каменным столом и вершили суд. До сих пор ходили сплетни, что здесь же приговоренных и казнили, но подтверждений этому не находилось. Однако позже восхищение могучим, освященным временем деревом, пересилило зловещие слухи – семья квенделей даже построила рядом с липой трактир, когда тут возникла деревня. Прошло несколько веков с тех пор, как один из первых поселившихся здесь квенделей, а именно Зайтлинг – предок нынешнего трактирщика, решил втащить древний каменный стол, этого молчаливого свидетеля стародавней поры, не тронутого ни ветром, ни непогодой, под крышу заведения и превратить в барный. Конечно, не слишком-то уважительный поступок по отношению к обычаям и традициям великих, которые собирались за этим столом, чтобы решать вопросы добра и зла, жизни и смерти. Однако с точки зрения трактирщика это была настоящая находка. Отныне наполненные до краев бокалы выставляли на каменную плиту, поверхность которой была тщательно отполирована, и необычный барный стол стал второй легендарной достопримечательностью знаменитого трактира, наряду с липой. С тех пор старинное здание не раз расширяли, чтобы вместить всех гостей «Старой липы» в Вороньей деревне, а их было немало: они приезжали из-за ближних и дальних холмов, а иногда даже из чужеземного края.

Трое квенделей, которые вместе с пони Фридо поднимались по аллее к деревне, увидели слева поросшую мхом остроконечную крышу старого трактира, которая выглядывала между деревьями. Над ней возвышалась раскидистая крона липы, отбрасывая густую тень на здание и его кривые пристройки. Во дворе явно происходило много интересного. Повозки, на которых путешествовали обитатели холмов, стояли тут и там, каждая запряженная парой крепких скакунов. Только Винтер-Хелмлинги из Фишбурга любили ради особого случая запрягать в экипажи по четыре пони – их прибытие в Воронью деревню всегда замечали издалека. Однако пока ни одной из их впечатляющих карет видно не было.

Двое слуг выгружали багаж из повозки, покрытой дорожной пылью, из чего можно было сделать вывод, что ее владелец, скорее всего, приехал издалека и не рассчитывает к вечеру вернуться домой. Карлман внимательно оглядывал двор, стараясь разглядеть известных квенделей из числа прибывших. С тех пор как чуть больше недели назад он вместе с матерью и дядей приехал в Воронью деревню под защитой старого Пфиффера и Гортензии, Карлман успел кое-что разузнать о будущих гостях. Со всех концов Холмогорья о своем скором прибытии сообщали те, кто заметил нечто устрашающее или даже подвергся опасности той жуткой ночью.

В стенах старинного трактира уже несколько дней царила атмосфера лихорадочного ожидания, словно вот-вот должен был состояться таинственный, небывалый праздник. Во всяком случае, большинство прибывающих друг за другом квенделей, не пострадавших от недавних событий, казалось, с нетерпением ожидали обмена захватывающими, неслыханными историями, а также предвкушали встречу с друзьями и знакомыми, съехавшимися издалека, перед карнавалом в Баумельбурге. Старик Пфиффер попытался было убедить Лорхеля Зайтлинга, хозяина трактира, не подавать фирменные напитки и другое горячительное до окончания официальной встречи, но его затея обернулась провалом. С таким же успехом он мог предложить достать луну с неба.

– Клянусь черными мухоморами! – огрызнулся хозяин с несвойственным при его уравновешенном характере негодованием. – Одилий Пфиффер, может, запретить им еще и курить? Или погасить камины, чтобы охладить их запал? И подать им один из ваших любимых травяных чаев? Нет, клянусь честью! Это трактир с вековыми традициями, возможно, до сих пор лучший в стране. Я погублю репутацию и заведения, и, конечно же, нашей легендарной липы, если подам какую-нибудь воду, особенно когда у нас собираются почтенные джентльмены и отпрыски самых уважаемых кланов из ближних и дальних стран!

С тех пор старик Пфиффер прекратил все уговоры. Однако вскоре Карлман подслушал его спор с Гортензией: выяснилось, что Одилий собирается представить собранию Бульриха и Бедду как жертв страшной угрозы, которая нависла над ничего не подозревающими жителями Холмогорья и которую нельзя недооценивать. Гортензия сочла это намерение крайне опасным. Хотя и Бульрих, и Бедда согласились выйти, она придерживалась мнения, что ни один из них не в состоянии выдержать такой прием без вреда для здоровья.

Карлман втайне подумал, что она отчасти права, особенно когда увидел своего пожилого дядюшку. Тот сильно изменился и равнодушно соглашался на все, что ему предлагали. Наверняка собрание будет оживленным – слишком уж необычным был повод, – а если старик Пфиффер поделится со всеми присутствующими своими тайными знаниями так же щедро, как во время ночных странствий… Последствия будет невозможно предугадать.

Как только Карлман вместе с Уилфридом и Биттерлингом оказался во дворе, размышления его были внезапно прерваны: на заднем плане, отчасти скрытая стоящими поблизости повозками, показалась расшатанная одноместная коляска с запряженным в нее тягловым животным, которое как нельзя лучше контрастировало с довольно скромным транспортным средством.

– Клянусь холмами, что это такое?! – ошарашенно воскликнул он.

На мгновение ему показалось, что зрение его подводит и, возможно, потертая коляска на самом деле необычайно мала. Затем он услышал, как Звентибольд изумленно присвистнул сквозь зубы, и понял, что ему не мерещится. Если это черное четвероногое и в самом деле пони, оно – настоящий великан среди своих сородичей.

– Елки-поганки! Вот же здоровенная зверюга! – изумился мельник. – Интересно, кто хозяин этого черного кошмара?!

При этих словах Звентибольд и Карлман замерли на месте. Фридо фыркнул и потянул поводья. С некоторой робостью все трое одновременно подумали, а не призрак ли перед ними, спрыгнувший с неба, подобно огромным волкам. Исключать этого не стоило, судя по тому, как черный конь втягивал воздух красными ноздрями, тряс могучей головой и беспокойно бил копытом левой ноги толщиной с увесистое бревно. Хозяина поблизости не наблюдалось, а один из двух слуг, только что вернувшийся из трактира во двор, чтобы отвести разгруженную двуколку к конюшне, держался от загадочной коляски подальше.

На дороге послышался стук копыт и скрип колес. Прошло совсем немного времени, и со стороны Вороньей деревни по липовой аллее стремительно проехала карета, запряженная четырьмя статными серыми пони. На кучерском месте восседали двое квенделей в зеленых камзолах, а за ними на скамьях расположились еще шесть пассажиров в изысканных праздничных нарядах. Стены кареты с обеих сторон были украшены тяжелыми шлейфами искусно вышитой ткани, отмеченные знаменитым во всем Холмогорье гербом – серебряной форелью, зависшей чуть выше волнистой линии. Над рыбой, тоже сверкающая серебром, висела полная луна.

– Властители Фишбурга, – пробормотал Звентибольд, – как всегда, проделали длинный путь в кратчайшие сроки.

Несмотря на множество забот, он все же не остался равнодушным к великолепному зрелищу и на мгновение представил, будто вновь сидит перед камином в большом зале Винтер-Хелмлингов. Тогда, в начале лета (с тех пор, казалось, прошла целая вечность), дела совета устроителей празднества привели его из Баумельбурга в Запрутье. На обратном пути он повернул на юг и заехал в Фишбург, что было для него делом чести, поскольку семейное древо Хелмлингов, как для простоты называли этот уважаемый клан квенделей, уходило корнями в прошлое даже глубже, чем разветвленная родословная Краппов. Звентибольд был польщен тем, что Левин Хелмлинг, нынешний хозяин замка, лично пригласил его не только поужинать в кругу семьи, но и остаться на ночь. Однако после пережитых недавно страхов Биттерлинг с тревогой ощутил безразличие к былым значительным эпизодам своей жизни и виновато подумал, что этак он, пожалуй, совсем расклеится.

– Господа из замка и одна дама, – уточнил мельник, и Карлман устремил зоркий взгляд на стройную фигуру, сидевшую на скамье у заднего борта кареты и закутанную в бледно-зеленый плащ.

Длинные волосы того же серебряного оттенка, что и рыба с луной на гербе, развевались за плечами, словно еще один маленький семейный штандарт. Девушка казалась Карлману почти такой же нереальной, как большой черный конь, и, доведись ему встретить гостью вдали от деревень, на берегу реки или тихого лесного озера, он ни на мгновение не усомнился бы: ее истинная стихия – вода. Внезапно Карлман вспомнил о каменной «прачке» – загадочном валуне перед домом Бульриха.

– Как бы то ни было, она ни на кого не похожа, – пробормотал он, стараясь казаться беспечным. – Интересно, она вообще молодая, с такими-то серебристыми волосами?

– Если мерить годами, она ненамного старше тебя. Это Гризельда, единственная и младшая сестра четырех братьев, зимняя королева Хелмлингов на последних двух маскарадах, – горько произнес Биттерлинг. В его голосе прозвучали загадочные нотки, сделавшие бы честь самому Пфифферу. – Разве вы не видели ее в Баумельбурге, с короной из покрытых инеем ветвей и в маске, похожей на пелену тумана? Вот уже два года она возглавляет шествие своего клана, и, должен сказать, елки-поганки, придает поистине величественный облик всему семейству Винтер-Хелмлингов. Поговаривают, что они ведут свое начало от подземного народца и в глубоких подвалах Фишбурга сохранились входы в туннели, по которым когда-то ходили их далекие предки.

– Нет, я вижу ее впервые, – ответил Карлман. – После смерти отца мама два года не ездила на карнавал, и мне трудно поверить, что в сложившихся обстоятельствах мы увидим шествие еще раз.

Вздохнув с сожалением, юноша не сводил взгляда с запряженной четверкой кареты, которая остановилась прямо перед парадной дверью трактира под громкое фырканье придержанных пони. Из дверей высыпали готовые помочь слуги и некоторые из любопытных гостей, поскольку прибытие важных персон не осталось незамеченным.

– О, смотрите, вот и Гортензия, – заметил Карлман и попытался увернуться от пони Звентибольда.

Гортензия же явно ожидала не тех, кто приехал в карете с гербом. Она лишь мимолетно и с некоторой рассеянностью поприветствовала их, едва не столкнувшись на пороге с одним из братьев Хелмлингов, который как раз собирался помочь своей хрупкой сестре сойти на землю.

«Наверное, мы все изменились с тех пор, как вошли под сень Сумрачного леса, – подумал Биттерлинг, увидев эту картину. – Даже дама из рода Самтфус-Кремплингов столь озабочена произошедшим, что, кажется, не в настроении приветствовать одно из самых знатных семейств в стране».

Судя по тому, как решительно шагала к ним Гортензия, она по-прежнему оставалась неутомимой и отчасти надменной дамой. Однако случившееся наложило отпечаток на ее черты. Теперь она всегда была начеку, словно опасности могут в любую минуту ворваться в ее размеренную жизнь. Не последнюю роль сыграло здесь и тесное общение со стариком Пфиффером, который в последнее время то и дело предавался мрачным предчувствиям и призывал к осторожности. Если порой Гортензия и пыталась отмахнуться от преувеличений одинокого старика, то даже мимолетного взгляда на Бульриха или Бедду было достаточно, чтобы снова прислушаться к Одилию.

Переживания страшной ночи то и дело возвращались к ней с беспощадной силой. Путешествие в Сумрачный лес, зловещий туман, за которым скрывался чуждый мир, волки, побег из подземелья, мрачный склеп с могилами и, наконец, странное возвращение Бульриха, скорее мертвого, чем живого, – эти события занимали все ее мысли. Ничуть не меньше мучили ее размышления о том, что она услышала от друзей, оставшихся дома, хоть и не испытала того сама. Неизвестное чудовище, ходячий мертвец, или кем бы ни было это существо, неумолимо набросившееся на Бедду сквозь туман, ступило на землю дорогого Гортензии сада, разрушив его священный дух, пусть и на время, хотя в доме и в саду почти все осталось без изменений.

Вот именно, что почти: место, где случилось ужасное нападение, прежде бывшее самым невинным уголком, какой только можно вообразить, – ее любимая розовая беседка – пострадало, как и несчастная Бедда. Две великолепные вьющиеся розы, гордость и радость любого садовника, теперь свисали печальными серо-коричневыми усиками, словно побитые лютым морозом в разгар роскошного позднего цветения. Нечто подобное, видимо, произошло и с цветами, посаженными еще бабушкой Гортензии, и потому некогда любимое место на зеленой лужайке казалось зловещим склепом. Внучке не хотелось туда смотреть, а тем более заходить внутрь беседки. Счесть погибшие розы знаком надвигающейся гибели – это в духе простоватых квенделей, на которых клан Самтфус-Кремплингов всегда смотрел немного свысока. И все же Гортензия вынуждена была признать, что на нее навалилось с трудом скрываемое уныние, бороться с которым она не умела. Будучи во власти внутреннего смятения, она давала окружающим ощутить его силу вдвойне.

– Клянусь чем хотите, скажу я вам! Улизнуть без единого слова, воспользовавшись неразберихой, – это более чем возмутительно, дорогой мой Карлман, – бросила она молодому квенделю.

Пони Звентибольда в испуге отступил.

– Ну-ну, ничего страшного, – успокаивающе произнес Биттерлинг, похоже, обращаясь не только к Фридо.

– Елки-поганки, Звентибольд Биттерлинг, тебе я еще не то выскажу! Мы ждали тебя вчера вечером. И что же? Один не приехал, другой просто удрал, не сказав ни слова! И это перед самым собранием, да еще и при больных родственниках. Дела семейные, понимаешь ли, нельзя навешивать на чужих!

– Мне велено было сообщить на мельницу, что собрание назначено на сегодняшний вечер. – Карлман благоразумно избежал упоминания имени Одилия.

– Если ты не нанялся тайком в трактир, то отправить тебя так далеко, да еще и одного, без напарника, мог только один хитрец, – не унималась Гортензия. – Радуйся, что твоя бедная матушка проспала до полудня, а потом ее навестили сестры Штаублинг из Болиголовья, что и в лучшие дни бывает утомительно. Конечно, она спрашивала о тебе. Я сказала, что постоянно прибывают новые гости и ты вряд ли сможешь спокойно усидеть дома. Доля правды в моих словах была, но я не стану больше обманывать дорогую Бедду, если можно справиться как-то иначе. Да, мой дорогой, отныне ты будешь делать только то, на что получишь разрешение от матушки или от меня!

– Она беспокоилась? – удрученно спросил Карлман.

Хорошее настроение, с которым он вскоре после восхода солнца вышел на луг из-под раскидистой липы, мгновенно испарилось. Теперь он казался себе грубым и беспечным, когда шагал по росистой траве, полный предвкушения волнующих откровений, под пение птиц. Внезапная болезнь всегда исполненной сил матери тяготила его, как мрачная тень, и Карлман желал только одного – чтобы она наконец поправилась. Но иногда, устав от бесконечного ожидания, он невольно стряхивал с себя эту тень, как щенок стряхивает воду с шерсти после купания в мутном ручье.

Тень беспокойства, омрачившая черты молодого квенделя, не укрылась от Гортензии.

– А теперь быстро домой, к матери, – сказала она куда мягче. – И не вздумай рассказывать ей об утренней прогулке в ошеломляющих подробностях. Она не обрадуется твоей вылазке, уж поверь.

Карлман торопливо кивнул и поспешно взбежал по ступенькам к широко распахнутой двери трактира.

Со стола у входа большой фонарь из цветного стекла приветливо согревал бледные сумерки. Владельцы заведения, Лорхель и Ламелла Зайтлинги, были заняты приемом именитых гостей, а во дворе тем временем все нарастала суета: кареты и коляски прибывали одна за другой.

– Смотрите, кто едет, Риттерлинги из Оррипарка! – воскликнула Гортензия, обращаясь к Биттерлингу и мельнику, стараясь заглушить нарастающий скрип колес и стук копыт множества пони. – Должно быть, их обогнали Хелмлинги, что неудивительно с такими быстрыми пони! А за ними следом на холм поднимается половина жителей Зеленого Лога. Вовремя, как всегда, если речь о светском приеме, – насмешливо добавила она и вдруг устало сказала: – Уилфрид, Звентибольд, давайте не будем здесь стоять. Я провожу вас в вашу комнату в дальнем уголке, подальше от шума и суеты. Рядышком мы устроили и Бульриха с Беддой. Старик Пфиффер уже ждет. Здесь скоро воцарится гул, как в пчелином улье, а пыль, поднятая путешественниками, в сумерках повиснет туманом. Клянусь Сумрачным лесом, я так устала от тумана. За добрых две недели мы не видели и проблеска голубого неба. С той страшной ночи все затянуто тучами.

Гортензия вздохнула и обратилась к одному из стоявших у входа слуг, который вместе с двумя другими ждал удобного случая, чтобы увести опустевшие кареты и коляски с переднего двора в конюшню:

– Энно, будь добр, присмотри заодно и за пони господина Биттерлинга.

Оставив позади бурлящий суетой двор, Гортензия, Уилфрид и Звентибольд вошли в просторный зал трактира «Старая липа». Здесь тоже кишмя кишели гости, приветствуя друг друга, а хозяева трактира подгоняли слуг, чтобы угодить всем. Те, кто приехал в Воронью деревню из более отдаленных уголков Холмогорья, предпочли подняться в приготовленные для них комнаты, чтобы передохнуть с дороги. Другие, жившие по соседству и встретившие на пороге старых друзей, устремились в главный зал, чтобы пропустить стаканчик-другой в хорошей компании.

Ламелла, хозяйка трактира, украсила столы и подоконники прелестными вазами и кувшинами с осенними букетами, а над каминами и легендарной барной стойкой развесила праздничные гирлянды из плюща и жимолости. Вряд ли случайный гость догадался бы, что предстоящая встреча устроена не только ради удовольствия.

Глава вторая

Страдания Кремплингов

Сна не шлет душе усталой

Долгой ночи тень;

Грезя, полусонный, вялый,

Я брожу весь день[5].

Генрих Гейне. Книга песен

Пройдя под роскошным резным косяком, Карлман вышел из главного зала в коридор, свернул несколько раз и, наконец, поднялся по лестнице в дальнюю половину трактира, где царила тишина. Это была одна из самых старых построек, возведенная в те времена, когда Линденвирт, четвертый в роду Зайтлингов, впервые расширил главное здание трактира. В пристройке разместили четыре просторных комнаты, которые и сегодня предлагали гостям, ценящим уединение. Если верить одной из бесчисленных легенд, эти комнаты, прозванные «зелеными западными покоями», изначально предназначались для представителей Великого народа, когда люди не только проезжали через Холмогорье, но и нередко останавливались передохнуть.

Поскольку гостевых книг с тех лет не сохранилось, не было ни малейшей возможности определить, кто останавливался здесь поначалу. В более поздних записях встречались только определенно квендельские имена, однако слухи о том, что первые постояльцы трактира были прямыми потомками людей, собиравшихся под молодой еще липой задолго до постройки здания, были такими же древними, как и толстые подушки мха на крыше. Старые комнаты назывались «зелеными» из-за дубовой обшивки с растительным орнаментом, которая покрывала стены покоев и коридора высотой до человеческого плеча (а значит, на добрых четыре ладони выше макушки любого квенделя). Потолки были соответствующей высоты, и, кроме первой пристройки и главного зала, в «Липе» не было других таких больших комнат.

Говорили, что люди, которые останавливались в «Липе» при четвертом ее хозяине, прибывали в Холмогорье по Холодной реке, плыли до Запрутья, а потом, спускаясь вниз по течению, оставляли позади земли, населенные квенделями, и шли дальше, на запад. История не сохранила ни слова о том, кем они были и откуда пришли; осталось тайной и то, куда они направлялись. Нынешние обитатели Холмогорья, конечно, интересовались своим прошлым, но история других народов их мало волновала, и все, что связывало квенделей с чужаками, было забыто. Говорили, что путешественники привозили на продажу то, что было в ходу среди им подобных: кольчуги, мечи и копья, которые квендель едва ли мог поднять. Однако кроме того – и этим товарам обитатели холмов быстро нашли применение – они торговали драгоценными тканями и кожаными изделиями, доселе неизвестными растениями и целебными травами, а еще, и прежде всего, табаком. Прошло немного времени, и табак стали выращивать повсюду и употреблять по назначению, и едва ли нашелся бы хоть один житель Холмогорья, который не утверждал бы с полной уверенностью, что благородный дым – исконное изобретение квенделей.

Только в Запрутье, самой дальней точке на восточной границе Холмогорья, в трактире у моста можно было порой встретить человека. Однако, позволив себе лишь краткий отдых, он отправлялся в путь по какой-нибудь из старых дорог, которые вели на север, юг и восток от другого берега Холодной реки. И человек уходил вдаль, оставляя земли квенделей на произвол судьбы.

Направляясь в зеленые покои, Карлман не думал о делах далекой старины, хотя благодаря Одилию и знал о них больше, чем многие жители Вороньей деревни и окрестностей. С некоторых пор старик Пфиффер при случае отводил смышленого племянника Бульриха в сторонку и рассказывал ему истории, на которые Бедда и Гортензия ответили бы не одними лишь хмурыми взглядами. Молодой квендель был польщен. Обладая долей фамильного упрямства, он чувствовал себя в долгу перед дядей, который никогда не боялся «заглядывать за край шляпы» – так в Холмогорье называли оправданную жажду знаний. Однако, заметим, все хорошо в меру, и, конечно, никакой жаждой знаний нельзя было оправдать губительного любопытства, которое двигало Бульрихом и в конце концов привело его к несчастью.

Карлман дошел до лестницы, ведущей из коридора в пристройку, где располагались комнаты. Он подумал об огромном черном коне, который, как он заметил из окна по дороге, все еще нетерпеливо ждал во дворе – неизвестный хозяин о нем забыл, а слуги не спешили позаботиться. От мыслей о темной лошадке он легко перешел к куда более светлым образам, среди коих были серебряные локоны красавицы Гризельды, которые сияли, соперничая с гербом ее семьи. Карлман задумался, пытаясь угадать, в каких комнатах остановилась девушка с братьями и есть ли надежда увидеть ее на вечернем собрании.

Лорхель Зайтлинг, хозяин трактира, с особой любезностью отнесся к просьбе Одилия сдать комнату. Ведь все, что пережили соратники старого Пфиффера во время ночных поисков на опушке Сумрачного леса и в его глубине, уже к утру стало известно в Зеленом Логе, а спустя еще день слухи распространились и по окрестностям. Теперь же все в Холмогорье судачили о том, как это старина Бульрих решился забрести в самую чащу леса, как будто ему не хватило грибов на светлых пригорках! Забрел – и, разумеется, только для того, чтобы заблудиться! Многие из собравшихся сходились во мнении, что он, должно быть, сам вызвал цепочку зловещих событий, которые произошли не только возле Сумрачного леса, но и по всему Холмогорью. Ясно как день, что сильнее всего достается тем, кто поступает безрассудно. Бульриху, да и его спасителям, следовало бы подождать до утра, чтобы посоветоваться со старейшинами деревень, главами семей и другими уважаемыми квенделями, такими, например, как мельник Уилфрид.

Ужасное несчастье, постигшее семью Кремплингов из Звездчатки, отчетливо показало, что бывает, когда по неосторожности связываешься со всякими сомнительными личностями вроде отшельника Фенделя Эйхаза. В Волчью ночь с ними случилось самое страшное: они лишились не просто любимого родича, а ребенка, и оттого их страдание было еще тяжелее.

Пирмину и Фиделии, убитым горем, наверняка отвели бы одну из уединенных зеленых комнат, будь хоть малейший намек на то, что они намерены присутствовать на встрече. Однако о звездчатских Кремплингах ничего не было слышно с тех пор, как свернули поиски их пропавшего малыша Блоди. Это случилось вскоре после того, как едва не произошла еще одна беда: фермер Килиан Эрдштерн, добрый друг Пирмина и Фиделии, поскользнулся на узких мостках на болоте и так быстро погрузился в стремительно разверзшуюся жижу, что спасли несчастного лишь чудом.

Черные поганки и витые чернушки, кольцами высыпавшие повсюду на болотах, стали последним предупреждением для поисковой группы, без обиняков намекая квенделям повернуть назад и прекратить поиски тех, кого уже не найти. Так и случилось, к великому сожалению отважных друзей и соседей, которые вместе с Пирмином и Фиделией рискнули углубиться в Черные камыши так далеко, как смогли. Блоди, Фенделя Эйхаза и даже пропавшего пса наверняка постигла та же участь, от которой едва спасли фермера Эрдштерна: несчастные утонули в болоте и бесследно исчезли навсегда. Когда безутешный Кремплинг рассказал, как его сына похитила безымянная нежить, все решили, что от невыносимых страданий бедняга тронулся умом.

Так ничего и не добившись, жители Звездчатки вернулись в деревню, отказываясь идти путем предков, которые двести лет назад так и не вышли из Сумрачного леса, куда отправились в поисках Эстигена Трутовика. В замешательстве и смущении квендели с трудом находили силы смотреть в глаза безмерно опечаленным Пирмину и Фиделии, однако дальше бессмысленно рисковать не стали.

С тех пор потерявшую младшего сына мать часто видели на мосту, перекинутому через реку Сверлянку. Увидев с дороги одинокую темную фигуру на рассвете или в сумерках, многие пугались, не зная, что и думать. В те места редко кто забредал по доброй воле. Разве что Фендель Эйхаз, который, как ни странно, никогда не тревожился из-за близости своей землянки к негостеприимным окрестностям болота и леса и бродил там, вглядываясь в темноту с каменного моста, наблюдая за танцем призраков в Черных камышах – а приличные квендели таким не занимаются.

Отныне же несчастного отшельника не было видно ни на мосту, ни в деревенском трактире, где он частенько засиживался, угрюмо глядя в огонь, и требовал мохового вина и бузинной настойки. А когда закрывалась дверь за последним клиентом, как объяснил Дрого Шнеклинг, Фендель оплачивал хозяину еще час или два тишины и одиночества у очага.

– Жаль его было, – откровенно признался обычно скрытный владелец трактира и глубоко вздохнул. – Один он был одинешенек на свете, ну, я и пытался его утешить, как и подобает старому корчмарю. Без лишних слов, конечно: о добрых делах на перекрестках не кричат, – и только после закрытия. Елки-поганки, грустно мне без него, старого мухомора, он был мне по-своему дорог.

Посетители таверны, до которых долетали кое-какие слухи о странном соглашении между Шнеклингом и отшельником, несмело кивали и скрывались за пеленой молчания и табачного дыма из моховых трубок. К стыду своему, почти никто из почтенных обитателей деревни не мог припомнить ни малейшего доброго шага или жеста в адрес отшельника. Прискорбно, но ничего не попишешь.

Любые несчастья тяготили жителей Звездчатки, как бесконечно пасмурное небо, а согбенная фигура на мосту, закутанная в темную шаль, и подавно не давала покоя. Вскоре у каждого очага стали поговаривать, что по ночам на каменном мосту все ярче светит фонарь – это Кремплинг выходит с огнем в темноту, чтобы забрать Фиделию домой с ее бессмысленной вахты. Когда пропал Блоди, Фиделия три дня и три ночи пролежала в постели как мертвая, даже ходили слухи, будто это Серая Ведьма сжалилась и отвела мать к потерянному сыну. Возле фермы Кремплингов в те ночи часто кричала сова, подтверждая самые невероятные слухи.

Однако на четвертый день утром Фиделия внезапно вышла из спальни, молчаливая и бледная, как поганка, и чуть до смерти не напугала Аделу Эрдшибер – соседку, которая согласилась присмотреть за детьми в тяжелые времена, – а чуть позже без церемоний выгнала ее вон. После этого родители Блоди отказались принимать любых гостей, какими бы благими намерениями те ни руководствовались, и замкнулись в своем мире. Ворота, прежде всегда распахнутые, затворились, наглухо отрезая двор. Даже Флорин и Афра почти не появлялись за стенами дома и выходили за пределы фермы так редко, что можно было подумать, будто не один, а все дети Кремплингов исчезли с лица земли.

Чем тише становилось на их ферме, тем громче судачили в деревне. Квенделям не пристало так резко обрывать все связи с сородичами, даже во времена тяжкого горя. Ведь именно во дни испытаний ищут утешения и совета у родных, друзей и соседей и сближаются, а не отдаляются друг от друга. При всем уважении к неизбывной боли Кремплингов, избранный ими путь вскоре привел к тому, что в деревне установилось следующее мнение: родители Блоди по меньшей мере поступили весьма неразумно и плохо присматривали за младшим сыном. Неудивительно, что теперь им было что скрывать, даже если это затворничество продиктовано совестью; ходили разные слухи, которые Адела, горько уязвленная неблагодарностью за свое желание помочь, охотно подтверждала. На ферме Кремплингов она пробыла недолго, однако успела заметить на каминной полке в спальне Фиделии и Пирмина странный, криво скрученный корень, покоившийся на алой бархатной подушечке между двумя фонарями.

– Как-то раз я проходила мимо хозяйской спальни, несла постиранное белье, а дверь-то была чуть приоткрыта, – рассказала Адела по секрету сначала Гильдасу, своему мужу, а потом по меньшей мере шести уважаемым дамам Звездчатки. – И я увидела, как Фиделия самым жутким образом возилась с этой новоявленной святыней. Клянусь ведьминым грибом и сморчками, подумать только, на моих глазах бедняжка уколола иголкой указательный палец левой руки и капнула кровью на сухой корень на подушке. Тут подо мной скрипнула половица, и Фиделия повернулась ко мне. Рыжики-полосатики, видели бы вы ее! У меня мурашки по спине побежали! Бедняжка горела в лихорадке. Волосы спутаны, как колосья, разметанные грозой, глаза на восковом лице светятся, как угли. Кровь с пальца капает на белую ночную рубашку. Она смотрела на меня, не узнавая, а потом шагнула вперед и захлопнула дверь у меня перед носом. Теперь ни я, ни мой добрый Гильдас не верим, что эти Кремплинги закрылись, чтобы остаться наедине со своим горем! А еще вчера Дрого Шнеклинг в «Туманах Звездчатки» удивлялся, как это Пирмин и Фиделия связались с бродягой с реки! Ведь отшельник в ту ночь заглянул к ним на ужин, а потом вместе с отцом и сыном посреди ночи отправился на болото. Ох, кажется мне, что у них странные дела вершатся тайком от доверчивых соседей!

– Ох уж эти пустоголовые деревенские болтуны! – проворчал старик Пфиффер, услышав эти сплетни. – А хуже всех этот колючий слизняк, хозяин «Туманов Звездчатки». Вот уж кто умеет раздувать пожар, как ему заблагорассудится!

Одилий стоял в комнате Бедды и слушал, как Приска Эрдштерн – жена того квенделя, который чуть не утонул в болоте во время поисков Блоди, – пересказывала последние новости из Звездчатки. Эрдштерны с радостью привезли Бедде то, что могло ей пригодиться до возвращения домой.

– Нет, клянусь священными грибными кольцами, – печально покачала головой Приска, когда Карлман приоткрыл дверь в комнату, надеясь проскользнуть внутрь проворно, как мышь. – Нет, к сожалению, не могу рассказать вам ничего нового, почтенный Пфиффер. Незадолго до того, как мы отправились в Воронью деревню, мой Килиан снова заходил к Кремплингам, стучал в ворота. Дверь ему никто не открыл, как и ожидалось. Как представлю, что кто-то из моих малюток сгинул в Черных камышах, в этих жутких топях, где бродят призраки, так у меня темнеет в глазах! Подумать только, ведь после стольких несчастий не осталось даже могилки, чтобы поплакать над ней и засадить ее примулами и калужницами. Вместо этого – страшная черная яма в тумане, полная ила и грязи, и там-то похоронен твой ребенок! Ох, черные гнилушки, на их месте я бы тоже никого не пожелала видеть, а лучше снова и снова отправлялась бы на поиски Блоди. Пока не останется ни сил, ни надежды… – вздохнула Приска, с трудом подавив рыдания.

– А кто-нибудь в деревне верит, что мальчик еще жив и его можно найти? – раздался слабый голос от дальней стены.

Это заговорила Бедда, отдыхавшая на массивной кровати перед одним из высоких окон, под теплыми одеялами. Она приподнялась, опираясь на подушки, подложенные под спину, – хрупкая фигурка на широком ложе с роскошным вышитым балдахином, который защитил бы ее от света полуденного солнца, вздумай тот пробиться сквозь вечную пелену облаков.

Карлман, чьего появления Бедда пока не заметила, с тоской посмотрел на нее. Возвращаясь к матери или дяде, он всегда опасался, что их состояние ухудшилось с тех пор, как он ушел, даже если отлучался совсем ненадолго. Молодому квенделю было трудно смириться с тем, что его мать так медленно поправляется после ужасного нападения в саду Гортензии, несмотря на все лекарства, которыми потчевал ее старик Пфиффер.

В то самое утро, когда рухнула старая деревенская липа в Зеленом Логе и Бульриха вызволили, достав изнутри ствола, Одилий привез Бедду к себе домой. В ее родной Звездчатке никто не смог бы позаботиться о ней так, как он, и потому больную поместили в спальню на втором этаже его необычного дома в Зеленом Логе. Карлман поселился в соседней комнате.

Долгими вечерами, когда Бедда наконец погружалась в беспокойную дрему, а Карлман, измученный тревогой за мать, не мог уснуть до полуночи, Одилий звал молодого квенделя посидеть у камина и принимался рассказывать о событиях далекой старины. Понять, правда то или вымысел, Карлману было не по силам.

Старик Пфиффер был хорошим рассказчиком и без труда перемещался сквозь века и через неведомые края, чьи обитатели принадлежали к народам, о которых Карлман прежде знал лишь понаслышке. Под спокойный голос Одилия маленький мир Холмогорья начинал расширяться, становился древним, как серые камни, и многослойным, а вскоре рассказчик выходил за знакомые пределы, направляясь в земли, где, как он уверял затаившего дыхание слушателя, повсюду лежали забытые владения, когда-то известные и квенделям.

Карлман проникался к старику Пфифферу все большим уважением, насыщаясь знаниями, первые капли которых он успел впитать во время поисков Бульриха.

К тому же Одилий преданно ухаживал за дядей Карлмана, поддерживая незаменимую Гортензию, которая первое время почти не отходила от несчастного соседа. Бульрих, казалось, оставался во власти кошмара, который не отпускал его, да и все квендели не могли отделаться от ужасов той ночи.

Бульриха и Бедды словно коснулось нечто, не убившее их, но лишившее жизненных сил. Бедда жаловалась на боль и холод, у нее немела рука там, где остались следы когтей. Но гораздо хуже была слабость, которая появлялась после малейших усилий и на долгие часы приковывала ее к постели.

Бульрих же настолько переменился, что все, прежде знавшие его, искренне встревожились. Несмотря на то что старый картограф всегда относился к своим общительным друзьям и соседям с дружелюбной сдержанностью и предпочитал держаться особняком, после возвращения из Сумрачного леса и других неведомых обиталищ тьмы он будто бы полностью отгородился от мира и его обитателей.

После того как пропавшего путешественника спасли из пещер под липой, Одилий Пфиффер без устали отпаивал его снадобьями и нашептывал таинственные заклятия, и только спустя три дня Бульрих наконец очнулся от глубокого обморока, но почти ничего не вспомнил. Он лишь кивком подтвердил, что действительно отправился в Сумрачный лес. С тех пор он оставался замкнутым и отвечал односложно, изредка благодаря за еду и заботу странным равнодушным голосом, и целыми днями лишь тупо смотрел перед собой.

– Должно быть, он пережил что-то ужасное, – пыталась объяснить это состояние Гортензия. – Настолько ужасное, что его бедный, полный тревог разум не позволяет памяти вернуться.

Одилий с сомнением принял это утверждение, однако мысли о возможной потере памяти его угнетали, хоть старик не подавал виду и старательно ухаживал за Бульрихом, не донимая его вопросами. Время шло, но бедняга не стал более разговорчивым, а из того немногого, чем он сумел поделиться, составить картину произошедшего было невозможно. Бульрих лишь время от времени произносил бессвязные слова и повторял: «Глаза! Глаза во тьме!» Это было мучительно и страшно. Всех, кто его слышал в такие мгновения, неизменно охватывал ледяной озноб.

– Клянусь черными мухоморами той ночи, – вздохнул Биттерлинг, – можно не сомневаться, что Бульрих встретил кого-то в этом злополучном лесу и встреча прошла не в дружеской обстановке. Если бы он столкнулся с волком, то вряд ли бы выжил. Но что еще за «глаза во тьме» сверкали в ту ночь и так напугали беднягу? Вряд ли то была обычная сова, а если не волк, то, возможно, один из тех зловещих странников, которые застряли в темноте. Откуда нам знать, что за жуткие глаза у тех созданий?! Нам повезло, мы были слишком далеко, чтобы разглядеть.

Бывали дни, когда Карлману и Звентибольду, которые ухаживали за Бульрихом вместе со стариком Пфиффером и Гортензией, даже казалось, что Шаттенбарт их не узнает, несмотря на постоянные визиты. В такие вечера картограф, бледный и отстраненный, сидел в любимом кресле у камина и думал лишь об одном: как бы согреться у огня.

Печально преображенная беседка в саду Гортензии огорчала не только хозяйку. Всякий раз, когда Карлман сворачивал на боковую тропинку и шел вдоль ограды сада, его взгляд падал на коричневатые гибкие ветви, некогда столь драгоценные, и в нем поднимался страх: что, если его мать и дядю ждет та же участь? Что, если им суждено увянуть навсегда, как розам, от прикосновения безымянного зла, что сулит неминуемую смерть?

– Быть может, нам и правда не стоит пока отказываться от поисков малыша, – сказала Бедда, не дожидаясь ответа на свой вопрос о Блоди и жизни в Звездчатке. Она села поудобнее, и все в комнате заметили, как дрогнуло от этого усилия ее правое плечо. – Вспомните, вы нашли Бульриха, когда уже и не ожидали увидеть, там, где и представить себе не могли. Он был совсем беспомощным и умер бы там, под землей, если бы его не обнаружили. Хульда рассказала мне, что Пирмин, когда еще выходил с фермы, все твердил о каком-то жутком существе, с которым ушел Блоди. Фендель Эйхаз и Пирмин видели, как мальчик уходит, так уверял его отец со слезами на глазах и говорил, что отчаянно пытался догнать сына, но, как ни старался, не смог. Его будто приковало к месту злыми чарами, пока Блоди уходил с неведомым спутником, исчезая вдали.

– Да, знаешь, дорогая Бедда, поначалу мы никак не могли взять в толк, о чем он говорит, ведь Пирмин Кремплинг утверждал, что видел чужой край, куда этот изверг увел его бедного мальчика, – сказала Приска, поворачиваясь к старому Пфифферу. – Сумрачный лес лежит сразу за Черными камышами, и это очень дурное место. Говорят, что из ужасного болота поднимаются отвратительные испарения и дурманящий запах гнили, которые туманят рассудок. Мой Килиан пять раз ходил на поиски малыша Блоди, пока сам чуть не сгинул. Они зашли далеко, так он рассказывал, пожалуй, слишком далеко. Но не нашли ничего, кроме тумана, а когда мгла над водой рассеивалась, вдали темнела лишь неумолимая черная стена леса. Никаких следов неизвестного края или бесплодных пустошей, которые видел Пирмин Кремплинг, по его словам, не было.

– Но мы видели эту пустошь! – воскликнул Карлман и выскочил из тени возле двери.

Приска вздрогнула от неожиданности. Комната была большой, и оказалось, что появление Карлмана заметили только старик Пфиффер и его кот Райцкер, который развалился на подоконнике. Молодой квендель подошел к кровати и склонился над матерью.

– Мальчик мой, наконец-то ты вернулся! – Бедда обняла его, и ее бледное лицо осветилось улыбкой радости. – Где ты был? Я и не слышала, как ты встал утром. Проснулся с первыми петухами, наверное? Должно быть, за этими стенами творится что-то очень интересное, раз ты с тех пор ни разу не поднялся к нам.

– Да, так и есть, – смущенно пробормотал Карлман и подумал, не рассказать ли все-таки маме об утренней прогулке – ведь он терпеть не мог обманывать. Потом вспомнил о Приске Эрдштерн, которой необходимо было ответить. Да, он просто обязан был сказать ей правду.

– Послушай, пожалуйста, мама, – начал он, – дело в том, что я верю каждому слову мистера Кремплинга, потому что все мы, кто ходил в Сумрачный лес на поиски дяди Бульриха, видели пустошь своими глазами. Земля там безлюдная и пустая, но не заброшенная…

– Ты прав, – согласилась Бедда с сыном. – Я тоже чуть не попала туда, потому что чудище, которое напало на меня, пришло оттуда. Из пустоши, сомнений нет. Я видела вереск у своих ног, хотя вроде бы стояла на каменном полу, в беседке Гортензии. Потом он вцепился в меня и потащил к себе, клянусь лесными духами! В то мгновение за свинцовым туманом я вдруг увидела высокий горный хребет, грозный и черный. Я бы даже злейшему врагу не пожелала оказаться в этом месте, не то что бедному беззащитному ребенку.

Она с тихим стоном опустилась на подушки.

Глаза Приски округлились. Она и не предполагала, что кто-то мог не только поверить в безумную болтовню Пирмина, но и подтвердить существование бесплодной пустоши.

– Клянусь всеми холмами, – прошептала она, искренне содрогаясь, и оглянулась на старика Пфиффера, который отошел к окну и стоял там, поглаживая кота. Приска заметила, что Одилий задумчиво смотрит на нее, и смутилась еще сильнее. – Пирмин говорил так бессвязно, как же можно было ему верить? – пробормотала она. – Мой Килиан сказал, что бедняга будто бы отведал мухомора. В то ужасное утро вся Звездчатка отправилась на берега Сверлянки… Нас позвала девочка, Афра, она прибежала на деревенскую площадь и стала кричать, умоляя о помощи. Бедняжка до безумия испугалась за младшего брата.

Пирмина, Фиделию и другого их сына, Флорина, мы нашли у реки на лугу, рядом с землянкой Фенделя. Я прибежала не первой, но тоже слышала, как Фиделия отчаянно звала своего пропавшего мальчика и умоляла всех идти с ней на болото, прямо в ту же минуту. Когда никто не сдвинулся с места и она вознамерилась уйти сама, Пирмин крепко обнял ее, а потом зарыдал, между всхлипами выкрикивая что-то о пустоши за болотом, куда ушел Блоди с другим мальчиком. Никто не понимал, о чем он. Все решили, что Блоди мог уйти только с чокнутым отшельником, кто же еще бродит по болотам? И это несчастье, горе и для Блоди, и для его родителей, потому что они позволили этому случиться, – добавила она почти вызывающе после короткого колебания, словно не желая скрывать того, что думали об этой истории в Звездчатке.

Старик Пфиффер отошел от окна и вернулся на середину комнаты.

– Вполне очевидно, что самым сильным нашим врагом станет невежество, если мы немедленно не примем меры, – произнес он. На его лице читались гнев и тревога. – Именно поэтому и было созвано общее собрание. Все должны узнать, что скрывается за лесом и болотом. Приска, ты не поверила Пирмину, и я ничуть не удивлен. Слишком невероятно звучат его слова для тех, кто не знает о границах, скрытых туманом, которые истончаются в дни приближающейся тьмы. Будем надеяться, что к нам прислушаются.

Приска кивнула и указала на сверток, который принесла для Бедды. Вид у дамы Эрдштерн был растерянный и не особенно счастливый – похоже, ее мучила какая-то мысль.

– Мне пора возвращаться к Килиану и остальным, – нерешительно начала Приска. – Елки-поганки, поверьте, не все в Звездчатке приняли за истину злые сплетни, даже если никто и не сказал слова против, а это, к сожалению, тоже правда – такие уж мы есть. Фенделя Эйхаза и так все сторонились, а теперь, похоже, шарахаются и от Кремплингов, словно отшельник передал им это проклятие. Я ведь так ждала этого собрания, но теперь мне страшно – тени, нависшие над нашей деревней, напомнили о себе.

С этими словами Приска вышла, оставив после себя мертвую тишину.

– Боюсь, дальше будет только хуже, дорогие мои добрые квендели, – печально произнес старик Пфиффер, словно разговаривая сам с собой. Он перевел взгляд с Бедды на Карлмана, который так и стоял у большой кровати. – Дай матери отдохнуть, время еще есть.

Бедда слабо улыбнулась, но бледность, разлившаяся по ее лицу, недвусмысленно сообщала об усталости. Она через силу погрозила пальцем.

– Вы уж разбудите меня вовремя, если я не проснусь сама, и, пожалуйста, попросите Гортензию зайти – она поможет мне собраться. Не хочу предстать перед большим собранием замарашкой, хоть мне и кажется, что вы бы не стали возражать, мой дорогой Одилий.

Не дожидаясь, что скажет в ответ старик Пфиффер, она обессиленно опустилась на подушки и закрыла глаза. О сыне, стоявшем рядом, она, казалось, забыла.

Карлман осторожно сжал руку матери и понял, что она заснула. В последнее время Бедда часто проваливалась в сон, будто падая в обморок, – таким внезапным и глубоким он казался, и это пугало. Карлман тихонько отступил от кровати.

– Я загляну к Бульриху, – объявил он, стараясь говорить уверенно, чтобы Одилий не заметил его тревоги.

– Конечно, мой мальчик, – сочувственно согласился тот, поскольку от его внимания не ускользнуло печальное выражение лица молодого квенделя. – Позволь мне тебя предупредить: я недавно навещал твоего дядю. Бедолага он, и не поймешь, спит или бодрствует сегодня. В любом случае ты его не потревожишь. Однако, если ему не станет лучше, сегодня нам придется обойтись без него.

Ответа Одилий не услышал. Племянник Бульриха не стал дожидаться окончания пространной речи, и дверь с тихим щелчком захлопнулась.

Глава третья

Глаза во тьме

Прежде чем в дом

войдешь, все входы

ты осмотри,

ты огляди, —

ибо как знать,

в этом жилище

недругов нет ли[6].

Старшая Эдда. Речи Высокого

Высоко над темным коньком крыши в предрассветной тишине раздался шорох, хотя дыхания ветерка почти не доносилось. На верхушке могучей липы что-то зашевелилось и затрепетало. Мелкие ветки, ломаясь, полетели вниз, царапая ствол. Дерево закачалось, потому что острые когти не сразу нашли, за что зацепиться в мягких ветвях кроны. Затем буря (если это действительно была буря) утихла, и под пасмурным небом, которое не освещали ни луна, ни звезды, все застыло. В воздухе что-то вспыхнуло, и все существа, издавна обитавшие на могучем дереве – между стволом и корой, в дуплах и под сенью густой листвы, – все эти невинные крошечные существа безошибочно осознали, что теперь там, наверху, сидит некто, возвышающийся надо всеми, как владыка ночи. Черноперый, когтистый, рогатый.

Птицы, летучие мыши, жуки, мотыльки и червяки прежде с ним не встречались, но все же поняли, кто вернулся. Липа дрожала от верхушки до корней, скрытых глубоко в земле. Но в ярко освещенном доме, стоявшем в тени старого дерева, никто ничего не заметил. Его обитатели не уловили ни малейшего намека на происходящее.

Из полуоткрытого окна доносились смех и звон бокалов.

– Груздь и сморчок, пей – и молчок! – громко нараспев проговорил восторженный голос, владелец которого уже явно не один раз осушил кубок с лавровой настойкой.

– Ох, чертополох, папоротник и мох! – подхватил другой, и снова раздался смех, который звучал, пока окно не закрыли, отгородившись от тьмы и тишины, и не поставили на подоконник фонарь.

В его мирном сиянии, чуть разгонявшем предрассветные сумерки, никто из гостей не увидел, как с самой верхушки дерева черным полотном спустилась тень, легла на землю, раскинув крылья, и растаяла в темноте, окутавшей могучий ствол. Липа снова вздрогнула, точно с ее древнего древесного сердца упал камень, а все крошечные огоньки сбросили оцепенение и как ни в чем не бывало полетели дальше.

По песку во дворе перед домом прохрустели робкие шаги. Неизвестная фигура скользнула вдоль стены, на мгновение заслонив падавший из окна свет фонаря. Вскоре послышался щелчок – открылись ворота сарая, которым редко пользовались. Створка бесшумно закрылась. И воцарилась тишина.

Карлман пронесся по коридору. Комната Бульриха располагалась напротив спальни его матери. Он осторожно приоткрыл дверь и неслышно прокрался внутрь. Эта комната была еще больше, чем та, в которой жила Бедда, и поначалу молодой квендель с трудом различал обстановку, потому что окна были задернуты тяжелыми шторами. Было очень тихо, в камине, в левом углу, тлели дрова. Карлман с удивлением подумал, что огню следовало бы гореть жарче, ведь Бульрих, как и Бедда, после возвращения постоянно мерз, не открывал окна и искал тепла. Но где же сам дядя?

Кресло у камина пустовало. Должно быть, Бульрих отправился спать. Подчиняясь странному предчувствию, племянник не стал его звать и повернулся направо, где в другом конце комнаты, напротив камина, стояла такая же роскошная кровать, как и та, на которой спала Бедда. За массивными сундуками и шкафами, выстроившимися вдоль стен и едва различимыми в слабом свете скудного огня, царила непроглядная тьма.

Карлман невольно вздрогнул. Вправду ли так холодно, или он дрожит, потому что испугался свинцовой тишины? За эти дни он уже несколько раз заходил к Бульриху, когда никого не было рядом, – неужели сейчас что-то изменилось?

Глаза Карлмана привыкли к полумраку, и он с замиранием сердца направился к кровати Бульриха. Слева в стене открывалась ниша, в которой, как Карлман помнил, перед высоким арочным окном стояло огромное черное кресло. Шторы здесь были задернуты не слишком тщательно, сквозь щель просачивалось немного света, и, медленно ступая, Карл-ман понял, что не один в комнате.

В постели он обнаружил дядю, который, казалось, мирно спал. Пожалуй, вид у него был на удивление спокойный и расслабленный, чего не наблюдалось уже очень давно.

И вдруг Карлман заметил кое-что еще и с трудом удержался от крика.

На кресле в нише вырисовывались очертания темной фигуры, такой высокой, что она явно не могла принадлежать квенделю. Едва различимый в темноте, черный и неподвижный, гость возвышался над спинкой кресла, будто одна из обточенных ветром каменных фигур, украшавших некоторые стены залов в руинах Вороньей твердыни. Карлман отшатнулся, словно ему явилось нечто, проникшее в этот мир Волчьей ночью. Возможно, так и было на самом деле.

В Холмогорье не нашлось бы таких великанов, даже среди сыновей Дикфус-Ролингов, отпрысков клана, обитавшего на уединенной ферме за деревней Квенделин, у подножья Вороньих гор. Незнакомец, замерший во тьме, был гораздо стройнее и крупнее, чем любой из самых рослых квенделей, и Карлман мгновенно вспомнил о зловещих странниках тьмы.

Страх сжал ему горло, и молодой квендель замер, словно прикованный к месту. С тех пор как он вошел в комнату, каждый его шаг, сколь угодно осторожный, наверняка не ускользнул от внимания молчаливого стража, охранявшего Бульриха. Как это чудище умудрилось пробраться сюда, чтоб ему вонючими сморчками подавиться? Незаметно такому великану было не проскользнуть. Однако, несмотря на рост, ему это удалось, и, возможно, не впервые, предположил Карлман. Разве старик Пфиффер не твердит в последнее время, что все границы истончаются? Поганки и мухоморы! Никто и не подозревал, что жестокий обитатель потустороннего мира уже давно среди них и медленно убивает Бульриха!

И не только Бульриха, продолжал размышлять Карлман. А как же его мать? Даже в доме Одилия никто не сидел у постели Бедды день и ночь. Откуда им знать, кто или что тайно входит в ее комнату, не давая старику Пфифферу исцелить больную до конца.

Возможно, в эти самые мгновения несчастный Бульрих так спокойно лежит в постели лишь потому, что наконец обрел покой после одинокой, незаметной агонии. Последняя мысль оказалась тяжелее любых страхов и вывела Карлмана из оцепенения. Вскрикнув, он во мгновение ока оказался рядом с дядей.

– Бульрих, во имя святых трюфелей, что происходит? Что они с тобой сделали? Очнись, дорогой Бульрих!

Карлман в ужасе склонился над неподвижным телом в постели, прислушался – и различил тихое дыхание. Без сомнений, дядя был еще жив и если не впал в глубокий обморок, то, похоже, действительно спал. Более того, лицо его было умиротворенным, как у квенделенка после вечерней кружки молока с чабрецом и медом. На его щеках даже выступил нежный здоровый румянец, впервые за долгое время.

Неужели? Скорее всего, мрачный гость наложил на любопытного картографа какое-то коварное заклятие, которое лишь на первый взгляд казалось благотворным.

От ниши с окном Карлмана отделяла только широкая кровать со спящим на ней Бульрихом. Прежде в нише не было заметно ни единого движения, не раздавалось ни малейшего звука. Однако теперь Карлман почувствовал, что сидящий там гость смотрит на него и навязывает свою волю. Взгляд невидимых глаз побуждал его повернуться к черному силуэту в кресле.

Все его тело сопротивлялось; хотелось закричать, но из горла не вырвалось и хрипа. Карлман медленно, бесконечно медленно выпрямился. Тот, кто пытался подавить его волю, действовал уверенно, неодолимо, и, возможно, разумнее было бы наконец встретиться лицом к лицу с опасностью, которая таилась совсем рядом с самого начала, едва он переступил порог этой комнаты.

А потом произошло нечто неожиданное.

С краю вдруг раздвинулись шторы, и в щель оконной створки проскользнула легкая тень. Совершенно бесшумная, а значит, точно не из плоти и крови – нет, конечно нет, хоть клянись всеми черными ночными птицами! – и мгновенно слилась с окружающим мраком. А потом в кромешной тьме вспыхнули два огня, будто раскаленные угли, и Карлман закричал. Он закричал, потому что эти огни могли светить только на чьем-то лице.

– Помогите! Помогите! Здесь глаза! Глаза во тьме!

Вместе с его криком погас свет, и все, что ранее было освещено, снова стало невидимым. Незнакомец, ужасающе высокий и внушающий трепет, встал, шагнул вправо и решительным рывком отдернул боковую штору, из-за которой вынырнуло красноглазое существо.

В комнату упала полоска тусклого света. Карлман моргнул и отступил на шаг. Сквозь приоткрытое окно он услышал донесшееся издалека ржание – властный зов проникал со двора в дом. Эти звуки издавал не пони – скорее, давешний черный конь звал хозяина, с которым Карлман и столкнулся теперь в темноте лицом к лицу. Сморчки и поганки, а как же иначе! Кому еще могло принадлежать такое чудовищное животное?!

– С тобой ничего не случится. Посмотри на меня.

Голос незнакомца звучал непривычно и решительно, но не особенно сурово.

Карлман дважды сглотнул и с трепетом уставился перед собой, заметив наконец пыльные черные сапоги и, на ладонь выше, подол темного плаща, тоже покрытого дорожной пылью. Молодой квендель нерешительно поднял глаза, помедлил, рассматривая плащ, и, чувствуя себя совсем крохой, запрокинул голову.

Незваный гость возвышался перед ним, будто дерево, а его лицо, которое Карлман не мог разглядеть снизу, было почти целиком окутано мраком, скрытое низко надвинутым на лоб и глаза капюшоном. Но даже различимое лишь наполовину, лицо это было на редкость примечательным – исхудавшим и побитым непогодой, отчего его обладатель напоминал зловещих странников в тумане. Перед Карлманом словно ожила старинная мрачная маска, строгая простота которой изображала создание давно минувших дней. Квендель увидел энергичный рот под резко очерченным носом, угловатый подбородок и щеки, точно вырезанные из дерева.

Это было лицо человека. Человека, которого молодой квендель видел впервые в жизни. Однако он с изумлением понял, что перед ним один из Великого народа – на первый взгляд не молодой и не старый, в дорожной одежде. В голове Карлмана пронеслись местные легенды, которые он слышал с детства и в которых люди обычно упоминались лишь вскользь. С людьми в его памяти была неразрывно связана Волчья ночь и то, о чем он узнал совсем недавно и что с тревогой хранил в сердце. Но все воспоминания и образы меркли перед невероятным потрясением: перед ним во плоти предстало мифическое существо. И где? В зеленых западных покоях, словно прошлое повернуло вспять. Но в самом ли деле это живой человек или только его бездушный образ?

Присутствие устрашающего незнакомца совсем рядом с Бульрихом тоже оставалось загадкой. Молодой квендель лихорадочно размышлял, как лучше поступить. Бежать казалось бессмысленным, а кроме того, бросать дядю в беде он не хотел, хотя тот спал так крепко, что его не разбудили даже громкие возгласы племянника. Карлман остро ощутил себя беспомощным и совершенно одиноким, словно все на свете, за исключением его самого, уснули. Оставалось надеяться, что крики о помощи услышал кто-нибудь во дворе. Нужно было попытаться выиграть время, и Карлман, собрав все силы, с отчаянным мужеством обратился к незнакомцу:

– Елки-поганки и гоблинский мох, кто вы такой и что делаете здесь, рядом с моим дядей? – Слова эти прозвучали из его уст на удивление вызывающе.

Мужчина молча смерил молодого квенделя взглядом – и вдруг рассмеялся: мягким, почти одобрительным смехом, как будто услышал удачную шутку.

Святые грибницы, подумал Карлман, такую реакцию он ожидал, пожалуй, меньше всего. Однако все же получил ответ на первую часть вопроса:

– Меня зовут Храфна Штормовое Перо, хотя не всегда и не везде.

У мужчины был сильный и довольно мелодичный голос, плохо вязавшийся с корявым именем. Уж очень резко прозвучало оно на языке квенделей, которым этот человек, похоже, неплохо владел.

Карлман держался начеку. В кошмарной тьме таилось что-то еще, он ощущал это на редкость отчетливо, не забывая о красноглазой тени, которая маячила где-то рядом.

– Будь добр, подбрось полено в огонь.

Странная просьба Храфны прервала молчание. Карлман воспринял эти слова почти с благодарностью. Так могла сказать мать в самый обычный день, сидя дома на кухне в Звездчатке. Однако на этот раз – наяву или во сне? – разжечь огонь в «Старой липе» его попросил человек, явившийся неизвестно откуда, и квендель не посмел отказать.

Он направился в другой конец комнаты, к камину, где тлела рыхлая кучка золы. Схватив одно из поленьев, сложенных у стены слева, Карлман взял в другую руку кочергу и ткнул в остатки углей. Бездумно, словно кто-то дергал его за ниточки, привязанные к рукам и ногам, он принялся делать что положено. Спиной молодой квендель чувствовал угрожающий взгляд человека, который снова хранил молчание.

Осторожно положив полено на теплую золу, Карлман опустился на колени и подул, чтобы разжечь огонь. Вскоре кора задымилась, и когда наконец замерцали первые язычки пламени, он встал, чтобы еще раз окинуть взглядом комнату. Он так долго смотрел на разгорающиеся угли, что теперь ничего не мог различить в густой, гнетущей тьме. Сделав несколько неуверенных шагов вперед, Карлман остановился и с тревогой вгляделся во мрак, который постепенно разгоняли отблески огня, быстро набиравшего силу. Всполохи заскользили по завиткам золотого подсвечника, стоявшего на тяжелом сундуке у стены справа. Но не это привлекло внимание Карлмана.

У самого пола, возле сундука, вспыхнули два красноватых огонька. Там сидело явившееся через окно создание, забывать о котором не стоило. Карлман пожалел, что оставил кочергу у камина, и, грустно усмехнувшись, вспомнил, что как раз кочергой воспользовалась мать, чтобы выпутаться из безвыходного положения. А вот он об оружии не подумал. Елки-поганки, почему никто не идет к Бульриху? Гортензии давно пора бы зайти проведать старого друга.

«Да потому что этот изверг наложил на всех заклятие, как раньше, когда наведывался сюда», – ответил сам себе Карлман.

Он беспомощно стоял, без единой мысли глядя в темноту. Бульрих, должно быть, все это время и впрямь видел устрашающие глаза, а все думали, что его преследуют дурные воспоминания. Не догадался даже старый хитрец Пфиффер.

– С тобой ничего не случится. Смотри вперед!

Эти слова раздались совсем близко, и Карлман вздрогнул. Ему и так было страшно от одной мысли о том, что за ним наблюдают из темноты, а теперь незнакомец стоял рядом, протяни руку – и коснешься!

Паутина в мозгу и мухоморы! Как он здесь оказался? Ведь только что был в десяти шагах, у изножья кровати. Закутанный с головы до ног в темный плащ, этот незваный гость, похожий на чернокрылое существо, был истинным воплощением кошмара. Каким-то образом он бесшумно и совершенно незаметно перелетел через всю комнату и очутился рядом с молодым квенделем. Тот не заметил даже, когда чужак успел взять золотой подсвечник, только что стоявший на сундуке, и зажечь свечу, мерцание которой теперь понемногу рассеивало темноту в углу, где пряталась другая жуткая тварь. Однако Храфна не выражал ни малейшего беспокойства по этому поводу, не выказывал и толики осторожности.

«Потому что он точно знает, кто или что там на самом деле», – подумал Карлман.

– Смотри! – снова приказал голос, и снова он звучал так, словно незнакомец не потерпел бы неповиновения.

Очертания скорчившегося в углу существа чернели на фоне стены двумя неровными дугами – возможно, это были голова и тело. Тень казалась выпуклой – то ли потому, что Храфна направлял в ее сторону свечу, то ли потому, что существо теперь стояло. Внезапно оно подняло голову, и очертания изменились, голова будто вытянулась, сужаясь к носу. Это был зверь!

Волк?

Карлман отступил на шаг. Тень становилась все больше, еще мгновение – и перед ними, оскалив зубы, появится волк из облачной стаи. Возможно, сам вожак, который спрыг- нул с небес и влетел в окно – тенью, что способна обрести плоть, едва коснувшись земли. Если Храфна Штормовое Перо был в сговоре с темными тварями, на что намекает само его имя, чего он ждал? Наверное, того, что к вечеру трактир наполнится толпой доверчивых и ничего не подозревающих квенделей, чтобы вся стая могла спуститься с небес и броситься на лакомую добычу.

Тень все росла, вытягиваясь до самого потолка, и, тем самым, подтверждала опасения Карлмана.

Мужчина заговорил снова, подбирая каждое слово так спокойно и взвешенно, словно пытался объяснить происходящее. Голос его звучал медленным напевом, заклинанием, и Карлману показалось, что оно действует на него, будто несколько чашек крепчайшей медовухи, которую молодой квендель в свои годы толком и не пробовал.

– Посмотри туда, подвишенник, внимательно посмотри! Может быть, ничего там страшного и нет. Даже если не веришь, все равно посмотри, послушай совета. Иногда мудрее и мужественнее взглянуть страху в лицо. Посмотришь, он и уменьшится, ведь, подобно тени на стене, страх бывает куда больше и сильнее того, что скрывается за ним. Кто знает… Посмотри, и чары рассеются. Верно? Или нет? Не могу обещать, что так и будет. Но знаю одно: то малое, чему ты научишься сейчас, однажды поможет тебе в чем-то большем. Пригодится и при встречах с такими, как я, ведь никогда не знаешь, с кем сведет судьба. Так что открой глаза и смотри. Не витай в облаках, позабудь-ка свой страх! Поспеши, давай! Прочь трепет, дерзай! То волк, то ягненок в тумане идет, без колебаний и дрожи смотри вперед!

И Карлман повиновался. А может, у него просто не осталось выбора, ведь он был слишком ошеломлен, чтобы бояться или вообще что-либо чувствовать. Молодой квендель молча смотрел на зловещую тень, которую могло отбрасывать только самое настоящее чудовище.

Между тем зверь легким прыжком вскочил на сундук. Это определенно был не волк. Он оказался таким черным, что больше походило на дыру в стене, чем на создание из плоти, способное отбрасывать тень. У него в самом деле были заостренные уши и ярко блестевшие глаза – их истинный цвет ускользал в свете свечей и огня в очаге. Но красными Карлман их не назвал бы. Он с изумлением понял, что перед ним кот, правда, очень большой, черный как ночь, но, да будут свидетелями все лесные грибы, все-таки обычный кот. Как же так вышло, что он отбрасывал столь огромную тень и глаза его светились, будто раскаленные угли?

– Это Синдри. Кот моего друга, – с предельной серьезностью пояснил господин Штормовое Перо, тоже черный как ночь.

Карлман робко поднял голову и в мерцающем пламени свечи впервые смог как следует рассмотреть лицо Храфны. Квенделя пронзил, будто лезвие кинжала, ледяной ужас, и дрожь пробрала с головы до ног. Лицо это было призрачным, как у мертвеца, искаженным, изуродованным. Почему он не заметил этого раньше?

Изможденные черты по-прежнему скрывались в тени, но не капюшона, а длинных темных волос, ниспадавших на лоб. Храфна Штормовое Перо явно знал, как остаться незамеченным, если не желал, чтобы его видели. Но молодой квендель уже заметил, что поблескивал лишь левый глаз мужчины. Вместо другого чернела пустота, как в бездонном колодце. Зловещий незнакомец был одноглазым.

Карлман чувствовал, что это важный, возможно, важнейший признак. Но, как ни старался, не мог вспомнить, что он об этом слышал и когда, – ужас и само присутствие Храфны не давали мыслить ясно. Квендель снова почувствовал, что его разглядывают. Теперь он знал, что смотрит на него один-единственный глаз, от пристального внимания которого макушка зачесалась, как от прикосновения.

– Полагаю, у тебя было достаточно времени, чтобы как следует подумать о нас с Синдри, – услышал Карлман низкий голос над собой. – Возможно, пора развеять тень сомнения.

Мужчина поставил подсвечник и решительно отдернул ближайшую штору. То же он проделал и с остальными, двигаясь от окна к окну, пока в комнате не стало так светло, насколько позволяли сумерки.

Карлман пристально взглянул на Синдри. Теперь поражали не размеры животного, а его глаза, которые завораживали красотой. Алые искорки в них погасли, и на Карлмана хлынул холодный свет, словно раскаленные угли остыли и превратились в гладко отполированные кусочки льда.

Кот встал и потянулся, а потом спрыгнул с сундука. Карлман невольно отступил на шаг, когда тот абсолютно бесшумно, с величественной грацией приблизился к нему. Молодой квендель никогда не боялся кошек, но создание со светящимися, будто иней, глазами внушало почти такой же страх, как и одноглазый гость. Синдри пронесся мимо, едва не задев его. Карлман посмотрел на шелковистую, блестящую шерсть, которая казалась чернее, чем у других кошек.

«Черный, будто ворон, – подумал он. – И уж точно не меньше одного из них». Мысль о воронах пришла ему в голову вовсе не потому, что он стоял в комнате трактира в Вороньей деревне. Между этими птицами и кошачьими глазами была какая-то связь – вот о чем он думал.

Синдри подошел к человеку и доверчиво потерся о его сапог. Храфна Штормовое Перо наклонился и почесал кота за ушами, а тот потянулся, подставляя голову под ласковую руку. Потом прошествовал дальше по комнате, приблизился к кровати Бульриха и запрыгнул на изножье.

Храфна приглашающим жестом указал квенделю в том же направлении.

– Пора будить твоего дядю.

Карлман выслушал это предложение почти безучастно. «Может, я сам сейчас сплю в кресле рядом с кроватью матушки», – подумал он. Так, видимо, и случилось, потому что молодой квендель вдруг услышал пение: тихое, убаюкивающее и умиротворяющее.

Однако звучал не голос матери, способной стереть нежной мелодией все горести последних дней. Карлман открыл глаза. Только сейчас он осознал, что уже давно сидит у постели Бульриха, а по другую сторону кровати стоит на коленях высокая фигура одноглазого. Мужчина склонил голову, и его темные пряди, черневшие, будто вороново крыло, на фоне окна в нише, милосердно скрыли пустую глазницу.

Спящий среди подушек и одеял не шевелился. Тень мужчины окутала его, как и странная проникновенная мелодия. Карлман зачарованно слушал и вскоре не только разобрал смысл слов, но и понял, что пел не кто иной, как Храфна Штормовое Перо.

Ветер дует, ветви гнет,

Липонька поет.

Липе тихо подпою —

И вся боль уйдет.

Снаружи, за открытым окном, над двускатной крышей трактира поднимался шепот. Легкий ветерок играл в листве старой липы, под которой некогда вершился суд. На душе у молодого квенделя становилось все беспокойнее. Однако песня была такой красивой и нежной, что хотелось слушать ее еще и еще.

Ты не будешь одинок —

Трудно одному.

Удержу тебя, дружок,

Крепко обниму.

Ветер носится в дубах,

Средь ветвей гудит,

Он печаль в твоих глазах

Быстро укротит.

Никаких дубов в округе не было, и все же Карлман видел их, слышал, как они шелестят листьями. Пение Храфны могло заставить вообразить любое дерево. Повинуясь мелодии, постель больного Бульриха будто бы обступил добрый и приветливый лес, и казалось, что теперь дядюшка Карлмана лежит на поляне в тени больших деревьев и крепко спит, надежно скрытый от пережитого зла, которое сила стихов и музыки прогнала прочь.

Нахожу тебя во снах,

Слышу липы звон.

Пусть тебя покинет страх

Да настигнет сон.

Дует ветер: боль прошла,

Липа гнется ломко.

Дуба крепкая душа

Сбережет надолго.

Каким бы ужасным ни было его лицо, певец Великого народа обладал прекрасным голосом. Карлман мог бы слушать его бесконечно, позабыв о времени и о собственном страхе перед ночным гостем.

Допевая последнюю строку, Храфна взял больного за ладонь, вытягивая из глубоких вод сна в явь. Быть может, требовалась именно длинная рука человека, чтобы помочь Бульриху выбраться из того оцепенения, в котором он так долго пребывал.

Когда старый картограф наконец открыл глаза, казалось, он явился откуда-то издалека. Не раз пробуждался он от кошмарных снов, с тех пор как вернулся из глубин земли, но именно таинственному Храфне Штормовому Перу было суждено разбудить его по-настоящему. Карлман увидел, что дядя медленно приходит в себя. На впалых щеках больного еще алел румянец, однако уже не лихорадочный, а скорее напоминавший о внутреннем тепле, которое разлилось в теле после приятного отдыха.

Бульрих моргнул, не обращая внимания на высокого мужчину. Быть может, счел гостя персонажем царства грез, а может, даже столь заметная фигура меркла на фоне всего пережитого им за последнее время. Как бы то ни было, Бульрих слегка нахмурился и повернул голову влево. Еще слабый и сонный, он с некоторым усилием чуть приподнялся на локтях. На лице картографа начала расцветать теплая улыбка, а потом прозвучал и голос – Карлман даже усомнился, стоит ли верить собственным ушам:

– Клянусь всеми грибами Холмогорья, мой дорогой мальчик!

Вне всякого сомнения, это был давно знакомый голос дядюшки. И пусть он звучал немного устало и хрипло, словно его обладатель долго болел ангиной и не до конца оправился, принадлежал он тому самому Бульриху, который пропал во тьме много недель назад, к печали друзей и родных.

– Что ты делаешь здесь, у моей постели? – спросил он племянника. – Неужели остался присмотреть за старым дядюшкой?! Я, должно быть, долго спал, и, клянусь сморчками, меня мучили кошмары. Тем приятнее увидеть тебя рядом, дорогой Карлман. Спасибо.

Карлман на мгновение потерял дар речи. Он вглядывался в изможденное лицо Бульриха и постепенно осознавал, что застывшая маска безучастия, которая так долго обезображивала его, и в самом деле исчезла. Вид у Бульриха был, конечно, не совсем здоровый, но в остальном выглядел он почти как прежде.

– Дорогой дядя, это действительно ты, – с трудом выговорил Карлман и тут же снова замолчал, ощутив подкативший к горлу ком.

– А кто же еще? – с искренним удивлением спросил Бульрих. – Знаю, я долго болел и, наверное, доставил всем много хлопот, этакий бесполезный старикашка, но теперь все обязательно наладится, я сразу это почувствовал, едва проснулся. Хоть утро сегодня и пасмурное, – добавил он с сожалением, взглянув в окно.

– Утро пасмурное? – спросил Карлман и, не выдержав, усмехнулся, хотя слезы еще жгли ему глаза. – Уже далеко за полдень. Ты знаешь, что сегодня вечером состоится большое заседание совета? Оно тоже связано с тобой, – нерешительно добавил он.

– Конечно знаю, – подтвердил Бульрих, – и прекрасно помню, что старик Пфиффер хочет меня там видеть, а добрейшая Гортензия против, как же может быть иначе?

Он хитро подмигнул Карлману.

Молодой квендель даже не попытался скрыть удивле- ния.

– Так ты наконец-то все вспомнил? – спросил он, глядя на Бульриха с величайшим волнением. – Все, что пережил, что с тобой случилось и где ты был?

– Что со мной случилось и где я был?.. – повторил тот.

Последние слова слетали с его губ все медленнее, а потом он и вовсе замолчал. Бульрих крепко задумался.

– Погоди-ка, там были… деревья. Повсюду деревья. И много корней, там, в темноте… Да, деревья и корни. Как будто я был в лесу.

От Бульриха не укрылось, что племянник смотрит на него в недоумении. И неудивительно, ведь он и сам чувствовал себя не в своей тарелке, особенно учитывая путаницу в голове.

– Деревья и корни, – повторил Бульрих, погрузившись в раздумья. Он взял Карлмана за руку и похлопал по запястью худыми пальцами.

Тот ответил на рукопожатие. Когда молодой квендель ощутил, какими хрупкими стали у Бульриха пальцы, по щекам его побежали слезы.

– О, дорогой Бульрих, ради всех квенделей, прости меня, – всхлипнул Карлман. – Неважно, помнишь ты или нет. Главное, что тебе лучше и ты наконец-то по-настоящему вернулся!

– Именно это я и имел в виду, мой славный мальчик, – ответил Бульрих, чуть улыбнувшись, – и я приложу все усилия, чтобы вспомнить, если ты хочешь. Уж будь уверен, я и сам не прочь узнать, где побывал. Я, конечно, старый глупец, но, клянусь пустотелыми трюфелями, пока ничего не могу вспомнить.

– Дует ветер, боль прошла, – отрывисто проговорил Храфна Штормовое Перо строку из песни. – Пришло время вспомнить, вот что я хочу сказать. Возможно, так будет лучше.

Совсем недавно Карлман не смог бы этого вообразить, но теперь поймал себя на мысли, что почти забыл об огромном человеке рядом, сосредоточившись на чудесном пробуждении Бульриха. Казалось, что Храфна не просто умеет бесшумно и незаметно перемещаться по комнате, но и обладает властью над окружающими, сам решая, заметят его или нет.

Однако размышлять об этом было уже некогда. Бульрих обнаружил не только громадного кота, который по-прежнему неподвижно сидел в изножье кровати, словно мрачная статуя, но и незнакомца. На бледном лице больного отразилось безмерное изумление.

– Клянусь всеми священными грибными кольцами Квенделина, это кто, человек?! – спросил он скорее с любопытством, чем со страхом. – Как такое возможно? И что он делает у моей постели вместе с этом пушистым троллем? Что за чудище с глазами цвета ледяной луны? И при этом он черен, как деревья в… в… – Бульрих тщетно искал нужное слово.

Человек и кот вдруг так взволновали больного, что его щеки заметно раскраснелись. Бульрих пристально взглянул на незнакомца, чья высокая фигура темнела рядом с постелью, и глаза его вдруг округлились, словно он узрел нечто, внушающее страх.

– Я видел тебя… – медленно произнес старый картограф, и голос его дрогнул. Карлман с испугом подумал, что разум дяди снова заволакивает тьмой.

– Ты наверняка его видел. Когда просыпался, – поспешно подтвердил Карлман, не зная точно, относится ли замечание Бульриха к Храфне. – Ведь это не я, а господин Штормовое Перо по какой-то причине сидел у твоей постели. В конце концов он запел и разбудил тебя.

– Похоже, об этом я тоже позабыл, – пробормотал Бульрих, но смотрел все так же подозрительно. И Карлман разделял его опасения, ведь он тоже ни в чем не был уверен.

– О да, и в самом деле, Бульрих Шаттенбарт, картограф из Зеленого Лога, – заговорил Храфна Штормовое Перо, и это примечательное обращение не ускользнуло от квенделей. – Лишь немногие люди тайно бродят по тропам, которые ты пытаешься нанести на карту. Мало кто из твоих соотечественников испытывает к тебе благодарность, хотя никто особо и не возражает. Судя по всему, в наши дни квендели относятся так ко всему, что им неизвестно. Но скоро все изменится, к счастью или к сожалению.

Слова его прозвучали как пророчество, и внезапно таинственный гость выпрямился во весь рост. Бульрих и Карлман даже съежились от неожиданности, когда над ними взметнулся плащ господина Штормовое Перо, заслонив все вокруг, словно черный туман.

Не в силах пошевелиться, охваченные ужасом квендели беспомощно вглядывались в стремительно сгущающуюся тьму и вслушивались в призрачный голос. В конце концов он сделался таким гулким, что каждый слог отдавался эхом. Вскоре стало казаться, что в комнате звучит не один, а множество эфемерных голосов, шипящих и звенящих, принадлежащих неизвестным существам.

Мой час уже близок,

Он скоро придет.

Никто не узнает,

Никто не поймет.

Готовит мне небо

Туманный наряд —

Сомненья с забвеньем

В том платье пестрят.

Опустится сумерек

Тень на глаза,

И разум затмит

На мгновенье гроза.

Кто с бурей явился —

Уйдет тем же днем.

И всякая память

Поблекнет о нем.

Окна с треском распахнулись, шторы взметнулись с налетевшим порывом ветра. Он всколыхнул полог кровати, погасил свечи и с неумолимой силой пронесся по всей комнате к камину, мощным дыханием распалив огонь, будто кузнечными мехами в горне.

Громко вскрикнув, Карлман запрыгнул на постель, и Бульрих с удивительным самообладанием натянул на него одеяло, в которое укутался и сам. Квендели прижались друг к другу, как испуганные дети в темной спальне, когда ночью бушует гроза. В трубе загудело, и в камин высыпалась струйка пепла.

В то же мгновение холодные голубые глаза закрылись, отчего их владелец стал невидимым, будто растворившись во тьме. С его исчезновением воцарилась тишина, и последним, что мог разобрать чуткий слух квенделей, стало хлопанье больших крыльев, когда кто-то взмыл со старой липы и быстро полетел прочь. Но никто ничего не заме- тил.

Бульрих выглянул из-под одеяла и, прищурившись, бросил взгляд на окно. От бесконечно долгого сна в голове старого картографа воцарилась гулкая пустота. Однако чувствовал он себя неплохо, просто был немного растерян после внезапного пробуждения.

– Клянусь громовым грибом и волчьим боровиком! Какой неудачный день выбрали для заседания совета, ведь надвигается гроза и путешествовать по дорогам небезопасно. Хотя дождя вроде бы пока нет.

Бульрих осторожно сел.

Из-под смятого одеяла показалась взъерошенная голова Карлмана. Молодой квендель, прежде прятавшийся от вихря и шума из камина, теперь смущенно оглядывался. Комната была пустой, если не считать их двоих. Он попытался вспомнить, когда же проснулся дядя – должно быть, это случилось незадолго до того, как ворвался ветер. И то, что сейчас, перед вечерним собранием, Бульрих выглядел на удивление свежим, показалось чудом.

– Кажется, я по-настоящему проголодался, чего со мной уже давненько не случалось, – с недоумением проговорил Бульрих. – Раз уж я оказываю старику Пфифферу услугу, посещая важное собрание, то мне, пожалуй, стоит для начала подкрепиться.

Его прервал внезапно донесшийся со двора шум. Судя по всему, явились новые гости, они разговаривали и смеялись, направляясь к главному входу в трактир. Один голос звучал громче остальных, его обладатель отпускал шуточки о том, кто же сидит на дереве в темноте и машет рукой.

Сразу же с нескольких сторон раздалось: «У-у-у!», «А-а-а!», «Ой-ой-ой!». А потом последовал оглушительный хохот и насмешливые возгласы.

– Знаешь, дорогой кузен, твоя шутка – ровесница старой липы, – весело заметил кто-то молодой и дерзкий.

Карлман бросился к открытому окну. Он узнал этот голос после первого же «У-у-у!».

– Эппелин! – во все горло крикнул он и добавил, обернувшись к кровати: – Наконец-то квенделинцы приехали!

– О да, шумят как десяток филинов в палисаднике, – хмыкнул Бульрих.

– Карлман! – крикнул в ответ Эппелин Райцкер, срывая с головы кепи и восторженно им размахивая. – Что ты там делаешь? Наверняка дрыхнешь после обеда, чтобы опять засидеться допоздна. Спускайся немедленно, старая грибная шляпка, или я сам к тебе поднимусь!

– Никуда ты не пойдешь. И с места не сдвинешься, мухомор рыжий! – приказал низкий голос, отчего мгновенно воцарилась тишина. – Всех перебудил, если там кто и спал.

– Это старина Бозо! Он часто ворчит, но по-настоящему сердится редко, – пояснил Карлман с некоторой гордостью за то, что так хорошо знает главу семейства из Квенделина. – У него родственников что овец в стаде, вот время от времени ему и приходится повышать голос.

– И блеют они так же громко, – сказал Бульрих и покорно вздохнул. – Я, конечно, рад, что пришел в себя и мы воссоединились, но все же счастьем голод не утолишь. Однако я вижу, что молодые грибочки быстро растут и нет им дела до трухлявого пенька на мшистом ложе, верно?

– Ой, прости, – искренне раскаялся племянник и бросил последний тоскливый взгляд во двор. Эппелина уже не было, во дворе остались только внушительного вида Бозо и его супруга Валли, столь же величественная. Карлман собрался пойти на кухню, чтобы заказать что-нибудь для Бульриха, но снова отвлекся.

Рядом с Бозо появился незнакомец, возвышавшийся над старым главой клана на целую голову, и это при том, что Бозо считался рослым по меркам квенделей. Неизвестный гость выглядел тощим и очень старым, но ничуть не сутулился, хотя и опирался на посох. У него были длинные седые волосы и такая же длинная борода, какую не носил больше никто в Холмогорье.

– Какой высокий, – пробормотал Бульрих, который к этому времени с трудом поднялся с кровати и подошел к окну.

– И все же он квендель, – отметил племянник, с любопытством разглядывавший примечательного гостя. – Хоть и довольно странный с виду. На любом карнавале он сорвал бы аплодисменты, ему даже наряжаться не обязательно.

– Карлман Шаттенбарт, ты такой же нахал, как твой рыжий приятель, – отчитал его дядя, явно забавляясь. – Перед тобой не кто иной, как почтенный Себастьян Эйхен-Райцкер из Запрутья, смотритель моста над Холодной рекой. Искренне советую тебе с ним поладить, ибо он в состоянии преподать тебе такой урок, какого ты не ожидаешь. Возьмет и наложит заклятие молчания и покоя, как тебе?

Карлман не поверил и решился на последний вопрос:

– Если он Эйхен-Райцкер, выходит, это родственник квенделинцев? Они с Бозо совсем не похожи.

– Родственник по материнской линии, – пояснил Бульрих. – Но наружностью пошел в отцовскую родню, из клана Штормовое Перо, мой юный друг.

Глава четвертая

Совет в «Старой липе»

Ум надобен тем,

кто далеко забрел, —

дома все тебе ведомо;

насмешливо будут

глядеть на невежду,

средь мудрых сидящего[7].

Старшая Эдда. Речи Высокого

Солнце, скрытое за тучами и туманом, уже давно село, и над трактиром «Старая липа» у Вороньей деревни, будто простерлись темные крылья, повисло напряженное затишье перед бурей. Квендели, собравшиеся под освященной временем мшистой крышей, готовились к важной встрече. Прибыли почти все, кого ждали издалека, были и такие, кто присоединился из чистого любопытства в надежде развеять скуку. Некоторые стояли у дверей в великолепный главный зал, где должно было состояться заседание совета, – очевидно, решили, что собрание уже началось. Их, прилегших вздремнуть с дороги, могла сбить с толку непроглядная темнота, которая сменила дневную пасмурность вскоре после чаепития, – гости, должно быть, изрядно удивились, когда, проснувшись, подумали, что уже поздний вечер и они всё пропустили.

– Клянусь святыми пустотелыми трюфелями, Энно, зима будет долгой и трудной, – сказал Йорк, опытный конюх, обращаясь к молодому квенделю, шагавшему рядом.

Он только недавно начал работать в конюшне при «Старой липе», а прежде трудился на ферме в Звездчатке. Конюхи накормили всех пони, а потом и то огромное чудище, напоминавшее лошадь, и теперь направлялись на кухню, где их наверняка ждал горячий суп. Оба очень устали, потому что, как и другие конюхи, с раннего утра встречали многочисленных гостей и распределяли их животных по конюшням, а повозки – по сараям.

Йорк бросил недовольный взгляд на вечно пасмурное небо. Похоже, звезд им и в эту ночь не увидать.

– Даже совы больше не ухают, – продолжил он, не дождавшись ответа. – Птицы давно понимают: что-то не так. Ты заметил, как тихо они ведут себя в этой мгле и как редко показываются? Даже куры не слезают с насеста и не разевают клювы. Если на следующий год весна будет поздней и такой же мрачной, как эта ранняя осень, нас ждут не лучшие дни. И чтобы понять это, мне не нужно никакое собрание. Достаточно держать глаза открытыми, а голову – ясной!

Младший конюх кивнул и что-то согласно пробормотал. Вмешиваться Энно ни во что не хотел, он, как и все в конюшне, знал, что Йорк злится оттого, что не заметил ничего подозрительного, чем мог бы поделиться на предстоящем совете. Нечего ему было рассказать ни о Волчьей ночи, которую он попросту проспал, ни о последующих днях и неделях, когда многие жители Холмогорья пережили необъяснимые события, что и намеревались обсудить всем миром.

Энно же собирался после ужина заглянуть в трактир. Он не хотел привлекать к себе внимания, но небо, которое вот уже несколько недель «провисало до колен», как говорили в Холмогорье, описывая сумрак при затуманенной луне, давило на него гораздо сильнее, чем он признавал. Впрочем, было еще кое-что. Вроде бы он что-то видел, но, поразмыслив, решил, что невероятное зрелище вполне могло ему и присниться.

Поэтому он промолчал, когда старый Одилий Пфиффер призвал высказаться всех, кто заметил что-то подозрительное или знает о таковом. Наступил вечер совета, и сама мысль о том, чтобы поведать об увиденном посреди толпы взволнованных квенделей, показалась Энно еще более неразумной. Сам того не желая, он чувствовал предстоящие изменения задолго до других конюхов – те только начинали подозревать, что погода ухудшится, что чей-то пони захворает или что вот-вот случится необычное, а он уже это знал. Поэтому некоторые в шутку советовали ему объединиться с мельником, который тоже умел предвидеть будущее. В эти дни Энно вовсе не хотелось смеяться, он думал о тягостной, беспросветной погоде и о том, что, возможно, видел.

Трактир перед Энно с Йорком сиял, словно очищенная от семян тыква, в которую поместили свечу, чтобы отгонять злых духов. Теплый свет лился во двор отовсюду, даже из самого маленького из окон – в эти мрачные дни он согревал души всех. Обычно, по традиции, сгущающейся темноте в деревнях радовались только свечных дел мастера, когда для квенделей наступало время постепенного прощания с летом. В трактире под липой у Вороньей деревни уже с полудня жарко пылали все лампы и свечи в подсвечниках; озаряли они и дворы, и конюшни, будто бросая вызов сумраку этих дней, высветляя все уголки старого здания.

Нигде, кроме как в знаменитом большом зале трактира, не могли собраться такие важные гости, ведь размерами и великолепной обстановкой он напоминал гостиную небольшого поместья. Этот зал всегда был главным в «Старой липе», поскольку у одной из длинных стен стоял легендарный каменный стол.

К нему вели две ступеньки, что объяснялось внушительной высотой столешницы, которая значительно превосходила рост обычного квенделя. В обшитой деревянными панелями стене напротив каменного стола размещались глубокие оконные ниши. По обеим сторонам от них располагались камины размером с дверь конюшни, с выложенными из кирпича очагами, возле которых приятно было посидеть холодными зимними днями.

На высоких стенах над каминными полками, уставленными медными кувшинами и фарфоровой посудой, сохранились фрески. Над левым камином был изображен великолепный охотничий отряд, скачущий через дикий лес с узловатыми деревьями. Считалось, что длинноногие всадники на мускулистых жеребцах принадлежат к Великому народу, и с этим изображением было связано множество преданий; по одной из легенд, охотники ехали именно через Сумрачный лес.

Фреска над правым камином изображала огромное дерево – несомненно, древнюю липу. На тщательно вырисованных ветвях висели щиты с неизвестными знаками отличия, возможно, гербами. Это походило на родословное древо, но все сведения о том, чей клан и когда заказал этот рисунок, были утеряны, как и гостевые книги, где записывались сведения о постояльцах в первые годы существования трактира. Поэтому Людгер Зайтлинг, прадед нынешнего хозяина, взял на себя смелость нанести на одну из нижних ветвей гербовый знак своей семьи. В конце концов, Зайтлинги по праву могли называть себя давними владельцами трактира неподалеку от Вороньей твердыни.

Над всем этим великолепием, на солидной высоте темнели резные балки, а потолок за долгие годы приобрел от табачного дыма и каминной копоти золотисто-медовый оттенок. Одним словом, главный зал «Старой липы», как и само заведение, был известной достопримечательностью Холмогорья и чрезвычайно популярным местом. Пожалуй, самым красивым в своем роде – соперничать с ним мог лишь банкетный зал трактира «Винный кубок» в Баумельбурге, сводчатый потолок которого поддерживали ветвистые кроны деревьев.

Зал постепенно заполнялся. Большинство квенделей явились в приподнятом настроении и в предвкушении многообещающего вечера. Лорхель Зайтлинг, стоявший во главе небольшой группы разносчиков в безупречных белых фартуках, опирался обеими руками на свежеотполированный барный стол и по-соколиному зорко следил за прибытием гостей.

Чуть больше часа назад его жена Ламелла и ее служанки добавили последние штрихи к убранству зала. Все блестело и сверкало, на столах стояли блюда с хрустящими пирогами, посыпанными ароматными травами, рулетами с фундуком, солеными орешками и другими аппетитными лакомствами, которые так замечательно сочетались с медовухой и настойкой. В полночь Лорхель и Ламелла собирались подать гостям роскошный ужин, как издавна было принято у квенделей по случаю праздников. К тому времени, как полагал трактирщик, все важные вопросы будут решены или собравшиеся настолько устанут слушать и спорить, что идея подкрепиться придется весьма кстати. Обсуждать этот вопрос Лорхель наотрез отказался.

«И неважно, царит ли за окном вечная тьма или кто-то спускается с ночных небес, – думал он, мрачно улыбаясь, – мы все равно не изменимся, останемся прежними! Уж здесь двух мнений быть не может, добрый мой упрямец Пфиффер».

Однако у него чесался большой палец левой руки – безошибочный признак того, что в этот вечер непременно нужно быть готовым к неприятным сюрпризам. Они с Ламеллой уже много лет входили в совет устроителей празднества в Баумельбурге, и, как и всем членам совета и, наверное, всем истинным уроженцам Холмогорья, масштабный карнавал-маскарад на исходе осени был невероятно мил их сердцу, и защищать его традиции они были готовы со всей страстью. Что бы ни побудило старого Пфиффера, живущего легендами давно минувших дней, созвать сегодняшнее собрание, совет устроителей должен строго следить за тем, чтобы никому не пришло в голову нарушить привычный ход легендарного празднества, до которого оставался еще целый месяц.

Из Баумельбурга, где по традиции проходил Праздник Масок, на важную встречу приехали два самых влиятельных сторонника карнавала: Лоренц Парасоль, первый глава совета устроителей празднества и по совместительству бургомистр старого поселения между Холодной рекой и Старым Трактом, и Резеда Биркенпорлинг, хозяйка знаменитого трактира «Винный кубок» в Баумельбурге, с которой, конечно же, не стоило спорить, если речь заходила об изменении праздничных традиций. Лоренц и Резеда уже уселись во главе длинного, вытянувшегося от одного камина до другого стола, все места за которым сегодня были заняты.

Рядом с Резедой в строгом, как у вдовы, одеянии сидела Гризельда Винтер-Хелмлинг, чьи серебристые волосы мерцали нежным лунным светом. Тут же присутствовал ее отец, Левин, и четверо братьев. Напротив Хелмлингов расположились Гизил Моттифорд, его егерь Лаурих Сток и другие жители Краппа, а также их ближайшие соседи, обитающие по другую сторону живой изгороди, – Риттерлинги из Оррипарка, довольно скромной усадьбы, которую заметно потрепало время. За отдельными столами слева и справа от главного сидели представители, которые должны были выступать от имени своих деревень и областей; были среди них и те, кто сам пережил нечто страшное, их докладов ждали с особым нетерпением.

«О да, – подумал Лорхель Зайтлинг, на краткий миг ощутив спокойную уверенность в себе, – с такой плеядой уважаемых квенделей мы прекрасно выстоим против любых спорщиков-паразитов, которым вздумается испортить нам предстоящее празднество! Жаль только, что Биттерлинг, до недавнего времени добросовестный и увлеченный член совета, переметнулся на другую сторону. Вот ведь гнилая поганка… Как это неприятно, настоящая потеря в наших рядах».

Те, кому предстояло возглавить совет, еще не явились. Для них был накрыт особый стол, поставленный поперек зала. Чтобы лучше видеть происходящее, некоторые гости заблаговременно заняли места в оконных нишах и на ступеньках каминов. Оставалось неясным, для кого предназначалось массивное дубовое кресло, которое четверо слуг с громкими стонами притащили из зеленых западных покоев и поставили рядом со столом. Гости коротали время в ожидании, пытаясь угадать, кто будет сидеть на этом месте, как вдруг у входа в трактир раздался громкий крик:

– Эй, барсучонок! Встань в очередь, елки-поганки, раз уж тебе посчастливилось быть здесь!

Не внимая строгому окрику, Эппелин Райцкер рыжим огоньком проскользнул в двери. Вслед за ним вошла делегация из Квенделина с Бозо и Валли во главе, которые размеренным шагом как ни в чем не бывало направились в противоположный конец зала, где уже сидел один из их соратников. Ничуть не смутившись, Эппелин завертел головой, пытаясь убедиться, что ничего не упустил, а возможно, надеясь отыскать в суматохе Карлмана.

Даже не взглянув на большое дубовое кресло, дед Эппелина сел за стол, поставленный поперек, и вскоре все места рядом с ним заняли рыжеволосые и веснушчатые квендели – отпрыски одной семьи. Из младшего поколения присутствовал только Эппелин, и по выражению его лица было видно, что он прекрасно осознает, какой чести удосто- ился.

Внушительная фигура Бозо снова поднялась, глава клана устремил пристальный взгляд на компанию по другую сторону длинного стола, где гости, в свою очередь, не выказывая нетерпения, ждали, когда же старый Райцкер выскажется. С дружелюбной улыбкой он поднял руку, но все, кто рассчитывал услышать заготовленную речь или хотя бы приветствие, получили другие слова, которые, впрочем, были очень в духе Бозо Райцкера.

– Эй, вы, там! – раздался его баритон, и Бозо обернулся к поджидавшим у длинного стола подавальщикам. – Что стоите как приклеенные в своих белых фартуках? Из Квенделина путь неблизкий. По дороге вилась пыль, а рядом, дразня свежестью, весело журчала Холодная река. Мы давно хотим пить и решительно настроены утолить жажду, прежде чем делиться с вами, любопытные опята, поистине невероятными новостями! Так что, дорогой мой Зайтлинг, неси медовуху и все кубки, что найдешь, уж будь добр!

В большом зале мгновенно поднялась суматоха: хозяин, застигнутый требованием Бозо врасплох, немедленно бросился угощать гостей, хоть и нахмурился, обиженный столь непочтительным окриком. Слуги, словно проворные белые мышки, принялись сновать между столами, скамьями и стульями, нагруженные подносами с кружками пива, пунша и медовухи. Разносили и кувшины с освежающей водой, настоянной на бузине.

За столом, поставленным поперек зала, оставалось еще несколько свободных мест.

– Тс-с-с!

Сначала никто не обратил внимания на шипение уважаемого квенделя в мшисто-зеленом жилете, приехавшего из деревни возле Жабьего Моста. Поверх голов членов семьи и других соседей по столу он указывал на камин под фреской, рядом с которым в стене, освещенной мерцающим в камине пламенем, распахнулась узкая дверь, которую раньше никто не замечал. Через нее в зал вошел гость, какого редко встречали в западных краях страны, – не кто иной, как Себастьян Эйхен-Райцкер, смотритель моста из Запрутья в излучине великой реки, закутанный в светло-серый, будто туман, плащ, что придавало его облику загадочности. Опирался он на трость с серебряным набалдашником и, входя, склонил голову под низким сводом. По залу пробежал тихий ропот, молнией метнувшись от первых, кто заметил Себастьяна, до сидевших в самых дальних рядах. Смотритель моста держался вдали от обычной жизни квенделей, слыл противоречивой фигурой и мало заботился о хорошей репутации.

Разнесся слух, что именно своенравный господин Эйхен-Райцкер прибыл на черном как ночь коне. «Настоящая людская лошадь», – шептались гости, и неудивительно, ведь такие диковинки водились, пожалуй, только на окраинах Холмогорья, где хватало всякого сомнительного сброда. Да и в самом хранителе моста угадывалось нечто общее с Великим народом, казалось, их что-то связывало и по сей день. Хотя на самом деле он жил в уединении, в хорошо укрепленной башне, прилепившейся к стенам старого моста на другом берегу Холодной реки, словно древесный гриб.

Себастьян на мгновение остановился и пристально осмотрел собравшихся, которые откровенно на него таращились, при этом все, кого касался его взгляд, мгновенно умолкали. Хранитель моста решился всего лишь на неопределенный кивок, но это крайне скромное приветствие не встретило даже улыбок. Он развернулся под множеством сверлящих спину взглядов и уселся в массивное дубовое кресло, естественным образом подходившее ему по росту.

Тем временем Одилий, Биттерлинг и Гортензия, следуя за Беддой, приблизились к проему, через который только что вошел в главный зал Себастьян. Между кухонным крылом и задней стенкой камина тянулся короткий коридор, который вел к узкой двери, – такой путь избавлял всех четверых от необходимости пробираться сквозь толпу. Стоило оказаться у светлого прямоугольника проема, как на них обрушился гул голосов и другой производимый гостями шум. Над головами сизым туманом стелилось огромное табачное облако. Яркие всполохи свечей мерцали на оконных стеклах, отгоняя темноту, и на многих лицах, уже разгоревшихся от праздничного веселья. Бедда, оказавшись между стариком Пфиффером и Гортензией, отступила и с ужасом вгляделась в суматоху, от которой отделяли считаные шаги. Ее с новой силой охватила тревога.

– Охохонюшки, – бледнея, выдохнула она. – Я этого не вынесу.

– Успокойся, – проговорила Гортензия, крепко подхватив ее под руку, и не без горечи бросила сердитый взгляд на старика Пфиффера за спиной Бедды. – Дорогая подруга, я клянусь, что эта дверь останется приоткрытой, и, если тебе станет слишком жарко в этом бурлящем ведьмином котле, мы просто исчезнем так же тихо, как пришли. Сбежим через этот ход, как хитрые лисы, которые ныряют в тайную нору.

Гортензия благоразумно не стала выбирать сравнение с кроликом, потому что не хотела показаться Одилию трусихой.

– А где Карлман? – слабым голосом спросила Бедда. – Как бы мне хотелось видеть его рядом. Мой мальчик где-то в толпе?

– Он недавно пронесся мимо меня с нагруженным подносом, – откликнулся Биттерлинг. – Несмотря ни на что, у моего бедного кузена, похоже, хороший аппетит, или же твой сын надеется таким образом разбудить его к сегодняшнему вечеру.

Незадолго до того, как они направились вниз, старик Пфиффер осторожно приоткрыл дверь в комнату Бульриха и увидел, что тот покоится на кровати, погруженный в глубокую дрему. Во всяком случае, он не шевелился.

– Я пошлю за ним позже, если понадобится, – объяснил Одилий и осторожно закрыл дверь.

– Насколько я могу судить, Бульрих, по крайней мере, не мучается от боли, он просто дремлет. – Гортензия не сдержала тревоги.

– И ко всему прочему он за себя не отвечает, – ответил старик Пфиффер серьезно и терпеливо. – Наша храбрая Бедда сможет сама ответить на вопросы. Как бы бессердечно это ни звучало, она живое доказательство и свидетельница того, что надвигается большая опасность. Я бы не стал выставлять ее на всеобщее обозрение, не будь у меня на то весомых причин, ты же знаешь. К тому же, полагаю, мы сталкивались с испытаниями похуже, чем зал, переполненный взволнованными квенделями.

С этими словами он крепко взял Бедду за руку и отчасти повел, отчасти потащил через проем навстречу свету и шуму. Гортензии ничего не оставалось, кроме как последовать за ними, если она хотела и дальше поддерживать подругу. Биттерлинг спешил за ней по пятам.

В зале их встретили звон бокалов, скрип отодвигающихся стульев, приветственные крики и громкий смех – собравшиеся явно были в приподнятом настроении.

«Наверное, я провела слишком много времени в полутьме покоев с больными», – смиренно думала Гортензия, пока они шаг за шагом приближались к столу, накрытому в противоположном конце зала, где их ожидали Бозо и Себастьян Эйхен-Райцкер.

– Побаиваюсь я этого долговязого, – шепнула Бедда Гортензии, – хоть и благодарна ему и его колдовским травам за то, что они помогают мне держаться на ногах.

За час до выхода на собрание смотритель моста вдруг появился у постели Бедды вместе с Одилием, едва она проснулась. Бедняжка испугалась, увидев диковинного незнакомца – седовласого водяного духа с великой реки. Он подмешал ей в чай зеленоватый порошок, горький и странный на вкус, а старик Пфиффер и Гортензия наперебой принялись уговаривать Бедду допить все до конца.

Всему Холмогорью было известно, что к одинокой заставе у моста в Запрутье примыкает полоса заливных земель шириной в полотенце, вытянувшаяся на сорок-пятьдесят шагов вдоль бурно текущей Холодной реки до оборонительной башни, соединенной с каменной стеной. На этих землях располагался таинственный волшебный сад Себастьяна, где тот выращивал необычные растения и лекарственные травы. Поговаривали, что летом, перегнувшись через парапет сверху, можно рассмотреть переплетение трав всех оттенков зеленого. Садовые лилии с широкими листьями и тонкие резные папоротники создавали тень, из которой тут и там сияли нежные цветы горца перечного, молочая и кровохлебки.

Если старик Пфиффер слыл знающим целителем, из чьих рук жители целой округи годами принимали лекарственные травы, то Эйхен-Райцкер, по слухам, обладал чуть ли не волшебной силой. По ночам жители Запрутья часто видели с моста его тень в одиноком освещенном окне башни: смотритель помешивал в загадочных сосудах и котлах эликсиры и снадобья, которые готовил из трав, выросших в волшебном саду.

«Сейчас те травы касаются и моей кожи», – подумала Бедда.

Она осторожно дотронулась до ложбинки под левым плечом, где ткань платья немного топорщилась. Там скрывался плоский мешочек с травами, который пришила Гортензия, повинуясь указаниям Себастьяна. Травы источали нежный аромат, напоминающий тимьянный, как сказала тогда Гортензия, сморщив нос. И теперь маленькая подушечка прижималась к уродливому красному пятну, которое осталось у Бедды после прикосновения когтистой лапы из тумана. Спина выглядела еще хуже, там темнели едва поблекшие следы, оставленные четырьмя страшными пальцами.

Снадобье Себастьяна принесло облегчение и прогнало онемение в плече, от которого по руке и всему телу распространялся потусторонний холод, будто медленно превращавший Бедду в лед. Ее сердце забилось быстрее, и она едва не лишилась чувств. Должно быть, так сказывалось благотворное действие трав.

Бедда уже знала, что будет дальше. Хранитель моста покинул дубовый трон и бережно, словно раненую птицу, поднял ее и усадил на свое место. Затем он встал рядом, будто страж, а старик Пфиффер, Гортензия и Биттерлинг присоединились к Бозо за столом.

Откуда-то из толпы вынырнула Хульда и встала по другую сторону большого дубового кресла. Она потянулась к руке Бедды и крепко ее сжала.

– Держись! – сказала Хульда. – Я с тобой.

Бедда одарила подругу едва заметной напряженной улыбкой. Она сидела на двух толстых подушках у всех на виду и оттого смущалась, стесняясь своего слишком широкого платья, которое висело мешком на исхудавшем теле.

Многие недоумевали, в чем тут дело, и в то же время были потрясены, увидев Бедду, некогда столь оживленную, в заметном упадке сил. Более того, почти никто не заметил, что не хватает гостя, которого ждали с таким нетерпением.

– Святые пустотелые трюфели! – высказался Венцель Рехерлинг, толстый и громкоголосый пекарь из Зеленого Лога, выглядывая из оконной ниши поверх голов соседей. – Прежде всего, мы хотели бы знать, что пережил наш дорогой Бульрих Шаттенбарт в Сумрачном лесу. Если он вообще что-то пережил, а не просто с самого начала застрял под корнями нашей старой деревенской липы. Может, из-за него она и упала, кто там разберет, елки-поганки? У самого скрытного из всех Шаттенбартов с той ночи не все ладно с головой, это все заметили, когда поутру нас вытряхнули из постелей и…

– Да угомонись же ты, наконец, болтун! – возмущенно огрызнулся Квирин Портулак, сосед Гортензии через улицу, и любопытный гость послушался и умолк.

Тем временем поднялся старик Пфиффер. В мгновение ока все притихли как мыши – то ли из-за его серьезного вида, то ли из-за присутствия столь редко покидавшего свою башню хранителя моста, маячившего на заднем плане, а может, просто из любопытства. Одилий заговорил, и его чистый голос разнесся по всему залу, от одной стены с камином до другой:

– Дорогие друзья с ближних и дальних холмов, добро пожаловать! Я благодарю за то, что вас собралось так много, точно опят после летнего дождя. И мне бы очень хотелось, чтобы повод для этого необычного собрания был счастливым. Однако это не так, и я подозреваю, что большинство из вас это уже поняли. Ведь даже погода в Холмогорье больше не радует, о солнце мы и не вспоминаем. Вот по этой самой причине я и собрал вас со всех концов нашего Холмогорья – чтобы поговорить о Волчьей ночи. Я и мои спутники не единственные, кто пережил в ту ночь зловещие и устрашающие события. Теперь мы хотим услышать, что произошло в других местах. Вряд ли кто-то вспомнит, когда в последний раз собирался большой совет, особенно в таком важном месте, под защитной сенью великой липы. Над нами нависли мрачные тени, подобные тем, что недавно явились в Холмогорье. И дальше будет только хуже: судьба всех квенделей находится под угрозой после событий той ночи, изменившей все.

Он многозначительно помолчал, давая собравшимся время, чтобы осознать серьезность случившегося. Все напряженно притихли.

– Не только у каминов этого почтенного старого заведения, – продолжил старик Пфиффер, говоря чуть нараспев, будто читая заклинание, – не только в большом зале под липой зимними вечерами рассказывают старинные легенды, что наполняют слушателей приятной дрожью и одновременно дарят спокойный сон. Считается, что в этих байках нет ни слова правды, а все необычные места и зловещие существа, о которых идет речь, – бредни выживших из ума стариков. Не верят в легенды даже в селениях, которые располагаются в опасной близости от того самого леса, чьей мрачной или даже, не побоюсь сказать, сумрачной сени мы благоразумно избегаем уже на протяжении веков, защищаясь от нее высокими изгородями и держась на расстоянии. Наш добрый народ нашел, казалось бы, безопасный дом среди милых зеленых холмов. Но в самом их сердце лежит Сумрачный лес.

При упоминании зловещего места некоторые опустили головы, словно сгорбившись под тяжестью вестей, которые, без сомнения, вот-вот должны были прозвучать.

– Даже обретаясь по соседству с печально известным темным лесом Холмогорья, до сих пор едва ли кто-то верил, что им, ничего не подозревающим, грозит опасность. Прежде у нас хватало ума не ступать туда, где может таиться беда, если по глупости бросить ей вызов. Это понимал любой разумный житель Холмогорья еще до того, как Эстиген Трутовик и его последователи встретили свой трагический конец.

– Вот именно, золотые слова! – перебил насмешливый голос оттуда, где сидели жители Звездчатки. Судя по всему, заговорил Дрого Шнеклинг, хозяин местного трактира.

Будто разбуженный этим восклицанием, снова вмешался толстый Рехерлинг, сидящий в оконной нише:

– Однако нашелся один такой безумец, во имя черных гнилушек! Все-таки осмелился ступить, а за ним бросились и другие, у кого ветер в голове! Конечно же, они не получили ничего, кроме неприятностей, да еще и пробудили злые силы. Там по забытым тропам издавна бродят непонятные и жуткие создания.

Венцель Рехерлинг умолк и снова скрылся за спинами соседей, хоть и знал, что некоторые из собравшихся его поддерживают.

Рядом со старым Пфиффером вскочила со стула Гортензия, бледная от гнева. Но высказаться пекарю в ответ она не успела, однако опередил ее не Одилий, а старый Бозо Райцкер. Опираясь левой рукой о стол, в правой он держал изысканно украшенную моховую трубку, угрожающе выставив вперед чубук, будто шип.

– Как вы все знаете, дорогие соседи и жители низин, квенделинцы редко являются на ваш берег Холодной реки, – подозрительно тихо начал он, опасно шевеля кустистыми бровями. – Обычно принудить нас к такому путешествию могут лишь большие праздники, иногда похороны, а иногда и то и другое. – После этих слов уголки его губ вдруг приподнялись в дерзкой улыбке, как будто ему очень нравилось наблюдать изумление, отразившееся на лицах слушателей. – Но даже я, старый пень, поросший мхом и омелой, не могу припомнить более серьезного повода для нашего приезда! – Улыбка исчезла с его лица без следа. – Потому что сейчас на том берегу Холодной реки небезопасно, а мы, как всем прекрасно известно, не трусливые кролики. Вы на этом берегу жалуетесь, мол, темнеет рано, уже и чай приходится пить в сумерках, да и надоело постоянное варево облаков, вот как сегодня, и днем и ночью. А мы уже не первую неделю смотрим на грозовой фронт, что темной стеной нависает над Вороньими камнями. И стена эта столь высока и неподвижна, что кажется, будто за тамошними горами скрыты другие, еще выше. Если вам вздумается счесть мои слова шуткой и решить, что я, рыжий задира, вот-вот вас всех развеселю, то вынужден разочаровать. О шутках нет и речи: из сумрака облаков и тумана то и дело кинжалами падают белые молнии безо всякого грома и режут небо насквозь. В эти прорези, будто в узкие окна, мы видим второй горный хребет с зазубренными черными пиками, сотканными вовсе не из воздуха. Те горы тянутся к небу так уверенно, как будто стоят там испокон веку. Там – далекое и ужасающе близкое царство камня, льда, тени и ветра под таким же темным небом, как то, что вот уже несколько недель омрачает наши холмы. Несмотря на все священные грибные кольца лесов Квенделина, что-то зловещее таится у нас за спиной, на севере нашей страны. Я привез с собой внука в надежде, что он наберется ума-разума среди столь незаурядных гостей. Хотелось бы верить, что у нас, моховиков, хватит еще сил поразмыслить о новом и неизведанном.

Такого начала никто не ожидал, особенно от старого Райцкера. Слушатели недоуменно переглянулись. Горный хребет за Восемью Воронами? Те, кто не заметил в небе ничего необычного в Волчью ночь, не знали, что и думать.

Старик Пфиффер попросил тишины, после чего сказал:

– Спасибо, Бозо, за важное сообщение. Теперь все собравшиеся, возможно, осознают серьезность положения и оценят то, что я намереваюсь рассказать.

Затем он вдумчиво и живо описал, что произошло с ним, Гортензией, Биттерлингом и Карлманом в ту ночь, когда они отчаянно искали Бульриха, и не упустил ни единой детали, начиная с первой жуткой дыры в тумане на тропинке у изгороди и заканчивая настоящим ужасом на опушке Сумрачного леса, когда деревья внезапно ожили и путники разглядели сквозь туман далекую пустошь, откуда приближались фигуры, похожие на воинов Великого народа.

Одилий без устали рассказывал о нелегком пути от леса к тропе у живой изгороди, и, когда дошел до описания стаи волков, несущихся с грозовыми тучами, в большом зале «Старой липы» воцарилась такая тишина, что урони кто булавку – все бы услышали. Однако на этом повествование не кончилось. Поскольку, спасаясь от волков, путники были вынуждены спуститься под землю, ошеломленные слушатели узнали об огромной погребальной пещере, которая, судя по всему, давненько находилась в лабиринте под живой изгородью и из которой путники, едва живые к тому времени, спаслись только благодаря помощи Гизила Моттифорда.

Исход этих ужасающих событий для многих не был тайной. Ранним утром Гизил и его егерь Лаурих привезли путников в Зеленый Лог, где старая деревенская липа внезапно развалилась сама собой, а пропавшего Бульриха Шаттенбарта обнаружили внутри, под корнями, завернутого в саван и едва дышащего. Закончил старик Пфиффер рассказом о том, что произошло с Хульдой и Беддой в ту страшную ночь прямо посреди Зеленого Лога, возле дома Гортензии, когда в розовой беседке открылся проход в потусторонний мир. Поведал он и том, как Бедду едва не затянула в неизвестность когтистая рука, вцепившаяся в ее плечо смертельной хваткой.

Наконец Одилий замолчал и перевел дух, а вместе с ним одновременно вздохнул и весь зал. Да, слова Пфиффера требовалось как следует обдумать. Никто прежде не слышал этот рассказ в таких подробностях и от начала до конца; даже если представить, что эту историю поведали долгим зимним вечером у камина, сказка получалась довольно странной. А осознавать, что каждое слово – правда, получалось с большим трудом.

Сидевшие рядом с главой Запрутья пытались разгадать его мысли по выражению лица. «А не выпили ли эти говоруны лишнего?» – казалось, думал он.

Лоренц Парасоль только и делал, что беспрестанно разглаживал тонкий праздничный жилет, а лицо его оставалось непроницаемым, как будто он сидел дома у камина с кошкой на коленях. Губы Резеды Биркенпорлинг скривились, сжавшись в тонкую линию, как будто ей подали что-то несъедобное, но даже она сдерживала себя.

Вместо нее вскочила сидевшая неподалеку Ада Изенбарт. Среди квенделей ее считали рассудительной, хоть и не слишком мудрой. Вместе с мужем Грифо, расположившимся рядом, она составляла список масок, которые участники шествия надевали на Праздник, и список этот от торжества к торжеству становился все длиннее. Большинство кланов шествовали в древних родовых масках, но время от времени кто-нибудь непременно представлял новую, и Ада все тщательно записывала.

– До меня дошли кое-какие слухи. А потому прежде всего я хотела бы знать, какое отношение эти сказочки о Волчьей ночи, плохой погоде и прочей тролльей чепухе имеют к нашему замечательному Празднику Масок, – произнесла она сухо, словно ничто не могло произвести на нее впечатления, и это, безусловно, шло на пользу при ее должности. – Что бы там ни случилось, в Звездчатке до самого рассвета не произошло ничего необычного, потому что, насколько я знаю, все спали спокойно, – добавила она.

– Не могу не согласиться, – важно сообщил Грифо Изенбарт. Этого следовало ожидать, поскольку он никогда не оставлял последнее слово за женой. – Если над Сумрачным лесом в ту ночь действительно нависли странные облака и разразилась гроза, то она, вероятно, ушла в сторону Зеленого Лога и Вороньей деревни, а возможно, добралась и до Квенделина. Единственным зловещим событием в ту ночь в Звездчатке и окрестностях можно назвать трагедию в семье Кремплингов, о чем остальные узнали только утром, когда нас разбудили крики детей о помощи. Нашу деревню поразили не кружащиеся в небе призраки, а смерть малыша Блоди, которого мы оплакали.

– Это ужасно, ужасно, так потерять квенделенка, клянусь громовым грибом! – сокрушенно воскликнул Дрого Шнеклинг, хозяин «Туманов Звездчатки».

Он медленно поднялся – высокий, массивный, седеющий трактирщик с самоуверенной улыбкой, всегда таящейся в уголках губ, о чем бы ни шла речь. Большие пальцы он заложил в проймы жилета, пошитого в старозвездчатских традициях, – и подобный выбор одежды говорил о многом.

– Однако не стоит забывать и о том, что эта трагедия связана с отшельником, который влачит существование вдали от добропорядочных селян на берегу реки Лисички, в подозрительной близости от леса и болота. Я сейчас говорю о Фенделе Эйхазе. От него в Звездчатке всегда бывали одни неприятности, ну а теперь совершенно ясно, что именно он главный виновник бедствия, обрушившегося на нашу прекрасную деревню.

Звентибольд вскочил так стремительно, что его стул с шумом опрокинулся.

– Этот несчастный отшельник принес в твою великолепную таверну настоящий поток золота, лицемерный ты трус! – возмущенно воскликнул он. – Думаешь, никто об этом не знает?! Как ты можешь говорить такие мерзости о том, кто, во-первых, никогда не вернется, а во-вторых, всегда платил тебе сполна?

Шнеклинг сохранял спокойствие. Все с той же улыбкой он, казалось, раздумывал, как бы ответить Биттерлингу.

– Как ни жаль, но Кремплингов нам сегодня выслушать не удастся, хоть в этом и нет ничего удивительного, – вовремя вмешался Одилий. Его неподвижный взгляд встретился с тревожно поблескивающими глазами Дрого. – И все же у меня есть основания надеяться, что через два-три часа даже такой отважный житель Звездчатки, как наш прозорливый хозяин «Туманов», посмотрит на происходящее иначе.

В его голосе впервые прозвучали резкие нотки, но, видимо, таилось там и что-то еще, отчего Шнеклинг опустился на стул, не сказав больше ни слова. Он несколько раз смущенно потер глаза и потянулся за стаканом ягодной настойки.

– А теперь послушаем, не случилось ли чего в других деревнях, раз уж в Звездчатке было так тихо и спокойно. За исключением, конечно, трагедии у Кремплингов, – с непроницаемым выражением лица распорядился старик Одилий.

Ремберт Риттерлинг, глава Оррипарка, поднял руку, явно давно ожидая возможности высказаться. Вид у него был несколько растерянный, словно уважаемый квендель не вполне доверял своим воспоминаниям. Однако он изо всех сил старался держать себя в руках в присутствии весьма состоятельного соседа Гизила Моттифорда, который сидел напротив и смотрел на него с сомнением.

– В ту ночь я был в Болиголовье с замечательным другом Гримоальдом Сандборстлингом. Сегодня Грима нет среди нас, потому что он еще не оправился от тяжелой травмы. Мы праздновали его день рождения в трактире «Красный тролль», засиделись на большой террасе до глубокой ночи, было тепло, небо все усыпано звездами… Клянусь пустотелыми трюфелями, ничто не предвещало бури, однако случилось вот что. – Слушатели ловили каждое его слово, и Риттерлинг на мгновение заколебался, но потом продолжил: – Все эти ночные ужасы появились из пустоты: небо над трактиром разверзлось, туманный вихрь охватил крышу, и деревянная черепица с треском посыпалась на землю. Один кусок полетел бедняге Гриму прямо в голову, прежде чем мы успели укрыться. Рана у него глубокая и заживает плохо. Ох, елки-поганки, какое несчастье, и к тому же в его день рождения, под конец такого веселого праздника – очень плохой знак для грядущего года!

Рассказ о пережитом дался Риттерлингу нелегко. Он умолк и опустил взгляд на столешницу перед собой. Слушатели недоуменно молчали, ведь они знали его как веселого и беззаботного квенделя, несмотря на вечно пустые карманы.

– Все, конечно, проснулись, – продолжал Ремберт, – и бросились на террасу, несмотря на летящие обломки. Буря не прекращалась до тех пор, пока от крыши не остались только стропила. И те, кто вышел тогда наружу – не знаю, верить им или нет, – видели кого-то в облаках. Одни утверждали, что разглядели волков, другие – что тени всадников на больших лошадях…

– Ремберт Риттерлинг, можно ли так увлекаться? – прервал его возмущенный голос, заставивший рассказчика замолчать на полуслове. Это заговорила Резеда Биркенпорлинг, подавшаяся вперед. В черном платье она была похожа на рассерженную ворону. – В вашем возрасте пора бы уже знать, к чему приводят бурные празднества и возлияния. Похоже, что все вы там немного перебрали, а потом раздули из мухи слона. Нынче все видят что попало то в небе, то в облаках! Или даже дома, в собственном саду, среди вьющихся роз…

Гортензии вдруг стало безразлично, что перед ней хозяйка самого великолепного трактира в стране и одна из наиболее уважаемых дам в Холмогорье.

– Если ваши слова, дорогая Резеда, означают, что всякий, кому есть что сообщить, будет осмеян как сумасброд и беспутник, то все разговоры можно прекратить. Пусть Лорхель и Ламелла подадут нам столько кружек и кубков с пуншем и настойкой, сколько, по вашему мнению, мы все выпили! – воинственно заявила Гортензия.

– Горько представить, что наследница добропорядочных Самтфус-Кремплингов столь сильно сбилась с пути, – пренебрежительно скривилась Резеда. – Святые трюфели, вот до чего доводит дурная компания. К сожалению, наш старый друг, Звентибольд Биттерлинг, тоже переменился до неузнаваемости. Даже член совета устроителей под влиянием сумасшедшего кузена с его дурацкими картами предпочитает бродить ночами по лесам и полям, вместо того чтобы заниматься важными делами, например, подготовкой предстоящего Праздника Масок.

Биттерлинг покраснел до корней волос.

– Драгоценнейшая Резеда, – уныло начал он, – мы действительно говорим о чрезвычайных обстоятельствах, к которым следует отнестись очень серьезно. Всем известно, что я многие годы с огромным усердием трудился над устроением нашего замечательного праздника. Если бы только вы были с нами той ночью…

Резеда шумно втянула воздух заостренным носом. Гортензия подумала, что, выдохни та пламя, никто не удивится. Однако тон, которым был озвучен ответ, оказался ледяным.

– Отвечать на подобное нет нужды, – сказала Резеда. – Я лишь поражаюсь, что за чепуха могла заставить меня покинуть Баумельбург в разгар подготовки к празднику и приехать сюда. Не так ли, дорогой Лоренц?

– Клянусь всеми грибными кольцами, приглашение в Воронью деревню показалось мне безотлагательным. Никто не созывает большой совет без причины.

Судя по бормотанию председателя, ему было очень неуютно в изысканном жилете.

– И правильно сделали, что приехали! – впервые вмешался Гизил Моттифорд. – Надеюсь, вы поверите слову Моттифорда, хотя сомневаться в том, что пережили мои бедные друзья, просто немыслимо. Я вытащил их из дыры в земле на берегу Сверлянки, и они пребывали в поистине печальном состоянии. А земля там раскрылась лишь потому, что незадолго до того одно из наших самых красивых и совершенно здоровых деревьев упало при необъяснимых обстоятельствах. Точно так же, как и старая липа в Зеленом Логе. Разве бывают такие случайности?

– О нет, подобных случайностей не бывает, – отозвался с другого конца стола высокий квендель в старом клетчатом пиджаке. У него было приветливое загорелое лицо с румяными щеками, похоже, он с утра до вечера проводил время на свежем воздухе. – В ту ночь одна из старых лип так сильно наклонилась, что ее почти вырвало с корнем. Теперь под деревом зияет дыра, словно там раскрылся вход в царство народа хульдов, – проникновенно произнес он.

Резеда нахмурилась. Она знала этого оратора из окрестностей Баумельбурга: приятный господин, но упрямый, из тех, кто идет своим путем. Звали его Ансегисель Хонигман, он занимался пчеловодством и жил с дочерью на лугах у реки к югу от Жаворонковой рощи. Мед Ансегиселя все любили, да и его самого тоже жаловали вместе с дочерью, прелестной Мальве.

На стул рядом с хозяйкой трактира опустилась Гризельда Хелмлинг. Она внимательно прислушивалась к словам пасечника, особенно навострив уши при упоминании народа хульдов, игравшего особую роль в легендах Фишбурга.

– Я подпер несчастное дерево, но вряд ли получится его спасти, – снова заговорил Ансегисель. – А жаль, ведь мои пчелы любили собирать пыльцу с его цветов, а других лип у нас в окрестностях не так уж и много.

– Снова липа, – скептически отметила Резеда. – Хочется надеяться, что хотя бы старое дерево у нас под дверью крепко держится корнями за землю.

Несколько гостей обернулись к окнам, пытаясь разглядеть в темноте, как обстоят дела снаружи, вокруг старого дерева-великана.

– Нет, пострадали не только липы, – крикнул гость из Трех Мостов. – Старый дуб на краю нашей деревни тоже треснул в ту ночь, как будто в него ударила молния. Но никакой грозы и в помине не было, просто необычайно яркие зарницы, которые сверкали за Гнилолесьем по дороге к Сумрачному лесу. Я сам все видел, потому что проснулся около полуночи и выглянул в окно. Клянусь святыми пустотелыми трюфелями, я сразу зарылся в одеяло и попытался заснуть. Из Сумрачного леса ничего хорошего не приходит, так что лучше об этом и не думать.

– Помимо того, что упал серебристый клен на берегу Сверлянки, случилось кое-что и в нашем лабиринте, – хрипловатым голосом объявил Лаурих Сток, егерь Моттифордов, который присматривал за хозяйскими землями и жил в сторожке Краппа. Обычно он предпочитал держаться в тени, но на этот раз решил из чувства долга поделиться случившимся. Крайне недоверчивый, Лаурих ни на мгновение не усомнился в том, что старик Пфиффер и его спутники говорят правду, когда Моттифорд привел их в сторожку, после того как вытянул из-под земли. – Очень похоже на то, что пережил Ремберт, – продолжил егерь, дружески кивнув Риттерлингу. – Ведь речь снова идет о крыше, пусть о маленькой, чайного домика, того, что возле лабиринта из живой изгороди в одном из террасных садов. Я проходил мимо, когда вдруг налетел ветер, такой сильный, что сорвал крышу и унес ее, будто щепку. Я подумал, что упадет она где-то в лабиринте, и побежал туда. Между изгородями царил холод, очень странный холод, я сразу это отметил. – Лаурих покачал головой, словно не доверяя своим воспоминаниям, но тут же продолжил: – В самом сердце лабиринта у нас солнечные часы, вот их-то и накрыла соломенная крыша. Я туда быстро добрался. Если не знаешь дорогу, можно долго плутать, но я-то даже во сне найду путь туда и обратно. Вот только в тот вечер изгороди как будто сдвинулись, и выхода не было ни за одним из поворотов. А потом я вдруг увидел туман, который странно мерцал в конце длинной аллеи, и пошел туда, хотя знал, что это опасно. У меня было предчувствие охотника, который понимает, что по его следу идет хищный зверь.

Егерь замолчал.

– А что случилось потом? – спросил старик Пфиффер, который, как и остальные, слушал Лауриха с сильным волнением.

– Ничего, – все так же хрипловато закончил егерь, словно решил, что сказал уже достаточно. – Мою руку лизнул Тоби, любимый пес хозяина Гизила. Я испугался и заорал как бешеный, а пес вдруг гавкнул, словно почуял что-то страшное в тумане. Он рванул прочь, но я успел вцепиться в ремень его ошейника. Тоби быстро вывел меня из лабиринта, господин Гизил уже искал его, а на другой день туман рассеялся и я отремонтировал чайный домик.

– Клянусь тролльими сыроежками, повезло, что вас не утянуло в туман, – обратился к нему фермер из Зеленого Лога, вставая со стула в заднем ряду. Это был Криспин Эллерлинг, чья ферма находилась на восточной окраине деревни возле Колокольчикового леса. – Две мои лучшие молочные коровы помчались в ту жуткую дымку и бесследно исчезли. Будто сквозь землю провалились, а может, так оно и есть!

Какой-то шутник выдал громкое «му-у!», но засмеялись только те, кто приехал из далеких деревень и плохо знал Криспина. Жители Зеленого Лога и даже толстый пекарь ошарашенно переглядывались, потому что Эллерлинг всегда слыл тихим и очень задумчивым квенделем. Он ни за что на свете не стал бы выдумывать диковинные истории, чтобы похвастаться. Потому-то его соседи по деревне и встревожились по-настоящему.

С дороги, ведущей в Крапп, зеваки все лето наблюдали упитанный скот Криспина на тучных пастбищах или на опушке леса, где можно было подремать в жаркую погоду. Порой коровы бродили в утреннем или вечернем тумане, будто тени, расплывающиеся по земле в молочной дымке, – у опушки Колокольчикового леса луга были влажными и прохладными. Но чтобы корова, не теленок, заблудилась в этом тумане и больше не появлялась, невозможно было и представить. Однако Эллерлинг не стал бы с этим шутить.

– Над нашими прудами тоже появляются мерцающие завесы тумана, – объявил молчавший до сих пор Левин Хелмлинг, хозяин Фишбурга. – Они клубятся над водой и сверкают, как блуждающие огоньки. Их странная игра так увлекает, что за ними тянет пойти, они манят, будто сияющая радуга, по которой хочется добраться до неба. В такие ночи пони неспокойны, и даже за крепкими стенами замка мы чувствуем, что по нашей земле расползается что-то непонятное. И все же я не уверен, что стоило созывать представителей со всего Холмогорья в канун Праздника Масок – это, пожалуй, слишком. Хотя я рад вас всех видеть, – дружелюбно добавил он.

– Клянусь всеми туманными шапками, мы собственными глазами видели, как стая волков охотилась в небе над «Красным троллем» и исчезла за Восемью Воронами, – проворчал старый кучер из Оррипарка, которого задели слишком легкомысленные слова Левина. – Еще несколько дней после этого мой господин вспоминал все так живо, словно это случилось только что.

Риттерлингу замечание кучера явно не понравилось.

– Во имя древесного трутовика, да ведь тогда вы должны были видеть все, что доступно глазу, – возразил дерзкий голос. – Особенно если взобраться на самую высокую башню Оррипарка. Если, конечно, лестница еще не обрушилась.

Это заговорил Томс, молодой квендель из Краппа. Гости встретили его резкие слова смехом, а поспешное объяснение кучера, мол, в это время они находились не дома, а в Болиголовье и потому видели только окрестности Восьми Воронов, неизбежно утонуло в шуме. Несмотря на шутки, сопровождаемые строгими взглядами Резеды Биркенпорлинг, один за другим стали подниматься квендели с новыми рассказами.

Оказалось, что почти по всему Холмогорью переживали страшное и видели всякие ужасы в Волчью ночь, особенно к северо-западу, где некоторые жители Вороньей деревни и Квенделина тоже наблюдали за полетом волков по затянутому облаками небу. Чем ближе к Сумрачному лесу обитали рассказчики, тем ужаснее казались истории, словно мрачный лес был черным сердцем зла, распространившим яд по окрестностям. Конечно, если считать, что все эти истории о туманных дырах, клубах тумана и выкорчеванных деревьях вообще стоили доверия. Споры шли еще некоторое время с переменным успехом, однако перевес оставался на стороне тех, кто винил в случившемся исключительно плохую погоду. Что касается причудливых описаний Одилия и старого Райцкера, они казались, скорее, выдумками стареющих бородачей, и неважно, поддерживают их Гортензия Самтфус-Кремплинг и заслуживающий доверия Биттерлинг или нет.

Разговоры все не кончались, а Бульрих Шаттенбарт, к большому сожалению собравшихся, так и не появлялся. Постепенно, однако, гости начали уставать от ужасных историй, и возможность выслушать того, кто оказался в самом сердце Сумрачного леса, перестала быть столь заманчивой. Некоторые принялись высматривать Лорхеля Зайтлинга, чтобы узнать, не собирается ли трактирщик устроить перерыв на ужин. Наконец, вперед выступил мельник.

– Дорогие друзья, я нередко истолковывал для вас знамения и, как правило, говорил, что все будет не так уж плохо. Надеюсь, я давал вам не слишком много ложных обещаний, когда вы приходили на мельницу со своими тревогами и заботами, – проговорил Уилфрид фон ден Штайнен. Долгие рассказы о Волчьей Ночи он слушал молча, прислонившись к стене возле одной из оконных ниш, задумчиво покуривая трубку. – Многие из вас знают, что со скамейки перед мельницей виден широкий луг, простирающийся до самой Холодной реки; я часто сижу там, когда ярко светит луна и рисует бликами серебристую дорожку на воде. С тех пор как небо затянули тучи, закрыв для нас утешительные звезды, я слушаю звуки ночи в полной темноте. Порой над рекой и прудами Фишбурга стелется туман, осенью часто так бывает, сами понимаете, но иногда в белых клубах что-то блестит, будто мерцают светлячки. И в такие минуты у меня возникает странное чувство, что я не один. И я точно знаю, что никого из квенделей рядом нет. Знаю также и то, что мы обязаны очень серьезно отнестись к этим предзнаменованиям: если отмахнемся, опасность нас не минует.

Он замолчал и вновь окутался табачным дымом, а поскольку слова мельника всегда имели вес, никто не осмеливался возразить или пошутить.

– Полагаю, на сегодня мы услышали достаточно, – сказал старик Пфиффер, от которого не укрылось всеобщее растущее беспокойство. – Совершенно ясно одно: что-то происходит, и мы должны быть осторожны. Границы потустороннего мира истончаются, становятся все более хрупкими – вот что означает мерцающий туман. Есть несколько дней в году, когда эти рубежи можно пересечь, и один из самых важных таких дней наступит совсем скоро.

– И что же это значит? – спросил, поднимаясь с места, Лоренц Парасоль. Он с важным видом огляделся по сторонам, а затем посмотрел на Одилия. Лоренцу давно пора было взять дело в свои руки, а не оставлять его на попечение этих болтунов или Резеды. Она вот уже три с половиной года метила на место Парасоля, с самого дня смерти мужа, Базиля, который возглавлял совет устроителей до него.

– Это значит, что в нынешнем году в день Праздника Масок в Баумельбурге нам лучше остаться дома, запереть двери и окна и сидеть перед камином, не давая огню погаснуть до рассвета, – ответил Бозо Райцкер, рыча, как старый медведь.

К такому никто не был готов, и дара речи лишился не только Лоренц Парасоль. Резеда рядом с ним вскочила словно ужаленная.

– Засохни все трюфели светлых лесов! – прошипела она и с такой силой ударила по столу полупустой кружкой с ягодной настойкой, что ручка ее отломилась, а Лоренц в ужасе вздрогнул. – Елки-поганки и черные мухоморы! – Пронзительный и полный гнева вопль Резеды пронесся по большому залу.

Страшные проклятия заглушили вопросы сбитых с толку квенделей, кое-где послышались насмешливые восклицания. Все разволновались, заговорили куда громче прежнего, не обращая внимания на то, что в общем гомоне невозможно было разобрать ни слова. Вскоре баумельбуржцы принялись обвинять жителей других деревень в том, что те учат их жизни.

– Отменить наш главный праздник – это все равно что срубить липу у великой реки! – гремел широкоплечий квендель позади Лоренца и Резеды.

Хозяин трактира перепугался, потому что узнал в крикуне Трутца Визельмана, егеря и по совместительству плотника из Жаворонковой рощи, что к югу от Баумельбурга. Такого шума в «Старой липе» еще не бывало, и возмущение все продолжало нарастать. Большой палец Лорхеля уже давно не просто чесался, а болел, и все же трактирщик никак не ожидал, что кто-то так откровенно посягнет на самый значимый для всего Холмогорья праздник. Что может быть хуже, чем вот так взять и отменить самый прекрасный Праздник Масок, древнюю традицию, которая передавалась из рода в род?!

В огне под фреской с липой что-то зашипело. Раздался громкий треск, и яркие вспышки взметнулись до самого потолка, который осветило снопом искр. Гости в ужасе закричали, многие бросились прятаться под столы. Стулья с грохотом падали, стаканы и кружки разбивались об пол. Лорхель Зайтлинг с несколькими слугами укрылся за барной стойкой, Хульда заслонила собой Бедду, а из ниши у окна, где под двумя подушками пытался спрятаться толстяк Речерлинг, донеслись громкие стенания. Не испугались только гости из Квенделина.

За плечами Себастьяна Эйхен-Райцкера, который стремительно отвернулся от камина, взметнулся черный плащ, отчего хранитель моста на мгновение стал похож на большую летучую мышь. Он даже не потрудился спрятать мешочек, из которого высыпал в огонь щепотку черного порошка.

– Тише, тише, спокойнее! – непонятно кому сказал Себастьян, разгоняя одной рукой дым.

Последнее облачко марева рассеялось под потолком. Грациозно и бесшумно закружились, опадая, редкие хлопья пепла, и суматоха в зале постепенно утихла, уступая место тишине.

Поскольку многие подсвечники в беспорядке упали, свечи в них погасли. В полутьме ошеломленные гости начали понемногу приходить в себя. Они заняли свои места, поправили сбившуюся одежду и прически и попытались сообразить, что же такое произошло. Заговорить никто не решался, и в наступившей тишине слово взял хранитель моста.

Он поднялся на самую высокую из каменных ступеней у камина, и создалось впечатление, что до этого мгновения Себастьян прятался в тени и вышел только сейчас. Эту странность заметили сразу несколько квенделей, а огненные чары, только что наведенные им, показали многим, что хранитель моста из Запрутья обладает способностями, далеко выходящими за пределы возможностей обычного жителя Холмогорья.

– Слушайте меня, – коротко приказал Себастьян Эйхен-Райцкер и, ко всеобщему изумлению, спел отрывок неизвестной песни:

Из озер да из полей

ОН выводит всех зверей.

Все расскажет ему след,

Где же спрятался обед.

В шуме или в тишине…

Облака летят, оне —

Кони вороные,

Белые, шальные.

Из ночного неба,

Словно из болота,

Рвется к нам на землю

Дикая Охота.

Будь повод собрания другим, песня, исполненная глубоким чистым голосом, наверняка вызвала бы аплодисменты, хоть слова и звучали угрожающе.

– Так и будет, – произнес хранитель моста. – И вам выбирать, что с этим делать. Одилий Пфиффер сказал правду: Праздник Масок и зимнего солнцестояния старше самой старой липы, и отмечали его издавна, именно чтобы отпугнуть тех, кто стремится попасть в земли живых из царства теней. Как и в Двенадцать зимних ночей, в день нашего маскарада, когда Грибная Луна сменяется Туманной, границы потустороннего мира истончаются. И оттуда придет на наши земли Охота, для которой жители Холмогорья станут легкой добычей. Так и будет, если вы не вспомните об осторожности и мудрости и не подождете, пока темные ночи не закончатся и переходы между мирами не закроются снова.

– Если я правильно помню, наши предки устраивали шумные шествия, чтобы отогнать злых духов, – ответила Ада Изенбарт. Она не только любила приводить в порядок списки масок, но и хорошо разбиралась в исторических источниках, посвященных праздничным обычаям страны холмов. – Если нам, жителям Холмогорья, действительно грозит опасность, то, наверное, лучше всего отметить наш главный праздник особенно бурно и шумно, – хитроумно предположила она. – Пройти кавалькадой в самых отвратительных масках, какие только можно себе представить, клянусь серыми поганками! В таких устрашающих, что любой тролль с севера, юга, востока или запада, который сунет нос в нашу страну, в мгновение ока сбежит туда, откуда пришел!

Ада Изенбарт быстрее всех оправилась от неприятного фокуса, который устроил хранитель моста, и ей не терпелось взяться за дело. Быть может, пришло время закатить самый грандиозный Праздник Масок за всю историю. Она посмотрела через весь стол на хранителя, будто бросая ему вызов. На губах Лоренца снова заиграла улыбка, и даже Резеда бросила на Аду благодарный взгляд.

Себастьян не дрогнул.

– Вы меня не поняли, – произнес он. – Границы, о которых говорю я и о которых напоминает Одилий, проходят не по всему Холмогорью. Они становятся тоньше и прозрачнее там, где скрыты переходы в потусторонний мир. В некоторых местах, скажем, в Сумрачном лесу или среди Черных камышей, их всегда можно найти, если поискать. Но теперь невидимые крепостные стены тают повсюду, открывая проходы. Даже в сердце самой мирной из деревень, в саду Зеленого Лога или на пастбище у Колокольчикового леса, как вы сами только что слышали. Опасность повсюду, и, раз уж все так плохо, не стоит надеяться на то, что в страшные дни вы сможете противостоять темным силам, всего лишь надев маски и устроив пантомиму.

– Пантомима, пожалуй, не самое подходящее название для нашего ежегодного праздника, – заметил Лоренц Парасоль под вторивший ему гул согласия. – Нашего грандиознейшего и наиважнейшего праздника, как мы только что узнали, – шутливо добавил он и махнул в сторону барной стойки, настало время приободриться и переменить настроение в зале. – Хозяин, всем бузинного вина! Пора нам прополоскать горло от пепла и пыли веков! – крикнул он.

Хозяин трактира бросился выполнять просьбу. Наконец-то в «Старой липе» зазвучали знакомые слова.

Однако вечер еще не закончился.

– «Пусть наши праздники будут веселыми, а маски – добрыми», насколько я знаю, это древний девиз Праздника Масок! – гневно заявила Гортензия совету устроителей. – Ада Изенбарт, вы намерены выйти против темных сил, чтобы выяснить, кто нагонит друг на друга больше страха? Я могу кое-что рассказать вам и даже покажу, кто по- бедит!

Гортензия решительно подошла к Бедде и что-то ей прошептала. Больная тем временем, измучившись от волнения, совершенно обессилела и едва держалась на кресле. Даже с помощью Гортензии и Хульды ей потребовалось немало времени, чтобы повернуться вполоборота и оттянуть левый рукав платья, открывая плечо. Гортензия нашла зажженную свечу и поднесла ее к жуткому следу, который оставила на коже Бедды неизвестная тварь.

На высоком сиденье, открытая взглядам всех присутствующих, спина несчастной выглядела такой худой и бледной, что синеватые и темно-багровые пятна на ней казались огромными и нестерпимо яркими. Это были отпечатки когтистых пальцев – такие следы ни с чем было не спутать. Кто-то вскрикнул от ужаса, другие в страхе вскинули руки и закрыли ладонями лица. Жители Зеленого Лога и их соседи, слышавшие о приключившемся с Беддой, были лучше подготовлены к этому зрелищу, однако увиденное превзошло даже самые смелые их ожидания.

– Как вы думаете, кого Бедда должна за это благодарить? Может быть, она упала с лестницы, спускаясь в погреб? – с горечью и яростью воскликнула Гортензия. – Да как вы смеете говорить, что мы все выдумали?!

Хульда пыталась удержать Бедду, не давая подруге сползти на пол. Она с ужасом увидела, что по щекам несчастной текут слезы.

– Это и в самом деле выглядит страшно, и мне очень жаль, – ответила Резеда Биркенпорлинг. Однако не похоже было, что жалость ее размягчила. – Но как бы то ни было, это не повод отменять в нынешнем году наш Праздник Масок.

Гортензия застонала от отчаяния, и вместо нее ответил старик Пфиффер. Его глаза горели ярко-зеленым огнем, а привычный дружелюбный голос звучал грозно и разносился по всему залу:

– Вы, легкомысленные губошлепы, неужели вы ничего не знаете о Дикой Охоте в темном зимнем небе и о тех, кто тянется за ней ужасным шлейфом? Неужели вы не боитесь зловещих мертвых воинов, удушающих призраков и кровососов, могильных орд, ночных кошмаров и ведьм, туманных мороков, воющих ведьмаков, волков, ворон и им подобных? И не страшитесь воплощения отвратительного и ужасного Владыки Страны теней во всей его мощи? Кто вы такие, раз ничего не боитесь, неисправимые глупцы и мечтатели?

– Воистину, я всегда считал, что не стоит пренебрегать старыми легендами. Порой можно угодить в переделку, если вдруг потянет разгадывать тайны прошлого. И я тому, елки- поганки, лучший пример, – раздался дружелюбный голос, который донесся, казалось, прямо из стены за длинным столом и рядами квенделинцев.

Все обернулись и уставились в ту сторону. Старик Пфиффер потерял дар речи, как и Гортензия, и ее противники. Поначалу никто даже не понял, что это за добряк явился разрешить грандиозный спор так легко, будто небольшое недоразумение.

– Кузен Бульрих! – крикнул во весь голос Биттерлинг и, размахивая руками, бросился к узкой двери возле камина.

Рядом с картографом стоял и Карлман, улыбаясь с нескрываемой гордостью. Ведь на большое собрание явился не кто иной, как его любимый старый дядюшка, энергичный, в лучшем праздничном костюме, с внимательными глазами и трубкой в руке – казалось, его появление в нужную минуту было самым естественным событием на свете.

– Бульрих Шаттенбарт, глазам не верю! – изумленно воскликнул Одилий.

– И в добром здравии и хорошем настроении! – торжествовал Звентибольд, который уже подошел к вошедшим. Он порывисто обнял кузена.

От Гортензии не ускользнули недоуменные взгляды, которые бросали друг на друга Одилий, Себастьян и Бозо, что показалось ей странным, поскольку наводило на мысль о том, что ни один из этих троих не имеет отношения к чудесному выздоровлению Бульриха. Поверить в это было трудно, и она бы даже испугалась, если бы ее не окатило волной огромного облегчения. Гортензия осторожно обняла Бедду за плечи.

– Посмотри, кто пришел! – прошептала она подруге. – Святые пустотелые трюфели, ведь это значит, что и для тебя есть надежда! И неважно, какая магия за этим стоит!

Бедда кивнула, улыбнувшись сквозь слезы.

– Что с тобой случилось? Я заходил к тебе совсем недавно, и ты крепко спал, а сегодня утром и вовсе расклеился, – удивился старик Пфиффер, испытующе разглядывая картографа.

Бульрих честно посмотрел Одилию прямо в глаза. Прежняя бледность сменилась румянцем, и от смущения щеки алели все сильнее – картограф не привык быть в центре внимания.

– Вообще-то я не спал, – тихо объяснил он, – но не могу сказать, почему мне вдруг полегчало. Наверняка из-за того, что вы все так замечательно обо мне заботились. Во всяком случае, я хотел сделать вам сюрприз.

Бульриху вдруг показалось, что он поступил глупо, войдя в зал посреди собрания.

– Это я все придумал, – взволнованно сообщил Карлман, – и вы должны признать, что мы и в самом деле всех удивили!

Смятение, вызванное неожиданным появлением Бульриха, улеглось не сразу. Друзья, родственники и доброжелательные соседи окружили картографа, приветствуя с неподдельной радостью, а те, кто стоял поодаль, смотрели на него с подозрением.

– Клянусь громовым грибом, теперь мне интересно посмотреть, прольет ли он свет на тьму Сумрачного леса и что расскажет обо всем остальном! – подал голос хозяин «Туманов Звездчатки», высказывая мысли многих гостей. – Добрейший Шаттенбарт! – настойчиво и с наигранным дружелюбием крикнул Дрого Шнеклинг, подходя к камину. – А расскажи-ка нам, где тебя носило!

Воцарилась напряженная тишина. Для Бульриха освободили место во главе стола. Уклониться от приглашения не было никакой возможности, и он покорно сел на свободный стул, который ему придвинули.

Внимание всего зала было приковано к старому картографу. Гости, расположившиеся по обе стороны длинного стола, подались вперед, чтобы лучше разглядеть Бульриха. Сидящие за его спиной встали или взобрались на стулья и скамейки. Даже израненная спина Бедды и фейерверк, который устроил хранитель моста, не привлекали столько внимания.

Бульрих беспокойно поерзал на стуле. Не глядя на окружающих, он, казалось, чувствовал, что старик Пфиффер, Гортензия, Биттерлинг, Карлман, Хульда и, наконец, Бедда тоже с нетерпением ждут каждого его слова. У него немного закружилась голова, и кто-то заботливо протянул кружку с бузинной водой. Бульрих сделал несколько глотков, откашлялся, и, когда он заговорил, голос его зазвучал сухо и жестко:

– Клянусь святыми трюфелями, я почти ничего не помню.

Недоверчивый ропот многочисленных слушателей пронесся по старому залу, как порыв ветра.

– Не может быть, чтобы уж совсем ничего! – воскликнул Криспин Эллерлинг. Вид у фермера был такой несчастный, словно он ожидал, что Бульрих расскажет, куда запропастились его невезучие коровы.

Он беспомощно оглянулся и поймал взгляд старика Пфиффера. Одилий тоже с трудом скрывал разочарование, но все же дружески улыбнулся. Бульрих вновь воспрянул духом.

– Я помню, как стоял на опушке леса, собирался сделать наброски для карты, – сказал он. – А потом – непроглядный мрак.

– Ничего удивительного! Ты же попал в Сумрачный лес, старина, – попытался пошутить Квирин Портулак, один из его соседей.

Бульрих невесело улыбнулся.

– Мне бы очень хотелось все вспомнить. Но в голове только обрывки. Расплывчатые образы деревьев и корней, сильный страх, ощущение, что какой-то ужас кроется в черноте, и еще – приятный запах хвои.

– Полезное наблюдение. Теперь мы хотя бы знаем, какие деревья растут в Сумрачном лесу, – ехидно заметила Резеда Биркенпорлинг.

– Сосновые иглы были разбросаны и в коридорах лабиринта под живой изгородью, – сказал Биттерлинг. – Должно быть, Бульрих там тоже побывал. Это не случайность, и, возможно, скоро он вспомнит еще что-нибудь.

– Почему вы уверены, что он был там, если сам Бульрих ничего об этом не помнит? – спросил старый Бозо, с сомнением прищурившись.

– Мы нашли клок его жилета в подземном склепе, – выпалил Карлман.

Его друг Эппелин, который уже давно сидел рядом, тоже не заставил себя ждать.

– Этого склепа нет на нашей карте, – с важным видом объявил юный Райцкер, и по его вспыхнувшим ушам стало понятно, как он взволнован.

– На карте моего деда, наверное, хочешь сказать ты. В которую тебе и прочим молокососам не пристало совать нос, – сурово сообщил ему Бозо. – Однако это правда, на старой гномьей карте есть подземные ходы, по которым бежали наши друзья. А вот склепа с гробницами действительно нет. Я бы хотел узнать об этом поподробнее.

– Можно спуститься туда с факелами и веревками, – тут же предложил предприимчивый Гизил Моттифорд. – В конце концов, вход в лабиринт на моей земле, где упал серебристый клен и оставил в почве дыру. Я тоже не прочь узнать, кто покоится в вечности под нашими лугами. Возможно, там есть и коридор, по которому можно дойти до Зеленого Лога, ведь Бульрих каким-то чудом попал под старую липу на деревенской площади.

– Кто знает, где он был на самом деле, – ответил Лоренц Парасоль с таким видом, словно устал зря терять время. – Быть может, просидел в печально известных подземельях Фишбурга. Все знают эту страшную сказку Холмогорья, и она очень подходит для чудесного вечера у камина, такого, как сегодня!

Винтер-Хелмлинги одновременно сверкнули глазами. Однако, прежде чем Левин или любой из его сыновей успели что-то сказать в ответ, голос подала Гризельда, чем удивила не только свою семью.

– В глубине наших подземелий есть ходы, которые ведут в никуда, – сообщила она, ее чистый юный голос звучал вполне серьезно. – В конце концов эти коридоры теряются в глубинах естественных пещер, и только там порой встречаются длинные тропы, усыпанные сосновыми иголками. Я шла по ним в темноте до тех пор, пока хвоя хрустела под ногами.

Карлман и Эппелин явно не поверили, что эта девушка столь отважна.

– Ты там ни с кем не столкнулась? – вырвалось у Карлмана, и он покраснел, когда Гризельда с любопытством посмотрела на него большими серыми глазами.

– Я бы так не сказала, – загадочно ответила она. – И все же в той тьме не чувствуешь, что ты один, примерно как описал мельник. Преследует ощущение, что есть там кто-то еще. – Девушка замолчала, и стало ясно, что ни ее отцу, ни братьям не нравятся темные тропы, по которым она гуляет.

– Лишь однажды я в самом деле что-то увидела. – Гризельда еще не закончила рассказ. – Представьте, какая там кромешная тьма. Я шла осторожно, шаг за шагом, практически вслепую, но навострив уши и босиком, потому что мне нужно было почувствовать иголки, чтобы знать, куда ставить ноги. Я как будто плыла в реке в безлунную ночь, плыла по течению, все глубже погружаясь в неизвестность. Я не обращала внимания ни на что, кроме тихого потрескивания на полу, и всматривалась в черноту. Как вдруг в конце коридора мелькнул отблеск: две точки на одной высоте, неподалеку друг от друга. Это были глаза. Глаза во тьме.

Бульрих вздрогнул, и Карлман вместе с ним, однако оба не могли понять, чем эти слова их так задели. Гортензия и старик Пфиффер тоже это отметили: Бульрих иногда бормотал в полусне. «Глаза во тьме», – говорил он тогда со страхом.

– Что там было? Вы убежали? Вас кто-то преследовал? – Гризельду засыпали вопросами.

– Ничего подобного, – ответила она. – Обитатели подземного мира живут в своем царстве, наши пути пересекаются крайне редко. Народ хульдов не желает квенделям зла. Светящиеся глаза растаяли во тьме, а я вернулась по лестнице наверх, в замок.

– А нам пора вернуться к тому, ради чего все затевалось. Пока мы не сбились с пути, – сказал Лоренц Парасоль. – Или, лучше сказать, не заблудились в безднах, клянусь черными гнилушками!

Его терпение иссякло, и он проголодался. Блюда с лакомыми закусками давно опустели, и не только в пределах его досягаемости. Не он один обратил внимание на соблазнительные ароматы, которые уже некоторое время доносились из кухни «Старой липы».

Лица хозяев трактира говорили сами за себя красноречивее слов. Было поздно, всем хотелось поскорее приступить к полуночной трапезе в надежде на мирное завершение странного вечера.

– Ты прав, Лоренц, – согласился старик Пфиффер, намеренно вкладывая в слова другой смысл. – Я тоже считаю, что нам стоит продолжить собрание, ведь еще не все сказано и обдумано.

В зале поднялся беспокойный ропот. Гости бросали на Одилия сердитые взгляды.

– Совсем наоборот! – твердо ответил Парасоль. – Мы ничего не узнали о чаще Сумрачного леса. Зато выяснили много нового о подземельях Холмогорья, куда и нырнули, налюбовавшись на волков в небе. Теперь мы знаем, что под нашими лугами есть широкие ходы, которые открываются под поваленными деревьями и ведут в разветвленный лабиринт под живой изгородью, где таится склеп с могилами. Наконец, мы узнали даже о мрачных туннелях Фишбурга. Квендели – мастера рассказывать истории, и это искусство достойно уважения, однако возникает ощущение, что мы попали на собрание кротов. Мне как председателю пришло время сказать, что все услышанное сегодня не имеет никакого отношения к нашему замечательному Празднику Масок, но, учитывая вечно плохую погоду и явно подпорченное настроение, я от имени нашего совета советую всем прислушаться к предложению Ады Изенбарт и надеть в этом году особенно яркие и выразительные маски. А теперь, дорогая Ламелла, дорогой Лорхель, ваш выход! Уже поздно, а светская часть вечера, несмотря на то что мы получили массу вдохновляющих впечатлений, кажется мне несколько скудной.

Лорхель с благодарностью отправил слугу на кухню, где тоже нетерпеливо ждали приказа. Вскоре двое поварят внесли огромный котел, полный ароматного грибного супа, и повесили его на большой крюк над одним из очагов. За ними последовали другие слуги, вынося подносы с суповыми мисками и корзины со свежим хлебом, а еще ветчину, копченную в можжевеловом дыму, жареные лисички, нежный сливочный сыр и десерт – запеченные лесные ягоды со свежими сливками. Кроме тех, кто подавал еду, пришли и другие служащие трактира. Повар с женой, которым не терпелось наконец выбраться из-под кастрюль и сковородок, садовник с огорода и несколько конюхов, среди которых был и молодой Энно.

За всеобщим оживлением печально наблюдали лишь квендели, сидевшие в самом конце длинного стола.

– Все бессмысленно, – вздохнул старик Пфиффер, давая знак остальным не шуметь, и они тихо сидели вместе и смотрели, как оживает зал «Старой липы» в предвкушении полуночной трапезы. К ним присоединился мельник, Валли Райцкер села рядом с мужем и Эппелином, а Себастьян Эйхен-Райцкер, нахмурившись, снова отступил к камину и в конце концов исчез через узкую дверь, не сказав ни слова.

– Клянусь лесными троллями, дай им только крошечный повод для праздника, и все будет забыто, даже если Дикий Охотник приземлится сию минуту посреди двора, – с горечью произнесла Гортензия.

– Да, они такие, но мы их любим, – сказала Валли. – Неужели вы ожидали чего-то другого?

Тем временем гости один за другим черпали ложками горячий суп.

– Мне казалось, что страшные события послужат для них предупреждением, – разочарованно хмыкнул Биттерлинг. – А их это, похоже, не очень-то волнует, хотя, как правило, квендели побаиваются куда более безобидных знамений.

– У них это в головах не умещается, – пожал плечами Уилфрид фон ден Штайнен. – В такие рассказы трудно поверить. Полагаю, так думает большинство, а тех, кто на самом деле испытал нечто устрашающее в Волчью ночь, слишком мало.

– И что же дальше? – спросил Звентибольд.

– Будем готовиться к маскараду в Баумельбурге. Каждый по-своему, – мрачно ответил старик Пфиффер.

– Первым делом надо уложить Бедду в постель, – озабоченно перебила его Хульда. – Чудо, что она продержалась так долго. Карлман, Гортензия, помогите мне поднять бедняжку с этого огромного кресла, а потом посмотрим, сможет ли она устоять на ногах.

Однако не успели они дойти до камина, как вдруг мирную домашнюю тишину, которую нарушало лишь позвякивание столовых приборов, прервал громкий стук. Должно быть, кто-то подошел к дверям «Старой липы» и, как ни странно, решил вот так объявить о себе.

– Сморчки и козьи поганки, кого это принесло?

Ремберт Риттерлинг с некоторым беспокойством оглянулся. Он единственный из всех сидящих за длинным столом посмотрел на дверь.

– Наверняка этот неудачливый тролль из Запрутья решил удостоить нас еще одной шутки, – предположила Резеда, не поднимая глаз от тарелки. – Куда он вдруг подевался?

Большинство гостей только сейчас поняли, что хранитель моста ушел из зала, но они не успели как следует над этим поразмыслить, потому что дверь резко распахнулась.

Раздался вопль, полный боли и отчаяния, почти как у животного, попавшего в беду. На пороге появилась ужасающая фигура. Спутанные волосы развевались, на бледном лице горели глубоко посаженные, налитые кровью глаза, и все, кто сидел неподалеку, в ужасе вскочили с мест.

Гостья зажимала под мышкой длинную палку, пытаясь обеими руками запахнуть на груди плащ, изо всех сил пряча под ним что-то. В конце концов складки ткани выскользнули из ее ослабевших пальцев, и те, кому открылось жуткое зрелище, снова вскрикнули.

Длинная белая ночная рубашка под ее плащом была покрыта коричневыми пятнами засохшей крови и светло-алыми – свежей. Вероятно, стонала гостья от боли, потому что была ранена.

Старик Пфиффер в другом конце зала медленно поднялся из-за стола, его примеру последовали Гортензия и Звентибольд, из последних сил привстала и Бедда, держась за спинку кресла, исполненная самых мрачных предчувствий.

– Святые трюфели, неужели никто из жителей Звездчатки даже не догадывается, что перед нами Фиделия Кремплинг? – в ужасе закричала Бедда на весь зал. – Так помогите же ей, наконец! Она, должно быть, ранена! Посмотрите на ее левую руку!

Однако когда ночной призрак, в котором некоторые уже узнали мать малыша Блоди, выпростал из-под плаща руку, оказалось, что в окровавленных пальцах зажато что-то вроде игрушки. Это был маленький уродливый человечек из корня, тоже мокрый и перемазанный красным, но аккуратно завернутый в тонкую ткань, словно любимый младенец.

– Ох, лесные колокольчики, она потеряла рассудок! – вскричала Гортензия. – Где Пирмин?

– Похоже, она пришла одна, – воскликнула Приска Эрдштерн, сидевшая у одного из окон. – Под липой ее серый пони. Я не раз видела его в Звездчатке.

– Не пускайте ее! – крикнул кто-то из толпы.

– Пусть троллья ведьма стоит за дверью, она опасна!

– Да ради волчьих боровиков, кто сказал, что это в самом деле Фиделия Кремплинг? Вон, гоните ее вон! – потребовал другой голос, и на этот раз он принадлежал Дрого Шнеклингу.

– Конечно же, это Фиделия, бедняжка! – ахнула Приска, все не решаясь подойти ближе. – И я знаю, что у нее в руке. Это мандрагора, которую Пирмин принес из Черных камышей. Фиделия уверена, что это подменыш, которого те, кого нельзя называть, дали ей взамен на сына. Если она станет заботиться о маленьком клубне и накормит его своей кровью, Блоди в потустороннем мире ни в чем не будет знать нужды.

– Дитя троллей, мандрагора! – выдохнула Фиделия, словно в подтверждение, и постучала палкой по земле. А потом замерла, прислушиваясь.

– Она вызывает подземный народ хульдов, – взволнованно сказала Ада Изенбарт. В ее голосе больше не было уверенности, она с тревогой указывала на улицу. – Я помню, как об этом говорится в старых легендах. Во имя святых пустотелых трюфелей, заберите у нее палку!

И тут в зал вернулся хранитель моста. Возможно, он всего лишь ходил проверить лошадь в конюшне. Подойдя к Фиделии, хранитель взял у нее из рук палку, которую та отдала не сопротивляясь, быть может, еще и потому, что он не тронул мандрагору и нежно провел пальцами по ее лбу. Фиделия, будто сомнамбула, пошла рядом с Себастьяном Эйхен-Райцкером, и никто не осмелился их остановить. Толпа даже расступилась, потому что все испугались страшного зрелища – Фиделия окровавленными руками прижимала к груди скрученный корень мандрагоры, словно ребенка. Спутанные волосы были усыпаны листьями и мелкими веточками, словно она сама явилась из Черных камышей, где утонул ее маленький сын. Она опустилась на табурет перед камином, тот, что под фреской с охотниками, и молча уставилась в угли. Никто не осмелился произнести ни слова, но спустя некоторое время ночная гостья неожиданно заговорила сама.

– Я их видела, – хрипло и настойчиво прошептала Фиделия. – Сначала на краю болота, потом на берегу реки. Они выходили из тумана, подбирались все ближе и ближе ко мне, но мы так и не встретились. Я видела, когда стояла на мосту и у землянки Фенделя. Они шли сквозь высокую траву. Или то был вереск?

– Кого ты видела? – затаив дыхание спросил старик Пфиффер, который уже давно вместе с Гортензией и Звентибольдом стоял возле Себастьяна.

– Моего Блоди, кого же еще? – ответила Фиделия таким недовольным тоном, как будто вопрос показался ей чрезвычайно глупым. – С ним шел другой мальчик, очень бледный, который никогда не отходит от моего малыша. Я давно вижу их обоих, но не могу дотянуться. Пока не могу. Поэтому делаю все, чтобы не стало хуже. Моя кровь капает. Палка при мне – она стучит. День и ночь я слежу за ними и питаю жизнь сына, пока мне не вернут его.

Среди тягостного молчания громко всхлипнула Приска Эрдштерн.

– О, какой ужас, как жаль! Несчастный Пирмин и бедные, бедные дети! Их мать потеряла рассудок!

– А я так вовсе не считаю, – раздался молодой голос возле входа, так отчетливо, что все навострили уши.

Хозяин трактира нахмурился. Этот новый конюх из Звездчатки, похоже, набивал себе цену.

– Фиделия Кремплинг сказала правду, – медленно пояснил Энно, пытаясь не замечать обращенных к нему подозрительных взглядов. В конце концов он стал смотреть только на старого Пфиффера. – Я долго думал, что мне все снится, но теперь знаю: я в самом деле тоже их видел. Блоди и того бледного как смерть мальчишку с холодными глазами. Я встречал их на пустых тропинках за Звездчаткой, на рассвете и в сумерках, когда над лугами стелется туман и все вокруг становится серым. Тогда они выходили и брели рядом со мной в тумане. Об этом я и собирался рассказать сегодня. Вот и рассказал.

Старик Пфиффер посмотрел на молодого квенделя так испытующе, словно тот принес самую важную новость за весь вечер. Однако возможности расспросить конюха Одилию не представилось.

Едва Энно договорил, как Бедда потеряла сознание, обессиленно соскользнув со стула. Опустившись на колени рядом с несчастной подругой, Хульда стала звать на помощь. Выглядела Бедда устрашающе. Старик Пфиффер, Карлман и Гортензия отправили ее в постель, где вместе дежурили до утра и делали все возможное, чтобы облегчить ее страдания, потому что бедняжка мучилась всю ночь.

После того как Бедда упала в обморок, квендели быстро разошлись. Все вдруг заторопились, кто-то отправился спать, кто-то решил уехать. Те, кому предстояло добираться домой далеко за полночь, с содроганием представляли себе путешествие в темноте. Эрдштерны позаботились о Фиделии и отвезли ее обратно в Звездчатку. Вскоре большой зал «Старой липы» опустел.

На следующее утро разъехались и гости, ночевавшие в комнатах трактира, все немного растерянные и встревоженные пережитым. Черного коня в конюшне уже не было: должно быть, Себастьян Эйхен-Райцкер уехал задолго до рассвета, не попрощавшись. Энно тоже исчез, к огорчению старика Пфиффера, а вот хозяин трактира этому даже обрадовался, несмотря на то что конюх трудился прилежно. Вероятно, предположил Лорхель, молокосос понял, что после его невероятных рассказов в «Старой липе» сплетен не оберешься, вот и сбежал. Ничего, такой проныра всегда найдет работу.

Покачав головой, Лорхель Зайтлинг и его слуги принялись за уборку. Большое собрание закончилось не лучшим образом. Оставалось надеяться, что ужасный вечер забудется как можно скорее.

Глава пятая

Серая ведьма

Сидела совушка в дупле,

Рыдала совушка в дупле,

Как много места на земле,

для нас обоих на земле.

О чем кричит сова в дупле?

О смерти и о смерти.

Теодор Шторм. Сова

Спустя две недели, в один из прохладных и ветреных вечеров, Бульрих устроился дома в маленькой зеленой гостиной перед камином, в котором уютно потрескивал огонь. Придвинув ближе любимое кресло, старый квендель ощутил ногами тепло пламени; стало даже слишком жарко. Однако он с радостью терпел, потому что так снова чувствовал себя живым. Голод, жажда, удовольствие и даже боль – все что угодно лучше, чем бессмысленная дрема. Холод остался только внутри, хотя Бульриха больше не мучили кошмары и мрачные воспоминания. О последнем, однако, он особенно сожалел и часто ломал голову, пытаясь понять, что же скрывается в загадочной тьме, которая никак не рассеивалась в памяти. После совета в «Старой липе» старик Пфиффер посоветовал ему не напрягаться понапрасну, но Бульрих понимал, что Одилий все еще втайне надеется на прояснение его разума. Гортензия же еще более решительно выступала за то, чтобы ничего не предпринимать, только отдыхать, вкусно есть и крепко спать без сновидений. И вот теперь Бульрих держал в руках очередную кружку дымящегося пунша со специями, приготовленного по старому рецепту Самтфус-Кремплингов, – преданная соседка принесла вскоре после ужина небольшой чайник и подогрела на огне.

– На твоем месте я бы перестала размышлять. Бесполезно пытаться что-то выяснить, – сказала Гортензия, усаживаясь у камина рядом с Бульрихом, чтобы составить ему компанию за пуншем. – Именно это я пыталась сказать Одилию с самого начала. Но он не захотел меня слушать, а теперь Бедде становится все хуже и хуже. Я не хочу сказать, что в этом виноват Одилий, вовсе нет, но тот ужасный вечер на совете дался ей слишком тяжело.

Она смущенно прикрыла глаза и замолчала. В конце концов, Бульрих нуждался в отдыхе, а грустные разговоры не самое подходящее занятие перед сном. Поэтому Гортензия старательно избегала долгих бесед серьезного содержания и опекала соседа со сдержанностью экономки, которая знает, когда пора оставить больного в покое.

Бульриха это новое ненавязчивое поведение ничуть не удивило, хотя он обнаружил, что властный характер Гортензии приятно смягчился. Даже заметив, что она постоянно стремится убрать с глаз его трубку и кисет с табаком, старый картограф не стал обижаться и ничего не сказал по этому поводу. Откинувшись в кресле, полусмежив веки и делая вид, что подремывает, он запомнил укромное местечко, куда соседка спрятала трубку. Та, в свою очередь, не стала ничего говорить, когда на следующий день от него отчетливо пахнуло дымом, – словом, они прекрасно поладили.

Иногда по вечерам Бульрих ловил себя на мысли, что ждет, когда же появится Гортензия. Так было и сегодня, потому что в одиночестве становилось не по себе: тени в комнате по мере приближения сумерек все удлинялись, а из углов к креслу будто бы тянулись тонкие щупальца-пальцы. Это ощущение не покидало картографа после «исчезновения и возвращения к жизни», как он сам говорил. Такие мрачные впечатления и мысли внезапно настигали его в излюбленном уединении и угнетали неведомой доселе меланхолией.

Его бедная невестка, которая никогда не была склонна к опасным приключениям, получила жестокую рану и теперь неумолимо угасала. Когда Бульрих узнал об этом, на плечи ему легло тяжкое бремя угрызений совести. Наверняка в ту ночь все сложилось бы иначе и чудище не появилось бы в беседке, если бы картограф из Зеленого Лога, вопреки обычному своеволию, держался подальше от Сумрачного леса.

Чувство вины тяготило его, ведь то, что произошло с ним, казалось, лишь оцарапало душу, а не изранило ее. Но даже если время сгладит шрамы, все равно нужно было выяснить, что именно ему довелось пережить. Пытливый ум квенделя, который, несмотря на провалы в памяти, постепенно начинал мыслить как обычно, подсказывал ему, что так будет правильно. Кроме того, Бульрих был обязан все вспомнить ради Бедды и верных отважных друзей. Бульрих безошибочно чувствовал, что все угрозы, недавно нависшие над Холмогорьем и его обитателями, были лишь предвестниками чего-то гораздо большего. В этом он был согласен со стариком Пфиффером, хотя и не мог точно определить, что за опасность назревала.

После возвращения из Вороньей деревни ему удалось немного поговорить об этом с Карлманом. Тот теперь знал поразительно много о тайнах прошлого: это Одилий постепенно раскрывал их юному квенделю, укрепляя его любопытство к таким далеким вещам, которое пробуждал еще дядя. За последние несколько дней Бульрих видел племянника лишь однажды утром, когда Гортензия принесла свежий хлеб к завтраку, а Карлман – корзину с дровами. Вид у него был такой несчастный, что Бульрих без лишних вопросов понял: Бедде стало хуже. Карлман вскоре ушел, отвечая односложно и держась очень отстраненно. Ему явно не хотелось надолго оставлять мать в одиночестве.

– Пора бы мне наконец навестить Бедду. Я давно набрался сил, чтобы сделать это, – сказал Бульрих Гортензии вечером. – Бедда и Карлман – мои ближайшие родственники; завтра я к ним заеду. Ох, бледные поганки, надеюсь, никого не напугаю своим видом, – добавил он.

Гортензия поняла намек. С тех пор как Фиделия Кремплинг ворвалась в «Старую липу», словно кошмар, вырвавшийся из Черных камышей, квендели с опаской заговорили о пугающем появлении старого картографа из расколотой липы и о зловещем смысле произошедшего. В Звездчатке после наступления сумерек никто не решался переходить мост через реку Лисичку, не говоря уже о дороге, ведущей вдоль Черных камышей в соседнюю деревню, откуда была видна опушка Сумрачного леса.

Гортензия вкратце рассказала об этом Бульриху, но, поскольку обсуждать появление в тумане потерянного сына Фиделии и его зловещего спутника тоже было нехорошо, она не стала углубляться в эту тему и чуть позже ушла, надеясь, что после еще одного бокала Бульрих мирно уснет.

В последнее время ветер переменился: теперь он дул с востока и гремел ставнями со стороны сада – играл осеннюю мелодию. С тех пор как Гортензия ушла, Бульрих так и сидел, накинув на колени шерстяной плед и зажав в уголке рта трубку, и мечтательно смотрел в камин, словно там, в отблесках пламени, мог мелькнуть случайный образ – подожди еще немного и увидишь. Поздними вечерами картограф обычно находил покой в тишине и уюте своего дома, предаваясь праздным размышлениям, пытаясь нащупать ту самую нужную нить в паутине воспоминаний.

Снаружи зашумели деревья, и в камине оживился огонь. Задумавшийся Бульрих поднял голову. Его взгляд упал на эркер напротив кресла. Все еще ослепленный ярким пламенем, он ждал, пока мерцание перед глазами померкнет, когда вдруг понял: снаружи, в черноте за стеклами, что-то виднеется. Странно. На улице должно было быть совсем темно, потому что с неба, как всегда в последнее время, не лился свет ни луны, ни звезд. И все же там, где за стеной сада начинался Колокольчиковый лес, квендель разглядел серебристую дымку – должно быть, туман, поднявшийся с сырых лугов, теперь подгонялся ветром, который рвал белую пелену на лоскуты и незаметно подталкивал их все ближе к дому. Бульрих вздрогнул и откинулся на подушки. Он вдруг испугался, почувствовав себя хилым неженкой, что кутается в теплые одеяла и попивает варево Гортензии.

– Пора спать, – сказал он окружающей его тишине. – Хороший сон – это всегда полезно, когда на сердце и в голове тяжесть.

Никто не согласился с ним и никто не опроверг эту мудрость, лишь треснуло полено в камине и раздался свист. Бульрих невольно вздрогнул, у него больше не осталось ни малейшего желания вставать и подниматься на второй этаж. Он так и остался сидеть, не находя себе места. С остывающей трубкой в руке он смотрел на догорающий огонь в камине и мечтал, чтобы кому-нибудь пришла в голову странная идея нанести ему поздний визит. Но уже вскоре Бульрих проклял себя за такие мысли, потому что его невинное желание исполнилось…

Однако, елки-поганки и черные мухоморы, как ужасно оно при этом исказилось!

Проснувшись, Бульрих не сразу понял, как долго спал. Огонь почти потух – должно быть, прошло довольно много времени; к тому же похолодало.

Тук, тук, тук – вот он, странный звук, который, похоже, его и разбудил. Он доносился не из камина, а из оконной ниши. Тук, тук, тук – это стучали… ветки? Нет, деревья и кусты в саду росли далеко от дома и не задевали стены.

Тук, тук, тук; тук, тук, тук.

В следующее мгновение ужас поразил одинокого квенделя в самое сердце – по оконному стеклу барабанили пальцы. Пальцы с длинными ногтями, бьющие то едва слышно, то со значительной силой. Бульрих замер в кресле. Он мгновенно очухался, будто на него вылили ведро ледяной воды.

Может быть, вернулась Гортензия? Вряд ли, к тому же она вошла бы через парадную дверь. Карлман с приятелем? Возможно, юные озорники решили сыграть с ним глупую, безрассудную шутку. По крайней мере, такая вероятность существовала, поэтому Бульрих успокоился, откинул с колен плед и встал. Два-три шага – и он оказался у окна, которое решительно распахнул.

«Должно быть, мне было еще хуже, когда я застрял в темноте, совсем один», – подумал картограф и высунул голову в сырой ночной воздух. Сначала он посмотрел в сторону леса. Туман рассеялся, как с облегчением понял Бульрих, и только тогда он осознал, как мало радости ему приносила картина парящих над землей облаков. В нынешние дни с туманом не стоило шутить, особенно после того, что недавно произошло в «Старой липе».

– Эй! – полушепотом позвал он. – Кто там? Если это ты, дорогой мой Карлман, черный тролль, то на сегодня ты уже достаточно напугал старого дядюшку.

Никто не отозвался, только рядом, на клумбе под окном, что-то тихо прошуршало. Возможно, пробежала мышь. Бульрих рассеянно осматривал сад: за углом дома, там, где исчезала стена зарослей, росла большая бузина, а под ней стояла любимая скамейка. Он не был уверен, что сможет разглядеть что-либо в темноте, но ему все же удалось различить серебристо-серую кору старого дерева. И тут Бульрих ощутил, как волоски на шее встали дыбом. Он облизал пересохшие губы и заставил себя посмотреть туда еще раз.

Под бузиной кто-то стоял. Картограф смутно различил очертания серой фигуры и вдруг подумал о цапле. Но то была не одна из тех длинноногих и пугливых птиц, которые ловили рыбу на берегах Сверлянки. Ночной гость был гораздо крупнее, с руками и ногами, а его «оперение» тускло блестело. Что бы ни забрело в его сад, это точно был не квендель.

Бульрих, не оборачиваясь, отступил от окна, сделал два бесконечно медленных шага и вернулся под защиту дома. Призрачная фигура неподвижно стояла под деревом, ее голова была скрыта ветвями, но гость определенно смотрел на квенделя. Бульрих не желал видеть, что за лицо там скрывается. Может быть, лучше закрыть окно и отгородиться от новых кошмаров? Что, если перед ним призрак его смятенных чувств, – разве можно быть в чем-то уверенным?

Он с такой силой захлопнул окно, что стекла в обеих створках задребезжали, а одно между верхними рамами даже треснуло. Бульрих с удовольствием задернул бы шторы, но теперь не решался подойти ближе. Так он и застыл в недоумении посреди маленькой гостиной, лихорадочно отыскивая выход. Бежать ли наверх, в спальню, чтобы спрятаться в шкафу, или выбраться из дома и отправиться к Гортензии?

Огонь погас, единственная свеча, которую хозяин зажег в этот вечер, догорела, и ее фитиль окончательно утонул в воске. В полутьме Бульрих заметил, что снаружи что-то движется. Бесшумно, медленно паря, существо приближалось, окутанное бледным сиянием, пока наконец не остановилось перед закрытым окном. Теперь квендель с ужасом увидел, что это была женщина – высокая седая женщина из народа людей, худая, как скелет.

Однако испугался он скорее того, как она выглядела, чем того, кем она была. Складки рваной мантии развевались вокруг нее, напоминая взъерошенные перья. Но страшнее всего оказались глаза, в которых не было ничего человеческого: ярко-желтые, с огромными зрачками, глубоко запавшие, они горели на истощенном лице, где плоти было так мало, что голова походила на птичью. Женщина подняла руку – иссохшую клешню с длинными когтистыми пальцами – и снова постучала по стеклу.

Тук, тук, тук; тук, тук, тук.

Затем указательный палец изогнулся костлявым крючком и поманил квенделя к выходу. Бескровные губы старухи зашевелились, изрекая слова, которые Бульрих не мог расслышать, но все же понял: «Пойдем со мной, пойдем со мной».

И вдруг он осознал, кто перед ним, и, уже не думая о том, спит он или видит все наяву, громко закричал:

– Оглуши тебя черная труба смерти, я не хочу умирать!

Ему удалось стряхнуть оцепенение и вырваться на свободу. Бульрих выбежал из гостиной через маленький коридор к парадной двери и бросился на улицу. Узкий палисадник он пересек в два прыжка. Калитка с грохотом захлопнулась за спиной, и звук стремительных шагов заглушил слабое журчание родника у садовой стены, струйка которого исчезала под валуном каменной «прачки». Краем глаза Бульрих заметил, что отблеск света на отесанной ветром поверхности камня сделал ее скрюченную фигуру удивительно яркой. Потом его накрыла тьма, и он вслепую побежал по тропинке.

Бледное сияние угасло. Веки сомкнулись над неподвижными глазами, и седая старуха снова скрылась в тени. Древняя и мудрая, как время, она ушла без сожаления и спешки. Здесь в ней нуждались, и она явилась, чтобы увидеть, готовы ли они. Эта ночь была длинной, но не настолько, как ее собственная, которая растянулась в вечность. Воцарилась непроглядная темнота и тишина, только над опушкой леса раздался заунывный крик совы:

«У-ух! У-у-у-уит! Пойдем со мной! Пойдем со мной!»

Сова улетела бесшумно, как снежинка; только по крику можно было понять, что направляется она, выпорхнув из кроны дерева, вглубь спящей деревни.

Тем временем вдоль забора крался кот. Он шел домой, потому что прохладный ветер ерошил его шерсть цвета ржавчины, и ему захотелось погреться на любимом месте перед камином. Сегодня был не лучший вечер для долгих прогулок: даже родные тропинки казались черными, будто запрещая по ним ходить, а воздух пах плесенью, как и сырая земля под лапами. Крысы, мыши и прочие мелкие твари, дрожа, прятались в норах – они не выйдут оттуда до рассвета. Отправляясь на позднюю прогулку, рыжий Райцкер почувствовал, что эта ночь несет угрозу, нечто страшное нависло над мшистыми крышами Зеленого Лога. Знали об этом и другие животные в деревне, но не их хозяева, которые, за редким исключением, давно мирно спали. Несмотря на излишнюю внимательность к предзнаменованиям, многие давно позабыли, как выглядит настоящая опасность.

Кот воспользовался щелью в ограде, сквозь которую так удобно было бродить из сада в сад. Старик Пфиффер не починил забор, потому что Хульде, доброй соседке Одилия, нравилось видеть по вечерам Райцкера, который никогда не отказывался от угощения. Но сегодня он обнаружил, что двери и окна ее дома крепко заперты, а миски не видно ни на площадке маленькой оранжереи, ни под жасмином. И все же Райцкер пришел не напрасно; он вообще редко делал что-либо зря, потому что, как и все коты, был умен и терпелив. Вскочив на низкий подоконник снаружи, он услышал слабый вскрик. Хульда, должно быть, сидела за окном. Кот заметил, что она чем-то встревожена, когда хозяйка дома приоткрыла створку, чтобы впустить его.

– Райцкер, мальчик мой, ты меня напугал! – прошептала она, ласково проведя рукой по его густой шерсти в знак приветствия.

Кот Одилия спокойно прошел мимо нее, направляясь привычным путем на кухню, а Хульда бросила робкий взгляд в сад. В темное время года, которое неуклонно приближалось, ей становилось тревожно, что только усугублялось погодой, сгущающей мрак. Но с еще большим беспокойством она посмотрела на соседское окно, из которого пробивался слабый свет. Там с самого возвращения из Вороньей деревни лежала в постели Бедда, и огонек свечи, благодаря которому поздними вечерами можно было понять, что старик Пфиффер присматривает за больной, не гас вот уже три ночи. Вздохнув с облегчением, Хульда закрыла окно и пошла за Райцкером, чтобы дать ему сметаны, которую она припасла для него, но забыла выставить на улицу.

Весь день она думала о больной подруге.

Внезапно в голову пришли слова «неизлечимо больной», и Хульда тяжело вздохнула. Она поспешно нагнулась к Райцкеру и почесала его за ушами: кот как раз вылизал миску до блеска. Мурлыча, он потерся о ее ноги и ободряюще ткнулся круглой головой в руку. Вдруг Хульда громко всхлипнула, опустилась на колени и зарылась лицом в рыжую шерсть Райцкера. Стоя так, она заплакала. А выпрямившись, с облегчением вздохнула и тут же в смятении огляделась. Наверное, лучше пойти спать и как следует выспаться, а утро, может, и будет добрым. Вскоре она выпроводила ночного гостя тем же путем, каким тот пришел.

– Беги домой, Райцкер, доброй тебе дороги и удачной охоты, – сказала Хульда коту на прощанье.

Она уже собиралась снова запереть окно, как вдруг услышала крик совы из Колокольчикового леса. Это место было далеко, однако в ночной тишине звуки раздавались громко и отчетливо. Хульда почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок, но, хотя и считала себя последней трусихой, она точно знала, что сумеет справиться со страхом. Прогонит его, как опасное животное, как кружащую над домом сову, которая принесла дурную весть или нехорошее предзнаменование.

Не тратя времени, она взяла с каминной полки фонарь и зажгла его. С Волчьей ночи Хульда стала гораздо предусмотрительнее, уподобившись древним предкам, жившим среди корней на опушке леса. Она решила, что проведет ночь рядом со старым Пфиффером и Карлманом, потому что – Хульда вдруг ясно поняла это – в оставшиеся до рассвета короткие часы решится судьба Бедды. И очень многое будет зависеть от самых близких ей квенделей, которые оставались последними ниточками, связывающими бедняжку с жизнью.

Хульда в последний раз оглядела полутемную комнату. В камине еще тлели остатки полена. В ее маленьком домике было так тихо, как бывает только в ночь Грибной Луны. Она всегда чувствовала себя здесь спокойно и уверенно, особенно когда за стенами свистели первые осенние вихри, а на улице становилось холоднее. К тому же Хульда всегда жила бок о бок с мудрым старым знахарем, от которого часто получала через садовый забор укрепляющий чай или успокаивающую траву, исцеляющую от какого-нибудь пустякового недуга. Однако она и представить себе не могла, что кто-то из ее близких окажется на попечении Одилия и лекарю придется бороться за жизнь больного.

Она закуталась в шерстяную шаль и открыла дверь в сад. Эта ночная прогулка напомнила ей о тревожных часах, проведенных в доме Гортензии, ужасный исход которых и привел Бедду к нынешнему состоянию. Хульда вздрогнула и взмахнула фонарем над лужайкой и клумбами. Слева от нее свет падал на ворота в стене, доходящей почти до плеча и отделявшей ее владения от дороги. По другую сторону простирались тенистые сады, и, хотя до дома Одилия оставалось всего несколько шагов, Хульде было очень страшно ступать на темную тропинку. Она с тревогой оглядывалась через плечо, как будто кто-то мог оказаться за спиной.

Потом снова раздался совиный зов – раз, два, три раза, – заставивший ее вздрогнуть: птица явно приближалась. Собравшись с силами, Хульда проскочила через ворота в сад старика Пфиффера и по узкой каменной дорожке подошла к входной двери. Спереди дом казался темным. Ставни оказались заперты, чего Одилий прежде никогда не делал.

Она тихонько постучала, и дверь открыл Карлман, такой потерянный с виду, что Хульде стало его очень жаль. Она по-матерински погладила молодого квенделя по кудрям и, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь, радуясь, что он тут же плотно закрыл за ней дверь.

– Я подумала… – начала она, но сын Бедды опередил ее.

– Это из-за мамы, – едва слышно сказал он.

Хульда не знала, говорит ли он о ее приходе или имеет в виду нечто большее. Она кивнула, стараясь скрыть страх.

– Я останусь с тобой, пока не рассветет. В такую ночь не стоит оставаться одному, тебе точно не помешает компания у огня. Хотя Райцкер, конечно, верный спутник в трудные времена, – добавила она, опустив взгляд на ярко пылающий камин и кресло перед ним, в котором уже свернулся калачиком кот.

Тот ненадолго приоткрыл глаза, в отблеске огня зажегшиеся янтарным светом, а потом снова положил голову на передние лапы – привычная картина домашнего уюта. Хульде были рады. И тут она заметила: чего-то не хватает. Маска семьи Пфифферов больше не висела на обычном месте – над каминной полкой, хотя, может, оно и к лучшему: эта зловещая физиономия никогда не вносила уюта в атмосферу гостиной.

Карлман, должно быть, заметил ее взгляд.

– Она наверху, в маминой комнате, – сказал он. – Одилий решил, что это не повредит и что нам нечего терять. Вот так, – заключил он и побледнел, осознав значение своих слов.

– О, мой бедный мальчик, – печально вздохнула Хульда и притянула Карлмана к груди.

Он позволил себя обнять, и некоторое время они стояли молча.

– Клянусь всеми священными грибными кольцами, вы тоже слышали сову, – внезапно сказал он.

Хульда чуть отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо; щеки молодого квенделя были мокры от слез.

– Это ничего не значит, – ответила она, кусая губы.

Вряд ли ей кто-нибудь бы поверил, ведь именно Хульда в доме Бульриха пела мрачную песню о Серой ведьме. В Холмогорье все знали эту древнюю мелодию. Карлман прочитал нараспев знакомый куплет:

– Будь осторожен! – кричит

Ведьма-сова в ночи.

В перьях серых брюшко,

Зовет она в мертвый мир

Бледных, бескровных на пир.

Завтрашний день далеко.

– Мама стала очень бледной и плохо спит, – сказал Карлман так мрачно, что у Хульды сжалось сердце. Теперь маленькая сова, чей зов не давал ей покоя и гнал в дом к соседу, показалась страшным предзнаменованием. У них были все основания опасаться предсказанного в старой легенде. Должно быть, дела у Бедды обстояли еще хуже, чем предполагала Хульда.

– Все плохо? – вырвалось у нее. Она поняла, что ее голос дрожит.

– Так плохо, что мы вывешиваем маску на окно, – ответил Карлман. – С зажженной свечой, чтобы свет лился из прорезей в глазах – так делают во время зимнего солнцестояния, чтобы отогнать злых духов.

Маска Пфиффера смутно напоминала морду кабана или, быть может, демона темного леса. Услышав, что с ней сделали Одилий и Карлман, Хульда пришла в неподдельный ужас.

– Значит, старик Пфиффер тоже считает, что Серая Ведьма сегодня на свободе?

Теперь нельзя было не проникнуться опасениями Карлмана.

– После совета в «Старой липе» Одилий настороже, как никогда прежде, – сказал он, не отвечая на ее вопрос.

Хульда окинула комнату тревожным взглядом, словно за одним из углов могло что-то таиться.

– Пойдем наверх, – сказала она. Ей хотелось увидеть Бедду, а заодно и немного успокоить Карлмана, держа его поближе к себе.

Карлман повел ее по крутым ступеням на второй этаж, где уже давно поселился с матерью, – к двум комнатам, расположенным друг напротив друга, окна которых выходили во двор. Одна из дверей была наполовину приоткрыта, и сквозь щель в небольшой коридор проникал тусклый свет. Еще до того, как они с молодым квенделем переступили последнюю ступеньку, в нос Хульде ударил резкий запах незнакомых трав. Вероятно, Одилий получил редкие лекарства и благовония из волшебного сада хранителя моста. Однако Хульда почувствовала в странных парах, витавших в воздухе, кое-что еще. Ощутила нечто горькое и затхлое, незнакомое и в то же время родное, отчего отшатнулась, как живые отшатываются от мертвых. И тут она поняла, что смерть Бедды уже совсем близко и тень ее понемногу опускается на уютный домик Одилия.

Словно в ответ на эти мысли снова закричала сова, глухо, как будто устроилась на соседнем дереве.

– Священные грибные кольца, сохраните нас! – тихо воскликнула Хульда.

В дверном проеме появился старик Пфиффер и вопросительно посмотрел на обоих. Вид у него был усталый и измученный, таким соседка еще никогда его не видела.

– Я пришла, потому что услышала ее, – заикаясь, пролепетала Хульда, и ее взгляд упал на койку за спиной Одилия. Там лежала Бедда, безмолвная и смертельно бледная. Ее изможденное лицо словно само превратилось в маску.

– Совушка, – сказал старик Пфиффер и кивнул. Он не стал отрицать, что между приходом Хульды, совой и состоянием Бедды есть связь. Потом, приложив указательный палец к губам, разрешил войти.

С порога Хульда завороженно уставилась на маску рядом с ужасающим лицом Бедды – образ двух лик навечно запечатлелся в ее памяти. Большая, словно луна, страшная кабанья голова висела, почти полностью закрывая окно, над больной, чьи черты стали восковыми, и смотрела в ночь светящимися глазами: на подоконнике перед ней горела свеча. Хульда видела маску только с обратной стороны, но все равно казалось, что та глядит на нее, как собственное перевернутое, искаженное отражение. А разве не были таковыми все их лица, той ночью отмеченные печатью тревоги, тщетных трудов, страха, отчаяния и неминуемой смерти?

Внезапно больная открыла глаза. Они глубоко запали и мерцали лихорадочным блеском. Карлман сразу же оказался рядом с матерью, Хульда тоже осторожно подошла, а старик Пфиффер остался у изножья кровати. Бедда медленно повернула голову и посмотрела на сына так бесстрастно, что Хульда засомневалась, узнает ли та его. Немигающий взгляд Бедды обежал комнату. Кого бы она ни искала, здесь, похоже, его не было.

– У-у-ух! У-у-у-у-ху!

Снова раздался крик совы, теперь уже совсем близко, как будто птица летала вокруг дома. Хульда закрыла рот рукой, чтобы не расплакаться. У Карлмана, стоявшего на коленях у кровати матери, текли по щекам слезы.

– У-у-ух! У-у-у-у-ху!

– Я иду, – прошептала Бедда.

Незадолго до полуночи Гортензия проснулась от неприятного сна. В последнее время после злосчастного путешествия в Сумрачный лес такое бывало часто: покой пропал. Ей до сих пор виделись жуткие тропы, по которым она прошла вместе с остальными в Волчью ночь, и некоторые ужасы Гортензия переживала так ярко, словно воспоминания о них решили остаться навсегда.

«Добряк Бульрих наверняка бы обрадовался настолько хорошей памяти, – угрюмо подумала она и села в постели. – Я бы с удовольствием поменялась с ним местами, хотя бы на несколько часов».

И тут она поняла, что на этот раз даже не помнит, что ей снилось, – остался лишь смутный отголосок того, что кто-то позвал ее по имени. Кто бы это ни был, судя по тону, он попал в беду. Кто-то кричал от страха, но, к счастью, далеко.

«Что ж, пусть этот крикун из ночного кошмара там и остается», – подумала Гортензия и решила встать, поскольку была уже достаточно бодра и посчитала, что наступил рассвет. Быть может, глоток травяного чая или даже пунша, который она сварила для Бульриха с вечера, помог бы ей снова заснуть.

Она села, свесив ноги с кровати, как вдруг что-то твердое ударилось об окно спальни. От испуга Гортензия склонилась так резко, что стукнулась подбородком о согнутые колени. Еще один снаряд не попал в цель, следующий же на удивление метко пролетел через открытую форточку и с глухим стуком упал рядом с тапочками на коврик у кровати. Кто-то стоял в саду и бросал камешки, чтобы разбудить ее. Вряд ли так поступил бы злой дух из склепа или призрачный волк с небес. Однако тот факт, что ночной нарушитель спокойствия не постучал в парадную дверь, как это принято у добропорядочных квенделей, говорил не в его пользу. Гортензия подбежала к окну и с возмущением потерла разболевшийся подбородок.

– Гортензия, Гортензия!

Снова раздался сдавленный крик ужаса, который она слышала во сне:

– Гортензия, елки-поганки, проснись, наконец!

Она открыла окно справа от двери, которое выходило на садовую тропинку, и, перегнувшись через подоконник, выглянула наружу. На лужайке у лестницы стояла дрожащая фигура, различимая в темноте лишь благодаря фонарю, который Гортензия взяла за правило вешать по вечерам на сухие ветви в розовой беседке. Сейчас его свет довольно мрачно поблескивал в холодном сыром воздухе.

– Во имя ночных сморчков, Бульрих, что ты здесь делаешь? – воскликнула она в ужасе. – Что-то случилось? Тебе плохо?

Должно быть, что-то действительно произошло, и наверняка плохое, потому что ничто другое не привело бы Бульриха к ней посреди ночи, какими бы близкими ни были их отношения. Он еще даже не ложился спать, потому что на нем была та же одежда, что и вечером. Гортензия не могла не заметить, что сосед тревожно оглядывался, словно его по пятам преследовала опасность.

– Впустишь меня? – спросил он, задыхаясь и торопясь так, что подозрения Гортензии подтвердились.

– Да, конечно, – крикнула она, – подожди! Подожди минутку!

Вскоре она открыла дверь, кутаясь в разноцветный халат, с зажженной свечой в руках. Бульрих проскочил мимо нее внутрь, и Гортензия, исполненная опасений, всмотрелась в темноту сада, особо задержавшись взглядом на беседке. Ничего не увидев, она закрыла дверь и последовала за соседом в гостиную. Бульрих остановился; только подойдя ближе, Гортензия поняла, как он разволновался.

– Святые трюфели, Бульрих! – в ужасе простонала она. – Объясни же, будь любезен, что происходит.

– Она была в моем саду, – встревоженно ответил тот. – Я уверен. Сегодня ночью произойдет нечто ужасное! Я едва спасся, но потом ее крики раздались с другой стороны, с Бузинной улицы. Я не хотел стучать в твою дверь, боялся, что она услышит.

– Кто кричал? – спросила Гортензия, не понимая, что происходит. – Кто был в твоем саду?

– Ведьма-сова, Серая Смерть! – воскликнул Бульрих и невольно пригнулся.

Гортензия не могла поверить своим ушам. Что, если его преследует не жуткий кошмар, а старые воспоминания?

– Сначала она позвала меня из Колокольчикового леса, откуда прилетела. Она даже стучала в мое окно, – сказал он, и его голос понизился до шепота. – Клянусь громовым грибом, она пришла за мной.

Порывшись в карманах жилета, Бульрих нашел носовой платок и вытер им пот с лица. Как только он закончил, Гортензия положила руку ему на лоб.

– Может быть, у тебя жар? – обеспокоенно спросила она, не обращая внимания на то, что старый сосед вел себя как зеленый юнец. Только убедившись, что лоб у него странно прохладный, она опустила руку. – Наверное, тебе приснился плохой сон, – попыталась Гортензия найти другое разумное объяснение. Она огляделась в поисках подноса с ликерами и фруктовыми настойками, который нашелся на маленьком столике между двумя креслами. Требовалось что-то покрепче, поскольку пунш со специями явно не подействовал.

– Ты должна мне поверить, – с непривычной решительностью потребовал Бульрих. – Я задремал, но, когда услышал стук в окно, мгновенно пришел в себя, как будто упал в холодную воду. Мухоморы и сморчки, представляю, как трудно мне поверить, старому дураку. Знаю, большинство считает, что я не совсем в своем уме. – Он постучал указательным пальцем по голове. – Так было и раньше, а после того, как я ушел в Сумрачный лес, все остальные с ними согласились, – с горечью заключил он, и в голосе его прозвучала искренняя обида. – И все же я хочу попросить тебя кое о чем.

Гортензия давно была наслышана о том, что говорили о старом картографе, особенно в кругу ее знакомых дам. Поэтому она промолчала и вопросительно посмотрела на него.

– Пойдем к старику Пфифферу и посмотрим, как там Бедда.

– Прямо сейчас? – спросила Гортензия, не в силах поверить. – Зачем нам это делать и какой в этом толк? Мы только разбудим бедняжку, да еще Одилия и Карлмана в при- дачу.

– Там никто не спит, – с мрачной уверенностью возразил Бульрих. – Моя невестка в большой опасности. Ведьма не захочет сегодня возвращаться в Страну теней в одиночку.

– Бедда и в самом деле тяжело больна, – мягко подтвердила Гортензия, все еще не желая воспринимать всерьез историю с призраком в саду. Быть может, Бульрих так разволновался из-за Бедды, что не мог ясно мыслить. – Но это не значит, что твои кошмары могут причинить ей вред. Святые пустотелые трюфели, я уверена, что все это неправда: ни про призрака из бузинного дерева, ни про то, что Бедде сегодня хуже, чем обычно. Мне бы очень хотелось, чтобы поблизости оказался мельник. Уж он-то объяснил бы нам, ночным троллям, что это сказывается на тебе крепкий пунш Самтфус-Кремплингов. Наверное, мне стоит пересмотреть рецепт…

– Пожалуйста, пойдем со мной, – настаивал Бульрих, хотя голос его звучал чуть спокойнее. – Я не хочу идти один, только не сейчас, после того, что я пережил. Но я должен посмотреть на нее. Мысли путаются, в мозгу паутина, я не знаю, что и думать. К тому же я просто не могу идти в одиночку через деревенскую площадь и мимо бедной липы, особенно ночью. Честно говоря, мне страшно, и я был бы очень благодарен, если бы ты меня проводила.

Гортензия была тронута искренностью его речи. В конце концов, решила она, уснуть все равно уже не удастся, так почему бы не оказать соседу услугу? На улице, конечно, сыро и ветрено, но короткая прогулка скажется благоприятным образом, ведь после нее еще больше ценишь тепло мягкой постели. Гортензия ожидала, что ночью в доме старика Пфиффера будет темно и тихо. Тогда Бульрих, вероятно, сразу вернется к себе, никого не разбудив.

– Хорошо, если это так много для тебя значит, пойдем, – согласилась она. – Только подожди, я оденусь, а ты пока подкрепись чем-нибудь. – Гортензия указала на маленький столик с подносом. – Так ты не замерзнешь на ночной прогулке, – добавила она, ободряюще подмигнув соседу. Оставив его наедине с напитками, Гортензия вернулась в спальню.

Маленький домик Одилия притулился под остроконечной крышей, которая скрипела от каждого порыва ветра. Иногда ветер бросался на стены то с одной, то с другой стороны, как на беззащитный корабль в открытом море, яростно стучал по закрытым ставням и с глухим воем лез в дымоход; казалось, он хочет попасть внутрь. Совиные крики давно стихли… Быть может, птица скрылась в каком-нибудь углу или вернулась в безопасное дупло в лесу; пожалуй, такая буря слишком сильно взъерошила ее перья.

Рыжий Райцкер спрыгнул с теплого кресла. По шерсти пробежала дрожь; от усов до кончика хвоста каждая ворсинка говорила об опасности. Даже любимое место перед камином сегодня не казалось тихой гаванью. Кот чувствовал, как что-то просачивается сквозь толстые стены, дубовые ставни и дверь с двойным замком.

Где же хозяин? Поскольку он не появлялся, Райцкер задумался, быть может, стоит предупредить другого, самого умного из всех двуногих созданий? Как же он раньше об этом не догадался?

Что-то древнее и враждебное было уже совсем рядом, начиная расползаться по дому.

Гортензия вернулась в гостиную, переодевшись в теплое платье, поверх которого набросила старую куртку. Бульрих и в самом деле сделал глоток из графина с айвовым ликером. Она знала, что этот напиток, настоянный на меде, его любимый, и была рада, что старый картограф прислушался к ее совету.

– Угощайся, пожалуйста, – сказала она и тут же спохватилась: – О нет, подожди. Я тоже собираюсь немного подкрепиться.

Если бы они шли в какое-нибудь менее гнетущее место, она вполне могла бы насладиться прогулкой. В детстве Гортензия обожала ночные тайные вылазки, это всегда было необычно, немного страшно и требовало смелости. «Глупо думать сейчас о детских шалостях, – мысленно отругала она себя, – это, должно быть, все от нервов и бессонницы».

– Давай лучше пойдем прямо сейчас, – сказал Бульрих, беспокойно оглядывая комнату. – Только фонарь прихватим.

– Хорошо, – ответила Гортензия и, слегка насупившись, отставила рюмку с ликером. Странности Бульриха бывали порой невыносимы.

В прихожей она достала из шкафа темно-зеленый сверток, рядом с которым стояли походный фонарь и толстая трость, – это оказался старый жилет с меховой подкладкой.

– Вот, надень, – сказала Гортензия обычным властным тоном. – Его носил мой отец, теперь жилет должен быть тебе впору. Без куртки и в одних тапочках замерзнешь, а мне не хочется беспокоиться о том, что ты простынешь. Обуви на твои ноги у меня нет, так что наверняка промокнешь, но хотя бы телу будет тепло.

Бульрих повиновался, погрузившись в раздумья. Если бы она попросила его надеть еще и меховую шапку, он, вероятно, тоже не стал бы спорить.

Оба молча вышли из дома. Гортензия зажгла походный фонарь и вложила старую трость в руку Бульриха – она сама не знала, зачем взяла ее с собой. Даже на лестнице ветер дул так немилосердно, что Гортензия сгорбилась и задрожала. Одинокий фонарь в беседке покачивался с тихим скрипом, а сухие розовые плети стонали под порывами вихря, будто печально вздыхая. Над садом, казалось, нависла темная тень, и Гортензия вдруг разделила опасения Бульриха. Пусть она и не боялась серых сов, ей все же захотелось вернуться и укрыться в уютном доме.

От ворот сада до тропинки, ведущей на деревенскую площадь, отделяли всего несколько шагов. Все так же молча, но слаженно шагая бок о бок, путники подозрительно вглядывались во мрак впереди, но, куда бы они ни посмотрели, повсюду было черным-черно. В любую другую ночь, если бы мерцала луна, в такой тьме кругом чудилась бы угроза.

Еще не дойдя до центра площади, они выхватили светом фонаря нечто огромное неправильной формы. Гортензия и Бульрих остановились, словно у могилы, которая взывала к благоговению и требовала безмолвного почтения памяти от всех, кто проходил мимо.

– Не могу поверить, что это произошло прямо у меня на пороге, – прошептала Гортензия.

Бульрих медленно поднял фонарь и осветил причудливо растрескавшуюся груду древесных обломков, которые когда-то были великолепной старой липой Зеленого Лога. Дерево окончательно развалилось при падении, и раскидистая крона лежала, словно спутанный полог, над длинными обломками могучего ствола. Массивные ветви с осыпавшейся корой занимали все свободное пространство, на венчающих их тощих сучках торчали увядшие листья. В ветреные ночи вроде этой они разлетались с печальным шелестом.

– Клянусь звездовиком, ведь я был под ее корнями, подумать только, – пробормотал Бульрих себе в бороду.

– В глубине, едва различимый, – ответила Гортензия и содрогнулась от воспоминаний. – Надеюсь, жуткий кротовый туннель полностью засыпан, но кто знает, что там творится под мертвым деревом. Никто не захочет пускать его на дрова, тем более жечь в собственном камине. Проще всего, конечно, развести огромный костер здесь же, на площади. Дождей давно не было, и, хотя воздух необычайно влажный для нынешнего времени года, липа сгорит как сухостой, если сделать все правильно.

– Даже Либвину Эгерлингу не нужна такая редкая древесина для его столярной мастерской, а он мог бы получить ее даром, – подтвердил Бульрих. – Неужели с той Волчьей ночи над деревом ни разу не поднимался мерцающий туман?

– Не знаю, но слухов ходит много, – ответила Гортензия, махнув фонарем вправо, в ту сторону, где дорога выводила на деревенскую площадь. – Хвастун-пекарь рассказывает страшные истории и утверждает, что по ночам липа блестит и что из-под ее ветвей выглядывают чьи-то глаза. Толстяк-врунишка, его в жизни никто не видел на деревенской площади после захода солнца.

Бульрих не шевелился, словно ожидая, что вот-вот увидит и блеск, и глаза. Слова Гортензии затронули что-то глубоко внутри него, что-то неопределенное. Снова эти таинственные глаза в темноте, о которых давненько ходили слухи.

– Святые трюфели, как же мне хочется наконец все вспомнить, – прорычал он так громко, что Гортензия вздрогнула. Бульрих почувствовал, как она уставилась на него.

– Может быть, когда-нибудь это и произойдет, – медленно произнесла она. – Пойдем, ты ведь так торопился к Одилию. Холодно, а в Зеленом Логе есть места и поуютнее, где можно передохнуть. Особенно темной ночью.

Оставив позади мертвую липу, квендели уловили неприятное ощущение, которое не покинуло их, даже когда они вышли на улицу Радости. Пышные кусты, разросшиеся по садовым оградам слева и справа, превратили дорогу в мрачный тоннель, и уютная аллея под благоухающим навесом из цветущей сирени и жасмина теперь при свете фонарей казалась опасной и неприятной. Порыв ветра пронесся по аллее и с глухим воем разбился о стены.

– Клянусь всеми ночными туманами, – вздохнула Гортензия. – Даже самые знакомые уголки начинают выглядеть так, словно они находятся в чужой, запретной стране.

– Повсюду тьма, и будет еще темнее, – угрюмо сказал Бульрих. – Небо, погода, светлые леса в Холмогорье, наша спокойная жизнь, а значит, и мы сами – все погружается в черноту. Это началось с моего проклятого похода в Сумрачный лес, а потом наступила Волчья ночь. С тех самых пор зло расползается по земле, будто льется из черного рога изобилия, под звуки трубы смерти. Грозное и бесконечное, и, быть может, в этом виноват я.

Гортензия тщетно искала ободряющие слова в ответ на эти рассуждения, которые показались ей слишком беспросветными. Времени на то, чтобы утешить соседа должным образом, уже не оставалось. Они только что миновали плавный изгиб улицы, и справа в свете фонаря показалась садовая калитка Хульды, а за забором – ее дом, темным силуэтом возвышающийся среди деревьев и кустов, едва различимый на фоне черного неба. Ветер усилился, зашуршали ветки и листья. В шуме бури вдруг послышался деревянный стук.

– Что это? – неуверенно спросила Гортензия. Она остановилась и прислушалась, пытаясь определить, откуда доносится монотонный шум.

– Это из сада Одилия. Должно быть, дверь стучит от ветра или что-то вроде того, – сказал Бульрих, однако по голосу Гортензия догадалась, что он тоже испугался.

Ветер с силой налетал на фасад со стороны сада и раскачивал ставни так, будто злился на то, что они заперты. Однако коварства ему было не занимать: он ударил снизу в левое окно и вырвал деревянную защелку. Ставень распахнулся и треснул о стену дома, а ветер добился своего и влетел в комнату холодным порывом, принеся с собой вой бури.

При первом же ударе Райцкер шмыгнул за кресло, а потом вскочил на большой сундук, стоявший у стены. Оттуда кот выглянул на улицу.

Перед кустами вдоль ограды, разделявшей два сада, и неподалеку от окна, из которого выглядывал Райцкер, клубился туман. В пелене смутно вырисовывалась высокая фигура в струящихся одеждах, окруженная в непроглядной тьме серебристо-серым мерцанием. Призрак выдыхал холодные облачка белого пара, как в зимнюю пору, а вокруг него колыхались клочья тумана, словно лохмотья одеяния. По комнате распространился ледяной холод.

Коту показалось, что кружатся снежинки, но вскоре он понял, что это всего лишь пепел, вдруг выпорхнувший из камина. Райцкер выгнул спину и зарычал, готовясь к схватке. Он не был трусом – в старинном клане Рыжих Котов таковых не водилось. Следующий порыв ветра захлопнул ставни, но, как только они вновь распахнулись, Райцкер прыгнул на подоконник, готовый выскочить в сад и защитить дом – свой и Одилия.

– Райцкер, котик мой, стой!

Старик Пфиффер бегом спустился по лестнице и остановился на нижней ступеньке. На улице внезапно стало светло; на фоне полуоткрытого окна темнел остроухий силуэт Райцкера. Быть может, на небе наконец показалась луна? Нет, Одилий опасался худшего.

Оконный ставень снова захлопнулся, закрыв вид на сад и, к счастью, не позволив коту выпрыгнуть наружу. Райцкер вернулся в комнату и встал рядом с Одилием, с сердитым шипением глядя то на хозяина, то на окно.

– Знаю, Райцкер, друг мой. Мы должны выйти в сад, – мрачно и решительно сказал старик Пфиффер.

– Да, и, пожалуйста, поторопитесь! Остановите, наконец, этот ужасный грохот, – услышал он испуганный голос. На верхней ступеньке лестницы показалась Хульда. – Кажется, даже Бедда что-то заметила. Она бормочет и все время ворочается.

Одилий коротко кивнул и почему-то направился к камину.

– Огонь у нас едва не потух, – сказал он, будто упрекая себя. Потом порылся в корзине рядом с дымоходом и достал факел для растопки, поднес его конец, завернутый в промокшую тряпку, к остаткам углей – материя с шипением загорелась. Подняв над головой пылающий факел, старик Пфиффер поспешил к двери, отпер ее одной рукой и вышел наружу. Райцкер тут же опередил хозяина.

– Смотри, в саду действительно туман.

Голос Гортензии понизился до шепота. Стоявший рядом Бульрих издал мучительный стон и взял ее за руку – пальцы картографа были ледяными.

– Это не обычный туман, – прошептал он в ответ. – Здесь тот самый дух из моего сада. О, святые пустотелые трюфели, я не ошибся! Серая Ведьма нашла другую жертву. Что же нам делать?

Гортензия не ответила. Она в ужасе вглядывалась в бледное сияние, наблюдая, как хлопает ставень, похожий на черную крышку рояля. Стук доносился глухо, или, быть может, все звуки постепенно угасали, замороженные ледяным дыханием седовласой женщины, которую Гортензия теперь узнала. Ей показалось, что призрачное создание, худое как скелет, в молочно-белом одеянии, пустилось в странный пляс вокруг дома Одилия.

Гортензия быстро погасила фонарь и одновременно потянула Бульриха, который не выпускал ее руку, к стене забора по другую сторону тропы. Они прижались спинами к холодным камням, где не было ни одной ниши, чтобы спрятаться. Оставалось лишь надеяться, что темнота их милосердно укроет. Без света, в кромешной темноте, жуткая сцена в нескольких шагах от квенделей вырисовывалась еще отчетливее. Однако они и не подумали бежать.

Застыв от ужаса, квендели не сводили глаз со зловещего призрака, боясь громким вздохом или неосторожным движением выказать неуважение ко вселяющему страх духу, которое кружилось в пляске смерти посреди сада старика Пфиффера.

Описывая круг за кругом, старуха оставляла за собой полосы холодного тумана, то белого, то серебристо-серого или бледно-голубого, которые отделялись от ее мантии и опускались на клумбы летних цветов. Похожее на паутину одеяние не исчезало, словно обновляясь с каждым сброшенным слоем. Бульрих и Гортензия оглохли, в уши им словно набили ваты. Ветер дул бесшумно, но деревья все равно гнулись под его яростным натиском, а ставень все бился о фасад, будто крыло птицы, жестоко пригвожденной к стене, в тщетной попытке освободиться.

Внезапно в кошмарный танец вторгся новый персонаж – в тумане, обрамленном тьмой, вспыхнул яркий огонь, озаривший холодные краски. С его желто-красным мерцанием вернулись звуки. Открылась и вновь захлопнулась входная дверь, и зрители поняли, что в сад вбежал квендель с горящим факелом в руках.

Первой очнулась Гортензия.

– Святые трюфели, да это Одилий! – воскликнула она, одновременно в ужасе и восхищении от такой чудовищной смелости. – Что он задумал?

– Хочет захлопнуть ставни, – сказал Бульрих, наблюдая, как Одилий пробирается к полуоткрытому окну. На жуткую паутину тумана в саду тот не обращал ни малейшего внимания, и дух, породивший ее, при появлении старика сразу скрылся в кустах у забора.

– О нет, поганки мухоморные, что же он творит? Наоборот, открывает! – Бульрих потерял дар речи.

Старик Пфиффер, которого теперь можно было отчетливо рассмотреть, принялся распахивать все ставни и закреплять их на стене дома. Ему явно приходилось нелегко, он собрал все силы, чтобы противоборствовать ветру, который очень мешал. Но наконец Одилию это удалось, и слабый свет, лившийся из дома, превратил окна в золотистые прямоугольники на темном фасаде.

– Он будто приглашает в дом, – прошептала Гортензия. – Во имя священных грибных колец, он, должно быть, сошел с ума…

И, будто подтверждая эти слова, Одилий повернулся к туманному призраку и широко раскинул руки, по-прежнему сжимая в одной из них пылающий факел.

Гортензия и Бульрих услышали, как потрескивает огонь, и ветер донес до них строки песни, которую с мольбой в голосе затянул Одилий:

– Старуха темная, уйди,

Не мучай горькою судьбою,

Стремления умерь свои,

Другую дань себе найди,

А наших всех оставь в покое

И саван унеси с собою.

Рассвет, не медли, приходи!

Глуховатая мелодия, сопровождавшая мрачные слова, словно пришла из глубины веков.

– «Серая дама и гоблинский мох» – такую песню иногда пела моя старая няня Джастина. В ней рассказывалась страшная история из далекого прошлого, когда сочинили эту песню, о тяжелых временах в дни Ледяной Луны, когда многие квендели умирали в деревнях, а Серая дама ночь за ночью собирала богатый урожай, – прошептала Гортензия.

Бульрих почувствовал, как она растерялась и ее затрясло – то ли от холода, то ли от страха. Песня его ошеломила, и он не ответил. Вскоре квендели увидели, что Одилий опустил руки и медленно обернулся, как будто в саду не осталось ничего такого, к чему лучше не поворачиваться спиной. В свете факела теперь можно было различить небольшую тень у его ног. Это был рыжий кот Райцкер, который никогда не подводил хозяина, особенно в важные моменты.

«А вот картограф из Зеленого Лога, напротив, дрожит как лист», – подумал Бульрих, и внезапно на него снизошло холодное спокойствие. Взрослый квендель, да еще и не один, не должен быть трусливее кота.

– Если мы хотим попасть в дом, то лучше отправиться туда прямо сейчас, – заявил Бульрих, и теперь уже он энергично потянул за собой удивленную Гортензию.

– Одилий! Эй, Одилий, подождите нас!

Гортензия подумала, что крик Бульриха разнесся ветром на всю округу. Садовую дорожку они преодолели в три шага. Старик Пфиффер остановился и, как только понял, кто вихрем вбежал в сад, указал рассыпавшим искры факелом на вход в дом.

– Быстро сюда! – крикнул он и толкнул дверь, которую успел захлопнуть ветер. Потом хозяин дома подождал, будто привратник, вооруженный огненным мечом, пока Гортензия и Бульрих перепрыгнут через порог, причем Райцкер влетел внутрь первым.

Дверь с грохотом захлопнулась, и Одилий со вздохом прислонился к ней. Отблески факела плясали на его лице, и поначалу Гортензии и Бульриху показалось, что перед ними некто облеченный властью, словно Пфиффер вдруг стал Себастьяном Эйхен-Райцкером. В то же время вид у Одилия был напряженный, лицо побледнело. «Ему наверняка потребовалось много сил, чтобы решиться выйти в сад», – подумал Бульрих.

Гортензия же предположила, что всему виной изнурительный уход за больной Беддой и долгие ночи, проведенные без сна у ее постели. В стенах крепкого дома ветер и холод не тревожили, и она уже начала сомневаться, что видела в саду Одилия что-то помимо обыкновенного тумана. С тех пор как Бульрих разбудил ее, все казалось Гортензии совершенно невероятным, она ждала, что вот-вот очнется дома, в своей постели, и подивится особенно причудливому сну. И все же она только что видела, как старик Пфиффер распахнул ставни и спел страшную песню – на то должна была быть важная причина.

– Как Бедда? – спросил Бульрих.

Одилий покачал головой. Он вдруг превратился в усталого и расстроенного старика.

– То есть ты хочешь сказать, что она не переживет эту ночь, какие бы песни ни пелись в саду? – снова задал вопрос Бульрих. Похоже, старый картограф предпочитал правду ложным надеждам. И все же Гортензии не хотелось услышать честный ответ.

– Если туман вскоре не рассеется, – медленно начал Одилий, незаметно выглядывая в окно, из которого открывался вид на кусты перед оградой и на то, что могло там таиться, – и если никакая другая сила не сможет ему противостоять, боюсь, мы потеряем нашу дорогую подругу, а бедный мальчик – мать.

Бульрих и Гортензия в ужасе воззрились на него, не в силах вымолвить ни слова. Бульриха тут же охватило страшное чувство раскаяния за то, что он не пришел в этот дом раньше, ведь стоило сделать всего несколько шагов через деревенскую площадь! Все, что он услышал за последнее время о недугах Бедды, навело его на мысль, что невестка хоть и медленно, но верно выздоравливает под присмотром Одилия. Сомнения одолевали лишь при виде унылого племянника.

Гортензия же отказывалась верить в худшее, хотя, в отличие от Бульриха, часто сидела у постели Бедды и видела, что той не становится лучше. В конце концов она перестала думать о том, что болезнь может оказаться неизлечимой, потому что смотреть, как умирает друг, и быть не в силах помочь, оказалось слишком тяжело для ее решительной натуры. Нанесенная Бедде травма оставила на коже пусть и уродливый, но всего лишь отпечаток, однако отрава проникла глубоко в тело, где образовала гнойник, и даже старик Пфиффер был бессилен против этого яда.

– Зачем ты распахнул все ставни? – горячо спросила Гортензия, и в ее голосе прозвучало такое отчаяние, словно именно этот поступок Одилия мог исцелить Бедду или, наоборот, сделать ее уязвимой. – В ночь, когда лучше запереть все на два, а то и три засова, ты открываешь окна беде! Какой в этом смысл, ведь все было заперто? Ты пытаешься ускорить конец?

От высказанного безумного подозрения у Бульриха перехватило дыхание, но старик Пфиффер остался невозмутим и сочувственно обратился к Гортензии, пытаясь ее ободрить:

– Видишь ли, Карлман закрыл ставни с последними лучами солнца. Я его не останавливал: мальчику лучше что-то делать, а не бездействовать. Но сегодня в доме появился незваный гость, которого, когда приходит время, никто и ничто не сможет удержать снаружи, даже если заделать все щели. Мне нужно знать, что творится в саду, и нам остается только надеяться, что Серая Ведьма, возможно, уйдет и отыщет кого-то другого, чья нить жизни истончилась так же, как ее седые волосы. Когда нить обрывается, она летит, подхваченная ветром, пока не застревает в ее туманных одеждах. Стоит погаснуть огню, и душа покинет дом. Серая Ведьма заберет ее с собой, такова великая тайна всех теней. Мы же пока можем разжечь пламя, и пусть оно ярко светит из окон.

– А как же песня? – с трудом выговорил Бульрих, чувствуя, что тщетно борется с судьбой, которая уже предрешена. – Ты ведь не зря ее спел?

Одилий печально вздохнул.

– Иногда это помогает, иногда нет. Когда-то заветы мудрецов были известны по всему Холмогорью, а теперь я лишь стараюсь предпринять все возможное на случай, если знания умнейшего и самого сведущего в травах квенделя не помогут. Болезнь Бедды из тех, которые вряд ли кто умеет лечить в наши дни, да и в прошлом это было непросто, учитывая, кто ее ранил.

Не желая выслушивать страшные истории из далекого прошлого, сплошь о смерти и страданиях, Гортензия в ужасе вскочила.

– Смотрите, туман подступает! – воскликнула она, указывая на окна.

И действительно, оглядевшись с тревогой и страхом, квендели поняли, что забор и кусты утонули в сгущающихся клубах тумана. Кот Райцкер, который с момента возвращения в дом сидел на большом сундуке тихонько, как мышь, предупреждающе мяукнул, и стоявший рядом Бульрих проследил за его завороженным взглядом – снаружи кто-то был. Еще мгновение – и старый картограф осознал, что видит жуткое изможденное лицо, на котором властно сияют круглые желтоватые глаза. Неподвижно застыв, Бульрих ждал, когда к окну потянется рука с острыми когтями.

В это мгновение Гортензия решительно схватила его за плечи.

– Не смотри туда! – крикнула она и потащила соседа прочь от окна, за которым снова было пусто: призрачный образ исчез в тумане.

Наступило долгое молчание. Гортензия и Бульрих обменялись неуверенными взглядами, робко перешли от одного окна к другому и, наконец, посмотрели на старика Пфиффера, ища помощи и гадая, знает ли он, что делать в таком странном случае. Им казалось, что к дому Одилия они подошли уже очень давно, но, судя по всему, ошибались. На лестнице появилась испуганная Хульда.

– Одилий, кто там вошел вместе с тобой? – спросила она. – Кажется, я слышала голоса.

– Это Гортензия и Бульрих, – ответил тот и, приложив указательный палец к губам, дал поздним гостям понять, что о происходящем снаружи стоит промолчать.

– Но разве она не знает?.. – спросила Гортензия, однако старик Пфиффер решительно покачал головой и взглянул так сурово, что та снова замолчала.

– Пойдемте к Бедде, – произнес он громко, чтобы услышала Хульда. – Я только подброшу дров в огонь.

Старик Пфиффер говорил так непринужденно, словно за последние несколько минут не произошло ничего необычного – всего лишь друзья пришли ночью навестить больную.

Он подкормил ненасытное пламя, как делают все квендели в дни зимнего солнцестояния и в ночь Ледяной Луны, когда заснеженные фигуры в масках ходят от дома к дому и врываются в теплые гостиные, воем и грохотом возвещая о своем приходе. Сейчас же лишь потрескивали горящие поленья, в доме и саду стояла свинцовая тишина, и, кто бы ни бродил снаружи, внутрь он заходить не спешил.

Наконец, старик Пфиффер поднялся по лестнице, за ним Гортензия и Бульрих. Последним бесшумно на мягких лапках прибежал Райцкер. Все вместе они двинулись дальше, чтобы нести вахту. С верхней ступеньки Бульрих бросил последний взгляд вниз, в опустевшую комнату. Повсюду темнели проемы окон, за которыми что-то тускло мерцало, быть может, туман или что похуже.

Наверху, в тихой спальне, никто и словом не обмолвился об их прибытии. Бульрих поежился от озноба. Едва переступив порог комнаты, в которой лежала Бедда, он понял, что та умирает.

Бедда лежала, утонув в подушках, хрупкая и изможденная страданиями. Ее глаза под тяжелыми веками лихорадочно блестели. Она бесстрастно смотрела в потолок и хрипло дышала.

Вошедшие сели вокруг кровати, Карлман и Хульда опустились на колени рядом, и все вместе стали ждать рассвета.

Перед маской на окне мерцала свеча, ее сияние пробивалось сквозь прорези глаз, еще одна, поменьше, горела на тумбочке у кровати Бедды – другого света не было.

Когда ночь стала угасать, Карлман выбежал из дома. В саду Одилия над влажными грядками висел туман, а в небе на востоке загорелись первые бледные полосы, возвещавшие о наступлении утра. Отчаянные крики Гортензии растаяли, и все, что было в голове и сердце Карлмана до этого мгновения, улетучилось. В его груди остался лишь твердый холодный ком посреди разверзшейся пустоты, словно ледяной камень на вытоптанном поле.

На деревенской площади он в последний раз обернулся – ему показалось, что раздался крик совы. Над темными верхушками деревьев и кустов Карлман увидел окно под крышей, за которым лежала на смертном одре его мать, и маску старика Пфиффера: очертания черной кошмарной морды, которая смотрела светящимися прорезями глаз и, казалось, насмехалась над его потерей.

Глава шестая

Неожиданное предложение

Дождь осенний льется; ветер

Ходит, воя и свистя…

Где теперь моя бедняжка —

Боязливое дитя?

Вижу – в комнате уютной

Прислонившись у окна,

В ночь угрюмую, сквозь слезы,

Смотрит пристально она[8].

Генрих Гейне. Книга песен

Бедду хоронили холодным утром, когда впервые за долгое время на оловянно-сером небе вспыхнули лучи бледного солнца. Порывистый северный ветер принес через Холодную реку россыпи снежинок, подхватив их с далеких вершин Вороньих гор.

Гортензия рассеянно наблюдала за тем, как крошечные ледяные кристаллы застревают в бахроме черной шерстяной шали, которой она покрыла голову и плечи. Снежинок собиралось все больше, и они отвлекали ее от печального повода, по которому небольшая компания собралась на вершине холма над Зеленым Логом. Гортензия растерянно отметила, что темные траурные одежды квенделей чуть тронуты нежно-белым.

Судя по дрожащей спине Хульды, та беззвучно плакала, лишь изредка из-под надвинутого на лицо капюшона доносились едва слышные всхлипывания. Рядом с Квирином и Гунтрамом стояли Эва Портулак, Розина Изенбарт и с ними Тильда, невысокая приветливая жена Биттерлинга, которая накануне приехала из Звездчатки вместе мужем в сопровождении Килиана и Приски Эрдштерн и еще нескольких квенделей из родной деревни Бедды.

Друзьям и соседям было трудно поверить, что бедняжка так и не вернулась домой после безобидного визита к подруге, который в итоге обернулся кошмаром в тот роковой летний день, и уже никогда не вернется. Теперь Бедда покоилась рядом с Берольдом, отцом Карлмана и братом Бульриха, на южной опушке Колокольчикового леса, в окружении других могил. Глядя на свежий холмик земли, черной на фоне увядшей осенней травы, безутешный Карлман присел между дядей и стариком Пфиффером и горько заплакал.

Елки-поганки и горькие грибы, видеть юного Шаттенбарта, круглого сироту, в таком смятении было очень тяжело. Гортензия сомневалась, что сможет вынести это скорбное зрелище. Пока ее глаза горели от пронизывающего ветра и слез, готовых вот-вот пролиться, она ломала голову, пытаясь придумать, как смягчить суровый удар судьбы, обрушившийся на некогда беззаботного мальчика.

Требовалось что-то особенное, чтобы хоть немного отвлечь его от горя, и внезапно у Гортензии появилась идея. Воплощение которой, впрочем, могло сильно отсрочить ее желание жить в мире и покое.

«Однако, – размышляла Гортензия, дрожа и плотнее закутываясь в шаль, – после суровых испытаний, выпавших на нашу долю, вряд ли кто-то способен по-прежнему сидеть в тихом уединении и бездействии, думая о прошлом. Тем более в преддверии того, что уже отбрасывает угрожающие тени. Одилий уж точно так не поступит, да и Карлман с Бульрихом вряд ли вернутся к привычной жизни. Не зря Самтфус-Кремплинги веками оказывались в центре событий, когда требовались смелость и энергия. Клянусь волчьим боровиком, сегодня вечером, когда мы все, надеюсь, соберемся посидеть в тишине, я предложу вам кое-что неожиданное».

Спустя добрых полтора часа скорбящие собрались в трактире «Зеленологский одуванчик» за столом, накрытым у самого камина. Они с некоторым облегчением пришли в себя в уютном тепле, отведав вкусные блюда, которые Стелла Штаублинг, сестра хозяина, подавала с пылу с жару. Тем временем ее брат Куно наполнял кубки добрым моховым вином так часто, что порозовевшие на холодном ветру лица раскраснелись еще ярче.

Карлман, бледный и замкнутый, сидел между Бульрихом и Гортензией, а старик Пфиффер занял место на противоположном конце стола и отрывал взгляд от мальчика, только когда требовалось ответить соседям. Вот как сейчас, когда Афра Трутовик, кузина Бедды и порой невыносимая сплетница, села справа от него.

– Зима приближается, на холмах это уже очень хорошо заметно. Напомню, что дом нашей дорогой покойницы пустует с середины Желудевой Луны. И уютнее в старых стенах не станет, если в ближайшее время кто-нибудь не вернется, не проветрит комнаты и не разожжет, наконец, огонь в камине. Ведь в гостиной моей бедной кузины всегда была сырая стена, которая обрастала мхом изнутри и снаружи, если за ней не ухаживать. И вот мне интересно, липкие сморчки и серые поганки, что будет с заброшенным домиком?

Хотя она обращалась к мужу Ансгару, довольно неразговорчивому по воле судьбы квенделю, говорила Афра достаточно громко, чтобы ее уж наверняка услышали прочие собравшиеся за столом. Все присутствующие, как из Звездчатки, так и из Зеленого Лога, знали, что она всегда с завистью смотрела на красивый дом родственников. Слишком молодой сын Бедды вряд ли смог бы жить там один, так что для нее это была желанная возможность завладеть имуществом. Никто не удивился, когда Афра заговорила о доме, даже не дожидаясь окончания погребального ужина: особой вежливости от нее и не ожидали. На испуганном лице Ансгара появился жаркий румянец, и не только из-за близости к камину и поглощенных горячительных напитков, но и в ответ на неудержимый поток слов неисправимой жены.

– Вряд ли это ваша забота! – всерьез возмутилась такой дерзостью Тильда Биттерлинг, обычно отличавшаяся очень покладистым характером. Биттерлинги были ближайшими соседями Бедды и Карлмана в Звездчатке, и Тильда всегда присматривала за домом и садом, когда Шаттенбарты находились в отъезде.

– Однако, вероятно, и не ваша, дорогая Тильда, – огрызнулась Афра и перевела дыхание, чтобы начать пространную отповедь, когда случайно заметила взгляд старика Пфиффера – и предпочла промолчать.

Одилий дважды осторожно стукнул вилкой по бокалу и встал.

– Мой дорогой Карлман, – начал он теплым и полным сострадания голосом. – В нашем краю нет способа восполнить твою страшную утрату. К сожалению, я не нашел лекарства, которое помогло бы избавить твою дорогую матушку от захватившего ее зла. Я оказался не в силах спасти ее и предотвратить ваше слишком раннее расставание. Нет, нет, – твердо проговорил Одилий, потому что Карлман привстал, собираясь что-то сказать в ответ. – Клянусь всеми священными грибными кольцами древних лесов, это чистая правда, и ты волен обвинить меня в том, что я не преуспел и до конца не хотел это признавать. У меня не хватило средств, а прежде всего мудрости, чтобы исцелить Бедду. Однако если ты примешь мою помощь и позволишь быть рядом так долго, как только позволят мне скудные силы, я буду очень рад. Знай, мой дорогой мальчик, ты не один.

С места, где сидела Хульда, донеслись всхлипывания, но и у других от сострадания увлажнились глаза. Увидев текущие по щекам племянника слезы, Бульрих неловко взял его за руку. Затем он откашлялся и взглянул на старика Пфиффера.

– Дорогой Одилий, позволь от всего сердца поблагодарить тебя за добрые слова. Нет и не может быть ни малейшего сомнения в том, что ты сделал все возможное, чтобы спасти Бедду от худшей участи. Я тоже всегда мог положиться на вашу с Гортензией преданную и терпеливую заботу в долгие мрачные дни неопределенности. Поэтому сейчас я должен поделиться тем, что тяжким грузом лежит у меня на душе. Я по-прежнему не считаю, что стремиться к познанию неизведанного и даже время от времени высовывать нос за знакомые границы, – это неправильно. Вместе с тем мне будет нечего ответить, если кто-то обвинит меня в том, что я бездумно бросил вызов нашей общей судьбе, отправившись в Сумрачный лес.

За столом вдруг стало очень тихо. Куно Штаублинг с подносом лавровой настойки, только что свернувший за угол, тоже остановился и прислушался.

Гортензия переводила пристальный взгляд с одного Шаттенбарта на другого. Внезапно она поднялась, приблизилась к ним сзади и обняла обоих за плечи.

– Давайте смотреть в будущее, – сказала она им, и ее слова прозвучали мягко и нежно. Затем Гортензия обвела взглядом всех присутствующих. – Как бы мы ни хотели изменить прошлое, в итоге мы не нашли выхода или решения, с которым все осталось бы как прежде, целым и невредимым, – что толку теперь сожалеть об этом? Пусть время залечит раны. Даже если некоторые не затянутся никогда, нам остается просто жить дальше своей жизнью, какой бы она ни была. Давайте поднимем кубки лавровой настойки, если Куно будет достаточно любезен, чтобы подать их нам в этот вечер.

Трактирщик поспешил выполнить просьбу, и уже не в первый раз Звентибольд восхитился Гортензией и силой ее духа. Ее слова еще больше убедили всех в том, что им удастся противостоять осенним бурям, которые без передышки били в окна. Только взгляд старика Пфиффера упал на останки разбитой липы, которая мрачным памятником возвышалась над живой изгородью окружавшего трактир сада.

– Дорогой Карлман, – снова взял слово Бульрих, – мы вместе много думали о том, как лучше поступить в следующий период твоей юной жизни, который, безусловно, будет нелегким. Мы – это Гортензия, Хульда и Одилий, а также Звентибольд и Тильда, твои ближайшие друзья и добрые соседи. Не желая произносить и слова осуждения, мы все же опасаемся, что тебе может быть слишком одиноко в доме в Звездчатке, где нет ни единой живой души и все напоминает о матушке. Поэтому я хотел бы предложить тебе некоторое время пожить у меня в Зеленом Логе, на Бузинной улице. Там тебе будут очень рады, и места хватит нам обоим. Звентибольд и Тильда любезно согласились присмотреть за твоим домом, куда ты обязательно когда-нибудь вернешься.

Афра Трутовик многозначительно откашлялась, оскорбленная таким невниманием.

– Если ты согласишься, я буду очень рад, мой дорогой мальчик, – завершил свою речь Бульрих с ободряющей, как он надеялся, улыбкой.

Старый картограф замолчал и неуверенно посмотрел на племянника. Возможно, следовало бы отложить решение личных дел до той поры, когда рядом будет поменьше публики, потому что под взглядами собравшихся Карлман густо покраснел. Его ответа ожидали не только родственники и друзья, но и Куно со Стеллой.

Уставившись на стол перед собой, Бульрих шумно выдохнул. Уж он-то последним стал бы уговаривать Карлмана что-либо предпринять.

– Дорогой Бульрих, – услышал он голос племянника, – мне будет приятно остаться с тобой, лучшего я и представить не могу. Ведь я не один, как сказал Одилий. Я так благодарен вам всем за доброту и бескорыстную дружбу, но, пожалуй, мне лучше помалкивать. Потому что, простите, лоб горит, ноги замерзли, и голова уже кружится от всех этих разговоров…

Он без сил упал в кресло, а Гортензия нежно его обняла и прижала к груди. Измученный Карлман выслушал множество слов благодарности за свое решение. Но больше всего в этот печальный день его радовала сияющая улыбка старого дядюшки, который мог лишь молча с облегчением сжимать руку племянника.

Чуть позже компания разошлась. Почти все, приехавшие из Звездчатки, не собирались возвращаться домой в тот же день и остались на ночлег в «Зеленологском одуванчике» или у друзей в деревне. Со времени совета в «Старой липе» квендели предпочитали не отправляться в дальний путь с наступлением сумерек. Ходили слухи о странных происшествиях на одиноких тропинках, о призраках и мерцающих клубах тумана, а некоторые даже слышали вой волков.

Встав из-за стола, Афра с обиженным видом попрощалась и скрылась на втором этаже трактира, в комнате, приготовленной для четы Трутовиков. Остальные гости тепло распрощались с молодым и старым Шаттенбартами, считая своим долгом выразить благодарность и пожелать всего доброго. Хотя некоторые втайне и сомневались, что после недавних событий Бульриху хватит сил взять на воспитание юного осиротевшего квенделя, они хранили молчание. Карлману и так досталось, и решение поселить его с дядей казалось вполне разумным, к тому же рядом была всегда деятельная Гортензия.

Да и пришло время уделить внимание Празднику Масок в Баумельбурге, до которого оставалось всего две недели. Из уважения к печальному событию эту тему за ужином не затрагивали. В последние дни по всему Холмогорью шли последние приготовления, но чувства были смешанными, чего не случалось никогда прежде. Ведь слухи о том, что обсуждалось на совете в «Старой липе», как и рассказы о Волчьей ночи, распространились по всем холмам, подобно лесному пожару.

Килиан Эрдштерн уселся рядом с женой Приской на кучерском сиденье семейной повозки и кивнул Квирину Портулаку, который только что дружески похлопал по крупу одного из буланых пони в упряжке.

– Вы в этом году поедете в Баумельбург всей семьей? – с любопытством спросил Эрдштерн отца шестерых детей.

– Мы пока не решили, – осторожно ответил Квирин, бросив взгляд на стоявшую рядом Эву.

– О нет, святые трюфели, ни в коем случае! – заявила его жена, явно приготовившись к возражениям. – После всего, что мы недавно услышали и что произошло, особенно с Беддой и Кремплингами, я бы предпочла остаться в четырех стенах перед камином.

Словно в подтверждение ее слов, порыв ветра пронесся по живой изгороди, прошелестев листвой. Эва невольно вздрогнула. Жители Зеленого Лога не любили задерживаться возле поваленной липы. Изенбарты даже попросили Куно Штаублинга дать им фонарь, хотя им предстояло всего лишь пересечь деревенскую площадь – они жили совсем близко, рядом с домом Портулаков.

– Как бы то ни было, мы будем добираться через Воронью деревню. Никто не заставит нас ехать мимо Сумрачного леса, особенно с детьми, и я уверена, что так поступят очень многие. Мне жаль Двенадцать Дубов, к ним заезжают все реже, уж слишком неприятное там соседство. – Приска ответила так громко, что находившийся неподалеку Карлман, который до сих пор пожимал руки и получал благожелательные советы, навострил уши.

– Я бы точно растерялся, если бы встретил бедняжку Блоди возле Черных камышей или, что еще хуже, увидел того жуткого второго ребенка, о котором говорила Фиделия. – Килиан Эрдштерн содрогнулся от неподдельного ужаса.

– Ох, поганки пятнистые, кто знает, сошла ли она с ума или все это правда? Неизвестно, что хуже, – без особой деликатности заметила Эва.

Квирин укоризненно посмотрел на нее.

– Слишком много слухов и сплетен, – сказал он. – Правду уже не отличишь от выдумки. Венцель Рехерлинг утверждает, что позавчера видел на дороге в Крапп кошмарного путника, вовсе не похожего на квенделя.

– Святые пустотелые трюфели, ох уж этот пекарь! – фыркнула Эва. – Да что он там видит, этот пирог с мясом? Сам почти не выходит из пекарни.

– На этот раз он, судя по всему, все же вышел, – продолжил Квирин. – Во всяком случае, Венцель утверждает, что на опушке Колокольчикового леса, довольно далеко от сторожки Краппа, вскоре после рассвета через луга в тумане гигантскими шагами прошла темная фигура. Это был кто-то очень высокий как дерево, в длинном черном плаще – определенно не из наших.

– Напротив, это был безмозглый болван Томс. Он всегда перед праздником наряжается и пугает встречных в самых неожиданных местах, а потом радуется. С Рехерлингом он попал точно в цель, – с усмешкой, держа зажженный фонарь, предположил Гунтрам Изенбарт, который как раз вместе с женой подошел к говорившим и услышал последние слова Квирина.

«Высокий как дерево, в черном плаще» – это еще долго звенело в ушах Карлмана, после того как Эрдштерны уехали, а остальные разошлись по своим делам. Похоже на персонажа из кошмарного сна. Молодой квендель и сам не знал, что такого странного в этом образе и что он означает.

– Елки-поганки, а теперь прошу вас сесть, – потребовала Гортензия, оглядывая собравшихся в ее гостиной. – Мне есть что вам предложить, и я хочу услышать ваше мнение. Время поджимает сразу с двух сторон: во-первых, Шаттенбартам пора домой, чтобы как следует выспаться. А во-вторых, если мы решим исполнить мой план, то сделать это надо будет без промедления. Вот почему я попросила вас, друзья, ненадолго задержаться, ведь сегодня мы все вместе.

Гортензия стояла перед камином и нетерпеливо оглядывалась.

Бульрих нахмурился, но все же опустился в кресло.

– Во имя ночных маслят, а до завтра это не потерпит?

В его голосе звучало легкое раздражение. На самом деле он намеревался как можно скорее вернуться вместе с Карлманом в уютный и безопасный мирок своего маленького домика. Но ничего не оставалось, кроме как с сожалением вздохнуть и достать трубку и кисет с табаком из кармана прекрасного жилета, который он надел в то утро, чтобы отдать дань памяти Бедде. Старый картограф с некоторым злорадством отметил, что Одилий и Биттерлинг делают то же самое. Похоже, в этот поздний час каждому захотелось выкурить по утешительной трубке.

– Я вас надолго не задержу, – пообещала Гортензия, намеренно не обращая внимания на то, что ее гостиная, в которой нежно пахло засушенными лепестками роз, вот-вот пропитается дымом. Она, однако, не стала заново разводить огонь, который, естественно, погас за время ее отсутствия с самого утра.

– Да, но, может быть, это и впрямь не слишком вежливо, не пора ли оставить, наконец, бедного Карлмана в покое? – с тихим упреком сказала Хульда. Однако она тоже выполнила просьбу подруги и теперь сидела на диване между Биттерлингами. Карлман выбрал другое кресло, а старик Пфиффер устроился на табурете за спинами остальных.

– Я хочу предложить вам нечто необычное, особенно с учетом печальных обстоятельств, – сказала Гортензия, как только все покорно умолкли. – Тем не менее я полагаю, что Бедда на это бы согласилась.

– На что же она согласилась бы? – поинтересовалась Тильда Биттерлинг, попирая законы вежливости.

Она была самой довольной из всех, потому что наконец- то смогла принять участие в событиях, о которых раньше знала только по рассказам Звентибольда. К тому же, поскольку она не входила в знаменитый круг друзей Гортензии, приглашение посетить легендарный дом дамы Самтфус- Кремплинг показалось ей очень лестным.

Гортензия бросила на Тильду снисходительный взгляд, чуть приподняв брови, а затем раскрыла секрет:

– Предлагаю всем вместе отправиться в Баумельбург на Праздник Масок! Что скажете?

Все взгляды устремились на нее. Карлман и Бульрих смотрели скорее с удивлением, нежели с возмущением. Ободренная таким вниманием, Гортензия продолжила:

– Мне хорошо известно, что Бедда в последние два года воздерживалась от участия в празднике из-за смерти Берольда, и ее сын, конечно, тоже. И все же сегодня я осмеливаюсь предложить Карлману присоединиться к маскарадному шествию, до которого осталось меньше двух недель. Поверьте, до сегодняшнего дня я тоже надеялась обрести покой в оставшиеся темные Луны года. Однако меня не отпускает предчувствие, что мы, связанные друг с другом Волчьей ночью, должны быть там.

С каждым словом голос Гортензии звучал все настойчивее, и она сама себе удивлялась. В полдень на холме эта идея показалась ей удачным способом немного отвлечь Карлмана от тяжелых мыслей, теперь же поездка на маскарад стала необходимостью, связанной не столько со смертью Бедды, сколько с угрозой для Холмогорья. Гортензии вдруг вспомнилось надменное лицо Резеды Биркенпорлинг, упрямой хозяйки «Винного кубка», рядом с самодовольно улыбающимся Лоренцом Парасолем, который вообще мало что понял в тот день.

– Мы можем бросить невежественных квенделей, предоставив их самим себе, – заключила Гортензия, будто в ответ на свои последние мысли. На лице старика Пфиффера читались одновременно одобрение и озабоченность, истолковать которые не было возможности.

– Во имя всех лесных грибов, что на тебя нашло? – Звентибольд больше не мог усидеть на месте.

После совета в «Старой липе» он окончательно рассорился с некоторыми членами совета устроителей празднества и вообще не собирался в этом году ехать в Баумельбург. Теперь же он почувствовал, как трудно отказаться от участия в маскараде: предложение Гортензии бросало вызов его стойкости. Не говоря ни слова, Биттерлинг вложил курительную трубку в руку удивленной Тильды и подошел к камину. Не дожидаясь согласия Гортензии, он нагнулся и стал складывать поленья, чтобы развести огонь.

– Что, по-твоему, мы увидим такого, чего не было в прошлые годы? – раздраженно спросил он ее, собирая хворост и куски коры. – Можно подумать, ты ожидаешь каких-то событий. Если это так, то, боюсь, ничего хорошего не будет. Так что давайте просто останемся дома!

Звентибольд наконец поднес горящую спичку к небольшой кучке дров, которую соорудил.

– Должно быть, это говорит в тебе хорошо известная бледная поганка, – насмешливо произнесла Гортензия, с вызовом глядя на Звентибольда.

Бульрих неожиданно встал с кресла.

Он с благодарностью протянул руки к быстро разгорающемуся огню. Старого картографа била дрожь, и не только от того, что он слишком долго сидел в холодной гостиной после утомительного дня. Ощутив, как постепенно согреваются руки, он перевел взгляд с кузена на соседку и обратно.

– Идея, несомненно, в высшей степени странная, – осторожно подтвердил он. – Странная и не совсем подходящая, учитывая, что мы недавно пережили. – Он кивнул Карлману, а затем старику Пфифферу. – Всем известно, что меня редко тянет на Праздник Масок. Однако на этот раз у меня есть необычное предчувствие: мне чудится, что в Баумельбурге мы можем найти ответы на важные вопросы, или даже по дороге туда. А в эти смутные дни ради такого стоит отправиться в путь.

– Как это понимать? – спросил Биттерлинг, глядя на Бульриха так недоверчиво, словно загадочный кузен собирался пригласить их в очередное путешествие в Сумрачный лес.

– Елки-поганки, я слишком долго ломал голову над тем, что со мной произошло и что все это значит, – проговорил Бульрих и оглядел слушателей. – Вы все помните, что видели своими глазами и пережили в Волчью ночь, и даже если это было ужасно, кошмарно и смертельно опасно, вы можете поделиться воспоминаниями друг с другом. Я же по-прежнему копаюсь в темноте, как в мутном болоте, и не нахожу ничего, за что мог бы ухватиться. Какое отношение все это имеет к предложению Гортензии, спросите вы? Простите за пространную речь. Поехать в Баумельбург, чтобы посмотреть, как все сложится, – значит, возможно, узнать нечто такое, что недоступно квенделям, сидящим дома и греющим ноги перед камином.

– Рад за тебя, мой добрый друг, – с невыразимой горечью ответил Звентибольд. – Однако ты, должно быть, забыл, что совсем недавно желал присмотреть за юным племянником и обеспечить ему уют и покой. А теперь, похоже, старый неисправимый барсук снова собирается покинуть логово, чтобы рыскать по незнакомым холмам.

Удар попал в цель, Бульрих пристыженно потупился. Он вдруг почувствовал себя глупо за то, что стоит перед камином и говорит о личных тревогах, в чем его только что обвинил кузен. Старый картограф и сам не знал, что на него нашло.

– Прошу всех и особенно тебя, Карлман, меня извинить, – произнес он изменившимся голосом. – Буду заботиться лишь о том, чтобы ты, мой бедный мальчик, обрел надежный и уютный дом. Это меньшее, что я могу сделать ради тебя и твоей дорогой матушки. Несомненно, скоро она будет являться мне во снах и с полным на то основанием требовать, чтобы я получше заботился о вверенном мне мальчике.

При мыслях об этой картине Гортензия содрогнулась. Образ, который крайне неудачно выбрал сосед, напомнил ей о Серой Ведьме. Со дня смерти Бедды она ни словом не обмолвилась о страшном призраке ни с Бульрихом, ни с Одилием. Все словно молча согласились с тем фактом, что в ночь перед чьей-то кончиной в мир приходят потусторонние силы и творится нечто такое, о чем квенделям не стоит и думать до первых петухов, – остается без лишних слов пережидать, принимая происходящее как неизбежное стихийное бедствие.

В гостиной воцарилось неловкое молчание, слышно было только потрескивание огня в камине, от которого разливалось приятное тепло. Бульрих вернулся в кресло, а Звентибольд снова сел рядом с Тильдой, поджав губы.

– Клянусь святыми пустотелыми трюфелями, я хотела сделать что-нибудь приятное! – взяла слово Гортензия. – Кто-то должен хоть немного скрасить конец этого печального дня. Поскольку именно я затеяла неудачный разговор, мне и стоит позаботиться о том, чтобы мы не поссорились. Мне очень жаль, что я набросилась на вас вот так, без предупреждения. Давайте подумаем об этом день, или два, или три…

Договорить она не успела, потому что из глубины своего кресла внезапно подался вперед Карлман. Одну его щеку осветили алые отблески пламени, а другая осталась в тени.

– Хотелось бы знать, что думает о предложении Гортензии Одилий, – произнес он.

– Она права, нам следует принять участие в Празднике Масок, – послышался из полумрака уверенный ответ.

Раздался тихий шорох – это Бульрих выпрямился в кресле, а Биттерлинг в изумлении обернулся туда, где прежде так тихо сидел их старый друг и советник.

– Сам я бы не осмелился предложить такое. Решать, конечно, Карлману и всем остальным, – продолжал старик Пфиффер. – Однако мне, как и Бульриху, в последнее время неспокойно, и это ощущение только усилилось после совета в «Старой липе». Я непременно отправлюсь в Баумельбург. И надеюсь, что встречу там только квенделей под масками, – мрачно добавил он после небольшой паузы.

– Что ж, получается, трое из нас едут в Баумельбург, хотя праздновать никому не хочется, – подытожил Карлман. – Мне – меньше всех, но я не останусь здесь, если вы уедете. Утром мы положили мою мать в холодную землю, и мне так страшно думать о том, что она там, на холмах, совсем рядом и все же бесконечно далеко. – Голос его сорвался, к глазам снова подступили слезы. – Я не хочу прятаться в норку, как маленький, напуганный до смерти зверек. В уютный дом Бульриха я вернусь, только когда выясню, что же случилось с мамой и кто с ней так поступил.

Карлман понурил голову и замолчал. В наступившей тишине лишь потрескивал огонь да ветер завывал за окнами, в давно воцарившейся глубокой тьме.

– Что ж, остаемся только мы трое – сидящие на этом диване, – снова заговорил Биттерлинг. Он посмотрел сначала на Тильду, потом на Хульду и медленно покачал в недоумении головой. – Клянусь именем Эстигена Трутовика, я и не думал, что кому-то под силу изменить мое решение. Тильда помнит, как ужасно и многословно я высказывался по поводу праздника.

– О да, дорогой, – тут же подтвердила его жена, – у меня аж в ушах звенело. Но, в отличие от тебя, я знала, что на этом дело не кончится. Ты слишком долго состоишь в совете устроителей, чтобы мигом все бросить, словно это тебя не касается.

Звентибольд с благодарностью посмотрел на Тильду.

– Значит, мы тоже едем. Остается только Хульда, – сказал он, вопросительно глядя на нее.

– На этот раз я с вами, – ответила Хульда тихо, как мышка, но очень твердо, – хотя обязательно об этом пожалею. Напомните мне мои слова, если будет на то причина: когда все едут, негоже стоять в стороне. Я в долгу перед моей храброй подругой Беддой.

– Значит, договорились, – сказала Гортензия, – и я думаю, что это хорошо. Мы отправляемся в путь не позднее чем через десять дней, чтобы вовремя прибыть в Баумельбург, а до тех пор у нас будет полно забот с приготовлениями. Но на сегодня уже достаточно.

– У меня только один вопрос, – прервал ее Карлман. – Мы отправляемся в Баумельбург все вместе из Зеленого Лога? И наденем там маски? У меня с собой почти ничего нет, так что завтра я бы съездил в Звездчатку со Звентибольдом и Тильдой… Я все равно собирался это сделать… даже если будет трудно войти в дом без мамы, – пробормотал он, запинаясь.

– Ты можешь остаться здесь. У Бульриха всего достаточно, об этом уже позаботились, – заверил его старик Пфиффер. – Что же касается праздника, то, конечно, желательно быть как все, в масках и мантиях. Будем ли мы участвовать в карнавальных шествиях или просто наблюдать с обочины, решим на месте. В опасном деле всегда лучше держаться незаметно, позади всех, откуда удобно следить за развитием событий. Где же лучше прятаться, как не под маской среди сотен других таких же?

– Ну а если, несмотря на все мрачные ожидания, вместо «опасного дела» мы увидим прекрасный и радостный праздник, будет неплохо заранее запастись подходящим нарядом, чтобы пройтись с ряжеными, – позволил себе высказать слабую надежду Биттерлинг. – Я тоже предлагаю отправиться всем вместе из Зеленого Лога, поскольку мы с Тильдой не собираемся ехать через Двенадцать Дубов и мимо Сумрачного леса. Завтра мы вернемся в Звездчатку, а через неделю будем здесь, с собранным багажом, готовые к путешествию.

Ночевать Биттерлинги собирались у Хульды и вместе с ней и стариком Пфиффером покинули гостеприимный дом Гортензии. Дядя и племянник Шаттенбарты тоже ушли, им нужно было пройти всего несколько шагов до соседнего дома, что они собирались сделать уже давно.

Расходились все с чувством, что приняли правильное решение. Любопытство смешалось с горем, врожденная решимость и стремление действовать возобладали над горьким унынием и печалью. Они поедут в Баумельбург ради Бедды и всех квенделей Холмогорья, чтобы их не одолели никакие темные силы.

Неделю спустя холодным утром, когда Зеленый Лог снова накрыл густой туман, принесший с собой мороз, Карлман сошел по лестнице со второго этажа и застал Бульриха за поздним завтраком в зеленой гостиной. На дядю, такого заботливого, всегда можно было положиться, молодому квенделю это нравилось. Бульрих был с ним внимателен, оставлял одного, когда возникала необходимость, и находился рядом, когда племянник в нем нуждался.

Карлман переживал ужасное время, потому что только теперь понял, каково это – навсегда остаться без матери. Первые несколько дней после похорон Шаттенбарты провели в полном уединении. Только Гортензия время от времени заглядывала к ним и приносила из кухни и погреба что- нибудь вкусненькое. При этом не забывала упомянуть, что подготовкой к путешествию в Баумельбург она занимается лично вместе со стариком Пфиффером. Бульрих был уверен, что беспокоиться не о чем, и потому медлил со сборами, как и Карлман, которого в последние ночи мучили тяжелые сны.

«Если бы я вернулся в Звездчатку и сейчас жил один, то, наверное, превратился бы в одинокого и ворчливого квенделя, как Эйхаз у реки», – подумал Карлман, глядя на Бульриха устало, но с невыразимой благодарностью.

Дядя дружелюбно кивнул племяннику.

– Будь так добр, передай мне кисет с табаком и трубку, которые Гортензия вчера снова спрятала за деревянной шкатулкой на полке. А потом садись рядом и поешь вместе со мной как следует. Потому что, хрупкий ты моя грибочек, щеки у тебя совсем впали и весь ты какой-то бледный. Так что очень советую подкрепиться гречневой кашей с маслом и клеверным медом.

Карлман сделал все, как было велено: передал Бульриху курительные принадлежности и сел напротив. Он молча взял тарелку, в которую дядя положил солидную порцию дымящейся каши из тяжелой кастрюли, стоявшей на столе между чайником и хлебной корзинкой.

– Мед у тебя справа – это подарок от нашей соседки. Она купила его у Ансегиселя, в восточных холмах, и я могу только согласиться с дорогой Гортензией: мед с Заливных лугов в этот раз особенно хорош, – сказал Бульрих, сопровождая слова еще одним внимательным взглядом.

Погрузившись в размышления и не подсластив первую ложку, Карлман зачерпнул горячей гречки. Он все дул и дул на нее, не решаясь попробовать. А потом вдруг отодвинул тарелку и бросил ложку, которая стала медленно тонуть в каше.

– Во имя святых грибниц, что на этот раз? – Бульрих даже отложил трубку.

– Я видел маму. Она стояла у окна и смотрела на нас.

– Ох!..

Старый картограф умолк, невольно устремив взгляд мимо Карлмана в тихий сад, чтобы удостовериться, не ждет ли их на самом деле тощая фигурка возле бузины в едва рассеивающемся утреннем тумане. Но, хвала святым трюфелям, в саду никого не было. Только с нижних ветвей бузины, нахально сверкнув красной грудкой, слетела малиновка и приземлилась на старую деревянную скамейку. Прогулявшись до середины сиденья, она посмотрела на хозяина дома глазками-бусинками и торжествующе защебетала, как бы говоря: «Смотри-ка, старый болтун, я вовсе не сова». Успокоившись, Бульрих снова взглянул на племянника.

– Неудивительно, что тебе приснилось нечто подобное, совсем скоро после… – Он запнулся, раздумывая, как бы помягче закончить фразу.

– После того, как мы ее похоронили? – договорил за дядю Карлман. – Все может быть. Сегодня во сне мама казалась такой настоящей, живой, что мне показалось, будто она действительно рядом и наблюдает за нами. Мы были возле дома, готовились к отъезду в Баумельбург. Маме это, кажется, совсем не понравилось, она смотрела на нас грустно и встревоженно, но не как… не как… – Карлман тоже помолчал, а потом через силу добавил: – Во всяком случае, не как мертвая, я хотел сказать.

По спине Бульриха пробежал холодок, но старый картограф сохранил спокойствие и благоразумие.

– Может, дело в комнате, – принялся размышлять он вслух и вопросительно посмотрел на Карлмана. – До тебя доносится плеск фонтана, и это наводит на странные мысли, навевает странные сны.

– Нет, вряд ли, комната мне очень нравится! – возразил Карлман так решительно, что на лице Бульриха расплылась довольная улыбка.

Ему было приятно, что племяннику понравилось в красивой комнате, куда тот еще вернется в будущем. Эту спальню, расположенную напротив хозяйской, Бульрих и Гортензия изо всех сил постарались сделать как можно более уютной для юного квенделя. Кровать застелили мягким покрывалом цвета мха, а у окна, из которого открывался прекрасный вид на Бузинную улицу, за старыми кустами убегающую к деревенской площади, поставили столь же мягкое кресло. На подоконнике специально для Карлмана поместили фонарь из красного гоблинского стекла, заливающий комнату мерцающим сиянием. Везде аккуратно разложили его личные вещи, которые Тильда Биттерлинг упаковала в большую коробку и привезла с собой из Звездчатки.

– Клянусь туманными шапками, она была такая странная в этом сне, – продолжал Карлман. – Как будто никуда не делась и хочет мне что-то сказать. Это знак, но я не могу его истолковать – даже не знаю, хороший он или плохой. Понимаешь, дядя, у меня язык не поворачивается так выразиться, но я ее испугался! Как бы я хотел рассказать об этом мельнику.

– Обязательно, мой мальчик, ты непременно поговоришь с мельником, – поспешил заверить его Бульрих, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Хульда как раз говорила, что старик Пфиффер послал за ним, чтобы Уилфрид сопровождал нас в Баумельбург. Полагаю, ясновидящий спутник пригодится нам в эти мрачные дни.

– Вот здорово! – Карлман немного оживился.

– Тогда окажи старому дядюшке любезность: съешь несколько ложек этой вкусной каши и выпей чаю.

Бульрих подался вперед и налил мед в отодвинутую тарелку, а затем осторожно пододвинул ее обратно к Карлману. Следом налил чашку исходящего паром чая.

– Гортензия оторвет мне голову, если к отъезду ты еще сильнее похудеешь и побледнеешь.

Послушно, но без особой радости Карлман принялся за предложенный завтрак. Закончив, он снова посмотрел на дядю, который теперь с некоторым удовлетворением попыхивал трубкой.

– А ты расскажешь Уилфриду, что тебя, как и матушку раньше, преследует Серая Ведьма? – резко спросил племянник.

Бульрих зашелся в приступе кашля, на глаза его навернулись слезы.

– Откуда ты знаешь? – выдохнул он, едва не дрожа. Еще сильнее ужас сжал его сердце, когда старый картограф понял, что даже не попытался отрицать неожиданное заявление Карлмана. – Гортензия сказала?

– Нет, мама. – Ответ прозвучал как нечто само собой разумеющееся.

Бульрих не верил своим ушам.

– Бедда?.. Она говорила об этом в твоем сне сегодня ночью?

– Нет, сказала утром, перед смертью, – ответил Карлман. – Матушка тогда шепнула мне – я еще подумал, она бредит, – что с Шаттенбартами скоро будет покончено. Вот почему я закрыл ставни в доме Одилия и повесил маску клана Пфифферов в комнате матушки. Как мы знаем, все было напрасно, но с тех пор, как я поселился здесь, с тобой, я все думал, почему вы с Гортензией так встревожились и явились к Одилию посреди ночи, еще и Хульда зашла незадолго до вас. Сам я ничего не видел, потому что не отходил от мамы, но слышал, как кричала неподалеку сова, а потом вдруг вы все пришли. Теперь ты часто с тревогой смотришь в сад, как взглянул только что, и всегда на одно и то же место, как будто боишься кого-то там увидеть. Похоже, ты ждешь совсем не дорогого гостя.

Бульрих тихо вздохнул.

– Что ж, не могу не заметить, что ты провел много времени со стариком Пфиффером – стал почти таким же хитрецом, как и он.

– Дядя, тебе тоже грозит смерть? – спросил вместо ответа Карлман, и нельзя было не заметить страх в его голосе.

Бульрих на мгновение задумчиво уставился в пространство, затем поднял глаза и тоскливо посмотрел на племянника.

– В конце концов мы все там будем, мой дорогой мальчик, – медленно произнес он. – Никто не знает, когда придет его срок, и не всем является этот призрак.

– Но тебе она показалась, – настаивал Карлман.

– Совсем недавно я почти умер и все же вернулся – из глубин земли, где покоятся мертвые, – сказал Бульрих. – Потом я был на грани смерти, жил в сумерках и пробудился лишь благодаря чуду. Но раз я здесь, возможно, мне стоит задержаться еще ненадолго, уж такой я звездовик-везунчик. – Он замолчал и затянулся трубкой, заговорщически подмигнув племяннику из густого облака синего дыма. – А теперь, мой исполненный мрачных мыслей тролленок, я отправлюсь в глубины нашего подвала и посмотрю, не завалялись ли где в дальнем углу старые маски Шаттенбартов. Ведь мне непременно придется освежить их перед отъездом: они давненько лежат там в забвении и паутине. Что скажешь, осмелишься ли ты спуститься туда со мной?

На лице Карлмана мелькнула улыбка.

– Хорошо, – согласился он. – Пойдем вниз.

Через несколько минут они оказались в комнате, куда можно было попасть, только пройдя по узкому коридору, расположенному непосредственно за погребом, где Бульрих хранил запасы на зиму, дрова и садовые инструменты. Когда они проходили мимо, до Карлмана донесся знакомый аромат сладковатых фруктов, картофеля и чуть резковатый запах сыра с ноткой смолы от недавно распиленных бревен. Фонарь, который хозяин дома нес в руке, отбрасывал яркие пятна на пол и стены, но впереди ничего нельзя было различить. Наконец Бульрих остановился возле старого шкафа в дальнем конце небольшого хранилища, у стены, от которой ощутимо веяло холодом и сыростью.

– Клянусь болотным грибом, раньше здесь было больше порядка, – пробормотал он, открыв шкаф и неодобрительно заглянув внутрь. – Держи фонарь, чтобы у меня были свободны руки, и свети вперед, – попросил он племянника.

Карлман так и сделал, а Бульрих принялся аккуратно разбирать хлам, грудами сваленный на полках. Между делом он обнаружил несколько странных старых вещей, например, мережу – рыболовную ловушку, которая, судя по отверстиям в подкладке, несколько зим служила гнездом для мышиного семейства. За ней лежали высокие сапоги из толстой вощеной кожи, которая от времени стала рассыпчатой и хрупкой, как высохшая глина.

– Это все наследство от прадеда, старого Рулемана Шаттенбарта, который любил проводить время у рек и ручьев, – сказал Бульрих, стряхивая осевшую на жилете пыль. – Быть может, потому он и не сушил здешние стены – нравилась ему водная стихия. Ты чувствуешь, как близко она от нас?

Молодой квендель кивнул. Если прислушаться, можно было услышать тихое, но различимое журчание за стеной справа. Он уже бывал здесь с дядей, всегда считая комнату за кладовой немного жутковатой, поскольку представлял, что за ней пролегает подземный путь в бесконечность. Раньше от этих мыслей у Карлмана пробегала по позвоночнику лишь приятная дрожь, теперь же открылся совершенно иной их смысл, если учесть последние события и опасную прогулку по лабиринту под живой изгородью. У него даже возник вопрос: не откроются ли обитателям призрачных земель потайные ходы, ведущие из неведомых глубин в обычные подвалы квендельских домов?

– Так-так, а это что у нас здесь?

Карлман вздрогнул: восклицание дяди вывело его из задумчивости. Бульрих торжествующе протянул племяннику большой длинный сверток, туго перевязанный веревкой, который вытащил из ящика, устланного соломой.

– Это, должно быть, маски, я помню коробку. Понюхай, солома осталась на удивление сухой и даже чуть пахнет тимьяном и лавандой. Пошли, рассмотрим все наверху.

На обратном пути Карлман нес фонарь и молча ругал себя за то, что на лестнице в подвал трусливо обрадовался: ведь подземная часть дома Бульриха осталась позади. Поднявшись наверх, Бульрих отодвинул на край стола тарелки с завтраком и осторожно развернул сверток.

– Вот и меня так разворачивали, когда достали из-под корней липы, – мрачно пошутил он и кивнул на два вытянутых деревянных лица, появившихся из-под последнего лоскута грубой ткани. – Тоже Шаттенбарты.

В это трудно было поверить. Первое лицо бесстрастно смотрело в пространство пустыми глазницами, над которыми с двух сторон нависал мохнатый лишайник – он служил бровями; нос представлял собой короткий голый обрубок ветки, торчащий из деревянной поверхности. Остальные части маски были покрыты корой, отчего лицо казалось обветренным и очень старым, и ощущение древности еще сильнее подчеркивалось бородой из растрепанного пучка хвороста, густо опутанного паутиной. Ртом служил нарочито грубый надрез на коре.

У второй маски была такая же лохматая борода, но лицо гладкое, без коры, с неровной дырой над подбородком – ухмылкой, обнажающей острые зубы. Сквозь это отверстие надевшему маску предлагалось смотреть наружу, потому что выше, в левой глазнице, торчал матовый речной камешек молочного цвета, а на месте правого глаза была лишь глубокая вертикальная трещина, которая шла через лоб к краю маски, будто раскалывая череп.

– Твои маски страшнее, чем жуткая кабанья голова старого Пфиффера, – сказал Карлман, и его голос задрожал от волнения, когда он вспомнил о комнате, в которой умерла мать. – Я прекрасно понимаю, почему ты убрал их в самый дальний угол подвала: кому захочется любоваться такими лицами над камином, когда в мерцании огня дрожат тени?

– Кому захочется? Например, Одилию или Моттифордам, да и егерю Лауриху, как ты сам видел в его сторожке. Да многие обитатели Холмогорья и в наши дни придерживаются старых обычаев и традиций, – заметил Бульрих. – Пусть мы, квендели, в некоторых отношениях трусливые поганки, но в случае с масками нас не проймешь.

Он снова накрыл два деревянных лица лоскутом ткани.

– Они и в самом деле особенные и издавна хранятся в нашей семье. Кто знает, быть может, эти маски еще пригодятся в Баумельбурге, их зловещий вид сослужит нам службу, – заключил он, сам удивляясь своей уверенности.

Глава седьмая

Дорога по холмам

В кромешный мрак я мчусь верхом,

Не видно звезд в краю глухом,

Лишь слышен посвист бури;

Здесь часто прежде я скакал,

И ветерок меня ласкал

В сияющей лазури.

Нет больше роз в холодной мгле,

Лежит любимая в земле,

Лишь буря завывает;

В кромешный мрак я мчусь верхом;

Гуляет вихрь в краю глухом

И плащ с меня срывает[9].

Людвиг Уланд. Ночной путь

– Не самая лучшая погода для путешествий, – пробормотал Биттерлинг, угрюмо вглядываясь с кучерской скамейки в хмурое небо.

В то утро, когда они выезжали в Баумельбург, было холодно и сыро, с северо-востока то и дело налетал резкий ветер, обещавший принести дождь или даже снег. Накануне поездка из Звездчатки в Зеленый Лог никому не доставила удовольствия, особенно когда пришлось долго ехать вдоль Сумрачного леса, темневшего справа, да и в целом серо-коричневый осенний пейзаж навевал тоскливые мысли.

– Ты прав, погода не предвещает ничего хорошего, – подтвердила Тильда. – Но вряд ли стоило ожидать, что к празднику все вдруг прояснится.

Она сидела рядом со Звентибольдом в повозке, запряженной пони Фридо и добродушной буланой кобылкой, которую супруги позаимствовали у Приски и Килиана дома, в Звездчатке.

После сытного завтрака в трактире «Зеленологский одуванчик», где они переночевали, Биттерлинги отправились на Бузинную улицу и остановились перед домом Гортензии. На их повозке по обе стороны от козел горели фонари, как и на солидном экипаже, который стоял за оградой сада Гортензии, готовый к путешествию. В Холмогорье теперь все ставили на телеги, повозки и экипажи фонари, пусть и не очень яркие, но с ними любое, даже самое короткое, путешествие становилось более сносным. Конечно, можно было справедливо возразить, что освещенные возки слишком приметны, но большинство квенделей это не волновало. Путники заранее договаривались о встрече, чтобы не преодолевать большие расстояния в одиночку, и выбирали дорогу тщательнее, чем когда-либо прежде.

Бульрих на собственном опыте узнал, как повлияли последние события на жителей Холмогорья, когда тремя днями ранее к нему в дверь постучался смущенный Криспин Эллерлинг и попросил карту дорог до Баумельбурга. Этот маршрут, как и все остальные, был хорошо известен, в чем картограф из Зеленого Лога никогда не сомневался, даже памятуя о личных предпочтениях. Но уж если такой трезвомыслящий квендель, как Криспин, посчитал, что «подготовиться к поездке» с помощью карты и заранее продумать пути отхода из возможной ловушки – мысль стоящая, то, видимо, что-то изменилось. Бульрих с радостью помог фермеру, не выказав ни малейшего самодовольства, и предоставил ему небольшой, но точный набросок, на котором была изображена вся местность к югу от Холодной реки между Вороньей деревней и Баумельбургом, где по нижнему краю карты шла живая изгородь.

Распахнулась входная дверь, и на верхней ступеньке появилась Гортензия в клетчатом дорожном плаще и с большим саквояжем под мышкой. Она остановилась, огляделась и вдохнула свежий прохладный воздух. Затем приветливо поздоровалась с Биттерлингами и начала спускаться по ступенькам.

Звентибольд и Тильда ответили на приветствие немного рассеянно, с некоторым испугом заметив две фигуры, появившиеся из густых кустов рядом с сараем в глубине сада. Но почти сразу вздохнули с облегчением.

Во имя святых пустотелых трюфелей, в такие непростые дни все были настороже, что верно, то верно! Но теперь Звентибольд и Тильда узнали Бульриха и Карлмана в простых зеленых плащах, с рюкзаками и тростями – очевидно, те прошли через заднюю садовую калитку.

Гортензия встретила Шаттенбартов в розовой беседке, чуть нахмурившись.

– И вам доброе утро! Испугались, что столкнетесь с соседями на Бузинной улице? Не стоило беспокоиться, все уже разошлись, – насмешливо заметила она, поскольку ее всегда раздражала привычка Бульриха пробираться по деревне закоулками, не выходя на широкую улицу.

– Сегодня утром кусты бузины на тропинке скрылись в таком неприятном тумане, что мы предпочли обойти кругом, – откровенно объяснил сосед.

Гортензия вздохнула и выпустила их через садовые ворота, которые тщательно заперла, безмолвно попрощавшись с милой сердцу усадьбой. Потом следом за Бульрихом и Карл-маном она направилась к стоявшей у ограды большой повозке, в которую оба уже уложили свой багаж. Это был чрезвычайно удобный экипаж с крытым кузовом из каштаново-коричневой древесины, в упряжке стояли два крепких пони, а сбруя поблескивала серебряной отделкой.

Он не зря привлекал восхищенные и даже завистливые взгляды, тем более что на дверце красовался знаменитый герб Моттифордов – луна, усики плюща и сова. В память о давних связях между домом Краппа и семейством Самтфус-Кремплингов, а также о личном участии в событиях Волчьей ночи, Гизил Моттифорд решил хоть немного облегчить Гортензии и ее спутникам путешествие на Праздник Масок, отправив в Зеленый Лог прекрасную крытую повозку несколькими днями раньше.

Послышались приближающиеся голоса, и с деревенской площади на Бузинную улицу свернули двое квенделей.

– Смотрите, Хульда и Одилий идут! – крикнул Карлман и побежал им навстречу, чтобы помочь. Новоприбывшие с трудом тащили гору самого разного багажа, у Одилия в довесок была еще и плетеная корзина, из которой невозмутимо выглядывал Райцкер.

– Позвольте мне взять что-нибудь, – предложил Карлман и вдруг отшатнулся.

Порыв ветра распахнул плащ Одилия. Под ним оказалось нечто, надетое на ремне через плечо. Молодой квендель с ужасом увидел маску Пфиффера так близко: косые прорези для глаз над длинным плоским носом, кривые клыки в полуоткрытом рту.

– Прости, мой мальчик, – сказал Одилий, снова прикрывая маску. – Было бы благоразумнее предупредить тебя, что я везу ее в Баумельбург, ведь рано или поздно ты бы все равно увидел.

Карлман встряхнулся: от этого зрелища у него по спине пробежал ледяной холодок – он будто бы снова оказался в комнате умирающей матери.

Хульда с сочувствием посмотрела на Карлмана, когда он взял у нее несколько свертков.

– У меня нет с собой ничего подобного. Мы, Халлимаши, никогда не были склонны никого пугать, – заверила она. – Моя маска упакована в рюкзак, и это всего лишь оленья голова.

Карлман улыбнулся.

– Уверен, такая маска вам очень подойдет, – сказал он, и все трое присоединились к остальным.

– Мы с Райцкером предпочитаем путешествовать под открытым небом, – объявил старик Пфиффер и уложил вещи в открытую повозку Биттерлингов. Затем забрался туда сам и взял у Карлмана корзину с котом.

Хульда присоединилась к Бульриху, укрывшись под крышей повозки из Краппа. Уложив багаж, она присела на удобную скамейку и с нескрываемым изумлением принялась рассматривать потолок, украшенный резной листвой, слабо светящиеся фонари и обитое кожей сиденье кучера.

– О да, Моттифорды не скупятся, уж они-то знают, как путешествовать с комфортом, – восхищенно произнесла она. – Если они могут обойтись в Краппе без такой великолепной кареты, то интересно, на чем сами поедут в Баумельбург? Поплывут по Сверлянке и Холодной реке на золотой барке?

– Не говори глупостей, – возразила Гортензия, которая редко одобряла непочтительные шутки. – Думаешь, это единственная крытая повозка, которая стоит у них в конюшне? Но нам и в самом деле стоит поблагодарить Гизила за щедрость.

Словно подчеркивая оказанное им великодушие, она достала из ящика под сиденьем кучера теплые дорожные одеяла и протянула их трем пассажирам. Карлман сел последним.

– Укройте колени, особенно ты, Бульрих, тебе не стоит простужаться, – приказала она, и все охотно повиновались, потому что ветер подул сильнее и резко похолодало. Гортензия закрыла дверцу кареты, подобрала юбки и забралась на место кучера, поскольку, разумеется, никто, кроме нее, не посмел бы взять вожжи в руки. – Ну что, поехали? – обратилась она к Биттерлингам и старику Пфифферу, и, когда все трое кивнули в знак согласия, Гортензия ободряюще щелкнула поводьями. Пони в упряжке из Краппа, а за ними Фридо и кобыла Эрдштернов двинулись шагом. Повозки одна за другой с тихим скрипом отправились в путь.

«Никто нас не провожает», – подумал Карлман, вспоминая переполненные экипажи, которые в последние несколько дней уезжали на праздник из Зеленого Лога. И это не говоря о тех, кто добирался из Мхов, Болиголовья и Вороньей деревни, – на Праздник Масок отправилось множество друзей и родственников, хотя всем известная жизнерадостность квенделей на этот раз отнюдь не била через край и даже обычные приветствия и насмешливые пожелания стали менее громкими и вызывающими.

Внезапно у Карлмана сжалось сердце, его охватила бездонная тоска, смешанная со страхом, – чувство, которое он не мог объяснить. Карлман беспокойно огляделся, его взор устремился мимо повозки Биттерлингов на Бузинную улицу, где вдали, над верхушками деревьев крайних садов Зеленого Лога, поднимались к Колокольчиковому лесу холмы. Молодой квендель закутался в теплое одеяло, ежась от ветра, что бездумно пронесся над увядшей травой и ударил в свежий холмик земли посреди старых могил. «Мама, – в отчаянии подумал Карлман, – я как будто бросаю тебя». Его бесцельно ищущий взгляд метался от одного медленно удаляющегося дома к другому, которые казались заброшенными в пустых садах. В обычно оживленном жилище Портулаков и Изенбартов царила непривычная тишина – дружные соседи воспользовались приглашением двоюродной бабушки Гунтрама Коры и отправились в Баумельбург все вместе. На самом деле Карлман жаждал еще раз увидеть розовую беседку. Сильно подавшись вперед, он пристально всматривался, стараясь ничего не упустить из виду.

Повозка Краппа достигла деревенской площади, и, оставив позади упавшую липу, Гортензия резко свернула налево, чтобы выехать на проселочную тропу, которая вела из Вороньей деревни мимо Зеленого Лога и через Крапп к восточным холмам. Пони весело рванули с места – почувствовали дорогу домой. Мгновение – и Бузинная улица растаяла вдали.

Карлман опустился на сиденье. Он весь дрожал и украдкой поглядывал на дядю и Хульду, но никто, казалось, не заметил его волнения.

«Клянусь всеми священными грибными кольцами светлых лесов, – подумал он. – Не знаю, вправду ли я вижу то, что вижу, или глаза меня подводят. В любом случае это ужасно».

Перед входом в беседку стояла фигура в яркой струящейся мантии. Она показалась ему маленькой, не похожей на величественный призрак Серой Ведьмы, о котором рассказывал Бульрих. О нет, кто бы ни наблюдал втайне за их отъездом, он выглядел совсем как квендель. И этот кто-то был очень знакомым, в длинной белой рубашке. В ночной рубашке. В саване.

– Несчастная разбитая липа выглядит просто ужасно, – сказала Тильда Биттерлинг, с трепетом оглядывая деревенскую площадь Зеленого Лога. – К такому зрелищу невозможно привыкнуть. Хорошо, что у нас в деревне нет ничего подобного!

– У нас в Звездчатке есть заброшенная землянка Фенделя и вечно запертая дверь фермерского двора Кремплингов. И то и другое навевает не менее унылые мысли, чем липа, а если вспомнить о двух пропавших квенделях, выходит, у нас еще хуже: Бульрих хотя бы вернулся, – ответил Звентибольд и подстегнул Фридо, давая понять, что пора бы бежать чуть усерднее, как кобыле в той же упряжке.

– Согласна, – ответила Тильда, – но ты же не видишь это у нас каждый день, как посреди деревенской площади. Нечасто ты бываешь на боковой улочке, куда выходят ворота Кремплингов, или на берегу Лисички, неподалеку от болота и леса. Я уже несколько недель стараюсь не приближаться к реке.

Ее слова остались без ответа, потому что повозки выехали на проселочную дорогу, и Звентибольд следил за тем, чтобы его пони не отстали от упряжки Гортензии.

– Кстати, а вы заметили, что ставни в трактире «Зеленологский одуванчик» закрыты? – Тильда, которая не любила долгих пауз в разговоре, теперь обратилась к остальным попутчикам. – Мы сегодня утром были последними гостями, а теперь и сами Штаублинги уехали в Баумельбург. Стелла сказала, что трактир закрывается на неделю, пока они не вернутся. Кстати, о трактирах: Приска Эрдштерн говорит, что дома, в «Туманах Звездчатки», обсуждают, будто Кремплинги хотят до зимы перебраться в заброшенную хижину Эйхаза. Фиделия считает, что там они будут ближе к Блоди. Немыслимо…

Тильда умолкла, будто ее охватили дурные предчувствия.

– Как бы то ни было, этого нельзя допустить! – На ее лице был написан искренний ужас. – Там же невозможно жить, а у них еще двое детей, Флорин и Афра, бедные малютки. Пирмин этого не позволит, и я надеюсь, что и мы тоже, если так действительно случится.

– Это дурные сплетни гонят их из деревни! – проговорил старик Пфиффер с заднего сиденья повозки. Он наклонился вперед, чтобы стук колес и топот копыт не мешали ему слушать.

– Нет, дело не только в этом, – возразила Тильда. – Фиделия Кремплинг все настойчивее бредит, ей кажется, что сын где-то рядом и время от времени ей показывается. Вместе с тем призрачным ребенком. Может быть, у нас тут скоро будут разгуливать мертвецы или еще кто похуже. – Пораженная мрачной догадкой, Тильда широко раскрытыми глазами смотрела на проплывающий мимо пейзаж, как будто ее слова тут же могли породить жуткие явления на обочине дороги. – И вообще, я рада, что Сумрачный лес отсюда не виден, – неуверенно прошептала она. – Я бы ни за что на свете не пошла по тропе вдоль живой изгороди после всего, что мне рассказал о ней Звентибольд.

Они оставили позади окраину деревни, миновали фермерские усадьбы, разбросанные среди полей и пастбищ, и увидели, как над лугами у опушки Колокольчикового леса стелется молочная дымка. Эти земли принадлежали Криспину Эллерлингу. Скота на выпасе видно не было.

– Старый Эллерлинг не дурак, он загнал коров в хлев, – сказал Биттерлинг, с подозрением глядя на цепкие ленты тумана и вспоминая слова фермера в «Старой липе». – Неважно, куда запропастились те буренки, которых он потерял. Топайте веселее, Фридо и Мерль! – прикрикнул он на пони. – В наши дни путешествовать среди холмов – та еще задачка, как я успел заметить, едва мы отправились в путь!

Похоже, он был прав: ветер не разогнал тучи, а наоборот, собрал еще гуще. Хотя время близилось к полудню, дневной свет был таким же скудным, как перед рассветом. До слуха путников не доносилось ничего, кроме монотонного поскрипывания повозок и завывания ветра, треплющего кусты у дороги.

– Где мы встретимся с мельником? – спросила Тильда, обращаясь к Одилию.

– У сторожки, не дальше, – ответил старик Пфиффер. – Уилфрид задумал проехать через Колокольчиковый лес, в стороне от проторенной дороги. Быть может, он спустится к берегу Сверлянки и будет ждать нас на мосту.

В передней повозке Бульрих осторожно тронул племянника за колено, проверяя, спит ли тот. Карлман тут же вынырнул из складок одеяла – бледный и заметно осунув- шийся.

– Тяжело тебе, – мягко произнес Бульрих. Карлман нерешительно кивнул, и тогда старый картограф, намереваясь отвлечь племянника от размышлений, сказал: – Посмотри, что у меня есть. – Он достал из кармана лоскут ткани, на котором болталась одна-единственная пуговица.

– Это же обрывок ткани от твоего жилета из склепа под живой изгородью! Зачем ты взял его с собой? – Карлман с удивлением взял из рук дяди зелено-коричневый бархатный лоскут и повертел, как будто видел впервые. Трилистник на пуговице блестел: очевидно, Бульрих его отполировал.

– Я не расстаюсь с этим лоскутом, с тех пор как узнал, что ты вытащил его из-под таинственной двери в том мрачном склепе, – ответил он. – Это как талисман, который однажды расскажет, как я, старый груздь, попал туда. Моя память непременно проснется, а если я буду крутить эту пуговицу в пальцах и очень сильно надеяться на ее возвращение, это случится скорее.

– Представляю, как это страшно – жить с черной дырой в голове, – заметила Хульда.

– Возможно, это знак милосердия высших сил, – отозвалась Гортензия с высоты кучерского сиденья, услышав слова подруги, чей голос заглушил шум колес и стук копыт. – Мы нашли этот обрывок в темном лабиринте. Ты, Хульда, вряд ли на месте Бульриха захотела бы узнать, что тебе пришлось там пережить.

– Ну нет, – решительно возразил Бульрих, – нет и нет! Я предпочитаю знать, что со мной происходит или происходило, как бы ужасно то ни было.

– Мама этого не поняла, – мрачно сказал Карлман. – Она всегда была храброй и решительной, но потом умерла, столкнувшись со страшным врагом.

Никто не нашелся, что сказать в ответ, и воцарилось неловкое молчание. Окрестности Зеленого Лога остались позади, и эти прекрасно знакомые земли теперь казались путникам враждебными, не в последнюю очередь из-за только что прозвучавших слов.

Дорога плавно спустилась в долину Сверлянки. Рощицы у Колокольчикового леса все чаще прерывались широкими лугами, а по мере приближения к реке деревья и кусты отступали все дальше. На последние краски осени легла тень. Медно-красные и огненно-желтые листья полевых кленов, вязов и буков, еще державшиеся на ветвях, потускнели, золотую листву берез проредил ветер. Серебристые стволы выглядели серыми и грязными.

К югу равнина поднималась до самой живой изгороди, расстояние между проселочной дорогой и тропой в изгороди постепенно сокращалось, пока оба пути не сливались у мостов Краппа. Издалека было видно, что пышная растительность по обе стороны стен, которым живая изгородь и была обязана своим названием, уже почти опала. Невысокие дубы, рябины, орешник и прочие деревья, уцепившиеся корнями за мшистые камни, переплелись, образовав двойной барьер из диких зарослей, и теперь, без листвы, уже не могли заслонить вид на пространство за изгородью. Совсем не как летом, тогда, прогуливаясь под аркой густой листвы, нельзя было бы разглядеть то, что сейчас вдруг напугало Гортензию.

Ох, маслята и дождевики! От сонных низин, а может, от темной лесной опушки вдали, веяло чем-то враждебным. Гортензия невольно натянула поводья, и буланые пони замедлили ход. Она подняла руку, сообщая Биттерлингам, что намерена остановиться. В прежние времена, заметив опасность, она поскакала бы еще решительнее, и неважно, надвигалась ли с горизонта грозовая стена или вырвался на свободу злобный сторожевой пес с одной из окраинных ферм. Однако все изменилось, и Гортензия сошла с повозки, чтобы попросить совета у старика Пфиффера, даже понимая, что, вероятно, преувеличивает опасность.

– Что происходит? – спросил Бульрих, и Хульда с Карлманом тоже посмотрели ей вслед, когда Гортензия, жестом попросив подождать, прошагала мимо них к остальным.

Биттерлинг спрыгнул с козел и теперь дожидался ее рядом с Фридо.

– Елки-поганки, – сказал он Гортензии, – вряд ли нас ожидает привал. Вы тоже заметили, что здесь как-то странно. Словно собирается буря.

– Значит, вы, друзья мои, не заметили, что все наоборот? Чем ближе мы подбираемся к Сверлянке, тем тише веет ветер, – прошипела в ответ Гортензия. – И меня это очень беспокоит. В воздухе витает что-то гнетущее, как будто мы идем прямиком в ловушку с невидимыми стенами.

– Полагаю, не такими уж и невидимыми, – произнес голос, заставивший обоих квенделей обернуться.

Старик Пфиффер спрыгнул не так проворно, как рыжий кот, которого силой не держали в корзине. Райцкер уже бежал по дороге, окаймленной густыми мокрыми пучками травы. Наконец, он изящным прыжком перемахнул через обочину и потрусил по покатому лугу.

Биттерлинг посмотрел ему вслед и в тот же миг понял, что имел в виду Одилий. Кот выделялся ярким рыжеватым пятном на молочно-белом фоне, где туман смыкался с Колокольчиковым лесом, скрывая корни и стволы деревьев, оставляя лишь кроны, невесомо парящие над белизной.

– Туман никогда не бывает невидимым, он лишь скрывает то, что окутывает, – сказал старик Пфиффер. – Но Колокольчиковый лес вовсе не Сумрачный. Здесь разыгралась осенняя сырость, какая нередко бывает перед Туманной Луной. Белая пелена всегда ложится гуще у воды, да и держится дольше. Это значит, до Сверлянки недалеко, так что нам следует продолжать путь. Скоро мы доберемся до сторожки, и, возможно, там нам предложат чашку горячего чая, если ворота не заперты.

С этими словами Одилий поднял Райцкера, вернувшегося с луга, и бережно усадил его в корзину. Заняв место среди поклажи, старик Пфиффер безмятежно достал трубку и кисет с табаком.

Гортензия бросила последний взгляд на туманное марево у Колокольчикового леса и вернулась к своей повозке.

– Ничего страшного, – объявила она, дойдя до Карлмана, Бульриха и Хульды, которые все это время с любопытством следили за переговорами. – Неважная погода, мы такого успели насмотреться. Поторопимся, чтобы не попасть в этот молочный суп. – Она подчеркнуто безразличным жестом указала налево, на размытый пейзаж.

– Он не светится, – отметил Карлман. – Туманный суп не мерцает, – добавил он, когда остальные посмотрели на него в замешательстве. – Поэтому мне не кажется, что там таится опасность. Разве что в нем можно потеряться, как в любом густом тумане. Границы потустороннего мира куда более загадочны, они заманивают путников на верную гибель блуждающими огоньками. Мы сами это видели, разве не так? – заключил молодой квендель, откинувшись на сиденье.

Бульрих удивленно посмотрел на племянника. Слова Карлмана почему-то его покоробили, однако он не мог объяснить причину и потому промолчал, предпочитая немного поразмыслить об этом в одиночестве.

– Тогда давайте поскорее выбираться отсюда. Неважно, светится это марево или нет, я никогда не любила туман. Предпочитаю смотреть на него из окна, сидя в доме с крепкими стенами, – наконец, сказала Хульда, делая над собой усилие, чтобы казаться храброй.

Гортензия забралась на кучерское сиденье и взяла в руки поводья. По ее безмятежному лицу нельзя было догадаться, о чем она думает на самом деле. Пони тронулись, и путешествие продолжилось.

Вскоре первые белые клубы появились на дороге шагах в пятидесяти. По мере того как повозки окутывало быстро сгущающееся марево, фонари на них все больше напоминали тусклые луны.

Несмотря на крышу и в целом прочную конструкцию, пассажирам в карете из Краппа становилось все неуютнее, потому что они казались себе открытой мишенью для тех, кто мог скрываться в густой пелене вокруг. А каково пришлось Биттерлингам и Одилию совсем без крыши? Путники пробирались в тумане словно между бесконечными рядами развешанных на веревке простыней. Если одна словно по волшебству поднималась, за ней тут же появлялись следующие. Тем сильнее квендели испугались, когда из белой мглы к ним вдруг потянулись голые ветви, похожие на черные руки; маленькие сучки цеплялись за проезжающие повозки и царапали деревянные борта, словно когти живых существ.

Возглавлявшая небольшую процессию Гортензия пустила пони осторожной рысью. Не стоило мчаться в неизвестность на полной скорости, хотя все с удовольствием пересекли бы белое облако как можно быстрее. Однако нельзя было исключать, что на дороге впереди есть другие путники, поэтому Гортензия внимательно прислушивалась, надеясь вовремя заметить, если кто-то появится.

«Просто осенняя сырость, – с горечью вспомнила она слова старика Пфиффера. – Обыкновенная отговорка – так успокаивают безмозглых тупиц. Не припомню, чтобы по дороге на Праздник Масок я когда-нибудь видела такие облака тумана». Гортензия тут же воскресила в памяти множество приятных поездок, когда та же самая проселочная дорога разматывалась манящей яркой лентой по солнечным холмам под лучезарным осенним небом.

Она внезапно замерла и натянула поводья пони так резко, что повозка резко дернулась, грубо стряхнув пассажиров с мест. Следующий позади Звентибольд в последний момент смог остановить упряжку, чудом избежав столкновения.

– Чтоб мне дернуть тролля за бороду! – воскликнул Бульрих, потирая ушибленные локоть и колено. – Что происходит? Мы едва отъехали, а уже чуть живы.

– Тише! Сами напихали мха в уши – а мне отдуваться! – сердито пожаловалась Гортензия. – Клянусь сыроежками, неужели вы ничего не слышали? Там, впереди!

Ее слова донеслись и до второй повозки. Вряд ли можно было в таком положении напугать спутников сильнее. Квендели мгновенно вообразили самое страшное: облачных волков, призрачных странников, Серую Ведьму и прочих, которые, явившись из недавних воспоминаний, вот-вот возникнут из тумана на дороге.

– Что ты хочешь сказать? – с тревогой в голосе спросила Хульда, поднимаясь на место кучера. Ни она, ни Шаттенбарты не понимали, о чем говорит Гортензия.

– Там, впереди, кто-то есть, и, как мне сейчас показалось, их несколько. Где-то справа от нас, на тропинке у живой изгороди, потому что сейчас мы уже гораздо ближе к ней, – раздалось в ответ. – Я отчетливо их слышала. Голоса, топот копыт, путники перекликались в тумане.

– То есть кто-то идет нам навстречу по тропинке вдоль живой изгороди? – уточнил Бульрих, понимая, что Гортензия не остановилась бы, будь дорога перед ними свободна.

– Может быть… – сказала она куда менее уверенно.

Путники притихли. Внимательно прислушиваясь, они замерли в повозках, которые в тусклом свете фонарей слились в одну нечетко очерченную фигуру. Вокруг них шуршали на ветру ветки невидимых кустов, трясли гривами пони, изредка фыркая. Издалека, со стороны Колокольчикового леса, доносился хриплый лай лисы.

– Наверное, показалось, – сказал Звентибольд спустя чуть ли не вечность и обнял Тильду, которая испуганно оглядывалась.

– Тс-с-с! Вот, опять!

Чуть приподнявшись, Гортензия снова прислушалась, но туман заглушал все звуки. Остальные последовали ее примеру и до боли напрягли слух.

И в самом деле, из живой изгороди, оттуда, где тропинка делала, должно быть, добрую сотню поворотов, стали доноситься звуки, о которых говорила Гортензия. Едва различимые поначалу, они постепенно становились громче. К путникам будто приближалось шествие множества животных, и вряд ли это были только пони, потому что стук копыт звучал иначе – одновременно глухо и гулко. Слышались и голоса, крики, обрывки фраз и слов, которые невозможно было разобрать, как ни старайся. Более того, говорили будто бы на незнакомом языке. Волосы на затылках путников, остановившихся на проселочной дороге, встали дыбом.

– Вот же гоблинский мох… Похоже, намечается что-то грандиозное, вроде Марша колокольчиков, – встревоженно проговорил Биттерлинг. – Я рассорился с большинством членов совета, поэтому не знаю точно, каковы последние планы. Но мне трудно представить, чтобы парад репетировали так далеко от Баумельбурга.

– Скорее, впору ожидать, что обитатели Квенделина в этом году придут в Баумельбург целым войском, – заметил Карлман.

Старик Пфиффер покачал головой. Его глаза сверкали в тумане таким же загадочным зеленым цветом, как и у кота, который выглядывал из корзины рядом.

– Войско по этой дороге никто не отправит, – сказал Одилий, – слишком далеко, это бессмысленная трата времени. – Склонив голову набок, он еще раз прислушался к звукам невидимой процессии на тропе вдоль живой изгороди.

Гортензия по очереди оглядела спутников, а затем обратилась к Одилию:

– Что же нам делать? Ехать дальше и не беспокоиться о том, кто или что там разгуливает?

– Мне страшно, – сказала Тильда, явно сдерживая слезы, – елки-поганки, я не ожидала, что мы встретим что-то ужасное так скоро. Похоже, зло притягивает вас, как пламя мотыльков, даже если оно лишь обжигает им крылья.

– Быть может, тебе и правда надо было остаться дома, у теплого камина, – сказал Биттерлинг безо всякого упрека.

Вдруг раздался резкий крик. Пронзительный и высокий, он прорезал туман и заглушил все звуки в нем, заставив пони в обеих упряжках шарахнуться в стороны. Гортензия и Звентибольд попытались остановить испуганных животных, а Хульда в ужасе вскочила с места.

– Святые трюфели, защитите нас! – воскликнула она, и голос ее сорвался. – Так кричало то мерзкое чудище из тумана в беседке Гортензии! Точно так же, когда схватило Бедду, а она вонзила кочергу в его отвратительную волосатую лапу!

Карлман замер, а потом напрягся, как почуявший охотника зверь. Бульрих поспешил приблизиться к племяннику, готовый его удержать, если тому, ослепленному жаждой мести, вдруг придет в голову дерзкая мысль отправиться в марево.

Снова раздался крик – ни квендели, ни лесные звери не могли бы издать подобных звуков, и слова Хульды показались еще более правдоподобными.

– Если это репетиция Праздника Масок, то я не могу поверить, что Ада Изенбарт в самом деле разрешила устроить столь зловещее представление, – смело заявил Звентибольд, понимая, что дело совсем не в этом.

– Мы никого не видим, и от этого еще хуже. Из-за живой изгороди не пробивается даже крошечного отблеска фонаря.

– Ну ладно, склизкие сморчки, сейчас мы все выясним! – рявкнула Гортензия с яростью загнанного в угол животного. Она указала вперед, туда, где дорога терялась в белом мареве. Биттерлинг не стал отвечать, потому что вместе со всеми устремил взгляд в ту же сторону.

Топ-и-топ, топ-и-топ – глухо простучали по тропе копыта шагах в трех. Звук неумолимо приближался.

– Святые пустотелые трюфели, помогите нам! – повторила Хульда старинное благословение своего клана, а Тильда тихонько пискнула, словно мышь, спрятавшаяся в укромный уголок в ожидании худшего.

Квендели смотрели на дорогу, растворяющуюся перед ними в белизне, понимая, что бежать поздно. Бульрих и Карл-ман крепче сжали в руках трости, а Одилий положил руку на маску Пфифферов, лежавшую рядом с ним под одеялом, как будто старинная резьба таила в себе защитные силы, на которые стоило положиться в случае опасности.

Топ-и-топ! Из туманной дымки вынырнула расплывчатая фигура, которая с каждым шагом становилась все четче, – высокая темная тень с ярким светом в центре.

В голове Карлмана промелькнули воспоминания о разговоре с Квирином Портулаком после погребального ужина. Помнится, пекарь утверждал, что видел на опушке Колокольчикового леса страшного путника, который шел огромными шагами через туманные луга. Однако странник у живой изгороди, судя по стуку копыт, передвигался верхом. Вскоре он и появился перед изумленной компанией в повозках – всадник с зажженным фонарем, притороченным к седлу.

На пони сидел квендель, высокий и тощий, но, несомненно, такой же обитатель Холмогорья, как и прочие. Ожидавшие его вздохнули с облегчением.

– Привет вам, добрые путники, что за погода! Больше похоже на дни Туманной Луны, а не на преддверие Праздника Масок, – приветствовал их знакомый голос.

С этими словами Уилфрид фон ден Штайнен неловко спешился и потянулся.

– Эх, туманная шапка, собственную руку едва разглядишь, но, к счастью, по тусклому свечению фонарей можно догадаться, что поблизости бродит добрая душа, – продолжал он с таким удовлетворением, словно вошел в уютную гостиную, оставив за спиной проливной дождь.

– Д-добрая душа… – заикаясь, проговорил Биттерлинг, пытаясь собраться с мыслями. – Ты никого не встретил на дороге?

– На дороге? – переспросил мельник. – С тех пор как я отправился в путь, видел немало квенделей. На той самой дороге, что ведет из Вороньей деревни мимо мельницы и через луга в Баумельбург. И путников мне встретилось так много, что я был рад свернуть на тихую лесную тропинку и передохнуть в кустах. На празднике нас ждут сплошь шум и суета – еще успеем оглохнуть. А может, и раньше, судя по вашим лицам. Что-то случилось?

Мельник прищурился и внимательно осмотрел фигуры, скрючившиеся в повозках.

– У вас такой вид, словно самые страшные маски вам уже явились – здесь и сейчас.

– Значит, поблизости ты никого не встретил, пока не увидел нас? – поинтересовался старик Пфиффер, не отвечая на замечание Уилфрида, и приготовился спрыгнуть с повозки. – Полагаю, ты вышел на дорогу перед самой сторожкой, если проехал через Колокольчиковый лес, а теперь едешь обратно.

– Что за допрос, мой добрый Пфиффер? – проницательно ответил вопросом мельник, с озорной улыбкой глядя на Одилия, который стоял уже прямо перед ним. – Вы ждете здесь, посреди дороги, выстроившись в ряд, как овцы после раската грома. На самом деле я выехал из леса и шел вдоль буковой изгороди, окаймляющей земли Моттифордов перед Сверлянкой, если хотите знать. Я ехал вам навстречу, потому что в сторожке сказали, что вас пока не видели. В последнее время они наблюдают за теми, кто проезжает по мосту. В вашу сторону я направился не так давно, хотя и не торопил доброго Снеговика, позволял ему спокойно идти шагом по этому густому туманному киселю, который по цвету совпадает с его мастью.

Старик Пфиффер задумчиво кивнул, и тут Гортензия нетерпеливо вскочила с козел.

– Клянусь кудрявыми опятами, неужели ты ничего не слышал с тропинки у изгороди, Уилфрид? Возле сторожки она идет совсем близко от дороги.

Остальные путники тоже не усидели на местах, и вскоре все столпились вокруг мельника и его немолодого пони, который невозмутимо жевал пучок травы под копытами.

– Я слышал лису, – ответил Уилфрид, смотревший на друзей со все нарастающим подозрением, – ее охота в тумане, вероятно, была успешной. Возможно, лис было двое, потому что вопли доносились издалека, а та, что поймала кролика, скорее всего, преследовала его у дороги. Вы, должно быть, только что слышали его предсмертный вопль. А теперь я не скажу больше ни слова, пока кто-нибудь из вас не объяснит, в чем дело.

– Так, по-твоему, вопил кролик? – Хульда опередила всех и встала перед мельником, глядя на него с искренним возмущением. – Ты же не всерьез, Уилфрид! Тот страшный крик, громче всех звуков на тропинке у живой изгороди, явно издали те, кто пришел сквозь туман, а до того, несомненно, из Сумрачного леса. То был вожак, потому что, стоило ему издать этот кошмарный вопль, как здесь снова воцарилась мертвая тишина, разве вы не понимаете? Он увел своих обратно в призрачные земли, чтобы позже устроить засаду в другом месте, потому что границы теперь прозрачны, как и предсказывал наш добрый Пфиффер.

Мельник оглядывался, не зная, что сказать, и его нерешительность дала остальным время убедиться, что сказанное Хульдой – правда. По крайней мере, в том, что касается тишины, воцарившейся на тропинке вдоль живой изгороди, после того как раздался страшный крик.

– Интересно, кто мог идти в ту сторону? – спросил мельник Уилфрид, немного оправившись от изумления. – Уверяю вас, ни один квендель, ни целая кавалькада не могли оказаться на тропинке у изгороди, потому что я бы их заметил. В сторожке мне ни слова не сказали о том, что по мосту пронеслось что-то не то, а старая Йордис следит за этим, как бдительная сова. Она бы непременно меня предупредила, дорогие мои.

Биттерлинг в замешательстве покачал головой. Спокойствие Уилфрида обнадеживало, и по лицам остальных было ясно, что они чувствуют то же самое. Неужели они действительно приняли скорбный предсмертный крик маленького зверька за угрожающий вопль ужасного чудовища, появившегося на излете Волчьей ночи?

Конечно, туман и тяжелые воспоминания бередят раны и несут беспокойство, делая квенделей похожими на перепуганных птиц в курятнике, куда норовит пробраться куница или лиса. И получается, что предполагаемые всадники на тропинке вдоль живой изгороди были не злыми призраками из потустороннего мира, а кошмарами, порожденными воображением самих путников. По выражению лица Гортензии было ясно, что после разговора с мельником она тоже предпочла бы отложить обсуждение. И лишь Хульда стояла на своем.

– Клянусь черными мухоморами, вы все равно не заставите меня поверить, что это просто ветер свистел в ветвях, а не всадники скакали по тропе! – воскликнула она.

– Порой ветер и туман играют с нами разные злые шутки, но сильнее всего пугает наш собственный страх, – задумчиво ответил Бульрих.

– И все же Хульда права. Мы все слышали одно и то же, и это очень странно, – возразил Карлман и задумался. Заметили бы остальные фигуру возле беседки Гортензии, если бы обернулись, как он, когда повозка выезжала из Зеленого Лога?

– Но Уилфрид ничего не слышал, а он все знает о предзнаменованиях, – вмешалась Тильда, явно решив блеснуть острым умом.

– Быть может, то были путники, которые, как и мы, ехали в Баумельбург, – нерешительно сказал Звентибольд, – уже в масках и костюмах. Ведь это маскарад, и я, как никто другой, должен напомнить вам об этом как давний член совета устроителей. Не забывайте, что многие даже по дороге на праздник переодеваются и прячут лица за масками, стремясь напугать других путешественников. Может быть, они сейчас совсем рядом, скачут себе дальше и посмеиваются.

– Будь то лишь наглые ряженые, я бы возликовал, – произнес старик Пфиффер, но серьезное выражение его лица не вязалось со сказанным. – Надеюсь, вы помните, что не все в «Старой липе» были уверены, что видели то же самое, что и их соседи, даже несмотря на то, что стояли рядом и вместе смотрели на зловещие фигуры в облаках и на обочинах дороги, или на клубы тумана на опушке леса, или на одиноких детей на болоте. Сейчас трудно найти безопасное место, и оттого нас легко напугать. – На мгновение он печально нахмурился, но затем оглядел друзей и попытался ободряюще улыбнуться. – Ладно, нам пора в путь, а Уилфрид будет прекрасным подкреплением в нашем отряде.

Квендели расселись по местам. Карлман пожелал устроиться рядом с Гортензией на кучерском сиденье, и она ему разрешила. Повозки тронулись, и мельник на светло-сером пони с фонарем на седле двинулся следом. Туман оставался густым, как и тишина, которая его сковывала, и снова до слуха путешественников доносились лишь рокот катящихся колес и поступь рысящих пони. Все успокоились и втайне надеялись, что так будет и дальше, пусть и приближались к живой изгороди, которая под острым углом подходила к дороге. Наконец, впереди из тумана послышалось тихое журчание, но путники не забеспокоились, ведь то шумели воды Сверлянки, подтверждая, что ворота Краппа, мимо которых несся бурный речной поток, совсем близко.

– Входите скорее, если вы не лесные тролли! – крикнула старая Йордис, встречая въехавшую во двор повозку.

Проверив, кто это появился из тумана и просит впустить, она вышла из караульной комнатки. Теперь Йордис стояла у ворот и приветливо махала рукой, а рядом с ней старый квендель в залатанном плаще встречал гостей торжественным поклоном. Как только Уилфрид фон ден Штайнен въехал в ворота на своем Снеговике, двое пожилых стражников вновь изо всех сил уперлись в высокие створки из цельного дуба. Крепкие ворота сторожки Краппа медленно и со скрипом закрылись.

Не прошло и двух лун с тех пор, как стражам пришло в голову закрывать ворота днем на большие засовы, впрочем, по ночам о них часто забывали. Ни егерь Лаурих, ни Моттифорды не обращали внимания на то, кто переходит реку по двум мостам и в каком направлении удаляется.

Проходили ли путники мимо, затем сворачивая на главную тропу, ведущую к усадьбе, отправлялись ли прогуляться излюбленным путем по берегу Сверлянки или просто двигались на восток – никто не знал. Теперь под курганом, где прежде устраивали семейные пикники, зияла яма, из которой Гизил Моттифорд выловил четырех путников, забредших в подземный лабиринт. На пологие луга у Сверлянки легла тень, ведь все узнали, что под ними пролегают зловещие туннели древних времен, забыть о которых было невозможно, когда собираешься беззаботно расположиться на луговой траве.

Надпись на гербе дома Моттифордов гордо гласила: «Неустрашим и вечен». Уже давно никто не проверял на прочность семейную неустрашимость, и вот Гизил собирался спуститься с несколькими крепкими помощниками в лабиринт, чтобы своими глазами увидеть большую погребальную камеру. Однако приближалась зима, и смелый план отложили до весны, когда даже не самый храбрый квендель сможет без труда пролезть под корнями. Так предположил Гизил и попросил Лауриха заложить дыру в земле каменной плитой.

Но с Волчьей ночью вернулось и ощущение угрозы, забытое за долгие мирные годы, и пришло время выяснить, смогут ли квендели защититься от нее, а если да, то как. Закрыть дыру в земле и поставить прочные ворота – очевидно простое решение. Однако многие сомневались, что этого будет достаточно, дабы не позволить мрачным теням прошлого проникнуть на луга. В конце концов, как можно удержать нечто неосязаемое?

– Святые трюфели, вы здесь совсем одни? – спросила Гортензия, которая первой вышла из экипажа, когда Йордис со спутником подошли встретить гостей.

Ответ был ясен: похоже, Лаурих в самом деле оставил сторожку на попечение престарелой служанки и столь же престарелого помощника из соседней деревни.

Безмолвный и почти без проблеска света, дом прятался за огромным каштаном с черными голыми ветвями, возвышающимся в тумане посреди двора. Повозки с пони не было, как и принадлежащего Лауриху Гринделя, огромного волкодава, который одним своим внушительным видом обращал в бегство незваных гостей. Биттерлинг мог бы кое-что рассказать об этом псе. Гортензия была почти уверена, что егерь вряд ли сумел отказать любимой дочери и отправился в Баумельбург вместе с ней и Моттифордами, ведь Эмбла вела очень уединенную жизнь с отцом и Йордис за высокими стенами сторожки и никогда прежде не бывала на маскараде.

– Да, все верно, мы здесь держим оборону, дорогая госпожа! – ответил вместо Йордис старый квендель и раскинул руки, словно показывая, что во дворе было гораздо больше народу, чем казалось.

Звентибольд вздрогнул. На самом деле этот жест, вероятно, служил приглашением двум грозным созданиям, которые, прежде невидимые, вышли из тени каштана.

– Молодцы, ребята! Лежать, Флинк и Ласка! – поприветствовал старик двух черно-белых пастушьих собак, которые подошли к новоприбывшим квенделям, принюхались и вскоре дружелюбно завиляли хвостами.

Биттерлинг вздохнул с облегчением. У него сохранились не самые лучшие воспоминания о встречах с собаками, по крайней мере, в сторожке, но с этими, как и с их хозяином, он был знаком.

– Здравствуй, Варин, – улыбнулся он старику, – ты бросил своих овец в пойме, чтобы составить компанию Йордис?

– Бросил, но не одних, – весело ответил тот. – За ними присматривает мой сын Эскиль на опушке Гнилолесья, но сегодня они придут ночевать в хлев. Мы уже давно не выпускаем стадо на ночь. Особенно после слухов о волках и прочих созданиях, – добавил он и с нескрываемым любопытством посмотрел в лицо старику Пфифферу, чтобы выяснить, имеет ли тот хоть какое-то представление о «прочих созда- ниях».

Одилий давно понял, кто перед ним. Это был старый квендель из Трех Мостов, Варин Гуртельфус, который, как и оба его сына, происходил из клана пастухов, издавна гонявших овец по широкой равнине между южной дорогой и верховьями Сверлянки вплоть до первых холмов Туманных Шапок. Даже жителям Трех Мостов редко удавалось увидеть Варина, который почти всегда бродил со своим стадом. Его добродушное морщинистое лицо, выдубленное ветром и непогодой, напоминало о том, что у него нечасто бывала надежная крыша над головой. Поговаривали, что однажды в юности он отправился за пределы Холмогорья на Вересковую пустошь, ведомый лишь жаждой приключений, чтобы провести там лето с пастухами из Запрутья, известными смельчаками. Варин до сих пор любил рассказывать о тех особенных днях, но больше никогда туда не возвращался. После той авантюры он охладел к дерзким поступкам, как будто раз и навсегда потерял вкус к опасности со времен путешествия на Восток, и с тех пор его даже считали особенно осторожным.

Овчарня Гуртельфусов под толстой моховой крышей располагалась за окраиной деревни, неподалеку от небольшой рощи перед Сумрачным лесом, который квендели считали местом весьма сомнительным. Благодаря опыту, накопленному поколениями предков, Гуртельфусы давно научились подмечать малейшие изменения в природе при смене времен года и потому заметили, как что-то зашевелилось во тьме Сумрачного леса, где раньше царила лишь угрюмая тишина. Возможно, именно поэтому Лаурих решил оставить Йордис на попечение пастуха Варина: несмотря на преклонные годы, он был одним из самых наблюдательных и мудрых квенделей в долине Сверлянки.

– Если не возражаете, мы хотели бы ненадолго остановиться здесь, чтобы прийти в себя после неожиданно бурного начала путешествия, – сказал старик Пфиффер. – И прежде всего узнать по пути в Баумельбург последние новости о том, что происходило в Краппе и на берегах Сверлянки, если таковые имеются.

– Тогда пойдемте в дом и выпьем по чашечке чая, – дружелюбно пригласила путников Йордис.

Она пошла первой, гости – за ней, а собаки последовали за пастухом в просторную кухню сторожки. Псы с подозрением взглянули на Райцкера, когда Одилий величественно внес его в корзине, будто бы в паланкине, и поставил перед камином, где пылал огонь. Перегнувшись через край корзины, рыжий кот так сверкнул глазами на Флинка и Ласку, что те тут же повиновались приказу хозяина замолчать и лечь у его ног.

– Если они охраняют дом отсюда, вряд ли в их помощи есть смысл, – покровительственно заметила Гортензия.

– Клянусь лесными грибами, уж об этом я как-нибудь сам позабочусь, – ответил Варин, удобно устроившись в кресле во главе кухонного стола – на любимом месте настоящего хозяина дома. – Когда придет время, мои красавцы поймут, что надо делать, задолго до того, как дойдет до нас. Не сомневайтесь, дорогая моя.

Гортензия, нахмурившись, отвернулась и принялась шарить недовольным взглядом по стене над зевом зажженного огромного камина – и с облегчением убедилась, что там пусто, если не считать нескольких оловянных кувшинов на каминной полке и трех подсвечников с горящими в них толстыми свечами.

В последний раз, когда она стояла на этой кухне с Пфиффером, Звентибольдом и Карлманом, все было иначе. После того как Гизил Моттифорд вытащил путников из темных коридоров подземного лабиринта, он привел их к Лауриху, в сторожку, где перед измученными квенделями предстали неимоверно страшные маски, на которые они едва осмеливались взглянуть после пережитых испытаний. Казалось, призраки потустороннего мира все еще насмешливо смотрят на них сверху вниз.

Одилий, Биттерлинг и Карлман, едва войдя на кухню, тоже осмотрелись в поисках масок. Старая Йордис заметила их взгляды. Снимая с крюка над огнем огромный чайник, чтобы налить гостям чай, она кивнула на каминную полку.

– На этот раз нашему доброму господину Гизилу и его сынкам не составит труда наделать на маскараде страха, – сказала она и предложила собравшимся за столом квенделям добавить в горячий чай мед, сливки и сахар, не забыв о пирогах с буковыми орешками и свежих ореховых булочках. – Лауриху не терпелось снять со стены этот ужас из далекого прошлого и подготовить к поездке, – продолжила она. – В хозяйской семье на праздник собрались шестеро: сам Гизил, Дорабелла и их дети – Госвин, Бруно, Бритто и Зита. А масок оказалось семь – Лаурих нашел их в том проклятом сундуке, забытом в углу чердака. Два волка, медведь, сова, олень и два каких-то жутких существа – я и не знаю, кого они изображают, уж очень страшные. Седьмую наденет Эмбла – ей разрешили выбрать, ведь именно ее отец отыскал маски в доме. Она взяла сову, и мне очень жаль, что моя лапочка не отказалась играть в эти игры.

Йордис опустилась на табурет. Судя по всему, она очень переживала за воспитанницу.

– Почему вы не поехали с Эмблой? – спросила Хульда.

Ко всеобщему изумлению, Йордис закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Потому что мы с ней ужасно поссорились! И она так и уехала с отцом в неизвестность, не сказав мне ни слова, – всхлипывала Йордис. – Не к добру эти маски появились в нашем доме, дурной то знак! А ведь мы с Эмблой никогда прежде не ругались.

Ее плечи затряслись, и Йордис стала искать в кармане фартука носовой платок.

– Ну-ну, ничего, – попытался утешить ее мельник, явно желавший развеять суеверные опасения гостеприимной хозяйки. – Вы расстались, да, но это не значит, что вскоре не встретитесь. Эмбла едет с отцом не в неизвестность, а на маскарад в Баумельбург, вместе с сотнями других квенделей, в самом распрекрасном настроении.

– К тому же они с Моттифордами, – добавил старик Пфиффер.

Йордис высморкалась и уже с более спокойным видом кивнула.

– Они отправились в путь два дня назад, рано утром. Целой толпой с господином Гизилом во главе, в Краппе почти никого и не осталось. Даже собак всех взяли, потому что Моттифорды послушались Аду Изенбарт и решили на этот раз предстать в особенно страшном облике.

– Разве не этого следовало ожидать? – презрительно спросила Гортензия. – К сожалению, о-очень дерзкая мысль Ады произвела ярчайшее впечатление на совете. Теперь вряд ли кто-то захочет отступить, хотя я ожидала от Гизила большей сдержанности и осторожности.

– Еще и молодой Томс чуть не свел нас с ума после того самого совета в «Старой липе», – не умолкала Йордис, которая, казалось, была рада наконец высказаться. – Он всегда любил маски и костюмы, вечно устраивал засады и пугал наивных квенделей везде и всюду, будь то Праздник Масок или канун зимнего солнцестояния. Однако в этом году он будто с цепи сорвался.

– Что он натворил? – спросил Карлман, который тихонько пощипывал ореховую булочку, сидя рядом с дядей и внимательно прислушиваясь к разговору.

– У нас в Краппе и окрестностях нельзя было спокойно прогуляться, шалопай будто бы появлялся одновременно в нескольких местах и в разных масках, – возмущенно объяснила Йордис. – Он выскочил перед бедной Руфиной Шварцтойблинг по дороге домой перед самыми Тремя Мостами. Вылез прямо из камышей у реки, завывая и блея водяным козлом. Руфина от испуга в ту ночь подхватила лихорадку, а ее мучитель простудился, и все поняли, что это был Томс, потому что он потом еще несколько дней чихал и шмыгал носом. Но болезнь не помешала ему вскоре выскочить из соснового леса у Оррипарка, нарядившись лохматым быком, в ужасной рогатой маске, со светящимися глазами и длинным хвостом, которым он щелкал, будто кнутом. Маленькие сыновья Риттерлингов как раз играли тогда на лугу – вот уж они перепугались, насилу успокоили. На следующее утро их родители приехали в Крапп и пожаловались на Томса. Господин Гизил призвал его к порядку, но все знают, что этот олух очень любит озорничать. А вскоре и на тропе у живой изгороди начались всякие странности. Никто так и не понял, как это Томс умудрился в одну глотку кричать и выть за целую ораву, но уж как-то ему это удалось.

Слушатели ошеломленно замерли.

– Что? – воскликнул Варин Гуртельфус с улыбкой, которая осветила его лицо, как восход солнца. – Так вы сами его встретили? Недавно?

– Да, вот только что, может, час назад, и попались на удочку, как последние болваны! – призналась Тильда Биттерлинг, пока никто не успел ничего сказать.

Только она не заметила, что старый пастух внезапно помрачнел.

– Недавно – это до отъезда Моттифортов. Если кто и напугал вас сегодня, то не Томс, потому что он вместе со всеми давно отправился в Баумельбург.

За столом воцарилось неуверенное молчание, которое наконец прервал мельник, громко откашлявшись.

– Наши друзья полагают, что по тропинке вдоль живой изгороди проехала большая конная кавалькада, – осторожно сообщил он Йордис и Варину. – Я сам ничего не слышал, хоть и ехал им навстречу, и ты, Йордис, тоже ни о чем таком не предупреждала, когда отвечала мне утром с крепостной стены.

– Значит, опять началось, – загадочно ответила старуха и бросила на пастуха испуганный взгляд.

– Боюсь, что ничего и не прекращалось, – согласился с ней Варин Гуртельфус.

– Елки-поганки! – Гортензии становилось все труднее сдерживаться. – Не томите нас, объясните, что это значит?!

Вместо ответа Йордис поднялась с табурета и подошла к окну, выходившему в окутанный туманом двор. Она молча вглядывалась в белое марево, как будто пытаясь что-то рассмотреть сквозь него за стенами сторожки и за каменным мостом, где тропа вдоль живой изгороди пересекала Сверлянку теперь уже вровень с проселочной дорогой. Разглядывала старушка и другой мостик, заросший дикими лозами и плющом, которые, по словам жителей, придавали ему зловещий вид. Потом вернулась к столу и снова села. Она кивнула Гортензии и остальным, как бы показывая, что не забыла о том, что все ждут ее ответа.

– Я поругалась с Эмблой, – снова заговорила она, – потому что этот болван Томс бродил за нашими стенами, как мартовский кот, и, конечно же, в разных масках. Иногда он проносился мимо ворот, как мрачный буревестник, в длинном черном плаще с капюшоном, под которым прятал голову. Он казался таким высоким, словно ходил на ходулях. Мы так его ни разу толком и не разглядели, но нам и в голову не приходило, что это может быть кто-то другой. Наконец, Лаурих сказал, что если Томс еще раз появится поблизости, то встретит его Гриндель. А на другой день, как только рассвело, мы услышали вой волков. Лаурих пытался нас успокоить и говорил, что воет Томс – отвечает на угрозу спустить волкодава. А Эмбла все сильнее радовалась тому, что этот безумец не оставляет своих жутких шуток и забавы его становятся тем страшнее, чем больше мы пытаемся его остановить. Томс будто пробудил нашу нежную девочку от глубокого сна. Она решила, что наденет мрачную маску совы, потому что хочет быть как он. Ее отец ничего не подозревает, а я с тяжелым сердцем осталась здесь. Я поняла, что глупое дитя не хочет меня видеть.

– Путников на дороге в Баумельбург с каждым днем все меньше, – заговорил старый пастух. – И неудивительно, ведь Праздник Масок начнется совсем скоро. И все же мне кажется, что по тропинке у живой изгороди движутся обоз за обозом: странный шум не прекращается, хотя наш юный шутник Томс давно уехал.

– И вы никого не видели? – уточнил старик Пфиффер. На его лице плясали отблески огня. Взгляд у Одилия становился все тревожнее.

Йордис и Варин покачали головами.

– Во имя святых грибниц, вас же вряд ли тянет наружу, как только начинаются всякие страхи. Я не выхожу дальше, чем на крепостную стену, – откровенно признался пастух. – Флинк и Ласка волнуются, когда что-то шумит, в прошлый раз я даже забрался на крышу, откуда вид-то получше. Однако окрестности у нас – холмы да леса, мало что видно, тем более на тропе у живой изгороди. Нам и не разглядеть, кто там ходит.

– И все же почему Йордис и Варин здесь, в сторожке, и я на тропе ничего не слышали? – спросил мельник Уилфрид, угрюмо попыхивая трубкой. – Можно подумать, что наши друзья из Зеленого Лога и эта шумная компания были где-то на холмах далеко отсюда. Ох, серые поганки, даже не знаю, где мне больше нравится: по ту или по другую сторону тумана. Ничего не понимаю, клянусь всеми трюфелями леса!

Глава восьмая

В Фишбург

В гротах там медведи, совы,

Змеи, волки, ветер, шторм,

С криком, ревом в бой готовы,

Рыщут, где найдется корм.

Долы мрачны, сохнет древо

Без листвы и без плодов,

Почва бедная, чье чрево

Пусто, кроме старых мхов.

Бартольд Генрих Брокес. Горы

– Путь предстоит долгий, – загадочно объявил пастух, как будто других объяснений не требовалось. – Таковы все тропы по ту сторону границы теней. Обычно они далеко от нас, и это хорошо, но теперь Холмогорье приблизилось к землям, что раньше были скрыты от глаз туманом времени. Радуйся, Уилфрид, что ты до сих пор на этой стороне.

Старик Пфиффер пристально взглянул на Варина.

– Скажи-ка, Варин Гуртельфус, а что ты об этом знаешь? – требовательно спросил он.

– Кое-что, – медленно проговорил тот, не сводя с Одилия сверкающих глаз. – Наш клан живет в долине Сверлянки с тех пор, как наш предок, старый Ульрик Гуртельфус по прозвищу Усмиритель Овец, поселился там, неподалеку от Сумрачного леса. Говорят, Ульрика тянуло к тропам в неизвестность, как медведя к меду. Они начинаются где-то на краю темной опушки, если, конечно, путник их видит и лес позволяет ему войти.

Помолчав, пастух кивнул Звентибольду.

– Кто знает, что заманило Эстигена Трутовика в старый лес. Говорят, там, во тьме, порой что-то мерцает, словно в глубине леса танцуют блуждающие огоньки, – добавил он, устремив взгляд на тех, кто уже прошелся по краю темноты. Наконец, его взгляд остановился на Бульрихе, который отважился на гораздо большее. Старый картограф явно встревожился гораздо сильнее, чем его кузен. – Вот каково мое объяснение шуму на тропе у живой изгороди. С Волчьей ночи бесплодные земли оказались слишком близко к нашим, и мы слышим тех, кто бродит там, в потустороннем мире. Надеюсь, в нем они и останутся, – заключил Гуртельфус.

Картограф из Зеленого Лога долго молчал, погрузившись в глубокие размышления. Но наконец подался вперед.

– Ты говоришь, долгий путь? – спросил он. – Что это значит? Я никогда не слышал ни о чем подобном.

– Это такие пути, по которым невозможно далеко пройти и редко удается достичь цели, как ни старайся, – пояснил Варин. – Если отправиться такой дорогой, можно и погибнуть, потому что путникам запретят поворачивать назад.

– Кто запретит? – допытывался Бульрих, будто зачарованный словами старого пастуха.

– Как тут ответить? Не зовем мы их по именам, – сказал Варин. – Здесь все зависит от куда более могучих сил, чем штормовые ветра. Вот почему мы не ищем овец, если какая и отобьется от стада.

Неожиданно Варин запел. Голос его звучал глухо, и необычная мелодия будто перенесла слушателей сквозь прочные стены дома, на опасные тропы за воротами.

– Ветер гонит меня в путь —

В неизвестность заглянуть.

Тропка манит, в путь толкая,

Но куда ведет, не знаю.

Долго ли шагать по ней?

Ведь конца не видно ей —

Вьется, вьется по лесам

Дальше, дальше, к небесам.

В заключение он добавил:

– Это старая пастушья песня с Вересковой пустоши. Там облака плывут к далекому горизонту, совсем не такому, как над нашими холмами. Я слышу в ней отзвуки Сумрачного леса и Черных камышей.

– Помните, как о такой дороге говорил и Пирмин Кремплинг? – вспомнила Тильда. – Он шел по тропе, которая все никак не кончалась, а он будто топтался на месте вместе с Фенделем, но видел вдали пустошь, куда от него уходил Блоди. До сих пор никто в этом так и не разобрался.

– Гуртельфусы многое знают, – сказал старик Пфиффер, – отрадно, что в Холмогорье еще остались квендели, которые умеют читать знаки и помнят старинные легенды. Фендель Эйхаз тоже был из таких, хотя в Звездчатке его и считали неудачником и квелым мухомором и потому сторонились. Но ведь ты не пришел в Воронью деревню на совет в «Старой липе», Варин.

– Не пришел, потому что не видел в том особого смысла, – честно признался старый пастух. – Я слышал от Лауриха, что все прошло именно так, как я и предполагал. Предупреждениям никто не поверил, потому что на носу важный праздник. Знаешь, наверное, все должно стать еще хуже, прежде чем все окончательно проснутся и поверят – да ты и сам прекрасно понимаешь, Одилий.

По выражению лица Гортензии, сидевшей на другом конце стола, было ясно, что она обдумывает услышанное.

– Ради горьких лесных поганок, объясните, чем нам помогут эти запоздалые прозрения! – проворчала она. – Все эти рассуждения только пугают Хульду, и ей вовсе не хочется идти с нами дальше. А нам уже пора, если мы не хотим бродить в потемках. Уверяю вас, что тогда путешествие будет очень и очень долгим, даже безо всякой призрачной магии!

Вдруг стекла задрожали, а в камин с шипением ворвался поток воздуха, отчего поленья в золе засверкали. Квендели испуганно вздрогнули. Флинк и Ласка предостерегающе зарычали, отпрянув от Биттерлинга, который вскочил и бросился к окну.

– Просто дождь и ветер! – крикнул он почти радостно. – Ветер возвращается вместе с тучами. Очень хорошо, потому что дождь смоет туман.

– Очень плохо! – проворчала Гортензия. – На таком ветру, еще и под дождем, мы промокнем в повозках прежде, чем минуем деревню Крапп, сырая ты вязанка дров!

«Долгий путь» – эти слова еще долго звучали в голове Гортензии насмешливым припевом в такт монотонному скрипу колес и лошадиной поступи. Повозки медленно плыли вдоль однообразного серо-коричневого пейзажа, подернутого дымкой дождя. «Долгий путь – может, и правда такая особая дорога, – подумала она, – слева холм Краппа упрямо прячется в дымке, а справа не кончается тропинка у живой изгороди. Унылое зрелище – почти голые, потрепанные ветром кусты на сырых стенах. Зато мы сразу увидим, если кто-то пройдет мимо, хотя бы потому, что с этой стороны туман начинает рассеиваться».

Расположившийся рядом с ней Карлман откинулся на спинку сиденья под парусиновой крышей повозки, тщетно пытаясь спрятаться от дождя: дувший с юга ветер безжалостно обрушивал на них холодные капли. На других повозках не было крыш, и остальные сидели в промокшей одежде, сгорбившись и втянув головы в плечи, как мокрые вороны. Только Райцкер, чью корзину старик Пфиффер затолкал под брезент, которым накрыли багаж, спрятался и от дождя, и от ветра. Последним в маленькой кавалькаде ехал Уилфрид фон ден Штайнен, на виду у всех попыхивая трубкой. Впереди их ожидало мрачное путешествие. От сторожки все отъезжали не в лучшем настроении, никому не хотелось оставлять Йордис и Варина без защиты, особенно после их рассказов.

– Вряд ли я смогу уговорить вас остаться, – вздохнула Йордис, указывая на свинцово-серое небо. – Едете в сумерках, и, хоть это с вами не в первый раз, приятнее не становится. Ищите в тумане огни и правьте туда, Оррипарк не слишком далеко, к югу от тропинки за живой изгородью. Потом долго будет пусто, дорога пойдет через поля и луга, но оттуда до Жабьего Моста уже недалеко. Где вы остановитесь?

– У Блаулингов, – ответил Биттерлинг. – Альбин, Куно и Камилл вместе с семьями завтра поедут с нами по Заливным лугам до самого Баумельбурга. На сегодня они пригласили нас к себе, а Гортензия остановится в «Цветущем хмеле», ей там готовят комнату.

Старушка понимающе кивнула. Дама из рода Самтфус-Кремплингов вряд ли стала бы довольствоваться кроватью в каморке под кривой моховой крышей. Ведь у Блаулингов, которые всегда были рады принять путников, отдельных комнат на всех не хватало.

Ни Йордис, ни Гортензия не подозревали, что жилье у Жабьего Моста так и останется пустым.

– Заприте ворота и никому не открывайте, как обычно, что бы ни творилось снаружи, – посоветовал Одилий, когда они попрощались и отправились в путь, отвечая на добрые пожелания под аккомпанемент собачьего лая. Флинк и Ласка прыгали вокруг повозок и Уилфрида, словно им не терпелось выбраться на простор. Однако послушно вернулись во двор, повинуясь пронзительному свистку хозяина. Если бы путники оглянулись, отъехав на сотню-другую шагов, то увидели бы две исчезающие в дымке фигуры, все еще машущие им с каменной стены. Карлман хотел было обернуться, но не решился, как тогда, на лестнице у Бульриха, хоть и обругал себя мысленно дрожащей поганкой.

За его спиной дядя погрузился в созерцание живой изгороди, которая тянулась вдоль дороги. У Бульриха возникло непреодолимое ощущение, что в сторожке он пропустил что-то очень важное. Как будто должен был сделать или хотя бы сказать нечто, что имело куда большее значение, чем путешествие в Баумельбург и участие в Празднике Масок.

«Пень трухлявый, болван, – мысленно ругал он себя, – навыдумывал всякого, и не в первый раз».

И все же он подозревал, что неправ и стоило бы поговорить со старым пастухом без свидетелей. Рассказ о мерцающих туманных тропинках, уводящих в темноту, взволновал картографа до глубины души. Дергая за пуговицу на потертом лоскуте бархатного жилета, он поймал себя на мысли, что очень хочет прямо сейчас спрыгнуть с повозки и вернуться. Здесь, в окрестностях Краппа, перебраться через изгородь было несложно: чем дальше на восток от Сумрачного леса она уходила, тем больше в ней было калиток, которые открывались и закрывались с обеих сторон. Квендели, пройдя через такую калитку, запирали ее на засов и шли дальше своей дорогой. И окажись в повозке дыра, через которую можно было бы незаметно ускользнуть, Бульрих бы непременно ею воспользовался.

Почти со злостью он сунул лоскут от жилета в карман брюк и достал из куртки кисет с табаком. И пусть ветер немилосердно швырял в них капли дождя, курить в крытой повозке было гораздо приятнее, чем верхом на пони. Сидящая напротив Хульда в недовольном молчании стряхивала воду с толстой шерстяной юбки, явно озабоченная отсыревшей одеждой. Бульрих откинулся на спинку скамьи и погрузился в раздумья.

Краем глаза он заметил, как из путаницы ветвей по правую сторону тропинки вынырнуло темное пятно, а за ним – еще одно. Это были большие черные птицы с массивными телами и широкими крыльями. Хриплый крик ворона прервал мысли Бульриха и заглушил стук колес и монотонный рев ветра.

Карканье пробрало старого картографа до костей, и он долго не сводил глаз с воронов, летящих на запад. Наконец, птицы добрались до Сверлянки и исчезли в дымке облаков, превратившись в две темные точки над Гнилолесьем. Там, в тени высоких деревьев, и жил старый Варин с сыновьями.

«От него-то клан пастухов, очевидно, и узнал то, что поможет пролить свет на Сумрачный лес и прояснить мои мысли», – подумал Бульрих.

С каждым мгновением он все острее понимал, что Баумельбург не то место, где он сможет изгнать мучающих его призраков и рассеять затянувший мысли туман.

«Вот доберемся вечером до Жабьего Моста, и поверну назад, – Бульрих запыхтел трубкой, обдумывая новый план действий. – Клянусь святыми пустотелыми трюфелями, Сумрачный лес снова манит и бросает мне вызов. Я должен завершить начатое – иначе не знать мне покоя».

– Смотрите, – крикнула Хульда, указывая налево, где темнеющие луга у дороги уходили в неизвестность. – Вон там, далеко позади, мерцают какие-то огоньки. Должно быть, это окна жилищ Краппа. Если приглядеться, видно даже очертания усадьбы между деревьями на гребне холма. Туман рассеялся, но начинает темнеть.

И правда, от живой изгороди, аллей и рощиц уже тянулись длинные тени, а в больших лужах на дороге блестели отражения фонарей, закрепленных как на повозках, так и на седле у мельника, скачущего верхом.

– Вон там, за живой изгородью, тоже что-то слегка светится, – сообщил Бульрих и присмотрелся. – Нет-нет, не волнуйтесь, свет не движется, – добавил он, заметив, что Хульда и Карлман стремительно обернулись. – В той стороне Оррипарк, а нам предстоит небольшой переход в полной темноте.

– Все как предупреждала Йордис, – отозвалась Гортензия, обернувшись. – Чем ближе к Баумельбургу, тем больше путников мы обязательно встретим. На дороге будет не протолкнуться. А сейчас я просто обрадуюсь, когда впереди появятся огни, – добавила она, повернувшись к Карлману, – потому что тогда я буду знать, что до Жабьего Моста совсем немного.

– Или мы нагоняем другую повозку, – заметил молодой квендель. – Странно, что на дороге так пустынно. За весь день мы встретили только мельника.

– Во имя черной трубы смерти, все может измениться в один миг, – произнес кто-то за его спиной замогильным голосом. Это была Хульда. – Кажется, я слышу стук копыт, а еще тихий скрип, как будто открывается дверь на ржавых петлях, – объяснила она, прижавшись к спинке сиденья кучера и с опаской прислушиваясь.

– Откуда скачут? – резко спросила Гортензия, изо всех сил напрягая слух и пытаясь различить хоть что-то, кроме стука колес и копыт, рева ветра и дождя.

– Доносится справа, – сказала Хульда. – А еще мычала корова. Неужели вы ничего не слышали? Святые трюфели, это, должно быть, тот страшный бык, который явился маленьким Риттерлингам, но кто знает, Томс это или кто другой? Мы только что миновали Оррипарк, так что все сходится, и…

Карлман взволнованно указал в ту сторону, куда смотрела Хульда, и она осеклась.

– Вы совершенно правы! Там свет пляшет вверх-вниз… Кто-то стоит на дорожке у живой изгороди!

И действительно, шагах в десяти-пятнадцати от дороги между живыми изгородями возникло слабое свечение на высоте повозок. Поначалу было видно лишь, как вспыхивали светом влажные камни на вершине поросших кустарником стен, когда их касалось сияние невидимого фонаря.

– Возможно, кто-то идет с факелом, вот пламя и пляшет, – неуверенно предположил Бульрих.

В следующий миг позади повозки громко застучали копыта, и из полумрака вынырнула тень.

– Не останавливайтесь! – тяжело дыша, крикнул им Уилфрид, изо всех сил подстегивая Снеговика. Только добравшись до Гортензии, он натянул поводья. – Вы заметили, что там кто-то есть? Но кто бы это ни был, Одилий считает, что останавливаться нельзя, надо ехать дальше.

«Чтобы сбежать поскорее, если понадобится», – подумала Гортензия. Пощелкав языком, она подстегнула пони.

– Нам это не поможет, – тихо вздохнула Хульда, и ее слова тут же заглушил громкий крик из другой повозки.

– Это Тильда! – охнул Бульрих, оглянувшийся на Биттерлингов. – Она прячется за Звентибольдом. Теперь понятно, что ее испугало! Свет поднимается, и не только!

Дрожащей рукой он указал направо.

Все взгляды устремились к живой изгороди. Между неровными тенями голых ветвей показалась красноватая светящаяся голова. Она безвольно раскачивалась взад-вперед, словно в шее ее обладателя не было костей. Вот существо повернулось к ним лицом, и громкий крик вырвался не только у Хульды.

– У него глаза налиты кровью и светятся, все как говорила Йордис! – Она опустилась на сиденье и сцепила руки перед лицом, словно надеясь так защититься. – Призраки появляются из тьмы! Ах, лучше бы мы остались в сторожке!

– Что будем делать? – обратилась Гортензия к мельнику. Вид у нее был суровый и бесстрашный. Еще немного – и она пустила бы пони в галоп.

– Подождите! Остановитесь!

Громкая команда Одилия застала их врасплох, и Гортензия безотчетно натянула поводья. Повозка с грохотом встала, а мельник повернул своего серого пони и поскакал обратно к старику Пфифферу и Биттерлингам, которые остановились позади.

Одилий стоял в стороне от Тильды и Звентибольда и пристально всматривался в жуткое привидение. Со стороны живой изгороди до дороги донесся тихий зов, будто запоздалое эхо слов старого Пфиффера:

– Подождите, пожалуйста, подождите! Помогите, прошу вас, остановитесь!

В голосе звучали мольба и страх, и невозможно было поверить, что слова эти слетают с губ качающейся над стеной тролльей головы. Квендели растерянно молчали, слушая стук дождя. Ветер утих.

– Это не призрак из потустороннего мира, а кто-то из наших, – первым с изумлением понял Бульрих и сжал в кулаке трость.

– Неужели тот самый негодяй из Краппа? – спросила Хульда, надеясь, что им удастся избежать встречи с куда более зловещим созданием.

Светящаяся голова тоже замерла. Затем снова послышался скрип, о котором впервые упомянула Хульда.

– Открываются ворота в стене, – объяснил Звентибольд. – Я сразу узнал этот звук, потому что сам не раз проходил через калитку, когда бывал здесь с комитетом.

Стоявшая рядом с ним Тильда плотнее закуталась в промокший плащ.

– Он приближается? – спросила она, не поднимая глаз.

– Да, отходит от живой изгороди и движется через луг к нам, – продолжал Биттерлинг, не обращая внимания на причитания жены. – Тащит за собой лохматого пони, а огненная голова все таращится в облака. Да уж, гоблинский мох, теперь я вижу его гораздо лучше. Это квендель, на плече он несет шест с болтающейся на нем выдолбленной тыквой! Как же мы попались на такой детский розыгрыш?! – изумленно добавил он.

И вдруг лохматый пони, коротышка с тонкими ногами, издал душераздирающий рев, от которого на дороге все снова притихли.

– Да это вовсе не пони, – ахнул Звентибольд, – а теленок с одеялом или ковриком на спине. Какой странный образ, уж сколько я всякого повидал на Празднике Масок, а таких ряженых встречаю впервые.

Сидевшие в повозках удостоверились, что опасности нет, и, когда квендель и теленок подошли ближе, на месте осталась сидеть лишь Хульда. Уилфрид спешился. Биттерлинг в третий раз всех опередил.

– Да это же тот конюх из «Старой липы»! – воскликнул он. – Хитрец зеленый, которого так и не нашли после совета, хотя он очень подробно рассказывал о клубах тумана, помните?

Можно было и не спрашивать: никто не забыл зловещих рассказов конюха, которые представили печали Фиделии Кремплинг в ином свете.

Карлман смотрел на необычно наряженного квенделя особенно пристально. Бывший конюх кутался в темный плащ, который был ему слишком велик, тяжелую мокрую ткань он придерживал веревкой, один конец которой обмотал вокруг пояса, а другой пристегнул к недоуздку теленка. Руки он оставил свободными, чтобы открывать засовы и нести длинный шест с тыквенной головой – настоящим шедевром.

Но больше всего квенделей озадачил вид теленка, накрытого двумя бахромчатыми шерстяными одеялами, плотно обвязанными вокруг тела. Он был укутан даже более тщательно, чем пастух.

Первым заговорил старик Пфиффер:

– Мы знаем, кто ты; тебя зовут Энно. Расскажи, откуда идешь и что с тобой случилось?

Хватило и взгляда, чтобы понять: бывший конюх, ставший пастухом, сильно напуган.

– Я прошел вдоль живой изгороди от самой Вороньей деревни, – ответил Энно. Слова он выговаривал очень быстро, беспокойно оглядываясь в сторону деревни. – Мы тут с Муни, – торопливо продолжал он, указывая на теленка, который доверчиво смотрел на квенделей большими глазами, окаймленными длинными ресницами. – Я не хотел, чтобы нас увидели. Потому и пошел между изгородями, хоть в наши дни там и опасно. Поначалу все было хорошо, и мы быстро продвигались вперед, особенно потому, что Муни не мог вырваться из-за стен. После Звездчатки стало труднее, потому что он всегда убегал в луга и не хотел идти дальше, бедняга.

– После Звездчатки? – изумленно переспросил Биттерлинг. – А где ты был до этого? Куда пропал после совета в «Старой липе»? Одилий всех о тебе расспрашивал.

– Нигде я не был, – тихо ответил Энно, опустив глаза, словно подозревая, что его ждет.

– Ах, мошенник, никто не видел, куда ты подевался! – воскликнула Тильда. – А о случившемся в трактире, особенно об ужасном появлении Фиделии, судачила вся деревня. Так вот почему ты прятался?

– Я не прятался. Я все время был с Кремплингами. – Теперь его голос звучал почти вызывающе.

Последовало недоверчивое молчание, и, пока все обдумывали эту необычную новость, Энно снова заговорил, с тревогой оглядываясь на живую изгородь:

– Той же ночью я последовал за повозкой Эрдштернов. Они отвезли Фиделию домой, и я поехал на ее сером пони. После всего, что было сказано и сделано, я бы не остался в трактире больше ни на одну ночь.

– Клянусь сморчками, выходит, Пирмин пустил тебя к себе на ферму и не прогнал? – Биттерлинг не мог в это поверить, представив накрепко закрытые ворота. Энно ответил простым кивком, потому что теленок вдруг сильно потянул за веревку и пастуху с трудом удалось его успокоить.

– Надо выбираться отсюда! – воскликнул он, и слушатели вздрогнули. – Позвольте мне пойти с вами.

«Ради всех Шаттенбартов, как бы я хотел повернуть обратно», – виновато подумал Бульрих, гадая, не лучше ли ему тайком исчезнуть. Быть может, судьба испытывает его?

– Почему там небезопасно? – Глаза Гортензии впились в лицо Энно. – Что вы с теленком встретили на тропе вдоль живой изгороди? Я же вижу, ты дрожишь как лист, стоит тебе оглянуться.

– Там творится что-то странное, неясное, – сказал он, понизив голос до шепота. – Очень страшно. В воздухе витает что-то зловещее. Все начинается с рева, как штормовой ветер, который завывает сильнее и сильнее. Потом какая-то сила обрушивается с неба на живые изгороди. Каркают вороны, лают лисицы, улюлюкают совы, шепчутся крысы и гномы, и, наконец – о гром и молния, – раздается вой волков. Они летят стаей. Когда проносились мимо, на меня веяло ветром, я видел их тени в дымке. Муни ревел от страха, а ночные создания и обитатели Страны теней отвечали бедному теленку смехом. Я вырезал этот фонарь и нес его высоко, чтобы защищаться. Но их держала поодаль вовсе не смешная гримаса моей тыквы. Они по своей воле не пересекают туманную границу и пока только пугают нас, но скоро их станет больше, гораздо больше.

– Ох, святые трюфели, он бредит! – воскликнула Гортензия.

Остальные молчали, с нарастающим беспокойством вглядываясь в темную ленту живой изгороди. Тропа виднелась вдали, мрачная и безмолвная, готовая вскоре растаять в быстро сгущающихся сумерках.

– Что это за теленок? – спросил Биттерлинг. – Помнится, что у Кремплингов была стельная корова. Красивая, темно-коричневая – гордость и радость Пирмина. И этот теленок тоже коричневый.

Звентибольд не доверял больше никому, не только призракам из потустороннего мира.

– Вы совершенно правы, господин Биттерлинг. Муни – теленок Кремплингов, – без колебаний ответил Энно. – Я взял его, украл, если хотите. Но, быть может, я спас его, потому что это замечательный малыш, а ему грозила отвратительная, бессмысленная смерть, от которой я и хотел спасти невинного бычка.

– О чем ты? – вмешалась Тильда. – Все знают, что Кремплинги заботятся о своих животных. Как и все жители Холмогорья.

Энно на мгновение замолчал, печально почесывая пушистый лоб Муни.

– Фиделия хотела загнать теленка в Черные камыши, чтобы принести его в жертву тем, кто похитил Блоди, – сказал он. – Муни родился в ту же ночь, когда исчез квенделенок. В Волчью ночь, как вы ее называете. Фиделия считает, что это важно – отдать жизнь за жизнь, даже если ей нечего предложить болоту в обмен на сына, кроме теленка.

– Принести животное в жертву на болоте – это древний обряд, пришедший из глубины веков, – мрачно сказал Одилий. – Откуда Фиделия об этом знает и почему она уверена, что из этого что-нибудь получится?

Энно устало пожал плечами.

– На ферме Кремплингов хаос. Я остался, потому что Пирмин попросил помочь с работой в конюшне. Но на самом деле он не хотел меня отпускать, потому что я видел Блоди и бледного мальчика в тумане. Никто не верил Кремплингам, все их сторонились, потому что в Звездчатке страх гуляет из дома в дом, как простуда. Наверное, Кремплинг нарочно позволил мне сбежать с теленком, потому что три дня назад незадолго до полуночи ворота фермы вдруг оказались открыты. Пирмин подозревал, что Фиделия не передумает и осуществит свой жестокий план.

Он вздохнул, не замечая, что слушатели теперь смотрят на него с жалостью.

– Я взял старый плащ, а Муни завернул в одеяла, чтобы его не сразу узнали, если мы столкнемся с кем-нибудь ночью. И чтобы малыш не замерз, ведь разлучать его с мамой было так больно. Мы добрались до Вороньей деревни, и я понял: дальше пойду по тропинке в живой изгороди, потому что я ужасно устал ловить теленка, который хотел домой, – завершил печальный рассказ Энно.

Словно поняв, что речь идет о нем, маленький бычок снова дернул за веревку. Энно споткнулся и едва не упал, но Карлман остановил Муни, схватив за недоуздок.

– Осторожно! – крикнул старик Пфиффер, уворачиваясь от падающего рядом с ним шеста с тыквой. Мельник схватил бывшего конюха за руки и крепко поставил на ноги.

– Бедняга едва жив, еще немного – и свалится без сил. Отвяжите его от теленка и несите к нашей повозке. А Муни мы привяжем к задку, – решила Гортензия.

Привалившись к плечу Уилфрида, Энно поднял голову.

– Случится что-то ужасное, – прошептал он едва слышно, а потом поник и потерял сознание.

Энно уложили между Хульдой и Бульрихом. Встревоженные квендели не могли не думать о его словах.

– Держи этот мешочек с травами у него под носом, – попросил Хульду старик Пфиффер, протягивая ей небольшой сверток, от которого веяло пряным ароматом, таким же, как в комнате больной Бедды.

– Ох, дрожащие поганки, с ним будет то же, что с мамой? – встревожился Карлман.

– Нет, – Одилий покачал головой, – он просто устал, на него давят только воспоминания и рассказы, а это тяжело, особенно когда остаешься один в темные времена.

Привязав веревку Муни к повозке из Краппа, все поспешно вернулись на свои места. Отныне мельник Уилфрид ехал рядом, потому что теленку было спокойнее возле пони. Маленький отряд продолжил путь, но на этот раз в полном молчании, прислушиваясь, не раздадутся ли звуки, которые описал Энно.

Сначала ничего не происходило, они просто катили вдоль живой изгороди по зловеще черным окрестностям, пока стена не закончилась там, где тропинка сливалась с дорогой – этого места квендели загодя боялись. Дождь превратился в мелкую морось, но ветер не унимался, налетал порывами, которые били по ушам, словно сырые тряпки, хотя это уже никого не беспокоило. Голова Энно покоилась на коленях Хульды; глаза его были закрыты – в обмороке он или спит, сказать было невозможно. Время от времени она помахивала перед его лицом мешочком с травами. Но гораздо интереснее Хульде было вглядываться в темноту через край повозки. Тыква, лежащая на багажной полке, ярко светилась. И от ее мерцающей желто-красным злобной гримасы делалось не по себе, путники не понимали, угрожает она им или защищает. В воздухе витало что-то зловещее. Объединившись в страхе и бдительности, они ожидали начала событий, которые неизбежно приближались.

И вот с северной стороны в небе вспыхнули зарницы.

– Где-то далеко, над Холодной рекой, бушует гроза, – охнул Бульрих, беспокойно оглядываясь по сторонам, как и остальные. – Кажется, я вижу молнии.

И правда, вдалеке черное небо то и дело светлело, но, сколько квендели ни прислушивались, раскатов грома так и не различили.

– Может быть, в Баумельбурге уже начались фейерверки? – спросила Хульда.

– Кто знает, – ответила Гортензия через плечо. – Все может быть, но после Волчьей ночи мне не нравится думать о том, что где-то что-то назревает.

Она тряхнула поводьями, и оба пони тут же перешли на рысь.

– Эй, осторожнее там! – крикнул сзади мельник. – У нас тут теленок!

Но Биттерлинг тоже подхлестнул Фридо и Мерля, и вскоре обе повозки оказались так близко друг к другу, что только Уилфрид на сером пони и Муни рядом с ним не дали им столкнуться.

– Смотрите, вот опять! – пронзительно воскликнула Хульда, и ее услышали все. – Там и в самом деле ужасная буря, раз отблески видно даже здесь.

Над далеким горизонтом разворачивалось грандиозное зрелище. С головокружительно высоких облачных башен сорвалась яростная вспышка молнии и залила все вокруг ослепительным светом, будто потоком белого огня на мгновение соединив небо и землю. Холмы дрогнули. Путники видели все это до странности отчетливо, словно где-то далеко туманная пелена разом испарилась. Слева на фоне переливающегося неба вырисовывались очертания плато с мелкой порослью. Здесь Краппова пуща заканчивалась крутым склоном. На северо-восток уходила узкая долина лесной реки.

– Клянусь священными грибными кольцами, видно до самых Белых гор! – крикнула Гортензия, поднимаясь навстречу ветру. – Этого не может быть: они всегда окутаны туманом, а уж в такую бурю тем более!

– Да, вспомните, что говорил Бозо на совете! Это не ледяные вершины Белых гор! – воскликнул старик Пфиффер, закрывая лицо от сильного порыва, разметавшего вьюки.

Один из пони в упряжке испуганно заржал, а Муни заревел от страха, но крики животных заглушил нарастающий рев ветра, который, казалось, во всю мощь заявлял о себе.

«Вот-вот случится что-то ужасное – предсказуемый конец нашего несчастного путешествия, – подумала Гортензия. – Не следовало нам отправляться в путь, и виновата в этом только я».

Эта мысль ее потрясла, заключила храбрую Гортензию в ловушку: она будто угодила в кошмарный сон, в котором никому не удается спастись, как ни старайся. Ей оставалось лишь подгонять пони, но осторожно, не срываясь на галоп, потому что к ее повозке был привязан Муни, и это усиливало чувство, будто их удерживает нечто, чего нельзя изменить.

И снова по небу с северной стороны пронеслась беззвучная молния. Ослепительная вспышка разделила облака на части, они окрасились странным красновато-серым цветом. На самом верху, где гребни гор должны были скрыться во тьме, Карлман вдруг увидел что-то странное. Приподнявшись на кучерском сиденье, он взволнованно указал влево, поверх головы Гортензии.

– По небу что-то движется. Там идет кавалькада призраков, они темнеют на белых снегах далеких вершин! – пронзительно воскликнул молодой квендель.

– Наверное, волки! – крикнул сзади Биттерлинг.

Все невольно пригнулись, хоть и находились далеко от Холодной реки и бушевавшей там бури.

«Призраки, которых несет на охоту штормовой ветер, движутся очень быстро, – подумал Звентибольд. – Однажды мы в этом убедились, второй раз от судьбы не уйдешь».

Звентибольд держал поводья, но Тильда все равно крепко вцепилась в него, оглядываясь с широко раскрытыми глазами. С тех пор как, несмотря на все предупреждения мужа, она наивно пожелала отправиться с ним в эту поездку, прошло совсем немного времени. Впереди Уилфрид то и дело поворачивался в седле, словно надеясь услышать от старика Пфиффера совет, как поступить. Справа в свете молний снова показалась темная лента живой изгороди, которая совсем скоро должна была вывести путников на дорогу. Уже виднелись торцы заросших кустами стен. Кто знает, что там притаилось? Никто уже не надеялся преодолеть этот сложный участок, оставшись целым и невредимым.

Энно, которого Хульда уложила на мешок с плащами для маскарада, вдруг вскочил. С некоторым усилием молодой конюх-пастух выпрямился, ошарашенно вгляделся в мерцающую ухмылку тыквенной головы и замер. Он знал: начинается то, с чем он уже встречался.

Одинокий вихрь налетел как холодная северная буря. Он пронесся по тропинке вдоль живой изгороди, намереваясь настигнуть проезжающие по дороге повозки. Голые кусты на стенах заколыхались. Никто не показался, однако внезапное явление зла ощутил не один только Энно. Тьма холодом сжимала сердца путников и нагоняла уныние. Вот они миновали подступ к тропе, и тусклый свет фонарей на повозках ненадолго осветил вход в непроглядную черноту, притаившуюся между стенами живой изгороди, словно зверь, готовый напасть. Тропу залило светом всего на несколько шагов вперед, но все чувствовали: там, в глубине, что-то скрывается.

– Во имя всех Шаттенбартов, там мерцающий туман! Он заполняет тропу!

Страшный возглас Хульды словно запустил новую волну ужаса. Путники не остановились, хотя за их спинами теперь раздавались призрачные голоса и ропот – все так, как описывал Энно. Выть и кричать могли только живые существа, но их не было, все оставалось прежним. Лишь мерцал призрачный свет, который начал распространяться меж изгородями и медленно превращать тропинку в тускло поблескивающую белесую змею. Выползая из темноты, она прокладывала путь по холмам к деревням квенделей. Теперь этот зловещий поток без труда настиг беглецов. Белая пелена окутала их, и пони в упряжках ступали прямо по ней.

– Надо перерезать веревку Муни! – пронзительно закричал Энно, перекрывая суматошные возгласы, зазвучавшие в повозке. Вскочив, он столкнулся с Хульдой и Бульрихом, когда повозка из Краппа на бешеной скорости вырвалась вперед. Копыта грохотали по дороге, рыжие пони неслись изо всех сил, объятые страхом, выкатив глаза, не думая о том, что их ждет. Гортензия знала, что дергать за поводья, которые она держала одной рукой, бессмысленно. Другой рукой она ухватилась за сиденье, чтобы не упасть с раскачивающейся кучерской скамейки, в спинку которой судорожно вцепился Карлман. Собравшись с силами, молодой квендель обернулся, чтобы посмотреть, как там остальные.

Теленку приходилось совсем плохо. Он едва поспевал за повозкой и с отчаянным ревом задирал голову, время от времени натыкаясь на заднюю стенку. Энно устремился к Муни, поспешно пробираясь через вьюки и корзины.

– Он сломает ногу, и его переедет повозка Биттерлингов! – снова закричал бывший конюх.

Вторая повозка была уже совсем близко. Мельник пришпорил своего удивленного пони и увел его в сторону, опасаясь обезумевших животных.

В дополнение к этой суматохе вокруг путников бушевали невидимые вихри теней и духов. Ветер завывал, свистел, визжал, рычал, трещал и кричал, словно все чудища, растворившиеся во тьме, разом поднялись, чтобы напасть на беззащитных жертв. Призраки, казалось, были повсюду и сводили с ума не только пони. Биттерлингов бросало по повозке из стороны в сторону, будто их швыряла чья-то невидимая рука. Старик Пфиффер то и дело хватал себя за голову, словно кто-то тянул его за взъерошенные волосы. Глядя, как Фридо и Мерль в панике трясут головами, Карлман гадал, не дергают ли их за гривы призрачные пальцы.

Тем временем Энно добрался до конца повозки и принялся дергать за туго натянутую веревку Муни, одновременно отчаянно жестикулируя Биттерлингу, чтобы тот свернул, если и в самом деле удастся освободить теленка. Звентибольд все понимал, но отвечал беспомощными взмахами руки, сообщая о том, что уже давно потерял поводья своих пони. К тому же дорога пошла под уклон и повозки понеслись еще быстрее.

Охваченный ледяным ужасом, Энно попытался взять себя в руки, мысленно проклиная свою слабость и сетуя на отсутствие ножа. Затащить теленка в повозку удалось бы только невообразимыми усилиями.

«Муни не утонул в черном иле, но теперь сломает шею, даже если я смогу его отвязать», – с горечью подумал Энно.

– Впереди свет! – крикнула с кучерского места Гортензия, но бывший конюх не обратил на нее внимания. Сидевший же рядом с ней Карлман сразу понял, что вперед она смотрит не с облегчением, а с ужасом. В том месте, в ложбине, через которую протекала река Зайчатка, располагались первые дома за Жабьим Мостом.

– Мы врежемся во что-нибудь! – в панике кричала она навстречу ревущему ветру. – Что, если на пути окажется квендель или серьезное препятствие?!

– Елки-поганки, правь в сторону от деревни, налево и через мост! – послышалось из повозки. Это Бульрих вынырнул из кучи багажа позади Гортензии и Карлмана со смелым советом. Старый картограф вспомнил, что перед самым въездом в деревню проселочная дорога раздваивается. Правая тропа вела к реке Зайчатке, на старый каменный мост, крутой подъем на который неизбежно замедлит их безумную скачку, если не приведет к худшему. За мостом дорога шла на восток, к Фишбургу, в самое сердце владений Хелмлингов.

– Нельзя! – сердито ответила Гортензия. – Мы опрокинемся! Мост мокрый, все камни, наверное, скользкие от дождя.

– Попробуй, – настаивал ее старый сосед с необычным упрямством, – ты посмотри, что там светится?! Это же костер прямо у въезда в деревню. Пони сами доберутся до моста, потому что дорога к деревне с обеих сторон обнесена забором, и мы не никак не попадем в открытое поле.

– Вот они! Смотрите, их видно!

Крик Хульды возвестил о новых опасностях. Дрожа, она указала вперед, где поднимались над землей ужасающие существа, еще маленькие, но хорошо заметные на фоне пылающего костра. Все они ходили прямо и держали в руках палки или горящие факелы. К ужасу путников, их встретили яростным шумом, угрожающим ревом, который сопровождался лязгом и скрежетом, словно дерево билось о дерево и металл о металл.

– Не верьте своим глазам! – громовым голосом потребовал старик Пфиффер. Его услышали в обеих повозках. – Под масками прячутся жители деревни! Они вышли, чтобы встретить нас огнем и вилами или вообще не пустить в деревню! Должно быть, перепугались до смерти, раз сами развели на улице такой огромный костер!

Дотянувшись до кучерского сиденья, он раздвинул Биттерлингов в стороны, чтобы всем троим было видно, что происходит в другой повозке, мчащейся в паре шагов перед ними. Энно по-прежнему упорно пытался развязать узел веревки, которой был привязан теленок, – ослабевший Муни, казалось, вот-вот споткнется.

Запряженные в первую повозку пони оглядывались по сторонам в поисках выхода. Но, так ничего и не увидев, повиновались Гортензии, державшей поводья, и бросились направо, к мосту, очертания которого вырисовывались перед ними в отблесках пламени, как злой рок, воплотившийся в камне. Над Зайчаткой висел густой туман. Массивные опоры моста исчезали в пронизанной странным блеском дымке, или этот блеск только почудился испуганным квенделям? Поскольку пути назад все равно не было, Гортензия с мужеством, порожденным отчаянием, обратилась к самой насущной задаче.

– Как там теленок? – крикнула она, не сводя взгляда с дороги. Слева виднелись фигуры жителей деревни, темневшие на фоне пламени. Кто-то черный и рогатый протягивал к ним руки, словно в зловещем приветствии. Рядом с ним танцевали лохматый медведь, два создания с угловатыми головами, похожие на собак, и нечто, напоминающее отвратительную смесь кабана и барана: помимо изогнутых клыков и заостренных ушей, у него были витые рога, причем целых четыре.

Из темнеющих вдали домов бежали и другие квендели в масках. Никто из них не замечал, что в направляющихся к деревне повозках, запряженных парами пони, сидят их сородичи, явно терпящие бедствие. Жители вели себя так, словно боялись страшного врага, что вот-вот появится. Наконец, ряженые с собачьими головами и четырехрогий кабан сорвали маски, и не только Бульриху на мгновение показалось, что он узнал их – у костра плясали Блаулинги. Они в дикой злобе оскалили зубы и закатили глаза. Зрелище было столь страшным, что путники даже задумались, кого вместо них видят перепуганные квендели у костра.

Когда пони свернули на мощеную дорогу, ведущую к мосту, раздался оглушительный грохот. Колеса и копыта ударились о мокрые камни, и первая повозка накренилась. В панике заревел Муни, потеряв опору на скользких камнях, он начал сползать влево, а повозка понеслась вправо. Энно закричал и перегнулся через край, обеими руками ухватив теленка за шею, чтобы не дать ему упасть. Внезапно бывший конюх почувствовал, что кто-то крепко сжимает его сзади.

– Держись! – крикнула ему в ухо Хульда. – Я уже однажды держала и не отпускала, чего бы это ни стоило. Может быть, мы все же пройдем по мосту. Во имя святых трюфелей, мы почти у цели!

Энно оглянулся, словно в этот безумный миг хотел удостовериться в ее правоте. Ему было необходимо смотреть вперед, несмотря на онемевшие руки на шее Муни и намертво вцепившуюся сзади Хульду. Дорога слегка изогнулась, и Энно удалось мельком увидеть мост. Ему почудилось, что у перил с левой стороны в дожде и тумане выросло что-то вроде высокого столба. Возможно, это был силуэт могучей каменной фигуры? Кроме Энно, еще двое квенделей в повозках точно знали, что на мосту через Зайчатку никогда не было ничего подобного. Однако сейчас даже старики Пфиффер и Бульрих видели, что там кто-то стоит.

Из камня ли он, из плоти и крови или это тень тьмы? Еще мгновение – и станет ясно. В последние секунды перед въездом на мост Одилий попытался понять, что за странная паутина застила ему глаза.

Кто-то сторожил реку. К добру или худу, но фигура стояла с поднятой рукой, сжимая не то меч, не то посох из яркого чистого света.

А Бульриха вдруг настигло удивительное воспоминание, поразило его, будто молния, попавшая в мост.

Шум, грохот, ослепительный свет.

У квенделей и животных, позабывших обо всем от ледяного ужаса, замерли сердца и дыхание – и время остановилось.

На другом берегу реки жители деревни увидели в вихрях тумана неясные очертания двух повозок, которые неслись прямо на них с бешеной скоростью. Однако благодаря святым пустотелым трюфелям в последний момент те свернули к Зайчатке и прогрохотали тяжелыми колесами и копытами по мосту. Вот такую шутку в эту ночь сыграли с мирными квенделями злобные призраки, которые уже несколько дней время от времени беспокоили деревню у Жабьего Моста и окрестности, пугая направлявшихся в Баумельбург путников почти до безумия.

В белом мареве над рекой что-то вспыхнуло, будто молнии прорвались сквозь плотные тучи. Взревело несчастное животное, явно раненое, и все леденящие кровь звуки растаяли в облаках над Зайчаткой.

Наступила тишина.

Глава девятая

Гризельда

Веди, Свет добрый, через тьму меня, веди меня!

Ночь так темна, вдали от дома я; веди меня!

Не много я прошу: меня веди,

путь освещая хоть на шаг один.

Джон Генри Ньюмен. Облачный столп

На крепостных стенах Фишбурга стояли дозорные – по одному на все четыре стороны. Стражу Винтер-Хелмлинги выставили с Волчьей ночи, потому что у них были на то веские причины. Прежде с наступлением темноты двое слуг с фонарями обходили мшистые крепостные стены, наслаждаясь видом и особенно закатом над равниной между Зайчаткой и Сверлянкой, а заодно и приятной беседой – если трубочный табак был ароматным, а погода хорошей, то почти всегда находилась и интересная тема для разговора.

До Волчьей ночи ни одному Хелмлингу не пришло бы в голову настаивать на том, чтобы караульные несли службу под надоедливым дождем, в особенно ветреные или морозные ночи. Если не ожидалось сильной бури, то какой-нибудь слуга сначала в сумерках, потом еще раз после полуночи ненадолго выглядывал из одной из башенных дверей и по традиции светил фонарем в непроглядную тьму. Если его встречал немилосердный северный или восточный ветер, если бил в лицо ледяной ливень, то страж немедленно удалялся за толстые стены замка, в тепло и уют.

Однако этот привычный и неторопливый порядок мгновенно изменился после Волчьей ночи, когда до Хелмлингов дошли вести о зловещих происшествиях, случившихся по всему Холмогорью, и особенно неподалеку от них, в окрестностях Сумрачного леса. Тишине и покою в полях вокруг замка тоже пришел конец: с крепостных стен по ночам видели, как в непривычном тумане мерцают загадочные огни, к которым лучше было не подпускать пони, чтобы не лишиться их. Раньше любой обитатель замка мог выйти в караул на крепостные стены под мерцающими звездами, но теперь только те, у кого хватало мужества и сил, осмеливались подвергать себя опасности, которая становилась все заметнее, хотя никто не знал, откуда она исходит.

Именно поэтому Левин, нынешний владыка Фишбурга, сразу после возвращения с заседания совета в «Старой липе» приказал увеличить башенную стражу с двух до четырех квенделей. Дозорные должны были сменяться каждые шесть часов, днем и ночью обозревая окрестности на севере, юге и востоке, но прежде всего на западе, где возвышались темные верхушки деревьев Сумрачного леса.

Не прошло и часа после раннего ужина в большом зале, а обитатели замка уже готовились отойти ко сну. Большинству из них еще предстояло сделать последние приготовления, поскольку на следующее утро они хотели как можно раньше отправиться в Баумельбург, прихватив и часть свиты. Внизу, во дворе, ярко освещенном множеством факелов, подготовились к отъезду четыре тяжело нагруженные повозки, украшенные к празднику. Чтобы защитить от непрекращающегося дождя, их поставили под широкий навес, тянувшийся во всю длину восточного крыла. Здесь же располагались конюшни. Слуги ухаживали за четырьмя великолепными пони, вычищая прекрасных животных до сверкающего блеска и вплетая серебристые ленты в их длинные гривы и хвосты.

Напротив конюшен располагались главные ворота замка, которые выходили на разводной мост, перекинутый через широкий ров.

В вышине, на крепостной стене, под дождем и на ветру стоял Горм – младший из сыновей Левина в этот вечер вышел в караул. Он выбрал западную сторону, чтобы следить за длинной подъездной дорогой, ведущей к замку: она тянулась от моста через Зайчатку вдоль рыбных прудов и пастбищ. На северной стороне стены стражи тоже пристально вглядывались вдаль, потому что в ветреные дни, как сегодня, когда в плотной пелене облаков ненадолго открывались просветы, за Квенделином на фоне неба все чаще появлялись темные скалы – то ли Белые горы, то ли призрачные, которые старый Бозо Райцкер так живо описал в «Старой липе». Сегодня вершины тоже были видны. Над Холодной рекой бушевала страшная гроза, вспыхивали огненными стрелами молнии, однако ветер не доносил даже намека на гром над Заливными лугами и Зайчаткой. И все же Горм выбрал западную стену, поскольку то, что могло произойти на земле, совсем рядом с ними, в окрестностях Жабьего Моста, казалось ему даже более интересным, чем жуткие молнии над Холодной рекой.

Последние несколько ночей испуганные жители разжигали у въезда в деревню огромный костер. Зловещие завывания на тропе вдоль живой изгороди подбирались все ближе к Жабьему Мосту, однако кто их издавал, до сих пор было непонятно. Местным квенделям пришлось уделять больше внимания защитному огню, как они его называли, чем подготовке к отъезду в Баумельбург. С западной стены замка было хорошо видно, как жители деревни, надев маски, пляшут перед пылающим костром.

«Если так пойдет и дальше, – подумал молодой Хелмлинг, внимательно разглядывая отблески костра за рекой, – из-за страха они пропустят Праздник Масок».

– Во имя Дамы в туманной вуали, разве можно их винить? – произнес мягкий голос позади него. – Рядом с ними, на тропе у живой изгороди, бушует нечто действительно страшное.

Оборачиваясь, Горм уже знал, что увидит сестру Гризельду, которая, как это часто бывало, читала его мысли. И все же вздрогнул, обнаружив в ярко освещенном дверном проеме удивительное явление.

Гризельда явилась ему прекрасной Дамой в мерцающей серебряной вуали, Зимней королевой старинного клана на Празднике Масок. Таинственная и великолепная, с короной из сверкающих, покрытых инеем ветвей тончайшей работы, выкованных, быть может, не среди холмов, а в легендарных гномьих шахтах Белых гор. Нежнейшие ткани, усыпанные великолепным жемчугом, окутывали Гризельду с головы до ног, будто клубы тумана, обволакивали ее стройную фигуру, словно завеса росы. Никогда еще за всю долгую историю Фишбургов ни одна женщина из Винтер-Хелмлингов не смотрелась так изысканно в одеянии, которое веками хранилось в семейных сундуках.

Прежде чем произнести хоть слово, Горм сглотнул. В первый миг он не мог поверить, что перед ним в самом деле любимая сестра Гризельда, всего на два года младше его.

– В самый темный час

Кто на страже у нас?

Кто там в зимнюю бурю

В ночь на башне дежурит

Над землей и горами?

На печати рыба, в стремени нога,

Смотрит луна за нами.

Хелмлинги, не пустим врага!

Так держать, до конца времен,

Не помышляя о сдаче,

Пусть сопутствует вам удача!

Она спела старинную песнь Винтер-Хелмлингов.

– Это и правда я, – добавила она, – как и каждый год, Армиллария настояла, чтобы я примерила перед отъездом корону и мантию. И, как я вижу, костюм удался, раз родной брат с трудом узнает меня, даже без маски. – Она мелодично рассмеялась. – Как бы мне хотелось спуститься в этом наряде в самые глубокие коридоры наших подземелий. Пошуршала бы по хвое мантией и вуалью, а потом посмотрела бы, что из этого выйдет.

Не видя ее лица, Горм не понимал, серьезно ли она говорит.

– Клянусь священными грибными кольцами светлых лесов, отец никогда бы тебе этого не позволил, – ответил он Даме в вуали. – Пожалуй, я на всякий случай переночую в твоей комнате, как только меня сменят.

– Буду рада тебя видеть, мой дорогой страж. Боюсь, ты так устанешь, что даже не заметишь, как далеко за полночь я проскользну мимо тебя за дверь, – снова поддразнила его Гризельда.

Она хотела сказать что-то еще, но брат вернулся к крепостной стене. Устремив вдаль пристальный взгляд, он вздрогнул от неожиданности.

– Святые пустотелые трюфели, тропинка у живой изгороди светится изнутри! И свет этот такой бледный и холодный, что он не может исходить от фонарей или факелов путешественников! – воскликнул Горм.

Невзирая на мантию и корону, Зимняя королева в три шага оказалась рядом с ним. Обдувающий крепостные стены ветер набросился на ее изысканные одежды. Вуаль, развеваясь, запуталась в ветвях короны, что пришлось как раз кстати, ведь теперь Гризельда могла беспрепятственно наблюдать вместе с Гормом, как из-за реки Зайчатки на западе ползет по холмам туманная змейка, в которую превратилась тропинка вдоль живой изгороди. Это зловещее сияние было хорошо знакомо обитателям замка, его не раз видели по ночам над рыбными прудами.

– Смотри, сегодня у змеи появилась голова и светятся глаза! Она движется, приближаясь. В деревне ее тоже заметили и теперь изо всех сил пляшут перед костром, – взволнованно сказала Гризельда.

В том месте, где находился мост, светилось несколько точек, пусть тусклых, но все же более ярких, чем мертвенная белизна на дорожке у живой изгороди. Расстояние между туманным потоком и странной искоркой перед ним быстро увеличивалось.

– Елки-поганки, на дороге повозки! Мы смотрим прямо на их фонари! – крикнул Горм, и на этот раз вздрогнула его сестра.

Освещенные сбоку пылающим у Жабьего Моста огнем, из темноты выступали очертания двух упряжек, бешено мчавшихся одна за другой. Рядом с ними виднелся всадник на серой лошади, явно старавшийся не отстать, а к задку первой повозки был привязан еще один пони, которому, должно быть, пришлось очень плохо.

– Они опрокинутся!

Горм почувствовал, как пальцы сестры обхватили его запястье.

– Сейчас опрокинутся! – в ужасе повторила Гризельда. – Им остается только скакать на крутой мост – в деревню их не пустят!

Словно желая избавить Зимнюю королеву от необходимости наблюдать надвигающуюся катастрофу, вуаль отделилась от короны и больно хлестнула Гризельду по лицу. Сквозь пелену слез она увидела, что темноту над Зайчаткой разрывает копье яркого света. Вспышка растаяла во тьме, а мерцающая драгоценная ткань вновь поднялась с лица Зимней королевы с очередным порывом ветра.

– Молния ударила в мост, но повозки едут, – изумленно произнес ее брат.

* * *

– Он пропал! Муни исчез!

Энно кричал горько и отчаянно, хотя они и спаслись от почти неминуемой катастрофы – должно быть, помогло чудо, если не что-то другое. Молодой конюх все еще висел, наполовину высунувшись из повозки и сжимая в руках вместо теленка только чисто обрезанный кусок веревки.

На повозку Биттерлингов Энно боялся взглянуть. Звентибольд, Тильда и Одилий тоже перебрались через реку невредимыми. С боков измученных пони летели хлопья пены, но Звентибольд и Гортензия с безграничным облегчением осознали, что безумный галоп замедляется и упряжки снова начинают им подчиняться. И все же Энно опасался, что вот-вот увидит на корпусе второй повозки следы ужасного столкновения.

«Святые трюфели, похоже, ничего такого не случилось, – робко подумал он. – Натолкнись повозка на серьезное препятствие, наверняка бы перевернулась».

К сожалению, это вовсе не означало, что с теленком все в порядке.

– Бедняга сломал ноги! – громко причитал Энно. – Он кричал, я слышал, ему больно! Я пойду его искать!

Однако Хульда вцепилась в него мертвой хваткой.

– Если вывалишься сейчас на дорогу, сломаешь шею! Скачка еще не кончилась! – сердито крикнула она в ухо Энно и из последних сил потащила упрямца назад. – Эй, кто-нибудь, помогите мне привести в чувство эту троллью голову! – потребовала она.

Поблизости находился только Бульрих, который, очевидно, еще не оправился от дерзкого перехода через мост: скрючившись между разметавшимися по повозке тюками багажа, он хоть и был рядом, но мысли его витали очень далеко. Старый картограф так безучастно смотрел вперед, что Хульда забеспокоилась.

– Карлман, а ну проверь-ка, как там твой дядя! Мне кажется, он вот-вот потеряет сознание, – позвала она молодого квенделя, не ослабляя хватки.

Тот послушался и полез в повозку через спинку кучерского сиденья.

– Дядя, что с тобой? – спросил Карлман, осторожно взяв старого картографа за руку.

Бульрих вздрогнул и заморгал.

– Во имя черных лесных грибов! Ты тоже это видел? – крикнул он удивленному племяннику. – Ты видел одноглазого из «Старой липы»? Он стоял возле моста, а теперь ждет меня в Сумрачном лесу!

– Дядя, умоляю, ради всех квенделей, приди в себя! Худшее позади!

Карлман схватил Бульриха за плечи и довольно сильно тряхнул. У него возникло ужасное подозрение, что дядя снова погрузился во тьму, которая недавно омрачала его разум.

– Туманная пелена плетет покров сомнений и забвения, – ответил Бульрих. Слова эти он произнес очень странным голосом, отчего Карлман забеспокоился еще сильнее.

– Дрожащие поганки и ядовитые мухоморы! Тумана нет, мы выбрались из него и сбежали от преследователей! – в отчаянии крикнул молодой квендель. – Дядя, очнись!

Громко заскрипели и затрещали колеса. Повозку подбросило.

Бульрих упал на руки Карлмана, но не потому, что и в самом деле потерял сознание. Тыквенная голова откатилась в сторону и извергла из широкого рта струю жидкого воска, погасив свечу. Хульда выпустила Энно и вскрикнула, однако конюх не упал, а подскочил – так резко они остановились. Пони зафыркали и затрясли головами в упряжках; разгоряченные безумной скачкой, они медленно успокаивались. От наступившей тишины в ушах квенделей зазвенело даже сильнее, чем от недавнего неистового грохота. Лил косой дождь, сильный ветер по-прежнему налетал на путников неистовыми вихрями.

Повозки остановились на полпути между мостом и замком. С обеих сторон простирались обширные пастбища, совершенно пустые. Укрыться здесь было негде: ни изгородей, ни густого кустарника, а вдоль подъездной дороги не росло ни одного дерева. Карлману показалось, что они все-таки вырвались из реального мира и попали в какие-то срединные земли, недоступные ни для друзей, ни для врагов, где царят лишь тьма, холод и абсолютная тишина.

Все молчали, только Тильда тихонько всхлипывала. Хульда перестала кричать в спину Энно, которого было едва видно в темноте. Тот бросился на поиски Муни, прихватив фонарь Уилфрида, – побежал обратно к реке.

Обессиленный и промокший до нитки, мельник даже не думал сопротивляться и лишь стоял, прислонившись к Снеговику, и глубоко вздыхал. Ужас еще не выпустил квенделей из своих объятий, и они не могли даже обмолвиться о том, как им удалось благополучно пересечь мост. Еще предстояло узнать, что же случилось с теленком, какой бы ужасной ни была его участь.

Гортензия будто во сне спустилась с козел и погладила верных пони. Хульда подошла и остановилась рядом, погрузившись в раздумья. Старик Пфиффер незаметно спустился с повозки и, заглянув под брезент, убедился, что с Райцкером все в порядке. Как и ожидалось, кот лучше всех пережил безумную скачку. Затем Одилий направился к Шаттенбартам, которые так и сидели на корточках в куче рассыпавшегося багажа. Младший заботливо обнимал старшего за плечо. Одилий заметил, что молодой квендель встревожен, но отбросил грустные мысли.

– Будь так добр, мальчик мой, оставь нас ненадолго. Сдается мне, у твоего дяди есть кое-что на уме, о чем он пока не в силах рассказать тебе.

Что бы это ни значило, возражать Карлман не решился. Странные слова Бульриха нашли отклик в его душе. Пусть он не мог понять, о каком одноглазом идет речь, все же этот образ пробудил в памяти другой – так описывали долговязого ненакомца, который, возможно, в самом деле преследовал перепуганных жителей деревни, а не только в их воображении.

Молодой квендель наконец встряхнулся, сбрасывая оцепенение. Он уже собирался пойти к мосту, искать Энно и пропавшего теленка, как вдруг с противоположной стороны донеслись крики и стук копыт. Из открытых ворот замка лился свет, по дороге приближались яркие огоньки – Винтер- Хелмлинги заметили путников и поспешили на помощь.

Навстречу путникам скакали четыре всадника, у каждого в руке был горящий факел.

– Сам Хелмлинг и трое его сыновей, – заявил Биттерлинг, едва рассмотрел всадников. В его голосе звучало безмерное облегчение, он с восторгом сжал руку Тильды. Что могло быть лучше, чем укрыться в Фишбурге? Звентибольд мечтал о незапланированном отдыхе в уютном, безопасном замке за высокими стенами и широким рвом.

– Клянусь заячьим грибом! – крикнул владыка Фишбурга, натягивая поводья великолепного пони. – Вижу, штормовой ветер – если это он – пригнал к нашему порогу смелых путешественников, знаменитых с Волчьей ночи, да еще вместе с Уилфридом фон ден Штайненом, прямо к празднику. Большая честь для нашего дома в неспокойные времена, вот что я скажу.

Левин Хелмлинг, любитель поразглагольствовать, смотрел на сгрудившихся у забрызганных грязью повозок квенделей. Похоже, истинные причины их появления на этом берегу реки мало его волновали.

Только Гортензия сочувственно улыбнулась.

– Святые трюфели, мы пережили такой ужас! Конечно, это оставило свой след, – с достоинством проговорила она.

– Мы кое-кого потеряли, точнее, двоих, – тут же вступил Карлман. – Сначала пропал теленок, который, должно быть, неудачно упал возле моста, а потом и тот, кто за ним присматривал. Он только что отправился на поиски теленка, но в такую ночь одному во тьме небезопасно…

– Как и в любую другую, – прибавил хозяин Фишбурга с совершенно другим выражением. – Прошу прощения, – сказал он, – мы знаем, с чем вы столкнулись, и относимся к такому очень серьезно. Уважаемый Одилий убедил нас еще на совете, и с тех пор между Сверлянкой и Зайчаткой то и дело творится странное.

Он кивнул старику Пфифферу, стоявшему между Гортензией и обоими Шаттенбартами, и спешился с факелом в руке.

– Мы видели из замка, как дерзко вы проехали по мосту и как в него ударила молния. Кто-нибудь пострадал? – спросил он, вновь в отблесках пламени разглядывая прибывших.

– Возможно, мой дядя Бульрих, – проговорил Карлман. – Бешеный галоп явно не пошел ему на пользу.

Все взгляды обратились к картографу, и Гортензия только тогда заметила, какой бледный и изможденный вид у старого соседа. «Совсем плохо ему пришлось, – ошеломленно подумала она. – Похоже, бедняга растерял последние силы».

– Я ничего, все нормально, – пробормотал Бульрих. – Вот отдохну в тепле, выпью кружку бузинной настойки – и буду как новенький.

Он покраснел, вероятно, смущаясь от всеобщего внимания. Только Одилий знал, что Шаттенбарт стыдится своей лжи.

– Тогда давайте позаботимся о том, чтобы все поскорее пришли в себя, и вместе направимся в замок, – сказал Левин, кивая Бульриху.

Путники с облегчением вздохнули и забрались обратно в повозки, а Хелмлинг велел сыновьям разделиться: двоих он отправил к мосту искать Энно, а сам со старшим Фоско повел повозки к воротам замка. Замыкал кавалькаду мельник на сером четвероногом друге, который повесил голову – редко когда в Холмогорье встречались такие усталые пони. До рва оставалась еще сотня широких шагов. В непроглядной тьме сияли распахнутые ворота, словно дверца печи дружелюбного великана.

«Костер бывает и добрым», – подумал Карлман, расположившийся на заднем сиденье повозки рядом с дядей. Тот закрыл глаза; возможно, он на мгновение задремал. Молодой квендель задумчиво оглядывался, представляя, как вот-вот въедет в Фишбург, легендарный замок старинного клана Винтер-Хелмлингов, не забывая и о Гризельде, чьи локоны напоминали посеребренные паутинки.

«Посеребренные паутинки…» – мысленно повторил Карлман. Взглянув направо, он вдруг подумал, не снится ли ему сон. В мокрых ветвях придорожного куста, которые встречались тем чаще, чем ближе повозки подбирались к замку, что-то висело – серебристая ткань, блестящая, такая прозрачная и нежная, что из-под нее просвечивали кораллово-красные ветви кизила, в которых и запуталась драгоценная вуаль. Карлман потянулся к ней, и тончайшее полотно скользнуло ему в руку, почти невредимое. Внимательно рассмотрев вуаль, он обнаружил лишь небольшую прореху.

– О, какая красота! – восхищенно воскликнула Хульда, коснувшись ткани. – Как же это оказалось на дереве? Наверное, кто-то потерял.

«И я знаю кто», – довольно подумал Карлман, откидываясь на спинку сиденья. Хульде же он сказал:

– Я знаю, кому это передать.

Копыта пони Левина, ехавшего во главе маленькой процессии, уже стучали по деревянным доскам разводного моста, который пересекал ров и соединял длинную подъездную дорогу с воротами. Повозки катили следом. Почувствовав, что путешествие подходит к концу, Снеговик перешел на рысь. Во дворе замка на измученных квенделей обрушились яркие огни и возбужденные голоса: там собралась целая толпа желающих взглянуть на тех, кто на бешеной скорости пересек реку накануне отъезда на Праздник Масок.

– Мы выезжаем завтра рано утром, – объявил Левин Хелмлинг. – А потому сегодня я предлагаю вам не долгие разговоры о том, что произошло с вами, дорогие гости, а мягкие постели в комнате с жарким огнем и хорошими толстыми стенами, сквозь которые не проникнет никакое зло. А перед отходом ко сну – горячий суп и, если хотите, ванну с травяным настоем. Утром мы запряжем в ваши повозки отдохнувших пони и вместе отправимся в Баумельбург – так будет безопаснее.

Властелин Фишбурга стоял на площадке лестницы, которая вела к главному входу в северное крыло. Обращался Хелмлинг не только к нежданным гостям, но и ко всем обитателям замка, собравшимся во дворе. На следующий день в дороге у него будет достаточно времени, чтобы поговорить обо всех тревожных событиях, в свете которых близящийся отъезд из укрепленного замка казался не слишком приятным.

Несмотря на усталость, новоприбывшие с изумлением оглядывали двор. Они обратили внимание на высоту дверей, окон и ступеней, на вес огромных камней, из которых были сложены стены. Даже Гортензия, привыкшая к просторам Краппа, была удивлена столь же сильно, как и остальные. Обиталище Винтер-Хелмлингов, построенное тысячу лет назад, стояло на равнине между реками Зайчаткой и Лютинкой – укрепленный дом возвели здесь когда-то люди. Об этом напоминали стены замка, возвышающиеся на много локтей. Могучие крепостные башни, словно часовые, наблюдали за гостями, которые не могли оторвать от них глаз.

Во дворе повсюду виднелись следы последних приготовлений к путешествию: под непромокаемым брезентом сложили ящики и коробки, которые с первыми лучами солнца погрузят на украшенные повозки Хелмлингов. Повезут же путников благородные пони, терпеливо ожидавшие в конюшне.

По приказу Левина упряжками квенделей из Зеленого Лога занялись четверо конюхов. Ни мгновения не сомневаясь, что в конюшнях Фишбурга пони ни в чем не будут нуждаться, мельник оставил своего четвероногого друга на их попечение. В ту минуту, когда Уилфрид и его спутники, мокрые и замерзшие, вслед за Левином и Фоско поднимались по широкой лестнице к главному входу, снова раздался стук копыт, в ворота влетели верхом два сына Хелмлинга, искавшие Энно. Ни теленка, ни молодого конюха с ними не было.

– Мы его не нашли, – крикнул, не спешиваясь, третий сын Хелмлингов. – И животное, с которым произошел несчастный случай, тоже. Мы поскакали обратно к мосту, а оттуда – на пастбища, Руфус налево, а я направо. Мы светили фонарями и громко звали Энно. Он не мог нас не услышать, если был поблизости, но ответа мы не дождались. Там снова сгущается туман, такой плотный, странно мерцающий. Клянусь всеми духами лесов и болот, здесь опасно! Хорошо, что все пони сегодня в укрепленных конюшнях, а не в этом жутком мареве.

– Будем надеяться, что этот ваш Энно сбежал в деревню у Жабьего Моста или придет к нам и постучится в ворота, – добавил его брат. – Завтра утром мы снова отправимся на поиски.

Старик Пфиффер повернулся к ним, стоя на лестнице. В руках он держал корзину, в которой сидел рыжий кот. Не обращая внимания на толпу незнакомых квенделей, Райцкер поднял голову и окинул всех взглядом сверкающих янтарных глаз.

– Спасибо! – сказал Одилий всадникам. – Придется пока довольствоваться этими новостями. Жаль, конечно, что Энно пропал, но нет смысла подвергать опасности других. Святые грибницы, мы сегодня достаточно искушали судьбу. Так что благодарим всех за добрый прием, – торжественно произнес он, поклонившись хозяину Фишбурга, его сыновьям, а затем и всем остальным. – Понимаем, что помощи от нас в суете подготовки к празднику, конечно, маловато, поэтому вдвойне благодарны за то, что нашли здесь приют и сможем добраться до Баумельбурга под вашей защитой. Пусть наш упрямый Энно все же найдется и никто больше сегодня не заблудится, ради всех святейших трюфелей.

Так странно завершил Одилий свою речь, это заметили и Бульрих, и Карлман, и Уилфрид, и Гортензия. Последняя даже решила чуть позже уточнить у старика Пфиффера, что он имел в виду. Она и не подозревала, что ее старый сосед все понял с полуслова.

Следуя за хозяевами замка, путники вошли в большой зал, сожалея о том, что все же потеряли в самом конце пути молодого конюха и Муни.

– Пора вычистить паутину из головы! Как бы горько нам ни было, надеюсь, никому больше не придет в голову геройствовать или играть в ищейку, – сказала Гортензия, словно догадывалась, что, вопреки разумным суждениям и предостережениям Одилия, одному из Шаттенбартов могут прийти в голову столь смелые мысли.

– Энно не бросит Муни, потому что он храбрый и честный! Я это понял еще в «Старой липе», когда он защитил Фиделию Кремплинг – раньше всех. – Слова Бульриха мало успокоили Гортензию.

Но прежде чем она успела ответить, все взгляды оказались прикованы к прекрасному зрелищу. Из глубины коридора в зал вплыло создание из другого мира, казалось, не имеющее ничего общего с этим замком и огнем в большом камине напротив.

Биттерлинг увидел, что Тильда присела в глубоком реверансе прежде, чем он, грязный и измученный, с поникшими плечами, успел выпрямиться. Хульда взволнованно вздохнула, а Гортензия от изумления затаила дыхание. Уил- фрид, старик Пфиффер и Бульрих ошеломленно замерли, а самый юный из путников, Карлман, согнулся в таком низком поклоне, словно перед ним стояла настоящая королева, каких никогда не бывало в Холмогорье, даже в самые давние времена.

Не было сомнений, что дама в серебристых одеждах – квендель, но в ней неуловимо чувствовалось что-то нездешнее, словно взятое от другого народа, забытого в глубинах прошлого. Ее окутывали нежнейшие вуали, переливающиеся странным блеском, словно сотканные не из нитей, а из паутины.

– Добрый вечер, – сказала Гризельда Хелмлинг, приветливо склонив голову. – Я очень рада видеть вас целыми и невредимыми. А ведь это настоящее чудо, учитывая, каким образом вы пересекли реку.

– Вы видели нас? – спросил Карлман и тут же покраснел, как только понял, что осмелился обратиться к ней.

– Да, видела, со стены между башнями, – ответила она. – Кажется, молния ударила в мост. Похоже, так и было, судя по тому, как вы сейчас со мной разговариваете, Карлман Шаттенбарт.

Щеки и уши молодого квенделя разгорелись еще жарче, и в то же время ему было приятно, что Гризельда знает его имя.

– Вы же знаменитость среди квенделей! Но известнее всех – бесстрашный картограф из Зеленого Лога, который бродил по Сумрачному лесу, а вы, верные спутники, шли по его следам, – пояснила Гризельда.

– Вы тоже любите гулять по странным тропам в глубине, – ответил Бульрих.

Гортензия и старик Пфиффер недоверчиво подняли брови, а Левин и братья Гризельды задумались, не с насмешкой ли это сказано, не с упреком ли. Девушка же ничуть не встревожилась.

– Верно. Порой, чтобы узнать что-то новое, нужно глядеть глубже, – загадочно ответила она, переводя взгляд с одного Шаттенбарта на другого.

– У меня есть кое-что для вас, – неуверенно проговорил Карлман. – Я нашел эту вещь на ветке возле канавы. Теперь я знаю, что она принадлежит вам. – С этими словами он вытащил из-под куртки вуаль, которую прежде аккуратно свернул и спрятал. – Я бы с радостью оставил ее себе, – добавил он, по-прежнему удивляясь своей внезапной смелости.

Вдруг позади раздался возмущенный возглас, и кто-то энергично проложил себе путь через толпу.

– О-хо-хо, поганки да гнилушки, как вы смеете так небрежно обращаться с драгоценной мантией? Она же порвана и испачкана! – возмущенно воскликнула старая Армиллария, не испытывая ни малейшего уважения к Зимней королеве и ее юному поклоннику, и с громким фырканьем взяла вуаль. – Мне придется трудиться ночь напролет, чтобы все починить!

Она отмахнулась от Гризельды, как курица от шального птенца, и вышла из зала через дверь рядом с камином. А хозяин Фишбурга тем временем отдал распоряжения, приказывая проводить гостей и помочь им расположиться на ночь.

Путникам отвели очень уютную комнату в западной башне, и на этот раз Гортензия не возражала против того, чтобы поселиться всем вместе. Это была не просто комната, а просторный круглый зал с большим камином, в котором потрескивал огонь; пол и стены покрывали разноцветные ковры, способные уберечь путников от холода. Здесь было много мягких кресел и стол с удобными скамьями, на сиденьях лежали толстые подушки. Повсюду мягко мерцали лампы из красного и зеленого гоблинского стекла, а на каминной полке светился фонарь из полированного алебастра, который, должно быть, привезли издалека. У стен три ступеньки вели вверх к пяти нишам, где уставших квенделей ждали уютные кровати. Оставалось лишь забраться под теплые одеяла и сладко уснуть вдали от дождя и ветра. Пут- ники никак не могли насытиться этим великолепием и, хотя Энно так и не нашелся, были счастливы. Судя по необычному приему у Жабьего Моста, Блаулинги вряд ли по ним скучали. Да и Левин пообещал сообщить на следующее утро о произошедшем в деревню.

– Клянусь заплесневелыми сморчками, кто бы мог подумать, что такой ужасный день завершится так прекрасно! – воскликнула Тильда с облегчением. – Ночь может быть темной и полной чудовищ, но здесь мы в безопасности!

Они вымылись и переоделись в сухое. Едва закончили, как открылась дверь и несколько слуг из замковой кухни внесли котел, от которого поднимался пар, и корзины с посудой и накрыли стол перед камином. Путники поужинали горячим супом из каштанов со свежими сливками, закусили ржаным хлебом и ароматным сыром, который созревал в глубоких подвалах Фишбурга и теперь таял во рту. Запивали все ягодным пуншем и горячей лавровой настойкой, которую принесли для желающих.

Уют и тепло окутали их, будто утешая и обещая, что все будет хорошо, по крайней мере этой ночью, и завершится благополучно даже для самого несчастного из путников, который, к их огорчению, все еще бродил где-то снаружи. После сытной и вкусной трапезы квендели осоловели, и сил им достало лишь на то, чтобы разбрестись по своим спальным местам. Дядя и племянник расположились в одной нише, в следующей – Биттерлинги; мельник, конечно же, рядом со стариком Пфиффером и его котом. Гортензия даже согласилась устроиться на ночь с Хульдой, которая была ей очень благодарна, потому что за стенами старой башни завывал ветер, а окна смотрели на запад, где таился источник зла. И хоть ужасный мрак не был виден из замка, но Хульде чудилось, что она его ощущает.

Путники погасили все лампы, кроме одной, и с благодарностью улеглись в мягкие постели. Наступила тишина, огонь медленно догорал, оставляя лишь светящийся пепел, такой же красный, как гоблинское стекло, за которым не гас свет.

* * *

Энно шел по лугу, залитому непрекращающимся дождем. С каждым шагом грязь налипала на подошвы и не- охотно, с чавканьем, падала, когда он поднимал ногу. Фонарь Уилфрида освещал казавшееся бесконечным поле, своим светом превращая лужи в черные зеркала. Трава была размокшей, вода больше не впитывалась во влажную землю. Энно уже дважды поскользнулся, но ему повезло: фонарь уцелел, это было куда важнее, чем синяки и испачканная одежда.

Молодой конюх обыскал дорогу с обеих сторон, но безрезультатно, и уже подбирался к мосту, когда сзади застучали копыта. Он разглядел двух всадников, у каждого в руках – по зажженному фонарю. Это были такие же молодые квендели, как и он, которые явно кого-то искали. Энно с тяжелым сердцем погасил свет, как только те выкрикнули его имя. Он сразу узнал форель между волной и луной, вышитую на прекрасных плащах, – герб Винтер-Хелмлингов. Спутников Энно, должно быть, обнаружили владельцы Фишбурга.

Молодой конюх уже и не помнил, когда покинул повозку. Он утратил чувство времени и, должно быть, уже давно бродил по полям. Огни в деревне у Жабьего Моста погасли, горел лишь большой костер, но и тому осталось недолго. Плясуны в масках ушли, может, решили, что ужасные события на время прекратились, или просто очень устали, как и те, от кого они успешно избавились. Вряд ли ряженые подозревали, что отпугнули жителей соседней деревни – друзей.

Энно очень тихо и незаметно отступил к мосту и спрятался под аркой, где оставалось немного места до воды. Там он дожидался, пока стихнет топот копыт и погаснет свет фонарей. Только убедившись, что всадники повернули назад, Энно выбрался из-под моста, чтобы продолжить поиски Муни. Он предпочитал делать это без помощников, не любил, когда его отвлекали.

Наступила холодная ночь, свистящий ветер гнал густые тучи по безлунному и беззвездному небу, обещая принести снег на смену дождю. Глаза Энно привыкли к темноте, свет ему больше был не нужен, и он незаметно сновал по дороге. Звать Муни молодой конюх давно перестал. Вместо этого он навострил уши и положился на то, что казалось самым надежным в непредсказуемой ситуации: на свое шестое чувство, врожденный дар сродни сильному животному инстинкту. Квендели, обладающие им, «ощущали растущие под землей грибы» – так объясняли эту загадочную способность в Холмогорье, не всегда доверяя тем, в ком просыпалось шестое чувство. Непохожие на других часто остаются одинокими. Такова была и судьба Энно, хотя, к примеру, мельника за его умение читать знаки, особенно в повседневных делах, уважали и высоко ценили.

В последнем отблеске костра возникла каменная арка. Энно пристально вгляделся туда, высматривая зловещую фигуру, тень, которую увидел еще из повозки – тогда она внезапно выросла, будто одинокое дерево, рядом с мостом. Нет, то было не дерево: на земле не лежало выкорчеванного, разбитого молнией ствола, да и вообще там оказалось пусто. Искать Муни не имело смысла, да Энно уже и не пытался, потому что следов не осталось. Веревка была аккуратно перерезана, но раненого теленка в грязи у реки он найти так и не смог.

Сам не зная зачем, молодой конюх поднялся на самую высокую точку моста и пригнулся, чтобы не попасться на глаза какому-нибудь подозрительному деревенскому жителю. Скрывать было нечего, но не хотелось объяснять то, чего Энно сам толком не понимал. Его терзал страх, было грустно вспоминать о Муни, в пропаже которого он винил потусторонюю тень. На реку опустился туман.

* * *

Высоко в западной башне Бульрих не мог уснуть. Над ним было маленькое окошко, сквозь свинцовые стекла которого он видел, что до бледных облаков совсем недалеко. Луна не светила, снизу поднимался зловещий туман; старый замок дрейфовал в белесой пелене, будто могучий корабль в море, чьи берега с каждым часом ночи таяли во тьме. И все же, сколько бы Бульрих ни ворочался с одного бока на другой, елки-поганки да волчьи боровики, он не мог избавиться от картины, которая навсегда запечатлелась в его измученной памяти.

За ужином путники рассуждали о том, какая добрая судьба уберегла их от удара молнии, падения лошадей и повозок, молчали только Бульрих и старик Пфиффер. Остальные же, да охранят их священные грибные кольца мирных лесов, явно видели что-то другое. Только конюх заметил то, что следовало.

Бульрих сомневался, что тот, кто уберег их от несчастий, поступил так лишь из доброты, хотя сам был обязан ему не только за безопасный проход к Фишбургу. Таинственный страж пропустил их, но в тот же миг исчез, а вместе с ним и Муни. Однако Бульрих его узнал. Он мог покляться хоть черными мухоморами, хоть даже трубой смерти, что на мосту их прожигал взглядом тот же самый великан, который не сводил глаз с Бульриха, когда тот обессиленно лежал в постели в «Старой липе». Старый картограф вспомнил об этом и теперь мучился страшным подозрением. Ведь если одноглазый как-то повлиял и на Бедду, то ей не было даровано возвращение из мира вечных сумерек и право жить дальше. Быть может, это он послал к ним последнее испытание – Серую Ведьму, ведь она тоже входила в его свиту. Если старинные легенды правдивы, то это он – великий Охотник.

И охотник он великий,

Черных воронов владыка,

Крыс и сов, волков, джейранов,

И мокриц, и тараканов.

Разве не так говорилось в давно забытой песне, слишком страшной, чтобы петь ее да радоваться? Даже самые талантливые сказители и певцы Холмогорья не упоминали о Диком Охотнике, предпочитая светлых и понятных героев, безобидных квенделей, как они сами. Маленьких, находчивых, но гораздо более слабых и простодушных, чем тот темный великан, могущественный, загадочный – явившийся вместе с древними преданиями, что достались от куда более сильного народа, чем квендели.

«Он жесток, но и милосерден, и мотивов его никто не знает», – подумал Бульрих.

На вопрос о Храфне Штормовое Перо племянник ответил ему лишь озадаченным взглядом. Карлман ничего не помнил о случившемся в «Старой липе», да и к Бульриху воспоминания о тех днях вернулись совсем недавно. В туманной пелене на мосту лишь немногие что-то разглядели – только те, кто побывал по ту сторону туманной границы, как старик Пфиффер по своей воле или сам картограф, случайно, ненароком оказавшийся в том мире.

Из озер и из полей

ОН находит всех зверей.

Все расскажет ему след,

Где же спрятался обед:

В шуме или в тишине…

В этих словах звучало зловещее обещание, и именно их проговорил нараспев хранитель моста из Запрутья в большом зале «Старой липы», напугав собравшихся и заставив их успокоиться с помощью заклинания огня. В тот день Бульрих стоял вместе с Карлманом за приоткрытой дверью у камина и внимательно прислушивался. Одна мысль тянула за собой другую, как в игре «Опрокинь утесы», популярной на южных холмах: игроки ставили плоские квадратные камешки на ребро как можно ближе друг к другу, и как только один «утес» в длинном ряду падал – за ним опрокидывались остальные.

Ведь полное имя Себастьяна, квенделя столь высокого, что пришлось запрягать в повозку человеческую лошадь, тоже было Штормовое Перо. В прошлом году Ансельм Шмерлинг, торговец из Запрутья, проезжавший по дороге в Эндлунд, рассказывал, что хранитель моста, который излечил его от страшного недуга, явился в дом с удивительным животным – это был кот, но не простой, а необычайно крупный, чернее самой темной ночи и с ярко-голубыми глазами.

«Это был тот самый Синдри, что и в зеленых западных покоях! Наверняка», – подумал Бульрих, отметив про себя, что все эти безумные глаза, то по одному, то парами светящиеся либо красным, либо ужасающе синим в темноте, сумерках, тумане, тени и даже при свете, скоро окончательно сведут его с ума. Он и так чувствовал себя беззащитным под этими взглядами. Чужие глаза смотрели на него, скрываясь во тьме, но вскоре он сам шагнет им навстречу, потому что вернется в Сумрачный лес – другого выхода не было.

Возможно, старый Варин Гуртельфус, такой мудрый и знающий, ему поможет, да и разве сам Бульрих, будучи картографом, не умеет искать новые дороги?

Он неслышно встал и с тоской посмотрел на спящего племянника – такого юного и доверчивого. Бульрих готовился предать его, как и других верных спутников, ведь кто знает, будет ли судьба благосклонна, чтобы позволить ему вернуться во второй раз. Он решил оставить какой-то знак, что-то на память о себе – и положил пуговицу от своего рваного жилета на подушку рядом со взъерошенными кудрями Карлмана.

Прошло два часа. Молодой квендель проснулся, будто от толчка, и резко сел в постели. Должно быть, сильный порыв ветра распахнул маленькое окно, неплотно закрытое. Вырванный из крепкого сна, Карлман растерялся, потому что сначала не понял, как попал в эту незнакомую комнату. Когда вспомнил, где находится, он с удивлением воззрился на пустую половину кровати.

И испугался. Его охватило зловещее предчувствие, проснулись и угрызения совести: надо было присматривать за дядей, а не мечтать о прелестной Гризельде. Ведь он чувствовал, что Бульрих еще не оправился после бешеной скачки по мосту.

Карлман выбрался из-под теплого одеяла, чтобы прежде всего закрыть окно, через которое в нишу задувал ледяной ветер. Когда квендель потянулся к задвижке, на его руку шлепнулось что-то холодное и тут же растаяло, оставив мокрое пятно; в комнату стало задувать еще сильнее.

Как только глаза привыкли к темноте, Карлман разглядел, что снаружи идет снег. В воздухе кружились густые хлопья, ревел ветер, отчего вздрагивало все, что не было прочно закреплено на оборонительных сооружениях и башнях. Стражники пригнулись, прячась за крепостными стенами, а на западной башне взметнулось знамя Винтер-Хелмлингов, забилось, натягиваясь на ветру.

Карлман смотрел на белые просторы тумана или, быть может, снега и никак не мог определить источник света далеко внизу, слабое, призрачное сияние которого он видел даже из башни.

«Обычный туман от такого ветра давно бы рассеялся», – подумал он, вспомнив об Энно, который остался где-то там, у реки.

Закрыв окно, молодой квендель на цыпочках вышел из спальной ниши в большой зал, где на каминной полке у стены светилась красная лампа.

«Горит, как дурной глаз», – подумал он, сам не зная почему.

В башне стояла тишина, лишь где-то неподалеку слышался тихий храп, наверное, доносился из ниши, в которой спали Биттерлинги.

Внезапно на Карлмана с неожиданной силой нахлынули воспоминания и закружились, как снег за окнами. Когда-то, совсем недавно, он крался по темной комнате, беспокоясь о дяде. Кажется, тогда кто-то сидел в одном из кресел и тайком наблюдал за ним, невидимый в темноте? Карлман вдруг вздрогнул и обернулся, оглядывая комнату. Из большого кресла перед камином на него сверкнули лучи света, отливавшего алым. Молодой квендель замер, сердце забилось сильнее, к горлу подкатил ком.

«Посмотри туда», – приказал чужой голос в его голове. Карлман послушался и вздохнул с облегчением, потому что узнал Райцкера, который сидел неподвижно, будто статуя, следя за тем, кто крадется в темноте.

– Святые трюфели, как ты меня напугал! – прошептал Карлман. – Почему ты не в постели рядом с Одилием, котик?

Немного успокоившись, молодой квендель продолжил осматриваться. Нет, больше никого в каминном зале не было. К сожалению, не увидел он и Бульриха, который незаметно выскользнул из башни. Встревожившись еще сильнее, Карлман схватил лампу и вышел за дверь.

Несколько ступенек вели из вестибюля под каменной аркой к главной лестнице, которая пронизывала башню сверху донизу. Карлман решил спуститься вниз, а не подниматься на крышу, потому что не мог представить, чтобы дядя обозревал окрестности на пронизывающем ветру посреди ночи. Вдобавок на крыше ему бы наверняка встретились замковые стражи, а предположить, что нелюдимый Бульрих вдруг возжелал ночной беседы с замерзшим дозорным, и вовсе было немыслимо. Вероятнее всего, он захотел отыскать Энно, который, возможно, нашел приют на теплой замковой кухне, если только его пропустили и вообще услышали.

Красный круг света от фонаря мелькнул на высоких ступеньках, сделанных явно не для квенделей. Подниматься было не так-то просто, и казалось так не только Карлману. Его сородичи вообще предпочитали строить одноэтажные дома, а лестницы, если уж без них было не обойтись, делали небольшими. Эта же лестница в башне кружила бесконечно, и непривычному к таким спускам квенделю пришлось трудно. Преодолев несколько пролетов, Карлман уже не понимал, на каком этаже окажется, если нырнет в один из многочисленных проходов, открывавшихся в стенах с правой стороны. Не доносилось ни звука; казалось, перед ранним отъездом обитатели замка наслаждаются тишиной и покоем за толстыми стенами дома.

Внезапно Карлман заметил, что по стене рядом с ним скользит тень, и в который раз за вечер вздрогнул от испуга. Елки-поганки, это снова был кот Одилия, который тоже решил незаметно прогуляться.

«Вот и хорошо, – подумал молодой квендель, – Райцкер не заблудится. Уж он-то найдет дорогу, в отличие от меня, в этом каменном муравейнике с его бесчисленными туннелями и проходами».

Надеясь, что спустился на первый этаж, Карлман шагнул в открытую дверь и некоторое время шел по коридору, с двух сторон освещенному факелами. Коридор показался настолько длинным, что за следующей аркой Карлман ожидал увидеть большой зал с камином, однако пришел к другой лестнице, уходившей круто вниз.

Красноватый свет фонаря выхватил из тьмы ступени, Райцкер помчался вниз, указывая дорогу. Карлман последовал за ним в надежде, что кот учуял соблазнительные ароматы из замковой кухни и потому так решительно пошел первым – оттуда он точно найдет дорогу.

Однако замковой кухни они не увидели. Вскоре стены почти сомкнулись, их освещал лишь фонарь в руке Карлмана. Веяло сыростью, и молодой квендель невольно вспомнил долгое блуждание по темному лабиринту под живой изгородью – не самое приятное воспоминание в его жизни. С Волчьей ночи он испытывал самое настоящее отвращение к прогулкам под землей, даже в погреб Бульриха спускаться без нужды не желал.

Карлман обнаружил, что стены и низкий потолок покрыты фресками. Фонарь из гоблинского стекла окрашивал их в алый, выхватывая из тьмы переплетенные нити, похожие на уходящие в глубину корни. Наконец, лестница вывела его в коридор с небольшим изгибом. Райцкера видно не было, но Карлман услышал тихий рокот, доносившийся из арочного проема, черневшего в правой стене. У проема молча стояла стройная фигура, которую с первого взгляда Карлман не узнал. Она будто ожидала его появления.

– Вот и вы, – приветливо сказала она, угадав его состояние.

Карлман уже был готов развернуться и бежать куда глаза глядят, но в следующий миг он узнал Гризельду – только у нее были такие серебристые локоны. Она уже успела снять корону и мантию и переоделась в простое платье цвета мха, на которое набросила каштановый плащ. С виду обычная девушка, но если приглядеться – нет, очень необычная.

– Я ищу дядю, – сказал Карлман, понимая, что в подвале замка это звучит очень глупо. – Похоже, я заблудился, – добавил он, все еще пытаясь сохранить самообладание. – Где мы находимся?

– В подземелье Фишбурга, – спокойно ответила Гризельда. – То есть почти, потому что это только вход. В каждой башне есть такая лестница, по которой можно спуститься под землю.

Карлман предпочел бы услышать что-то другое, потому что не забыл ее слов в «Старой липе», и теперь ему показалось странным, что он оказался именно здесь, а не в любом другом месте.

– Я послала за тобой. Вернее, за вами, – пояснила Гризельда, будто нарочно сбивая его с толку. В темноте за спиной девушки сверкнули огоньки, а потом появилась изящная дымчато-серая кошечка и прижалась к подолу юбки хозяйки. Словно в подтверждение сказанного, появился рыжий хитрец Райцкер, который с громким мурлыканьем присоединился к ней.

– Это Арва Зайдельбаст, и мы с ней неразлучны. Она слушается меня, но только когда сама того желает. Мы с ней похожи, и не только в этом, – представила Гризельда кошку и тихонько рассмеялась.

– Как старик Пфиффер и его кот, – сказал Карлман. В Арве тоже было что-то особенное, она походила на Гризельду, как Райцкер на Одилия – коты будто впитали необыкновенные качества хозяев.

– Мы все очень сожалеем, что твоя мать умерла, – внезапно сказала Гризельда, сочувственно глядя на него. – Еще в «Старой липе» было заметно, как ей плохо, и все боялись худшего, пусть Одилий и искусный целитель. Он сделал все, что мог, но битву с болезнью проиграл. Святые трюфели, ее коснулось что-то не от мира сего, нечто мрачное и холодное… Ты, должно быть, ужасно по ней скучаешь.

Карлман ничего не ответил, лишь уставился в темноту, растроганный сочувствием и нежным голосом Гризельды.

– Паутина в мозгу… Порой мне кажется, что мама и не уходила, – вдруг выпалил он, сам того не ожидая. – По крайней мере, ушла не насовсем, потому что я видел ее, и не только во сне.

Выражение серых глаз Гризельды изменилось. Взгляд стал острее и глубже, напомнив Карлману взгляд старика Пфиффера. Девушка словно видела сквозь все препоны и проникала в самую глубь.

– Где ты видел Бедду? – спросила она.

Голос ее доносился будто бы издалека, но в то же время звучал у Карлмана в голове. Теперь это был другой голос, суровый и требующий ответа.

– Сначала в моей комнате в доме дяди, – охотно объяснил он, – я тогда спал или дремал. Подумал, мне все приснилось. Но когда мы уезжали из Зеленого Лога, я увидел ее в саду Гортензии – она смотрела нам вслед. – Поколебавшись, Карлман все же сказал то, что его тревожило: – Я испугался тогда, а не обрадовался. Мне кажется, тот, кто ушел навсегда, не должен возвращаться.

– Некоторые, потерявшись, возвращаются, – ответила Гризельда, – как твой дядя. Мы надеемся на возвращение многих, но и боимся их появления. Вспомни сына Кремплингов из Звездчатки. Есть живые и мертвые, а еще нечто среднее, что трудно распознать, ведь оно умеет скрываться.

– Бульрих был жив, а моя мать умерла у меня на руках, – сказал Карлман, сглотнув подступивший к горлу ком. Он словно погрузился в глубину и не знал, как выплыть.

– Ты видишь ее, – ответила Гризельда, – а Фиделия – маленького сына. Так же, как Энно, который пришел с тобой, видел Блоди и бледное дитя. Все, кто ушел, остаются с нами на веки вечные, порой они находятся совсем рядом. Иногда, бывает такое в году, живых и мертвых отделяет лишь туман. Послезавтра как раз наступит такой день, и границы между мирами станут тоньше, чем когда-либо.

Эти загадочные и зловещие слова мог бы произнести старик Пфиффер. Гризельда с первой встречи показалась Карлману особенной, было в ней что-то непонятное и даже немного пугающее, что еще сильнее ощущалось в эти минуты.

– Что мы можем сделать? – робко спросил он.

– Будьте бдительны и ищите выходы. Возвращайтесь к прошлому, чтобы понять его, но и прокладывайте новые пути вглубь, в неизвестность, не бойтесь перемен.

– Но в чем тогда наша цель? У нас в Холмогорье всегда все было хорошо, – возразил Карлман. – Мы, квендели, не любим перемен.

– Но мы больше не можем делать вид, что ничего не замечаем. Мы столкнемся с неизведанным, возможно, уже на Празднике Масок. Самое позднее – зимой, в те длинные ночи, что лежат между годами, между царством теней и миром света. Позволь, я тебе кое-что покажу, – добавила она.

В последних словах прозвучал призыв. Гризельда развернулась и шагнула под арку, не дожидаясь, пока он последует за ней, – кошки уже были там.

«Во сне мы бессильны», – вздохнул Карлман, сдаваясь: происходящее казалось слишком невероятным, чтобы быть правдой. То ли во сне, то ли наяву он пошел следом за Гризельдой. Свет погас, а рокот раздавался все ближе.

После нескольких поворотов коридор привел их в просторный зал со множеством арок, под которыми угадывались лестницы, ведущие в глубину. Темноту немного рассеял мерцающий свет – на четырех стенах на железных скобах крепились большие факелы. Карлман заметил, что странный рокот, который он слышал, – это потрескивание пламени и свист ветра, проникающего в зал. Где-то неподалеку наверняка был выход наружу. Подземный зал выглядел более древним, чем стены, возведенные над фундаментом замка. Карлман вспомнил о подземном склепе в лабиринте и задумался, не скрывается ли под холмами целый город, построенный в древности людьми или другими столь же высокими народами.

Но теперь им завладели квендели. Карлман с изумлением увидел, что над каждой дверью и на стенах висят маски Холмогорья. Они были древними и грубоватыми, но по ним можно было безошибочно определить, из какой они местности и что изображают: лица квенделей со страшными и смешными гримасами, а еще морды животных и других существ. Были среди масок и забавные, и даже несколько изящных, однако грозных и суровых оказалось больше всего. И Карлман не стал спрашивать, отчего так.

Все эти полуголовы, гротескно уродливые, кривые, изогнутые и перекошенные, с косыми глазами и оскаленными зубами, часто рогатые, с косматыми волосами и бородами, когтями и шипами, торчащими из лбов, щек, носов и подбородков, – все эти страшные лики служили Винтер-Хелмлингам защитой, отпугивая зло. Самыми коварными духами на Празднике Масок в Баумельбурге до недавнего времени считали призраков приближающейся зимы. В день зимнего солнцестояния маски надевали снова, чтобы не подпускать злых духов до самой весны, когда возвращалось солнце и призраки тьмы наконец отступали. Но что же, ради всех жителей Холмогорья, скрывалось под Фишбургом? Что за ужасная опасность угрожала из недр земли, чтобы на защиту требовалась целая армия масок, несущих вахту круглый год?

– Нам сюда, – сказала Гризельда, показывая на проход, у которого остановилась – у арки в противоположной стене. Слева и справа от нее присели кошки, застыли в торжественной неподвижности, будто каменные идолы. Карлман пересек комнату, нервы его были натянуты, как веревка, и увидел глядящие на него отовсюду свирепые лица – они будто исполнились злобного удовлетворения от того, что молодой квендель и в самом деле решил спуститься в подвалы замка.

Гризельда, легко ступая, летела по ступенькам. Она бежала так же плавно, как Арва и Райцкер. Карлману было нелегко поспевать за ними, ведь факелы освещали лишь несколько пролетов впереди. Однако не успели квендели погрузиться в полную темноту, как впереди снова забрезжил свет – они попали в винный погреб. Карлман не ожидал, что мрачная лестница приведет их в столь безобидное место. На длинных полках стояли затянутые паутиной бутылки, а вдоль кирпичных стен с необработанными булыжниками понизу – пузатые бочки.

Заметив, с каким выражением оглядывается молодой квендель, Гризельда захихикала, как простая девчонка на деревенской ярмарке.

– А ты думал, что мы здесь храним? – поддразнила она его. – Гробы, кости и всякие зловещие артефакты? Зонтичные поганки и шиповатые дождевики? В подвалах хранятся драгоценные запасы, здесь любимые сорта моего отца: липовое светлое пиво, «Баумельбургское золотое», ледяное вино из Запрутья и другие прекрасные напитки.

– Так вот почему вы развесили над входами все эти мрачные маски? – уныло спросил Карлман.

– Подожди – сам увидишь, – ответила девушка и поманила его за собой.

Они миновали камин, в котором тлел огонь – его поддерживали, чтобы вина не испортились на холоде. Однако тех, кто следил за очагом, нигде не было видно. Второй погреб примыкал к первому; даже за десять долгих зим Хелмлинги не истратили бы все хранившиеся здесь запасы.

«Ну что ж, я в замке, в большом каменном замке, – сказал себе Карлман. – Здесь все устроено как полагается».

В противоположном конце хранилища располагались три выхода. Крайняя правая дверь была явно ниже остальных. Как и при входе в туннель, мощную поперечную балку, покрытую древней резьбой и надписями, поддерживали столбы. Над ней снова висели маски. Карлман вздрогнул: этот путь сторожили головы трех огромных волков с лохматыми загривками. Двое оскалили зубы, совсем как настоящие, будто вот-вот зарычат. Центральная маска, казалось, сверлила пришедших пристальным взглядом из пустых глазниц.

Карлман с тревогой подумал о масках в сторожке Моттифордов и о страшном вожаке облачной стаи. Ночная прогулка по жутковатому замку вместе с таинственной дочерью Левина Хелмлинга и так была крайне необычной, но теперь Карлмана и вовсе настиг знакомый кошмар. В страшных снах события неумолимо движутся к худшему, и вот Гризельда остановилась перед новым проходом в самый темный из туннелей. Пришло время объяснений. Девушка взглянула на спутника и заговорила:

– Маски хранились в этих подвалах веками, потому что члены нашей большой семьи вплоть до моего прадеда, старого Руфуса Фарн-Хелмлинга, слышали, как под замком шепчутся и шуршат подземные жители. Все домочадцы верили в это и дрожали от страха. Вот и развесили маски в самых глубоких коридорах, выбрали самые страшные и оставили их здесь насовсем, а не только на время Праздника Масок или зимнего солнцестояния, когда все квендели защищаются от зла. Но Хелмлинги всегда гордились, что живут над древней тайной, которая, как говорил Руфус, «уходит сквозь лес, мох и землю к каменистым корням холмов». – Немного помолчав, Гризельда продолжила: – А отец, который относится к семейной истории с большим почтением, любит повторять, что наш уважаемый предок после посещения винных погребов часто возвращался с новыми историями о народе хульдов – а подвалы наши Руфус посещал частенько. Отец не склонен верить старым байкам, но маски все же оставил. Поговаривают, что много веков назад род Винтер-Хелмлингов был тесно связан с народом хульдов и даже произошел от него. Некоторые и по сей день верят, что это родство время от времени дает о себе знать, – заключила она, тряхнув серебристыми локонами.

Карлман неуверенно посмотрел на нее. Шутит или говорит серьезно? Как тут понять? Он встревоженно подумал, не вернулся ли тем временем Бульрих, пока он прогуливается с девушкой по катакомбам. Кто знает, а вдруг Гризельда его разыгрывает?

– Дядя рассказывал мне похожие истории, – сказал Карлман, стараясь не отчаиваться. – О давно минувших временах, когда леса и речные долины Холмогорья населяли совсем другие создания, а предки квенделей обитали среди корней. Мне всегда нравились эти старинные легенды, но после Волчьей ночи и всего, что случилось потом, стало страшно: сказания стали явью.

– Ну так идем, – убеждала его Гризельда, – чтобы было что вспомнить, когда все потечет своим чередом. Я даже не скажу, что нас ждет что-то «непредвиденное»: и дурных предзнаменований мы видели немало, и Одилий Пфиффер предупреждал нас, хоть и тщетно.

Карлман глубоко вздохнул и повиновался. Отыскать дорогу обратно в западную башню ему вряд ли удастся, поэтому он поставил бесполезную лампу на пол и огляделся в поисках другого источника света. Гризельда зажгла свечу в стоявшем на полке подсвечнике и протянула его Карлману.

– В конце концов, этого будет достаточно, – сказала она.

Дочь хозяина замка сняла туфли и босиком вошла в темный коридор. Ступала она бесшумно, до Карлмана доносился лишь шелест ее платья, будто шепот ветра по луговой траве. Кот и кошка по-прежнему сопровождали ее, неслышные, будто тени.

– В конце чего? – спросил Карлман. Его голос гулко раздался в пустоте. Юный квендель осторожно прикрыл рукой пламя свечи, не давая ему погаснуть, и отправился по туннелю, который вскоре должен был привести его к усыпанным сосновыми иглами ходам – в этом он был уверен.

В отблесках свечи Карлман видел слева и справа грубую каменную кладку между узкими досками. Строители не поскупились на древесину. Ответвлений от главного коридора не встретилось, но Карлману казалось, что он снова бредет по лабиринту под живой изгородью, а не исследует подвалы Фишбурга. Ему захотелось крикнуть, попросить Гризельду подождать, но он вдруг разозлился, забыв не только о страхе, но и о восхищении.

– Клянусь всеми серыми поганками! – прорычал он, когда девичья фигура снова возникла перед ним из темноты. – Можно найти время и место получше, если уж так хочется поиграть в грибы и грибников!

– Тс-с, – шикнула Гризельда, – тише. Ты говоришь как один из моих братьев! Я не хотела тебя напугать, прости. Просто я всегда хожу здесь одна и прислушиваюсь только к своим шагам. Здесь подвалы заканчиваются и начинается скала.

Карлман поднял свечу. Маленькое пламя ответило беспокойным мерцанием. За последней парой опорных столбов виднелся лишь голый камень сводчатого пещерного прохода, который разветвлялся; обе его половинки тянулись дальше в темноту.

– Сначала они идут на север. На поверхности, над нами, уже начинаются леса между Зайчаткой и Лютинкой. Иногда мне кажется, что сюда доносится журчанье воды, – сказала рядом с ним Гризельда.

Карлман вспомнил, как плещется родник у стены дядиного сада, и на него волной нахлынула тоска. Он вспомнил дом и захотел, чтобы все стало как раньше, в порядке, сейчас же, целиком и полностью. Он словно наяву увидел даже комаров, танцующих под лучами солнца над пыльной «прачкой», у ног которой и струился ручей, такой прохладный и манящий. Хотя, вероятно, это просто с сырых стен в подвале капала вода.

– Кто пробил эти коридоры и для чего? – в замешательстве спросил он.

– Никто не знает, быть может, они сами образовались в скале, – сказала Гризельда. – Или их вырыли те, кто когда-то построил замок, или кто-то захотел погулять глубоко под землей, как по лесу.

Сначала Карлман испугался, но потом поднял свечу, освещая путь, на который указывала девушка. Там он увидел знакомую по Волчьей ночи картину: коридоры устилал ковер из сосновых иголок – настолько плотный, что можно было подумать, что деревья растут где-то в глубине пещер.

– А как вы, Хелмлинги, считаете, откуда взялись эти сосновые иглы? – поинтересовался он. – Ведь наверняка их кто-то принес и разбросал. Все как в лабиринте, где нам сначала показалось жутковато, а потом мы даже рады были встретить в темных коридорах хоть что-то знакомое, с поверхности.

– Мы, квендели, позабыли, что не одни обитаем в Холмогорье. Я полагаю, что здесь ходит народ хульдов – безымянные, молчаливые жители подземелья, – серьезно ответила Гризельда, и Карлман недоверчиво глянул на нее сбоку, гадая, не шутит ли она.

– Клянусь волчьим боровиком, это значит, что в старинных легендах очень много правды, – ответил он. – Я смирился с чудищем в беседке, волками в небе и призрачными странниками на горизонте бесплодной пустоши, но те, кто засыпает подземные дорожки лесными иглами, никогда не выходили на поверхность, вероятно, их и не сущест- вует.

– Откуда ты знаешь? В последнее время случилось столько всего, что раньше казалось невозможным. К сожалению, многие об этом не знают, – сказала Гризельда. – Сосновые иглы находят в лесу, значит, кто-то принес их оттуда. А ты уверен, что знаешь обо всем, что происходит в лесах Холмогорья, Карлман Шаттенбарт? Вдали от деревень и небольших ферм? В один лес мы, квендели, обычно и вовсе не заходим.

– В темноте бродит зло. – Ответ Карлмана прозвучал упрямо, с искренней убежденностью.

Гризельда тихо рассмеялась.

– И откуда ты это знаешь? – спросила она. – Клянусь всеми квенделями, как можно говорить о неизведанном с такой уверенностью? Неужели ты думаешь, что Бульрих вернулся из Сумрачного леса по волшебству, по счастливой случайности оказавшись прямо под деревенской липой родной деревни, Зеленого Лога? Твоему дяде этого объяснения недостаточно, и уж тем более им не удовлетворится старый Пфиффер. Наверное, с тобой они своими мыслями не поделились. Так давай прогуляемся во тьме.

Она сделала несколько шагов вперед. Карлман услышал, как мягко шуршат и потрескивают под ее ногами сухие иглы, и с неохотой пошел следом. Разные ходили легенды о безмолвном народе, и хорошего в них было маловато. Однако Гризельда не боялась подземных жителей, раз решилась спуститься сюда одна. «Такие прогулки требуют немалого мужества», – ошеломленно подумал Карлман.

Отблески свечей плясали на ее длинных серебристых локонах, на стенах туннеля иногда вырисовывались тени кошек. Все шли вперед, крадучись, не произнося ни звука, стараясь ступать бесшумно – лишь тихое шуршание напоминало об их вторжении во тьму. И подобно тому, как морозный ветер может в серое зимнее утро принести первые запахи весны, Карлмана вдруг посетила светлая мысль: если сама Зимняя королева клана Хелмлингов посвящает его в сокровенную тайну, значит, в этом есть особый смысл.

Она остановилась, и молодой квендель с изумлением огляделся: они оказались в овальной пещере, ветвящейся туннелями, как звезда лучами. Карлман не мог оторвать глаз от стен. Гризельда, хоть и бывала здесь раньше, тоже удивлялась чудесному виду, словно впервые.

На грубых каменных стенах в отблесках пламени сияли искусно переплетенные линии, будто в пещере разросся невиданный плющ, купающийся в лунном свете, или в подземелье просочилось бледное сияние небесной звезды. Серебристые линии сияли повсюду и без помощи зыбкого пламени, которое не могло осветить все уголки. Изысканные спирали с листьями скручивались в изящные медальоны, свисавшие с ветвей, словно драгоценные перламутровые плоды. Орнаменты чем-то напоминали украшения на фресках, которые Карлман заметил у входа в подвалы. Казалось, некто в подземельях замка неуклюже попытался воссоздать скрытое в темных глубинах веков искусство, полагаясь на свое скромное дарование.

– Священные грибные кольца мирных лесов, – заикаясь, пробормотал Карлман.

– Никто в замке не знает об этой пещере, – прошептала Гризельда, которая с восторгом заметила его нескрываемое удивление. – Даже мои родные никогда здесь не бывали. Никто, кроме меня, не осмеливался заходить так далеко. Я хотела показать это место тебе, ведь ты прошел похожими, скрытыми и опасными, путями. Сохрани это в сердце и памяти и не забывай: когда настает тьма, свет порой можно найти в самых неожиданных местах.

– Клянусь святыми пустотелыми трюфелями, благодарю тебя, – ответил Карлман, не сводя глаз со стен. Он не мог налюбоваться мерцающей резьбой.

– Вот видишь, свет нам больше не понадобится.

Голос Гризельды раздался совсем близко, но слова застали его врасплох, как и легкое движение, с которым она наклонилась к руке спутника. Длинный локон коснулся его кожи, и девушка задула свечу, которую он держал.

Карлман едва не закричал от страха, но глаза постепенно привыкли к темноте, которую нельзя было назвать непроглядной, потому что на стенах снова проступили серебристые завитки. Или они никогда не исчезали? Должно быть, узоры светились сами по себе, если, конечно, глаза Карлмана вдруг не превратились в кошачьи, чтобы их видеть.

Обострилось, как по волшебству, не только зрение, но и слух, который стал как у лесной рыси. До молодого квенделя вдруг донесся отчетливый бодрящий рокот, словно за открытым окном шел дождь или кристально чистая вода струилась по блестящим камешкам в русле ручья в сосновом лесу – такой свежий аромат он принес. А шелестели, быть может, густые хвойные кроны, в тени которых можно было гулять, спать, мечтать и забыть обо всем на свете.

Проснувшись ночью во второй раз, Карлман почувствовал, что лежит головой на чем-то твердом, что больно давит в висок. Пошарив по подушке, он нащупал нечто круглое, прикрепленное к куску ткани, – это была пуговица Бульриха, вне всяких сомнений. Карлман даже не стал открывать глаз, чтобы убедиться: кровать рядом с ним пуста.

Но когда все же обернулся, он вздрогнул, увидев, вопреки всем ожиданиям, на краю постели смутные очертания какой-то фигуры. Что-то блеснуло красноватым светом, и в следующее мгновение перед ним предстало лицо старика Пфиффера, который, покуривая трубку, ждал, когда же молодой квендель наконец проснется.

– Доброе утро, мой дорогой мальчик, – поприветствовал его Одилий, и, услышав знакомый заботливый голос, Карлман передумал переворачиваться на спину, чтобы снова задремать и досмотреть этот запутанный сон до конца. В памяти мелькнули серебристые нити, узоры, блестящие, будто длинные пряди.

– Раннее утро, еще даже не рассвело, – продолжал старик Пфиффер, – а я уже очень сомневаюсь, что день нас ждет добрый.

Одилий зажег палочку, от которой запалил свечу, небрежно лежавшую без подсвечника на табурете рядом с кроватью Карлмана. Старик дождался, пока в выемке у фитиля соберется достаточно жидкого воска, вылил его на деревянное сиденье и пристроил свечу в липкую каплю. Теперь Карлман разглядел и рыжего кота Райцкера, который свернулся в клубок на кровати рядом с хозяином. Одилий явно был чем-то озабочен.

– Я здесь, чтобы выполнить обещание, которое дал тебе еще в Зеленом Логе после похорон твоей матери, – очень серьезно произнес Одилий. – Я обещал быть рядом и поддерживать тебя, как все мы всегда и поступали. И особенно должен делать это сейчас, когда твой дорогой дядюшка не с нами.

– Но где же дядя, во имя святых трюфелей? – в отчаянии воскликнул Карлман, как будто все страхи и тревоги за Бульриха одновременно обрушились на него.

– Ушел, – пояснил старик Пфиффер мягко, но это слово отозвалось в сердце молодого квенделя болью, а следующие прозвучали горьким знакомым эхом: – Ты не сможешь его остановить. Он умеет искать и находить новые пути – и это получается у него лучше, чем у многих. Так что, ради всех Шаттенбартов, пусть идет своей дорогой.

Глава десятая

Туман над Заливными лугами

Душа в огне, нет силы боле,

Скорей в седло и на простор!

Уж вечер плыл, лаская поле,

Висела ночь у края гор.

Уже стоял, одетый мраком,

Огромный дуб, встречая нас;

И тьма, гнездясь по буеракам,

Смотрела сотней черных глаз[10].

Иоганн Вольфганг фон Гете. Свидание и разлука

Фишбург проснулся задолго до того, как на востоке засеребрилась бледная полоса, предварявшая восход скрытого облаками солнца. Медленно светало. Туман рассеялся, но мрачные тучи предвещали снег.

Стражники с крепостных стен обозревали изменившийся за ночь пейзаж. Снег уже давно падал густыми хлопьями и не таял на промерзшей земле. Лужи затянуло тонкими корочками льда, который хрустел под подошвами сапог и таял в оставшейся воде. Путь до Баумельбурга для груженых повозок обещал быть трудным.

В западной башне старик Пфиффер разбудил всех рано. Он прошел от кровати к кровати, чтобы поднять спутников и собрать у камина, в котором он разжег огонь, дожидаясь завтрака.

Увидев, что Карлман сидит нахохлившись, как грустная птица, Гортензия догадалась: что-то произошло. Одилий не стал скрывать плохую новость и объяснил ошеломленным слушателям, что Бульрих ночью пропал: ушел сначала из комнаты, которую делил с остальными путниками, а потом и из замка. Все, кроме упорно молчавшего Карлмана, пришли в ужас и завалили старика Пфиффера вопросами. Гортензия даже сперва не поверила Одилию и отправилась проверить, действительно ли Бульриха нет в постели.

– Его и в самом деле там нет, – вернувшись, подтвердила она, словно только сейчас осознала, что никто не шутит.

– А вдруг он еще где-то в замке, – предположила Тильда, вопросительно глядя на друзей. – Может, он завтракает на кухне или отправился на конюшню, к пони. Если его нет с нами, это не значит, что он ушел.

Звентибольд с облегчением улыбнулся.

– Ах ты, поганки вверх тормашками, все может быть! – тут же согласился он с разумным возражением жены.

– Не верю, что Одилий сыграл с нами такую злую шутку, да еще с утра пораньше. Особенно если речь идет о Бульрихе, – возразил Уилфрид, и едва возродившиеся надежды рухнули, поскольку все поняли, что мельник прав.

– Он и в самом деле ушел, – снова сказал старик Пфиффер. – Я точно знаю, потому что его видели – он выходил из замка. Мне рассказала юная Гризельда. Хелмлинги даже нечаянно ему помогли.

– Что это значит? – возмутилась Гортензия. – Я хочу знать, что произошло? Какое отношение хозяева замка имеют к внезапному исчезновению Бульриха?

– Они дали ему хорошего, быстрого пони, – ответил Одилий. – Теперь его никому не догнать.

– Святые пустотелые трюфели! Надеюсь, он не лежит где-нибудь в канаве! – воскликнула Гортензия. – Это же безумие! Я никогда не видела Бульриха в седле, он всегда и везде ходил пешком, как бы далеко ему ни требовалось забраться, чтобы составлять его злополучные карты.

– Мой дядя умеет ездить на лошади – это совершенно точно. Почти все квендели умеют, если нужно, – впервые высказался в защиту Бульриха Карлман, подав голос из глубины кресла, не глядя спутникам в глаза. Гортензия посмотрела на него с подозрением.

– Это означает, что мой кузен очень спешил, – задумчиво произнес Звентибольд, покачивая головой, – раз сорвался посреди ночи. Он хотя бы объяснил Хелмлингам, что задумал, раз они так охотно отдали ему пони?

– Гризельда сказала, что Бульрих решил отыскать Энно сам, не отвлекая от дел братьев Хелмлингов, – объяснил старик Пфиффер. – Он обещал вернуться в замок к рассвету, но до сих пор не появился. Зато приехал посланец от жителей деревни у Жабьего Моста – он спрашивал нас. Это был Камилл, пасечник. Он сказал, что встретил на мосту всадника на сером пони, который скакал по тропинке к живой изгороди. Он уверен, что это был Бульрих.

– По крайней мере, на этот раз наш загадочный картограф не стал утверждать, что отправляется на поиски белых грибов, как раньше, в тот памятный день, – с горечью сказала Гортензия, глядя на Биттерлинга. – И все же у нашего друга проявляется талант к ловким отговоркам. Что он задумал?

Гортензия устремила взгляд в мерцающее пламя в очаге, словно у нее не осталось сил, чтобы переживать из-за непредсказуемого поведения Бульриха.

Хульда, напротив, повысила голос:

– К живой изгороди? Но тогда он едет навстречу несчастью! Раньше у него не проявлялось признаков безумия, или вы что-нибудь замечали?

– Насколько я знаю, ничего такого никто не замечал, – устало ответила Гортензия, которую не покидало гнетущее чувство, что это она подтолкнула соседа на что-то смертельно опасное, выехав в Баумельбург. – Он еще не до конца оправился после болезни, и я начинаю бояться, что в пути с ним может случиться все что угодно.

– Но, во имя черных мухоморов, как он мог так поступить с нами? – высказал Биттерлинг то, о чем думали все. Что такого важного понадобилось старому картографу, раз он бросил не только друзей, но и юного племянника? Первоначальное возмущение сменилось страхом – все сильно встревожились. Получалось, что объяснить поступок Бульриха можно было только одним: он снова повредился рассудком.

Мельник задумался о другом. О чем же так доверительно шептался старик Пфиффер с Бульрихом вчера, когда повозки остановились после бурного перехода через мост? Не мог ли Одилий знать намерений картографа, чтобы его остановить? Но тот покачал головой – он тоже не заметил, как ушел Бульрих.

– Послушайте, – обратился старик Пфиффер к друзьям. – Бульрих исчез, но это связано с его потерянными воспоминаниями. Вы все знаете: он пытается вспомнить, что с ним случилось тогда, в Сумрачном лесу, даже если там произошло нечто ужасное. Он не сможет ни выздороветь, ни обрести счастья, пока зияющая дыра в его памяти не затянется.

– Оглуши нас черная труба смерти, то есть он хочет вернуться в Сумрачный лес? – с ужасом спросила Хульда. – Недавно в сторожке он задавал пастуху Варину очень странные вопросы. А потом притих и о чем-то думал всю дорогу.

– Какой смысл рассуждать об этом сейчас? – сердито набросилась на подругу Гортензия. – Ведь с чего все началось? С того, что Бульрих Шаттенбарт решил прогуляться по Сумрачному лесу.

Хульда расплакалась.

– А может, он собирается исправить то, что нарушило привычный порядок вещей в его собственном доме и во всем Холмогорье, – раздался спокойный голос мельника, который мирно попыхивал трубкой. – Это вполне в характере Бульриха, потому что он любит доводить дела до конца.

– Только на этот раз дело не под силу не только ему, но и всем квенделям Холмогорья, – отрезала Гортензия. – Надо срочно организовать поиски, быть может, он еще не успел уйти далеко.

И, полная решимости, она направилась к двери.

– При всем уважении к дорогому Бульриху Шаттенбарту, не хотелось бы отвечать добрым хозяевам Винтер-Хелмлингам черной неблагодарностью, заставляя их в день отъезда тратить время на поиски сгинувшего гостя, – заметил Уилфрид, ободряюще кивнув Хульде. – В конце концов, Бульрих сам решил нас покинуть, и он уже не зеленый юнец.

– Зато он трухлявый пень, и в голове у него паутина! Мы сами отправимся на поиски, не теряя времени, – попыталась убедить остальных Гортензия.

– У меня такое ощущение, что мы уже достаточно задержались в пути из-за упрямого кузена Звентибольда, – высказалась Тильда. Эти слова явно дались ей не без труда. – Разве мы едем на Праздник Масок не ради Карлмана, кроме всего прочего? Его дядя мог бы и вспомнить об этом, когда сбежал среди ночи!

– Не вижу смысла давать право голоса тем, кто только недавно вылез из-за печки, дорогая Тильда, – резко ответила Гортензия.

– Клянусь всеми грибами мирного леса, с меня хватит!

Все вздрогнули. Голос Пфиффера прозвучал на редкость властно, и тень старика, стоящего перед пылающим камином, взметнулась вверх.

– Мы едем в Баумельбург, а Бульрих идет своей дорогой. И он вовсе не потерял рассудок.

– Вот ведь одинокий гриб! – Тильда не признавала поражения. – Не стоило доверять ему мальчика, ведь теперь он бросил его и скрылся, как вор в ночи. Ушел вот так, не сказав ни слова. Какой позор!

Карлман вскочил из глубины кресла.

– Я сам решил, что хочу остаться с дядей, и не жалею об этом! – вызывающе крикнул он.

Если задуматься, именно Карлман прошлой ночью уснул и оставил Бульриха наедине с тяжелыми переживаниями. Однако признаваться остальным молодой квендель не хотел, чтобы не упоминать о том, что или, скорее, кто его отвлек. О ночных приключениях он поведал лишь старику Пфифферу, наедине рассказав обо всем, что пережил – или думал, что пережил, – за последние несколько часов. Карлмана терзали сомнения: не приснилось ли ему все, что случилось ночью?

– Вряд ли, – ответил ему тогда старик Пфиффер, задумчиво выслушав. – Я сам видел тебя у двери Гризельды. Она объяснила, что Бульрих ушел, а ты заблудился, и она указала тебе верный путь.

С тех пор Карлман не мог выбросить эту фразу из головы: «Указала верный путь».

В словах Гризельды Хелмлинг скрывался двойной смысл, и молодой квендель не стал рассказывать старику Пфифферу, куда он ходил с девушкой. Ему казалось неправильным посвящать кого-либо, даже такого мудрого квенделя, как Одилий, в великую и чудесную тайну, которой наследница древнего рода прежде ни с кем не делилась.

Вместо объяснений Карлман показал на ладони пуговицу Бульриха – и все сразу же ее узнали: золотистый кругляшок на лоскутке бархата переливался медовым светом в отблесках огня.

– Ему не нужно было ничего объяснять, ведь он оставил нам это – вполне ясный знак. Полагаю, так Бульрих хотел сообщить, что не стоит о нем беспокоиться и что у него не было другого выбора, – пояснил Карлман, сам не зная, откуда у него такая уверенность. Но внезапно ему показалось, что он докопался до сути.

– Ясный знак чего именно? – Воцарившуюся перед камином тишину нарушил добродушный голос младшего сына Хелмлингов. – Это верный признак того, что наш отъезд близок, – воскликнул он, входя в комнату. – Старик Шаттенбарт был совершенно прав, и я надеюсь, что именно поэтому он так торопился!

Горм пришел проводить гостей вниз, но первым делом сообщил, что Бульрих появился в конюшне добрых два часа назад, чтобы оседлать пони Звентибольда.

– Мы с братьями запрягали повозки. Отец обещал вам новых, отдохнувших пони, а своих вы могли бы забрать у нас на обратном пути из Баумельбурга. Но господин Бульрих попросил дать ему Фридо, пони кузена. Мол, тот не будет возражать, если его четвероногого друга позаимствует старший родственник.

– И как этот старый мухомор до такого додумался? – начал было Звентибольд, который был очень привязан к своему пони, однако договорить не успел, потому что Гортензия нетерпеливым жестом заставила его замолчать.

– Во имя святых трюфелей, дай ему закончить!

– Потом, сейчас нам нужно спешить, – улыбнулся Горм. – Идемте, внизу все готово к завтраку, а во дворе – к отъезду. Я уверен, что господин Бульрих скоро вернется, потому что мы дали ему Нибелунга, умного и проворного пони, хотя мне показалось, что перед нами не очень опытный наездник.

Гортензия вздохнула. Похоже, снова вмешалась злая судьба, как ей казалось после отъезда. Смирившись, она вместе со всеми спустилась по лестнице вслед за Гормом.

В большом зале их ждали все домочадцы Винтер-Хелмлингов: и те, кто ехал на Праздник Масок, и те, кто вышел их проводить. Весело потрескивал огонь, перед которым стояли длинные столы со всем необходимым для отличного сытного завтрака. Поскольку дело происходило в Фишбурге, здесь была копченая форель, а также ветчина, яичница с беконом, множество видов сыра и горячее желе с сухофруктами. По залу разносился соблазнительный аромат свежеиспеченного хлеба и блинчиков на горячем каштановом масле, которых Карлман, несмотря на все ночные заботы и приключения, съел восемь штук.

Некоторое время он только и делал, что ел, наслаждаясь завтраком, отгоняя тени прошедших часов. Чуть позже робко огляделся в поисках Гризельды, но нигде ее не увидел. Зато, к огромному удивлению, обнаружил Энно, который сидел на скамье у огня, бедный и несчастный, и медленно черпал кашу из маленькой миски. Вид у него был изможденный, он явно замерз, словно у него давно не было крыши над головой. Карлману сразу же захотелось вскочить и подойти к нему, но он замешкался, увидев, что его опередил старик Пфиффер. Тот серьезно разговаривал с Энно, который время от времени отвечал. Рядом с ними сидел квендель в ярко-желтом жилете со множеством карманов. Обычно дружелюбный и озорной, он выглядел озабоченным и подавленным и лишь изредка вставлял слово-другое в разговор Энно и Одилия.

– Это Камилл, пасечник, мы собирались остановиться у него или у его родственников, – сказал Биттерлинг, сидевший напротив Карлмана и проследивший за его взглядом. – Любопытно, какую историю он расскажет старику Пфифферу о том, почему они встретили нас плясками у костра в жутких масках, вместо того чтобы предложить выпить по кружечке пунша у камина. Хорошо хоть, Энно объявился. Ходят слухи, что ночью он забрел в деревню у моста, а в замок пришел только утром. Теленок же бесследно исчез, как те коровы фермера Эллерлинга в Зеленом Логе, да и наш Бульрих, уж если говорить начистоту. Клянусь мокрыми сморчками, меня вполне устраивает сытный завтрак в замке после восхода солнца, в дороге нам такого не видать, – заключил он, откусывая от огромного ломтя хлеба с ветчиной. Похоже, переживания о кузене Звентибольд решил пока отложить.

Между тем Гортензия то и дело поглядывала на дверь, за которой находилась лестница во внутренний двор. Она понимала, что, несмотря на уверенность Горма, можно не надеяться, что Бульрих переступит этот порог. И пусть они договорились ехать в Баумельбург без него, беспокойство за картографа никуда не делось. Только старик Пфиффер, казалось, верил, что Бульрих со всем справится сам.

Несмотря на разложенные на столах яства, Гортензия не набросилась на еду сразу. Она села за стол вместе с остальными только после того, как переговорила с Пасечником – так называли Камилла в деревне у Жабьего Моста и в окрестностях. Поначалу он отнекивался и сокрушенно повторял, что сожалеет об ужасном приеме, оказанном путникам вчера. В темноте и тумане они действительно не могли никого узнать и не хотели рисковать. Со времени совета в «Старой липе» в окрестностях деревни стало твориться много непонятного, и в сумерках по берегам реки Зайчатки, а особенно на тропинке вдоль живой изгороди, раздавался шум и вой, хотя никого не было видно. Многие жители деревни у Жабьего Моста с облегчением отправились бы наконец в Баумельбург: пусть родные места им пришлось бы покинуть с тревогой, но в то же время их ждала радостная возможность встретиться с веселыми квенделями на самом большом празднике Холмогорья, прогнать мрачные тени маскарадными шествиями и отпраздновать этот день беззаботно, с легким сердцем.

Так бывало каждый год, и пусть это произойдет снова, а потом, да помогут квенделям святые пустотелые трюфели, все будет хорошо – в это они верили всей душой, объяснил Камилл. Вместе с братьями и их семьями он собирался присоединиться к кавалькаде Хелмлингов, как только те во всем своем великолепии перейдут мост и направятся на север через деревню. Дорога в Баумельбург протянулась по левому берегу Зайчатки, мимо Крапповой пущи, где узкая речная долина выходила на Заливные луга. На тех просторах сердце начинало биться быстрее, ведь злу там было спрятаться негде. В завершение своей речи гость сообщил, что Бульрих наверняка благополучно вернется домой, в Зеленый Лог, куда, должно быть, и направился.

Ворота замка были распахнуты, с разводного моста надо рвом открывался вид на покрытые снегом луга и пастбища. Можно было подумать, что наступает зимнее солнцестояние, а не конец осени. Оставшиеся в замке квендели вышли проводить кавалькаду и, размахивая платочками и еловыми веточками, громко выкрикивали пожелания доброй дороги вслед движущейся процессии, время от времени поглядывая на небо. Белые трюфели и туманные шапки! Как бы то ни было, преждевременные холода – странное предзнаменование для маскарада, вряд ли обнадеживающее, если вспомнить счастливые праздники предыдущих лет при самой хорошей погоде. В прежние годы повозки Хелмлингов освещались солнечными лучами, когда деревья в лесу за замком, окрасившиеся красным, золотым и медным цветами, сияли, будто закутанные в драгоценные покровы. На этот же раз путники ехали среди бело-серых и черновато-коричневых пейзажей: деревья и кусты рано сбросили листву, и пестрые повозки непривычно выделялись на фоне пустых полей. Лишь голые ветви кизила, алевшие вдоль дороги, приветствовали путников теплотой красок.

Карлман смотрел на них и думал о том, как несколько часов назад драгоценная вуаль Гризельды висела на этих самых ветвях, прежде чем упала ему в руки – нежная, но прочная паутина, в которой позже он запутался еще сильнее. В то утро он видел Гризельду лишь издали, она восседала на самой красивой повозке рядом с отцом в окружении нескольких слуг. Еще не облаченная в корону и мантию, но уже недосягаемая для него. Братья сопровождали ее слева и справа верхом на пони, которые были размером с небольшую людскую лошадь, украшенные драгоценными седлами с вышитыми серебряными волнами – гербом старинного клана.

Сыновья владельца Фишбурга были не единственными всадниками, окружившими пять повозок, на которых Винтер-Хелмлинги каждый год отправлялись на Праздник Масок, стремясь показать как можно больше своих прекрасных пони. Несколько лет назад они даже осмелились предстать благородной охотничьей кавалькадой, воплотив в жизнь образы с фрески над камином, висевшей в большом зале «Старой липы». Получилось тщеславно и неоригинально, по мнению жителей Вороньей деревни, и никто в Холмогорье такой картины не одобрил. Пусть занимаются своим замком, решили те, кто обитал к западу от Колокольчикового леса, и тогда Хелмлинги придумали новые, ставшие легендарными обличья: они прошли таинственными призрачными фигурами в мерцающих плащах и масках, изображавших квенделей и животных. Зрелище получилось ошеломляющее: при виде сереброволосой Зимней королевы во главе процессии зрителям чудилось, будто из глубин земли на поверхность вышел народ хульдов.

Квенделей из Зеленого Лога хозяева замка разместили в центре процессии, как только старик Пфиффер объяснил Хелмлингам, что Бульриха дожидаться не стоит. Он извинился за то, что добрый Шаттенбарт уехал на одном из их пони: тот хотел взять Фридо Звентибольда, но планы изменились. И все же Одилий был уверен, что пони Хелмлингов вернется в замок при первой же возможности и в самом лучшем состоянии.

– Ну-ну, – только и ответил Левин, знаком призывая сыновей сдержать гнев. – Пропажа пони, пусть на короткое время, нас не радует, особенно если это умный и быстрый Нибелунг, которого мы очень любим. Но я прекрасно понимаю, что Бульрих Шаттенбарт не какой-нибудь похититель и дело в другом. Он, конечно, упрямец, но в последнее время пережил и повидал немало. Честно говоря, мы даже удивились, что он захотел поучаствовать в Празднике Масок, чего прежде избегал.

И больше Левин об этом не вспоминал.

В повозку к старику Пфифферу и Райцкеру, кроме Биттерлингов, усадили Карлмана и Энно. Слуги в замке на скорую руку соорудили над повозкой навес – натянули брезент на четырех подпорках, чтобы укрыть путников от снега и дождя, а вместо Фридо и Мерля запрягли двух крепких серых пони. Во второй повозке тоже сменили скакунов, но правила ими теперь не Гортензия, а старый сварливый конюх Хелмлингов, который ни за что не согласился доверить поводья кому бы то ни было, тем более прекрасной даме с дальних берегов Зайчатки и Сверлянки, несмотря на все разговоры о Сумрачном лесе. Гортензия поначалу отказывалась занять место на заднем сиденье, но в конце концов сдалась и присоединилась к Хульде и Уилфриду – мельник тоже решил оставить любимого серого пони в конюшне Фишбурга.

– Хоть и зову я его Снеговиком, но он не очень-то жалует зимнюю погоду, – признался Уилфрид, – а если подумать, то и суета в Баумельбурге ему не придется по вкусу. Так что пусть мой старый друг отдохнет здесь в тепле и уюте – бедняга еще не оправился от вчерашней гонки.

«Да и Бульрих сбежал неизвестно куда. Эта злосчастная поездка явно не удалась», – с горечью подумала Гортензия. Она с благодарностью приняла помощь и радовалась, что может сидеть в повозке и думать о чем угодно, даже о самом мрачном. Вздохнув, Гортензия откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Праздник Масок казался далеким, почти недостижимым. Даже не верилось, что к вечеру они встретят сотни ряженых квенделей, веселых, беспечных, в прекрасном настроении.

Повозки одна за другой проехали через Зайчатку – медленно и осторожно поднялись по крутому изгибу моста на самый верх и скатились вниз с другой стороны. Это и средь бела дня оказалось непростой задачей, поэтому квенделям из Зеленого Лога, преодолевшим такой путь ночью, в тумане и на бешеной скорости, собственная сноровка показалась еще большим чудом, чем прежде. Миновав головешки большого костра, едва заметные под снегом, первые повозки свернули направо, на деревенскую улицу.

На обочинах собрались зеваки, с восторгом глядя на кавалькаду Хелмлингов – это событие никто в деревне у Жабьего Моста не хотел пропустить. Впрочем, на сей раз зрителей собралось гораздо меньше, чем обычно. Лишь дети весело махали путникам вслед, взрослые же смотрели хоть и дружелюбно, но в то же время неуверенно и пристыженно, и почти никто не кричал вслед повозкам добрых пожеланий.

Карлман, выпрямившись, сидел между двумя свертками на заднем сиденье и с подозрением осматривал место вчерашних событий.

– Клянусь Эстигеном Трутовиком, такого просто не должно было случиться, – пробормотал он.

– Ну да, как же, – раздался рядом с ним хриплый от усталости голос. – Радоваться надо, что нас спасли.

Карлман с удивлением вгляделся в бледное лицо. Энно выглядел как один из обитателей Страны теней, и молодой квендель вдруг разозлился из-за того, что странный конюх снова говорит загадками.

– Можно подумать, ты что-то видел, – наконец проговорил он.

– Как и твой дядя, – спокойно ответил Энно.

– Почему тебя вдруг стал волновать Бульрих, ведь раньше ты беспокоился только о теленке? – требовательно спросил Карлман.

– Потому что он третий, включая старика Пфиффера, кто может рассказать, как не сбиться с пути, когда ты давно потерял дорогу, – прозвучал непонятный ответ.

Карлман оглянулся в поисках Одилия, но тот либо не слышал разговора, либо не хотел слышать. Устроившись за сиденьем кучера, завернувшись в теплое дорожное одеяло, в котором укрылся и Райцкер, старик Пфиффер лежал спиной ко всем. По небольшим облачкам, проносившимся над его головой, было заметно, что он курит.

– Что ты хочешь сказать? – обернулся к собеседнику Карлман.

Позади них последние повозки в сопровождении всадников пересекали Зайчатку. На снежном просторе вдали вырисовывались очертания замка Фишбург.

– Значит, ты ничего не видел? – спросил Энно вместо ответа.

И тогда Карлман решился в последний раз взглянуть на мост. Он с тревогой подумал о призраке в беседке и вздрогнул. Но нет, не было здесь ни одноглазого из народа людей, чье появление вчера встревожило Бульриха, ни призрака матери – ни черной, ни белой фигуры, которой мог бы испугаться молодой Шаттенбарт. Он решил не продолжать разговор с Энно.

В деревне у Жабьего Моста обстановка была гнетущей. Таких мрачных мест, где обитали бы его сородичи, Карлман прежде не видел. На улице несколько квенделей заканчивали укладывать багаж в повозки – привычное, казалось бы, зрелище перед отъездом, но чудилось в нем что-то странное. Ставни на всех домах были закрыты так же плотно, как и двери, некоторые из которых даже заперли на толстые засовы. Лишь изредка тонкая ниточка дыма над трубой давала знать, что где-то в очаге еще горит огонь; порой над входом или в окне конюшни горел фонарь. Проезжавшая через деревню кавалькада, конечно, двигалась с шумом, который отчасти заглушал выпавший за ночь снег, но все равно здесь царила невообразимая тишина.

Когда они добрались до главной площади с фонтаном в тени огромного старого бука, перед ними предстало неожиданное зрелище. На высоких столбах, вбитых в землю перед домами, висели ужасные маски. Путники не могли не оглянуться на них, едва скрывая страх. Словно отрубленные деревянные головы, маски возвышались над землей, угрожающе и насмешливо поглядывая на окружающих пустыми глазницами. У основания столбов кто-то пролил на снег немало бузинного вина – оно не впиталось в землю, собравшись в лужи. Картина получилась кошмарная.

– Клянусь священными грибными кольцами светлых лесов, что за невыносимая безвкусица! При свете дня это даже отвратительнее, чем в самых мрачных кошмарах на зимнее полнолуние, – прошептала Тильда, пересаживаясь на кучерское сиденье и придвигаясь поближе к Звентибольду. – С ума они тут посходили, что ли?

– Или всерьез восприняли безумное предложение Ады Изенбарт представить в этом году на празднике особенно жуткие маски, – рассеянно ответил Звентибольд, явно завороженный ужасным зрелищем. – Елки-мухоморки, одно я знаю точно: вот вернусь в комитет и положу конец этим глупостям, – пообещал он себе. – Такое не нужно ни нам, ни всему Холмогорью в целом. Даже в день зимнего солнцестояния.

– Не нужно, ты прав, – откликнулся старик Пфиффер. – Сегодня утром Камилл намекнул, что здесь все не так, как обычно, но, похоже, он сильно преуменьшил опасность происходящего. Если угроза достаточно велика, простой страх способен многое изменить, причем задолго до того, как произойдет настоящая беда.

Даже Левин Хелмлинг, сидевший в повозке во главе процессии, на мгновение лишился дара речи. Он обнял дочь, словно пытаясь ее защитить, и не стал останавливать кавалькаду, как собирался изначально, чтобы дождаться желающих присоединиться к ним жителей деревни. Никто не появился, и, хотя от площади в форме звезды тянулись лучами несколько хорошо просматриваемых улиц и переулков, ни повозок, ни квенделей – верхом на пони или пеших – не было видно. Правда, Карлману показалось, что кто-то скрылся в тени, как только заметил их.

– Интересно, а где те, кто танцевал перед костром? – услышал он голос Тильды, которая изо всех сил старалась прогнать страх. – Судя по тому, как они вели себя прошлой ночью, жители деревни явно имеют к этому отношение. Если Бульрих на рассвете добрался сюда, то я прекрасно понимаю, почему он так поспешно скрылся. Даже тропинка у живой изгороди покажется привлекательней, чем эти деревянные маски в мертвой тишине.

Все, кто сжимал в руках вожжи, невольно понуждали пони бежать быстрой рысью. Хелмлинги стремительно покидали до странности изменившуюся деревню. Когда последняя из повозок оставила позади мрачное место, первая, с хозяином Фишбурга во главе процессии, уже сворачивала на дорогу, которая шла по левому берегу Зайчатки на север. Там, за околицей деревни у Жабьего Моста, к удивлению Хелмлингов, кавалькаду поджидали те самые повозки, с которыми совсем недавно на улице возились здешние жители. Должно быть, быстро и незаметно объехали дома и сады, спустившись в долину возле Крапповой пущи – деревенской площади они явно избегали. Левин Хелмлинг на мгновение задумался, затем поднялся с места и как ни в чем не бывало приветственно взмахнул рукой, приглашая новые повозки встать в хвост длинной процессии.

В толпе квендели из Зеленого Лога узнали тех, у кого собирались остановиться предыдущим вечером, если бы тот сложился так, как ожидалось. Две переполненные повозки украшали бессчетные разноцветные ленты, все сиденья были заняты, ведь на них пришлось уместить три семьи с детьми, а также их родственников и добрых друзей. Поэтому Куно и Камилл ехали впереди верхом на пони, а третий брат, Альбин, следовал позади в сопровождении нескольких дальних кузенов из Мхов.

Заметив в повозках Хелмлингов несостоявшихся гостей из Зеленого Лога, Блаулинг-старший пришпорил низкорослую лохматую кобылку и подъехал ближе. Они уже виделись утром в большом зале Фишбурга за завтраком, однако Камилл снова поприветствовал путников – и чрезвычайно дружелюбно, пытаясь выказать искреннее добродушие после невольно нанесенной обиды.

Камилл вез на ремне, перекинутом через левое плечо, пустой пчелиный улей, из-под которого выглядывали два крыла из блестящей ткани. Они были сшиты из множества лоскутков – две сложные тонкие конструкции, часть маскарадного костюма. На празднике все Блаулинги собирались появиться в чем-то подобном: с крыльями на спинах и ульями на головах вместо масок. Ульи были украшены подушечками из мха, изображающими глаза насекомых, на некоторых покачивались гибкие ивовые прутья, похожие на усики, и довершал все это коровий рог в центре – хоботок. Солома, которой их набили, была вся всклокочена от частого использования, но это никого не тревожило. Крылья же за спинами пасечников всегда отличались великолепием, даже казалось, будто квендели в этих костюмах вот-вот взлетят. На Празднике Масок Блаулинги называли свою компанию пчелиным роем и раздавали в Баумельбурге вкуснейшие медовые конфеты, которые очень нравились публике.

Кавалькада снова пошла ровным строем. Камилл, который направил пони вплотную к повозке Биттерлингов и поздоровался еще раз, уделив особое внимание старику Пфифферу, без лишней суеты указал через плечо на деревню.

– Вот вы и увидели, что нас постигло, – печально сказал пасечник, повесив голову и взмахнув крыльями за спиной. – Однажды утром, больше недели назад, на площади вдруг появились эти ужасные палки. Никто не знал, откуда они и что за склизкие поганки их туда засунули. Сначала мы подумали, что это плохая шутка, хоть и очень испугались. Столбы мы опрокинули, но к маскам прикоснуться не осмелились. На следующее утро все обнаружилось на прежнем месте, только на этот раз у основания столбов были лужи с чем-то красным. Мы сперва подумали, что это кровь, но, когда выяснилось, что это всего лишь вино, стало понятно: какие-то мерзавцы решили навести ужас на нашу деревню. Мы решили выяснить, кто за этим стоит, прежде чем отправляться на праздник, а до тех пор договорились хранить все в тайне и в замке ничего не рассказывать. Однако каждую ночь вино собиралось под столбами заново, но кто его подливал, мы так и не увидели, хоть и поставили стражу. Первые зловещие ночи были безлунными и очень темными; потом появился густой туман, в который мы не осмеливались входить, и нашу несчастную деревню охватило отчаяние – вот в таком состоянии вы нас и застали, подъезжая к реке.

– Позвольте заверить, что никто на вас не в обиде, – любезно ответил Одилий, ободряюще улыбнувшись Блаулингу. – Мы и в самом деле видим, как трудно вам пришлось. В таком ужасном деле больше вопросов, чем ответов – тут всякий бы испугался. Вы же поступили мужественно и справились с опасностью своими силами, не обращаясь за помощью в Фишбург.

– Вы очень великодушны, мой добрый Пфиффер, – ответил Камилл. – Но ничего не поделаешь: вчера вся наша деревня оказалась в когтях страха, и не было в нас ни мужества, ни отваги – мы лишь слепо отбивались от всего, что пыталось проникнуть к нам извне. Мы призвали на помощь старинные маски и огонь, не отличали друзей от врагов. Как будто не замечая, что худшее уже случилось: захватило самый центр деревни, обосновалось на нашей площади!

– Я слышал, что столбы с ужасными головами и даже черепами ставят перед курганами, чтобы мертвые не выходили, а живые не ступали в их земли. Не в Холмогорье, конечно, а там, где живут попроще, – внезапно прервал долгое молчание Энно, и на него удивленно взглянул не только Камилл, но и Карлман с Одилием. – Так рассказывал один квендель в «Туманах Звездчатки», приехавший из Запрутья. Там иногда останавливаются чужаки с другого берега Холодной реки. На площади, которую мы только что проехали, точно такие столбы, как он описывал. Странно это и жутко.

Энно выдержал взгляды путников так спокойно, словно все это время принимал участие в разговоре.

– Не знать, что тебе угрожает, – все равно что плутать в тумане по буеракам и бояться в любой момент упасть или столкнуться с чем-то зловещим, – продолжал он. – Так было и со мной прошлой ночью, пока я наконец не постучал в твою дверь, Пасечник, потому что идти в замок не решался, пока не рассветет. На лугах у реки что-то пряталось в этой странной дымке. Я видел тени, добраться до которых не смог, хоть и пытался – надеялся, что найду Муни. Там что-то шуршало, как тогда, на тропинке у живой изгороди, словно кто-то ходил, но не желал показываться. А потом выпал снег, и все исчезло.

Карлман вздохнул и мучительно нахмурился.

– Больше всего я беспокоюсь о дяде. Жаль, что он не с нами.

– Разве он не домой отправился? – поинтересовался Блаулинг, и от любопытства все тревожные морщинки на его лице разгладились. – Мы подумали, что он устал от суеты и суматохи. И ничего удивительного, особенно для тех, кто знает, через что Бульриху пришлось пройти. Однако если старина Шаттенбарт отправился по своим делам накануне Праздника Масок, это возмутительно. Немыслимо и безрассудно, если вспомнить, чем кончилось его путешествие в Сумрачный лес. – Тревожные морщинки снова прочертили его лицо.

Пфиффер повернулся к пасечнику, словно кот к беззащитной мыши, – взгляд старика был суров, зеленоватые глаза угрожающе сверкали.

– Буду очень признателен, если подобные рассуждения ты оставишь при себе. Нельзя, чтобы слухи распространились как лесной пожар и добрались до Баумельбурга раньше нас или раньше Бульриха в Зеленый Лог. Ведь именно туда он и направляется. Может, остановится у сторожки навестить старую Йордис и Варина Гуртельфуса: им ведь так одиноко.

Одилий произнес эти слова так настойчиво, что Звентибольд и Тильда, сидевшие спереди, очень хорошо его расслышали, равно как и двое молодых квенделей. Все четверо в изумлении воззрились на старика Пфиффера.

Вопрос «Откуда ты знаешь?» замер на губах Биттерлинга, когда он увидел, как Одилий подался вперед и повел рукой перед лицом Камилла, едва его не касаясь. Будь дело летом, можно было бы предположить, что он отмахивается от осы или назойливой мухи. Ненужные подозрения насчет Бульриха и его нового путешествия, которые начали было зарождаться в голове пасечника и которыми он немедленно желал поделиться хотя бы с одним из братьев, рассеялись, и Блаулинг лишь растерянно покачал головой. Старик Пфиффер с облегчением откинулся на спинку сиденья.

– Мне надо обратно, к повозкам, – поспешно сказал Камилл и развернул маленькую кобылу. – Поговорим на привале, когда доберемся до Заливных лугов. А пока – счастливого пути, всегда рад с вами поболтать.

И пасечник ускакал так быстро, что крылья на его спине приподнялись, а снег заскрипел под копытами пони.

– Клянусь трюфелями, куда это он вдруг заспешил? – проворчал Звентибольд, поворачиваясь к пасечнику спиной и подозрительно глядя на старика Пфиффера.

– По-моему, он что-то потерял, – прозвучал спокойный голос позади кучерского сиденья, и Биттерлингу пришлось довольствоваться этим, потому что больше Одилий не хотел ничего говорить. Карлман и Энно тайком улыбнулись, потому что оба видели: старик Пфиффер буквально приложил руку к тому, чтобы погасить любопытство Блаулинга.

Рассвет наступил уже давно, но серые сумерки не спешили рассеиваться. Множество горящих фонарей на дюжине повозок и у седел пары десятков всадников заливали кавалькаду огненным сиянием. Процессия медленно двигалась по скользкой дороге, изрезанной колеями. Путь пролегал между западным берегом реки и круто поднимающейся слева насыпью, которая переходила в холмы, где виднелись восточные опушки Крапповой пущи. На другом берегу Зайчатки белели заснеженные леса, что тянулись до Лютинки – еще одной реки, огибающей земли Винтер-Хелмлингов.

Карлман обнаружил, что в Крапповой пуще время от времени вспыхивают огоньки – будто маленькие красноватые солнца между темными стволами деревьев.

– Что там, на лесной опушке? – спросил он. Неуверенно оглянувшись, молодой квендель посмотрел на старика Пфиффера, но тот, похоже, задремал, поэтому ответил ему Энно:

– Там окортомщики Моттифордов, они живут в хижинах и маленьких домиках на вырубках. Так и сидят в том лесу, как лисы, потому что их предки поселились здесь прежде, чем выросло поместье Краппа.

– Я никогда о них не слышал, – удивился Карлман. – Они придут на Праздник Масок?

– В своих лесных садах, на самой опушке, они зажигают фонари из красного гоблинского стекла и свечи в выдолбленных тыквах. Эти огни ты и заметил, – пояснил Энно. – Здешние квендели предпочитают уединение и дают друг другу странные имена и прозвища: Дубовик, Гномья Косточка, Дровосек или Еловый Румянец. Они всего лишь лесоводы и хотят тишины и покоя. С вершины холма, – добавил он, – в хорошую погоду видны берега Холодной реки, и если завтра небо вдруг прояснится, то можно будет разглядеть праздничные костры и огни Баумельбурга.

– Ты много путешествовал по Холмогорью, – сказал Карлман, глядя на ровесника с вновь пробудившимся интересом. Энно был совсем не похож ни на одного из его друзей, даже на Эппелина Райцкера. Все знакомые Карлмана росли под защитой заботливых родителей, Энно же с ранних лет был предоставлен сам себе. Интересно, как давно он остался один?

– Откуда ты родом и где живет твоя семья? – поинтересовался молодой квендель.

– У меня никого нет, – прозвучал короткий ответ, и Карлман удивился еще больше. Встретить квенделя без родственников в Холмогорье – все равно что увидеть волков в небе. К любопытству добавились и подозрения.

– Но ведь где-то ты рос, – не сдавался Карлман, – там, где жили и другие квендели. И это было где-то в Холмогорье. Не у тех ли лесных жителей?

Предположение это он высказал полушутя, но Энно ничего не ответил. Карлман решил зайти с другой стороны.

– Ты действительно видел Блоди Кремплинга? Похоже, ты многое замечаешь в тумане, – медленно произнес он, и в его словах прозвучало растущее сомнение.

– Ну да, по сравнению с какими-нибудь рыжими балбесами, которые растут в уютных деревнях, я, пожалуй, обычный грубиян и провожу дни и ночи в странствиях. В лесах, и в полях, и даже в тумане я вижу много необычного. Особенно когда туман сгущается, как в Волчью ночь, о которой вы все, наверное, предпочли бы забыть, – ответил Энно, пристально глядя на Карлмана.

– Я не хочу ничего забывать, совсем наоборот, – возразил тот. – Если тебе интересно или тогда в «Старой липе» было плохо слышно, я расскажу подробнее. Мне не нужно прикрываться туманными отговорками, я точно знаю, что видел, и могу это описать.

– Неужели? – спросил Энно, будто поддразнивая, и Карлман сжал кулаки. – Ты же пытался что-то вспомнить вчера у моста, и ничего не вышло, так? Разве ты не знаешь, кто перевел нас через реку? Высокий, очень высокий темный страж из народа людей, некоторые видели его на опушке Колокольчикового леса. Он путешествует по далеким землям и порой забредает в наши зеленые холмы. О его приходе возвещают вороны, потому что он – их владыка, а они – его спутники, летят к нему над лесами, реками, горами и долинами, чтобы передать вести.

Карлман потерял дар речи. Энно, должно быть, слышал, что бормотал в ужасе Бульрих, когда они переехали мост. До сих пор молодой квендель считал, что фигура на мосту дяде почудилась. В следующее мгновение Карлман вдруг вспомнил и другие его слова: Бульрих утверждал, будто одноглазый человек, которого он уже встречал в Вороньей деревне, будет ждать его в черном, то есть в Сумрачном, лесу.

Карлман ошеломленно опустился на сиденье, еще раз заметив краем глаза огни на далекой опушке леса. Мысленным взором он вдруг увидел кое-что в дальнем конце комнаты, погруженной во тьму. То был слабый отблеск почти догоревшего камина, к которому он когда-то нехотя подошел.

«Долгий путь»… Все пути стали долгими. В дороге таились опасности, как малые, так и большие. Едва заметно блестели огни в непроглядной тьме, там что-то скрывалось, как и в белой пелене тумана, за которой лежала лишь новая тьма и запустение. Бесплодная пустошь, страшная, далекая земля, и вот она зловеще близка к ним.

– Все связано в этом мире. Скоро ты и сам узнаешь, мой дорогой мальчик, но сейчас еще не время, – ворвался в мысли оцепеневшего Карлмана знакомый голос. Молодой квендель поднял голову и увидел, что на него пристально смотрит старик Пфиффер.

– Что вы имеете в виду? – в замешательстве уточнил Карлман.

– Мы скоро выйдем из леса на луговые просторы, – сказал Одилий, протягивая ему чашку с пряной жидкостью. – Выпей хоть глоток, – попросил он. – Это всего лишь травяной чай, который я заварил утром на замковой кухне, так что он в лучшем случае теплый, но все же надеюсь, он тебе поможет.

Карлман повиновался. Отвар Одилия был сладким, терпким и чуть горьковатым, но почти мгновенно вернул силы.

– Что со мной было? – спросил он, оглядываясь в поисках Энно.

Бывший конюх сидел на том же месте, бесстрастно глядя на проплывающий мимо пейзаж.

– Ты немного порыбачил в темной воде, – ответил старик Пфиффер, – но твое время еще не пришло.

Одилий оказался прав: Левин Хелмлинг и трое его детей, ехавшие первыми, заметили, что густые леса слева и справа от Зайчатки резко кончились и открылся вид на широкую равнину – она была словно огромный зал, куда привел их живой коридор. Над путниками нависал полог облаков, спускавшийся почти до самых Заливных лугов, покрытых тонким слоем снега. Небо и земля сливались, скрывая даже линию горизонта на севере, где дымка окутывала Старые Буки.

Впереди с запада на восток протянулась темная лента старой дороги, соединявшей Воронью деревню и Запрутье. Несмотря на мрачную погоду, по ней двигалась длинная процессия огней. Еще дальше к востоку виднелись очертания множества маленьких, будто игрушечных, конных повозок, в которых по берегам Зайчатки, далеко впереди кавалькады Хелмлингов, ехали на Праздник Масок другие квендели. А вдали, на лесистых холмах, было место встречи всех этих светлячков, роящихся в тенях, – все они стремились к одной цели, прибывая из разных уголков страны. Они направлялись в Баумельбург – зеленое сердце восточных холмов, одно из старейших поселений Холмогорья.

Оглядывая открывшийся простор, квендели из Фишбурга и деревни у Жабьего Моста вздохнули с облегчением. Они наконец-то почувствовали приближение великого праздника, и недавние заботы и трудности, связанные с извилистыми путями вокруг Сумрачного леса, вдруг показались лишь воспоминаниями о кошмарном сне и улетучились, как затхлый запах на свежем холодном воздухе, под веселые звуки пастушьих рожков и колокольчиков маскарадных процессий.

От прибрежной дороги кавалькаду отделяла узкая тропинка. Она вела от Крапповой пущи к единственному поселению на Заливных лугах. Там, среди ольховой и ивовой рощ, располагались небольшие фермы и деревушка Зальбрух. Сейчас оттуда приближались две повозки и несколько всадников из старейших кланов Вайден-Зайтлингов и Визен-Эллерлингов. Одну из повозок украшали серебристые ивовые ветви с сережками, оставшиеся с прошлой весны. Другая была увита плющом так, что казалось, будто упряжка буланых пони тащит за собой кусочек леса.

Путники из Зальбруха остановились на развилке и терпеливо ждали, пока мимо пройдет большая процессия; они весело размахивали руками и приветствовали знакомых. Вскоре стало ясно, что за ветвями плюща скрывается не менее десяти веселых квенделей в странных зеленых масках, которые они держали перед раскрасневшимися от волнения и холода лицами, – эти квендели нарядились на праздник лесными духами и луговыми гоблинами.

Примкнув к последней повозке, они продолжили путь. Серо-белый простор слева казался бесконечным – при пасмурной погоде мало что было видно. Лишь по берегам Зайчатки из теней выглядывали кусты и деревья, будто гости из далекого леса, возвещавшие, что лугам не придется вечно стоять пустыми.

Там, где Зайчатка и Лютинка наконец-то соединялись, из рощицы выглядывала крыша одинокого домика – здесь жили Ансегисель Хонигман, пасечник, и его дочь Мальве, которые тоже собирались присоединиться к кавалькаде.

На полпути к их дому Левин велел Хелмлингам остановиться. Близился полдень, и было достаточно времени, чтобы отдохнуть, напоить пони и утолить голод, ведь завтрак они поглотили уже несколько часов назад. К тому же все хотели поприветствовать новоприбывших квенделей и обсудить, кто в каких масках появится на празднике.

Повозки остановились на дороге длинной процессией, и желающие могли переходить от одной к другой, встречаться с друзьями и старыми знакомыми и обмениваться новостями, прихватив еды из дорожной провизии, которой было предостаточно.

– Дело принимает серьезный оборот, – сказал мельник Гортензии и Хульде. – Я имею в виду наше сборище. У нас и прежде не было недостатка в неприятностях, чтобы учинять новые.

– Совершенно верно, – согласилась Гортензия, – и если бы я могла повернуть время вспять, вернуться на какие-нибудь две недели назад, то держала бы язык за зубами и остерегалась бы пышных речей и смелых планов, которые могут обернуться несчастьями для других.

– Ты не виновата в решении Бульриха, – мягко возразил Уилфрид. – Я почти уверен, что рано или поздно он все равно ушел бы, чтобы выяснить, что с ним случилось. Ему просто нужно было собраться с силами. В конце концов, он уже отправился в дорогу, невзирая на опасности и погоду, чтобы найти свой путь.

– Но в Сумрачном лесу ему это не удалось. Вряд ли у него что-то получится во второй раз, потому что ветер и непогода – это, пожалуй, самое малое, что может помешать ему сейчас, – мрачно ответила Гортензия и вздохнула.

– Не говори так, – сказала Хульда, указывая налево. – Над Заливными лугами темнеет, и очень быстро. Если Праздник Масок знаменует переход в новое время, то мы вошли в дни Туманной Луны куда раньше обычного, а вуали и мантии Серой Ведьмы и вовсе кружат над нами с конца лета. – Она зябко повела плечами. – Оглянитесь: Краппова пуща едва различима, а фермы Зальбруха и вовсе пропали из виду. Туман возвращается. Как бы мне хотелось поскорее оказаться у Жаворонковой рощи! Но больше всего хочется, чтобы Бульрих сейчас сидел дома у теплого очага, чтобы он, наш милый Шаттенбарт, наконец-то поумнел.

– Зря он ушел вот так, не сказав ни слова, ведь он не трус, скорее, наоборот, – проговорила Гортензия. Затем она замолчала и с нарастающим беспокойством стала наблюдать за тем, на что обратила внимание подруга. С северо-запада к кавалькаде в самом деле подступала плотная белая пелена тумана.

Должно быть, Хелмлинги тоже это заметили, потому что сыновья Левина и другие путники из Фишбурга поскакали в конец процессии и призвали всех трогаться поскорее. До дома пасечника оставался еще почти час пути, и не хотелось бы потеряться в тумане, который на Заливных лугах бывает густым, как сливочное желе. Путники заторопились, расслабленное настроение улетучилось и сменилось прежней неуверенностью; в повозках снова принялись встревоженно обсуждать зловещие предзнаменования, случившиеся перед праздником.

Кучера пустили пони рысью, надеясь вовремя укрыться от непогоды, однако вскоре земля под легким снежным покровом размякла и пришлось сбавить шаг. Двигались медленно и трудно, на прибрежной дороге легко потеряли счет времени, и туман накрыл их гораздо раньше, чем ожидалось. Белая пелена превратила все в бесцветное небытие, и путники погрузились в тревожное молчание. Измученные страшными знаками, квендели из Зеленого Лога и деревни у Жабьего Моста прислушивались внимательнее других, не шелохнется ли в бледном мареве что-нибудь зловещее. Ничто не нарушало безмолвия, но даже тишина казалась тревожной.

Потом из одной из первых повозок донесся предостерегающий крик, и в дымке справа появились странные тени: скрученные одноногие фигуры стояли, словно застывшие танцоры во время причудливой пляски. Под огромными головами-луковицами со щетиной в виде шипов торчали в стороны длинные руки. Лишь благодаря силе убеждения тех немногих квенделей, которые сохраняли спокойствие, остальные поверили, что это не злые лесные духи, а всего- навсего старые голые ивы – значит, скоро появится дом Ансегиселя.

– Глупо дрожать здесь от страха. – Мельник попытался успокоить Хульду, с расширенными от ужаса глазами выглянувшую из повозки. – Вот наступит весна – и не будет рощи прекраснее и благословеннее. В первые дни весны ивы-мужчины облачаются в яркие одеяния из желтых цветущих сережек, а их жены – в серебристо-зеленые. Вместе они дают пчелам Ансегиселя великолепный нектар – в начале года те кормятся на старых деревьях.

– Сейчас они больше похожи на призраков. Торчат из тумана, как голые сучья в Черных камышах, хотя здесь они толще, – ответила Хульда. – Даже летом они казались мне жуткими, когда я смотрела на них по дороге в Звездчатку.

– Тогда жди встречи с древесным огром, – сказала Гортензия с ноткой насмешки в голосе, – или с великаном, хотя он уже почти лежит на земле.

Хульда и Уилфрид проследили взглядами за ее вытянутой рукой и увидели, как в стороне от ив вырисовывается что-то еще. Большое, наполовину выкорчеванное дерево наклонилось так сильно, что половина его кроны, казалось, застряла в земле. Однако в таком необычном положении ствол удерживали не только оставшиеся в почве корни, а два крепких костыля из массивных балок: один подпирал ствол, а второй – огромную крону.

Если осенью и зимой сильные бури минуют Заливные луга, возможно, пасечнику и удастся спасти старую липу от быстрой гибели, но долго дерево, у которого наружу торчит столько медленно отмирающих корней, скорее всего, не продержится.

Те, кто был на совете в «Старой липе», наверняка вспомнили слова Ансегиселя о том, что под выкорчеванными корнями зияет дыра – вход в подземелье.

Там, где дорога уходила все дальше в неизвестность, что-то тускло забрезжило, и свет становился тем ярче, чем дальше продвигались повозки. Те, кто ехал впереди, наконец смогли разглядеть, что на обочине стоят два квенделя, размахивая фонарями. За их спинами узкий деревянный мост вел к небольшому дому пасечника, что находился у места слияния двух рек. Левин Хелмлинг подал знак сыновьям и нескольким всадникам, чтобы они сообщили об этом тем, кто едет следом, и вскоре кавалькада остановилась.

– Мы увидели, как вы идете в тумане. Даже в такой густой пелене ваши фонари хорошо светят, и все вместе вы похожи на гигантскую блестящую гадюку – отличный образ для Праздника Масок, – добродушно поприветствовал их пасечник. Рядом с ним улыбалась прелестная, хоть и немного бледная девушка – Мальве.

Хозяин Фишбурга, старик Пфиффер, Гортензия и Уилфрид поприветствовали Хонигмана в ответ. Они давно шли во главе процессии. Райцкер держался рядом с Одилием, не обращая внимания на незнакомых квенделей и пони.

Мальве наклонилась и погладила рыжего кота.

– Дорогой мой Райцкер, – сказала она, – решил отправиться вместе со мной в неведомые края?

Девушка явно была рада видеть старого знакомого.

Остальные тоже спрыгивали с повозок и спешивались, чтобы осмотреться и размять ноги. Никто пока не решил, устраивать ли привал или ехать дальше без промедлений, посадив в повозку Мальве с отцом.

– Клянусь святыми пустотелыми трюфелями, мне есть что вам рассказать, – проговорил пасечник, кивком приглашая последовать за собой Одилия и мельника, который уже заметил, что на открытом лице Хонигмана лежит печать тревог.

Пасечник встревоженно сдвинул шапку на затылок. У его ног лежали два аккуратно увязанных свертка: отец и дочь уже давно подготовились к отъезду.

– Мы очень хотим уехать поскорее, – объяснил Ансегисель, – и отправиться в путь с толпой веселых и неустрашимых квенделей в масках! Нам-то сейчас не до веселья, и скоро вы узнаете почему. Конечно, такая погода в это время года здесь, в пойме, не редкость, к тому же сегодня в тумане хотя бы не мерцают огоньки, как еще совсем недавно. Зато есть кое-что похуже тумана, и это кое-что таится в нем, вернее, в земле. Сейчас покажу.

Не говоря больше ни слова, пасечник с напускным спокойствием перешел дорогу и шагнул на Заливной луг.

Мальве с тревогой смотрела отцу вслед, не двигаясь с места. Остальные отправились следом, к ним присоединились Биттерлинг и Карлман, который только что подошел поздороваться. Крепко держа фонарь, пасечник прошел всего три шага по туману, но, когда путники его догнали и обернулись, оставшиеся позади повозки и пони превратились в расплывчатые тени, смутно колыхавшиеся в белесом мареве.

Ансегисель внезапно остановился. Окружившие его квендели хором охнули от ужаса. На заснеженном лугу торчал высокий столб. Как и в деревне у Жабьего Моста, земля под ним пропиталась красным, но на этот раз было очевидно: здесь разлили не вино. Квендели едва осмелились поднять глаза, а когда все же сделали это, то застонали от ужаса и отвращения. Как и на деревенской площади, на шест была насажена голова – всего лишь деревянная, но столь ужасающая, что все отшатнулись. Окровавленное лицо было неподвижно. Пустые глазницы невозмутимо и холодно смотрели в пространство. Маска напоминала череп и именно поэтому казалась такой чуждой и отвратительной. Даже Левин Хелмлинг, ошеломить которого было очень трудно, склонил голову, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. Один только старик Пфиффер пристально вглядывался в жуткую картину.

– Клянусь черной трубой смерти, это еще не все, – сообщил Ансегисель, указывая налево и направо. Похоже, невидимые в густом тумане, там стояли другие столбы. – Они торчат в паре шагов друг от друга, увенчаны, как и первый, масками с ликами кошмарных существ. Это упыри, норные звери, дикие животные, но, судя по всему, вырезали эти маски не квендели. Лица все страшнее и страшнее, а некоторые и вовсе хуже прочих, потому что как живые, – пояснил пасечник. – Они появились внезапно три ночи назад. Я заметил их издалека с первыми лучами солнца. Сначала подумал, что это неплохая мысль – поставить указатели, помочь тем, кто идет в Баумельбург в непогоду. Даже мелькнула мысль, не по вашему ли приказу, господин Хелмлинг, это сделано. Вот только потом я подошел поближе и увидел, что на самом деле это не друзья-помощники в тумане. Да защитят нас священные грибные кольца доброго леса! Мы ни разу не видели здесь ничьих следов, но каждое утро, когда я ходил проверять, что здесь творится, под столбами стояли лужи свежей крови.

Райцкер, незаметно увязавшийся за хозяином, бесшумно выскользнул из-под его ног и блестящими янтарными глазами уставился в лужицу у столба. Он направился прямо к рыжим пятнам на снегу и присел, чтобы обнюхать их.

– Назад! Брысь! – Громкий возглас Одилия прорезал напряженную тишину. Кот мгновенно исчез. Хозяин прогнал его так решительно, словно догадался о чем-то ужасном. Остальные испуганно уставились друг на друга.

– Кто-то зарезал зверя, – смело сказал Биттерлинг в наступившей тишине. – Может быть, охотник.

– Какой охотник прольет кровь добычи таким ужасным способом и ради чего? – сдавленным голосом спросила Гортензия.

– Возможно, Дикий Охотник, – со странным спокойствием произнес старик Пфиффер. Смысла его слов никто не мог понять, как и то, откуда взялась темная кровь на белом снегу. Все лишь чувствовали, что в их мир пришло нечто ужасное – прорвалось сквозь хрупкие границы, чтобы нарушить покой уютного Холмогорья, словно дикие волки вломились в загон, полный ничего не подозревающих ягнят.

– Давайте вернемся к повозкам, – сказала наконец Гортензия, стараясь не подавать виду и казаться бодрой и спокойной. – Елки-поганки, кто бы ни охотился и ни сеял здесь хаос, я воздержусь от созерцания остальных трофеев. И пока забуду о них.

Карлман и Звентибольд согласно кивнули, задержав взгляды на старике Пфиффере, однако ответил всем Хелмлинг.

– Да, пора ехать, – согласился он с Гортензией. – Праздник Масок уже не отменить, как и не отправить по домам толпы квенделей, которые, как и мы, едут в Баумельбург или уже давно туда прибыли. И все же, несмотря на Волчью ночь, жуткие столбы на деревенской площади у Жабьего Моста и все это… Я полагаю, что последняя догадка Одилия не более чем страшная сказка, хотя помню и другие пугающие истории, рассказанные в «Старой липе». Допускаю, что какой-нибудь беспринципный губошлеп как раз с тех пор и вынашивает мерзкие мысли, намереваясь превратить наш праздник в сущий кошмар.

– Ох, гнилые сморчки, если я правильно вас понял, вы уже насладились этой кровавой чепухой не далее как сегодня утром, – с яростью сказал пасечник. – Быть может, вечером мы увидим, что Жаворонковая роща или весь Баумельбург украшены этой гадостью. Что ж, тогда и посмотрим, кто кого сильнее напугал. Ведь мы, квендели, как раз и отмечаем Праздник Масок, чтобы отгонять злых духов, верно?

– Ансегисель, прошу тебя, не рассказывай остальным о том, что ты нам здесь показал, будь другом, – сказал старик Пфиффер. – Пока никто ничего не заметил, и пусть так и остается, чтобы мы добрались до цели вовремя. Как только об этих столбах узнают те, кто видел похожие, начнутся неприятности: некоторые либо повернут назад, либо разнесут на празднике самые страшные слухи.

– Которые, скорее всего, окажутся вовсе не слухами, – возразил мельник. – И все же я уверен: нам надо пройти последний отрезок пути спокойно и побыстрее.

– Если только нас не ожидают новые сюрпризы. Но как бы то ни было, – отозвался хозяин Фишбурга, решительно потирая руки, – сейчас нам не остается ничего другого, кроме как идти вперед. Если я узнаю в Баумельбурге, что за болваны все это устроили, сначала оторву им головы, а потом сброшу все маски с этих отвратительных столбов.

Они ни словом не обмолвились о крови, не говоря уже о том, кто мог ее пролить – думать об этом было слишком страшно. Возвращаясь в молчании на дорогу, каждый про себя надеялся, что оставляет в густом тумане за спиной лишь чью-то плохую шутку, не более того.

– Садитесь с нами, места хватит, – пригласила Гортензия Ансегиселя и Мальве, указывая на повозку из Краппа.

Пасечник и его дочь с благодарностью погрузили багаж, а затем забрались внутрь и поприветствовали Хульду, которая с улыбкой подвинулась, уступая место новым попутчикам, – она была искренне рада видеть знакомых, особенно добродушного и статного Ансегиселя.

Тильда и Энно встретили остальных вернувшихся из тумана в повозке Биттерлингов, там же между свертками и корзинами виднелся Райцкер, который устроился поудобнее на дорожном коврике Одилия и мыл лапы.

– Я дал ему молока, – сказал Энно, после того как старик Пфиффер с Карлманом уселись на свои места, а Звентибольд перебрался на сиденье кучера. Потом он добавил уже тише: – Я знаю, куда вы ходили и что там видели. Я тоже ненадолго отошел пройтись по лугу, и дочь Хелмлинга ходила туда же с одним из братьев.

– Если так, то держи язык за зубами, – прошипел Одилий, – точно так же, как и мы все, и сереброволосая Гризельда, и юный Горм. И не заставляй меня затуманивать твою память, как пришлось поступить с Блаулингом. Смотри, сейчас Левин разговаривает со своими детьми. Нетрудно догадаться, о чем идет речь, но туман на этот раз наш помощник: он скроет то, что могло бы посеять страх. Нам нужно как можно быстрее добраться до Баумельбурга, а не бродить без охраны по полям.

Энно замешкался и так ничего и не ответил, устроившись поудобнее на сиденье. Одилия это вполне удовлетворило, Карлман же задумался, что побудило Гризельду заглянуть в туман.

До первых повозок донесся громкий окрик хозяина Фишбурга, приказ передали в конец кавалькады – и все снова отправились в путь. Дом пасечника мгновенно скрылся в пелене вместе с точкой слияния рек. Следующие полчаса те из путников, кто ходил с Ансегиселем на Заливные луга, искренне опасались, что туман рассеется и страшная картина откроется проезжающим мимо квенделям. Однако погода не изменилась, за что все были благодарны.

Спускаясь с пологого склона, пони зашагали быстрее. Путешественники слышали, что Зайчатка рокочет громче, течение ее усилилось под натиском потока Лютинки, стремясь по широкому руслу к холодным водам на севере. И хотя туман на другом берегу постепенно рассеивался, никак не удавалось разглядеть, кто приближается к Жаворонковой роще от деревни Герцлаг и с юга, от леса, из которого через несколько часов должен был выступить Марш колокольчиков. До наступления сумерек оставалось совсем немного.

Возле Жаворонковой рощи река Зайчатка начинала спускаться в долину. Русло уходило вниз, в поросшую молодым лесом котловину, по которой проходила старая дорога. За ней возвышалась почти голая роща Старые Буки, а справа от нее – большие зеленые холмы Баумельбурга. Прибрежная дорога, по которой сейчас ехали путники, вела в ложбину, отходящую чуть в сторону от русла, где когда-то в прошлом протекала Зайчатка, пока огромный оползень не отрезал ее приток. Земля здесь поднялась и была усеяна камнями, когда-то скатившимися от Старых Буков. Местность здесь даже в хорошую погоду была не самой удобной для путешествия. Вскоре обнаружилось, что дорога сильно сужается и несколько раз круто поворачивает, колеи в ней с каждым годом все сильнее углублялись после зимних дождей.

Когда повозка Левина приблизилась к следующему повороту, в свете фонарей показался большой валун, поросший мхом и лишайником. Из повозок в центре процессии раздался тревожный возглас, за которым тут же последовали другие. Между камнями и редкими рощами замелькали тени, быстро перебегавшие от повозки к повозке и от всадника к всаднику.

– Не останавливайтесь, – холодно приказал повелитель Фишбурга. – Во имя всех мерцающих поганок, не поддавайтесь страху. Вы знаете, кто это! Сейчас время Праздника Масок, мы рядом с Баумельбургом. Кто, как не смелые звонари, готовит нас к тому, что ожидает процессию ряженых в полночь?

И правда, в подтверждение слов Хелмлинга после первых жутких криков раздался звон колокольчиков. И все же никто из путников не обрадовался темным силуэтам, выскочившим из укрытия. А шутники всё появлялись в мерцающем свете факелов между почерневшими стволами деревьев и огромными камнями. По традиции путникам полагалось приветствовать ряженых насмешками и шутливыми песнями. Но на этот раз никому не хотелось ни петь, ни шутить, а те немногие, кто все же осмелился подать голос, вскоре замолчали, поняв, что никто им не вторит.

– Клянусь Эстигеном Трутовиком, – снова вспомнил Биттерлинг своего знаменитого предка, оглядываясь с высокого кучерского сиденья. – Если так пойдет и дальше, то нас ожидает мрачный пир, на который съедутся трусливые сморчки, дохлые поганки и гнилые дождевики.

– И разве можно нас винить? – ответила Тильда. – Настает день прекрасного праздника, я так его ждала, а отмечать совсем не хочется, меня тошнит от страха. И, боюсь, я в этом не одинока.

– Это все я виноват, – раздался из-за ее спины голос старика Пфиффера, – я созвал совет в «Старой липе». Однако все мои предупреждения остались без внимания и развеялись прахом по ветру. Теперь же начатое не остановишь. Посмотрим, что из этого выйдет.

Карлман слушал Одилия вполуха. Его внимание привлекло нечто, внезапно появившееся из-за пня возле большого валуна. Возможно, оно вышло откуда-то из глубины, потому что молодой квендель прежде не видел этой фигуры ни слева, ни справа от камня, хотя она и светилась изнутри, будто под одеждой прятался фонарь. Неизвестный в маске был необычайно высок, хоть и горбился, угловатый череп на широкой шее венчали длинные витые рога, как у горного козла. Сейчас он стоял неподвижно и, если бы не исходившее от него сияние, растаял бы в окружающих сумерках.

Карлману стало не по себе, но он заставил себя не отводить глаз. Если перед ним и в самом деле печально известный Томс из Краппа, то перевоплощался он на удивление мастерски. Испуганные крики из соседних повозок подтвердили, что впечатление светящаяся фигура произвела на многих путников.

Их повозка уже почти поравнялась с рогатым чудовищем, как вдруг неизвестный скрылся за кустом орешника и снова исчез в сумерках. Карлман собрался было с облегчением отвернуться, когда рогатый вдруг поднял длинную мохнатую руку с когтистыми пальцами в знак приветствия. Здоровался он, судя по всему, лишь с Карлманом. Фонаря видно не было, но серая кожа загадочно мерцала. На мгновение Карлман различил бугристый шрам, который, должно быть, остался от глубокой ножевой раны. Или показалось? Но времени убедиться не было: повозка покатила дальше.

Полтора часа спустя Карлман уже стоял на большой площади Баумельбурга, но до сих пор так и не рассказал никому из друзей об увиденном. Поначалу он был слишком потрясен, чтобы вообще говорить, потом решил, что если и делиться таким рассказом, то только со стариком Пфиффером. Однако он не хотел, чтобы Энно подслушал, и предпочел молчать. Мысли бесконечно кружились, и он подумал, не сводят ли все эти призраки его с ума. Карлман все сильнее скучал по дяде и уединению их маленького дома.

В Баумельбурге путники сразу по прибытии погрузились в такую праздничную и веселую атмосферу, что все вокруг Карлмана вздохнули с заметным облегчением; никто не был готов выслушать еще одну страшную историю. Все вдруг стали смеяться и восторженно болтать. На главной площади собралась огромная толпа квенделей, а гости все продолжали прибывать. Накануне веселого праздника, еще не облачившись в маски и мантии, все весело щебетали, то и дело отпивая из маленьких зеленых чашечек по глотку традиционного приветственного напитка – баумельбургского горячего пунша, ароматной смеси местных трав, настоянных на яблочном бренди. Это сочетание, как утверждалось, придумали первые хозяева знаменитого местного трактира – «Винный кубок».

Под его великолепным входом – остроконечной аркой в виде двух дубов, стоящих друг напротив друга и щедро увитых плющом, искусно вырезанным по камню, – старик Пфиффер, Гортензия, Биттерлинги, Хульда и мельник, а с ними и Левин Хелмлинг со старшими сыновьями Фоско и Руфусом встретили Моттифордов из Краппа. Гизил красноречиво рассказывал о почти магическом великолепии своих самых зловещих масок, которые привез на праздник.

Старые друзья обменивались историями, вкратце сообщали о путешествии в Баумельбург. Новоприбывшие не утаили нескольких тревожных вестей: они не скрывали ни исчезновения Бульриха, ни тумана над Заливными лугами, но описывать столбы с лужами крови и ужасными головами никому не хотелось – жители деревни у Жабьего Моста и без того скоро разнесут слухи о том, что возникло на их площади.

В этот ранний вечер не хватало только безоблачного неба со звездами, блеск которых на бархатистой синеве предвещал бы ясную ночь и осеннее солнце на следующий день. Но путники все же были вполне довольны: самый густой туман остался на Заливных лугах. Пусть было пасмурно, но хотя бы не шел снег.

Помимо «Винного кубка», на знаменитую большую площадь выходили еще шесть трактиров. В самом же ее центре возвышались семь старых дубов, нашедшие свое отражение на гербе старинного городка, расположенного в излучине великой реки: на нем сияли семь дубовых листьев вокруг золотого желудя. С незапамятных времен Баумельбург был центром общественных собраний и праздников в Холмогорье. Это селение любили даже больше, чем Воронью деревню с ее древними руинами и внушающей благоговение липой, посаженной великим народом, который затерялся в глубинах веков. Баумельбург полностью принадлежал квенделям, он был основан легендарным Рюриком Эйхартом по прозвищу Ежовик восемьсот лет назад, что соответствовало возрасту дубов, могучих деревьев-великанов, чьи густые кроны давно сплелись в один громадный венок, возвышающийся на много локтей над землей.

Из глубины заведения донесся звук гонга. Карлман обернулся и увидел на пороге внушительную фигуру хозяйки трактира – Резеда Биркенпорлинг была облачена в блестящий вороново-черный праздничный костюм, вполне достойный почтенной вдовы. Рядом с ней стоял бургомистр Лоренц Парасоль в великолепном переливающемся красном бархатном жилете, который делал его похожим одновременно на мухомор и луговой цветок.

– Ну вылитая пушистая малиновка, – усмехнулся Звентибольд.

Вскоре путники из Зеленого Лога прошли внутрь, поскольку Гортензии удалось разместить друзей в главном трактире, где поселились и Гизил Моттифорд с друзьями, и Хелмлинги. Ожидался настоящий пир в большом зале под дубовым сводом. После все разойдутся по комнатам и немного отдохнут, а за час до полуночи снова соберутся на площади, где Лоренц Парасоль и другие члены комитета торжественно возвестят о начале Праздника Масок в Баумельбурге в кругу семи дубов.

Гризельду сразу отвели в семейные покои в сопровождении неумолимой Армилларии, и Карлману удалось заметить лишь блеск серебряных локонов.

Глава одиннадцатая

Маскарад в Баумельбурге

Что с горы там нисходит в полночь, так поздно,

С факелами, столь ярко сверкающими?

Быть может, идут на танец, или праздник?

Песни звенят так радостно.

О нет!

Так скажите, что все это могло бы значить? [11]

Эдуард Мерике. Духи на озере Муммельзее

В полночь послышались три приглушенных удара барабанов, потом тонкая трель и, наконец, одиночный крик, сначала низкий, глуховатый, а потом, на излете, – звонкий. Издалека раздался ответ: снова барабанный бой, пронзительный свист и затем первобытный зов. Издавна в Холмогорье соблюдали такой обычай и называли его зовом жаворонка; небольшой лес под Баумельбургом получил свое имя в его честь. Так квендели призывали весну и просили о ее благополучном возвращении после долгих зимних месяцев, которые им предстояло пережить. Так начался Праздник Масок в Баумельбурге.

В Жаворонковой роще появились бесчисленные огоньки, ползущие по старой дороге с юга. Факельная процессия приблизилась, и наконец зазвучала музыка. Заиграли веселую бодрящую мелодию, и ноги зевак-квенделей, выстроившихся вдоль тропинки через всю деревню к площади, уже не могли стоять на месте. Из леса двигался Марш колокольчиков. Во главе шел дух деревьев – ясень или дуб. Это был егерь Трутц Визельман в загадочном одеянии из веток, коры и плюща. На голове у него возвышалась корона из сухих прутьев с разноцветными осенними листьями, а в руке он держал пастуший посох, с которого свисали ленты и вьюнки. С этой полуночи до следующей лесной дух был повелителем всех мирных лесов Холмогорья.

На главной площади в центре круга дубов горел в большом медном котле огонь; дым разносил ароматы смолы и леса. За огнем присматривали двое квенделей в алых плащах и простых масках из тонкого металла, в которых отражалось пламя. Рядом с ними стояли барабанщики, волынщики и певцы, отвечавшие за триаду, и члены совета устроителей. Лоренц Парасоль только что произнес вступительную речь, не поскупившись на пышные слова о «празднике в трудные времена», ради которого все Холмогорье, объединив усилия, сделало нечто необычное. Никаких разговоров об угрожающих тенях, зловещем тумане и охотящихся волках в небе. Все были очень рады приветствовать ряженых в масках и участвовать в проверенных временем обычаях, знаменующих переход от осени к зиме. Глава Баумельбурга и не подозревал, что в эту ночь переход случится не только от одного времени года к другому.

Поскольку Парасоль был исключительно тщеславным, то и маску выбрал исключительно красивую. У квенделей «красивое» значило нечто прелестное, на что приятно смотреть, как на цветок, грациозное животное или чудесное мифическое существо. При взгляде на Лоренца вспоминалась весна, ведь он был одет в великолепный плащ своего клана, расшитый от воротника до подола вьюнками. Его лицо было скрыто за нежно улыбающейся позолоченной маской, которая по верхнему краю сливалась с листвой и искусно вырезанными цветками с мерцающим в них речным жемчугом.

Рядом с этим цветущим кустом хозяйка главного трактира казалась сиянием ясной зимней ночи. Резеда осталась верна черному воронову цвету, но на ее мерцающее одеяние была наброшена морозно-серая, отливающая голубоватым вуаль, в которой сверкали крошечные кристаллы и осколки стекла. Облик завершала драгоценная маска из плотно сплетенных серебряных нитей, с выточенными будто изо льда чертами, казавшимися надменными и чуждыми. Винтер-Хелмлинги еще не появились, и пока Резеда оставалась самой необычной фигурой на площади.

У большинства квенделей маски и костюмы были куда проще и изображали что-то знакомое из привычного окружения. Ряженые черпали идеи из лесов и полей, земли, воздуха, воды, деревьев и камней, а еще вдохновлялись живущими там созданиями, пытаясь постичь и выразить их сокровенную тайну. В этот знаменательный день квендели искренне отдавали дань уважения любимой родине, ее прекрасным пейзажам и доброй природе со всем, что появлялось, уходило и возрождалось в бесконечных превращениях.

Лишь Моттифорды, Винтер-Хелмлинги, Самтфус-Кремплинги, а еще своенравные Пфифферы, Шаттенбарты и насмешливые Квенделинцы – те немногие из старинных родов, кто чувствовал в прошлом призвание к великим свершениям, когда-то поднявшись над толпой беззаботных деревенских жителей, не просто порой задирали носы, но и надевали более грозные маски, которые передавались из поколения в поколение. У некоторых, как у Бульриха, эти реликвии пылились в подвале. Другие хранили их с большим почетом. Особенно самоуверенные представители некогда воинственных квендельских кланов, которые защищали землю в ушедшие эпохи, переезжали в грандиозные усадьбы или, как владелец Краппа, даже строили их сами. Унаследованные в этих семьях маски наводили своим злобным видом страх на бывших врагов и духов из басен и легенд.

Два древесных гриба и узкомордый олень в коричневом бархатном плаще были окружены жуткими тварями, но зрители не разбегались с криками. Напротив них стояла фигура с ужасной мордой дикого кабана, хорошо знакомой некоторым и оттого невыносимая. Рядом с кабаном топталось создание в лохматых мехах, напоминавшее медведя, чья грубо вырезанная маска с маленькими злыми глазками излучала коварство. На редкость пугающее впечатление производил и волк-демон, остроухий, с оскаленными зубами, закутанный в длинную черную мантию. К нему присоединилось четвероногое чудовище – огромный волкодав, – а перед ним, словно измученная тень, склонился маленький терьер. Один из древесных грибов, похоже, больше боялся огромного пса, чем фигур в зловещих масках, так как не сводил глаз со зверя и настороженно следил за каждым его движением.

Странную группу дополняли два гостя в масках с темными бородами. Одна – криволицая, другая – одноглазая. В пыльно-серых мрачных плащах эти ряженые были похожи на порождения дурного сна, который привиделся путнику в глухом лесу, потому что с их голов и подбородков свисали длинные отростки мха.

Со стороны «Винного кубка» к ним приближалась поразительная гостья, и шла она бесшумно, почти паряще. Резеда Биркенпорлинг присмотрелась к ней пристальнее – снежное оперение отличалось невероятным изяществом, а маска явно была творением древних искусных мастеров Холмогорья. Она смотрела на мир бледным сердцевидным лицом амбарной совы с раскосыми глазами, и с первого взгляда становилось ясно, что это чудо создал истинный знаток птиц.

– Клянусь святыми пустотелыми трюфелями, ты выглядишь великолепно, Гортензия, – галантно произнес Гизил Моттифорд, сдвигая волчью маску на затылок.

Амбарная сова изящно склонила голову.

– Большое спасибо! – Голос Гортензии звучал чуть приглушенно сквозь бледно-желтый клюв. – Наверное, я должна быть благодарна прапрадеду Витусу, который вырезал эту маску, за то, что он любил сов, а не воронов. В этом году мне бы не хотелось предстать в вороньем обличье. Хотя некоторые из них милые птички, – заключила она, вздрогнув, и перья на ее платье слегка затрепетали.

– Да, на этот раз маски определенно кажутся более зловещими, чем обычно, – подтвердил древесный гриб покрупнее и обвел всех испуганным взглядом. Это был Биттерлинг. Он осторожно шагнул назад, потому что волчонок, который внимательно прислушивался к разговору, вдруг повернулся в его сторону.

– Сидеть, Гриндель, и ты, Тоби! – приказал медведь суровым голосом егеря из Краппа.

Пес послушался и вместе с терьером улегся у ног хозяина, зевая.

– Молодцы, хорошие ребята, – проворчал Лаурих, поднимаясь в меховом костюме и указывая на царящую вокруг суматоху. – Эх, мышиные поганки, жаль, что Эмбла не осталась в сторожке с Йордис…

Неизменное выражение его медвежьей маски не выдавало чувств, но голос звучал обеспокоенно.

– Клянусь пушистыми опятами, твоя дочь в надежных руках, с нами, Моттифордами, и пусть она хорошенько повеселится. Развлечемся и мы в новых масках, которые так кстати отыскал ты, мой добрый Лаурих, на чердаке, – горделиво радовался его господин в волчьей маске, рассуждая словно садовник, который в пору сбора урожая отправился на рынок с лучшими кочанами капусты.

С началом праздника опасения Гизила по поводу того, не будут ли семь масок из сторожки выглядеть слишком грозно, исчезли. Напротив, старинные маски привлекали всеобщее внимание.

– Жаль только, что Дорабеллу и нашу Зиту не удалось уговорить надеть хоть какую-нибудь. Как бы то ни было, теперь мать и дочь будут соколами, твоя Эмбла – совой, а ты – медведем. – С этими словами он снова натянул маску, и остальные со смешанными чувствами всмотрелись в страшную морду огромного волка.

Волк или кабан? Глядя на маски, Карлман не мог решить, какая завораживает его сильнее. Волк напоминал вожака страшной стаи в небе, кабан – мрачную маску старика Пфиффера в ночь смерти матери. Карлман никогда прежде не являлся на легендарный праздник во взрослой маске: в прежние годы он был слишком мал для этого. Квенделята по такому случаю украшали себя венками и маленькими коронами, а лица раскрашивали ягодно-красными, лиственно-зелеными и орехово-коричневыми цветами. Теперь же он надел старую семейную реликвию Шаттенбартов и заметил, что некоторые зеваки смотрят ему вслед удивленно и даже испуганно.

Он взял из дядиного свертка обветренное корявое лицо с улыбкой-трещиной. Под гладкой же одноглазой маской скрывался Энно. Карлман одолжил ее конюху на время праздника и, следуя странному порыву, около часа назад переоделся в трактире в лесного гнома. Там он жил в одной комнате со стариком Пфиффером, мельником и Энно, которому Одилий не дал раствориться в толпе, как только они прибыли в Баумельбург.

– У тебя нет маски? Примеришь эту? – спросил Карлман, хотя обещал себе не сближаться со странным конюхом.

Он погладил темно-матовую деревянную поверхность. В ней бледно поблескивал камешек; рядом с ним зиял треугольник носа, а левее – пустая глазница.

– Какая старая, – благоговейно произнес Энно.

– До дяди и отца они принадлежали деду и прадеду, а до того их предкам из рода Шаттенбартов. Никогда бы не подумал, что однажды надену ее на Праздник Масок, куда приду без Бульриха и матери. – Карлман почувствовал, как на глаза навернулись слезы, и смахнул их. – Бери одну, если хочешь. Я не очень хорошо помню, что ты рассказывал мне после переправы, и не хочу больше ничего об этом слышать, пока сам не разберусь. Но мне почему-то кажется, что тебе подойдет одноглазая маска, так что бери ее и ни о чем не спрашивай.

С этими словами он отвернулся и заметил, что старик Пфиффер наблюдал за ними из угла. Одилий едва заметно кивнул ему, а сзади раздался голос Энно.

– Я ее надену, – сказал бывший конюх. – Давай держаться на празднике рядом. Эти маски должны быть вместе.

Карлману показалось, что они заключают молчаливый союз: несмотря на то что дяди с ними не было, все равно оставалось ощущение, что они стоят вчетвером, стараясь заглянуть чуть глубже в нависший над холмами туман. Двое старых и двое молодых квенделей, каждый по-своему бдительный.

– Вы только посмотрите! – воскликнул кто-то на площади. Это мельник вывел Карлмана из задумчивости.

Маска Уилфрида была визуальным отражением его родовой фамилии[12], ведь представляла собой каменное лицо впечатляющей простоты, словно возникшее из глубины веков, но при этом нестареющее, мудрое и загадочное. Маску эту вырезали из дерева, но она казалась высеченной из серого камня. Мантия мельника тоже была серой; когда он подошел к друзьям, из-под полы вырвались белые облака. Меньший из древесных грибов чихнул.

– Ох ты, Уилфрид, – фыркнула Тильда Биттерлинг и стала искать в своем грибном наряде носовой платок, – ты пылишь как старый гриб-дождевик.

– Это все мука, – радостно отозвалось каменное лицо. – Самая обыкновенная мука, в конце концов, я мельник, а мучной пылью можно отполировать любую ткань.

Затем из переулков, ведущих на площадь, донеслись звон и пение, и зрители стали проталкиваться навстречу этим звукам, возвещавшим о скором прибытии Марша колокольчиков. Процессия из Жаворонковой рощи оставила позади последний склон и теперь поднималась из деревни по самой широкой тропинке. Вдоль всего пути горели факелы, в окнах домов светились с кривыми ухмылками выдолбленные тыквенные головы и фонари. Светили они и в садах, сияли на столах и стенах, висели на живых изгородях и деревьях. По обочинам дороги выстроилась такая плотная толпа в масках, что Марш колокольчиков с трудом пробился в середину.

Все участники процессии были одеты в цвета леса. Звонари закутались в длинные зелено-коричневые плащи, надели маски из коры и венки из листьев и хвороста. Они размахивали палками с крошечными колокольчиками, свисавшими с ветвистых концов словно серебряные ягодки, и вскоре над головами всех квенделей, марширующих или наблюдающих, в темное ночное небо поднялся нежный мелодичный звон.

На этот раз звезды не ответили на праздничное выступление мерцанием и переливами; облака нависали так низко, что казалось, будто дым от вспыхивающих факелов сливается с краем туманной пелены.

Появились барабанщики с выдолбленными из дерева дисками, обтянутыми звериными шкурами, и под удары их барабанов и звон колокольчиков квендели бессчетными голосами затянули старую маскарадную песню Холмогорья.

Шляпка с ножкою грибная,

Колокольчики звенят.

Маска, шкура меховая,

Что это за маскарад?

Дерево, рога и клювы —

Вот процессия какая

По дороге, глянь, идет

В ночь…

Столько лиц веселых рядом,

В отблеске огней.

Нам прогнать бы зиму надо

И забыть о ней.

Под барабанов дробь

В пламени костров

Сгинет пусть зима

Прочь.

Квендели из Зеленого Лога и Энно пошли вместе с толпой, а Гизил Моттифорд и его егерь Лаурих вернулись с двумя собаками в трактир, где жители Краппа намеренно не торопились с последними приготовлениями. Моттифорды стремились выйти торжественной кавалькадой одновременно с Хелмлингами, когда явится Марш колокольчиков – кульминация праздника.

Две старинные семьи соревновались между собой в том, кто оставит в Баумельбурге самое сильное впечатление. Жителей же Квенделина ничто подобное не волновало, как правило, они появлялись, когда хотели и откуда хотели. Однажды даже получилось так, что они не пришли до рассвета, потому что по дороге устроили пир где-то на берегу Холодной реки или у буковой рощи, и в этом году никто пока не видел ни одной копны рыжих волос, выглядывающих из-под маски.

– Давайте отойдем в сторону от дороги! – неожиданно крикнул спутникам Биттерлинг и свернул влево от самого большого потока масок. – Отсюда открывается хороший вид, но мы не в самой толчее. Здесь живут две сестры Кремплинг, Иза и Камилла. Карлман, ты должен их помнить, они дружили с твоей матерью. Думаю, никто не будет против, если мы пройдем через их сад, хотя мне кажется, что они уже ушли.

Договаривая, Биттерлинг вошел в садовые ворота дома, увитого диким виноградом; узкий участок выходил на главную площадь. Остальные последовали за Звентибольдом и оказались в небольшом саду среди ухоженных клумб, где почти не было снега. На излете осени здесь еще цвели последние розы и георгины, которые можно было разглядеть только благодаря красноватому свету фонаря над входной дверью. На одной из клумб мерцала тыквенная голова, насаженная на три бобовых стебля. Выглядело это жутковато, и, несмотря на праздничную суету в Баумельбурге, тихий дом по другую сторону забора показался Гортензии странно пустынным и даже немного враждебным.

Она с легким подозрением выглядывала из-под совиной маски: болтливые сестры Кремплинг хоть никогда никому не угрожали, но порой раздражали. В окнах света не было. Конечно, Иза и Камилла уже гуляли на площади, иначе гости обязательно бы их встретили в саду. Поэтому пока было решено постоять за оградой сада, слушая раздававшийся неподалеку громкий звон колокольчиков.

По всем тропинкам, улицам и переулкам приближались кавалькады из разных уголков Холмогорья.

Квендели в рыбьих масках, покрытых серебристой чешуей, пришли из Парасоля и деревень у Голубого озера. Отдельной стайкой порхали призрачные создания в воздушных нарядах под вуалями – гости явились от Туманных камней, уединенной горной гряды с сомнительной репутацией. С противоположной стороны, от Восьми Воронов на северо- западе и развалин замка над Холодной рекой, на праздник слетелись черные птицы – жители Вороньей деревни явились в искусно вырезанных масках с массивными клювами и в блестящих мантиях с черными перьями. Некоторые привязали на руки крылья и взмахивали ими вверх-вниз, как будто собирались улететь. А вот жители Болиголовья и Мхов на западе особенно гордились своими пышными садами, поэтому, как всегда, появились в костюмах цветов, фруктов и даже овощей.

Жители Звездчатки особо отличились. Прибытию их кавалькады предшествовала волна тумана, неожиданно хлынувшая на площадь из переулка. Оживленные зрители впервые неуверенно запнулись. Раздался ропот, перешедший в яростный кашель, потому что из пелены дыма появились ряженые бегуны, которые размахивали железными корзинами с тлеющими в них влажными моховыми подушками. Разумеется, эту славную идею придумал не кто иной, как Дрого Шнеклинг, хозяин трактира «Туманы Звездчатки».

Постепенно из мшистого тумана выплывали бесформенные фигуры, и встречал их тревожный шепот. Они напоминали снопы сена – такие валяются на полях во время сенокоса и жатвы. Зрители в первом ряду догадались, что это огромные охапки шелестящих камышей, сложенных так плотно, что под ними не было видно самих квенделей. Из камышовых снопов торчали скрюченные голые ветви, но хуже всего было то, что там встречались и останки животных: длинные клювы цапель или аистов, растрепанные птичьи крылья и кости, нанизанные на цепи. Кто-то даже прикрепил собачий череп к верхней части камышового снопа – и получилась голова, очень похожая на волчью.

– Мерзкие поганки, – с горечью и отвращением произнес Звентибольд, – это, должно быть, приготовил наглый хозяин трактира вместе с Изенбартами. Удивительно, до чего Ада и Грифо дошли в своем рвении. Они держали все в тайне и обращались только к самым близким, а в «Туманах Звездчатки» заседают не самые добропорядочные квендели. После совета в «Старой липе» они проводили там много времени. Гораздо больше, чем Дрого позволил бы посидеть бедняге Фенделю, хоть тот и платил золотом.

– Похоже, что в Звездчатку пришли Черные камыши, – с содроганием отметила Тильда, когда жуткая процессия проползла мимо ограды.

– Интересно, пришли ли Кремплинги в Баумельбург? – задумчиво произнес Карлман. – Представляю, как им неприятно это видеть.

– Надеюсь, что не пришли, ради своего же блага, – услышал он рядом голос Энно. – Кто знает, какие ужасы придумают их добрые соседи к концу праздника, если это только начало. Фиделия и Пирмин останутся дома, если у них хватит ума.

Над толпой поднялся шепот, а ряженый в костюме волка зловеще взвыл, и вдруг издалека ему ответили. Возможно, это было лишь эхо, раздавшееся на главной площади, но вряд ли кто-то не заметил, что камышовый волк обернулся так же удивленно, как и все остальные.

– Сплошь болотные водохлебы с паутиной в мозгах! – сказал старик Пфиффер так сердито, что спутники оглянулись на него, а он покачал грозной кабаньей головой. – Я уверен, что это именно Шнеклинг пристроил собачий череп на свою пустую, а точнее, пропитанную ядом соломенную башку. Но даже вожак этой мерзкой стаи, похоже, не знает, кто отвечает на его зов. Я очень надеюсь, что это всего лишь квенделинцы. Им-то уж точно хватит дерзости посмеяться над воющими волками.

Шествие продолжалось, было не протолкнуться. Участники Марша колокольчиков, как того требовал обычай, заняли места в кругу дубов. В ближайшие мгновения должны были прибыть Моттифорды и Винтер-Хелмлинги. Не хватало только старого Райцкера и, наконец, квенделей из Запрутья, которые тоже обещали показать нечто особенное. Зрители с нетерпением ждали, пока толпы слуг с большими корзинами добирались из кухонь трактиров. Облаченные в яркие одежды цвета баумельбургской листвы, они принесли традиционные праздничные угощения и напитки и принялись одарять ими толпу. Там и тут весело сновали пчеловоды с маленькими желтыми мешочками, до краев наполненными медовыми сладостями.

В этот поздний час подавали деликатесы: напитки, сласти и копчености, – чтобы поддерживать силы зрителей и участников, поскольку маскарад продолжался сутки, от полуночи до полуночи. Так что, если кому-то не хотелось спать в праздничной суматохе, можно было подкрепиться плодами пастушьей сумки, пирожными из семян крапивы или пряными каперсами из настурции, а после такого угощения уже и не хотелось прекращать веселье.

К лакомствам подавали бузинное вино, освежающее тело и душу, а курительные трубки были набиты «колокольчиковым табаком» – легендарной бодрящей травой, которую можно было купить в Холмогорье только в особые дни. По широкой площади уже повеяло ароматным дымком. Даже некурящие вдыхали достаточно, чтобы ощутить его действие.

Кухарка из трактира проходила мимо садовой ограды сестер Кремплинг, и квендели из Зеленого Лога поманили ее к себе. Она подняла крышку, открывая щедро наполненную плетеную корзину, и вскоре у каждого в руках оказалось аппетитное угощение. В последнюю очередь друзья взяли бутылку искристого сидра из белой бузины и прилагающиеся к ней берестяные кружки. Старик Пфиффер, Биттерлинг и мельник поглубже затянулись табаком из кисета, предложенного служанкой, и сразу же ощутили густой запах фиалок. Карлман с изумлением увидел, что Энно тоже не прочь угоститься и протягивает собственную трубку с красивой резьбой.

– Не стоит, – укоризненно сказала Карлману амбарная сова, хотя ни словом не обмолвилась о том, как это дерзко со стороны Энно – курить здесь. – И не вздумай пробовать за моей спиной, потому что это не доведет тебя до добра, – продолжала Гортензия. – Ты ведь знаешь, какое острое зрение у сов, а уж головой они вертят во все стороны.

«Выглядит она великолепно и впечатляюще, можно поверить любому ее слову», – подумал Карлман, хотя Гортензия предпочитала играть роль курицы-наседки, а не ночной птицы; обе ипостаси, однако, внушали ему почтительный страх.

– Давайте вернемся в трактир, – предложил он. Служанка с корзиной скрылась в толпе, направляясь как раз в ту сторону. – Хорошо бы посидеть у огня, а то сегодня довольно зябко. К тому же здесь мы пропустим шествие масок из Краппа и Фишбурга.

О последнем он постарался упомянуть как можно более непринужденно. Ему не хотелось, чтобы остальные поняли, как он жаждет увидеть Гризельду в ее серебристом наряде, в королевском великолепии. Карлман ничуть не расстраивался, зная, что его лицо будет скрыто под маской, хотя это и не помогло ему в случае с Гортензией, когда дело дошло до табака.

В ответ к нему повернулся древесный гриб.

– Давай постоим здесь еще немного, мой мальчик, – спокойно удержал его Звентибольд. – Ты же не думаешь, что Хелмлинги будут выходить из трактира строем, один за другим? У них наверняка подготовлено более драматическое появление, поэтому можно предположить, что они уже покинули дом через черный ход и вернутся на площадь по одной из широких улиц.

– Хотя я почти уверена, что Карлмана больше интересуют Моттифорды, которые в этом году раздобыли потрясающие маски, – сказала амбарная сова, которая, вероятно, развеселилась в ауре общего праздничного настроения и под действием бузинного вина. Рядом с ней из-под маски оленя донеслись звуки, которые можно было принять за сдавленное хихиканье, и Карлман с горечью отвернулся.

К счастью, предсказанное Биттерлингом сбылось. Две старинные семьи, соседствующие у Сверлянки, подъехали с двух сторон с большой свитой. Об их прибытии возвестило пение рога. Взволнованная толпа раздвинулась, открыв широкий проход к кругу из семи дубов. Возможно, так вышло случайно, а может, и нарочно: Моттифорды и Хелмлинги должны были встретиться именно там, в центре, у всех на виду.

Карлман впервые стал свидетелем торжественного выезда хозяина замка Фишбург. Словно сам Двор Зимы спустился с далеких северных гор; вернее, сошла Зимняя королева, теперь восседавшая на высокой колеснице, покрытая серебристой вуалью, словно морозом и льдом. Ее появление сопровождали восхищенные возгласы – Хелмлинги ответили торжественной родовой песней.

Всадники на пони под голубыми седлами сверкали серебряными шлемами, на которых сияли драгоценные узоры из веток, звеневших стеклянными сосульками. На их гордых гербах, которые серебрились на всех плащах, щитах и мантиях, мерцающая форель прыгала по лунным волнам. Хелмлинги пели об этом и призывали невидимые небесные звезды в свидетели своего великолепия.

Карлман был до глубины души поражен такой роскошью, которая казалась почти чуждой в Холмогорье. Самой странной и прекрасной была Гризельда в серебряном одеянии, ее голову венчала инеистая корона, а нежная фигура была изящно задрапирована. Левин Хелмлинг в окружении сыновей ехал перед колесницей дочери. На пяти рыцарях блестели кольчуги, и можно было только удивляться, откуда взялась такая тонкая ковка: должно быть, откопали гномий клад? Шлемы и мечи, которые воины носили на поясах, не уступали красотой работы остальным деталям маскарадных костюмов.

Постепенно Карлману стало казаться, что реальность снова размывается туманом. Но на этот раз завеса была прозрачна, как водопад: если пройти сквозь нее, то увидишь под ясным звездным небом землю пологих светлых холмов, наполненную той же магией, что и вьюнки, листья и плоды, вырезанные в камне, которые показывала ему Гризельда в подвалах замка. Если это действительно творения народа хульдов, то подземные обитатели на самом деле ходили не среди корней, а под небом, и куда более высоким, чем у квенделей.

«Из ночного неба, словно из болота, рвется к нам на землю Дикая Охота!» – с противоположной стороны донеслось пение, такое дерзкое и вызывающее, что чудесный зимний мираж, созданный Хелмлингами, рассыпался: словно сверкающая глыба льда упала с огромной высоты и, ударившись о скалу, разлетелась на тысячу осколков. Снова затрубили рога, их призыв смешался с громким лаем собак. Зрители с радостью обратили внимание на Моттифордов: их выступление было очень интересным.

Не обрадовался только один квендель.

– Тролль их побери, почему они поют эту песню так, будто она принадлежит им? – Даже из-под маски возмущенный голос старика Пфиффера прозвучал достаточно громко, чтобы спутники смогли разобрать его в окружающем шуме.

– Хотя мне не очень нравится эта песня, она все же не принадлежит никому. Ее может петь кто хочет, – упрямо заявила Тильда. Она привстала на цыпочки, чтобы лучше видеть, и коричневая мантия ее грибного костюма вздулась колоколом.

– У этой песни есть хозяин, уж будьте уверены, – мрачно ответил Одилий. – Ни одному квенделю не стоит петь ее по легкомыслию.

– Но ее пел и хранитель моста из Запрутья. Так сказал один квендель из «Старой липы», – вдруг вспомнила Гортензия. – Моттифорды, должно быть, ее запомнили. Хотя лучше бы они запомнили что-то другое, а эти отвратительные маски оставили лежать на чердаке.

– В любом случае, и песня, и наряды их вполне уместны, пусть они, к счастью, еще не мертвецы, – медленно произнес мельник и тут же умолк, как и большинство зрителей, которые постепенно осознавали, что происходит наверху и что приближается к яркому блеску кавалькады Хелмлингов, как ночь ко дню.

Моттифорды вышли охотничьим отрядом – хищные фигуры в мрачных плащах, все до единого верхом. Из их масок дружелюбными можно было назвать только две соколиных, остальные же сверкали оскаленными зубами и злобно горящими глазами. Квендели сжимали луки и колчаны со стрелами из черных вороньих перьев, и, поскольку отряд был большим, вскоре стало казаться, что на площадь наступает вражеская армия.

Рядом со всадниками бежали оруженосцы с факелами и длинными копьями. На некоторых из них были рогатые черепа баранов, козлов и косуль. Странное совпадение – видимо, жители Краппа тоже повстречались со зловещими столбами и даже решили воплотить этот образ. Однако наиболее грозное зрелище представляли собой семь всадников впереди во главе с Гизилом Моттифордом в образе рычащего зверя с настоящей волчьей шкурой на плечах. На своем прекрасном пони владелец Краппа выглядел столь грозно и величественно, что зрители в первых рядах даже отступили на несколько шагов.

Вокруг стало заметно тише, и квендели принялись неуверенно переглядываться при виде вожака и шестерых охотников, ехавших с ним. Среди них был еще один волк и два жутких вепря – наверняка три сына Гизила. О том, кто скрывался под маской медведя в лохматой шкуре, можно было не гадать: рядом с его пони бежал огромный волкодав, который пошел бы только за хозяином. Потом появился олень с причудливо закрученными рогами и мертвыми глазами и, наконец, зловещего вида голова совы над узкими плечами. Только квендели из Зеленого Лога знали, что это Эмбла, и им было неприятно видеть нежную дочь Лауриха в окружении ужасных масок в кавалькаде охотников. Вокруг сновали двадцать гончих, скуля и тявкая. Тоби, терьер Гизила, сидел в седле перед хозяином.

– Это тоже не случайность, – сообщил своим спутникам старик Пфиффер. – Гизил и его слуги наверняка рылись не только в забытых сундуках, но и в старых письменах. На юге есть легенда о призрачной кавалькаде у подножия Туманных камней: о том, как потерянные сыны великого народа выезжают спустя много лет из горного ущелья. У их предводителя на лошади была маленькая собачка. Кто сойдет с лошади прежде, чем пес выпрыгнет из седла на землю, тот рассыплется в прах – так им было обещано. Но собака так и не спрыгнула.

– Значит, мы должны быть благодарны за то, что не рассыпались в прах, когда Тоби вывел нас из этого ужасного лабиринта, – предостерегающе произнесла амбарная сова, намекая на то, как сильно не одобряет байки Одилия о далеком прошлом.

– Я думаю, это Райцкер спас нас тогда, – сказал Карлман. – Где же он?

Свет факела неуверенно плясал по страшной морде кабана, а слова, доносившиеся из-под маски, звучали с сердечной теплотой:

– Там, где хочет. Кот идет своей дорогой, и она точно не приведет его в центр ярмарочной площади Баумельбурга.

Карлман робко взглянул на Одилия сбоку. Он избегал смотреть на маску Пфиффера с тех пор, как умерла его мать. Теперь же с удивлением понял, что маска не кажется ему такой отталкивающей, как пугающие лики из сторожки Краппа. Она излучала благоговейную силу древнего создания и огромную мощь, но в ней не было ничего по-настоящему злого. Впервые молодой квендель понял, почему старик Пфиффер мог годами смотреть на нее, повесив над камином.

«Может быть, мне стоит спросить его о рогатом существе с когтистой рукой», – подумал Карлман, вспомнив шрам, который, как ему казалось, он видел несколько часов назад.

Недавно пережитое он тащил словно тяжкий груз, отнимающий силы, который навалился на его разум вместе с другими странными явлениями с момента отъезда из Зеленого Лога. Ничто уже не казалось определенным. Карлман даже не совсем понимал, что мешало ему открыться друзьям, хотя и страдал от гнетущего ощущения затаившейся опасности, чьи нарастающие признаки видел прежде. Казалось, смертельная ловушка постепенно захлопывалась, а они все танцевали и топтались, как наивная добыча, шли прямиком в давно подготовленную яму.

Карлман вздрогнул, услышав горестный вопль. Где-то в рядах зрителей во весь голос плакал ребенок, который, должно быть, пришел в ужас при виде страшных охотников. С самого появления Моттифордов толпа казалась напряженной и настороженной. Если бы они не знали, кто на самом деле скрывается за пугающими масками, никто бы не остался на месте, все бы разбежались, не дожидаясь, пока черный волк отправится на охоту. После совета в «Старой липе» совет устроителей, следуя настоятельным рекомендациям Ады Изенбарт, разнес по всему Холмогорью весть о том, что в этом году не стоит отказываться от новых ярких образов. Но если получится страшнее, чем во время праздника зимнего солнцестояния и ночи Ледяной Луны, то еще неизвестно, как это скажется на маскараде.

Настало время поднять кубки и выпить всем вместе, не дожидаясь отсутствующих – ни хранитель моста, ни квенделинцы пока не появились.

Лоренц Парасоль в весеннем наряде неуверенно пробирался между двумя контрастными процессиями в масках, прибывшими к кругу дубов. Неподвижная, словно застывшая во льду, Зимняя королева и ее серебристая кавалерия возвышались перед мрачными фигурами охотников – обе стороны заняли позиции всего в нескольких шагах друг от друга. Господа Краппа и Фишбурга были хорошо знакомы, но на какой-то странный миг показалось, что они совершенно чужие. Они стояли словно посланцы дня и ночи, молча глядя друг на друга, и каждый, кто задумывался, какая кавалькада произвела большее впечатление, должен был признать, что Хелмлинги оказались повержены. Появление темных охотников бросило угрожающую тень на их серебристое великолепие, запятнав чистоту; мощь тьмы оказалась сильнее всякой красоты.

Повисла загадочная тишина. Пока глава Баумельбурга доставал из пышных складок своего весеннего плаща серебряный кубок, никто не проронил ни слова. Одна из служанок Резеды Биркенпорлинг налила ему вина, а сама хозяйка трактира встала рядом с сияющим Парасолем, будто особенно величественная ладья. Лоренц поднял руку с кубком. Не снимая тонкой золотой маски, он огляделся, чтобы убедиться, последовали ли зрители его примеру. После минутного колебания раздался тихий шелест – большинство вспомнили о старинном обычае, и вскоре бесчисленные руки с чашами потянулись к беззвездному ночному небу.

– Пусть наши праздники будут веселыми, а маски – дружелюбными, – произнес Парасоль традиционное благословение, но его неуверенный ломкий голос затерялся в общем гуле.

У ограды сада сестер Кремплинг его едва расслышали. Стоявшие там квендели ответили на торжественное пожелание, как исстари повелось:

– А весна пусть будет нежная, лето – славное, осень – золотая и зима – недолгая.

Все смело поднимали тосты друг за друга, салютуя берестяными чашами.

– В этом году праздник какой-то печальный, – сказала Гортензия. – Даже благословение вышло грустным, а где же ответные аплодисменты и добрые пожелания?

Прежде чем ей успели ответить, неподалеку раздался знакомый зловещий крик:

– У-ху! У-ух!

Квендели из Зеленого Лога прижались друг к другу. Маски их оставались равнодушными, однако все знали, что каждый ищет поддержки у спутников. Кто-то совсем рядом пытался кричать совой, но получалось так громко и пронзительно, как никогда не вышло бы у маленькой птицы. Что-то приближалось со стороны главной дороги, и голос этого существа звучал странно, если не угрожающе.

– Это, должно быть, бродяги из Звездчатки, – сказала Хульда, с тревогой выглянув из-за забора. – Гадкие поганки! Смотрите, на площади снова валит густой дым, и кто знает, какой чудак вынырнет оттуда? Гортензия права. Праздник начался неудачно, и мне это не нравится так же, как и маски, в которых тут разгуливают. – Легкая дрожь в ее голосе говорила о том, что она смотрит такими же круглыми и полными страха глазами, как и маска оленя, которым нарядилась.

Там, где поднимался дым, все чаще раздавались испуганные крики. Встревоженные квендели попятились к главной площади; похоже, никто не хотел дожидаться того, что приближалось.

– Святые пустотелые трюфели! – вскричала Тильда, цепляясь за руку Звентибольда. – Давайте выбираться из этого сада, вернемся в трактир. Все-таки лучше посидеть среди мрачных охотников из Краппа, где, как известно, под каждой страшной маской скрывается Моттифорд, чем дожидаться неизвестно чего.

– Наверное, все помнят, что совсем недавно мы слышали этот крик в самый горький час, – сказал Пфиффер, и только тогда Карлман заметил, что Одилий стоит рядом с ним. Старик вдруг положил руку на плечо молодому квенделю. – Мне очень жаль, что именно тебе, мой дорогой мальчик, приходится это слушать. Быть может, это всего лишь чья-то глупая, но весьма жуткая шутка – покричать совой.

В следующую секунду ворота сада распахнулись. Внутрь протиснулись несколько зелено-коричневых фигур, которым это убежище явно казалось более привлекательным, чем толпа на площади. Они были в простых масках из коры, с сучками вместо носов, в плащах, украшенных дубовыми листьями, – квендели из Двенадцати Дубов. Длинные ожерелья из желудей постукивали куда приятнее, чем кости на мрачных камышовых костюмах их собратьев из соседней деревни. Дрожа от волнения, новоприбывшие указали назад, туда, откуда пришли.

– «У-ух!» – кричит ведьма в темной ночи! – Они задыхались, их голоса звенели от страха.

Квендели из Зеленого Лога в недоумении уставились в указанном направлении, а вместе с ними в ту сторону обернулись и прочие гости, которые услышали крик и застыли перед оградой. На главной дороге, которая вела на площадь, образовалось открытое пространство, куда устремился туман. Из его клубов выскакивали тени. И снова рядом взвился дым от тлеющего мха в медном котле.

Клубились дым и туман, ничего не происходило, и совиные крики тоже смолкли, как вдруг в глубине марева что-то зашевелилось, забурлило, как налитое в чай молоко. Неясные полосы белой завесы поднимались и снова опускались тонкими кругами.

– В перьях серых брюшко, зовет она в мертвый мир… – прошептал один из ряженых в костюме желудя рядом с Гортензией, помолчал и добавил еще несколько строк старой песни: – Гаснет очаг, и вновь холодеет теплая кровь. – Его голос угас.

И тут все увидели, что из тумана действительно вышло огромное жуткое существо, которое вполне могло явиться из Страны теней. Рваное одеяние развевалось, вокруг костлявых конечностей вились полоски сероватых шлейфов и вуали. В густой моховой дымке казалось, что голова этого создания не соединяется с телом: шея была длиной в половину ноги. Неописуемо мерзкая голова висела в поднимающемся дыму, похожая на череп. Лицо было истощенным, с огромными желтыми глазами; потусторонний взгляд был устремлен в пустоту, но, казалось, не упускал ничего живого.

– У-ух! У-ух! У-ху!

Снова раздался пронзительный крик. Воздух наполнился ужасом. Серая Дама, несущая смерть и разрушение, никогда не появлялась на Празднике Масок, такого не могли припомнить даже старики. Ведьму окутывало покрывало безымянного страха, и точно так же, как квендели не ходили в Сумрачный лес, о Серой Ведьме они говорили и пели в лучшем случае с тихой робостью. Упоминать о ней слишком часто или без должного уважения считалось глупым вызовом судьбе. Чем отчетливее из дыма тлеющего мха проявлялось отвратительное создание, тем сильнее охватывал прохожих ледяной ужас, укоренившийся в умах даже самых беззаботных еще с Волчьей ночи. Появился он крохотным сомнением, которое попытались развеять самоуверенными возражениями и заверениями в том, что, несмотря на все дурные события и мрачные предзнаменования, никакой настоящей угрозы для Холмогорья нет. Однако семена не- уверенности нельзя уничтожить до конца. Теперь при виде Серой Ведьмы страх перед потусторонним стал почти непреодолимым. Вопреки всем уговорам, квендели разбежались в полной уверенности: в Баумельбург пришла настоящая Серая Ведьма.

Однако, если все же приглядеться, она выглядела совсем не так, какой ее представляли. Гротескно длинная шея, обмотанная лохмотьями, сидела, насколько можно было рассмотреть в толчее, на медленно двигающемся неуклюжем теле, а тощие руки, торчавшие из-под мантии, были похожи на длинные голые ветви. И если отогнать страх и присмотреться, то становилось ясно: это именно ветви!

– У-у-у-у-ух! – снова завизжала она, и ее свита, расстилая туманную завесу, настойчиво замахала дымными факелами. – У-у-у-у-у-ух!

Два древесных гриба в саду Изы и Камиллы неожиданно вышли из укрытия. Прежде вместе с квенделем из Двенадцати Дубов они в ужасе отступили к самому дому. Хульда бросилась проверить, не заперта ли входная дверь, когда в ответ на новый крик совы Звентибольд и Тильда в молчаливом согласии направились обратно к забору. И Ведьма оказалась совсем рядом – всего в нескольких шагах.

– Клянусь всеми священными грибными кольцами мирных лесов! – громовым голосом закричал Биттерлинг, да так яростно, что сорвал с головы грибную шляпу. – Выходите все! – добавил он, презрительно указывая на возвышающуюся за забором фигуру. – Перед нами Ада Изенбарт собственной персоной! Да как она смеет?! К тому же в сговоре с Грифо!

Взглянув внимательнее, можно было понять, чем так возмущен Биттерлинг, – между разорванными простынями скрывались Ада и Грифо. Ведьму-сову они изображали вместе, потому что одной Аде, очевидно, было бы слишком трудно удержать длинный шест, на конце которого висела маска.

– И мы позволили им так нас напугать! – возмущенно сказала Тильда. – Но все равно обидно, что они пошли такой дорогой.

Их громкие голоса не остались незамеченными. Убежавшие было в страхе квендели остановились и недоуменно обернулись. Послышались негодующие крики.

– Ада еще в «Старой липе» заявила, что превзойдет всех нас. Что ж, так и вышло, – сухо заметила Гортензия.

В сопровождении Хульды и мельника Уилфрида она вернулась к ограде. Позади них ряженые из Двенадцати Дубов протиснулись через садовую калитку, громко обсуждая наглость квенделей из Звездчатки, всех и каждого.

– Я всякого ожидал, когда половина жителей Звездчатки оделась в снопы из Черных камышей, – качая головой, сказал Биттерлинг. – И все же, клянусь Эстигеном Трутовиком, в это я поверить не в силах.

Гортензия сняла маску. Смотрела она скорее с отвращением, чем с гневом.

– Вообще-то мы могли бы прямо сейчас вернуться в «Кубок», – предложила она. – Я бы не отказалась от горячего супа. А потом бы кружку настойки, а то и медовухи для восполнения сил. Согласны?

Тильда и Звентибольд с радостью разделили эту мысль, а мельник так энергично кивнул, что обсыпал стоящего рядом с ним оленя мукой. Больше никто не добавил ни слова. Только тогда они поняли, что кабан и два бородатых лесных гнома пропали.

– Одилий, Карлман! Где вы? – крикнула Гортензия. – Энно?

Все направились к дому, но она немного опередила остальных. Никто не отвечал на ее зов, и пропавших видно не было.

«Жаль, что у меня не такое острое зрение, как у настоящей амбарной совы», – с горечью подумала Гортензия. Странное ощущение затаившейся угрозы, которое не давало ей спокойно вздохнуть с той минуты, как они вошли в сад сестер Кремплинг, усиливалось с каждым шагом. Что-то было не так.

От главной площади донеслись возгласы. Слов было не разобрать, но, судя по звуку, кричали не от радости. Похоже, что появление Ады Изенбарт вызвало там еще большее возмущение. Однако у квенделей Холмогорья явно не хватало здравого смысла, чтобы понять: дело зашло слишком далеко.

Гортензия прошла мимо ухмыляющейся тыквенной головы на треноге из бобовых стеблей. Огненное сияние бросало отблески почти до самой входной двери под навесом на двух деревянных столбах. Резной портик так пышно зарос вьющимися розами, что дверь наполовину скрылась за их колючими ветвями. Запоздало осознав, что фонаря над входом больше нет, Гортензия пришла в ужас.

– Одилий? – снова позвала она.

Тишина была такой же бесконечной, как тьма, окутавшая двери и окна.

– Куда они делись? – произнес олень так близко к уху Гортензии, что она вздрогнула.

– На снегу остались следы. – Мельник указал на садовую дорожку. – Тыква светится, и кое-что видно. Должно быть, наша троица где-то за домом, и они забрали с собой фонарь.

Простое объяснение звучало вполне обнадеживающе и правдоподобно. Уилфрид взял дело в свои руки, и они по очереди свернули за угол, где слева, между стеной дома и поросшей мхом каменной оградой, тянулся узкий проход к соседнему дому. Даже при свете дня эта часть сада была тенистой, а в пасмурную ночь она попросту превратилась в мрачный туннель. И все же в конце этого туннеля можно было разглядеть ветви старого бузинного дерева, нависающие над открытой дверью. Та ярко светилась красным, рядом с ней слышалось приглушенное бормотание голосов.

– Елки-поганки! Может быть, вы, наконец, соизволите ответить? – спросила Гортензия с порога. – Вы, должно быть, нас слышите!

Она поспешила к боковой двери, за которой, как и подозревала, стояли те, кого она искала. Да и кого еще там можно встретить? Изу и Камиллу, которые проспали начало праздника? Однако в такую ночь все возможно, и поэтому Уилфрид, Биттерлинги и Хульда засомневались, стоит ли так торопиться. В эти мрачные времена незапертая дверь не сулила ничего хорошего – в нее могло войти зло. Когда они наконец двинулись с места, Гортензия уже скрылась в доме.

– Ради всех волчьих боровиков! – воскликнул Звентибольд. Они наконец-то нашли Одилия и двух молодых квенделей, но это отошло на второй план при виде сцены, которая предстала перед ними в доме.

Дверь из сада вела в небольшую гостиную, где стояло несколько уютных кресел и сервант с красивой посудой. В камине у противоположной стены тлело большое полено. Однако комната была наполнена таким ярким красным светом, что казалось, будто там садится солнце.

Свет, что сразу же стало очевидно, исходил не только от фонаря, который старик Пфиффер взял у входа и держал в руке. В центре комнаты стоял овальный стол: его явно передвинули сюда от правой стены, где сейчас было пусто. Он мгновенно привлек всеобщее внимание. Стол мешал проходу, но это было ничто по сравнению с тем, чем он был накрыт. На зеленой скатерти, свисавшей до самого пола, стояли по кругу восемь горящих фонарей из красного гоблинского стекла. Скатерть была так богато расшита переплетенными гирляндами листьев, что могло показаться, будто из дубовых половиц в доме Изы и Камиллы поднимается увитый плющом пень.

В центре между фонарями лежала красная бархатная подушка, застеленная белым куском ткани едва ли больше носового платка. Под этим лоскутком, словно под крошечным покрывалом, лежало нечто с коричневатой луковицей. Все это напоминало изящную кроватку, возможно кукольную, для почитаемого домашнего привидения.

Разве не говорилось о такой постельке в магическом кругу огней в какой-то старинной легенде?

Стол окутывало вечное вечернее сияние. Возможно, это и впрямь было святилище, где никто не дремал, а был навечно упокоен в странной постели: на тонком льне виднелись пурпурные и коричневатые пятна свежей и старой крови. Рядом с подушкой с жуткой ношей стоял кувшин с водой, а перед ним – крошечный, будто игрушечный, стакан.

– Сестры Кремплинг, должно быть, сошли с ума, – вздохнула Гортензия. – Они где-то здесь, в доме?

– Пошли по стопам родственницы из Звездчатки, как мы ясно видим, – сказала Тильда, не обратив внимания на вопрос.

Впрочем, на него никто не ответил, и воцарилась тревожная тишина. Никому не хотелось принимать то, чья мрачная тень веяла над красноватым сиянием.

– Здесь лежит корень мандрагоры, это мы поняли. И тебе, Гортензия, надо бы спросить, в доме ли Фиделия Кремплинг, – наконец нарушил молчание старик Пфиффер.

Его голос звучал серьезно и с искренним беспокойством.

– Нет, в доме никого нет: ни ее, ни Пирмина. И его двоюродных сестер, Изы и Камиллы, тоже. Мы только что посмотрели, Карлман и Энно как раз обнаружили открытую дверь и свет. Энно сразу понял, в чем дело, ведь он долго прожил с несчастной семьей в Звездчатке. Пирмин не мог оставить Фиделию одну, а раз корень здесь, то и Кремплинги должны быть в Баумельбурге.

Он снова сдержанно кивнул в сторону подушки и корявого создания, чье скрюченное тело и конечности отчетливо виднелись под тканью. Квендели внимательно рассматривали чудище на столе, то и дело переглядываясь. Маски больше никто не надевал.

– Это похоже на высохший труп животного, – предположила Хульда, вытирая усталое лицо уголком бархатной оленьей мантии. – Святые пустотелые трюфели, это ведь жалкий, беспомощный, отвергнутый и забытый детеныш! – С этими словами она разрыдалась. – И мандрагора такая же – ужасная и очень печальная замена Блоди, несчастного потерянного малыша Фиделии, – всхлипывала она.

Мельник и Биттерлинги бросились к ней и обняли, утешая. Расплакавшись, Хульда словно сбросила всеобщее оцепенение, и остальные чуть оттаяли и вдруг заговорили друг с другом.

– Почему, скажите на милость, они поставили этот жуткий стол именно так? Что это значит? – спросил Звентибольд. Он с содроганием вспомнил ужасный вид Фиде- лии в «Старой липе», ее исколотые пальцы и кровь на рубашке.

– Он служит для защиты мандрагоры, – тихо ответил Энно, который подавленно молчал, с тех пор как Гортензия и остальные вошли в комнату. В отличие от них, он близко познакомился со страданиями Фиделии, и сцена в этом доме задела его сильнее, чем остальных. – Подменыши получают от приемных родителей все возможное, чтобы их ребенку было хорошо в потустороннем мире.

Вряд ли он мог сказать что-то более страшное, потому что теперь все с вновь вспыхнувшим ужасом смотрели на лежавший на столе предмет и с недоумением повторяли про себя слово «подменыш».

Значит ли это, что здесь, совсем рядом, лежало нечто из Страны теней? Чьи зловещие руки касались его, чьи верткие пальцы сжимали, прежде чем бедная Фиделия исколола свои пальцы, потому что дряхлое корневище стало ей так же дорого, как собственный сын? Да и был ли то и в самом деле лишь сухой огрызок растения?

Большое полено в камине горело так странно неподвижно, словно это был раскаленный камень из самого сердца земли. В комнате было на удивление тепло, хотя никто и не подумал закрыть дверь в сад. Быть может, под окровавленной тканью билось крошечное светящееся сердце. Или холодный камешек – кто знает, что бьется в груди созданий по ту сторону туманной границы. Гортензия была не единственной, кто под влиянием слова, произнесенного Энно как заклинание, вдруг склонился над постелькой, чтобы посмотреть, не дышит ли это существо под тонким покры- валом.

Во имя святых грибниц, это действительно было так!

Налетел новый порыв ветра, и лампы на столе замерцали на сквозняке. В камине раздалось шипение, и поленья запылали, как в кузнечном горне. От этого звука все подскочили; Гортензия вздрогнула, словно на нее обрушился поток ледяной воды, а не коснулся порыв холодного ветра.

– Надо выбираться отсюда! Мы и так провели здесь слишком много времени, – сказала она то, о чем все подумали, – учитывая, что на самом деле мы направлялись в «Винный кубок», чтобы хорошенько перекусить. С меня хватит этого дома с привидениями и всем прочим!

Она решительно повернулась к двери, и Биттерлинг снова с горечью подумал, что Гортензия всегда первая выходила из оцепенения, готовая бросить вызов судьбе. Звентибольд ею восхищался.

– Да, и в самом деле, нам следует вернуться на праздник и веселиться со всеми, как мы и собирались, – сказал старик Пфиффер с серьезным выражением лица, которое плохо вязалось с его предложением. – Там мы сможем присмотреть за Кремплингами. За всеми четырьмя, заметьте, потому что теперь меня беспокоят и Иза с Камиллой.

Вышедшая за порог Гортензия снова просунула голову в комнату. Маска совы свисала с ее плеча на широкой ленте, и спутники в комнате увидели сразу две пары пронзительных глаз. Особенно пристально они были устремлены на старика Пфиффера.

– Одилий, скажите мне прямо, не откладывая, что еще нам нужно знать об этом чудесном месте?

– Посмотри за дверью, – спокойно ответил старик Пфиффер.

Гортензия изумилась такому ответу и на мгновение замешкалась. Она не ожидала, что окажется так близко к новым злоключениям. Недоверчиво переведя взгляд с Одилия на Энно, потом на Карлмана, она наконец развернулась, вышла и заглянула за дверь.

– Ох, святые трюфели!

Услышав эти слова, из дома поспешно вышли мельник с Биттерлингами, а следом за ними и плачущая Хульда. Старик Пфиффер, Карлман и Энно наконец оставили корешок на подушке в покое и осторожно закрыли за собой дверь светящейся красноватым светом опочивальни.

Гортензия стояла, держась одной рукой за каменную стену. Фонарь, который вынес старик Пфиффер, заставил ее сощуриться.

– Вместо того чтобы слепить мне глаза, посветите на бузину, чтобы все всё увидели, – взмолилась она.

Не говоря ни слова, Одилий выполнил ее просьбу, и все с тревогой посмотрели на то место, куда он направил свет.

– Ой, поганки дрожащие! – Тильда не смогла сдержать крик, да и у остальных перехватило дыхание.

Наполовину скрытое ветвями и последней редкой листвой, из-под ветвей на них смотрело странное лицо. Даже при ярком свете оно сливалось с садом, и потому было неудивительно, что гости не заметили его раньше. Еще лучше оно смотрелось бы на хвойном дереве, потому что, как шишка, было составлено из бесчисленных коричневатых чешуек, лежащих друг на друге. Нос на самом деле был сосновой шишкой, а лоб венчали ветви с длинными иголками. Глаза и маленький приоткрытый рот застыли в легком изумлении.

– К счастью, это всего лишь маска, – успокоил спутников старик Пфиффер, – хотя то, что она здесь, и то, как она повреждена, не сулит ничего хорошего.

Лицо, казалось, принадлежало безобидному древесному духу, удивляющемуся испуганным взглядам, которыми его обводили собравшиеся квендели. И еще маска изумлялась, до чего ее довели: она сильно потрескалась и была перепачкана кровью.

– Помните Жабий Мост? Здесь маска тоже висит на столбе, который совершенно не видно в темноте, а сейчас его можно заметить, только если присмотреться. Его хорошо спрятали за стволом бузины и ее ветвями, – продолжал Одилий. Только Хульда и Тильда, которые не знали, что остальные видели в тумане у Жабьего Моста, не заметили, что он не упомянул о Заливных лугах.

– Это маска Изы, – печально произнес Биттерлинг, – я точно знаю. У ее сестры похожая, только на ней сверху еловые ветки. Сестры Кремплинг часто помогали совету устроителей, писали письма, рассылали приглашения и при каждом удобном случае подчеркивали, как они гордятся старыми семейными масками.

Теперь трещины в ней показались еще более зловещими.

Старик Пфиффер опустил фонарь, и израненное лицо снова скрылось во тьме. Там, где красноватый луч света падал на снег, тот приобретал мрачный пурпурный оттенок.

– Не буду скрывать, на земле снова кровь, – подтвердил Одилий то, что все и так увидели. Однако кое-что показалось странным.

Должно быть, у корней собралась большая лужа: страшные пятна перед кустом расплывались, как будто здесь волокли что-то большое. Кровавый след вел влево и перед самой стеной обрывался так внезапно, словно все, что тащили до этого места, упало в пропасть за невидимой границей. Квендели молча задумались, пытаясь разрешить эту новую загадку.

– Вообще-то, судя по маске, можно подумать, что Иза или кто бы то ни было спрятался в кустах бузины, – произнес мельник как можно тише, словно его могли подслушать. – Кто-то исчез с лица земли, и осталась только маска.

Он едва успел договорить, как Хульда склонилась к земле и зашептала:

– Святые трюфели, это мне кое-что напоминает. – Выпрямившись, она перевела взгляд с Гортензии на Карлмана, и голос ее стал громким и пронзительным: – Возможно, здесь произошло нечто подобное тому, что случилось в твоей беседке, Гортензия. Да, все так и есть! Почему этот отвратительный след заканчивается так внезапно? Словно здесь провели границу, за ней нет ни единого пятнышка, а снег цел. Сейчас я вам объясню, почему так. Потому что роковой туман опустился здесь и в нем открылась та самая дыра.

Остальные смотрели на нее молча, потому что в этих словах был смысл. Карлман почувствовал, как по спине пробежал холодок; ему вдруг показалось, что он видит мать с Хульдой в таком невинном месте, как сад на холме, перед лицом смертельной опасности, хрупких и беззащитных. Если Иза и Камилла оказались в таком же положении, они наверняка были еще менее способны защитить себя, чем Бедда, которой подвернулась хотя бы кочерга.

– Мы должны выяснить, откуда взялась кровь. Здесь и в других местах, потому что это ужасное предвестье, – простонал смертельно побледневший Звентибольд. – Несчастные сестры Кремплинг! Что могло с ними случиться?

– Это все паутина в мозгу и мухоморы! – решительно возразила Гортензия, не позволяя страху захлестнуть всех и навечно парализовать. – Не забывайте, что мы на Празднике Масок! Нельзя исключать, что они все устроили сами, а точнее, Фиделия в своем заблуждении. Лицо на шесте, особенно такое изуродованное и оскверненное, возможно, призвано охранять то, что находится внутри, – мрачно предположила она, указывая на закрытую дверь. – Возможно, все эти колья с масками и кровь под ними – выдумки Изенбартов и их друзей-единомышленников, и, если Ада не испугалась изобразить Серую Ведьму, Иза могла тоже сойти с ума и отдать свою драгоценную маску ради такой жуткой ерунды. На что только не пойдешь во славу дорогой семьи или мнимого блага страны! А значит, то, чего опасался пасечник, вполне может оказаться правдой: весь Баумельбург уже давно заполнен этими отвратительными тварями, – бесстрастно добавила она.

Старик Пфиффер бросил на Гортензию предостерегающий взгляд.

– Если все так, то мы это выясним, – сказал он. – Давайте, наконец, уйдем отсюда. И смотрите в оба! Если увидите Кремплингов, дайте мне знать.

Он повернулся, чтобы уйти, и остальные последовали за ним. До самого угла дома квендели чувствовали на себе пустой, удивленный взгляд маски в кустах бузины, оставшейся у них за спиной.

По дороге к садовой калитке они с удивлением услышали внезапный шум, донесшийся с главной площади: сначала раздался громкий топот, затем шипение и свист, которые постепенно затихли над крышами Баумельбурга и над верхушками дубов в центре площади.

Раздался благоговейный ропот. Все поняли, что это значит, и сотни квенделей в ожидании подняли к небу закрытые масками лица. В черноте вспыхнули десятки разноцветных звезд. Снопы искр рисовали во мраке огромные сверкающие цветы, птиц, грибы, розетки и вьюнки. Картины замерли, мерцая, на несколько мгновений, протянув по небосводу драгоценные паутинки, усыпанные небесной росой, пока наконец не дрогнули и не погасли. Чем чаще это зрелище происходило высоко вверху, тем отчетливее вырисовывались очертания могучих облачных башен – горная цепь, теперь причудливо подсвеченная яркими цветами, мрачно нависала над празднующими.

– Ах, сыроежки блестящие, фейерверк начался, – сказал старик Пфиффер, тщетно пытаясь казаться беззаботным. Однако отвлечься не мешало. – Должно быть, наконец-то прибыли квендели из Запрутья, а с ними и Себастьян Эйхен-Райцкер. Только он в Холмогорье владеет эфемерным искусством метания искр, наш хранитель моста!

Одилий ободряюще кивнул спутникам и снова надел маску, что остальные восприняли как приглашение сделать то же самое. Карлман с Энно последними шагнули за порог сада, не запирая за собой калитку, которая поблагодарила их звучным лязгом.

Внезапно по площади пронесся сильный порыв ветра, словно предупреждение гостям. В соседнем саду на деревьях затрепетали желтые фонари, как будто кто-то тряс там яблоню. Где-то на заднем плане завыл ветер, проносясь по аллее, быть может, по узкой тропинке, в конце которой стояло бузинное дерево. Потом вой заглушили грохот фейерверков и восхищенные крики зрителей. Над кругом дубов по широкой дуге уносился под порывами ветра каскад только что запущенных красно-золотых звезд. В их мерцающем свете можно было разглядеть огромные кучевые облака.

– Пламя ревет, и барабаны грохочут! В воздухе что-то витает, – сказал Карлман, повернувшись к Энно, прежде чем они последовали за остальными.

Молодой квендель почувствовал, как расколотая маска, которой закрыто лицо собеседника, приблизилась к его уху.

– Ветер носится в дубах, – услышал он шепот Энно. – Скоро они придут.

Карлман вздрогнул. Это было похоже на мрачное пророчество, но, быть может, Энно решил над ним посмеяться, заметив его страх. Прежде чем Карлман успел что-то сказать в ответ, спутник в развевающемся плаще уже опередил его и догнал остальных. Старик Пфиффер целеустремленно повел маленькую группу обратно в трактир – они шли так стремительно, насколько это было возможно в толпе ряженых, кишащей странными масками. В течение долгих часов до следующей полуночи на большой площади в кругу дубов будет происходить все самое интересное; именно здесь располагались трактиры, где можно было подкрепиться днем и ночью. Гости приходили и уходили, ряженые собирались повсюду, разбиваясь на маленькие и большие группы, пока снова не расходились в общей суете под ночным небом, освобождая место другим.

Несмотря на сгущавшиеся сумерки, маскарад был в самом разгаре благодаря бузинному вину, кубкам ягодной настойки и несокрушимому праздничному настроению жите- лей Холмогорья. Отовсюду доносились голоса, смех, пение – и особенно громкий вой сверкающих ревунов, которые на время превзошли даже фейерверки. До следующей полуночи хранителю моста еще не раз предстояло развлекать собравшихся вспышками волшебных огней, и по пути через площадь квендели из Зеленого Лога выискивали взглядами не только Кремплингов, но и Себастьяна, который, вероятно, готовился к следующим залпам фейерверка.

К ним уже подошли несколько квенделей из Запрутья. В этом году они нарядились в более зловещие костюмы, чем обычно, и закрыли лица плоскими масками из выцветшей коряги с Холодной реки, отчего стали похожи на костлявых речных духов с их символически простыми лицами. По традиции отдельные процессии в масках снова отправлялись с большой площади бродить по переулкам и улицам Баумельбурга. Желающие присоединялись к ним или оставались в толпе на обочине. Оттуда зеваки подбадривали прохожих, пили, болтали и праздновали. Там и тут устраивали особые пирушки по обычаям разных районов Холмогорья, танцы, хороводы, песни и игры. Гости из других деревень смешивались с местными жителями, и никто не мог с уверенностью сказать, кто скрывается под масками. Даже члены семьи, друзья и соседи порой узнавали друг друга только по голосу. Однако Серой Ведьмы, Ады Изебарт, нигде видно не было.

– Возможно, их выступление вызвало столько неудовольствия, что Аде и Грифо пришлось тихонько отойти, чтобы переодеться, – сказала Тильда Звентибольду с надеждой в голосе.

– Вполне возможно, – кивнул Биттерлинг, – и это пошло бы им только на пользу. Совету следовало бы настоять на том, чтобы в этом году праздник сделали особенно веселым и ярким.

– Да, и в самом деле, – согласилась Хульда, которая шла рядом с ними, кивая изящной оленьей головой. – Я ничуть не рада видеть маски темных сил, хотя раньше они мне даже нравились.

И, словно по чьему-то злому умыслу, Хульда столкнулась с возвышающейся над толпой фигурой, которая внезапно возникла будто из пустоты и непроницаемой тенью нависла над квенделями.

Хульда, которая едва доставала до груди чудовища, тихо вскрикнула и отступила на шаг, радуясь, что рядом с ней Биттерлинги и Гортензия. Старик Пфиффер и Уилфрид тоже остановились и оглядели ряженого. Он был вдвое выше остальных, закутанный в черный короткий мех, похожий на коровью шкуру. На темной голове из угловатого черепа торчали не две, а несколько пар витых рогов. На Хульду воззрились тускло поблескивающие, глубоко посаженные глаза, которые, казалось, были прочно прикреплены к маске.

– Интересно, это Томс? – шепнул Карлман Одилию. Они с Энно только что догнали остальных. – Вот так его описывала старая Йордис. Он сам по себе достаточно высок, даже если не встал на ходули, как мне кажется.

Вдруг оробев, Карлман понял, что не осмелится подойти к черной маске. Она напомнила ему зловещее существо из пустоши с серой рукой в шрамах. Да и все уже закончилось: рогатый повернулся к ним широкой спиной и стал прокладывать себе путь сквозь толпу, которая охотно расступалась. Когда чудовище отвернулось, все увидели длинный коровий хвост и перепончатые копыта.

– Елки-поганки, какой страшный костюм, не отличишь от настоящей твари, – подтвердил мельник. – Если это действительно тот негодяй из Краппа, то я не удивлен, что он один наводил страх и ужас на Сверлянку за несколько дней до праздника.

Мельник под безмятежным каменным лицом маски еще некоторое время смотрел вслед мрачному призраку. Над толпой виднелась только верхняя часть страшного тела, затем чудовище промелькнуло, будто огромная темная птица, и скрылось в бурлящей толпе.

– Прочь, прочь, – умоляюще прошептал старик Пфиффер под маской, словно мудрый провидец, изгоняющий проклятие, которое нависло над Холмогорьем. Но услышал его только Карлман.

Глава двенадцатая

По ту сторону границы теней

Век мечей и секир,

треснут щиты,

век бурь и волков

до гибели мира[13].

Старшая Эдда. Прорицание вёльвы

– Клянусь опятами, он был без маски, – растерянно твердила Мальве Хонигман. Она душераздирающе всхлипывала, и слезы смешивались с кровью, сочившейся из ее разодранной щеки.

– Кто же это сделал с тобой, дитя? – сурово спросил отец, чуть отстраняя ее, чтобы снова заглянуть в покрытое синяками лицо, которое он неуклюже вытирал носовым платком. На глаза его навернулись слезы, и он снова прижал дочь к груди.

– Я же говорю, он был без маски, – упрямо повторила Мальве, и, поскольку никто не мог ее понять, эти слова списали на замешательство после только что пережитого нападения.

Ансегисель крепко сжал дочь в объятиях. Он смотрел поверх ее головы на старика Пфиффера, полный недоумения и беспокойства, что было заметно по его растрепанному виду: венок из ивовых веток сполз набок, деревянная маска была небрежно сдвинута назад, на затылок. Пасечник безучастно глядел в темный переулок, из которого несколько минут назад его дочь и еще несколько девушек выбежали в сильном волнении. Прекрасное платье Мальве, расшитое заостренными ивовыми листьями, был разорвано, словно на нее напал зверь с острыми когтями. Из глубокой царапины на правой руке сочилась кровь, а маска была сломана пополам, и одна половина пропала.

Остальные квендели дрожали не только от холода: был зловещий последний час перед рассветом, когда, по обычаю, шла охота на Темнолистных и Светлолистных – странных лесных существ, которые на маскараде представляли холодное и теплое времена года; одни одевались в костюмы из лиан и плюща, другие – в белые овечьи шкуры. Они гонялись друг за другом в переулках, где порой случались драки и настоящие поединки. Какая группа возьмет больше пленных, такой и будет грядущая зима – суровой или теплой. Никто не мог быть уверен, что не станет добычей, и особенно преследовали квендельских девушек. Красоток вызывали на дикий танец; беглянки сопротивлялись как могли.

– Клянусь сыроежками, они зашли слишком далеко! Кто-то должен привести этих злодеев в чувство, – взволнованно заявила Гортензия. Она до сих пор помнила, какой восторг испытала сама, когда один из квенделей в масках выбрал ее своей добычей. Это походило на грубоватую игру в «грибы и грибников» – в спешке вполне можно было получить синяк, если тебя бестактно схватят или даже толкнут. Но за все годы, прошедшие с тех пор, как Гортензия впервые приехала в Баумельбург, ни разу не случалось, чтобы маску намеренно разбили, а жертву ранили до крови. Она и не слышала о подобных случаях. Остальные были с ней согласны.

«Всё, абсолютно всё не так в этом году», – ворчал про себя Биттерлинг. Он с удовольствием побежал бы прямо к Лоренцу Парасолю, чтобы начать жаркий спор с советом о том, что делать с этими новыми обычаями.

– Мальве, послушай меня, – сказал старик Пфиффер серьезным и в то же время обнадеживающим тоном.

Он тоже снял маску и посмотрел на дочь Ансегиселя яркими нестареющими глазами так пристально, что та вдруг запнулась, подняла голову и ответила на его взгляд.

– Кто это был? Если на нем не было маски, быть может, ты его узнала? Или это незнакомец из какой-нибудь отдаленной деревни?

– Он был похож на волка или на большую собаку и еще на квенделя, хоть и был весь в шерсти и с кошмарной пастью – он ведь оскалился на меня! Но на нем не было маски. Я оттолкнула его и ткнула рукой теплую мягкую плоть, – ответила Мальве, ко всеобщему ужасу, и снова разрыдалась.

Все потрясенно замолчали.

– Некоторые маски действительно сделаны очень талантливо и имеют почти обманчивое сходство с… – начал было объяснять Биттерлинг. Одилий укоризненным жестом заставил его замолчать.

– Он был один или с кем-то? – поинтересовался старик.

– Их было несколько. Но только те, кто вышел из тумана, были похожи на этого. – Ее ответ снова прозвучал странно. Мальве прижалась к отцу и закрыла глаза, изнемогая от только что пережитого ужаса.

Одилий явно встревожился, у него возникли определенные подозрения.

– Из тумана?.. – начала было Гортензия. Она тоже откинула маску и огляделась. – Тогда, должно быть, гости из Звездчатки устроили здесь шалости со своими дымовыми факелами, потому что ночью было пасмурно, но без тумана. А в сумерках всякий свет обманчив.

Они стояли в извилистом переулке неподалеку от большой площади. Фасады плотно прилегающих друг к другу домов, сплошной ряд которых лишь изредка перемежался воротами, были затенены высокими деревьями. В нижних ветвях вязов и лип висели поразительно бледные фонари, которые напоминали бы луны, если бы деревья не раскачивались под порывами ветра, отчего молочно-белые огоньки плясали вверх-вниз. Незадолго до восхода солнца в холодном воздухе чувствовалось предвестие надвигающегося снега, и скоро должно было стать светлее.

После тревожной встречи в доме Кремплингов час назад квендели из Зеленого Лога подкрепились супом в «Винном кубке», устроили себе что-то вроде позднего ужина или раннего завтрака. Там они снова встретили Хонигмана в костюме плакучей ивы, который пригласил их выйти с ним после чаши настойки, чтобы посмотреть, как его дочь участвует в веселой игре. Они согласились, радуясь возможности отвлечься в компании веселого пасечника. Но потом Тильда и Хульда остались с мельником в трактире, где неожиданно встретили Портулаков, соседей Гортензии по Бузинной улице, которые явились на праздник стайкой полевых мышей под остроносыми масками. Портулаки прихватили всех шестерых детей, даже младшего не оставили дома, и семейное представление получилось убедительным.

– Никогда не мешает согреться получше, – сказала Тильда, с содроганием отпуская Звентибольда в промозглую сырость. – До полуночи еще далеко.

Она считала, что Праздник Масок в Баумельбурге в этом году – крутой подъем, полный трудностей, а не веселье и удовольствия. Биттерлинг тоже не мог отделаться от этого чувства, когда вместе с Гортензией и стариком Пфиффером последовал за Хонигманом на улицу. Не хватало только Карлмана и Энно, которые затерялись где-то в суматохе еще прежде, чем Одилий и другие встретили Мальве. Но они обязательно должны были найти друг друга; на всякий случай друзья договорились, что не позднее полудня снова соберутся в «Кубке».

– Какой бы бессовестный клоп-вонючка ни стоял за этим, руку нужно перевязать, да и Мальве не помешает выпить чего-нибудь освежающего, – здраво рассудила Гортензия. – Давайте вернемся в трактир.

Ансегисель решительно покачал головой. Забавное получилось зрелище, поскольку он забыл о маске, которая сползла на левое ухо.

– Большое спасибо, но не стоит беспокоиться, – сказал он. – Я лучше отвезу Мальве обратно, наше жилище подходит нам больше, нежели величественный дом Резеды Биркеншток. Мы остановились в деревне у пчеловодов, родственников по материнской линии. Вы же понимаете, пчеловоды тянутся друг к другу, хотя их домик и без нас уже трещит по швам. В дни праздника он превращается в настоящий улей, вот как много там народу.

Он расстегнул серебряную застежку на шее – узкий ивовый лист, скреплявший плащ, – заботливо расправил ткань на плечах дочери и снова обнял ее, защищая, и настойчиво повел прочь. Мальве даже не подняла головы.

– Прощайте, дорогие друзья, – сказал Ансегисель. Трое квенделей ответили ему ободряющими пожеланиями здоровья.

– Елки-поганки, после испуга все покажется только лучше! Может, увидимся у большого костра, когда придет время Марша колокольчиков, – с надеждой воскликнул Биттерлинг. Пасечник снова остановился.

– Хорошо сказано, дражайший Биттерлинг, – произнес Ансегисель так серьезно, словно они снова стояли в тумане на Заливных лугах. В отблесках лун-фонарей его смуглое лицо выглядело бледным и измученным. – Но боюсь, что в этом году Праздник Масок для нас закончился. Нам и вовсе не следовало приходить сюда, теперь я думаю, что те ужасные столбы с кровью были серьезным предупреждением. И лучше бы мне не знать от кого. Я внимательно слушал уважаемого Пфиффера в «Старой липе», но все равно беспечно пропустил его советы мимо ушей. Как и многие другие.

Он глубоко вздохнул и взглянул Одилию в глаза.

– До нашего жилья чуть меньше сотни широких шагов вниз по склону, в сторону Жаворонковой рощи. Тропинка ведет мимо множества садов. Незадолго до полуночи мы подошли к поляне с колокольчиками, над которыми часто кружат пчелы. Мы никому не рассказывали, но по крайней мере в пяти садах стоят такие же столбы. Камилл и его братья отважно вошли туда, чтобы посмотреть, кто там живет; я последовал за ними. И мы увидели нечто ужасное. От жителей не осталось и следа, можно только надеяться, что они давно ушли на праздник. На снегу алела кровь, много крови, как будто убитое животное куда-то тащили, а потом вдруг… – пасечник прервал свою длинную речь и в недоумении покачал головой, – вдруг не стало ничего, как будто в земле разверзлась дыра. – Он замолчал и на мгновение уставился в пустоту. – Клянусь ивовыми опятами, не стоит искушать судьбу, Пфиффер, – сказал он так печально, что это прозвучало совсем непривычно. – Странные события происходят уже давно, и пора бы мне серьезно отнестись к вашим предостережениям. Эти проклятые столбы, наверное, можно найти по всему Баумельбургу. Я не знаю, с каких пор они появились и что все это значит, но, если вы увидите нашего дорогого Парасоля, Звентибольд, этого самодовольного главу совета и напыщенного золотого болвана, тресните за меня по его благородной маске, пусть пойдет глухой гул, как от полых деревьев. Берегите себя.

Он мрачно улыбнулся и стал больше похож на стойкого пасечника, которого они так хорошо знали.

Кивнув им в последний раз, он наконец повернулся, чтобы уйти, заботливо присматривая за раненой притихшей дочерью. Задолго до окончания праздника они медленно побрели прочь, домой, в свое беззащитное уединение, чей покой охраняли лишь цветы орешника и лекарственного алтея. Собеседники смотрели им вслед в тревожном молчании.

Трое квенделей медленно и задумчиво направились обратно к ярмарочной площади. Масок они так и не надели. На лице старика Пфиффера было написано беспокойство.

– Эти кровавые следы, которые внезапно обрываются… опасное это дело, – нарушил молчание Биттерлинг. Он остановился и, когда старик Пфиффер и Гортензия последовали его примеру, почти вызывающе посмотрел на них.

– Ну хватит, больше нет смысла притворяться или скрывать, что все началось. Не так ли, Одилий? – Не дождавшись ответа, Звентибольд нетерпеливо продолжил, подчиняясь силе собственных выводов: – Клянусь Эстигеном Трутовиком, мы сами видели, как толстые ветви уносило ураганом в эти ужасающие туманные дыры, где они пропадали, словно исчезали за занавесом. Разве вы не понимаете, о чем я говорю? Почему эти следы обрываются, словно бечевка, рассеченная ножом? Одилий, разве не вы предупреждали нас, что границы призрачных земель станут проницаемы к Празднику Масок?

Старик Пфиффер поднял на него ясный взгляд и задумчиво кивнул.

– Ты прав, Звентибольд, и именно поэтому я был бы рад познакомиться с сестрами Кремплинг, да и со всеми, о ком нам только что рассказал Ансегисель. Если бы я увидел Камиллу и Изу, то, возможно, попытался бы убедить себя, что все не так плохо, как кажется, – зловеще произнес он. – Однако, к сожалению, глупо притворяться: на самом деле все уже началось, и нам придется это пережить и перетерпеть. Какой смысл убегать, если с самого начала собираешься что-то выяснить? Поэтому мы и отправились в Баумельбург, насколько я помню, – с ноткой горечи заключил он.

– Может быть, стоит заранее позаботиться о том, чтобы уйти целыми и невредимыми? – едко поинтересовалась Гортензия. Впервые в ее голосе прозвучала скорее тревога, чем недовольство предположениями друга. – Давайте по-ищем Карлмана. Как только он отыщется, я позабочусь о том, чтобы он остался с нами, а не болтался с этим непонятным конюхом.

Едва она договорила, как рядом раздались шум и крики, а в следующее мгновение путь квенделям перерезала процессия в масках. Ряженые из Звездчатки вышли справа, из переулка, окутанные клубами дыма, которые взвивались над факелами с тлеющим мхом.

– Ох уж эти поганые туманные шапки! – проворчал Биттерлинг, когда перед ними вновь появились бесформенные фигуры в камышовых нарядах. Он, конечно, мог бы сказать и кое-что еще, но тут у него отнялся язык.

Все трое невольно нырнули в ближайший дверной проем. С кавалькадой шел высокий и седой ряженый, на его рогатой голове светились бледные глаза.

– У него под черепом будто свет, – прошептала Гортензия, тщетно пытаясь найти объяснение и понять, кто и как сумел сделать маску такой реалистичной.

– Святые пустотелые трюфели, костюм сидит на нем, как вторая кожа! – Звентибольд вновь обрел дар речи. – Я не вижу ни единого шва или других мелочей, по которым можно сказать наверняка, что перед нами просто хорошо сделанный наряд.

В то же время они заметили, что камышовые существа вовсе не рады соседству с рогатым чудовищем. Напротив, они стремились удрать от него, но в толстых костюмах двигались слишком неуклюже, чтобы быстро скрыться.

– Ты думаешь о том же, о чем и я? – прошептала Гортензия, даже не заметив, что крепко вцепилась в руку Биттерлинга, который не издавал ни звука.

Седой рогатый незнакомец был, пожалуй, вдвое выше любого квенделя. Высокие камышовые снопы, между которых он ходил, как волк в зарослях, едва доставали ему до груди. Возможно, в темноте и дыму от мха его было бы труднее заметить, не окружай его странный свет, который трое квенделей, наблюдавших издали, заметили далеко не сразу. Вряд ли у этого существа был фонарь, да и само оно не светилось; скорее, шагало в окружавшем его сверкающем тумане. Местами это мерцание уже расплывалось, казалось, что серый великан вот-вот выйдет из сопровождающего его света и шагнет в праздничную суету во плоти, во всей своей призрачной плоти.

– Он не из наших, – сказал старик Пфиффер. Гортензия и Звентибольд отвели глаза от рогатого ряженого и в ужасе посмотрели на Одилия.

Вид у него был до странности возвышенный, словно перед лицом опасности открылась его истинная сущность, спрятанная не только под маской. Затем он произнес слова, которые они так боялись услышать:

– Все как в Сумрачном лесу или в лабиринте под живой изгородью. Даже если призраки выглядят иначе, чем странники в бесплодных пустошах, они все равно приходят оттуда или из такого же несчастного места в потустороннем мире. Странствие этих существ подошло к концу, и они явились к нам. Тени все еще бродят в тумане вдоль границы с миром живых, но уже ступили на порог Холмогорья, и скоро завеса будет разорвана. Горе нам, мы обязаны предупредить остальных! Давайте поспешим на площадь, пока не случилось несчастье. Лоренц Парасоль должен остановить праздник, пока не стало слишком поздно!

Они бросились бежать. Слова Одилия звенели в ушах Гортензии и Биттерлинга. Слева и справа шли другие квендели в масках и плащах. Никто не удивился чрезмерной спешке этих троих, пусть они и убегали как от преследователя вместе с дюжинами других, создававших суматоху на маска- раде.

Серый рогач шел перед ними в потоке ничего не подозревающих гостей и зевак. В дыму от мха его светлая аура клубилась как страшное предзнаменование, о котором знали только Одилий и его спутники. Судя по всему, рогатого пока не тянуло на главную площадь, он свернул в сторону, вглубь Баумельбурга.

Камышовые снопы свернули влево, радуясь, что наконец-то могут скрыться от серого чудовища. Новые ряженые, еще не понявшие истинной ужасной сути незнакомца, встретили его грозное появление с робким восхищением, которое, однако, быстро сменилось страхом. Некоторое время они бежали рядом с ним, но при первой же возможности торопились прочь. Он проносился сквозь суматоху праздника наивных квенделей, как злой ветер, летящий по кукурузному полю и сминающий стебли.

Мысли Гортензии неслись вскачь. Остановить праздник было невозможно. Даже если чудище появится из тумана прямо на глазах у всех зевак в центре круга дубов, Парасоль ни за что не отменит праздник. Тем более он не послушает очередного предупреждения от чудаковатого старика Пфиффера, который своими предсказаниями вот уже несколько недель портил всем настроение и доставлял лишние хлопоты.

Запыхавшись, спутники последовали за Одилием, который замедлил шаг, дойдя до узкой лестницы, поднимавшейся между домами на площадь.

– Сначала мы поищем Лоренца и членов совета устроителей у круга дубов, – сказал он друзьям и уже повернулся, чтобы быстрым шагом подняться по ступеням, но почувствовал, как Биттерлинг дергает его за рукав.

– Клянусь Эстигеном Трутовиком, а что, если он такой не один? – выдохнул Звентибольд.

Голос его грозил сорваться, и вовсе не из-за быстрого бега.

– Должно быть, Мальве Хонигман столкнулась вот с таким же негодяем. Повезло, что осталась жива. Если только она не закончит так же, как Бедда. – Он замолчал, потому что испугался одной мысли о таком ужасном случае.

– Воистину, в туманной буре над Сумрачным лесом мы видели не одного призрачного путника, их было гораздо больше, – добавила Гортензия, и они оба посмотрели на старика Пфиффера, вопросительно распахнув глаза. У него никогда не хватало духу обманывать друзей, как бы ни хотелось их пощадить.

– Они никогда не приходят поодиночке, и их в самом деле очень много, – спокойно и серьезно произнес Одилий. – В Волчью ночь и во время нашего путешествия сюда мы предчувствовали, что нас может ждать. Кровавые столбы – это действительно указатели в тумане, но не для нас, квенделей. И все же теплится у меня слабая надежда. Дикая Охота проносится по зимнему небу только в двенадцатую ночь Ледяной Луны. Наш Праздник Масок знаменует переход: мы признаем смерть лета и с помощью древних ритуалов пытаемся сгладить суровость грядущей зимы с правлением ее суровых духов. Из замерзшего царства можно пройти в земли живых, ибо границ временно нет. Это опасное межвременье, но мы еще можем спастись, даже сейчас.

С этими словами он начал подниматься по лестнице, перешагивая через три ступеньки за раз. Старая фамильная маска клана Пфифферов качалась на его спине и смотрела на Биттерлинга и Гортензию, которые поспешно следовали за своим вожаком, со смешанным выражением мудрости и отчаяния.

Когда Энно прокладывал себе путь локтями сквозь толпу, Карлман опрометчиво предположил, что они следуют за Звентибольдом и Гортензией, а те, в свою очередь, за стариком Пфиффером и пасечником. Внимательно следя за темным плащом Энно, Карлман искал в толпе кое-кого еще. Он вздрагивал при виде каждого серебристого отблеска и с досадой понимал, что это квендель в костюме ивового гриба из Зальбруха или даже рыбы из Голубого озера. Но символа прыгающей форели нигде видно не было. Хелмлинги не выходили с самого приезда, даже по одному не появлялись среди прочих ряженых.

«Наверное, они едут через Баумельбург, как и Моттифорды», – угрюмо подумал Карлман. Проследить за свитой из Краппа было проще простого, достаточно прислушаться к лаю своры их собак, который раздавался то ближе, то дальше. Темные всадники скакали за волком-вожаком Гизилом, судя по всему, недалеко от площади, передвигаясь по улицам и переулкам; возможно, серебристая кавалькада из Фишбурга опасалась попасться им на пути. Недавняя встреча у круга дубов не увенчалась успехом: тень зимы слишком заметно нависла над ярким лунным светом как дурное предзнаменование.

Однако помнит ли Гризельда о совместной прогулке в глубокие подвалы Фишбурга? Над этой куда более важной загадкой Карлман раздумывал уже довольно давно. Он чувствовал, что становится серьезным и задумчивым, как старый мшистый валун. Будто серебристый поток, Гризельда Винтер-Хелмлинг нахлынула на него, а потом беспечно прокатила свои волны мимо, забыв о его существовании.

– Ну конечно, они там, – возбужденно сообщил Энно, и, когда он добавил, что действительно их видел, Карлман окончательно встряхнулся. Самое время взять себя в руки.

– Подожди! Кого ты видел? – окликнул он приятеля сзади.

К его досаде, Энно просто побежал дальше. Карлман с трудом поспевал за ним.

Только сейчас он понял, что они уже почти дошли до противоположной, северной, границы большой площади. Молодой квендель задрожал и плотнее закутался в плащ. Возможно, он просто устал. Ведь глупо думать, что на одной стороне площади холоднее, чем на другой, даже если эта часть обращена к Холодной реке. Однако света здесь было заметно меньше. Должно быть, баумельбуржцы в суматохе праздника забыли убрать погасшие свечи и поменять догоревшие факелы на новые.

С одной из тропинок, ведущих к великой реке, на них, словно рой летучих мышей, налетели квендели из Запрутья. Они несли тускло горящие фонари, стекла которых запотели от близости воды. Темная фигура Энно казалась в этой толпе тенью вылетевшей на охоту совы.

Теперь Карлман уверился в своих подозрениях и тут же разозлился, в основном на себя. Конечно, они потеряли Одилия и остальных, и найти кого-то в этой суматохе, прежде чем наступит полдень, теперь можно было только случайно. Карлман не испытывал особого желания общаться со знакомым во второй маске Шаттенбартов, особенно потому, что так и не смог его разгадать. И все же молодого квенделя не покидало смутное ощущение, что две старые маски не должны разлучаться. Все как и предполагал Энно, да и сам Бульрих, когда собирался принять участие в празднике вместе с племянником.

– Поганки дрожащие, да остановись, наконец!

Энно все-таки услышал и обернулся. Карлман снова подумал, как жутко выглядит расколотое деревянное лицо с единственным глазом из голубоватой гальки. Поднимавшиеся от великой реки квендели заметили эту маску и постарались держаться от обоих на почтительном расстоянии. Только сейчас Карлман понял, что его вид им тоже не нравится.

– Елки-поганки, кого ты там видел? – задыхаясь, набросился он на Энно. – Не наших друзей, верно? Пасечник наверняка имел в виду совсем другое место, куда мы должны были с ним пойти. А здесь наших явно нет.

В его голосе звенело недовольство, что Карлману страшно не понравилось. В конце концов, он мог бы и сам позаботиться о том, куда направиться. Ведь их никто не преследовал. Было совсем темно, и только по голубоватому отблеску гальки Карлман догадался, что Энно на него смотрит.

– Афра и Флорин только что были здесь. Я в этом уверен, – неожиданно сказал тот и, словно вспомнив о чем-то, снял маску.

– Афра и Флорин? – изумленно переспросил Карлман, словно никогда не слышал этих имен.

– Да, дети Кремплингов, брат и сестра Блоди, – зачем-то добавил Энно, как будто Карлман сам не был родом из Звездчатки. – Я заметил их в толпе, когда мы выходили из «Винного кубка», и решил догнать. Скорее всего, сейчас они скрылись в том переулке. Давай их поищем. Может быть, и родители где-то поблизости. И две сестры Кремплинг, если нам повезет.

Он не стал надевать маску, повесил ее через плечо, и не просто так: зловещие маски Шаттенбартов изрядно напугали бы малышей. Карлман последовал его примеру. Теперь ему казалось, что он понимает, почему Энно хотел отыскать детей Кремплингов. И все же не был уверен, что мечтает поближе познакомиться с их матерью. Бессмысленное нежелание Фиделии Кремплинг оставить младшего сына на попечение судьбы и ее постоянные прогулки по Черным камышам уже давно придали ее образу зловещие черты.

Карлман содрогнулся при мысли о мандрагоре и со смешанными чувствами последовал за спутником в сумрак переулка. Вдруг молодой квендель замедлил шаг и наконец остановился, а быстро идущий Энно растворился в темноте перед ним.

«Как же так, почему здесь все по-другому, ведь мы отошли не так уж далеко от трактира?» – спрашивал Карлман себя, неуверенно оглядываясь по сторонам.

Здесь было пусто, но, возможно, они просто выбрали не самый оживленный переулок. Сюда тоже доносился праздничный шум с площади, приглушенный, но все же отчетливо различимый, как рокот далекой реки.

Карлман заставил себя идти дальше. К счастью, становилось светлее, в некоторых окнах и на подъездных дорожках горели фонари и вездесущие тыквы. Переулок сделал поворот, и где-то впереди послышались голоса. Возможно, Энно действительно встретил детей Кремплингов. Карлман, пригнувшись, медленно двинулся в ту же сторону. На ходу он надел маску, с ней он чувствовал себя более защищенным.

«Путь предстоит долгий», – вдруг прозвучали в голове слова старого Варина Гуртельфуса. Вскоре Карлман уже шагал под их монотонный ритм. Энно так и не появился – видно, умчался далеко. Однако окликнуть его Карлман не решался.

Впереди что-то засветилось. Сначала он подумал, что это фонарь, одна из призрачных лун, которые всем так полюбились в этом году. Но сияние было слишком ярким. Оно исходило от ворот слева, одна створка которых была полуоткрыта. Полоса света оказалась на пути Карлмана, и он резко остановился. Пляшущие искорки переливались холодным блеском. Узнав их, молодой квендель застыл, скованный ледяным ужасом. Он почувствовал, что вряд ли сможет вырваться из облака манящего мерцания. И все же попытался, вспомнив все, что мать рассказывала о той страшной встрече в беседке: изнуренная болезнью, она не раз повторяла о провалах в пелене света и притягательных вихрях голубоватого тумана. Карлман сравнивал ее описания с тем, что видел сам на опушке Сумрачного леса, когда опустился туман и черный лес зашевелился, когда все стало призрачным, а привычный мир истончился и то, что лежало за его пределами, проступило из пелены.

Карлман услышал хохот и подумал, что так веселятся призраки. А потом вдруг понял, что это смеется он сам. Невероятно, ведь все это происходило с ним в центре Баумельбурга: он остался один, потерял друзей. «Клянусь Эстигеном Трутовиком, – подумал он, – как можно оказаться в одиночестве, если вокруг толпы квенделей? Куда мы шли?» С мужеством, порожденным отчаянием, Карлман толкнул приоткрытую дверь. Створка тихонько скрипнула и медленно распахнулась. За ней открывался небольшой внутренний дворик.

Молодой квендель отскочил. Наверное, он спит и видит страшный сон или это мираж, наваждение. Во имя черных мухоморов, скоро он проснется в постели. Возможно, в Фишбурге, а лучше в собственной комнате в надежном маленьком доме Бульриха.

* * *

– Оглуши вас всех черная труба смерти! Слышали вы что-нибудь подобное? Закончить Праздник Масок раньше времени?! Вы что, с ума сошли?! – Вопль Парасоля был похож на бой пожарного колокола; он не скрывал, что оскорблен и негодует.

Все, кто стоял неподалеку в центре круга дубов, а таких было немало, повернулись на крик. Парасоль резко раскинул руки так, что его мантия распахнулась перед стариком Пфиффером, Гортензией и Биттерлингом, похожая на цветущий весенний луг. Его красное от злости лицо нависло над собеседниками, будто зажженная тыква с вырезанной жуткой гримасой. Когда Парасоль наконец понял, чего от него хочет Одилий, он сорвал с головы золотую маску, и на окружающих пахнуло моховым вином. Да, к этому времени Парасоль и в самом деле не был трезв, ведь как избранному главе Баумельбурга ему было предписано успевать на все веселые гулянки, что было непростой задачей даже для всегда крепко пьющего квенделя.

Главного устроителя праздника Пфиффер и его спутники дожидались долго. Они тщетно искали Парасоля в трактире и на большой площади, когда наконец узнали, что бургомистр отправился на прогулку по городу. И пошел он вместе с Моттифордами, что, учитывая мрачный вид охотников из Краппа, выглядело особенно эффектно – Лоренц Парасоль, безусловно, был такому очень рад.

Тем временем Одилий, Гортензия и Звентибольд мучились от беспокойства. Они никому не доверяли, постоянно следили, не появится ли на площади кто-нибудь в странной маске или в слишком уж страшном костюме. Гортензия сходила с ума от тревоги за Карлмана и Энно. Переживала она и из-за того, что Хульда с Тильдой, очевидно, бродили где-то вместе с Портулаками и прочими жителями Зеленого Лога. К счастью, с ними был мельник, на которого всегда можно было положиться. Гортензия отчаянно надеялась, что друзья не забудут о месте встречи и придут вовремя. Она с тревогой следила за входом в «Винный кубок», не обращая внимания на Парасоля, который злился все сильнее.

– Мне безразлично, что вы там видели, – надулся Лоренц. – Если вы так перепугались, что решили отменить праздник, дражайший мой Пфиффер, то это говорит лишь о том, что мы в совете хорошо поработали и что маски, сделанные по нашим эскизам, в самом деле производят достойное впечатление. Именно так! И мы сделали это вопреки вашим запугиваниям на той злополучной встрече в «Старой липе». Ни в коем случае мы не остановим замечательный праздник, будем гулять до самого конца! И никакие гнилые трутовики нам не помешают!

– Да чтоб тебе подавиться желтыми склизкими сморчками! – крикнул ему старик Пфиффер.

Парасоль в смятении отшатнулся. Мало того что ему нанесли оскорбление при посторонних, так он еще никогда раньше не слышал, чтобы старый знахарь из Зеленого Лога говорил подобным образом. Возможно, Одилий Пфиффер среди прочего обладал также впечатляющими способностями к управлению временем, поскольку возраст, казалось, не имел к нему отношения. Он стоял перед перепуганным Парасолем с горящими глазами, а голова старика была поднята гордо и отважно, будто у короля из древнейших времен.

Гортензия искренне надеялась, что эта внезапная перемена все же подействует на Лоренца Парасоля. Все, кто путешествовал со стариком Пфиффером, знали о его скрытых способностях, которые порой могли вызволить из безнадежной ситуации. Однако Гортензия не ожидала, что на площади появится Резеда Биркенпорлинг. Та заявилась в сопровождении десятка Моттифордов – и самым впечатляющим среди них был Гизил в зловещей волчьей маске. Одетые в те же полуночные цвета, что и хозяйка трактира, жители Краппа, никому не подчинявшиеся, теперь казались ее личной свитой, словно темные стражи, перед которыми все склонялись в молчаливом почтении.

«Добрый Гизил в этом году явно не на верной стороне, а значит, он встал на опасный путь», – подумала Гортензия.

Резеда Биркенпорлинг отбросила зонтик в сторону так решительно, словно тот давно ей мешал, и заговорила.

– Никто не остановит праздник до полуночи, – сказала она резко и с явным презрением к тем, кто помышлял о таком невероятном поступке. – Те, кто желает уйти, пусть убираются немедленно и не портят другим удовольствие от древних обычаев Холмогорья.

– Решать должен совет. Нужно провести голосование, – осмелился возразить Биттерлинг и тут же удивился своей решимости.

Резеда подскочила словно ужаленная.

– Если бы решать доверили мне, – сказала она таким тоном, словно ее желание давно исполнилось, – если бы это зависело от меня, Звентибольд Биттерлинг, впредь мы бы обходились без ваших советов, потому что в них больше нет нужды.

В ответ на ее слова закаркала стая воронов, словно в знак похвалы или насмешки. Квендели запрокинули головы под масками и уставились в небо. Над ними нависли тяжелые тучи, которые не мог разогнать даже неистовый холодный ветер. Возможно, он и не пытался.

Раздался яростный рев, но на этот раз выла не буря. Затем в одной из высоких облачных башен появилась черная стая, состоящая словно и не из пернатых, а из грома и молний. Сотни птиц опустились на вершины семи дубов. Крепкие ветви древних деревьев прогнулись под их огромным весом.

Квендели придвинулись ближе друг к другу. Даже Резеда Биркенпорлинг не смогла бы остановить тревожные крики, которые раздались повсюду:

– Смотрите, черные птицы из Вороньей деревни! Вороны, вороны, галки и сороки! Сколько их! И будет еще больше! Святые пустотелые трюфели, страшное знамение! Такого еще не бывало, кажется, они летят прямо из глубины небес!

* * *

– Моя Эмбла исчезла, – сказал Лаурих Сток необычайно серьезным голосом и снял медвежью маску. Одетый в темные меха, он вдруг стал похож на жалкого зверька, попавшего в глубокую яму.

Егерь из Краппа воспользовался волнением, которое вызвало появление стаи черных птиц, и вышел из рядов Моттифордов. Его ухода никто не заметил. Гизил пристально посмотрел на Резеду и Парасоля, прочие Моттифорды переглянулись с остальными членами совета, а затем, склонив головы, посовещались. Поскольку никто из них, кроме Лауриха, не снял масок, со стороны казалось, что баумельбуржцы ведут переговоры с эмиссарами из призрачных земель.

Теперь егерь стоял в стороне, под одним из дубов, вместе с Одилием, Гортензией и Биттерлингом. Рядом с Лаурихом сидели его волкодав Гриндель и маленький терьер Гизила – Тоби, который, с тех пор как хозяин стал разгуливать в облике черного волка, предпочитал компанию большого четвероногого друга.

– И давно ты ее не видел, Лаурих? – осторожно спросил старик Пфиффер у встревоженного отца уже второй раз за утро. Он решил, что не будет настаивать на прекращении праздника. Все равно совет не обращал на них со спутниками внимания, оттеснив в сторону, будто надоедливых детей. Одилий мог бы объяснить устроителям праздника, почему их священные дубы теперь шевелятся и каркают. Но катастрофа уже началась, и он подумал о тех немногих союзниках, которые у него остались.

Хранитель моста ушел с площадки для фейерверков и, скорее всего, не появится до сумерек. Себастьян Эйхен-Райцкер всегда был сам по себе, и, как правило, не без оснований.

Однако больше всего старика Пфиффера беспокоило то, что до сих пор не прибыли квенделинцы. У него возникло смутное ощущение, что все идет не так. Одилий с тревогой вспоминал страшную бурю над Холодной рекой, бледные острые молнии, которые они видели издалека во время путешествия, когда в живой изгороди назревала совсем другая угроза. Что, если все это связано, а старина Бозо и его друзья уже давно попали в беду?

– Я не видел дочь уже более двух часов, что само по себе необычно. – Огорченный голос Лауриха вывел Одилия из задумчивости. – Она обещала, что все время будет рядом со мной. Моя хорошая Эмбла – довольно робкая и застенчивая девочка, как вы знаете. Но в маске совы она будто преобразилась. Клянусь всеми грибными кольцами доброго леса, может, я и не верю в призраков и магию, но эти жуткие старые маски меняют нас. Они словно обретают власть над теми, кто их носит, направляют и навязывают свою волю.

Лаурих глубоко вздохнул и потер рукой висок.

– У меня голова от этой штуки болит, – продолжал он, тряся медвежьей маской с такой яростью, словно это была отрубленная голова страшного врага. – Но могло быть и хуже, ведь она словно нашептывает что-то потихоньку, проникает прямо в мысли. Мой господин Гизил и слышать об этом не пожелал, хотя я заметил, что и он, и его сыновья как-то странно застонали под этой ношей и стали сами на себя не похожи. Эмбла чувствовала то же. Надела маску совы – и стала непокорная, отвечала резко. Я посоветовал снять ее, что бы ни думали устроители праздника, но все пошло не так. А еще мне показалось, что и у меня мысли путаются, чем дальше, тем сильнее, и в этом явно виновата маска. Я не мог избавиться от нее до тех пор, пока мы не прошли мимо Хелмлингов. Они собираются в деревне внизу. Похоже, снимаются с места.

Старик Пфиффер обратил внимание на последние слова Лауриха, а вместе с ним прислушались и Гортензия с Биттерлингом.

– Хелмлинги уезжают из Баумельбурга? – спросил Одилий, задумчиво глядя мимо остальных. – Что ж, неудивительно, ведь они умеют читать знаки, – пробормотал он, затем вновь повернулся к егерю.

В воздухе все сильнее раздавалось карканье ворон, словно надвигалась зловещая буря. Лаурих Сток поднял голову и прислушался.

– Я знаю этот звук. Когда ястреб, который охотится по утрам над Сверлянкой, сбивает голубя, он садится на ветку, чтобы возвестить о победе. Тогда его черные приятели прилетают на соседнее дерево и с криками требуют своей доли, которая достается им нечасто. Большая тут стая, верно, вороны поджидают могучего охотника. Интересно, на кого он нацелился?

Слушатели удивленно посмотрели на него: молчаливый егерь никогда раньше такого не говорил. Гортензия с подозрением покосилась на маску, которую он не выпускал из рук, несмотря на отвращение.

– Ты собирался рассказать нам о Хелмлингах, а потом об Эмбле, – напомнила она.

– Паутина в мозгу! – фыркнул Лаурих. – Вот видите, я теряю нить мысли, как будто голова набита опилками. На самом деле есть у меня одна догадка: пожалуй, именно Зимняя королева вызволила меня из этого зловещего сумрака. Ведь когда мы проезжали мимо ее колесницы, мне показалось, что Гризельда Хелмлинг кивнула в мою сторону. Должно быть, так и было, потому что верный Гриндель посмотрел на нее в ответ и радостно залаял, словно узнал доброго друга. Нюх у него отменный. В следующее мгновение я почувствовал себя гораздо лучше и снял маску. – Он вздохнул, прежде чем продолжить речь. – Но к тому времени было уже слишком поздно. Для моей бедной девочки, я имею в виду. Эмбла внезапно развернула пони и поскакала за темными всадниками, как будто не могла поступить иначе. Я хотел ее догнать, но путь преградила другая процессия в масках. Там было много мрачных существ с юга и с Туманных камней; я не смог пробиться сквозь их ряды. Теперь мне кажется, что они все сделали нарочно.

– За кем поехала твоя дочь? – спросил старик Пфиффер, хорошо знавший милую девушку по визитам в сторожку. Он всегда останавливался поболтать с ней о саде, который был ее гордостью и радостью, и сейчас, слушая рассказ отца, с трудом узнавал прежнюю Эмблу.

– Она отправилась за ряженым в последней маске, – ответил Лаурих Сток, и на его лице отразилось отчаяние. – Их было семь, вы же знаете, я нашел их в сторожке. Лучше бы и не находил никогда. Ее заманил второй «волк». Сначала я подумал, что под маской скрывается один из сыновей Гизила, нам всем так казалось. Да и сама Эмбла, должно быть, решила, что это тот жалкий дурачок Томс, который несколько недель отирался вокруг сторожки, как влюбленный дворовый кот. Но, боюсь, это был не он. Господин не дал мне ответа, когда я спросил, кто на самом деле прячется под маской второго волка. Даже не знаю, кто ехал с нами бок о бок в кавалькаде Моттифордов и заманил Эмблу. С тех пор я повсюду ищу ее и не могу найти.

* * *

Наконец, Карлман вновь обрел ясность мысли и задумался, что же заставило его свернуть со знакомой улицы на кривую неизвестную дорогу. Он так и не понял, по своей ли воле очутился во дворе, залитом голубым волшебным светом. Казалось, он вот-вот очнется ото сна или обморока. Карлман даже не смог бы ответить, открыты ли его глаза, но, несмотря ни на что, не чувствовал себя плохо, им владела только странная отстраненность. Со сдержанным любопытством молодой квендель ждал, что же произойдет дальше.

Прикоснувшись к глазам, он почувствовал под пальцами шершавую, грубую древесину. Значит, на нем все еще была старая дядюшкина маска из забытого шкафа в подвале. Стоило дотронуться до нее, как Карлмана охватила волна теплых мыслей, и туманное безразличие, сковавшее его прежде, развеялось. На краткий миг он ощутил глубокую связь с Бульрихом и, более того, со всем Холмогорьем и его обитателями. Это было одно из тех редких мгновений чистого счастья, когда сердце радостно заходится при мыслях о жизни: та представляется прекрасной – возможно, из-за голубого летнего неба и кукурузного поля, колышущегося на ветру, – и душа переполняется теплом, добрыми мыслями о семье, друзьях и знакомых далях.

Карлман очень четко ощущал эту связь, но в то же время понимал, что ее легко можно разорвать.

Холодный ветер с такой силой дул в лицо, что даже сквозь маску квендель ощущал покалывание, как от тысячи булавок. Он поднял голову и увидел, что перед ним открывается мрачный вид. От внутреннего двора почти ничего не осталось, кроме тусклых очертаний по краям дыры в безвестность, похожих на медленно растворяющуюся картинную раму.

У Карлмана перехватило дыхание. Он, без сомнения, смотрел на бесплодную пустошь, которую вместе с друзьями видел в туманной мгле в Волчью ночь. От тревожного пейзажа его отделяло всего несколько шагов. Карлману в страхе почудилось, что оттуда к нему тянутся холодными пальцами злые силы. Переливчатая игра огней исчезла, и в воздухе поплыли бледные клубы тумана. Они висели над коричневатым, заросшим травой холмом, который возвышался над равниной почти на двадцать локтей и теперь начинал четко вырисовываться.

Карлман заметил на нем темный прямоугольник – дверь на склоне. Перед ней в землю были воткнуты длинные шесты. Не двигаясь с места, он с ужасом смотрел на них, как раньше, когда видел им подобные на рыночной площади у Жабьего Моста, в тумане у реки Зайчатки и в саду сестер Кремплинг. Сейчас на шесты вместо масок оказались насажены черепа представителей великих и малых народов. Этот холм был могилой.

Карлмана охватило неудержимое беспокойство, как и в последнюю ночь жизни матери. «Какое ужасное место, – подумал он, – именно таким я представлял себе край мира».

Высоко в пустынном небе парили несколько черных птиц. Их хриплые крики разносились по ветру, словно голоса затерянных душ. Молодой квендель внимательно пригляделся ко входу в курган. К его неизмеримому ужасу, от двери исходило бледное свечение, становившееся все ярче, словно кто-то с фонарем приближался к ней из глубины холма.

Несмотря на расстояние, Карлман слышал шаги и шорох, как будто по земле тащили что-то большое и тяжелое. Мать тоже рассказывала о подобных звуках, доносившихся из тумана. Горло сдавил страх, казалось, тот, кто медленно пробирался к двери в кургане, уже сомкнул ледяные пальцы на его шее. Молодой квендель бросился наутек, будто дичь, уловившая запах хищника.

Однако бежать он мог только в пустошь, потому что позади не было ничего, словно он стоял спиной к пропасти. Последние следы окрестностей Баумельбурга исчезли, оставалось только идти вперед или в сторону, а все пути вели в призрачные земли. И даже если удастся спастись от того, кто там маячил, дороги назад, скорее всего, уже не будет.

И все же он не хотел ждать и смотреть, как к нему приближается чудище, а потому склонил голову и приготовился броситься влево. Карлману показалось, что засохший вереск зашелестел. Ему вдруг очень захотелось избавиться от старой громоздкой маски; он потянулся к ней обеими руками, собираясь снять, и тут деревянный лик словно заговорил с ним.

«Смотри туда, юный квендель! – услышал он глуховатый голос, который доносился издалека, но вместе с тем звенел в его голове. – Посмотри туда, и чары спадут».

Карлман не послушался, и голос зазвучал настойчивее:

«Ты о страхе позабудь и смелей, дружочек, будь! Оберни заклятье в прах, как туман на холмах. Совладай с собой и глаза открой!»

Последние слова прозвучали приказом.

Во всяком случае, терять Карлману было нечего, ведь его жизнь висела на очень тонкой ниточке, сплетенной из дымки и паутины забытых склепов, – по крайней мере, так ему подумалось.

Что-то в этом странном голосе показалось смутно знакомым. Память всколыхнулась, и Карлман решил рискнуть и поверить маске, ведь больше ничего не оставалось.

«Забудь о страхе!» – напомнил он себе. Под маской Бульриха Карлман вскинул подбородок и уставился прямо перед собой.

В черном проеме двери смутно вырисовывалось исхудалое существо – кожа да кости, – с которого свисали клочья тряпья или тумана, шевелясь на ветру. Внезапно раздался протяжный, пронзительный крик – вопль прошлого горя и грядущей печали.

Карлман понял, что больше не в силах этого выносить. Он согнулся под тяжестью нестерпимого звука, сорвал маску и зажал уши. Голос в голове утих, словно даже ему нечего было противопоставить крику из вечности.

Туман опустился, будто занавес, перед квенделем, дрожащим с ног до головы. Карлман попятился, опасаясь упасть, но все же устоял. Кто-то окликнул его по имени, и на мгновение ему показалось, что он различает в белой пелене очертания высокой фигуры – не квенделя, а человека. Затем тень взметнулась вверх, раздался треск, и все исчезло.

– Карлман! Эй! Карлман!

Голос звучал вполне знакомо, он, казалось, принадлежал не стражу из тумана. Что-то так сильно вцепилось квенделю в спину, что теперь шею и в самом деле сдавило, но явно не могильной хваткой.

– Поганки мухоморные, да он упрямее Муни, – выругался молодой голос, и кто-то еще моложе подтвердил эти слова грустным смехом.

Хватка ослабла, и что-то треснуло и порвалось, как ветхая ткань. Карлман повалился навзничь, неловко стукнувшись о припорошенную снегом землю, а маска Бульриха больно ударила его по плечу. Подняв голову, он увидел три фигуры, склонившиеся над ним в красном сиянии фонаря из гоблинского стекла. На лицах плясали кровавые отблески, но сами квендели явно были из плоти и крови.

– Я же просил тебя держать эти маски вместе, Карлман Шаттенбарт, – обратился к нему самый высокий из трех подошедших. – Мы тебя едва не потеряли, тебе очень повезло.

Энно попытался привести поскользнувшегося и неудачно упавшего друга в чувство.

– Вставай, нам пора! Надо вернуться и предупредить остальных!

Карлман с трудом поднялся. Он оказался посреди улицы, по которой совсем недавно шел за Энно. Наконец, до него дошло, о чем тот говорил.

– Держаться вместе! – фыркнул Карлман и, встав, застонал. – Хорошо тебе говорить, вот спасибо за совет! Просто чудо, что я вообще еще здесь! Ты так спешил, что сбежал от меня…

Карлман вздрогнул, потому что пелена больше не застилала его память. Он снова как наяву увидел перед собой страшный холм с таким жутким обитателем. А еще высокую фигуру человека, который, возможно, спас его. «Не в первый раз», – подумал он.

Карлман заглянул через плечо Энно в поисках входа во двор и с облегчением увидел, что калитка закрыта.

Энно, заметив его взгляд, покачал головой.

– Надолго запереть ворота не удастся: когда опустится туман, не на что будет навесить засов, – сообщил он. – Мы должны найти старого Пфиффера.

– Как вы меня отыскали? – спросил Карлман.

Только теперь он заметил детей, стоявших слева и справа от Энно, – двоих исхудалых, жалких ребятишек, которые были без масок. Лишь темнела на щеках орехово-коричневая краска, напоминавшая грязь. Карлман с трудом узнал в этих призрачных созданиях некогда столь жизнерадостных детей Кремплингов – Афру и Флорина – из Звездчатки.

– Мы увидели жуткий свет, в котором мерцают и переливаются огоньки. Мы часто его видим, – сказала девочка так спокойно, словно говорила об особенно живописном лунном свете дома над Сверлянкой.

Карлман с ужасом подумал, что эти бедные дети, должно быть, пережили много страшного с той Волчьей ночи и мало кому было до них дело.

– Значит, это вас я должен поблагодарить за то, что до сих пор здесь, – произнес он.

– Да, – кивнул Флорин, подтверждая слова сестры, которая была на три года младше. – Потому что если ты забредешь в туман, то потеряешься, как Блоди.

– И как Траутман, наш пес. И как Фендель Эйхаз, наверное, и даже Муни, наш теленок, о чем рассказывал Энно, – добавила Афра с безжалостной ясностью. Казалось, она забыла, как плакать, и совсем не походила на ребенка. – Мы втроем вытащили тебя из тумана за плащ, когда увидели, что творится. Нельзя туда лезть, если не знаешь дороги, – настойчиво повторила она.

– А как поживают ваши родители? – спросил Карлман, несколько ошеломленный ответами малышей, чьи характеры так изменились.

– Мама наблюдает за сверкающим туманом, – предельно серьезно объяснил Флорин. – Она ищет, где он опустится, а потом рассматривает его. Она много раз видела там нашего брата. Вот и продолжает следить, обычно на мосту через Сверлянку, возле болота, где пропал Блоди, а мы сторожим дома мандрагору, подмену Блоди. Отец ничего не хочет об этом знать. По ночам он выходит на реку искать маму. Иногда ее подолгу не бывает дома. Но мы научились быть одни и присматривать за маленьким корешком.

В доказательство этих слов, к немалому ужасу Карлмана, дети показали тонкие пальчики, кончики которых были исколоты и воспалены. Внезапно молодого квенделя охватил страх перед осознанием ужасного горя.

– Где ваша мама? А отец? Или вы сбежали от них в праздничной суете?

Учитывая, что сам едва избежал гибели, Карлман понял, что слова его прозвучали невежливо. Но как посмели Кремплинги бросить детей?

Афра и Флорин покачали головами в знак молчаливого согласия, как будто не знали ответа ни на один из вопросов Карлмана.

– Они и сами искали родителей, – мрачно сказал Энно. – Фиделия всерьез полагает, что видела Блоди среди кавалькады ряженых в масках, теперь ходит по Баумельбургу и не может его найти. Кремплинг ищет ее, а белая как смерть Фиделия – проход в призрачные земли.

– Может быть, мама уже ушла, – снова заговорила Афра, и в ее детском голосе зазвенела тревога. – Как и наши тети Иза и Камилла, которые исчезли из дома. Когда мы приехали, их там не было, и это очень странно. Но мама говорит, чтобы мы не боялись, потому что сегодня ей наконец-то удастся сходить в туман. А когда наступит утро, она всех выведет оттуда, вернет обратно, она нам пообещала. Выведет всех: Блоди, Изу, Камиллу и даже Фенделя.

– И нашего Траутмана! – добавил Флорин.

* * *

Неподалеку в пустых переулках мелькнула одинокая фигура. На ней была грубо вырезанная маска совы, выкрашенная в черный цвет, отчего она напоминала существо, спасшееся из сгоревшего леса.

– Эта маска из свиты охотников Моттифордов, – прошептал жабник лесному духу, стоявшему рядом с ним. Это были двое квенделей из Двенадцати Дубов, которые возвращались на большую площадь. Они успели только развести руками, а сова уже промчалась мимо и настороженно оглянулась. – Только что Моттифорды скакали на пони и мчались куда-то со сворой собак. Дикий лай, трубят рога, на всех жуткие маски! Впечатляет, согласен, но, на мой вкус, мрачновато. Очень уж грозный у них вид…

– Может быть, они теперь охотятся и все это опасная игра, о которой остальные еще не знают, – ответил его спутник, решительно подбирая длинный шлейф из плюща. – Давай-ка убираться отсюда! У меня нет ни малейшего желания стать добычей одного из этих темных созданий. Даже забавы ради!

Возможно, они бы задержались, если бы поняли, кто скрывается под мрачным ликом совы и как тяжело у его обладательницы на сердце. Но дочери егеря из Краппа и самой не пришло в голову остановиться, чтобы присоединиться к компании более дружелюбных масок, чем у нее. Судьба повела девушку своим путем.

Под маской по щекам Эмблы текли слезы усталости и нарастающего отчаяния. Она еще слышала грозные крики отца, от которого ускакала совсем недавно. А все потому, что Томс заманил ее, чтобы выполнить обещание, которое дал дома во время одной из их тайных встреч на берегу Сверлянки. Он хотел устроить девушке большой сюрприз в Баумельбурге и дал знак, чтобы она следовала за ним. Из сторожки Томс забрал вторую маску волка, но Эмбла, хоть и удивилась, что отец и господин Гизил позволили это сделать, отбросила все подозрения. Томс был смелым квенделем, и она ему доверяла.

Не исключено, что Гизил даже сам подарил ему маску, чтобы тот мог и дальше нагонять жути на окрестности Краппа, где испугал не одного прохожего. Эмбла ни минуты не сомневалась в том, что темный волк, скачущий рядом с ней, не кто иной, как Томс, пусть он упорно молчал и не желал раскрывать свою личность. Волнение только возрастало, поэтому она, ни минуты не колеблясь, поскакала следом. И вдруг черный всадник свернул, пришпорил пони и помчался в соседний переулок.

Ранее он подал ей тайный знак, а потом удивительно удачно избавился от преследователей. В первую очередь от отца девушки, который не успел ничего предпринять, потому что на улицу, по которой двигалась процессия Моттифордов, внезапно хлынули новые ряженые. Лауриху пришлось остановиться. Сидя в седле, Эмбла обернулась, чтобы взглянуть на него, и увидела, что отец беспомощно смотрит ей вслед. И все же она поскакала прочь, хотя теперь очень удивилась, что Томс так и не остановился. Они скакали из переулка в переулок, словно спасаясь бегством. Эмбла с трудом поспевала за спутником. Ей приходилось нелегко на запруженных квенделями улицах, и многие ворчали девушке вслед, ничуть не восторгаясь дикой погоней. Далеко не такая опытная наездница, как Томс, Эмбла даже удивилась, как здорово он держится в седле, ведь раньше и не догадывалась об этом таланте.

Вскоре она перестала понимать, через какую часть Баумельбурга они проезжают, и еще более удивилась, когда всадник вдруг спрыгнул с седла, оставил пони и исчез в узком переулке, не обратив на Эмблу никакого внимания. Он был уверен, что та побежит следом, и, к сожалению, оказался прав.

Эмбла тоже остановилась. Когда она спешилась, ее пони прянул, и поводья соскользнули. Он развернулся и вместе с другим брошенным пони из конюшни Краппа рысью понесся туда, откуда оба прискакали с наездниками, словно был рад исчезнуть. Стук копыт затих, и Эмбла обнаружила, что вокруг никого нет. На дороге ненадолго показались лишь несколько ряженых, последними были квендели в костюмах гриба и дерева, которые поспешили убраться с дороги. Потом девушке показалось, что издали доносится воронье карканье и слабое эхо голосов, которые кого-то зовут.

Маска вдруг стала удивительно тяжелой, словно военный шлем, свинцовым грузом лежащий на плечах. Дочь Лауриха сама не понимала, откуда у нее такие мысли, но вдруг затосковала по высоким стенам сторожки, которые окружали ее маленький привычный мир и охраняли девушку вместе с добрым отцом и старой Йордис от всякого зла. До поры до времени.

Ей стало совсем грустно. Томс – просто черномазый сморчок, если так водит ее за нос. И все же Эмбле не хотелось показывать, что она боится, раз уж он затеял с ней игру. Она отчитает его раз и навсегда, как только догонит, а потом вернется к отцу, чтобы никогда больше не думать о Томсе из Краппа.

Разглядывая пустой переулок, девушка тщетно гадала, куда подевался кавалер. Видно, где-то прячется. Вдруг она заметила что-то краем глаза и направилась в ту сторону. Уже почти миновала арку, когда поняла, что в глубине проулка кто-то притаился. Ниша перед Эмблой была наполнена странным бледным светом, в котором она различила очертания фигуры – неизвестный не прятался, а просто тихо ждал, как паук в паутине.

Возможно, ее поймали невидимой нитью, потому что Эмблу потянуло к воротам, хотя сердце ее и заледенело от страха. Она будто слышала его стук – или это пульсировало в висках? В старой деревянной маске звуки казались приглушенными, отдаваясь мягким эхом. Вскоре девушка услышала шепот:

– У-ху! У-ха! Пойдем со мной! Пойдем!

Эмбла вздрогнула. Кто же это заговорил? Голос из ее путаных мыслей? Конечно, это Томс, который вот-вот выскочит откуда-нибудь с диким криком, мухомор черный. Потом ей показалось, что это говорит совиная маска, которой девушка боялась с тех пор, как надела ее. Она бы с радостью выбросила эту деревяшку, но даже сейчас было страшно коснуться ее, словно та была живой.

Эмбла остановилась на пороге арки и вгляделась в полумрак в конце переулка. Там блестело и потрескивало, будто все заиндевело, и ей вдруг стало очень холодно. Казалось, кто-то огромный заморозил воздух ледяным дыханием. Плащ Эмблы развевался за ее спиной. Она не смела двинуться ни вперед, ни назад.

«Паутинные поганки, ничего не понимаю», – мрачно подумала девушка. Если Томс и был здесь, то, должно быть, ушел вперед, потому что его темной фигуры, как она ни напрягала глаза, видно не было.

– Томс, Томс! Это ты там прячешься? Это я, Эмбла, – робко крикнула она в туннель, но ответа не получила. – Я не сержусь на тебя, хотя ты этого заслуживаешь. Просто будь так добр, выходи. Мне страшно!

Послышался призрачный вздох облегчения, словно порыв ветра прилетел с пустошей. С ним потянулись новые клубы тумана, которые начали ее окутывать; Эмбла чувствовала на коже кристаллики льда. Разве так бывает? Если это выдумки Томса, то он наверняка научился у смотрителя моста в Запрутье, ведь только один квендель в Холмогорье умеет показывать такие фокусы.

Холодный дует ветер,

Ни звездочки не светит,

И шепчет мне дорога:

Ну, потерпи немного.

И вдруг – прогал в тумане

И мост… Взор не обманет.

Шаг – и домой, домой.

Идем, идем со мной.

Кто бы ни пел эту песню, это был не Томс. Эмбла не знала, что подтолкнуло ее пройти под аркой, но не удержалась и шагнула в пустоту. Слева и справа расступались стены, позади все замирало, а Эмбла с опаской продолжала пробираться сквозь туман к тому, кто ждал ее по ту сторону. Вдруг перед ней возникла тень – приземистое тело на длинных ногах, с изогнутой шеей и мощной головой с заостренными ушами.

Туман рассеялся, и Эмбла вгляделась в лицо того, за кем так долго следовала. Перед ней по-прежнему был большой черный волк, но его раскосые глаза теперь сияли бледным янтарным блеском, а сам он стоял на четырех лапах рядом с высоким шестом, на конце которого болталась маска. Она изображала лицо квенделя, который, поняла Эмбла, похож на Томса. Волк прыгнул, и драгоценная совиная маска Моттифордов упала на землю.

Глава тринадцатая

Время ветра, время волка

Вдали, вблизи, со всех сторон

Все мимо их бежало;

И все, как тень, и все, как сон,

Мгновенно пропадало.

«Не страшно ль?» – «Месяц светит нам». —

«Гладка дорога мертвецам!

Да что же так дрожишь ты?» —

«Зачем о них твердишь ты?»[14]

Готфрид Август Бюргер. Ленора

Черные тучи громоздятся в вышине, а от земли мерцающими облаками поднимается туман. Морозный ветер дует неизвестно откуда, завывая все пронзительнее и громче, будто стая волков. Затем все приходит в движение. Тучи рассеиваются, открывая провалы шире самых огромных ворот, сквозь которые можно пройти.

Из неизвестности ведут темные тропы, становясь в небе и на земле безопасными путями для тех, кто давно жаждет пройти по ним. Затаившись, они с упорным терпением охотников ждут обещанной ночной добычи. Сумерки, отделяющие свет от тьмы, тают; словно открытая рана, вспыхивает кроваво-красная луна. Тени обретают форму, и призраки давно умерших растут, с каждым шагом становясь все более грозными и зловещими.

Из пустоши возвращаются те, кто жаждет жизни и несет разрушение ничего не подозревающим жителям холмов; идут те, кто появляется из самых темных щелей. Даже холодные зимние земли кажутся им плодородными и красочными: они обещают богатую добычу. Близится страшное. И горе вам, ибо вы – ягнята, а наступает время волка.

Над крышами завывал ветер. Внизу, у земли, в холодном сыром воздухе плыли клочья пепельного тумана. Некоторые облачка застревали в укромных уголках. Едва ли кто-нибудь замечал, что они предательски блестят, будто усыпанные хрустальными льдинками. Те, кто случайно их видел, принимали это мерцание за безобидное праздничное волшебство, если вообще придавали ему значение. Сильные порывы ветра оставляли таинственную дымку на земле нетронутой, зато с такой силой раскачивали серые башни облаков высоко в небе, что порой открывался кусочек темного неба. Квендели с содроганием заметили перемену погоды и время от времени бросали тревожные взгляды вверх, опасаясь, что в завершение долгожданного праздника придет первая зимняя буря.

День клонился к вечеру, и небольшие группы квенделей в масках неспешно возвращались на площадь. Наконец, прозвонили колокола, осталось совсем немного до наступления сумерек и времени разжигать огромный костер, чтобы символически сжечь силы зимы и закатить пирушку у огня. Если не снять маску после полуночи, она прилипнет к лицу – так издавна верили в Холмогорье.

Когда Карлман и Энно вернулись на площадь с детьми Кремплингов, они сразу почувствовали, что настроение там изменилось. В воздухе витало лихорадочное беспокойство, тишину разрывали крики воронов. Сотнями они сидели на ветвях высоких дубов, словно обуглившиеся листья.

Их пронзительное карканье заглушало ропот квенделей, которые возвращались на площадь из переулков. До Карлмана донеслись голоса гостей, с тревогой рассказывавших друг другу о зловещих явлениях, которые, как им казалось, они видели по дороге. Упоминали об огромных рогатых фигурах в ореолах призрачного света и о бестелесных тенях, что двигались, словно живые существа. Карлман встревожился, размышляя, не повстречались ли другие квендели за это время с коварными туманными дырами. Он обернулся к детям и Энно, призывая их поторопиться.

По счастливой случайности они встретили остальных друзей у круга дубов и снова собрались все вместе, поскольку мельник, Хульда и Тильда тоже пришли, как и было условлено. Афра и Флорин хорошо знали только Биттерлингов из Звездчатки и чуть застенчиво кивнули новым спутникам.

– Бедные детишки, тощие, будто перекладины на заборе! Похоже, дома вместо еды одни заботы, – с жалостью заметила Тильда и уверила детей, что искать их родителей они отправятся только вместе и только после сытного обеда.

Все вернулись в «Винный кубок». Заняли стол у окна, чтобы наблюдать за потоком ряженых на площади. Над друзьями возвышался дубовый свод старого здания, знаменитого по всему Холмогорью и за его пределами, – высотой в добрых полтора этажа, с восемью похожими на стволы деревьев колоннами и раскинувшимися веером кронами у самого потолка. Искусно вырезанные ветви сверкали серебряной и золотой росписью. Там и тут выглядывали не сразу заметные глазу фигурки птиц, белок и древесных духов, напоминавших гоблинов, – творения исключительного мастерства баумельбуржцев, сохранившиеся в веках. Карлману же казалось, что с высоты на них смотрят злобные глаза.

Пока все в молчании черпали ложками вкуснейший грибной гуляш, молодой квендель рассказал остальным о страшном происшествии во дворе. Хульда посмотрела на него так, словно ожидала, что тварь из розовой беседки вот-вот влетит в дымоход трактира. Гортензия и Звентибольд немедленно сообщили о жутком рогатом госте в толпе, невольно подтвердив ее страхи.

Наконец, старик Пфиффер рассказал о нападении на Мальве Хонигман и о том, что сад Кремплингов в Баумельбурге, вероятно, не единственное место, где можно найти окровавленные корни мандрагоры. Пока взрослые беседовали об ужасающих происшествиях, Афра и Флорин и глазом не моргнули. Однако, судя по серьезным всезнающим взглядам, им явно не в первый раз приходилось слышать о подобных ужасах. Дети уже привыкли к тому, что жизнь все сильнее меняется, и принимали перемены с вынужденной невозмутимостью слабых и беззащитных.

– Может, предупредить остальных? – спросил мельник после долгого молчания.

– Клянусь всеми почитателями масок, мы уже пытались это сделать, – тихо ответил Одилий и рассказал тем, кого не было на площади, о бесполезном разговоре с Парасолем. – Единственное, что мы можем сделать сейчас, – это обратиться к каждому в отдельности. Но оглянитесь! Над Баумельбургом уже давно нависла тень, однако наше предупреждение, скорее всего, снова останется без внимания и его сочтут злой шуткой. Слова – это всего лишь сотрясание воздуха, к ним никто не прислушается. Слишком поздно. Я так надеялся, что Лоренц Парасоль согласится с моими доводами и отменит праздник. Я тщетно пытался добиться понимания в «Старой липе», теперь, в последнюю минуту, неизбежное уже не остановить.

– А как же Хелмлинги? – с надеждой спросил Карлман. – Что, если поговорить с господином Левином? Ведь он вместе с друзьями видел по дороге ужасающие столбы, они все понимают, что опасность действительно сущест- вует.

Карлман изо всех сил скрывал от друзей, что думает о Гризельде. Удручающий ответ старика Пфиффера застал его врасплох.

– Боюсь, что Хелмлинги уехали домой, а квенделинцы остались на своем берегу, к добру или худу. Я искренне надеюсь, что они решили не появляться в Баумельбурге, – сказал Одилий. – Быть может, нам следует поступить так же и незаметно уйти, пока не разразилась буря. Хотя сейчас, наверное, уже слишком поздно.

Снова повисла тишина, в которой каждый обдумывал эти слова. Карлман низко опустил голову. Он вдруг почувствовал, что ужасно устал, будто измученный путник, который так и не добрался до укрытия, упал и остался лежать на обочине. За последнее время он лишился слишком многих, в ком привык черпать силу, и от каждой потери становилось все больнее. Мать умерла, Бульрих ушел, а Гризельда была слишком далеко.

Старик Пфиффер не замечал ни горького разочарования молодого Шаттенбарта, ни напряженности остальных собравшихся за столом. Он погладил Райцкера, сидевшего у него на коленях. Случайно обнаружив питомца в укромном уголке, Одилий решил впредь держать его при себе. Он поднял голову и окинул друзей ясным взглядом.

– Бульрих, а за ним и мы, столкнулись с опасностями Сумрачного леса и, хотя знали о них и боялись не без оснований, избежали худшего, – задумчиво заговорил он. – Мы бежали от волчьей стаи и едва спаслись под землей, но злая участь снова миновала. Мы блуждали в глубинах подземелья, но те, кто охотился за нами среди могил, не смогли нас поймать. Недавно невидимые полчища преследовали нас на тропе у живой изгороди, и мост через реку едва не стал нашей погибелью, но мы в который раз не столкнулись с самым страшным. В конце концов, мы решили отправиться на Праздник Масок все вместе, с Уилфридом, а теперь и с Энно. Друзья мои, во всем этом должен быть глубокий смысл, и даже если придется рискнуть, я осмелюсь предположить, что в этот час приближающейся опасности мы избежим худшего! Давайте посмотрим, что будет дальше, как мы и собирались.

Страстная речь никого не оставила равнодушным. Одилий словно придал друзьям сил магическим заклинанием, сотканным из уверенности, мужества и чувства единения, – а как долго продлится его действие, еще предстояло увидеть.

Вдруг Карлман услышал где-то рядом тихий стук. Обернувшись, он увидел молодое лицо Энно. Яркие глаза сверкнули, и тут Карлман понял, что приятель стукнул костяшками пальцев по двум бородатым маскам, лежащим на скамье позади них.

– Ножка и шляпка, вырезанные из одного и того же дерева, – напомнил Энно и неуверенно улыбнулся Карлману.

Началась последняя часть праздника, а вместе с ней и вечер. За ним скрывалась ночь, как черная погибель. Тем временем туман двигался еще дальше. Он незаметно крался к холмам Баумельбурга с берегов Холодной реки и из низин на западе и востоке. Бледные облака плыли по улицам и переулкам, отчего казалось, что за Маршем колокольчиков и толпой, возвращающейся на площадь, следовала процессия призраков. Последние пары сливались с мерцающими клочьями тумана, которые собирались ближе к вершине холма. В то же время было на удивление темно, как будто сумерки наступили несколько часов назад. Зловещие голоса смешивались с воем ветра, и быстро холодало.

Черные вороны еще сидели в кронах дубов, но квендели уже вовсю оглашали окрестности звуками трещоток, колокольчиков и бросали в птиц то, что попадалось под руку. В ход шли каштаны, желуди и мелкие камешки – все, чтобы отпугнуть крылатых. Среди празднующих даже самые бесстрашные в конце концов поняли, что назревает нечто странное.

Старик Пфиффер собрал свою маленькую группу у костра, который разожгли на почтительном расстоянии от круга дубов и напротив главной тропы, по которой вновь поднимались лесные духи из Жаворонковой рощи. В хворост и заранее заготовленные дрова воткнули четыре высоких шеста – символы сторон света, откуда приближались зимние бури. На конце каждого висела тряпичная кукла. Когда шесты охватил огонь, они превратились в пылающие факелы, которыми квендели посылали пламенный привет наступающим холодам. Фигурки кукол в развевающихся лоскутах со скрипами и стонами болтались на ветру взад-вперед.

– Когда огонь догорит, черная стая вспорхнет и наконец оставит дубы в покое, – сказал Биттерлинг, устремив пристальный взгляд вверх. – И тогда, словно сама ночь, поднимется и унесет с собой тени.

Гортензия посмотрела на возвышавшиеся из кучи дров шесты, похожие на виселицы.

– Жухлые сморчки, не нравится мне, когда что-то подвешивают на столбах, будь то маска или кукла, – сказала она, содрогнувшись.

– И я так подумала, представляешь? Эти куклы будто маленькие копии Серой Ведьмы, – прошептала рядом с ней Тильда, в голосе которой тоже слышалось беспокойство. – Как бы мне хотелось, чтобы вся эта жуть закончилась и мы благополучно добрались до дома!

Дети явно встревожились, и она обняла Афру и Флорина, будто пытаясь защитить. С тех пор как они появились, Тильда боялась, что те снова ускользнут, если им покажется, что они увидели мать или отца. Звентибольд и Энно расспрашивали всех встречных, но никто не видел ни супругов Кремплингов, ни кузин Пирмина.

Члены совета устроителей снова собрались в кругу дубов. Рядом с ними маячили только пятеро Моттифордов в устрашающих масках. Ни Эмблу, ни второго волка так и не нашли. Лаурих, который последние несколько часов тщетно искал ее повсюду, цеплялся за надежду, что к концу праздника дочь сама вернется к нему.

– За этим болотным троллем нам ничего не будет видно! – проворчал Звентибольд.

Перед ними только что появилось на редкость бесформенное камышовое существо, к счастью, без дымового факела, но вооруженное чем-то подозрительно напоминавшим лопату для хлеба. Ряженая в маске совы, стоявшая рядом с Биттерлингом, ошеломленно застыла.

– Клянусь древесной поганкой, это же Венцель Рехерлинг! – крикнула Гортензия так громко, что ее услышали все вокруг. Она узнала толстого пекаря по голосу. – Поразительно, мой сосед из Зеленого Лога настолько глуп и бездарен, что ввязался в неудачное представление с безумцами из Звездчатки, – произнесла она с вызовом, – это позор! Вот что бывает, когда неправильно выбираешь друзей.

Следом за пекарем появилось второе чудовище, такое же огромное и бесформенное, но гораздо более зловещее. С его рук и ног свисали дюжины мелких костей, а голову в темном капюшоне, закрывавшем лицо, венчал собачий череп. В свете факелов страшно поблескивали оскаленные клыки.

– Неправильные друзья – это те, кто окружает себя сомнительными личностями, и не только в праздничные дни, – прозвучало из-под шелестящих камышей. В гнусавом голосе слышалась храбрость, явно почерпнутая из многих кубков мохового вина.

Все сразу узнали Дрого Шнеклинга, хозяина «Туманов Звездчатки». Внезапно из камышового кокона высунулась рука и обвиняюще направила палку на Афру и Флорина. Мальчик, сжимавший плетеную корзину, не дрогнул и смело закрыл собой сестру.

На мгновение воцарилась полная тишина. Внезапно Одилий с кошачьим проворством скользнул вперед. На нем была маска Пфифферов, которую он носил с благоговением и достоинством.

– Твой жалкий рот, исторгающий позорные мерзости, останется закрытым на целый час, прежде чем из него снова польется яд, – произнес он с холодным спокойствием, которое произвело гораздо более угрожающее впечатление, чем злобные речи ряженого.

Дрого отшатнулся от мрачного лица, нависшего над ним, ибо Одилий, казалось, стал выше на целую голову. Словно столкнувшись с могущественным лесным духом из древних времен, трактирщик был не в силах произнести ни слова. Одилий выхватил у него из рук толстую палку, сломал ее, как сухую хворостину, и отбросил в сторону. Дрого зашатался, словно потерявший равновесие бочонок. Собачий череп на его голове раскачивался, как нелепая корона дурака. Шнеклинг повернулся, чудом удержавшись на ногах. Не сказав ни слова, не споря, он зашагал прочь, и толстый пекарь последовал за ним.

Спутники чествовали Одилия, как будто он выиграл битву, аплодировали и другие квендели, стоявшие неподалеку. Манеры трактирщика из Звездчатки никого не привели в восторг, особенно в праздничный день. Дети Кремплингов с облегчением вздохнули и робко заулыбались. Биттерлинги и Хульда согласились, что старик Пфиффер в гневе становится опасен. Карлману и Гортензии старый друг снова показался сильным и властным, и они не сговариваясь решили узнать секрет его скрытой способности, когда все наконец закончится.

– Где ты оставил Райцкера? – спросил Карлман. В его голосе звучало восхищение.

– Он в хороших руках, – с мягким смешком ответил Одилий и указал на плетеную корзину в руках Флорина. Только тогда все заметили, что оттуда мерцают зеленоватые кошачьи глаза. – Мы все стоим друг за друга и никогда никого не бросаем. Что бы ни случилось, мы вместе, – заключил старик Пфиффер.

Голос его звучал жизнерадостно, но в словах угадывалось важное назидание.

Дневной свет почти совсем погас. Темные тучи пытались закрыть последнее бледное пятно, где под слоями густой дымки пряталась ранняя луна. Факелы мерцали на домах, деревьях и в руках гуляющих, рассыпая трещащие искры, а несколько хрупких фонарей разбило вдребезги, и они погасли на сильном ветру. Было сыро, туман становился все гуще, и квендели старались держаться рядом, защищая друг друга от холода.

В воздухе витало тревожное ощущение, стоял гул из бормотания голосов, завывания ветра и чего-то неясного, чему пока было не подобрать определения. Изредка раздавалось карканье ворон, которые словно напоминали квенделям, что они все еще сидят в верхушках деревьев, и звучало это еще более жутко, чем прежде: тьма давно поглотила птиц. Вдалеке порой слышался лай, напоминая, что где-то в переулках бродят Моттифорды. Иногда в ответ доносился волчий вой, отчего многие настороженно прислушивались. Были ли это волки или же своенравные проказники, которым нравилось пугать трусишек среди празднующих? Чего-то более страшного никто не смел и вообразить.

«Надвигается буря, вот-вот разразится, – с тревогой подумала Гортензия, вспомнив Сумрачный лес, и то, как тихая его опушка в мгновение ока превратилась в бурлящий котел. – Если и здесь случится нечто подобное, то на этот раз мы окажемся не на краю, а в самом центре страшного вихря», – поняла она, глядя на царящую вокруг суету.

Внезапно она задумалась, где может быть Бульрих. Странное предчувствие подсказывало, что у картографа, как и у нее, в эту самую минуту стремительно нарастают неприятности.

Гортензия внимательно следила за толпой, которая по краям площади будто растворялась в неизвестности: из переулков, словно пролитое молоко, струился туман. В белесом потоке проплывали призрачные фигуры. Причудливые тени в свете факелов метались по стенам домов. Порой в пелене мерцали пары тусклых глаз, будто блуждающие огоньки. Робкие голоса шепотом спрашивали, что это может быть.

К концу Праздника Масок квендели не знали, чего ожидать, но большинство все же предпочитали бы увидеть очередное жуткое зрелище, задуманное устроителями, а не что-то совершенно необъяснимое. Афра вдруг громко закричала: ей показалось, что она увидела мать, а когда фигура в плаще, незаметно проскользнувшая между прохожими, обернулась, из-под наброшенного капюшона темного плаща показалось напряженное лицо Ады Изенбарт.

– У-ху, у-ху, Серая Ведьма кричит совой! – зло бросил Карлман, когда она снова скрылась в толпе. Он в гневе смотрел ей вслед. Молодой квендель не мог простить Изенбартам попытку напугать всех, явившись в образе роковой вестницы смерти.

– Вот гнилая сыроежка! Ты видел, какое у нее серое лицо? Похоже, то появление на рассвете не пошло ей на пользу, теперь она бродит по улицам, будто призрак, – услышал он рядом мягкий голос Энно. – Никому не позволено безрассудно бросать вызов потусторонним силам и не стоит и пытаться наказать их от отчаяния, как бедняжка Фиделия. Помоги мне удержать детей, если потребуется.

Карлман обернулся, чтобы посмотреть на друга.

На треснувшей деревянной маске синел, будто глаз, небольшой гладкий камешек. Но Карлман изумленно отшатнулся не поэтому. Елки-поганки, ему показалось или маска Энно вдруг приобрела тусклый блеск? Деревянное лицо словно озарилось серебристым лунным светом. Однако луна пряталась за тучами, и Карлман в ужасе оглянулся на клубящийся туман – неужели и Энно коснулся зловещий блеск? Интересно, а маска, которой он сам закрыл лицо, тоже так блестит? Чтобы убедиться, пришлось бы ее снять. Однако делать этого он не стал, потому что, даже не видя глаз друга, почувствовал на себе пристальный взгляд, в котором читался невысказанный вопрос: доверяет ли Карлман ему? Он вспомнил еще кое-что: серебряные полосы в скале под Фишбургом – секрет Гризельды, которым она поделилась только с ним. Все это, а еще смутное воспоминание о том, что маска Бульриха неожиданно защитила его перед курганом, стало решающим для Карлмана, и он истолковал странный блеск на старых масках как обнадеживающий знак.

– Во имя всех Шаттенбартов, я помогу тебе, Энно, – услышал он свои слова и задумался: знал ли старый дядюшка, из какого загадочного дерева вырезаны маски их клана?

– Тяжелые трости, они идут! Серные ваши головы, поганки вы гремучие, о, какое несчастье! Лесной царь исчез! Трутц Визельман, должно быть, заблудился, раз больше не ведет за собой зеленых духов!

Неизвестный, внезапно выскочив на середину главной дороги, объявил Марш колокольчиков. Появился он из густого тумана, который стеной стоял повсюду. Призрачные полосы потянулись тонкими серыми пальцами, жадно стремясь к одинокому глашатаю, но, не дотянувшись, растворились. Лицо этого квенделя закрывала страшная маска уродливого тролля. Словно зная, что происходит за его спиной, он вытянул руки и возбужденно замахал кулаками в воздухе, а потом, издав пронзительную трель, прыгнул вправо и скрылся в тени домов.

– Что это значит? – недовольно поинтересовался мельник. – Наверное, он перепутал Праздник Масок с зимним солнцестоянием!

– Нет, вы посмотрите, – изумленно произнесла Гортензия, – пожалуйста, смотрите!..

– Ох, пыльные сморчки, я не хочу больше ничего видеть, – отчаянно взмолилась Хульда. Затем она подняла глаза, а Карлман и Энно встали перед детьми Кремплингов, которых Тильда обняла за плечи.

Там, где только что стоял тролль, туман начал ярко светиться, в ответ на что зрители восхищенно заохали и заахали, вероятно, посчитав, что хранитель моста из Запрутья возвращается на праздник с невиданным фейерверком. Это было так похоже на образ туманной луны, серебристо-голубоватой и холодной, что зрители, не удержавшись, запели традиционную приветственную песнь, хотя и немного тише, чем обычно:

– Шляпка с ножкою грибная,

Колокольчики звенят.

Песня льется озорная,

С ней шагает наш отряд

По холмам то вверх, то вниз —

Развеселый маскарад.

Тьму сейчас прогоним мы

И все ужасы зимы,

Печь растопим докрасна,

Приходи скорей, весна.

Однако веселых голосов приближающихся звонарей, которые бы с радостью ответили на песню, не раздалось. Не забренчали и серебряные колокольчики. Никто не видел и не слышал приближения триумфальной процессии, и уже зазвучавшие было возгласы снова стихли.

Елки-мухоморки, несомненно, странное волшебство сотворил Себастьян Эйхен-Райцкер, потому что, клянусь святыми трюфелями, в мерцающей дымке появились очертания неизвестного пейзажа. Оставалось только гадать, как старому магу с великой реки удалось совершить сей подвиг, но это было чудесно, хотя открывшийся вид прекрасным было не назвать. В бесконечном изумлении квендели смотрели из-под масок на голую бурую землю, которая явно находилась не в Холмогорье. Быть может, то была Вересковая пустошь, на просторы которой Эйхен-Райцкер взирал с восточной стороны своей сторожевой башни над старой дорогой.

Тем, кто стоял в первых рядах, бесплодный, лишенный деревьев пейзаж казался столь близким, будто его можно было потрогать. Даже паутина выглядела обманчиво реальной! С дальнего хребта на равнину между лохматыми зарослями вереска спускалась одинокая тропинка. Казалось, что она ведет к большой площади Баумельбурга. Но на переднем плане висел густой туман, из которого торчало несколько высоких столбов со страшными масками на них.

Оказавшиеся среди зрителей квендели из деревни возле Жабьего Моста решили, что зловещие столбы, изуродовавшие их собственную площадь, были, вероятно, подготовлены задолго до этого дня. Оглядываясь назад, можно сказать, что эти мысли их почти успокоили. Однако было по меньшей мере четверо квенделей, которые прекрасно поняли, что происходит, и были потрясены внезапным появлением гнетущего пейзажа.

– Клянусь Эстигеном Трутовиком, сейчас начнется, – простонал Звентибольд и бросил все попытки скрыть от Тильды и остальных беспредельный ужас.

– О да, – мрачно произнес стоявший рядом старик Пфиффер, – мы проделали долгий путь и призрачные земли теперь ни с чем не перепутаем.

Одилий очень надеялся, что все останется прежним и что границы продержатся до зимы, но больше в это не верил.

Гортензия и Карлман ничего не сказали, но устремили взгляды в туманную даль, высматривая, не шевелится ли там что-нибудь.

Из переулка с жалобным воем вырвался сильный порыв ветра, поколебав мрачный пейзаж. Он ударил в туманную пустошь, будто большой камень, шлепнувшийся о неподвижную поверхность воды. Пейзаж растворился, исчезли и столбы. Однако осталась мерцающая дымка, которая сбивала с толку, если слишком долго всматриваться в призрачные колебания воздуха и следить за блуждающими огоньками, без устали пляшущими в манящем танце. На главной улице наконец появился Марш колокольчиков, выйдя словно из-под завесы брызг. Встретив его участников нерешительными аплодисментами, толпа разразилась тревожным ропотом, поминая черную трубу смерти.

С полуночи процессия значительно изменилась. Нигде не было ни факелов, ни фонарей, что могло бы объяснить холодное сияние, которое окружало бегущих из Жаворонковой рощи. Теперь с ними были незнакомцы, показавшиеся зрителям довольно странными, но никто поначалу не встревожился, ведь к колокольному шествию наверняка присоединились и другие ряженые, которых прежде не замечали на большой площади. Наверняка среди них нашлись и те, кто приберег впечатляющее появление напоследок. Некоторые фигуры было трудно различить в бледном мареве. Иногда они проявлялись более отчетливо, иногда будто таяли – лишь зимняя буря знает, как им это удавалось.

В такт шествию били барабаны, приглушенно и угрожающе, но мрачные песнопения, сопровождавшие монотонный ритм, были так же неизвестны в Холмогорье, как и грубый язык, на котором они исполнялись, – услышавшие их квендели тут же решали, что странные слова, должно быть, выдуманы. Звон серебряных колокольчиков стих.

Как и объявил глашатай, во главе процессии действительно не было видно Трутца Визельмана. Вместо короля леса шел поистине ужасающий серокожий великан ростом с дерево. На его лице, выступавшем из клубов тумана, светились яркие глаза. Он тащил за собой на грубой цепи, перекинутой через сгорбленные плечи, обломок ствола, очищенный от коры – знак грядущей гибели. Неужели лесник из Жаворонковой рощи так изменился? Все может быть, ведь его по-прежнему окружали звонари, которые, впрочем, растеряли всю веселость. Они очень странно пошатывались, шагая следом за своим предводителем, заботясь лишь о том, чтобы не отстать от него. Их внимание было приковано к нему одному, как будто их окружала пустошь, а не друзья и соседи. Затем появились другие участники Марша, они вышагивали на пугающе длинных ногах, словно на ходулях. Тощие, с развевающимися волосами и впалыми щеками, в серых одеждах, они держали в руках копья и остроги, как охотники на фреске в «Старой липе».

Толпа постепенно затихала, расступаясь и освобождая место для прибывающих. Среди новых гостей становилось все больше тех, кого квендели на Празднике Масок прежде не встречали.

– Клянусь священными грибными кольцами добрых лесов, под Марш колокольчиков идет Великий народ!

Полный ужаса голос принадлежал Лоренцу Парасолю, что было довольно странно. Оставалось предположить, что зловещий танец-пантомиму придумал и воплотил в жизнь вовсе не совет устроителей. Всем, кто повернулся в сторону круга дубов, откуда доносился зов, показалось, что они на миг увидели золотое свечение, которое исчезло так внезапно, словно кто-то зажал пальцами горящий фитиль. Возможно, это произошло потому, что перед дубами оказались темные фигуры: например, Моттифорды или хозяйка «Винного кубка». Однако гораздо позже стало известно, что Резеда Биркенпорлинг вместе с Гизилом и некоторыми его спутниками разбежались в страхе перед жуткими звонарями, а Парасоль, охваченный невыразимым ужасом, уполз куда-то в переулок на четвереньках, как побитая собака. Рассказывали даже, что у перепуганного главы совета был такой вид, будто его кто-то сбил с ног, поскольку драгоценная маска была разбита и из-под нее сочилась кровь.

– Они похожи на странников из призрачных земель, – почти благоговейно прошептала Гортензия, глядя вслед тем, кто только что прошел мимо. – Ни за что не поверю, что так и задумывали в совете устроителей, это кошмар! – с горечью добавила она.

– Полагаю, пора уходить, – испуганным голосом заявил Биттерлинг, не двигаясь с места.

– Клянусь трубой смерти, если вы знаете, где безопасно, я пойду с вами, – сказал Уилфрид фон ден Штайнен, с трудом сохраняя остатки душевного спокойствия.

– Вы заметили, кто их предводитель? – В голосе Хульды звучало такое смятение, что Гортензия обернулась и пристально посмотрела ей в глаза. Хульда сняла маску оленя, и на ее лице был написан ужас. – Я уверена, что это тот самый мерзавец, который схватил бедную Бедду в твоей розовой беседке, – сказала она Гортензии. – Руку его я не разглядела, но кожа у него будто заплесневела, и он тащил за собой что-то тяжелое. Именно таким, судя по звукам, был тот, кто напал на нас из тумана.

Они почувствовали рядом какое-то движение и, обернувшись, увидели, что Карлман тоже возбужденно разговаривает со стариком Пфиффером. Если он и заметил то же, что и Хульда, то его слов не было слышно. Да и вообще ничего не было слышно, кроме грома барабанов и воя штормового ветра: рев нарастал, едва не сбивая с ног. Гневные крики черных птиц смешивались с громким воплем бури, и, хотя воздух становился все холоднее, вскоре он уже трещал от напряжения, как в сильную грозу.

Внезапно три сильных порыва почти одновременно погасили факелы квенделей. Толпа в ужасе затаила дыхание. Однако площадь не погрузилась в полную темноту, бледное свечение тумана залило ее, как мутные воды, превратило в заколдованное пространство на дне глубокого озера. Лишь нечетко выступали причудливые остатки затерянного города: дубы, окрестные дома и костер с четырьмя тряпичными куклами на шестах.

Неужели бесплодные пустоши снова появились там, где рассеялись клубы тумана?

Все так запуталось, что отличить реальность от иллюзии было почти невозможно. Новые тени появлялись из разрывов в тумане, двигаясь навстречу Маршу колокольчиков, в строю которого принимали более четкие очертания и гнали настоящих звонарей перед собой, как стадо овец, не давая им шагнуть ни влево, ни вправо. По обе стороны от этой безумной процессии стояли зрители, словно завороженные. И хотя с каждой новой диковинкой им все труднее было поверить, что перед ними задумка совета устроителей, они все же считали, что Ада Изенбарт или Резеда Биркенпорлинг придумали вот такую зловещую и драматическую кульминацию праздника. Зрители замерли на месте еще и потому, что, несмотря на обуревавшее их беспокойство, поняли: торопиться и бежать нельзя, иначе в суматохе на площади можно будет утонуть так же легко, как в толще тумана. Воцарилась опасливая тишина, словно ни штормовой ветер, ни квендели не знали, что станет последней каплей.

Вдруг раздался детский голос, и даже самый страшный раскат грома не испугал бы толпу сильнее, чем произнесенные слова.

– Смотрите, там Блоди! – крикнула Афра.

Это оказалось настолько неожиданным, что даже Энно и Карлман не смогли остановить детей, и те мгновенно скрылись за костром. Перед этим Флорин так быстро сунул корзину в руки старику Пфифферу, что Одилий не мог не схватить ее.

Держа брата за руку, Афра направилась туда, где они вышли на улицу деревни впервые и где сейчас появились другие невесомые фигуры в масках. Призраки скользили сквозь туман бесшумно, словно ноги их не касались земли. Среди них в самом деле шел кто-то маленького роста, как ребенок.

Все разом побледневшие квендели теперь поняли, что тощий коротышка впереди кавалькады действительно пугающе похож на пропавшего малыша Кремплингов. И будто этого было недостаточно, рядом с ним шел второй мальчуган, страшилки о котором разнеслись не только по Звездчатке, а по всем холмам задолго до совета в «Старой липе», отчего тропинка и мост неподалеку от Черных камышей совсем опустели.

– Блоди! Блоди! – снова закричали Афра и Флорин, и эхо тут же разнесло тоненькие голоса, затерявшиеся в ревущем ветру. Где-то на краю площади послышался еще один громкий зов – кто-то отчаянно пытался пробиться оттуда.

Квендели очнулись от оцепенения, толпа задрожала, как огромный испуганный зверь, готовый броситься вперед. Раздались возмущенные голоса, мол, не слишком ли далеко зашли устроители, показывая страдания Кремплингов на Празднике Масок? Другие с нарастающим ужасом смотрели на иллюзию, которая казалась пугающе реальной.

Если это действительно был Блоди Кремплинг, то он, похоже, не понимал, что брат и сестра совсем рядом. Это вполне совпадало со слухами и легендами о том, куда малыш попал. Утонув в болоте вместе с собакой и Фенделем Эйхазом, Блоди теперь бродил по туманной пустоши с этим страшным мальчуганом, который и сейчас шел рядом, бледный как труп, с жестокими, глубоко запавшими глазами, будто горевшими огнем. Это был опекун и постоянный спутник малыша, как утверждала мать Блоди в своем безумии, и все сейчас убеждались в правоте ее слов.

Судя по одежде старинного фасона, мальчик этот жил в Холмогорье еще во времена Эстигена Трутовика. Если все это была игра для Праздника Масок, то получилось на редкость убедительно, словно кто-то открыл склеп давно минувших дней.

Дети снова позвали брата. Они пока не решались подойти к Блоди и бледному мальчику с холодными рыбьими глазами, которого явно боялись.

– Афра! Флорин! Не подходите к ним!

Не понять, кто кричал громче: Карлман или Энно. Они бросились бежать одновременно, за ними последовали старик Пфиффер и Тильда, потом Гортензия и, наконец, Биттерлинг, а удивленный мельник остался с Хульдой, которая держала в руках корзину с котом Одилия. Но кричали теперь не только они, ужас охватил всех вокруг. Зрители бросились к детям и преградили им путь.

– Афра! Флорин!.. Блоди!!!

Голос доносился справа и звучал так душераздирающе, словно на грани жизни и смерти. Те, кто проходил мимо обезумевшей матери, догадались, кто перед ними. На ней не было маски, и выглядела она почти так же, как в «Старой липе». Когда Фиделия Кремплинг на бегу распахнула плащ, снова показалась испачканная кровью рубашка, а волосы так и свисали спутанными лохмами.

Подобно пораженной стрелой медведице, пытающейся спасти детенышей от охотников, она рванулась вперед с такой силой, что Пирмин, шедший за ней, не сумел удержать жену. Никого из Кремплингов, похоже, не волновало, в самом ли деле перед ними в Марше колокольчиков идет Блоди или это просто тень из потустороннего мира, принявшая облик младшего сына. Им хотелось верить, что малыш жив и что в эти странные дни просыпается непонятная древняя магия, которая наконец-то вернет им Блоди. Разве старик Пфиффер не твердил о призрачных границах, которые иногда можно преодолеть? Почему бы так и не поступить?

Фиделия с дикой решимостью бросилась вперед, а навстречу рванулись Афра с Флорином, которые увидели ее. Когда все трое встретились, мать стремительно обняла детей, те обхватили ее за шею и взволнованно указали на странно изменившуюся процессию, которая по-прежнему шла по той же дороге. Фиделия осторожно высвободилась из объятий, и дальнейшее произошло в одно мгновение.

К тому времени как Кремплинг, а затем Энно, Карлман и остальные добрались до Афры и Флорина, несчастная мать уже ушла дальше и теперь приблизилась к шествующим в масках, окруженным мерцающими полосами тумана. От белесой завесы ее отделяло лишь расстояние вытянутой руки.

Однако что-то заставило Фиделию замешкаться, и тогда она обернулась к тем, кто громко и отчаянно взывал к ней, настоятельно предупреждая, чтобы она – ради всех священных грибных колец светлого леса! – не двигалась дальше ни на шаг. Фиделия в последний раз обратила бледное лицо к семье, соседям по Звездчатке и всем прочим квенделям, которые знали и любили ее как приветливую и умелую фермершу. Вид у нее был настолько бледный, что некоторые из глядевших на нее с содроганием подумали: ей давно место в потустороннем мире, а не в Холмогорье. По изможденному лицу Фиделии скользнула печальная улыбка сожаления, и тогда Пирмин и Тильда первыми догадались, что она распрощается с родными навсегда, если ей удастся осуществить задуманное.

Она подалась вперед и вытянула руки. Туманная завеса взлетела, словно шторы на открытом окне. В пелене проплывали тени, не обращая внимания на живое существо, которое пыталось пробиться к ним. Появился и Блоди, но ближе всего к Фиделии вдруг оказался мертвенно-бледный мальчуган.

Он смотрел прямо на нее, в этом не было никаких сомнений. На его озорном лице заиграла холодная улыбка, и он обнажил острые зубы. В тумане зазвучал шелковисто-нежный голос. У любого, кто его слышал, волосы встали бы дыбом, настолько он был нездешним – в нем звучал лютый мороз и злая радость при виде мучительной душевной боли. Потом из тумана в сторону Фиделии протянулась худая белая ладонь, странно невесомая, которая держалась в воздухе будто сама по себе.

– Так ударим по рукам, – промурлыкал бледный мальчуган со злобной гримасой. Его зубы светились в тумане, словно маленькие тусклые луны. Призрак продолжил, напевно растягивая слова: – Твоя рука – его жизни залог, руку мне дай. Иначе Фенн его заберет, смотри не прогадай…

Фиделия, несчастная и опустошенная, подняла правую руку, словно ее дернули за ниточку, ту самую руку, из которой каплями стекала кровавая пища для мандрагоры. Возможно, она действительно сохранила жизнь подменышу, а значит, и своему ребенку, ведь Блоди, похоже, даже не подозревал о великой жертве, которую принесла мать.

Фиделия ударила по призрачной ладони под испуганные крики тех, кто так старался ее спасти. Только сын даже не повернул головы. Ничто не дрогнуло в его застывших чертах, даже когда незадачливые спасители с запозданием подоспели к тому месту, где Фиделию тащили в туман после рокового рукопожатия. Пирмин Кремплинг отчаянно взревел и попытался в последний раз ухватиться за жену. Плащ соскользнул с ее плеч, и в руках Пирмина осталась лишь старая шерстяная шаль.

Но это был еще не конец, потому что Тильда с неожиданной смелостью бросилась вперед и решительно схватилась за Фиделию. Позади, словно издалека, она услышала странно удаляющийся надрывный голос Звентибольда:

– Тильда, дорогая, что ты делаешь, ради Эстигена Трутовика? Отпусти ее!..

Затем снова опустилась пелена тумана, в которой на краткий миг открылся проход, откуда вырвался ледяной мерцающий пар. Фиделия исчезла в нем, а вместе с ней и Тильда, которая, несмотря на жалобные крики Биттерлинга, не разжала рук.

Свистящий порыв ветра будто в насмешку пронесся над тем местом, где они только что стояли. Оставшимся квенделям показалось, что они слышат вдалеке заливистый смех, а Марш колокольчиков продолжался, словно не было ни Блоди, ни бледного мальчугана, ни тех, кто только что исчез в блуждающей толпе духов так же безвозвратно, как камень, канувший в глубокую реку.

Звентибольд издал пронзительный крик. Не может быть, чтобы его Тильда вот так мгновенно растворилась в воздухе! Взвыв от боли, он бросился вперед и столкнулся с двумя звонарями, которые тут же повернули к нему деревянные лица-маски. Они посмотрели на Биттерлинга с немым изумлением и побежали дальше как ни в чем не бывало, потому что на пятки им уже наступали другие.

Биттерлингу вдруг показалось, что на ногах повисли свинцовые гири. Когда ряды перед ним сомкнулись, у него так закружилась голова, что все расплылось перед глазами.

– Тильда, дорогая Тильда… – вздохнул он.

С этими словами Звентибольд пошатнулся и упал, вероятно, в объятия мельника, потому что почувствовал, как сыплется с одежды мука и слышится несчастный голос Уилфрида, который тихонько говорит что-то неразборчивое. Биттерлинга осторожно поставили на ноги, и тут перед ним появилась Гортензия, чье лицо было залито слезами.

– О, несчастный, – всхлипывала она.

Остальные зрители тоже стали причитать. Биттерлинг, совершенно ошеломленный, наконец осознал, что Тильда, его дорогая жена и верная спутница, которую не коснулась Волчья ночь, теперь оказалась жестоко оторвана от него и затянута в мир призраков.

Жители Зеленого Лога окружили квенделей из Звездчатки, которые застыли в потрясенном молчании, лишь изредка всхлипывая. Рядом со Звентибольдом стоял Пирмин Кремплинг, без маски и плаща, и смотрел на своих детей с таким окаменевшим лицом, что Афра и Флорин не решались заговорить с отцом.

Возможно, они даже не поняли, что случилось с матерью. Дети молча жались к Карлману и Энно, которые держали их на руках, будто птенцов, ищущих защиты. Все ошеломленно застыли, словно на одинокой льдине в бушующем море, рискуя погибнуть, сметенные жестокой волной.

Потому что оттуда, где туман разверзся и поглотил Фиделию и Тильду, распространился страх. Весть о несчастье разнеслась по площади, как лесной пожар. Потрясенные зрители, заглушая рев ветра, кричали друг другу о том, что произошло, и описывали неслыханное событие в самых невероятных красках. Толпа пришла в движение. Растерянные квендели наконец осознали, что в их мире появилась грозная опасность. Вскоре все и думать забыли о празднике. Многие решили не дожидаться окончания Марша колокольчиков и хотели разойтись, что оказалось нелегко, потому что все стояли вплотную друг к другу, а в толпу затесались и сомнительные личности, от которых лучше бы держаться подальше. Поднялась суматоха, в которой было практически невозможно и шагу ступить. Поскольку никто не был уверен, кого в действительности видит, некоторые смело сбрасывали маски, чтобы доказать, что они всего лишь безобидные квендели. Там и тут мелькали взъерошенные головы и озабоченные лица. Другие же решили, наоборот, остаться в масках, смутно чувствуя, что уж лучше быть неузнанными и так избежать возможного нападения врага.

Но ни то ни другое не помогло тем, кому было суждено скользнуть через призрачную границу к теням, в неизвестность. Многие исчезли бесшумно и почти незаметно, попав в суматоху среди густых облаков тумана и так и не вынырнув из них. Квендели, заметившие исчезновение друзей или соседей, стоявших рядом, пришли в ужас. Некоторые даже не решались сойти с места, ведь опасность царила повсюду. Тех, кто останавливался, толкали стремящиеся убежать, многие падали на землю и оказывались под ногами толпы, прежде чем им, избитым, удавалось снова подняться. Однако некоторые не вставали вовсе – их крики смолкали, теряясь в гомоне.

– Идите за мной и держитесь ближе! Схватитесь друг за друга и не разжимайте рук! – громовым голосом закричал старик Пфиффер. Он сорвал с головы маску, которая теперь висела у него на ремне через плечо, и обеими руками вцепился в корзину. – Возвращаемся в «Кубок»! – приказал Одилий спутникам. – Смелее, здесь недалеко!

Однако им предстояла прогулка по кипящему водовороту из тел, заслоняющих путь, причудливых лиц впереди, клубящегося тумана, криков страха и ужасного рева. Ветер, казалось, решил внести в хаос свою лепту. Вихри, словно покорившись злой воле, метались по площади и пытались сбить всех с ног – впрочем, падать было некуда, упавшие больше не поднимались.

«Похоже на то, как мы бежали из Сумрачного леса к живой изгороди, когда поднялась страшная буря. Не знаю, где было хуже», – подумал Карлман, прячась под маской, которую он так и не снял.

В маске был и Энно, который шел впереди и за плащ которого Карлман цеплялся одной рукой, подталкивая Афру. Девочка терпела так же, как и Флорин, за которым присматривал Энно. Вместе друзья старались защитить детей как могли. Удивительно еще, что Афра и Флорин так охотно согласились пойти с ними, почти сразу после случившегося: вероятно, они все еще не отошли от недавнего ужаса и, к сожалению, привыкли обходиться без родителей.

Теперь же Фиделия исчезла в тумане и Пирмина с ними тоже не было, хотя поначалу он шел где-то рядом. Но даже тогда он оставил Афру и Флорина на попечение двух молодых квенделей в масках клана Шаттенбартов – Энно дал понять Кремплингу, что именно он скрывается под той, у которой один глаз. Пирмин до недавнего времени доверял надежному помощнику все блага и горести фермы, как и детей, а сам следил за Фиделией во время ее неудачных вылазок на туманные речные луга. О, ему было за что благодарить Энно! Но сейчас Пирмину стало все равно, потому что он уже не знал, как переживет несчастье, постигшее его семью. Пирмин cледовал за Одилием с опасным безразличием и был не прочь провалиться в ближайшую туманную дыру, если таковая откроется.

Внезапно перед ними появился Шнеклинг, огромный и бесформенный, которого они узнали по криво сидевшему на голове собачьему черепу. Пришлось на мгновение остановиться, и Пирмин оказался лицом к лицу с ненавистным хозяином трактира.

В шуме и суматохе невозможно было разобрать, о чем говорили эти двое, мгновенно узнавшие друг друга, несмотря на костюм Дрого. Дома, в Звездчатке, такие встречи наверняка раздражали Шнеклинга, потому что Кремплинги совсем перестали участвовать в деревенской жизни. Клеветники ничего не добились, что естественно для тех, кто преследует невиновных лишь по злой воле и радуется их страданиям. Шнеклинг, коварный трус, едва не потерявший голову от страха посреди суматохи, снова набросился на Пирмина, который только что потерял жену и видел тень младшего сына, пропавшего в камышах, в чем считал себя виноватым.

Поскольку Дрого, несомненно, подсыпал своими гадкими словами соли на нестерпимые свежие раны, Кремплинг не раздумывая набросился на уродливое камышовое существо с такой яростью, что оба тут же повалились на землю. Вцепившись друг в друга, они разорвали ряд шедших перед Гортензией, и упали между двумя ряжеными с юга, в масках рыб, и тех, кто прибыл из Вороньей деревни, с птичьими головами. Несколько квенделей попадали за ними.

Гортензия и Хульда громко закричали, но мельник, толкавший вперед ослепшего от горя и полубесчувственного Биттерлинга, потянул их за собой, проведя мимо суматохи целыми и невредимыми. Возможно, Кремплинг догонит их позже, когда выберется из драки, в которую – ох, мухоморные поганки! – ему не стоило ввязываться, хотя бы ради детей. Сейчас ждать его было опасно, и лучше всех это понимали старик Пфиффер во главе маленькой измученной процессии и Уилфрид в ее конце. Их неумолимо подталкивали вперед, и остановиться было невозможно. Наконец, они оказались совсем близко к кругу дубов.

На фоне разразившегося вокруг хаоса под старыми деревьями царило странное спокойствие. Внутренний круг на первый взгляд казался пустынным, потому что в эти мгновения там не было ни бегущих ряженых, ни членов совета устроителей, ни Моттифордов, которые занимали это место до возвращения Марша колокольчиков. Казалось, все они давно исчезли, между могучими стволами стелились лишь клубы тумана.

В центре круга стояли два темных предмета, один из которых излучал слабое красноватое свечение. На треноге поблескивал медный котел, где догорали остатки огня, впервые зажженного в начале маскарада. Теперь старику Пфифферу казалось, что это было в другой жизни, а не несколько часов назад. Рядом с котлом лежала длинная доска на нескольких опорах, на ней стояли странного вида сосуды. На первый взгляд создавалось впечатление, что это ночной стол, который в спешке пытались убрать, потому что многие предметы на нем опрокинулись или упали на землю, например, большой темный сверток.

Это был тот самый стол, с которого хранитель моста из Запрутья запускал фейерверк и, вероятно, разбросал здесь свои пожитки. Самого хранителя рядом не оказалось, и старик Пфиффер подумал, что Эйхен-Райцкер не произносил никаких заклинаний и уже давно покинул Баумельбург, как и Винтер-Хелмлинги. Все это пронеслось у него в голове, когда они почти миновали круг дубов. Одилий крепче прижал к груди корзину с котом, потому что почувствовал: что-то меняется, несмотря на все усилия, и не только из-за ледяного холода, который принесла с собой наступающая ночь. Шестое чувство подсказывало, что к столу лучше не приближаться. Но тут до слуха донесся слабый зов, и Энно, шедший позади с Флорином, предупреждающе дернул старика за рукав: Биттерлинг упал!

Так что Пфиффер вынужденно остался под сенью темных деревьев. Остальные последовали за ним, радуясь возможности хоть ненадолго скрыться от толпы. Уилфрид перенес Звентибольда, который безвольно повис у него на руках, к одному из старых дубов и осторожно усадил на землю. Вместе с Гортензией и Хульдой мельник опустился на колени рядом с Биттерлингом, который со слабым стоном пришел в себя. На него помахали, расстегнули воротник и напоили из походной чаши.

В передышке нуждался не только Звентибольд. После всего пережитого оставалось пройти еще столько же, пока друзья не ступят на порог «Винного кубка». Среди старых деревьев они будто оказались на островке спокойствия, за берегами которого в Баумельбурге бушевала битва. И, возможно, так было уже давно.

– Нам нельзя здесь оставаться, нужно идти дальше, – убеждал спутников Одилий. – Мне жаль, Звентибольд, я понимаю, что ты предпочел бы просто лежать здесь.

Пфиффер с жалостью посмотрел на Биттерлинга, который притулился у основания большого дуба, словно странный зверек, живущий среди корней. Его костюм потерял форму и кое-где разорвался.

– Еще минутку, – пробормотал Звентибольд, на глазах которого снова выступили слезы. – Интересно, где она сейчас? – всхлипывал он. – И остальные! Столько их исчезло в тумане! Ох, горькие грибы, какие ужасы, должно быть, ждут их по ту сторону. Вряд ли хоть кто-то остался в живых… Вы были правы во всем, Пфиффер, а мы оказались слишком глупы, чтобы послушать! Нам не следовало приходить сюда, и вот моя дорогая Тильда теперь мертва – мне в наказание!

– Тс-с-с! – прошипела Гортензия и умоляюще приложила палец к губам. – Детям нельзя этого слышать. В конце концов, они потеряли и мать, и брата, и кто знает, что придумает в отчаянии Пирмин. Да, на нас свалилось огромное горе, но нельзя раскисать. Нет здесь никакого наказания за безрассудство, на нас надвигаются злые силы. Никто в этом не виноват!

– И никто не умер, – произнес робкий, но твердый голос.

Афра высвободилась из объятий Карлмана и с серьезным видом встала перед взрослыми квенделями.

– Мама вернется с Блоди, – заверила девочка, – я точно знаю. Она нам обещала. Тот бледный мальчик позвал ее, чтобы она пошла за нашим братом, вы сами все видели! Они будут ждать нас дома. Посмотрите, мандрагора засыхает, потому что плен Блоди скоро окончится.

С этими словами, ко всеобщему ужасу, она вытащила из кармана платья маленького сморщенного человечка и показала его всем, будто жуткий трофей. На его изломанные конечности падали остатки света от пламени. Понять, изменился ли корень за последнее время или выглядел как раньше, в доме Кремплингов, никто не мог.

– Выброси эту ужасную штуку! – крикнула Хульда, отшатываясь от девочки, словно Афра сама была бледным чудищем из пустошей.

Гортензия, казалось, собиралась выхватить мандрагору и последовать совету подруги.

Однако ничего подобного не случилось, потому что всех отвлек поднявшийся в вышине шум. Не успев разглядеть, что творится, все поняли: там живые создания. И тут же вспомнили о черных птицах, которые с самого начала, будто приклеенные, сидели на ветвях дубов. Теперь все услышали, как тихо хлопают крылья, и увидели черный пух и перья: воронов было много, очень много, и они точно стояли на страже, временами тихо каркая. Они тайком наблюдали за квенделями с тех пор, как те вошли в круг дубов.

Ни вид птиц, ни звуки их криков никого не радовали. Даже Биттерлинг с трудом поднялся на ноги. Опираясь одной рукой о ствол, он, как и остальные, пристально вглядывался в нависшую тьму. Затем старик Пфиффер решительно направился к медному котлу, нагнулся и вытащил что-то из свертка под столом – не то бумагу, не то кусок ткани. Затем он бросил это что-то в тлеющий пепел и добавил немного порошка из коробки на столе. Раздалось шипение, и догорающий костер вспыхнул зеленоватым пламенем. В ярком сиянии мелькнули черные силуэты, которые, к ужасу квенделей, оказались гораздо ближе, чем ожидалось.

Вороны затаились на самых нижних ветвях, поближе к стволам, и с мрачной серьезностью склонили взъерошенные головы. В свете яркого огня, горевшего благодаря магии хранителя моста, они окидывали квенделей сверху вниз суровыми взглядами. Никто, даже старик Пфиффер, не осмеливался сказать ни слова, потому что двумя глазами, поблескивающими, словно в превдкушении заманчивой добычи, на них смотрели всего несколько птиц.

– Клянусь черными мухоморами, сколько среди них одноглазых, – прошептал Карлман из-под маски. – Этого не может быть.

– Этой ночью все может быть, – тихо ответил Энно.

Когда Карлман обернулся, чтобы посмотреть на него, он вздрогнул, словно впервые увидел свою маску. Перед ним было еще одно одноглазое лицо! Старинные резные маски Шаттенбартов явно сделали такими неслучайно. Они предназначались для отпугивания духов потустороннего мира, а значит, в давние времена среди таковых должны были водиться и одноглазые твари. Однако Карлман заметил кое-что еще.

– М-маски Бульриха снова мерцают, – заикаясь, проговорил он. В поисках помощи молодой квендель обратился к старику Пфифферу, стоявшему у костра в центре круга дубов. Маска мрачного вепря, висевшая на плече Одилия, тоже засияла. – Светящиеся поганки, что это значит?

Остальные тоже встревожились, догадавшись, что снова происходит нечто странное. Прежде чем старик Пфиффер успел ответить, Хульда издала жалобный стон.

– Нет! Хватит! Пойдемте отсюда, тут что-то не так, – задыхаясь, проговорила она, тревожно оглядываясь по сторонам, словно не зная, за кем следить: за воронами и воронятами или за тремя масками.

Старое дерево покрылось серебристым инеем, от земли поднимался ледяной холод. Туман опустился вокруг дубов, словно занавес, и в переплетениях этой пелены заиграл слабый блеск. За стеной тумана суматоха на большой площади вдруг показалась очень далекой.

– Слишком поздно, – раздался мрачный голос старика Пфиффера, надвинувшего на лицо мерцающую маску как козырек. Потом он открыл крышку плетеной корзины, откуда ловко выпрыгнул его верный кот и тут же потерся о ногу хозяина. Райцкер огляделся блестящими янтарными глазами и громко, с чувством мяукнул.

«Мы все равно вас одолеем», – будто бросил он вызов птицам. И почему бы и нет? Разве не противостоял он Серой Ведьме вместе с хозяином?

Внезапно они услышали, как кто-то ступает по мерзлой земле. Из тумана появились тени. Хульда вскрикнула, а Биттерлинг заскулил от ужаса. Все собрались вокруг старика Пфиффера и его кота. К этой минуте квендели уже дрожали от холода, Афра и Флорин вдобавок клацали зубами: огонь в котле почти не давал тепла.

Между семью дубами из предательски мерцающей белизны выскользнули шесть зловещих фигур, оставив один проход свободным. На них были знакомые зловещие маски, среди которых дикий олень с ветвистыми рогами выглядел не менее грозно, чем две ужасные крысы со светящимися глазами и мрачный медведь, медленно шагавший к испуганным квенделям справа. Страшнее всех был волк с угловатым черепом и широкими сгорбленными плечами. Второй волк не появился, сова тоже не показалась. Все поняли, кто перед ними, и поверили, что дела не так уж плохи.

– Гизил Моттифорд, если это дурная шутка, то вам следовало бы отказаться от нее ради нашей старой дружбы, учитывая те неприятности, которые охватили Баумельбург! – сердито крикнула Гортензия, однако шестеро шагали дальше, словно ничего не слышали.

Лицо Гортензии без маски было бледным от гнева. Она вовсе не выглядела испуганной – или же железным усилием воли заставила себя не подать виду. Когда шестая фигура приблизилась к хозяину Краппа, Гортензия вгляделась в надменную серебристую маску Резеды Биркенпорлинг.

Упорное молчание окончательно вывело Гортензию из себя.

– Клянусь святой грибницей темного леса, вы сотворили кошмар из нашего Праздника Масок! – упрекнула она громким голосом и раскинула руки, будто охватывая несчастный Баумельбург или даже все Холмогорье. – По желанию совета, празднования в этом году были поистине необыкновенными, как и предрекала Ада в «Старой липе», если я ничего не путаю. Но какой ценой далась нам эта мания величия? Только оглянитесь!

Но вокруг был только туман, и силуэты тенистых дубов слабо вырисовывались в дымке.

– Что с вами, Гизил? – с искренним возмущением спросила Гортензия и сделала два шага к волку, который таращился на нее молча и неподвижно. – Уж вы-то могли бы мне ответить, оказать честь…

И вдруг она осеклась, потому что в голову ей пришла ужасная мысль. А что, если уже перевалило за полночь? И те, кто так грозно окружил ее, не смогли снять маски, потому что они слились с настоящими лицами, превратив квенделей в тех, кого они изображали?

Гортензия вздрогнула.

Теперь она все же отступила на шаг, и ее спутники заметили это. Что случилось? Все знали, что небо уже несколько недель было затянуто облаками, но Гортензия подняла голову, чтобы посмотреть, не видны ли там, между верхушками деревьев, звезды, которые подсказали бы, который час. Нет, она не увидела ничего, кроме туманной дымки.

Гортензия встряхнулась, словно очнувшись от страшного сна. Нет, не бывать такому! Самтфус-Кремплинг не поддастся детским суевериям даже в самой большой беде. Она просто испугалась по недомыслию, но ведь Карлман, Энно и старик Пфиффер до сих пор не сняли масок и остались самими собой.

– Лаурих Сток! – вновь обретя уверенность, крикнула она медведю, стоявшему по другую сторону котла. – Совсем недавно ты рассказал о том, как пропала твоя дочь, пришел к нам в смертельной печали, ища поддержки и помощи или хотя бы утешительного слова. Как же получилось, что ты снова примкнул к злому балагану, как будто этот несчастный праздник по-прежнему в самом разгаре, а бедняжка Эмбла на месте?

– Боюсь, они тебя не слышат, – сказал старик Пфиффер, и в его голосе прозвучали предостерегающие нотки.

– Почему же? – с горечью спросила Гортензия, вглядываясь в его странно мерцающую маску.

– Святые пустотелые трюфели, защитите! – громко воскликнул Одилий вместо ответа.

Райцкер выгнул спину и грозно зашипел.

– Встаньте в круг и возьмитесь за руки! – приказал его хозяин маленькой испуганной группе. – Поставьте Афру и Флорина в центр. Быстро! И не отпускайте друг друга! Потому что тот, кто это сделает, пропадет и заберет с собой остальных!

Все подчинились не раздумывая и в следующее мгновение встали позади медного котла, крепко сцепив руки. Затем они подняли глаза.

Черные фигуры приближались к ним так быстро, словно что-то задумали. О, что за жалкий круг был выставлен против страшной угрозы! Жуткие маски из сторожки выглядели невероятно безжалостными и кровожадными. Теперь всем казалось, что упорное молчание их обладателей – свидетельство того, что с Моттифордами и хозяйкой «Винного кубка» случилось нечто ужасное.

Старик Пфиффер стоял рядом с Энно и Карлманом. Их маски сияли лунным светом, которого так долго не видели в Холмогорье. Едва они взялись за руки, Карлман почувствовал, что в него вливается новая сила, словно добрые духи тех деревьев, из которых когда-то были вырезаны старые маски, передали ее часть. Они хранили эту вечную силу в корнях и ветвях, коре, листьях, плодах и семенах и передавали ее из поколения в поколение, пока не вырос целый лес, защищающий всех живых существ.

Остальные, должно быть, тоже что-то почувствовали, потому что внезапно успокоились. Даже печальный Биттерлинг и перепуганная Хульда без трепета встретили угрозу. Афра и Флорин спрятались за шестью друзьями, прижавшись к котлу, а рыжий кот встал между ними.

Шестеро врагов окружили их на потрескивающей мерзлой земле, словно черные статуи. Но они, хотя и хранили безмолвие, сотворены были не из неподвижного камня, ибо уже подняли руки и тянулись к квенделям, чтобы поймать, унести. Несомненно, они явились из Страны теней.

В дубах глухо зашелестело: черные птицы готовились взлететь. Между деревьями клубился пар, словно открывались ворота, за которыми была уже не большая площадь Баумельбурга.

«Прощай, дядя Бульрих, может быть, мы еще встретимся, ведь ты смог вернуться…» – подумал Карлман на излете надежды и внимательно огляделся, ожидая, не появится ли в тумане высокая фигура в развевающемся плаще – их неизвестный спаситель. Никого не обнаружив, он со всем пылом и печалью юного сердца подумал о матери.

«Дорогая мама, – мысленно сказал Карлман, – возможно, скоро мы встретимся. Пожалуй, мне есть куда стремиться, и знаешь, я приду не один».

На его глазах блестели слезы, которые, думал молодой квендель, уже не прольются в этой жизни, в Холмогорье, на живой стороне мира; должно быть, он перешел на другую сторону и умер, потому что из-за дубов, оттуда, где не проходил никто из шестерых врагов, приближалась фигура в белом одеянии, окруженная таинственным светом.

– Мама, – прошептал Карлман.

Что ж, выходит, Бедда и в самом деле пришла за ним, словно уже давно с нетерпением ждала за призрачной границей. Карлман забыл о страхе, чувствуя, как сжимают его руки Одилий и Энно. На этот раз он не отвернулся с содроганием, а смотрел на призрака в молчаливом ожидании.

О святые трюфели! Мгновение спустя он не поверил своим глазам, не говоря уже об ушах. И его спутники ощутили то же самое.

– В самый темный час

Кто на страже у нас?

Кто там в зимнюю бурю

В ночь на башне дежурит

Над землей и горами?

На знамени рыба, в стремени нога,

Смотрит луна за нами.

Хелмлинги, не пустим врага!

Так держать, до конца времен,

Не помышляя о сдаче,

Пусть сопутствует вам удача!

К ним шла Зимняя королева, приближаясь с нежной песней. На камнях и жемчужинах ее короны из инея сверкали огни. За королевой шли ее отец и братья в серебристых одеждах, а за ними и другие обитатели Фишбурга. На этот раз они вынули из ножен сверкающие мечи, которыми рассекали туман и ночь.

– Гризельда! – изумленно воскликнул Карлман, и тут же все завертелось.

Как только он разжал руки, выпуская ладони Энно и старика Пфиффера, защитный круг распался и все квендели упали на землю. Над взъерошенными бурей верхушками дубов разверзлось небо, и свет с облаков, словно пау- тина, опутал стволы, открывая вид на большую площадь, похожую на пустынное поле боя. По ее краям отступали все глубже в тень сгорбленные и стонущие фигуры, а лежащие неподвижно тела напоминали о том, что не всем удалось спастись от обезумевшей толпы. Ветер завывал, словно дикий зверь, в ярости поднимаясь к небу и обрушивая горы облаков. Полная луна, которой так долго не видели в Холмогорье, показалась в их широких трещинах.

Время ветра, время волка – луна засияла над холмами, превращая небо в огромную красную рану.

Крупные обломки облаков падали, будто призрачные горы, на их месте скапливались другие, чтобы рухнуть следом. Оставшиеся дрейфовали, как призрачные парусники, по пурпурному диску луны. Из расколовшегося небосвода вырвалась белая молния и пронзила остатки тьмы зазубренными мерцающими стрелами, однако грома так и не раздалось, хотя его раскаты, несомненно, были бы ужасны.

Сползшая маска мешала Карлману рассмотреть происходящее. Он поспешно поправил ее и вскочил. Нет, ему не приснилось, и чудо действительно свершилось: приближались Хелмлинги и с ними Гризельда.

Потом он заметил, что рядом с ним пригибаются от ветра Энно и старик Пфиффер, их маски тускло светятся. Огонь в котле погас, и на виду осталась только Гортензия, которая размахивала в воздухе палкой или шестом. Так она отгоняла волка, который угрожающе возвышался перед ней, но вот и он покачнулся и зашатался, словно с трудом удерживаясь на ногах. Его зловещие спутники тоже едва стояли. Быть может, их едва не сбил шквальный ветер, пронесшийся сквозь круг дубов, пространство которого вскоре заполнил звонкий голос Гризельды – она запела старинную песню Винтер-Хелмлингов и без труда заглушила порывистый ветер.

Моттифорды, хватаясь за горло, будто их душили, пытались сорвать маски. Наконец, егерю из Краппа первому удалось сбросить с головы деревянную личину медведя и отшвырнуть ее подальше.

– Клянусь всеми ядовитыми мухоморами! Наконец-то я избавился от тебя – больше никогда! – в ужасе закричал Лаурих, явно обращаясь к маске.

Наконец, его хозяин тоже смог скинуть волчью голову, и, увидев бледное растерянное лицо Гизила, Гортензия опустила самодельное оружие, потому что догадалась: грозному наваждению, охватившему Моттифордов, пришел конец. Мгновение – и все маски лежали на мерзлой земле, будто отрубленные головы страшных врагов. Рядом с Гизилом стояли трое его сыновей и оглядывались, словно очнувшись от кошмара.

И пробудила их Зимняя королева – все это поняли.

– Клянусь священными грибными кольцами мирных лесов, вы прибыли как раз вовремя, – обратился Пфиффер к хозяину Фишбурга и его сверкающей серебром свите.

Одилий благоговейно склонился перед Гризельдой в мерцающей вуали, как старый усталый воин, еще прежде, чем та прошла сквозь клубы тумана так, словно ни одна буря не могла причинить ей вреда.

Тем временем поднялись и остальные. Биттерлинг опирался на Хульду, мельник держал за руки Флорина и Афру, которая несла кота Райцкера. Все выглядели растрепанными и измученными, но никто, похоже, не пострадал.

Карлман почти ничего не замечал, он смотрел только на Гризельду. После всего пережитого ее появление казалось невероятным чудом, учитывая, что опасность еще не миновала. Молодому квенделю было безразлично, что подумает о нем семья девушки и его спутники и уместно ли подойти к ней и оставаться рядом, пока она не отошлет его прочь. Ни о чем не думая, он прошел мимо Хульды и Гортензии.

В последний светлый миг, который Карлман запомнит навсегда, Зимняя королева воссияла ослепительным светом. На кончиках посеребренной инеем короны внезапно вспыхнули голубоватые языки пламени, словно лед раскалился, а за ее спиной поднялась тень, о которой все позабыли. Она возникла между Хелмлингами, словно из глубин земли, змеящиеся вихри тумана превратились в черную мантию, над которой сияла холодная белизна.

На лице зловещего призрака серебрилась маска Резеды Биркенпорлинг. Только сейчас квендели поняли: никто не удосужился выяснить, что стало с хозяйкой трактира. И все же не могло быть, чтобы перед ними стояла настоящая Резеда. Карлман услышал вопль Гортензии, Горм, младший из братьев Хелмлингов, тоже закричал от ужаса, как и отец семейства. Они догадались, что сейчас произойдет.

Мрачные ленты тумана опутали светлую фигуру Гризельды, упавшая с ее короны вуаль открыла юное лицо, безутешно печальное, словно застывшее во льду. Тень сплела свою роковую сеть так же быстро, как с дерева слетает осенний лист, и все, кто стоял рядом, застыли, скованные злыми чарами. Кем бы ни было существо под серебряным ликом, которое танцевало вокруг Зимней королевы, словно зловещий мотылек, оно наконец взлетело ввысь. На глазах у тех, кто недавно лишился близких и всякой надежды, младшая из Хелмлингов растворилась в тумане вместе с жуткой похитительницей.

Молния с оглушительным грохотом ударила в круг дубов, словно играя финальный аккорд. Пораженное ею дерево раскололось от верхушки до самых корней, и его ветвистая крона тут же загорелась. Пламя, взметнувшись, перекинулось на другие дубы, и черный рой птиц в единый миг взлетел и по спирали устремился в бушующие облака. Раздались пронзительные крики, заглушающие ветер, которые стихли, когда пернатые попадали на землю, охваченные огнем.

Весь Баумельбург содрогнулся от удара молнии, следом за которым раздался гром такой силы, что все квендели, еще бродившие по улицам, упали и в смертельном страхе обхватили головы руками. Казалось, над Холмогорьем разверзлось небо. Так оно и было, потому что огромные тучи расползались все дальше и дальше, словно стремясь улететь за край света. Снова засверкали молнии и раздался страшный гром – бушевала невиданная буря.

Некоторые из собравшихся в круге дубов остались неподвижно лежать на земле, в том числе двое братьев Хелмлингов и часть свиты из Фишбурга – те, кто стоял ближе всех к пораженному молнией дубу. Остальные, растерянные и ослепленные, ползали вокруг, как мыши: тела их еще не оправились от силы удара. С горящих дубов сыпались сучки, мешая несчастным найти выход из смертельной ловушки. Те, кому все-таки удалось из последних сил, скорее случайно, чем намеренно, вырваться из огненного круга, бросались бежать не оглядываясь.

Карлман, задыхаясь от гари, полз по земле. Руками, коленями и пальцами ног он ощущал ледяной холод, хотя спине было жарко от огня. Дрожа как лист, он в то же время чувствовал, что напряжен, будто натянутая до предела тетива. И все же сердце его было твердо, как дерево маски, которую он до сих пор не снял. От нее продолжала исходить та странная сила, которая, словно защищая от невзгод, впервые вдохнула в него мужество, когда на них напали Моттифорды. Моттифорды и черный демон, который завладел Резедой Биркенпорлинг и захватил Зимнюю королеву.

Исчезновение Гризельды поразило сердце молодого квенделя сильнее, чем молния, ударившая в ствол старого дуба, – собственная судьба стала ему безразлична. Едва он подумал об этом и решил было просто лечь на землю и перестать двигаться, как на пути попался корень. Карлман перелез через него и оказался на свободе. Выбравшись на четвереньках из-под горящих деревьев, он заметил поодаль старика Пфиффера с Энно и бегущих к ним Гортензию, Хульду и Биттерлинга. А вот мельника с детьми Кремплингов и рыжего кота Одилия нигде не было видно.

– Надо немедленно вернуться и спасти остальных, – выдохнула Гортензия, как только все спутники воссоединились.

В красном мерцании пламени троих, прибывших последними, окружало холодное сияние масок: Звентибольда и Хульду Гортензия упорно подталкивала перед собой – те не желали никуда идти, до сих пор не оправившись от удара молнии.

Старик Пфиффер в отчаянии покачал головой – за их спинами рухнул первый дуб, словно подтверждая, что возвращаться некуда. Раздались полные ужаса крики. Многие квендели искали на большой площади родственников и друзей, прочие стояли неподвижно, оцепенев от страха. Зловещих созданий, завладевших Маршем колокольчиков, не было видно, но надвигалась новая беда.

– Из-за этой бури загорится весь Баумельбург, если искры долетят до крыш домов, – сказал Одилий, с трудом вставая на ноги. Он поднял глаза к небу, и деревянная морда кабана окрасилась в ржаво-красный цвет. – Во имя громового гриба, когда же беспокойное небо наконец смилостивится и разверзнется, раз уж они угрожают нашему Холмогорью? Дождь, град, снег – что угодно, лишь бы предотвратить худшее! – кричал старик Пфиффер, обра- щаясь к безжалостному ветру. Затем он умолк и лишь громко всхлипнул.

Буря развернулась и вынесла из горящих дубов целый рой огненных светлячков. Они пронеслись по площади и охватили четырех тряпичных кукол на шестах. Огоньки вгрызлись в скомканную старую одежду и быстро пробили себе путь в соломе. Куклы загорелись жарким пламенем, и во тьму поднялись четыре новых снопа искр. Квендели не справились – не смогли сами спалить злых зимних духов, и теперь зима шла с куда более страшными союзниками, чем лед и снег.

– Смотрите, там, наверху! – простонала Хульда, указывая на летящие по небу облака. – Ох, святые трюфели, теперь все кончено!

Остальные, не услышав страха в ее голосе, запрокинули головы, едва ли веря, что их ждет нечто худшее. На мгновение им показалось, что они смотрят в далекое темное зеркало, в центре которого отражается большая площадь Баумельбурга, объятая пожаром.

Потом они поняли, что перед ними красная луна. Словно зловещий фонарь, она висела высоко над горами в шапках облаков, и казалось, что разрушительная зимняя буря, обрушившаяся на измученную землю, не имела к ней отношения. И все же именно ее обманчиво розовое сияние оставило на скалистых гребнях кровавый отпечаток. Сейчас туда приближалась процессия теней.

Поначалу их можно было принять за облака, которые беспрестанно гонялись друг за другом по небу, а потом таяли, прежде чем удавалось рассмотреть их причудливые формы. Однако на самом деле облака не исчезали, а приобретали все более ужасные очертания, покуда рев и вой становились совсем невыносимыми. Звук был чужеродным, гортанным, и доносился он из жутких пастей с острыми зубами.

Призраки посвящали охотничью песню кровавой луне, но не только ей. Легкие тела поднимались и опускались в бешеных прыжках. Это была стая, в которой бок о бок неслись волки и другие жуткие обитатели тьмы и ночных кошмаров. В лишенных плоти черепах ярко светились глаза, во многих – только один глаз. Стаями пролетали черные птицы – путь от горящих дубов был долгим, но теперь вороны достигли небес и объединились с себе подобными.

Свора четвероногих бежала с охотниками и теми, кто шел следом, – с призрачными воинами в бледных доспехах. Они шли длинными пружинистыми шагами – белые, как кости мертвецов, живые тени тех, кем когда-то были. Выходцы из великих и малых народов, из глубин времен, восставшие из небытия, с хлипким оружием в руках. И все же, стоило им спуститься с небес к живым, переступить границу теней, и клинки эти, рассекая плоть, делались остры и жестоки.

Предводитель их был так ужасен, что квендели с криками отворачивались, закрывая руками лица. От взгляда его было не укрыться, горящие глаза каленым железом клеймили их души. Владыка Страны теней восседал на огромном черном коне, и тьма окутывала его с ног до головы, обтекала, будто расплавленная смола. С неба раздался пронзительный крик, постепенно набравший силу и переросший в вопль. Он заглушил штормовой ветер и принес тишину в Баумельбург. У квенделей, в страхе жавшихся друг к другу на холодной земле, замерли сердца. Страшный возглас, видимо, был приказом и предназначался ветру и стае. Волки вырвались на свободу и готовы были спрыгнуть с небес.

– Бегите! – крикнул старик Пфиффер голосом, похожим на могучий колокольный набат, который разнесся далеко-далеко. – Во что бы то ни стало, бегите из последних сил, если хотите жить! Сюда приближается сама смерть!

Все бросились наутек, спасаясь, – все, кто услышал отчаянный призыв Одилия и нашел в себе силы повиноваться. В страхе за свою жизнь квендели оставили позади площадь, на которой еще час назад с радостью отмечали праздник. Теперь она представляла собой ужасающее зрелище: в центре пылал огонь, площадь пожирала сама себя, угрожая поглотить и весь Баумельбург, если хищное пламя поползет в стороны. Но больше всего квендели боялись беды, пришедшей сверху. Все произошло именно так, как предрекал Пфиффер в «Старой липе».

Кавалькада призрачных чудовищ мчалась с разорванного неба. Волки не прыгали в безвестность, а гнались за добычей по крутому склону между горами облаков. Во главе стаи бежал могучий вожак, он вел серо-черных собратьев через теневую границу. С каждым прыжком, приближавшим хищников к земле, их поджарые тела становились все менее призрачными, словно обретая плоть. Позади могучие стены облаков сомкнулись, заслонив красную луну. Вновь над холмами нависла непроглядная пелена, из которой вырвались последние молнии. И тогда призрачная стая исчезла, словно Владыка Страны теней и его ужасная свита покинули границу, лишь на время явив себя. Властелин тьмы отпустил дикую стаю на свободу, как и ветер, который обещал вскоре вернуться со снегом.

Оставшиеся на улице зеваки бросились в лабиринт переулков, ища укрытия. Жители Баумельбурга спрятались по домам, заперли двери и окна и погасили все огни, вплоть до самого маленького огрызка свечи. Опоздавшие на праздник и приехавшие издалека гости обнаружили, что двери заперты и забаррикадированы. На отчаянный стук никто не отвечал, и те, кто был вынужден оставаться снаружи, передвигались с трудом. Они едва осмеливались свернуть за угол, опасаясь волков, и тишина, нависшая над Баумельбургом после крика призрака, оказалась хуже бури, которую квендели едва пережили. Там и тут порой раздавались жуткие вопли, которые быстро стихали.

Остальные беспомощно затыкали уши, чтобы не слышать того, что происходит, иначе не смогли бы сделать ни шага. Поредевший отряд Одилия быстро и упорно следовал за ним, не спуская глаз с мерцающего факела, который тот держал высоко над головой. Старик Пфиффер подобрал его на площади и зажег от горящей ветки, упавшей с расколотого молнией дуба. Пятеро квенделей шли позади, едва передвигая ноги, но шли – и в этом была заслуга их предводителя. Время от времени он нашептывал каждому на ухо что-то важное, как тогда, на тропинке вдоль живой изгороди, когда они впервые убегали от волков. Квендели тревож- но прислушивались к каждому звуку, который отличался от их собственного дыхания или шороха шагов.

С площади старик Пфиффер свернул на тропинку, которая вела с холмов Баумельбурга на север, к Холодной реке. Мало кто верил, что они вообще доберутся до равнины, однако смутное предчувствие подсказывало Пфифферу, что следует идти к реке, по которой, возможно, прибудут старый Бозо и его квенделинцы. И тут Одилий впервые позволил себе подумать о коте, и от этой мысли у него сжалось сердце и перехватило дыхание.

«Райцкер, рыжий мой следопыт, не забывай, что ты невероятно находчивый малыш, и не бросай меня», – про себя взмолился он и стремительно зашагал дальше.

Время от времени их обгоняли бывшие зеваки и участники праздничного шествия, выныривая из боковых переулков. На лицах без масок был написан ужас. Скрюченные фигуры проносились мимо с дикими воплями и снова исчезали в темноте. Чем дальше друзья шли, тем пустыннее становились городские улицы.

– Быть может, нам лучше спрятаться в каком-нибудь доме? Найдем незапертую дверь, – предложила испуганная Хульда, когда им не встречался уже никто. Они шли мимо зловеще темных окон и дверей, за которыми можно было найти если не помощь других квенделей, то хотя бы укрытие.

Не замедляя шага, Одилий молча указал на ближайший забор. Спутники заметили, что во многих садах между деревьями и кустами стояли высокие столбы, наполовину врытые в землю. На них висели маски с жуткими гримасами, глядевшие на прохожих пустыми прорезями для глаз, в которых начинало что-то коварно мерцать, если смотреть на них слишком долго.

– В некоторых домах наверняка не пусто. Однако мы не знаем, кто нас там встретит, – бросил старик Пфиффер через плечо, и все пошли дальше, дрожа от страха сильнее, чем прежде. Теперь квенделям казалось, что за ними в упор наблюдает кто-то, уже давно присвоивший себе эту часть Баумельбурга.

«Святые пустотелые трюфели, помогите нам, – мысленно воззвали шестеро путников и заставили себя не думать о том, что могло случиться с жителями. – Вперед, вперед, только вперед, пока свободен путь!»

Они шли, не глядя ни вправо, ни влево, ни в мрачное небо.

Немного погодя старик Пфиффер вдруг отшатнулся, как будто перед ним разверзлась пропасть. Хульда и Биттерлинг в панике закричали, решив, что дорогу перекрыли волки. Карлман споткнулся и упал на колени, маска сползла с его лица. Выпрямившись, он забросил ее за спину и почувствовал, как что-то мягкое и холодное коснулось щек. В свете факела молодой квендель разглядел, что на темной ткани его плаща расцветают призрачные белые цветы – снежинки. Они кружились в прекрасном танце, подгоняемые неумолимым ветром. Остальные тоже сбросили маски и испуганно уставились на то, что лежало посреди дороги, из-за чего Одилий так внезапно остановился. Это было нечто темное, похожее на свалившийся с телеги мешок.

Сделав несколько шагов, старик Пфиффер вытянул руку, в которой сжимал факел, готовый ударить им, как оружием. Опасаясь худшего, он в недоумении и ужасе склонился над скорчившейся на земле фигурой. Могло бы показаться, что перед ними сломанное чучело, если бы не красные кляксы, растекшиеся по лицу из растрескавшейся коры. Кровь сочилась из глубоких трещин густыми, вязкими каплями, похожими на алую смолу.

Маска, уставившаяся в пустоту, принадлежала звонарю из Жаворонковой рощи. Шея его странно вывернулась, отчего тело еще сильнее напоминало сломанную деревянную фигуру. Посох лежал чуть поодаль; больше не трепетали на нем нежные голубые ленты, стих мелодичный звон серебряных колокольчиков. Так же неподвижно и молчаливо лежал и сам мертвый квендель в кровавой маске, лишь хлопья снега танцевали вокруг, словно отыскали повод для беззаботной радости.

За Одилием подошли остальные. Опустившись на колени рядом с мертвецом, старик Пфиффер повернулся к спутникам. Он осторожно приподнял маску и заглянул под нее, а потом с тяжелым сердцем собрался отвечать.

И вдруг он замер, глядя мимо Гортензии и Энно в переулок. Путь, которым они пришли, быстро терялся во тьме, потому что факел освещал лишь небольшой участок дороги. Однако Одилий сразу понял, что всего в трех шагах от них блеснули две мерцающие точки, парящие в черноте. Вот рядом появилась и вторая пара глаз, а затем еще одна с другой стороны. Волки!

Остальные, должно быть, тоже заметили огоньки. Старик Пфиффер услышал за спиной испуганные возгласы, вернее, всхлипы. Удар молнии поверг квенделей в ужас, вид Дикой Охоты в грозовом небе ошеломил. В конце концов они оказались жертвами ужасного заклятия, которое погрузило их в первобытное бессилие, превратив в беззащитных беглецов, – хищники увидели жертв.

Лишь Одилий бросился вперед. Он смело встал на пути у волков.

– А ну, прочь с дороги! – крикнул он, размахивая факелом как дубиной, от которой сыпались искры. Огонь с шипением пронзил воздух и на мгновение превратил вихрящийся снег в огненную пыльцу.

Три внушающие трепет тени медленно приблизились. Бесшумно выскользнув из темноты, они обрели знакомые очертания. Волки склонили могучие головы и с непринужденным интересом разглядывали жалкую кучку квенделей, уверенные в кровавом конце. В центре стоял вожак – огромный туманно-серый волк. В полуоткрытой пасти сверкали острые зубы, длинные лапы едва касались снега. В конце концов он все-таки их настиг.

Старик Пфиффер, сам того не желая, опустился на колени, а за ним и его спутники, которые сцепили руки, когда к ним приблизились три безжалостных существа. Живые были волки или мертвые, никто не знал, но все понимали, что их ждет. Квендели смотрели в жестокие глаза, сиявшие во тьме. Все вокруг превратилось в огненный вихрь, в котором смешались пламя факела и горящие взгляды чудовищ.

Собрав последние силы, Одилий, пошатываясь, поднялся. Он сурово прокричал что-то на чужом языке – грубые слова, похожие на те, что жуткие создания распевали под Марш колокольчиков. Перед глазами Карлмана вдруг возникло худое лицо мужчины, который печально смотрел на него и, казалось, чего-то хотел. Ошеломленно подняв голову, молодой квендель обнаружил, что это маска Пфиффера, глядевшая сквозь снегопад. Она висела за спиной Одилия и излучала слабое сияние. Вдруг Карлман в ужасе почувствовал, как кто-то коснулся его руки, но затем с облегчением понял, что это Энно.

Молодые квендели одновременно рванулись вперед, и Гортензия не успела их удержать. В мгновение ока те встали рядом со стариком Пфиффером и натянули на лица маски Бульриха.

Волки угрожающе зарычали и оскалились.

– О горе мне, горе! – всхлипнул Биттерлинг. – Дорогая Тильда, скоро я буду с тобой, но это будет не очень приятное зрелище…

– Возьми себя в руки, Звентибольд! – пристыдила его Гортензия. – Мы не бросим друзей.

Она встала и потянула Биттерлинга и Хульду за руки прочь от мертвого квенделя. Лучше погибнуть вместе с Одилием, Карлманом и Энно, если волки решатся напасть.

В это мгновение у них за спинами, там, где дорога спускалась к Холодной реке, раздался оглушительный шум, который превратился в безумный грохот. Переулок задрожал. По мерзлой земле били копыта, снежное покрывало не смягчало страшного гула, к которому добавлялось странное дребезжание.

Первой обернулась Хульда.

– Оглуши нас черная труба смерти! – пронзительно закричала она. – А вот и Повелитель Тьмы на своем черном коне!

С неба спустился если не он сам, то кто-то такой же черный и кошмарный, и между домами сверкнула молния. Что-то зашипело и засвистело, а потом зеленоватые искры по высокой дуге пронеслись над головами квенделей и поразили скалящихся волков. Снег поднялся клубами. Хищники отпрыгнули и остановились, готовые снова броситься в атаку.

Переулок наполнился серебристым сверкающим маревом. Из хлопьев снега и дыма появились очертания огромного черного коня, который бежал в упряжке и тянул за собой повозку. На спине могучего животного сидел всадник в развевающемся плаще, его белые волосы и длинная борода метались на ветру. Он размахивал палкой, как старик Пфиффер факелом, и выглядел таким же сердитым. Квендели застыли, пригвожденные к месту, между волками и странным всадником.

– Прочь, создания тумана, тьмы и ночи! – крикнул он властным голосом. – Темная паутина, прочь! Убирайтесь, тролли, вам здесь не место! Прочь!

С этими словами Себастьян Эйхен-Райцкер спрыгнул с коня и широкими шагами направился к дрожащим квенделям, на ходу швырнув что-то над их головами. Снова вспыхнули искры, отгоняя волков за стену света.

– Себастьян! – произнес старик Пфиффер срывающимся голосом и наконец опустил факел. – Себастьян, ты как раз вовремя. Еще немного – и было бы поздно!

– Быстрее, – прорычал смотритель моста из Запрутья так свирепо, что Биттерлингу показалось, будто их спаситель и сам стал похож на волка. – Забирайтесь в повозку, и давайте убираться отсюда! Я не смогу долго сдерживать их своей слабой магией, а зло сейчас ползет со всех сторон!

Он указал за спину, и остальные поняли, что имелось в виду. Из окружающей темноты появились тени. Они уже начали подниматься и обретать форму. Три волка вновь приблизились, и в их глазах заплясал убийственный блеск.

– Клянусь черными мухоморами, быстрее! – снова зашипел Себастьян. – Если хотите жить!

Собрав последние силы, шестеро квенделей забрались на старую повозку и плотно прижались друг к другу. На дне лежал сверток, слегка присыпанный снегом. От него сильно пахло дымом.

Карлман и Биттерлинг сразу же узнали скрипучий экипаж хранителя моста. Это была та самая повозка, которая стояла во дворе перед «Старой липой» в день заседания совета. Они искренне понадеялись, что та не развалится по дороге. Хранитель моста вскочил на коня, который яростно фыркал и, похоже, как и хозяин, ничего не боялся.

– Мы здесь не развернемся! – с отчаянием крикнула Гортензия. – Переулок слишком узкий!

– Пригнитесь! – отрывисто приказал Себастьян, обернувшись. Хмуро взглянув на Карлмана и Энно, он добавил: – И снимите маски! Близится полночь.

Друзья беспрекословно повиновались, и, едва все пригнули головы, Себастьян направил черную лошадь вправо и под пугающе низкой аркой свернул на узкую дорожку. Должно быть, Пфиффер со спутниками не заметили этот переулок, потому что их внимание отвлек мертвый звонарь. Повозка помчалась по гладким булыжникам, быстро набирая скорость: всадник подстегнул вороного жеребца, и тот побежал еще быстрее.

Квендели уцепились за края повозки и друг за друга. Трясло очень сильно, но никто не жаловался, потому что они с трудом могли поверить, что им удалось спастись от ужасной смерти. Позади, за очертаниями арки, виднелся лежащий на снегу труп, залитый последними отблесками защитного магического света Себастьяна. Когда над телом сомкнулись три тени, квендели в ужасе отвернулись и спрятали лица, крепко обнявшись. Никто не осмелился спросить у старика Пфиффера, кем был этот мертвец.

Вскоре они выехали в проулок, который шел между высокими садовыми стенами, соединяя две улицы. Параллельная дорога тоже вела на север и спускалась с холмов, но была шире, и Себастьян погнал вороного еще быстрее, потому что ветер изменился на встречный, а снег повалил еще сильнее. Крупные снежинки стремительно спускались с затянутого пеленой неба. Баумельбург погрузился в непроглядную тьму, и лишь зловещий красный свет венчал его крыши, словно огненная диадема.

Это горели дубы на деревенской площади, но, когда квендели повернулись, чтобы посмотреть, они не смогли различить, что охвачено огнем: только деревья или уже и дома. Хульда и Гортензия всхлипнули, увидев старинный Баумельбург в беде, и вскоре все уже рыдали: от горя и скорби по тем, кого потеряли, по прекрасному празднику, который был так жестоко прерван, и от усталости и страха перед тем, что произошло этой ночью и что еще предстояло.

Возможно, нечто страшное поджидало их совсем близко: ужасающий вой заглушил сильный ветер. Сначала казалось, что вой доносится издалека, однако вторящие ему жуткие голоса звучали рядом. Похоже, стая нагулялась по улицам и переулкам и теперь вожак созывал своих диких собратьев. Когда рычание послышалось совсем близко, вороной конь Себастьяна блеснул белками глаз и рванул сильнее. Старик Пфиффер крепко держал факел, огонь мерцал на ветру и грозил вот-вот погаснуть.

Себастьян вдруг обернулся и окликнул Одилия:

– Подпусти волков поближе, а потом ткни факелом в сверток, который лежит у вас под ногами, и брось его им под ноги! В мешке остатки фейерверков и кое-что еще – твое, мой добрый Пфиффер. Выпусти его, пора!

Одилий потянулся было к свертку, но тут же отдернул руку. Ему показалось, что внутри что-то шевельнулось. Остальные тоже заметили это и испугались.

Однако старик Пфиффер вдруг принялся торопливо разматывать веревку, стягивавшую темный сверток, словно разгадал смысл слов Себастьяна. Спутники не могли не заметить, что руки у него дрожали, когда он развязывал последний узел, и смотрели с изумлением. Наконец, из мешка выскочил рыжий кот и плюхнулся прямо на колени Биттерлингу.

– Тролли тебя побери! – пронзительно воскликнул Звентибольд. Сердце громко забилось в его груди.

Рыжий Райцкер, громко мяукая, бросился на грудь Одилию и уткнулся ему в подбородок.

– Райцкер, мой малыш! – блаженно вздохнул старик Пфиффер.

В уголках его глаз блеснули слезы благодарности, ведь Одилий едва верил, что снова увидит питомца. Вероятно, они оба избежали страшной опасности. Вид у кота был потрепанный: шерсть местами опалена, как и мешок, из которого он только что вылез, великолепные усы наполовину обожжены, одно ухо разорвано, а левую переднюю лапу кот держал на весу, словно ему было больно наступать на нее. Но он был жив и снова воссоединился с хозяином. Все, кто видел их встречу, ощутили проблеск надежды, несмотря на царившую вокруг непроглядную тьму.

Все случилось очень быстро. Одилий осторожно передал Райцкера Хульде – о том, каким чудом спасся кот, он решил разузнать позже. Сперва нужно было сделать то, что велел хранитель моста.

Пришло время заняться волками. В темноте и снежной буре было не разглядеть, сколько страшных тварей их преследует, наверняка гораздо больше трех. Расстояние между хищниками и добычей стремительно сокращалось. Вороной конь заржал, и в этом ржании впервые прозвучал не только вызов, но и ужас. С отчаянным прыжком скакун рванулся вперед.

– Если эти чудовища снова обрушатся с неба, то будет неважно, как быстро бежит наш конь! – выкрикнула Гортензия.

Ночь наполнилась воем и рычанием. Казалось, что за повозкой гонится вся стая и очень скоро их настигнет, если что-нибудь их не остановит.

– Поторопись, Одилий! – раздался запыхавшийся голос хранителя моста.

– Во имя святых грибниц, сделайте что-нибудь! – испуганным эхом потребовала Гортензия.

Остальные, потеряв дар речи от потрясения, завороженно смотрели, как Одилий тщетно пытается поджечь факелом сверток Себастьяна. Мешок промок, пропитался растаявшим снегом. Вероятно, придется извлекать содержимое по очереди и лишь тогда поджигать.

– Вот они! – сказал Карлман, который поднялся, чтобы лучше рассмотреть преследователей.

В небольшой круг света ворвались огромные серые тени. Вскоре факел окончательно погас, и в наступившей темноте уже было не понять, что творится. Квендели в повозке почувствовали какое-то резкое движение, как будто кто-то вскочил на ноги. Потом показалось, что позади них на тропинке раздался тихий стук, приглушенный снегом. Больше ничего не произошло, только вой безжалостных охотников стал еще громче, перекрывая ревущий ветер. Хищники готовились броситься на добычу.

– Клянусь всеми трюфелями леса, что вы наделали? – спросила Гортензия у старика Пфиффера, и в ее хриплом голосе прозвучала горечь. – Теперь у нас нет даже огня и нечем защититься!

В следующее мгновение что-то громко зашипело, заглушая ее причитания, а потом в воздух раздался оглушительный взрыв. Все в ужасе пригнулись и выглянули как раз вовремя, чтобы увидеть, как ослепительная вспышка осветила окрестности. Квендели успели бросить последний взгляд на сверток Себастьяна, прежде чем тот рассыпался на тысячи искр.

Оказалось, что старик Пфиффер сунул факел в мешок и бросил его под ноги преследователям, надеясь, что фейерверк удастся.

Мешок взорвался среди стаи волков с такой силой, что те разбежались с яростным воем. Из клубов снега вырвался поток разноцветного огня. Сияние развеяло мрачные тени, и они исчезли, обернувшись клочьями ледяного тумана в холодной ночи.

На этот раз они отступили в глубины тьмы, из которой пришли. Но ничто не помешает им вернуться.

Настало время ветра, время волка, и осень сменилась зимой. Настала ночь дыма, ночь смерти.

Вороной конь замедлил ход, только когда повозка миновала границу деревни на северной стороне холмов Баумельбурга, и помчался галопом по просторам заснеженных лугов. Там, на равнине, в Холодную реку впадала Зайчатка. Отсюда до Вороньей деревни вела старая дорога через каменный мост.

Сейчас на этом мосту слышались крики и глухой топот множества ног. Шестеро путников в повозке Себастьяна Эйхен-Райцера и сам он на измученном коне увидели, как в свете факелов к ним приближается большой отряд квенделей, вооруженных копьями и короткими мечами. На них были не маски, а кольчуги, в руках – деревянные щиты, и не оставалось сомнений, что идут они на серьезное дело, а не на маскарад. Когда отряд подошел еще ближе, стало заметно, как яростно играет свет на непокрытых головах, словно рыжие волосы охвачены огнем.

Это шли жители Квенделина, которые снялись с места в ответ на угрожающие события, уже несколько недель терзавшие окрестности. Теперь же страсти так накалились, что старый Бозо незадолго до выхода отряда даже заподозрил, что в Баумельбурге праздновать больше нечего.

– Вперед, квенделинцы, мои храбрые Райцкеры! – крикнул он, гарцуя во главе отряда на каштановом пони, который с трудом тащил экипированного всадника. – Мы не боимся ни теней, ни туманов, ни ночных тварей! Клянемся всеми священными грибными кольцами Квенделина, что отстоим Холмогорье! Отправляемся в Баумельбург, чтобы спасти то, что еще можно спасти!

Глава четырнадцатая

Белый лес

Не сам я время выбрал

Для своего пути,

Но в этой мгле дорогу

Я должен сам найти.

Лишь тень моя со мною,

Да месяц в небесах.

Ищу следы оленьи

В заснеженных степях[15].

Вильгельм Мюллер. Зимний путь. Спокойной ночи

Ступая как можно более осторожно, Бульрих слышал, что под ногами хрустит трава на покрытом инеем лугу, и старался двигаться еще тише. В отблесках фонаря, пляшущих перед ним на мерзлой земле, блестели длинные, посеребренные изморозью стебли. Перед лицом в холодном воздухе витало теплое облачко, когда он выдыхал пар изо рта, а высоко, под затянутым облаками небом, клубилась дымка, словно пена, взлетающая над брызгами. На севере небо то и дело вспыхивало молниями: должно быть, над Холодной рекой собиралась буря. Так уже было вчера, когда Бульрих в сумерках осматривал окрестности с крыши сторожки Краппа, где находились Варин Гуртельфус и старая Йордис. Пастух все еще был где-то поблизости и все же бесконечно далеко. Ведь теперь между ними пролегала граница, и настоящая, сотканная не из теней, а из густого подлеска. По восточной стороне живой изгороди Варин вернулся к Гнилолесью, за пределами которого уже многие поколения пастухов и отар стояла овчарня Гуртельфусов, возвышавшаяся над деревней Трех Мостов.

Тем временем Бульрих – Бульрих, во имя всех Шаттенбартов! – бежал прямо на запад, в обратную сторону, что в этой глухой части Холмогорья могло значить лишь одно: направляется он к опушке Сумрачного леса. Поскольку картограф из Зеленого Лога во второй раз за столь короткое время сознательно искушал судьбу, он решил нанять знающего проводника, который, однако, покинул его на полпути. Еще накануне вечером Варин заявил, что не поведет Бульриха дальше зарослей ежевики.

И вот Бульрих оставил позади и пастуха, и естественную преграду из высоких колючих кустов, которая тянулась на многие тысячи шагов с севера на юг между двумя лесами и густо переплеталась с ними.

Во многих местах Гуртельфусы даже высадили новую растительность и совсем запутали живую изгородь. С годами уже никто: ни овцы, ни любое другое существо крупнее кролика – не смог бы пробраться в мрачный, зловещий лес. Разве что тот, кто пролетит над изгородью или пророет нору под корнями кустов ежевики. Ну, или если вдруг кто оставит открытыми потайные ворота – единственный проход, скрытый от глаз стеной диких зарослей. Однако ничего подобного не случалось, потому что о проходе не знал никто, кроме членов древнего пастушьего клана, а они умели хранить тайны.

Когда пришло время расстаться, Варин показал Бульриху песчаную ложбинку, похожую на вход в просторную лисью нору, над которой особенно высоко поднимались аркой заросли колючего кустарника. Старый пастух с огромным трудом поднял одну из веток – тяжелую, колючую, со множеством шипастых отростков.

Под веткой обнаружилась деревянная решетка – ворота. Пастух отпер их ржавым ключом, которым никогда прежде не пользовался, и картограф проскользнул сквозь заросли. За его спиной Варин медленно зашагал прочь по тропинке, траву на которой съели овцы, прежде чем ее покрыл тонкий слой снега. Потайные ворота он оставил открытыми в надежде, что тот, кому он только что позволил отправиться в крайне сомнительное приключение в одиночестве, вернется.

В сторожку пастуха Бульрих прибыл накануне, около полудня. Пони Нибелунг поначалу удивился незнакомому всаднику, но потом быстро, хотя и осторожно, понес его по лугу, который за ночь совершенно преобразился под выпавшим снегом. Голые деревья и живые изгороди чернели на фоне бледно-серой пустоши. Слева и справа от дороги все было мрачным и негостеприимным, но беспокоили квенделя в его одиноком путешествии лишь холодный ветер, тревожные мысли о друзьях и о том, что ему предстояло сделать. Варин Гуртельфус, казалось, не особенно удивился, увидев картографа. Похоже, ждал его.

– Грибная ножка да шляпка, вот ты и явился, Бульрих Шаттенбарт, – приветливо сказал Варин и пытливо посмотрел на гостя из-под кустистых бровей. – Я так и думал, что скоро увижу тебя снова. Так что, не доехал ты до Баумельбурга?

– Что-то случилось по дороге к Жабьему Мосту? – с тревогой спросила старая Йордис.

– Нет-нет, – ответил Бульрих немного поспешно и не слишком правдиво, чтобы не беспокоить ее еще сильнее рассказом о драматическом путешествии в Фишбург. – Я просто вспомнил, что у меня есть одно срочное дело. Кое-что более важное, чем Праздник Масок. Ты же знаешь, я вообще не люблю суету, – пояснил он.

В спешке Бульрих не смог придумать лучшего оправдания, и его уши покраснели от смущения.

– Тогда заходи, – просто сказал Варин, не задавая лишних вопросов и глядя на гостя так, словно уже давно все понял.

Они вместе отвели Нибелунга в конюшню, после чего Бульриха угостили сытным обедом. Позже, сидя наедине с Варином перед камином, с трубкой в зубах, картограф рассказал старому пастуху о том, что произошло по дороге к Сверлянке. Не стал утаивать ничего: поведал и о страже, которого, как ему показалось, он видел на мосту, и об истинной причине своего возвращения.

– Клянусь святыми пустотелыми трюфелями самых светлых и, надеюсь, темных лесов, я должен снова отправиться в Сумрачный лес. Быть может, когда-то так же поступил и Эстиген Трутовик, и твой предок, старый Ульрик, наверняка знал об этом. Стоит лишь раз ступить под сень Сумрачного леса, и он уже тебя не отпустит, – закончил Бульрих рассказ и, погрузившись в раздумья, погладил сначала Ласку, а потом и Флинка, когда оба пса присоединились к ним у теплого очага. В тихой кухне было так спокойно, что собственные смелые заявления показались Бульриху слишком странными и несбыточными.

– После нашего последнего визита в сторожку я полагаю, что любой Гуртельфус знает о том, где какие тропы, куда лучше меня. Я прошу тебя о помощи, Варин, – произнес он и открыто взглянул на пастуха.

Варин нахмурил брови, задумчиво попыхивая трубкой и не торопясь с ответом.

– Во имя черных поганок, что еще ты ищешь там, Бульрих, каких еще тебе страхов не хватает после первой прогулки? – мрачно спросил он наконец, но вздох Шаттенбарта, раздавшийся, казалось, из глубины души, тронул старого квенделя.

Они долго разговаривали, и Варин делился с картографом знаниями о Сумрачном лесе, которые передавались в семье со времен Ульрика. Наконец, к ним пришла Йордис и села рядом. Вскоре она поняла, почему они все время говорят о страшном лесе, и со слезами на глазах стала умолять гостя отказаться от опасного плана. Бульрих устыдился того, что пугает почти всех, с кем ему приходится иметь дело.

Позже, с наступлением ночи, незадолго до отхода ко сну, они втроем забрались на крышу сторожки и посмотрели в сторону Баумельбурга, где небо внезапно озарилось разноцветными огнями. Больше вдалеке ничего видно не было.

– По крайней мере, эти фейерверки видно из Запрутья, – с тревогой сказала старуха, глядя на бледные молнии, вспыхивающие в темноте на западе над Холодной рекой. – Так продолжается уже несколько дней, к Баумельбургу движется буря, если не что похуже. Всякого можно ожидать в эти опасные времена.

Это зрелище привело Бульриха в беспокойство, и ночью ему снились кошмары, в которых его несчастный племянник, Гортензия, Одилий и другие убегали среди горящих деревьев от волков и одноглазых чудовищ, пока в конце концов не оказались в густом лесу. Пошел снег, и ужасный пожар потух, но друзья исчезли, а деревья-великаны стояли черные как угли, все еще светясь, потрескивая и скрипя.

– Ждем тебя, Бульрих, скорее приди,

В сером тумане дорогу найди,

В лес одинокой тропою зайдешь —

Там ты Его непременно найдешь

С бурями грозными, злыми ветрами,

Лесными кострами, с пустыми руками.

Так пели, зазывая, голоса пепла и инея, а потом все рассыпалось на тысячи искр и осколки сверкающего льда.

Бульрих в ужасе проснулся. И оказалось, что он лежит на удобной кровати, которую приготовила для него Йордис, перед камином, в котором мгновение назад с треском рассыпалось на светящиеся угли большое полено.

Наутро Бульрих вместе с Варином отправился пешком через заснеженные луга на западном берегу Сверлянки – сначала в Гнилолесье, а оттуда в старую овчарню Гуртельфусов. Им не хотелось оставлять Йордис одну в сторожке, но она, прощаясь, не пожелала пойти с ними.

– Здесь со мной ничего плохого не случится, даже если волки спрыгнут с небес. У сторожки Краппа не только высокие стены, но и хорошая каменная крыша, – заверила она и печально посмотрела на Бульриха. – А ты, добрейший Шаттенбарт, подвергаешь себя самой большой опасности и будешь куда более одинок, чем я в этом доме. Святые трюфели, я не вижу в твоей затее смысла, но раз уж даже Варин не смог остановить тебя, остается лишь искренне надеяться, что мы снова увидим тебя целым и невредимым.

И хотя Йордис лишь изредка встречалась с картографом из Зеленого Лога и не смогла бы сказать, какой толк от его карт, спроси ее кто-нибудь, она крепко обняла Бульриха и поцеловала в лоб, как квенделенка.

На исходе дня короткие сумерки перетекли в тьму, и Бульрих остался один, по-настоящему один, как мог быть лишь тот, кто решил отправиться в Сумрачный лес. Но с Бульрихом это происходило не впервые, и он смело двинулся к темной опушке, которая стеной чернела впереди, едва различимая на фоне мрачного неба. Быть может, именно поэтому он еще явственнее ощущал исходящую от леса угрозу. Из рассказов пастуха картограф узнал, что чем дальше на юг простирается лес, тем выше поднимаются среди деревьев огромные скалы, в которых, по словам Варина, зияют глубокие расщелины и входы в мрачные пещеры. Кто знает, не наблюдают ли оттуда за одиноким путником с фонарем создания с холодными сердцами?

Бульрих беспокойно размышлял, в его голове роились самые зловещие мысли. Мало что может быть хуже, чем поход в такое страшное место в безлунную ночь. Но он решился на это, и старый пастух подтвердил его намерения: в Сумрачном лесу в эти таинственные часы перехода от осени к зиме непременно найдется что-то очень важное. Впрочем, не удержался Варин и от многочисленных предостережений. Если границы призрачных земель истончились и стали проницаемыми, как давно предупреждал старик Пфиффер, то по всему выходило, что картограф из Зеленого Лога желал проникнуть к источнику нависшей над Холмогорьем угрозы. И, судя по всему, он сам пробудил опасность, когда впервые отправился в безответственное и безрассудное исследование. Однако если он мог что-то исправить, то, каким бы слабым и наивным ни был и как бы ни сжималось от страха сердце, стоило попробовать, не раздумывая о том, что поджидает его в Сумрачном лесу.

К этому времени Бульрих дрожал с головы до ног, но не хотел винить в этом холод, поскольку Йордис одолжила теплый плащ, когда они с Варином уходили из сторожки, а еще – трость с железным наконечником и фонарь. Теперь свет ослеплял, и Бульрих задумался, не оставить ли фонарь где-нибудь, ведь яркое мерцание видно издалека.

Знакомый по недавним временам леденящий страх закрался в его душу, сковывая последние остатки смелости, которую он приказал себе сохранить. Казалось, жестокие глаза давно следят за ним из темноты, как наблюдает за беззащитным зверьком сова, прежде чем бесшумно спикировать с высоты и нанести смертельный удар. Когда приступ страха охватил его вновь, Бульрих с неукротимой решимостью поднял и погасил фонарь Йордис.

Ох уж эти черные лесные боровики! Еще до того, как он добрался до леса, землю накрыла непроглядная тьма. Бульрих с предельной осторожностью передвигал ноги, опасаясь провалиться в невидимую яму или сбиться с пути. Но вскоре стало легче: то ли глаза привыкли к темноте, то ли откуда-то появился свет, быть может, из самых глубин мрака, как в Волчью ночь, когда облака мерцающего тумана сгустились и озарили мглу – об этом не раз говорили друзья.

В руке шелестела карта, которую дал ему с собой Варин, – настоящий шедевр, как признал Бульрих с завистью, когда пастух неожиданно достал ее из старого сундука в конюшне.

– Карта принадлежала Ульрику, нашему предку, и это самое ценное сокровище моего клана, – объяснил он Бульриху. – Теперь я отдаю ее тебе, чтобы показать путь к месту, которое Ульрик называл Глубоким разломом.

Бульрих остановился и аккуратно сложил карту, поскольку в темноте от нее не было толку. Он и так уже выучил ее наизусть в овчарне, с благоговейным изумлением рассматривая старинный рисунок – невероятное свидетельство, которое опровергало утверждения старого пастуха о том, что он никогда не заходил в Сумрачный лес. Значит, был когда-то и еще один смельчак из квенделей, который отважился войти в запретное логово тьмы и даже вышел оттуда живым. А первый из Гуртельфусов, должно быть, хорошо знал Сумрачный лес – или по крайней мере восточную его часть, – раз смог составить карту.

Бульрих прекрасно понимал, какую честь оказал ему Варин, не только посвятив в семейную тайну, но и передав ценную реликвию для опасной прогулки, словно это было что-то вроде трости или фонаря.

– Так, значит, квендели давным-давно умеют рисовать карты. Вот же черные гнилушки, я словно вдыхаю аромат веков, – пробормотал он, а затем с благоговением повернулся к старому пастуху, который молча стоял рядом. – Я очень благодарен тебе за то, что ты доверил мне наследие Ульрика! Я и понятия не имел, что кто-то наносил Холмогорье на карту и что твой предок осмелился путешествовать с Эстигеном Трутовиком!

– Да, так и было! – подтвердил Варин и, когда Бульрих удивленно посмотрел на него, добавил: – Ульрик и Эстиген хорошо знали друг друга, клянусь овцами и трутовиками. Неужели никому это не пришло в голову? Ведь они жили в одно и то же время! Что стоит, зная это, положить шляпку на грибную ножку? Обоих влекло в Сумрачный лес, и его зловещие тайны не отпускали ни Гуртельфуса, ни Трутовика еще в те дни, когда они сами были зелеными квенделями, рвавшимися на поиски приключений. Они частенько путешествовали по окрестностям вместе, прихватив друзей из Звездчатки. Были с ними и Биттерлинги, – мрачно улыбнулся Варин, видя, что Бульрих наконец понял, что сейчас последует, – как раз предки твоего кузена Звентибольда, которые впоследствии прославились при столь неудачных обстоятельствах. Путешествовал с ними и еще один сумасшедший, не боявшийся смерти квендель из Звездчатки, троюродный брат Трутовика, звали его Фельберих Эйхаз. Ходили слухи, что он бродил и по Черным камышам.

– Эйхаз… – охнул Бульрих, не в силах скрыть изумления. – То есть у Фенделя Эйхаза и в самом деле знаменитые предки! Говорят, в «Туманах Звездчатки» он утверждал, что у него великий прадед, мне часто рассказывал об этом Звентибольд. Но никто не верил печальному отшельнику. К несчастью, потомок знаменитого путешественника и в наши дни бродил по окрестностям зловещего болота. Быть может, там он и воссоединился с предком.

И вот теперь Бульрих вновь стоял перед Сумрачным лесом, чувствуя себя существом более слабым и беззащитным, нежели землеройка, – отнюдь не храбрецом. Сзади его окатил порыв холодного ветра, как бы приглашая идти дальше. Однако картограф остановился, чтобы набраться смелости и еще немного поразмыслить о странных связях, которые вдруг открылись перед ним. Содрогнувшись, он подумал, что таинственное прошлое тянется к ним длинными паучьими лапами, оживая то к худу, то к добру. И, пожалуй, зло пробуждалось чаще – в этом Бульрих мог поклясться всеми квенделями!

Картограф шел среди могучих старых деревьев, ступая как во сне. Елки-поганки, должно быть, он действительно спит, так и дремлет или в сторожке, или даже дома, в любимом кресле у камина в маленькой зеленой гостиной. Но мысль, поначалу показавшаяся утешительной, вдруг напомнила о страшной опасности: а вдруг, когда он проснется, у дверей дома его встретит жуткая тварь и тут же схватит?

Нечто похожее Бульрих уже испытывал и теперь не мог выбрать между сном и явью: одно казалось хуже другого. Кошмар снова унес его в зловещий лес, куда он уже однажды заходил. Этого места следовало бы опасаться, потому что здесь с ним наверняка случилось что-то очень страшное.

Да, должно быть, он крепко спал, потому что не смог бы вот так просто пройти под покрытыми мхом гигантскими деревьями, ведь в прошлый раз ему с огромным трудом удавалось пробираться сквозь заросли кустов и дикой травы…

Паутина в мозгу и черные мухоморы, он вспомнил!

Бульрих увидел себя, шедшего по зеленому лугу. Солнце еще светило, но, когда он вошел в лес, тень мгновенно поглотила его. Тогда, как и сейчас, мрак ошеломлял гнетущей враждебностью. Черный и безмолвный, он принял слабое маленькое создание, которое стремилось войти под его сень, и перенес квенделя из живого мира в оцепеневший мертвый, сковывающий таким холодом, на какой не способен даже самый сильный мороз.

Все ветки, стволы и камни густо поросли мхом и травой, но зелень была такой вялой и заветренной, словно уже умерла или вот-вот умрет. Это царство мрака в любое время года казалось искаженным отражением любого другого леса, живого, зеленого – возможно, оно и само было таковым давным-давно. Но сейчас, в страшную ночь, когда Холмогорье стояло на пороге зимы, квенделю казалось, что этот призрак дикой природы существует не среди привычных холмов, а в Стране теней или, по крайней мере, недалеко от ее границы.

Вместо ожидаемой мглы здесь царил сероватый полумрак, и поэтому в Сумрачном лесу не было темно, с удивлением понял Бульрих, однако не ощутил облегчения, поскольку не мог объяснить, откуда исходит странный свет. Снега на земле тоже почти не было – лишь несколько хлопьев упали с неба и пробились к основаниям стволов сквозь густые кроны хвойных и лиственных деревьев. Здешнее место больше походило на заколдованную сталактитовую пещеру, чем на зимний лес. Кора деревьев тускло поблескивала, будто окаменелость. Повсюду серебрился иней: и на побегах плюща на земле, и на ползущих по стволам колючих усиках, на всех засохших листьях, всех до одной обломанных ветках в подлеске. Все это навечно сплелось в коридор, который ни за что не дал бы одинокому путнику сбиться с пути, свернув влево или вправо.

Бульрих и вправду шел по какой-то тропе, но оказался на ней неслучайно, поскольку следовал карте Ульрика. От ворот в зарослях он направился прямо к лесу, что оказалось не так уж сложно: ряд валунов на лугу указывал направление. О них Варин тоже упомянул и показал Бульриху на карте пунктирную линию, которой его предок обозначил это место. Неизвестно, сам он когда-то принес туда камни или нет, но потомки называли их Лестницей Ульрика, ведь вела она, валун за валуном, вверх к Сумрачному лесу. Пожалуй, в карте даже не было необходимости.

Путешественникам, которые добирались так далеко, не давая сбить себя с пути коварным туманам, блуждающим огонькам и тому подобной магии, открывался узкий вход в Сумрачный лес между двумя пнями, заметный даже ночью, как с изумлением обнаружил Бульрих. На пнях высотой по плечо среднему квенделю, перекинутое с одного на другой, лежало старое бревно. Это и была естественная арка, ведущая в лес, и проем этот, как ни странно, открытый, ничем не зарос. Лишь само бревно и пни густо обвило плющом и прочими ползучими растениями.

Бульрих в крайнем напряжении глубоко вздохнул и пригнул голову, прежде чем ступить на похожую на туннель тропу, которая теперь вела его вглубь леса, шаг за шагом. Это была не более чем узкая, хотя и хорошо различимая просека посреди чащи, в Колокольчиковом лесу таковую в лучшем случае сочли бы охотничьей тропой, однако продвигался Бульрих по ней достаточно спокойно. Судя по карте, нужно было идти вперед, никуда не сворачивая, и если не помешают никакие препятствия или опасности, то в конце концов он окажется на таинственной поляне, которую Ульрик двести лет назад – с тех пор сменилось более шести поколений овцеводов – назвал Глубоким разломом.

Вот что рассказал об этом разломе Бульриху Варин:

– В нашем клане говорят, будто волшебный туман, который заворожил Ульрика и его спутников из Звездчатки настолько, что они вообще осмелились войти в лес, берет свое начало в этом месте. Никто не знает, есть ли там вода, возможно, бежит ручей, как в Трясинном лесу, над которым висят густые облака. Все может быть, особенно если учесть, что нам известны три озера Сумрачного леса, которые несчастные Биттерлинги окрестили дырами и которые тоже отмечены на карте. Что бы там ни было, Глубокий разлом – место особое, а это уже о многом говорит в лесу, который весь состоит из зловещих странностей. Полагаю, тебе стоит туда заглянуть, если, конечно, обычный квендель может с чистой совестью что-то тебе советовать, наш ты любитель тьмы, Шаттенбарт.

– Если бы я действительно пожелал туда добраться, то от Фишбурга пошел бы по прямой, не считая, конечно, отступления к северу, к сторожке, – стал рассуждать Бульрих. – А если бы я пересек Сумрачный лес от Глубокого разлома в западном направлении, то вышел бы в Черные камыши, а потом и в Звездчатку, – дорогой Трутовика и Гуртельфуса, что не похоже на совпадение, – задумчиво пробормотал картограф из Зеленого Лога, чуть не забыв, что Сумрачный лес до сих пор решительно отказывал всем квенделям, не позволяя бродить по своим тропам, не то что пересекать владения от опушки до опушки. Бульрих решил выяснить, почему старому Ульрику лес благоволил и сделал для него исключение.

В голове Бульриха раздался голос, который убеждал его вернуться, и звучал он как нечто потустороннее, столь же мрачное, как длинная тень прошлого, протянувшаяся из Сумрачного леса и накрывшая его судьбу. Так одноглазый впервые обратился к нему на мосту через Сверлянку в разгар опасности и бешеной скачки.

«Ну нет, елки-поганки, не в первый раз», – поправил себя Бульрих, погрузившись в раздумья. Он подозрительно тыкал палкой Йордис в заледеневшие заросли папоротника, которые возвышались на пути и доходили ему почти до пояса. Когда он продирался сквозь них, изрезанные листья зловеще шуршали, и путешественник не мог отделаться от подозрения, что рядом ползет по диким зарослям живое существо, тайно его сопровождая. Чудилось, что раздаются тихие шаги, что кто-то крадется, скрываясь ото всех, как и он сам. Квендель остановился и, затаив дыхание, прислушался. Вокруг снова воцарилась мертвенная тишина.

«Ничего здесь нет, просто мозг твой опутала паутина, старый ты трус, Шаттенбарт», – отругал он себя.

Бульриха захлестнуло ощущение глубочайшей заброшенности, знакомое ему еще с Волчьей ночи, и в голове не осталось ничего, кроме звуков собственного голоса, казавшихся чересчур громкими. Внезапно он вспомнил, как был подавлен, когда впервые услышал тот странный голос. Тогда квендель едва не шагнул в бездонную пропасть, забыв о себе и обо всем, что привязывало его к жизни и имело значение. Однако тихие исцеляющие слова проникли в сумерки души и нежно удержали его на краю пропасти.

И точно так же, как спасли Бульриха из разбитой липы и глубин земли, закутанного с ног до головы в странный белый саван, те волшебные слова окутали его угасающий дух защитным коконом и удержали от ухода во тьму. Именно этот голос – а не голос старого Пфиффера, дорогого Карлмана или Гортензии – вернул его обратно.

«Проникни сквозь тьму, переступи порог!»

Так или примерно так звал голос. И сейчас Бульрих слышал именно его.

Осознав это, он в глубоком потрясении застыл на месте, застигнутый врасплох: то, о чем он только что думал, вдруг стало реальностью. Размышления в этой мрачной и зловещей чаще ошеломили его, но теперь сердце вновь бешено забилось в груди.

Зов донесся откуда-то слева. Вот только слов было не разобрать, о святые трюфели! Наверняка звук этот не предвещал ничего хорошего. Мысль о том, что в темноте неподалеку бродит еще одно существо, вселяла в квенделя величайший ужас, хотя ему казалось, что готов он ко всему, что может случиться этой ночью.

Бульрих посмотрел в ту сторону, откуда донесся звук, и испуганно отступил на шаг. Он ошибся или там стало еще светлее?

Да, должно быть, так, иначе он вряд ли смог бы разглядеть, что вид ему закрывает колючая чаща дикого остролиста. Сквозь темноту зубчатой листвы просачивалось бледное сияние, растекаясь, открывая слева и справа неровные очертания деревьев. Кривые и скособоченные, они цеплялись друг за друга, клонились к земле. То были чахлые отпрыски гигантских деревьев, в чьей обширной тени ничто не могло выжить, и те редкие растения, которым это удалось, вырвавшись из бурелома, тянулись ввысь, где пространство давало свободу.

Бульрих сообразил, что там должна быть пустота, над которой, как ни ужасно это сознавать, скорее всего, клубится туман. Глубокий разлом уже совсем рядом, каков бы он ни был, и все же выйти из-под сени деревьев, оставив за спиной заросли остролиста, квендель страшился. Защищаясь от неведомого, он поднял одну руку, прикрывая лицо, а в другой сжал палку с железным наконечником – слишком резким получился переход от темноты к свету, от узкой тропы к простору. А ведь он должен быть готов, потому что, судя по карте Ульрика, дальше путь лежал по открытой местности. Однако Бульрих с таким упорством цеплялся за тягостное однообразие просеки и за непроницаемые стены зарослей, загадочно трещавшие и шуршавшие, что едва ли предвидел скорые перемены. Сумрачный лес выпустил его на большую поляну, словно ручей, который выносит по узкому руслу одинокий лист и смывает в озеро.

Бульрих резко остановился. Затаив дыхание, прислушиваясь, он всматривался в новый, открывшийся перед ним вид, а потом глубоко задумался. Давно забытые обрывки воспоминаний всплыли в памяти и сложились в узнаваемый образ, который ошеломил его настолько, что одинокий ночной странник даже забыл о жутком зове.

Перед ним снова была та же поляна, на которую он выходил однажды, когда, позабыв обо всем, мчался по лесу, мечтая наконец вырваться из гнетущей тьмы и того, что цеплялось за пятки в глубине полого дуба. Как он жаждал тогда увидеть небо и ласково мерцающие звезды!

Теперь перед ним с тяжелого полога облаков сыпался снег, лился звездный свет, протянувшись по поляне мягко сверкающей лентой, похожей на полосу пены на песчаном пляже. Путь, который выбрал Бульрих, а двести лет назад и другой картограф-путешественник, поднимался из низины на голую равнину. И там – о ужас! – исчезал: совсем скоро привычная тропа оборвалась у расщелины в земле, которая то расширялась, то сужалась, рассекая поляну от одной стороны до другой. Во тьме, скрытая мерцающим туманом, пролегала граница между мирами.

Бульрих обнаружил Глубокий разлом, в который когда-то провалился.

На этот раз он подошел к нему с востока. В тот роковой летний вечер, выйдя из Зеленого Лога, он попал сюда с северной стороны, и тогда зловещая трещина растянулась поперек, преграждая путь, как препятствие. Теперь, в сущности, Бульрих стоял у правого угла разлома, из бездонной пасти которого вырывался бледный пар, словно дыхание гигантского создания, обитающего в невидимых глубинах земли. Падающий снег не таял, попадая в эти облака, но сверкал в тумане тысячами ледяных кристаллов.

Помянув дрожащие поганки, Бульрих с беспокойством осознал, что прелестное мерцание притягивает его, зачаровывает. В попытке стряхнуть оцепенение он заставил себя оглядеть невероятный пейзаж, раскинувшийся перед ним. Это была картина из кошмарного сна, воспоминания из прошлого, далекого от Холмогорья, возможно, прошлого всех народов в мире – куда более широком, чем тот, который знали квендели. Однако на этот раз картограф был начеку и понимал, что не должен подходить к туману слишком близко, потому что вспомнил, как уже прикоснулся к мерцающему облаку и потерял сознание.

На фоне чернеющей кромки леса мягко падал снег. Стояла удивительная тишина. Ветер не пробивался в Сумрачный лес, не найдя прохода между деревьями в мохнатых плащах. Многое выступало из тьмы в отблесках звездного света и призрачной дымки, которая озаряла Бульриху путь во мраке.

Светящаяся граница разделяла поляну на две равные половины. Что за ней там, по ту сторону, и где он окажется, если перепрыгнет через пропасть? Бульрих задавался этими вопросами, осторожно спускаясь по склону.

Теперь он ступал по мягкому снегу, который заглушал звук его шагов. Пушистые снежинки путались в волосах и ложились на плотную ткань плаща, подарка Йордис. Вокруг плясали мириады ледяных искр. Бульрих совершенно растерялся в сиянии этих кристалликов, огоньков и клубов тумана. Он отвернулся от разлома и медленно, не зная, чего ожидать, пошел вдоль него, держась в шаге от искрящихся облаков, пробираясь между большими валунами и камнями поменьше. Словно галька на берегу ручья, они тянулись вдоль неровных краев трещины, накрытые снегом как белыми шапками.

Мысли Бульриха обратились к одинокому кротовому холмику, который появился в бледном свете на пустой лужайке, окаймленный грозной тенью леса. Не хотел ли предок пастухов мысленно продолжить Глубокий разлом, когда выкладывал ряд камней от опушки леса до колючей живой изгороди, и не отсюда ли взялись эти валуны? Бульрих так глубоко погрузился в раздумья, как будто стоял где-то неподалеку от Зеленого Лога, намереваясь сделать наброски для новых карт, и не было занятия более важного, чем это. В следующее мгновение он споткнулся о камень и пришел в ужас.

Елки-поганки и черные мухоморы! Клубящийся, будто дым, коварный туман не оставлял его в покое. А как иначе объяснить то, что он только сейчас вспомнил об одиноком зове, прозвучавшем снова и явно гораздо ближе?

«Неудивительно, что я все забыл, провалившись в эту ужасающую расщелину», – подумал Бульрих.

Неизвестное создание, вероятно, сделало крюк и теперь дожидалось его в центре поляны, потому что хриплый голос доносился оттуда. Такой же хриплый, как раньше? Этого старый картограф вспомнить не мог, даже ради святых пустотелых трюфелей. Но вот в памяти всплыли две черные птицы в грозовом небе, за полетом которых он с тоской следил от сторожки Краппа, пока те не скрылись в облаках за Сверлянкой. Рядом с ним тогда была Хульда, за ней на кучерском сиденье Гортензия и бедный племянник, которого, как и прочих, Бульрих оставил далеко и давно, в прежней жизни, в мире, откуда ушел.

Впереди отчетливо каркнул ворон, притаившись в непроглядной черноте, в тени темных деревьев, – крик его пронзил воздух, прорвался сквозь пелену снежных хлопьев. Неподалеку отозвался второй ворон.

Бульрих замер и прислушался, не в силах не вздрогнуть. Первая ночь зимы – и вороны перекликаются, будто совы, при восходящей луне. Бледное ночное светило серебрилось в тумане над глубокой расселиной, пролегавшей между холмами и пустошью, между светом и тьмой, в этот час, разделявший осень и зиму.

И пусть темные земли по ту сторону разлома были пустынны, по ним бродили тени. Тени, которые в определенное время года обретали тела и пересекали границу. И сейчас, возможно, именно они сидели у костра вдали, как бездомные путники: ночью ведь нужно отдыхать, если ты пришел издалека и долго бродил, пусть по лесу столь же сумрачному, как и родные земли.

«К несчастью, тень того мира веет над холмами, – подумал квендель. – Я чувствую ее. Вижу. И не только во сне. Вот только не знаю, сплю я или бодрствую. И не помню, кто я и где бывал. – Тут Бульрих встряхнулся. – Ну нет, дорогой Шаттенбарт, к счастью, все не так», – мысленно произнес он, а потом добавил вслух, чтобы уж наверняка не забыть:

– Ты очнулся, не спишь и помнишь, кто ты и кто ждет тебя там.

Отойдя от Глубокого разлома, он постучал тростью Йордис по земле перед собой, проверяя, нет ли где других расщелин и ям, скрытых под снегом, которого насыпало по щиколотку. Бульрих направился к опушке леса, к небольшому костру, который пылал, отбрасывая теплое красноватое свечение в синем от холода воздухе.

«Не торчи я посреди Сумрачного леса, костер показался бы уютным и манящим», – подумал квендель, чувствуя, что сердце бьется гораздо спокойнее, чем ему казалось.

До огня Бульрих дошел быстро. Поколебавшись, он шагнул в круг яркого света.

– Добрый вечер, господин Штормовое Перо, вот мы и встретились снова. Полагаю, это вы пригласили меня сюда, – робко произнес картограф, обращаясь к сидящему на камне напротив страннику, закутанному в белый от снега плащ. Судя по струйке дыма, поднимающейся из-под капюшона, человек курил трубку.

Даже в этой зловещей обстановке было что-то уютное и знакомое, как бы ни тревожило Бульриха молчание. Он не видел скрытого под капюшоном лица, не мог его узнать. Однако, собравшись с силами, заговорил снова:

– Теперь я вспомнил, что именно вы вернули меня из глубокого мрака, в который я погрузился, впервые войдя в Сумрачный лес. Мне до сих пор не удается прояснить все подробности того злополучного путешествия, но мало-помалу память возвращается. Еще я очень надеюсь, что вы ответите на мои вопросы. Однако прежде всего хочу от всего сердца вас поблагодарить. Два дня назад вы спасли не только меня, но и всех нас от рокового падения на мосту через Сверлянку. Выражаю признательность не только от своего имени, но и от имени моих друзей, и особенно доброго Пфиффера, который, конечно, лучше знает, как к вам обращаться.

Казалось бы, после этих слов можно было ожидать хоть какого-нибудь ответа, но темный силуэт по ту сторону костра остался таким же неподвижным, как камень под ним.

Бульрих почувствовал, что мужество его оставляет.

– Елки-поганки, сказать по чести, я не знаю, что о вас думать, хоть вы и помогли нам! – воскликнул он с нарастающим страхом. – Какое дело человеку вроде вас до квенделей? Или вы пришли из другого мира, из Страны теней? Вы из тех, по чьей вине погибла моя несчастная невестка Бедда, а остальные спаслись от ужасной опасности и смерти лишь чудом? Подайте хоть знак, господин Штормовое Перо!

Хранивший молчание собеседник неожиданно встал. Снег с шуршанием сполз по его плащу. Бульрих вздрогнул и отступил, но не убежал, потому что с трудом поверил своим глазам.

Во имя лесных грибов, напротив него был не человек, а мрачное существо, которое, должно быть, вышло прямо из мерцающего тумана – или из глубин земли. Бульрих присмотрелся. Зрелище настолько его зачаровало, что он почти позабыл о страхе.

Теперь, когда незнакомец стоял, было заметно, что он выше любого квенделя, но, насколько Бульрих мог судить, гораздо ниже и худощавее обычного человека. Из-под складок плаща мелькнуло что-то серебристое, но это было неважно, потому что картографа завораживало странное лицо, на которое он сейчас смотрел. Не молодое, но и не старое, с правильными чертами, очень бледное, почти прозрачное, словно его давно не касались лучи солнца.

Тот, кому оно принадлежало, гораздо естественнее выглядел в свете луны и звезд и тусклым блеском напоминал большого ночного мотылька с тонкими переливающимися крыльями. Однако Бульриха не отпускало ощущение, что это создание должно жить в глубине. Его глаза были серыми, будто мокрые камни.

– Храфны Штормовое Перо здесь нет, хотя в некотором смысле он с нами. И я передаю тебе его привет, как и свой, – произнес призрак, неопределенным взмахом руки с зажатой в ней трубкой указывая на верхушки деревьев.

От трубки исходил пряный аромат, который смутил Бульриха, даже показалось, что он его помнит. Потом квендель услышал, как захлопали крылья и раздалось тихое карканье – где-то там, наверху, должно быть, сидели два ворона. В глубине памяти пробудился еще один забытый образ, проявляясь все ярче. Бульрих видел, как его несут под землей по длинным коридорам, утягивая прочь от огромной опасности, которая чуть было его не поглотила. Кто-то тащил картографа в безопасное место – кто именно, он не мог сказать, потому что окружающие перешептывались на неизвестном языке. Кругом тогда были камни и корни, выступающие из сводчатого потолка туннеля, в котором пахло землей. А под ногами спасителей тихо шелестели сосновые иголки.

– Клянусь всеми священными грибными кольцами старых лесов, ты из народа хульдов! – ахнул Бульрих, вспомнив, что по дороге к костру не раз бил палкой о землю, как когда-то Фиделия Кремплинг в «Старой липе», вызывая безымянных. В Сумрачном лесу это, очевидно, привело к роковым последствиям.

– Не бойся меня, Бульрих Шаттенбарт, – услышал он глухой, немного вялый голос. Слова вытекали медленно, как корни, прорастающие сквозь мягкую землю. – Меня зовут Гундомар, и мы встречаемся не в первый раз. Ибо в Холмогорье есть множество входов в наше скрытое царство, о которых вы, квендели, ничего не знаете и которые не способны распознать, даже если наткнетесь прямо на один из них – в заросшей папоротником лощине или в полом стволе дуба.

– Там, где вы устлали ковром сосновые иглы, – ошеломленно произнес Бульрих, застигнутый врасплох нахлынувшими воспоминаниями.

– Да, все так, – сказал сын народа хульдов. – Сосновые иглы напоминают нам о том, что мы когда-то оставили на земле, под ярким солнечным светом. Но это было очень давно, с тех пор миновали века. Долгими летними ночами мы все еще собираем хвою с пихтовых и еловых деревьев, ибо зеленые иглы не вянут, в отличие от листьев.

– Так, значит, вы не живете по ту сторону границы теней, в мертвых землях, и не желаете нам зла? – вскричал квендель.

– О нет, мы живем под землей и любого, кто забредает к нам, возвращаем на поверхность, не требуя ничего взамен, – ответил Гундомар. – Вы, моховики, быстро обо всем забываете. Ни Храфна Штормовое Перо, ни один из нас не стали бы спасать ваш народец, если бы желали причинить вам вред. Теперь, когда другие границы истончились, пожалуй, пришло время общими силами вывести на свет то, что оттесняют тени, – нужно помочь вернуться весне. Мы встретимся снова, картограф из Зеленого Лога, ибо есть много троп, которые ведут друг к другу. А теперь я возвращаю вашему миру того, кого мы нашли в камышах вместе с лающим животным, и засим прощаюсь. Поторопитесь выйти из леса, иначе снег окутает здесь все так же густо, как и туман.

* * *

Тенистые тропы с еловою хвоей,

Трещит в темноте тот дух, что когда-то

Прятался в елях от нас с тобою,

От дождика, света, с утра до заката,

И неба бескрайнего и голубого

Над лесом и полем, такого родного.

Они шли сквозь облака тумана, которые постепенно таяли в снежных хлопьях. Таяли в такт странным словам, прозвучавшим за спинами Бульриха и двух его нежданных спутников. Они не оглядывались, а если бы и обернулись, никого бы не увидели. Костер погас. Где-то в подлеске осыпался сугроб, сквозь который кто-то плавно скользнул под землю и исчез в глубине.

Бульрих осторожно подхватил отшельника Фенделя под руку. Тот, похоже, не очень твердо стоял на ногах, поэтому картограф передал ему трость, чтобы спутник мог опираться на нее, и теперь они продвигались немного увереннее. Когда они снова вошли в Сумрачный лес и оказались рядом с Глубоким разломом, возле кустов остролиста, снег уже успел пробиться сквозь густые кроны и устлать чащу белой пеленой.

«Все лучше, чем предательский туман», – подумал Бульрих и произнес вслух:

– Благодаря наследию Эстигена Трутовика – да-да, именно ему мы обязаны своими знаниями – этот путь выведет нас наружу, дражайший Фендель.

Когда они наконец добрались до опушки леса, снег перестал идти. Три одинокие фигуры протиснулись через низкие, увитые плющом ворота на заснеженную лужайку. Камни Лестницы Ульрика едва виднелись. В двадцати шагах впереди выгибалась дугой колючая арка, пушистая в холодном покрывале, а за спинами квенделей остался Сумрачный лес, белый, словно призрак самого себя.

Рассвело. Бледная дымка облаков предвещала новый снегопад на востоке. В той стороне поднимался высокий столб дыма, не заметить его было нельзя. Пожар, должно быть, бушевал сильный, раз чад видно было даже отсюда. Сердце Бульриха сжалось: в той стороне был Баумельбург. Однако утешением служила другая тонкая струйка дыма, взвивавшаяся к холодному небу над Гнилолесьем слева от путников. Она недвусмысленно сообщала о том, что их ждут жаркий очаг и сытный завтрак, ибо там была овчарня Гуртельфусов. Путники направились туда, и в то же мгновение в вышине над ними с покрытого инеем дуба сорвались две большие черные птицы. Хрипло крича, они полетели на восток и вскоре скрылись в густых облаках.

Действующие лица

Квендели из Холмогорья

Деревня Зеленый Лог

Бульрих Шаттенбарт, картограф

Гортензия Самтфус-Кремплинг

Одилий Пфиффер, лекарь, и его кот Рыжий Райцкер

Хульда Халлимаш, соседка Одилия

Квирин и Эва Портулак и их шестеро детей с собакой

Юстус

Гунтрам и Розина Изенбарт

Куно Штаублинг, хозяин трактира «Зеленологский одуванчик», и его сестра Стелла

Венцель Рехерлинг, пекарь

Криспин Эллерлинг, фермер (ферма возле Колокольчикового леса)

Деревня Звездчатка

Звентибольд Биттерлинг, кузен Бульриха и член совета устроителей Праздника Масок в Баумельбурге, и его жена Тильда

Бедда Шаттенбарт, вдова Берольда Шаттенбарта, старшего брата Бульриха

Карлман Шаттенбарт, ее сын и племянник Бульриха

Пирмин Кремплинг, его жена Фиделия и их дети Афра, Флорин и Блоди

Траутман, собака Кремплингов

Фендель Эйхаз, неприкаянный отшельник, живет в землянке на берегу реки

Килиан Эрдштерн, его жена Приска и их четверо детей, друзья Кремплингов

Адела и Гильдас Эрдшибер, любопытные соседи Кремплингов

Дрого Шнеклинг, хозяин трактира «Туманы Звездчатки», и его жена Мета, а также их сыновья Берт, Бато и Ландо

Грифо (брат Гунтрама) и Ада Изенбарт, члены совета устроителей Праздника Масок в Баумельбурге

Афра Трутовик, двоюродная сестра Бедды, и ее муж Ансгар

Крапп, поместье на реке Сверлянке, усадьба Моттифордов

Гизил Моттифорд, хозяин Краппа, его жена Дорабелла и их дети: Госвин, Бруно, Бритто и Зита

Лаурих Сток, егерь, и его дочь Эмбла

Старушка Йордис, служанка Стоков

Томс, молодой квендель из поместья

Оррипарк, усадьба под Краппом, дом Риттерлингов

Ремберт Риттерлинг, его жена Реха и их сыновья Орри и Титус

Ингольф Баттерпильц, старый кучер

Деревня Жабий Мост

Камилл Блаулинг, пасечник, и его братья Альбин и Куно

Деревня Три Моста

Варин Гуртельфус, старый пастух, и его сыновья Эскиль и Рассо

Фишбург, замок Винтер-Хелмлингов

Левин Хелмлинг, нынешний хозяин замка

Фоско, Руфус, Венделин и Горм, его сыновья

Гризельда, его единственная дочь

Армиллария Сандборстлинг, ее нянюшка

Воронья деревня

Лорхель Зайтлинг, хозяин трактира «Старая липа», и его жена Ламелла, члены совета устроителей Праздника Масок в Баумельбурге

Йорк, самый старый и опытный конюх

Энно, молодой конюх

Уилфрид фон ден Штайнен, мельник

Квенделин

Бозо Райцкер, глава клана Райцкеров, и Валли Риттерлинг-Райцкер, его жена

Бодвин Райцкер, их старший сын, и его жена Стилла

Беренгар Райцкер, их младший сын, и его жена Флора

Белла Райцкер-Риттерлинг, их дочь, и ее муж Ламберт

Эппелин Райцкер, их младший внук

Базиль Райцкер, брат Бозо, и его жена Йоланда

Баумельбург

Лоренц Парасоль, бургомистр Баумельбурга, глава совета устроителей Праздника Масок в Баумельбурге

Резеда Биркенпорлинг, хозяйка трактира «Винный кубок», член совета устроителей Праздника Масок в Баумельбурге

Иза и Камилла Кремплинг, родственницы Кремплингов из Звездчатки

Трутц Визельман, егерь в Жаворонковой роще и распорядитель Марша колокольчиков в Баумельбурге

Между реками Зайчатка и Лютинка

Ансегисель Хонигман, пасечник, и его дочь Мальве

Запрутье

Себастьян Эйхен-Райцкер, хранитель моста, и его кот Синдри

Ансельм Шмерлинг, торговец

Храфна Штормовое Перо, таинственный странник из рода людей

Благодарности

Моей маме, которая неустанно и с неизменной уверенностью вдохновляла меня преодолевать взлеты и падения, и Айрис, которая показала мне, когда нужно было сделать крутой поворот.

Моим верным друзьям, которые с любовью поддерживали меня в моем почти годичном уединении, постоянно спрашивая, виден ли свет в конце туннеля.

Примечания

1

Перевод М. Лозинского.

2

Перевод Л. Брауде, Н. Беляковой.

3

Здесь и далее стихотворения приведены в переводе В. Соломахиной, если не указано иного. – Прим. ред.

4

Тут игра слов: Schattenbart в переводе с немецкого буквально означает «тень-борода». – Прим. ред.

5

Перевод В. Коломийцева.

6

Перевод А. И. Корсуна.

7

Перевод А. И. Корсуна.

8

Перевод П. И. Вейнберга.

9

Перевод В. Микушевича.

10

Перевод Н. Заболоцкого.

11

Перевод М. Фельдштейна.

12

В оригинале von den Steinen, что означает «камень». – Прим. ред.

13

Перевод А. Корсуна.

14

Перевод В. Жуковского.

15

Перевод Л. Шульц.

Content

Каролина Роннефельдт
Квендель. Книга 2. Время ветра, время волка

Глава первая Из-за ближних и дальних холмов

Глава вторая Страдания Кремплингов

Глава третья Глаза во тьме

Глава четвертая Совет в «Старой липе»

Глава пятая Серая ведьма

Глава шестая Неожиданное предложение

Глава седьмая Дорога по холмам

Глава восьмая В Фишбург

Глава девятая Гризельда

Глава десятая Туман над Заливными лугами

Глава одиннадцатая Маскарад в Баумельбурге

Глава двенадцатая По ту сторону границы теней

Глава тринадцатая Время ветра, время волка

Глава четырнадцатая Белый лес

Действующие лица

Благодарности

Примечания