Нелли Воскобойник

Книга Сивилл

© Нелли Воскобойник, текст, 2022

© Лола Грин, иллюстрация, 2022

© Наталья Резонова, иллюстрация, 2022

© Александр Кудрявцев, дизайн обложки, 2020

© ООО «Флобериум», 2023

© RUGRAM, 2023

* * *

От автора

Что мы знаем о прошлом? О своем – довольно точно и подробно лет с шести.

О жизни мамы и папы знаем многое, но есть кусочки родительских рассказов, которые нам, повзрослевшим, кажутся приукрашенными, и мамина сестра рассказывает их иначе.

Жизнь бабушек и дедов переплелась с историей государства, и уже трудно вспомнить, на какой переправе дед получил второе ранение и в каком кишлаке бабушка собирала хлопок в эвакуации.

А о наших прапрапра… в семнадцатом веке мы не знаем даже, кому они молились.

Зато мы совершенно точно помним мельчайшие подробности жизни их сверстника родом из Гаскони, королевского мушкетера Д’Артаньяна из роты господина де Тревиля. И монаха Чудова монастыря Григория Отрепьева. И ирландского доктора Питера Блада, который под бичом неблагосклонной судьбы был вынужден переселиться на Ямайку и стать капитаном, командиром целой эскадры.

Для простого человека, как я и вы, писатель не просто выдумывает истории о прошедшем – он творит Историю. Она для нас такая, какой ее рассказали наши любимые книги.

Немалая ответственность – быть творцом Истории!

Книга Сивилл

Глава 1. Предсказание будущего

Сивилла плохо спала ночью. Снились какие-то невнятные, тревожные сны. Она часто просыпалась, бормотала:

– Ох не к добру это!

И снова засыпала. Поэтому в рабочее время была вялой. Сидела на своем треножнике не так величественно, как обычно, и иногда вставала, чтобы заварить бодрящий настой из высушенных трав. Посетителей было немного, и вопросы они задавали глупые и незначительные. Она отвечала наобум, но веско, надеясь, что парки спрядут нить жизни клиентов в соответствии с ее ответами. В конце концов, они работали в одной команде…

Под вечер пришла женщина с маленькой девочкой. Сказала, что это ее падчерица, зовут Феодосией. Пять лет. Помолчала и добавила:

– У тебя оставлю. Будет твоей ученицей. Денег с тебя не возьму, но и терпеть ее больше не стану.

Девочка молчала. Сивилла не успела и слова сказать, как угрюмая женщина повернулась, размашисто шагая вышла из храма и скрылась в сумерках.

Феодосия сунула в рот большой палец, задумчиво пососала и сказала:

– Хочу финик. И глиняную лошадку. И свистульку!

Сивилла, не успевшая осознать, что случилось, только хлопала глазами. Наконец ответила:

– Где ж я тебе возьму?

Девочка возмутилась:

– Как это где? Финики у тебя в кладовке, в третьем мешке за репой. А игрушки завтра принесет бродячий торговец. Ты разве сама не знаешь? – Она посмотрела сивилле в глаза и даже руками всплеснула от удивления и жалости: – Да ведь ты не знаешь, что будет завтра! Они к тебе каждый день ходят и спрашивают, а ты им все врешь… Бедная, бедная!

Через час сивилла принесла кувшин воды из ручья, вылила его в деревянную кадушку и вымыла пыльные ножки, худую спинку, и животик, и липкие после фиников ручки Феодосии. Утерла ее старым хитоном и отнесла на свое ложе – больше в ее жилище спать было негде. Потом в той же воде она омыла свои ноги и примостилась рядом с маленьким, сладко спящим и ровно дышащим ребенком.

– Боги, боги! – пробормотала она. – Что же теперь будет?

– Ты мне купишь свистульку, – не просыпаясь, напророчила девочка.

Глава 2. Детские шалости

Сивилла сидела на своем треножнике у очага. Привратник ввел последнего посетителя – солнце клонилось к закату. Скоро, скоро двери храма закроются до утра, можно будет выйти на воздух, расслабить уставшую спину, наскоро сварить вечернюю похлебку… Сивилла с трудом сосредоточилась на бородатом фиванце, бубнившем что-то невнятное о соседе, который задолжал ему за двух быков, а вместо денег хочет отдать свою дочку.

Внезапно со двора храма донеслись пронзительный крик и захлебывающиеся рыдания. Дафна вскочила, подхватила гиматий[1], показав полные голени, и бросилась из храма. Вернулась она через минуту, неся на руках маленькую плачущую девочку, которую одновременно бранила, целовала и утешала. Жрица с ребенком скрылись в ойкосе[2], примыкавшем к храму. Оторопевший фиванец спросил привратника:

– У Сивиллы что же – дочка?

– Не будь дураком, – сердито ответил привратник. – Сивилла – девственница. Много она тебе напророчит, если ее мужики будут пользовать… Аполлон ревнив. Девчонку боги послали. Она ее воспитывает и готовит в прорицательницы. Погоди, скоро выйдет.

Дафна посадила Феодосию на стол и промыла кровоточащее колено. Феодосия плакала и отбивалась слабыми ручками. Кровь не унималась. Дафна порылась в сундуке, нашла старую головную повязку и перевязала больную ножку.

– Как-нибудь потом отстираем, – утешила она девочку. – Ты еще поносишь эту повязку на голове. – Девочка немного успокоилась. – Ну расскажи мне, как ты могла разбиться? Ты ведь заранее знала, что упадешь!

– Откуда я знала? – снова захныкала Феодосия. – Я ведь не заглядывала в будущее. Мы же играли. Что это за игра, если я заранее буду знать, кто где прячется. Так не интересно. И вообще, я маленькая девочка. Я еще не знаю, куда смотреть. Если бы я смотрела под ноги, не надо и пророчествовать. Я бы и так не упала. Но ведь мы играли! Ты разве не понимаешь? Сама, что ли, не играла с детьми?

– Ладно, – кивнула Дафна. – Играла с детьми, увлеклась. А вчера? Ты баловалась за едой и разбила килик[3]. Такой красивый. – Она вздохнула. – И я тебя отшлепала. Ты ведь заранее знала, что я тебя накажу.

– Не знаю, – задумчиво сказала Феодосия. – Каждый ребенок понимает: если будет шалить, его накажут. Ну так что? Всегда вести себя хорошо? Видела ты таких детей? Спусти меня на пол, уже почти не больно.

Дафна спустила ее на пол, сполоснула водой из кувшина зареванную мордочку, поцеловала в макушку, дала горсть изюма и два ореха, пожаренных в меду, и разрешила идти играть.

В дверях Феодосия остановилась:

– Фиванцу вели, чтобы взял девушку. Два быка – это дорого, но она родит ему такого сына, что он всю жизнь будет им гордиться. Олимпийского чемпиона – вот какого! – И, прихрамывая, побежала во двор.

Глава 3. Ящик Пандоры

Сивиллы все утро работали почти без передышки. Первой пришла крестьянка из недалекой деревни. Расстояние до храма было всего-то стадий двадцать, но она запыхалась, потому что несла с собой маленького козленка, прижимая его к груди, как младенца. Спрашивала, вернется ли ее сын, который ушел на войну.

Феодосия посмотрела на просительницу, почесала укус под коленкой и сказала:

– Вернется здоровый и уже скоро. Еще до сбора винограда. И не просто вернется, а с рабыней. Будет тебе помощница в хозяйстве.

Женщина, от радости позабыв даже те немногие приличия, которые знакомы простым крестьянам, подбежала к Дафне, положила козленка ей на колени и готова была, не поклонившись, выскочить вон из храма.

Стараясь не хихикать, Феодосия проговорила ей в спину:

– Строптивая немного, но детишек нарожает…

– Ничё, ничё, – пропела хозяйка, – у меня не забалует! – И исчезла в проеме.

Дафна позвала привратника и велела ему козленка зарезать, освежевать и поставить варить – все троим уже давно хотелось мяса.

К полудню она сказала, что пойдет приправить похлебку, а Феодосия, если придут важные посетители, пусть ее кликнет.

– Да не чешись, паршивка, когда говоришь от имен Апполлона.

Феодосия снова хихикнула и ответила наставительно:

– Если бы Аполлон не хотел, чтобы я чесалась, то комар бы меня не укусил.

От подзатыльника она легко увернулась и, когда Дафна пошла в ойкос посолить козлятину и нарезать в котел овощей, выбежала на воздух. То, что она увидела, изумило ее. По дороге к храму двигалась целая процессия. Впереди шел огромный, как дом, зверь с двумя холмами на спине и лапами льва. Между холмами было устроено кресло с балдахином, в котором сидел восточный царь в невиданно прекрасных одеждах. Зверя за уздечку вел молодой воин. Следом караваном двигались восемь всадников, а за ними еще четыре груженных поклажей мула. Сивилла величественно вошла в святилище, уселась на треножник и выпрямила спину, успев стереть с лица улыбку, вызванную презрительным выражением морды безобразного страшилища, на котором ехал царь.

Привратник заскочил в дверь и хотел что-то сказать, но слова застревали у него в горле. Феодосия одним мановением руки велела ему успокоиться и впустить пришельцев. Она не видела, как они спешивались. Внутрь вошли царь с двумя вельможами и воин с ларцом, в котором лежали дары. Вельможи и парнишка поклонились девочке. Царь стоял неподвижно. Наконец он заговорил, заклекотал тяжелым низким голосом на непонятном языке. Феодосия зажмурилась и надолго замерла. Когда она наконец открыла глаза, Дафна сидела на соседнем треножнике и неприлично пялилась на владыку и его приближенных.

– Этот бедолага хочет, чтобы я открыла для него шкатулку Пандоры, – тихо сказала Феодосия Дафне. – Попробую. Раньше никогда этого не делала. Смотри, сивилла.

Она встала, наклонилась и двумя руками с огромным усилием вывела из-под земли бесплотного старца в сером хитоне и с длинной седой бородой. Царь ахнул и пал на колени перед духом. Они заговорили на своем языке, а Феодосия почти в обмороке опустилась на табурет. Старец что-то грозно вещал и грозил царю пальцем. Тот умолял и каялся, бия себя кулаком в грудь. Через пару минут дух ушел обратно в подземное царство Аида, а пришельцы низко поклонились обеим сивиллам и вышли из храма, оставив на полу ларец с драгоценностями.

– Откуда они? – спросила Дафна, отирая пот на лбу у девочки, баюкая ее в своих объятиях и поглаживая по голове.

– Не знаю, – еле слышно ответила Феодосия. – Откуда-то с восхода. Дай мне бульона…

– Как зовут волшебницу? – тихо спросил царский летописец у казначея.

– Кажется, она сказала Пандора или Аэндора, – так же тихо, чтобы не нарушить мрачное молчание царя, ответил казначей. – Запиши: «Аэндорская волшебница»[4].

Глава 4. Гонец из Фив

Царь был уже немолод, но физическими упражнениями не пренебрегал. Он пробежал со щитом и копьем пять стадий, поупражнялся с привратником в выпадах и отражениях на мечах, пострелял из лука, но все делал механически, без души. Поэтому, когда подошел к столбу, на котором висела соломенная мишень, только головой покачал, собирая стрелы обратно в колчан. Мысли царя были далеко от гимнасия. Искупавшись в бассейне, он переоделся в сухую тунику и зашел в дом. Он был мрачен – никто из приближенных не решался с ним заговорить. Наконец царь велел позвать врача. Артемий предстал перед повелителем и взял его за руку, щупая пульс.

– Оставь, Артемий, – раздраженно сказал царь. – Я совершенно здоров. Меня снедает тревога. Скажи мне, жена моя родит благополучно?

– Прости, господин, – ответил врач, – этого я знать не могу… Она еще очень молода, тонка в кости… Обращайся к богам…

– Ты прав! – сказал царь. – Отправляйся в Дельфы. Скажи Пифии, что я бездетен. Первая жена оказалась бесплодной, и я отправил ее к родителям. Скажи, что вторая умерла в родах. Скажи, что третья, которую я люблю, как свою душу, еще девочка. Она беременна и радуется, что родит мне сына и царя Фив. Ничего не боится, глупая. – Царь улыбнулся. – Пусть Пифия ответит, родится ли мальчик, будет ли здорова царица. Меня грызет тревога. Кажется, такое беспокойство за полгода сведет меня в могилу. Передай в храм золотую чашу, а пророчице – ожерелье из перламутровых лепестков. Ступай. Спеши! Я жду тебя с ответом через двадцать дней.

Артемий взял дары, собрал припасы на долгую дорогу, велел ученику погрузить на осла мешок с продуктами, кувшины с вином и водой и запасные сандалии для обоих и вышел со двора, простившись с домочадцами и обещав жене быть осторожным и в жаркие дни прикрывать голову повязкой.

В дороге он учил мальчика, как находить источники воды, какие растения съедобны и как различать типы людей по преобладанию в них меланхолии или бодрости. Урок о том, как влияет погода на холериков и сангвиников закончился, как раз когда храм Аполлона Дельфийского предстал перед путниками во всем своем величии. Они остановились в деревне, искупались в речке, сменили одежду, поели горячей похлебки и заснули не на земле под деревом, а на удобном ложе, покрытом мягкими выделанными шкурами.

На рассвете Артемий стоял с ларцом перед закрытой дверью храма. Еще несколько человек бродили под портиком, но Артемий показал привратнику свои дары, дал ему серебряную драхму, и привратник впустил его первым, как только солнце поднялось повыше и он отворил высокую тяжелую дверь. Врач с трепетом вошел в полумрак. В глубине золотилась статуя Аполлона, в центре зала неярко горел очаг. Возле него стояло два треножника и – Артемий ахнул – сидели две сивиллы. Он поколебался и вручил ларец старшей. Та благосклонно покивала и посмотрела на младшую. Артемий начал пересказывать слова царя. Внезапно младшая встала с треножника, подошла к нему, двумя руками повернула его лицо, всмотрелась в глаза и хрипло сказала:

– Дафна, не бери у него ничего! Я вижу! Вижу!..

– Мы все поняли, – сказала Дафна торопливо. – Бог даст ответ завтра. Иди! Иди уже!..

Артемий выскочил за дверь и с бьющимся сердцем вернулся к хижине, к своему ослу и ученику.

А в храме сивиллы вели жаркий разговор.

– Дафна, Дафна! – говорила девушка. – Этот ребенок – он убьет отца и женится на матери! Ужас! Ужас! Надо сказать вестнику!

– Ну что ты, деточка, – успокаивающе шептала Дафна, обнимая Феодосию и гладя ее по голове. – Мы даем предсказания только на пятнадцать лет вперед. Вон и папирус на стене. Там написаны условия. Роды пройдут успешно, мать выживет, ребенок будет здоров и доживет до совершеннолетия. Унаследует отцовский трон. Так и сообщим. Гляди, как тебе идет это ожерелье.

Глава 5. Выбор

У царя Спарты Тиндарея росли две девочки – дочь Елена и племянница Пенелопа, дочь его брата, рано погибшего в бою. Обе были красивы, умели читать, играть на кифаре, ткать, быстро бегать и прекрасно плавать. Несмотря на то что росли они в Спарте, ухаживали за ними очень прилежно, умащивали египетскими притираниями и волосы мыли ромашковым настоем. Так что к пятнадцати годам они оказались самыми желанными невестами для окрестных царских сыновей и неженатых молодых царей. И правда, вокруг толклось множество претендентов.

Однако через несколько месяцев большинство разъехались по домам: иным отказали, другие сами поняли, что лучшие невесты Эллады не про них. Остались двое: златокудрый красавец с мощной мускулатурой и сияющей улыбкой – Менелай и черноволосый худощавый остроумец с курчавой благовонной бородкой и черными сверкающими глазами – Одиссей. Оба нравились Тиндарею, и девушки были неравнодушны к обоим. Царь колебался, не зная, на что решиться. У него не было сына, и Спарта должна была после него достаться мужу Елены. Не сумев твердо решить, который из двух станет царем Спарты, а который увезет с собой Пенелопу, Тиндарей послал гонца к Дельфийскому оракулу.

Гонцом он назначил молочного брата Елены, сына ее кормилицы, шестнадцатилетнего Иллариона.

Как подобает спартанскому воину, Илларион был отважен, закален и неутомим. Он добрался до Дельфийского храма Аполлона быстрее, чем это сделал бы любой другой всадник, не стал заезжать в Дельфы, а спешился у самой оливы перед портиком. Достал из вьючной сумки царские дары и письмо, бросил привратнику драхму и бестрепетно вошел в полумрак святилища.

По правде говоря, грамота не далась ему, он не умел читать и мало что знал о сивиллах. Однако, увидев двух величавых женщин, сидящих на треножниках в мерцающем свете очага, Илларион несколько оробел и приветствовал предсказательниц так почтительно, как только умел. В этом деле он был не мастак.

Женщины молча смотрели на него. Потом младшая велела поставить шкатулку на маленький стол перед статуей Аполлона, а старшая жестом приказала подать свиток. Она прочла письмо Тиндарея вслух и задумалась. Младшая молчала, улыбаясь.

– Вижу, – сказала Дафна, вставая. – Кое-что вижу… Если Одиссей женится на Пенелопе, она двадцать лет будет его дожидаться и ткать день-деньской. Жалко девочку… Пусть на Пенелопе женится Менелай.

– Прекрасно! – захлопала в ладоши Феодосия. – Ты видишь! Я знала, что ты сможешь!

Она вскочила со своего места, обняла Дафну, и обе закружились в восторге. Илларион стоял, оторопев…

– А ты иди, иди, – крикнула Феодосия, – нечего стоять! Так и передай царю.

Илларион выбежал за дверь, взлетел на коня и помчался вскачь…

Женщины пили вино и ели жареное мясо. Они уже были немного пьяны и совершенно счастливы.

– Теперь тебе не придется никого обманывать, – говорила Феодосия. – Аполлон признал тебя своей служанкой. Еще немного, и ты будешь видеть не отдельные кусочки, а всю картину.

– А что? – обеспокоенно спросила Дафна. – Что-то не так?

– Ты не огорчайся, – сказала Феодосия. – Гонец все перепутает. Он ведь дурачок. Запомнит только твои слова: «Одиссей женится на Пенелопе». Так и передаст царю. А потом начнется Троянская война… Но мы тут ничего не можем сделать. Это боги решают. Мы только предвидим.

Глава 6. Болезнь

Зимой Дафна простудилась. Она тяжело кашляла. И, хотя горела в жару, ей было холодно. Феодосия укрыла ее шерстяным одеялом, которое они вместе сшили из домотканого холста, затолкав внутрь целый мешок шерсти. Шерсть им подарил купец за прорицание даты, когда ему следует отплыть в Милет, чтобы не попасть в бурю. Шерсть была лучшая, одеяло теплое, но Дафна все равно дрожала.

Феодосия зарезала курицу и сварила бульон, но больная не могла есть – ее тошнило. В середине дня привратник, смущаясь, вошел в их ойкос и сообщил, что посланник из Эфеса ждет прорицания уже несколько часов. Он достойный человек, привез храму дары. Хорошо, если бы сивилла вышла к нему. Феодосия молча поднялась и пошла в святилище. Она уселась на треножник у очага, выпрямила спину и кивком приказала впустить гонца.

Богатый хозяин из Эфеса спрашивал, как ему вывернуться. Надо заплатить выкуп за брата, попавшего в плен. Продавать ли оливковую рощу? Феодосия закрыла глаза и спросила себя: «Почему я отчетливо вижу, что произойдет летом в Эфесе, но не знаю, как кончится болезнь Дафны? Верно, я боюсь узнать…»

Гонцу она ответила:

– Рощу не продавать. В будущем году урожай будет очень хорош. Роща принесет отличный доход. Твоему хозяину будет больно смотреть на нее, если вся прибыль достанется другому. Продавайте овец. Весной случится мор на ягнят. В следующем году от овец никакого приплода. А коз берегите. Брат хозяина привезет с чужбины новый способ готовить козий сыр. Такого сыра, как у вас, не будет во всей Элладе. Ступай!

Она вернулась к ложу Дафны. Больную сотрясал кашель. Феодосия вложила свою ладонь в ее горячие пальцы.

– Я умираю? – спросила Дафна.

– Не знаю, милая, – чуть помедлив, ответила Феодосия. – Про себя и про тех, кого люблю, я вижу только на день вперед. Может, моя душа страшится узнать неотвратимое и не решается требовательно вопрошать бога. Завтра ты не умрешь… Хотя, погоди! Завтра к вечеру тебе станет лучше. Нет! Ты не умираешь, моя дорогая! Ты выздоравливаешь! И вот еще что: теперь, когда я больше не боюсь за тебя, я вижу дальше и подробнее. После болезни твой дар прорицания укрепится. Мы с тобой еще позанимаемся, и ты станешь настоящей пророчицей. Не хуже меня. Тогда я смогу оставить храм. Со мной что-то происходит… Не хотела тебе говорить, а теперь, раз ты больше не будешь во мне нуждаться, расскажу: в прошлом месяце я встретила на рынке скульптора Алексайо. Мы не разговаривали, но мне приятно думать о нем. И он видит меня во сне каждую ночь. Похудел от тоски, работу забросил… хочет на мне жениться. Аполлон, конечно, отберет у меня дар прорицания – это дозволено только девственницам. Хотя… – она задумалась, – совсем не отберет. – И Феодосия радостно засмеялась: – Кое-что оставит!

Глава 7. Незнакомец

Феодосия подоила овцу, нарубила ягнятину небольшими кусками, посыпала ее солью, добавила лук, чеснок и сушеные травы, растертые между пальцев, сложила мясо в горшок, залила молоком и поставила на очаг. Ей хотелось побаловать Алексайо любимым блюдом, но стряпуха она была неважная. Частенько задумывалась, а такое кушанье требовало особого внимания – надо было следить за огнем в очаге. Чуть отвлечешься, и молоко выкипит. Она очень любила мужа и надеялась, что похлебка получится не хуже той, какой угощала их его мать. Теперь она была женой, и это было интересно и удивительно. Особенно приятно было не знать, что случится: придет ли Алексайо на закате или раньше, принесет ли ей какой-нибудь подарок… даже получится ли ее варево или муж похвалит, только чтобы не огорчать? Что похвалит – она не сомневалась, но знала это не как сивилла, а как любая новобрачная, какую муж взял сиротой без родни и приданого, только из горячей любви.

Неожиданно дверь распахнулась – она даже засмеялась, так ее радовали всякие неожиданности, – и в дом вбежал привратник храма. Он запыхался и был испуган.

– Дафна умоляет тебя немедленно пожаловать, – сказал он без приветствия. – К ней пришел кто-то… Она велела бежать за тобой.

– Да ведь я теперь ничего не знаю, – удивилась Феодосия. – Какой от меня толк? Я ведь замужем, уже не девственница.

– Пойдем, пойдем! – твердил привратник. – Не моего ума дело. Сивилла велела привести тебя.

Феодосия помедлила секунду, сняла ухватом горшок с очага, поставила его на пол, прикрыв доской, на которой резала лук, и бросилась из дверей вслед за привратником.

В храме было прохладно и сумрачно. Дафна сидела на своем треножнике. Напротив нее на клисмосе[5] отдыхал мужчина лет сорока. Он был бос, небрит и запылен. Седеющие волосы покрывала грязноватая повязка. Оба молчали. Феодосия бросилась в глубину храма и тотчас же вернулась с кувшином и чашей. Она налила вина и подала посетителю со словами:

– Выпей, господин! Ты устал с дороги!

Мужчина взял чашу и выпил с удовольствием.

– Чем мы можем служить тебе?

– Как обычно, – ответил тот.

– Ты пришел из-за меня, – сказала Феодосия. – Дафна ни в чем не виновата. Она старается, как может.

– А ты почему не стараешься? – спросил посетитель и сурово поглядел Феодосии в глаза.

Она не отвела взгляд:

– Любовь, мой господин! Ты знаешь, как это бывает… но ведь я расплатилась – я больше не вижу будущего.

– Жаль… – ответил тот. – Ты мне всегда нравилась. Даже и сейчас еще нравишься. Как ты меня узнала?

– Глаза моей души ослепли, – медленно сказала Феодосия, – но глаза тела видят. Я не могла ошибиться. И Дафна чувствует твое присутствие. Вот она сидит как статуя, совсем потеряла соображение. Встань, Дафна! Поклонись господину.

Дафна резко вскочила, всплеснула руками и потеряла сознание. Аполлон легко подхватил ее и уложил на пол.

– Ты предпочла мне мальчишку-скульптора, – сказал он. – Я пришел отомстить, но передумал. Вообще-то я измен не прощаю, но ты была так забавна, двухлетняя, когда лепетала пророчества, едва умея говорить. Я часто смеялся, стараясь понять твои слова. Не бойся! Я не сделаю плохого ни тебе, ни ему. Прощай! Раз в год ты даже можешь спросить что-нибудь важное, и тебе откроется. Только один раз в год! Мужу не изменяй. Он не так снисходителен, как я. Он не простит.

Бог повернулся и исчез в дверном проеме.

Феодосия набрала в рот вина прямо из горлышка кувшина и прыснула в лицо Дафне, лежащей без чувств.

Глава 8. Обет

Посыльный прибыл к храму в полдень. У входа не было ни души, тяжелая дверь отворена. Он немного помедлил и прошел внутрь, слегка прикрыв за собой массивную створку. На треножнике у очага, величественно выпрямившись, сидела немолодая женщина. Посыльный низко поклонился и вручил ей ларец с дарами храму. Она открыла сундучок, не пересчитывая прикоснулась к монетам, достала небольшую сфендону[6], украшенную жемчужинами, кивнула и велела посыльному поставить подарок на столик в глубине святилища.

– Что хочет узнать твоя госпожа?

– Супруг моей госпожи отплыл на восток шесть лет назад. Мы не знаем, жив ли он…

Внезапно дверь распахнулась настежь, и ворвался мальчишка лет десяти. С порога он крикнул старухе:

– Дафна! Мама просит чесалку для шерсти. Наша сломалась. То есть я ее случайно сломал. Ох и разозлилась же она! Дала бы подзатыльник, если бы я не увернулся. Велела взять у тебя. Завтра отец сходит на рынок и купит новую.

– Ты опять врываешься без спросу! – гневно сказала сивилла. – Где привратник? Я сто раз велела ему не пускать тебя во время предсказаний.

– Привратник задремал под орехом, – сбавляя тон, сказал мальчик. – Он хворает. Разве ты не знаешь? У него жар…

– Ладно. Ступай домой, скажи Феодосии, чтобы пришла. А чесалку я дам ей самой, когда освобожусь.

Мальчик убежал, и сивилла жестом приказала гонцу продолжать рассказ.

– К моей госпоже сватается богатый и могущественный человек. Он говорит, что муж госпожи утонул и она свободна. А если так, ее отказ выйти за него замуж оскорбителен. Она просит оракула сказать, жив ли ее супруг, вернется ли он к семье. И если жив и вернется, то как ей избежать брака с гневливым чужестранцем. Госпожа моя богата и красива. Мужчина этот уже теряет терпение. Он приплывает к нам по три раза в месяц, окруженный толпой друзей и рабов, привозит подарки, льстит, угрожает и даже заходил уже один раз в гинекей[7], и служанки еле умолили его вернуться к столу, где для них всегда готовят пиршество.

– Муж твоей госпожи жив и вернется, – твердо сказала сивилла.

Тут в храм вошла женщина в дорийском хитоне. Она раскраснелась от быстрой ходьбы и показалась гонцу молодой и красивой. Он даже подивился, что у нее есть десятилетний сын. Феодосия подошла к Дафне, и они начали шептаться.

Наконец сивилла сказала:

– Передай госпоже, что муж ее вернется. Пусть дожидается. А тому мужчине пусть скажет, что она согласна, но раз ее муж умер, она, как добродетельная жена, дает клятву соткать в его память погребальное покрывало. Как соткет, так будет свободна от своего прежнего брачного обета. И он должен подождать, чтобы не гневить Афину.

Гонец низко поклонился и пошел к дверям.

– Твою госпожу ведь зовут Пенелопой, – сказала ему вслед Феодосия. – Она была замечательной ткачихой еще в доме своего дяди Тиндарея. Вот пусть и ткет покров, лучший из всех, какие были сотканы в Элладе. Никто не удивится, что получается не быстро. А когда Одиссей вернется, напомни ему, что он задолжал Дельфийскому оракулу. Чтобы не забыл одарить храм, не скупясь.

Посыльный ушел. Женщины остались одни.

– Что мне делать, сивилла? – спросила Феодосия. – Все дети как дети, а этот Андроник как ураган. Все в доме переломал…

Обе засмеялись.

– Ты была точно такая, – сказала Дафна. – Пойдем, дам тебе чесалку…

Глава 9. Сфинкс

Дафна плохо спала ночью. Феодосия была на сносях. Прошлые роды проходили тяжело. И в этот раз ее муж Алексайо изводил себя тревожными мыслями. Дафна клялась, что роды пройдут нормально, но тревога не оставляла его. Он и настоял, чтобы последние дни Феодосия провела у приемной матери, сивиллы Дафны. Ночь была душная, Феодосия ворочалась, постанывала и даже, когда задремывала, разговаривала во сне. С восходом Дафна поднялась, как обычно, ополоснула лицо и шею. Приказала рабыне приготовить бодрящий напиток из шиповника, мяты и лопуха и, только выпив чашу горячего питья, почувствовала, что способна сесть на треножник и слушать просителей. Услышит ли она голос будущего, пока было неизвестно. Но она выпрямила спину и знаком велела впускать.

Вошел юноша в сопровождении двух рабов. Дафна почувствовала, что с ним связано что-то странное, непонятное, неприятное… Одет богато, на пальце драгоценный перстень, но бледен, лишен загара, и движения медленные, вялые. Лицом изображал должную почтительность, но сивилла подумала, что неискреннюю.

– Говори! – велела она.

– Я сын фиванского царя Лая именем Эдип.

Дафна подняла руку, прерывая его речь. Неторопливо, умеряя сердцебиение, сошла с треножника, зашла в ойкос. Феодосия дремала, сидя на кровати, подложив под спину мешок с шерстью.

– Пойдем, – сказала Дафна. – Там сын царя Лая. Ты ему предсказывала. Помнишь? Мы не сказали посланнику все, что знали. Теперь его судьба исказилась – мне страшно. Пойдем, я хочу, чтобы ты была рядом.

Феодосия кивнула.

– Я помню о нем все эти годы, – прошептала она, накинула на голову покрывало и вышла в зал храма, где горел очаг и высилась статуя Аполлона. Она не села на треножник, а устроилась на клисмосе. Все молчали.

– Как здоровье царя Лая? – спросила Феодосия.

– Плохо, очень плохо! – ответил Эдип. – Отец умирает. Но он не объявил меня наследником. Говорит, что я слабак. Вечно недоволен. То я мало тренируюсь, то плохо управляюсь с оружием, то трус, то рохля… Он может назначить наследником своего брата… Я поклялся доказать, что достоин царского престола. На дороге в Фивы сидит жуткое чудовище с человеческим лицом. Задает загадки и убивает всех, кто не может дать правильный ответ. Я обещал народу Фив уничтожить его. Но у него тело льва… разве я справлюсь со львом? Говорят, если правильно решить загадку, сфинкс издохнет…

– Это так, – согласилась Дафна.

– Я привез в дар храму сундучок золота и драгоценную яшмовую чашу. Скажите мне, какую загадку он загадает и каков правильный ответ.

– Забери свои дары, – медленно отвечала Дафна. – Мы не знаем его загадку и не знаем, сможешь ли ты победить его.

– Золото забери, – вмешалась Феодосия, – а чашу оставь. Я скажу тебе кое-что. Я с детства думаю о сфинксе. Он лев с бычьим хвостом и женским лицом. Он ненавидит людей, потому что завидует им. Сам хотел бы быть таким, как мы. Ему хочется не только растерзать жертву, но прежде еще и унизить. Его загадка наверняка касается человека. Что бы он ни спросил, подумай, как это может быть связано с человеком. Ты умен, хотя слаб. Может, и станешь царем Фив. Когда-то я предсказала, что ты унаследуешь фиванский трон, но с тех пор многое изменилось. Ступай. Если останешься жив, пришли гонца с письмом.

– Я оставлю дары, – ответил Эдип. – Если я погибну, к чему мне золото? А если стану царем, то ваша награда заслужена.

– Умный мальчик, – похвалила Феодосия.

Через месяц Дафна вошла в дом Алексайо. Феодосия кормила грудью крошечную Агату. Андроник, Сандрик и Артем приплясывали вокруг гостьи и выпрашивали финики и изюм, которыми она их щедро наделяла.

– Прочти, – сказала Дафна и протянула Феодосии небольшой свиток.

Та передала ребенка сивилле, подошла к окну и прочитала:

Загадка была: кто утром на четырех, днем на двух, вечером на трех? Человек, конечно. Я бы и сам догадался.

Царь Эдип

Глава 10. Перстень Поликрата

Солнце уже клонилось к закату, когда двое подошли к портику храма Аполлона. Старый привратник, сослепу не признав, сказал было строго, что сивилла устала и велела всем приходить завтра, но, услышав знакомый голос, моментально переменил тон и заговорил почтительно. Феодосия велела ему отворить двери и позвать Дафну; зашла внутрь вместе с мужем, и они присели у очага на козьи шкуры. Сивилла появилась очень скоро. Когда привратник зашел в ее жилище, она умывалась, но, узнав, что Феодосия и Алексайо пришли по делу, только промокнула лицо куском полотна и вышла к ним с мокрыми руками и каплями в волосах. Женщины обнялись. Дафна уселась на свой треножник, торжественно выпрямилась и приготовилась слушать.

Феодосия стояла перед ней, не зная, как начать. Дафна удивилась – ее девочка никогда прежде не смущалась.

– Ну говори, говори, детка! Что с тобой? Я вижу, к вам прибыл гонец… Откуда? Рассказывай! Не расходуй мои силы, чтобы узнавать то, что вы оба уже знаете.

– Гонец из Самоса прибыл сегодня, – послушно начала Феодосия. – Мы и не предполагали, что про Алексайо знают в других странах. Слух о его статуях разнесся далеко… Самосский тиран зовет его приехать и изваять статую Геры и его самого на коне. Ехать надо уже завтра – корабль с Самоса ждет в Пирейской бухте. Моряки говорят, что погода испортится недели через две. Надо спешить. Мы не знаем, как поступить… Тиран платит художникам щедро. Мы смогли бы построить дом побольше. Но Алексайо пробудет там до самого лета. А как же я с детьми? И понравится ли его работа? Тираны своенравны, а бывают и свирепы… Мне ничего не видно, я совсем в темноте. Как быть, Дафна? Я боюсь…

– Я бы поехал, – сказал Алексайо, – если бы жена не плакала. Я ее слез прежде не видел, а сегодня она уже три раза принималась рыдать. Этого я снести не могу. Что делать, Дафна?

Дафна закрыла глаза и замерла. Долгое время все молчали. Только потрескивал огонь в очаге. Тихонько зашел привратник, положил в жаровню несколько поленьев и вышел, не смея любопытствовать.

Наконец Дафна заговорила:

– Тирана зовут Поликрат. Он дивно украсил свой город садами, храмами, скульптурами и акведуками. Он жесток, свиреп и бесчестен. И удачлив. Ему удается все, что он задумал. Он собирается заплатить Алексайо десять талантов и еще дать свой перстень.

Феодосия ахнула.

Дафна поморщилась:

– Тут все не так просто… Боги сердятся… Поликрат думает, что сам добился своего счастья, что всегда будет делать, что захочет. Кончит он очень плохо. С самого шкуру спустят и весь город разорят. Никаких скульптур не останется…

Дафна помолчала, задумалась…

– Я поняла, – вздохнула Феодосия. – Алексайо откажется ехать. Нам этих денег не видать. Зато у Поликрата будет одна неудача. Авось он умрет своей смертью, и город его останется живым…

– Умница моя, – отозвалась Дафна. – Мало разве у него заказов? Хочешь, и я намекну людям, что его скульптуры приносят удачу… Аполлон не будет возражать…

Глава 11. Печальный сон

Феодосия отправилась в храм поздно вечером. Сначала она уложила детей и даже Андроника разыскала на пустыре, притащила домой и поставила в кадушку с водой, где он для вида поболтал ступнями, так что ей пришлось встать на колени и вымыть ему ноги как следует. Потом она дала ему лепешку с сыром, отнесла на кровать, где уже спал его младший брат, накрыла отцовским плащом, и он немедленно заснул, не успев доесть свой ужин. Она вынула из слабой руки надкусанную лепешку, сказала Алексайо, который сидел у очага и что-то рисовал на глиняной дощечке, что идет к Дафне, и вышла на улицу. Она шла знакомой дорогой и машинально жевала хлеб и сыр. На душе было скверно. В храм она заходить не стала, а прошла в домик жрицы через низенькую боковую дверцу.

Дафна уже дремала на своей кровати, устланной овечьими шкурами, но обрадовалась, увидев воспитанницу. Она подвинулась, и Феодосия присела на ложе.

– Рассказывай, девочка! Что случилось? Ты такая печальная. Ведь все здоровы… я вижу. И Алексайо любит тебя одну…

– Ты только не смейся, Дафна. Я видела сон и в этом сне сделала предсказание. То единственное в году, которое мне позволяет Феб.

– Жалко, – сказала Дафна, – жалко, конечно. Но что ж поделаешь… Если что надо будет узнать, придешь ко мне и, как всегда…

– Не в этом дело, – прервала ее Феодосия. – Вот послушай: я увидела себя в маленьком домике – почти таком, как твой. Было утро. Совсем юная девушка встала с постели. Она умылась, позвала слугу (почему-то мужчину), и он начал одевать ее в железные латы удивительной красоты. Красивее, чем у шлемоблещущего Гектора. Я раньше никогда не видела амазонок. Знаешь, ничего особенного – ниже меня ростом и худенькая… Тут она заметила меня и почти не удивилась. «Кто ты? – спросила она. – Тебя послала Маргарита или Екатерина? Почему они сами не пришли? Мне сегодня нужен совет». Слушая ее голос, я увидела будущее, и слезы выступили у меня на глазах. «Я дам тебе совет, – сказала я. – Оставь войну и поезжай домой». Она засмеялась: «Полководец не бросает свою армию. Кто ты, девушка? От чьего имени ты говоришь? Я слушаю только те голоса, которые повелевают мне от имени Бога». Я обиделась: «Разумеется, от имени бога Аполлона. Что бы я знала о твоем будущем без него? Он раскрыл мне, что тебе не надо атаковать Компьень. Беги отсюда. Иначе сегодня тебя возьмут в плен, продадут бриттам и сожгут на костре». – «Я слушаю только посланцев Бога живого, – сказала она холодно. – Много вас, вестников Сатаны, смущает меня лживыми разговорами. Поди прочь! Коня!» И знаешь, Дафна, на лошади было такое ловкое приспособление, что ее усадили не на спину, а на удобное маленькое сиденье, привязанное к лошадиной спине. Еще и со ступеньками, куда поставить ноги. Я такого никогда не видела. У всех воинов вокруг были такие же. И она, не позавтракав, поскакала впереди всех к городской стене. А я знала, что предательство за предательством погубит ее – такую молодую, такую смелую. Ее привяжут к столбу и сожгут на костре, Дафна! Живую, молоденькую, глупую девушку…

Дафна обняла Феодосию, уложила рядом с собой на кровать, укрыла старой шкурой и стала гладить по голове, как маленькую.

– Это сон, – приговаривала она, – это просто сон… Спи, деточка. Этой ночью ты увидишь только приятные сны.

Глава 12. Начало

Артему было очень плохо. Он тихо плакал уже несколько часов. Ему хотелось плакать громко, но голова и горло так болели и дышать было так тяжело, что он только стонал, и слезы стекали на козью шкуру, которой он был укутан. Старшие дети спали, а Алексайо то носил его на руках, укачивая, как младенца, то требовал, чтобы Феодосия что-нибудь сделала, то задремывал и, просыпаясь, клял себя за бесчувствие к страдающему ребенку. Феодосия отчаялась заставить Артема выпить целебный отвар – она и сама видела, что пить он не может. Только обтирания уксусом помогали ненадолго, сбивая жар. А к середине ночи она догадалась, что кроме холодной тряпочки на лоб можно приложить к груди и горлышку теплые шерстяные ткани, смоченные тем снадобьем, которое мальчик не мог выпить. И – слава богам! – компрессы немного помогли. Он стал дышать глубже, засыпать ненадолго. И слезы теперь не катились беспрерывно, а просто стояли в глазах, когда он их открывал. К утру отвар закончился, и она отлучилась ненадолго в сарай, нашла там пучки нужных трав, натолкла их в ступе и залила кипятком из котелка, все время кипевшего в очаге. Под утро Артем очнулся. Попил немного теплого козьего молока и сипло сказал матери:

– Мне снятся страшные сны – не хочу засыпать. Расскажи мне, как тебя мачеха привела к Дафне.

Феодосия глубоко и благодарно вздохнула, прилегла на его узенькую лежанку, не решаясь обнять сына, чтобы не стеснять его едва успокоившееся дыхание, а только взяла левой рукой слабую потную ладошку и, поглаживая правой влажную курчавую головку, начала рассказывать:

– Моя мама умерла, когда мне не было еще и трех лет. Отец был рыбаком – он не мог брать меня с собой в лодку. Поначалу он просил присматривать за мной соседку. Но она требовала плату за то, что кормила и стерегла меня. Соседка была дюжая, грубая и некрасивая, так что ее никто не взял в жены. И отец женился на ней – так было дешевле. Теперь она стряпала и пасла наших коз вместе со своими. А меня кормила и привязывала к дверям длинной веревкой, когда уходила на рынок или работать в поле. Я ее не любила и всегда охотно рассказывала ей, когда знала, какие неприятности ее поджидают. «Этот горшок ты разобьешь, да еще и обваришься кашей». Или: «Приглядывай как следует за козами – один козленок заблудится и сломает ногу».

Артем тихо захихикал и тут же закашлялся.

Феодосия дала ему выпить глоточек молока и продолжала:

– Поначалу она совсем не слушала, потом сердито отмахивалась. А потом стала награждать меня тяжелыми подзатыльниками за каждое предсказание. Рука у нее была сильная – я отлетала от удара, но предсказание все равно сбывалось. Однажды, когда она собралась на храмовый праздник, я сказала: «Зря ты надела мамин пеплос[8]. Тебе и коротко, и не подходит, и все равно порвешь». Она замахнулась, но я была готова к этому и выскочила за дверь. А на празднике один факельщик напился так, что уронил факел, и огонь прожег дыру в подоле красивого белого пеплоса моей мамы. Мачеха была в ярости. Она бы избила меня до полусмерти, но отец уже вернулся домой. Он схватил ее за руку и потребовал отчета: почему она, придя с улицы, набросилась на ребенка? Отец видел, что я хорошо себя вела. Мачеха, запинаясь от ярости, сказала: «Твоя дочь ведьма!» Отец рассердился и отодрал ее за косу. Он был высокий и могучий – ей и в голову не пришло сопротивляться. Но назавтра, когда он, захватив лепешек, сыру и кувшин вина, отчалил на своей лодке ловить ставриду, она взяла меня за руку, посадила на осла, навьючила на него припасы на несколько дней и пошла молча по дороге, ведя осла на поводу. Мне стало страшно. Я подумала, что она отведет меня в дальнюю деревню и продаст в рабство. От страха я совсем не соображала и не представляла, что теперь будет. Наугад, сама не веря в то, что говорю, я сказала дрожащим голосом: «Если ты возьмешь за меня деньги, отец убьет тебя». Она остановилась, обернулась ко мне, подумала и сказала: «Я отдам тебя бесплатно!» Мы шли долго. Дважды ночевали по дороге. На третий день под вечер пришли к чудесному храму. Привратник заступил дорогу, но мачеха отодвинула его плечом, и мы зашли внутрь.

Я не знала, что это за город, что за храм и кто эта женщина, что сидит внутри и смотрит на нас, но почувствовала счастье и покой, как дома, пока мама была жива. Мачеха сказала: «Девчонка – моя падчерица. Пять лет. Зовут Феодосией. Денег с тебя не возьму, но и терпеть ее больше не стану». И пошла прочь. Я догнала ее в храмовом дворе и крикнула: «Скажи отцу, что меня забрала сестра матери Ника. Увезла к себе в Фивы. Он поверит! И роди ему мальчика».

Феодосия улыбнулась своим воспоминаниям. Артем крепко спал и дышал ровно и свободно. Она примостилась поудобнее и тоже заснула спокойным, счастливым сном.

Глава 13. Агата

Утром Дафна не торопилась вставать с постели. Блаженный месяц гекатомбеон[9] – храм Аполлона закрыт целую неделю. Раз в пять лет в эту неделю вся Эллада в Олимпии – там состязания, церемонии, священнодействия, награждения, переговоры и пиры. В Дельфах тихо и пусто. Можно выспаться, заглянуть на рынок, погулять в сосновой роще и просто посидеть в прохладе у ручья. Дафна давно уже была женщиной состоятельной. Пастух стриг ее овец, за прялкой сидела рабыня. Другая готовила еду и умащала госпожу после купания.

Сивилла позавтракала, неторопливо собралась, надела калиптру[10] и вышла из дома. Она прошлась по нескольким гончарным мастерским, выбрала чудесный расписной горшок для похлебки, потом, не удержавшись, купила еще один для Феодосии. В лавке на рынке полюбовалась игрушками. Для мальчиков купила лошадку и бычка на колесиках. Любимице Агате – куклу. Дорогущую, в тонком хитоне и с поясом из голубеньких бусин. Андроник уже вырос из игрушек. Ему она сторговала сандалии. Скоро пятнадцать, даже и неприлично ходить босиком. Все купленное велела доставить к себе домой. Сама хотела пойти погулять еще, но почувствовала, что уже немолода, утомилась, и жарко, и радость свободного дня блекнет на глазах.

Она вернулась домой, освежилась в купальне, отдохнула на своей кровати и с закатом солнца отправилась к Феодосии в гости. Дети с радостным визгом окружили ее, и даже Андроник, чуть наклонившись, сдержанно поцеловал в щеку.

– Что ты нам принесла? – возбужденно спросила Агата.

– Вот новости! – пожала плечами Дафна. – С чего вдруг подарки?

Агата замерла, глаза ее наполнились слезами, и она, не удержавшись, заплакала, всхлипывая и причитая.

– Глупости, – сказала Феодосия, – она вбила себе в голову, что ты сегодня обязательно придешь к обеду и принесешь ей какую-то необыкновенную куклу с голубыми глазами и голубым поясом.

Дафна присела на корточки, взяла девочку за плечи и сказала медленно и строго, глядя ей в глаза:

– А мальчикам? Что, ты думала, я принесу мальчикам?

– Ты противная старая Дафна, – бормотала сквозь рыдания Агата. – Я думала, Сандрику ты купишь бычка, а Артему – лошадку на колесиках. А мне куклу с пояском…

Дафна оперлась на стол, с трудом поднялась на ноги и, не справившись с приступом слабости, села на табурет. Феодосия, почуяв неладное, подскочила и развязала узелок, который Дафна оставила у входа.

– Такую куклу? – спросила она у девочки.

Та ахнула, страстно обняла новую игрушку и закивала головой:

– Ну да! Ну да! Точно такую. Я уже неделю вижу ее во сне и наяву.

Феодосия села на пол и закрыла лицо руками. Обе женщины молчали.

Наконец Дафна, вздохнув, встала, подошла к Феодосии, подала ей руку и помогла подняться на дрожащие ноги.

– Аполлон сделал свой выбор, – сказала она. – Пусть малышка пока живет дома. Просто приводи ее ко мне – обвыкаться, приучаться… Давай обедать, я есть хочу! Сандрик, зови отца.

Глава 14. Прошлое и будущее

Агата приходила в храм два-три раза в неделю. В эти дни привратнику было велено делать перерывы между посетителями. Когда в святилище оставались только они, Дафна давала малышке посидеть на треножнике, рассказывала про богов, учила петь гимны Аполлону и объясняла, что сивилла должна быть величава и нетороплива и внушать уважение и трепет. Девочка была понятлива, но непоседлива. Редкий день проходил без того, чтобы Дафна ее в сердцах не шлепнула. А потом, пожалев, давала какую-нибудь сладость и разрешала немного поиграть на солнышке. Но перерывы приводили к тому, что ожидающие пророчества скапливались у дверей, и, хотя некоторым было велено прийти назавтра, день Дафны заканчивался после заката. Все это ужасно утомляло – Дафна была уже немолода. В такие дни суета вызывала головную боль, и разглядеть будущее было куда трудней, чем обычно.

Последний посетитель оказался могучим ремесленником, свирепым, медлительным и бестолковым. Дафна нетерпеливо ждала, когда он уйдет, намереваясь отвести Агату домой и посидеть вечерок у очага. Феодосия велит детям не шуметь и приготовит приемной матери чашу душистого успокаивающего питья, щедро сдобренного медом. Она была мастерица делать лечебные напитки, все жители Дельф ходили к ней за настойками и отварами из трав, корешков и ягод. Одних она поила на месте, другим продавала кувшинчики настоек, которые велела пить в определенные часы, а некоторым объясняла, что их трава еще не созрела и снадобье можно будет приготовить только осенью. Они уходили, не излечившись, но и не утратив надежды.

Гончар, уплативший за прорицание один потертый коринфский статер[11], все нудил, что его дочку похитили. И требовал, чтобы Дафна сказала, где искать разбойника или мертвое тело. Измученная сивилла сказала веско и медленно:

– Господин наш Аполлон позволяет иногда своим служанкам-прорицательницам видеть будущее. А ты спрашиваешь о прошлом. Иди к начальнику стражи, пусть он разыскивает.

– Да я же тебе заплатил, – возмутился невежа.

– Не смей повышать голос в храме Аполлона, – сердито сказала Дафна. – А то гляди, чтоб и с другими твоими детьми не стряслось беды.

Гончар пришел в ярость.

– Угрожаешь мне? – завопил он. – Твой Аполлон не знаю где, а я уже здесь и сверну тебе шею прямо сейчас.

Он двинулся к треножнику. Но еще прежде, чем Дафна позвала на помощь привратника, из темноты в круг света вышла Агата.

– Уймись! – сказала она строго голосом матери. – Жива твоя Зоя, и никто ее не похищал. Ты бы меньше лупил ее – не сбежала бы она с Илларием.

– С Илларием?! – ахнул отец. – Да он же голодранец! У него же и двух овец нету.

– Потому они и ушли налегке. Взяли по головке сыра и по кувшину воды и отправились от тебя подальше в Афины. Ты их не найдешь. Радуйся, что дочка жива и что у нее будут дети. Через десять лет она даже своего младшего назовет в твою честь. Тебя ведь Геврасий зовут? Ну вот! – Агата удовлетворенно кивнула. – Значит, простит и даже скучать по тебе, невеже, будет.

Притихший и растерянный Геврасий невнятно пробурчал извинения, поклонился низко женщине и девочке, промямлил что-то о теленке, которого приведет в жертву Аполлону, и вышел за дверь.

Агата забралась на колени к Дафне, обняла за шею и положила голову ей на плечо. Так они посидели минутку, и сердце старухи таяло от удивления и нежности. Потом Агата вскочила и сказала:

– Пойдем скорей домой. Мама приготовит тебе питье от головной боли. И ляжешь у нас – ты так устала, бедная.

Они взялись за руки и вышли из храма под звездное небо.

Глава 15. Слухи

Когда Агате исполнилось восемь, отец отлил для нее из бронзы настоящий треножник, украшенный резьбой по краю сиденья и изящными фигурками в верхней части ножек. Большая честь и невиданное событие: на низком, но настоящем треножнике сивилл сидела девочка. Пока ее подруги учились ткать и стряпать, шили туники глиняным куклам и пасли овец, Агата под надзором Дафны предсказывала будущее иноземцам. Она, конечно, проводила в храме только несколько утренних часов. Потом уставала, сдавливала пальчиками лоб и, не прощаясь, забыв про Дафну, выходила из полутемного, пропитанного курениями помещения на солнышко. Когда было не жарко, засыпала где-нибудь на траве под деревом, а в зной или дождь уходила к себе домой. Мать жалела Агату, бросала домашние дела, ложилась вместе с ней, обнимала, убаюкивала. Иногда, если в храме случалось что-нибудь страшное или смешное, Агата рассказывала Феодосии, задремывая, и та слушала с ужасом и восторгом, сожалея о том, что ей самой эти ужасы и восторги уже заказаны. Через пару часов девочка просыпалась, бралась помочь матери, но веретено и сковородки были ей скучны, и она возвращалась к Дафне.

Дафна, не занятая домашней работой, учила Агату читать или рассказывала ей про странные обычаи, принятые у персов и нубийцев. Потом рабыня приносила столик с вечерней похлебкой, затем какие-нибудь сладости – финики или сушеный инжир. Иногда они немного гуляли под звездным небом и поверяли друг другу сны. Часто маленькая сивилла просила старую рассказать, как злая мачеха привела к ней Феодосию. Слова «Денег с тебя не возьму, но и терпеть ее больше не стану» всегда вызывали у нее смех.

– Помни, что хотя у твоей матери был великий дар прорицания, а все же до двенадцати лет она на треножник не садилась, – говорила Дафна. – Ты самая юная сивилла с тех пор, как Уран взял в жены Гею! Веди себя как положено. Не горбись и не хихикай!

Потом рабыня омывала им ноги, и они вместе укладывались спать.

Однажды утром привратник доложил, что прорицания просит женщина из чужой страны. В храм вошла красивая златокудрая матрона с двумя рабами. Она была беременна, и Дафна подивилась, что эта женщина пустилась в дальнее путешествие.

– Вижу, что ты дочь царя, – сказала Дафна. – Родишь через два месяца вполне благополучно. У тебя мальчик.

– Она не за этим прибыла. По морю плыла, бедная. Тошнило всю дорогу, – вмешалась Агата.

– Там латины на реке Тибр основали новый город, – сказала просительница. – У них были только молодые воины и никаких женщин. Меня похитили, и всех подруг тоже. Отец мой, сабинский царь Тит Таций, этого так не оставит. Городок наш маленький, плохо защищен – сабиняне, да еще под водительством отца, захватят его играючи, а мы уже привыкли. Я возвращаться не хочу – мужа люблю. И подруги мои не хотят. У нас мужья красивые и добрые. Жен не обижают и даже советуются с нами. И украшения дарят. Отец маму бьет чуть не каждую неделю, а я, с тех пор как замужем, еще ни разу не плакала.

Сивиллы помолчали, подумали…

– Я знаю! – Агата даже вскочила от радости, но под строгим взглядом Дафны уселась на место и заговорила уже равнодушным тоном: – Они будут наступать на Рим в первое летнее полнолуние. Ночью. Как только взойдет луна. Пусть римляне подготовятся, пусть стоят с мечами и ждут их. А вы с детьми выйдите вперед. Так, чтобы быть между отцами и мужьями. Хватайте ваших братьев и соседей за стремя, называйте по именам, чтобы они вас узнали, показывайте им младенцев и умоляйте не оставлять детей сиротами… Как они увидят, что врасплох застать не получилось, а тут еще вы воете и младенцы, их внуки и племянники, пищат, отступят, будь спокойна. А потом переговоры за чашами вина… и все будет хорошо. Даже сможете навестить родню, если захотите, а потом вернуться к мужьям…

Беременная поклонилась, как могла, низко, раб ее поставил ларец с платой за прорицание к ногам старшей сивиллы, а к ногам другой – большую нарядную куклу с настоящими волосами, золотыми, как у просительницы. Они ушли.

– Ты смотри, – удивилась Дафна, – уже и на Апеннинах слышали, что Дельфийский оракул – маленькая девочка. И как только слухи расходятся…

Глава 16. Счастье

Немолодая женщина, усталая и растрепанная, пришла к храму поздним утром. Привратник не велел ей черпать воду из источника, она отошла подальше по течению ручейка, напилась, сполоснула разгоряченное лицо и вымыла сандалии и пыльные ноги. Когда она вернулась к дверям, привратник, отчаявшийся получить хоть мелкую монетку, проворчал невнятно, что, когда посетитель выйдет, сивиллы пообедают. А уж потом, если не появятся более достойные посетители, он допустит в храм бродяжку.

Женщина кивнула и уселась на ступеньку в тени.

Прошло немного времени – просительница даже задремала, опершись спиной о колонну, – и из храма вышел здоровяк в сопровождении двух слуг, с которыми он громко обсуждал полученное предсказание и стати самих сивилл. Сторож смотрел на них неодобрительно, но сделать замечание не посмел.

Мужчины отвязали лошадей, ожидавших у коновязи, вскочили на них и ускакали прочь.

Из полумрака храма вышла девушка. Она подставила лицо солнцу, понежилась на нем минутку и сказала повелительно:

– Похлебку снеси в ойкос. Дафна ждет.

– Как скажешь, Агата, – почтительно ответил слуга и скрылся в своей каморке.

Агата спустилась к источнику, напилась и, возвращаясь, заметила женщину. Та вскочила и стояла в нерешительности. Девушка подошла поближе, пристально глядя в лицо странницы, ахнула и, быстро взбежав на последнюю ступеньку, пылко обняла старуху.

– Кассандра! Это ты?! Пойдем скорее – ты голодна! Царевне не пристало это платье, – тараторила сивилла. – Как я рада видеть тебя! Скажи хоть слово – я хочу слышать твой голос! Как ты оказалась здесь?

– Я теперь не царевна, а рабыня, – ответила Кассандра. – Беглая рабыня. Агамемнон умер. Иные говорят, что его убила жена. Она бы убила и меня. Она ревнива, и наложницам мужа пощады нет…

Три женщины сидели за низеньким столиком в ойкосе у сивилл. Они уже поели, и Кассандра рассказывала, а сивиллы слушали затаив дыхание.

– Аполлон безжалостно наказал меня. Я до сих пор чувствую, когда должны произойти страшные события, но никто, никто никогда мне не верит. И Агамемнон не поверил. Теперь я решила найти вас – мы ведь сестры по духу. Я отдохну среди тех, кто знает, как я, что должно случиться, и не станет надо мной смеяться. И, быть может, если в этом храме мы втроем будем умолять нашего Господина, он смилуется надо мной…

– Дафна, давай я сбегаю позову маму, и мы вчетвером принесем в жертву… быка, – предложила Агата.

– Интересно, где ты возьмешь быка? – сердито спросила Дафна?

– Ой не надо! – отмахнулась Агата. – У нас на пастбище четыре быка, и завтра из Мегары придет проситель и приведет еще одного. Не будь скрягой, Дафна! Она такая же, как мы. И даже лучше нас! Нельзя не помочь дочери Приама и сестре Гектора.

– Ладно, – помолчав, сказала Дафна. – Приведи Феодосию. Быки, между прочим, принадлежат не только нам, но и ей, а два из них – храму. Если Феодосия согласится… И скажи привратнику, что мы не даем предсказаний ни сегодня, ни завтра утром. Мы заняты. Пусть приходят завтра после обеда. И еще: пошли за жрецом храма Посейдона – нам самим быка не заколоть.

Когда жертвоприношение завершилось, четыре женщины, распустив волосы и обливаясь слезами, принялись умолять Аполлона у его статуи о прощении и милости. Вдруг Агата и Дафна одна за другой замолкли. Агата встала, помогла подняться Дафне и, заплетая косу, сказала матери:

– Хватит, мама, всё в порядке. Он простил. Довольно плакать, Кассандра! Ты больше не знаешь о будущем ничего!

Еще два дня царевна и беглая рабыня отдыхала в доме Алексайо и Феодосии. А после, переодевшись в новый хитон – подарок хозяев – и положив в узелок свежий хлеб и десяток яблок, собралась уходить.

– Что будешь делать теперь? – спросила Феодосия.

– Не знаю, – засмеялась Кассандра. – Наверное, просить милостыню… Какое это счастье – не знать!

Глава 17. Привратник

Привратник проводил посетителя, но не вышел следом за ним, а прикрыл тяжелую дверь.

– Погоди, – велела Агата. – Я спущусь к роднику, умоюсь и попью холодной водички. Пока никого не впускай! – И она вышла через боковую дверцу в ойкос, а оттуда во двор храма.

– Да нет никого, – сказал ей вслед Архип.

Он подошел к очагу, постоял немного, глядя на Дафну, и вдруг опустился перед ней на колени.

– Что с тобой, Архип? – удивилась Дафна. – Ты и перед Аполлоном такого не делаешь.

– Прости меня, сивилла, – сказал привратник, склоняясь головой до пола.

– Встань, ради всех богов, – раздраженно проговорила Дафна. – Да что с тобой сегодня? Давай не будем говорить о наших делах перед лицом бога. Пойдем ко мне. Прощу, я все тебе прощу, не беспокойся.

Дафна села на свою постель, Агата проскользнула в дом и уселась на полу в углу, а Архип пристроился на низенькой скамеечке и, повздыхав, начал говорить:

– Сегодня тридцать пять лет как я служу тебе, Сивилла. Я пришел шестнадцатилетним и с тех пор ни на один день не оставлял своей службы. Я отпирал дверь храма на рассвете, впускал и выпускал вопрошающих, наводил порядок, раздавал подзатыльники тем, кто относился к святому месту без должного почтения, поддерживал огонь в священном очаге и выносил золу. Я приносил тебе воду и дрова, подметал святилище и твой дом, чинил ограждение двора, резал кур и варил тебе еду. Теперь у тебя четыре рабыни, а тогда я был единственным, кто ухаживал за тобой, когда ты болела, отирал пот с твоего лба и давал снадобья. Я ни разу за все эти годы не оскорбил твоего священного целомудрия ни взглядом, ни тоном. Не сказал тебе, что люблю тебя и других женщин для меня не существует.

– Ты что, – изумилась Дафна, – все эти годы обходился без женщины?

– Нет, конечно, – поморщился Архип. – Мужчина так не может. Ты платила мне, а я платил уличным девкам. А теперь я старею. У меня ни жены, ни детей… Прости меня, сивилла, я вернусь на родину отца в Милет. Половина отцовского дома принадлежит мне. Семья брата присмотрит за мной. Они меня и похоронят.

– А не рано тебя хоронить? – сердито спросила Дафна. – Тебе нужна хорошая женщина, которая станет согревать тебя ласками по ночам и стирать твой хитон? Пойдем на рынок – я куплю красивую рабыню. Египтянку. Тебе нравится Теоноя? Вот такую – смуглую, гибкую и сильную. Погоди, я лучше отдам ее тебе, а себе куплю другую.

– Ты не хочешь, чтобы я уходил, – пролепетал Архип. – Я думал, тебе все равно, кто рубит дрова и запирает храм.

– Мне не все равно, – сухо сказала Дафна. – Агата, приведи египтянку.

Младшая сивилла повиновалась без звука.

Вошла молодая женщина, вспотевшая от стирки, растрепанная и уставшая.

– Скажи, Теоноя, – спросила Дафна, – ты хочешь стать наложницей Архипа? У рабынь такого не спрашивают, но у меня есть причина. Подумай и отвечай от всего сердца.

– Хочу, конечно, – тихо сказала рабыня. – Он сильный, красивый, мужественный. Каждая бы захотела…

– У вас будет сын, – заговорила Агата. – Он и станет сторожем храма после тебя. Нет, погодите, мне надо сосредоточиться и сесть на треножник… Дело очень серьезное. Хотя… я и так вижу… Ты, Архип, вот что: рабыню освободи и женись на ней. Тогда твой сын женится на дочери моего брата. А их дочь… у нее будет дар пророчества. Я возьму ее в ученицы.

– Аполлон милостив к нам, – выдохнула Дафна. – Забирай женщину и иди. А брат пусть пришлет тебе денег за твою половину дома. Когда у нас будет посланник из Милета?

Агата подумала:

– Осенью, месяц после праздника Деметры, не раньше.

– Вот через него и передашь письмо брату. Как раз и напишешь, что жена твоя на сносях.

Глава 18. Глафира

Феодосия искала случая поговорить с Дафной наедине. Днем Агата была в святилище, а вечером, если Дафна приходила в гости, сидела дома. Отослать ее с поручением к соседке Феодосия не могла – даже мать не распоряжается сивиллой. Оставалось ждать удобного случая.

В один из жарких вечеров, когда Дафна навещала Феодосию и Алексайо, они заболтались дольше обычного. И вино Дафна разбавляла не водой, как всегда, а отваром хмеля – она находила в этом растении все новые лечебные свойства и пробовала добавлять его в свою стряпню и напитки. Так что, собираясь домой, Дафна, смеясь, призналась, что ее шатает, как настоящего пьяницу, и Феодосия, отвергнув раба, взялась сама проводить приемную мать до дома. Они вышли под звездное небо. Шли неторопливо. Разговаривали, громко смеясь, вспоминая забавные случаи. Когда подошли к храму, Дафна спросила:

– Ко мне зайдешь или здесь спросишь, чего хотела?

– Зайду, – вздохнула Феодосия.

Много лет прошло с тех пор, как она утратила дар пифии. Вместо него получила мужа, четверых детей, свой дом и жизнь, какой позавидовала бы всякая. А все же иногда тонкая, пронзительная иголочка зависти колола ее сердце. И она корила себя, потому что завидовала дочери и матери – двум женщинам, самым дорогим ее сердцу.

Они зашли в ойкос и устроились у очага на удобных сиденьях со спинками.

– Про Сандрика хочешь поговорить? – предположила Дафна.

– Ну да! Он решил жениться на Глафире. Есть тут одна… с лукавой мордочкой. Он просто как с цепи сорвался. Меня не слушает, братьям рта раскрыть не дает. Свет клином сошелся на этой потаскушке! И Агата за нее. Но ты ведь понимаешь: про своих мы ничего точно не знаем. Понять не могу, чем она понравилась Агате…

– А Алексайо как? – поинтересовалась Дафна.

– Стыдно сказать, – вздохнула Феодосия. – Ему вроде все равно. «Как скажешь, так и сделаем», – передразнила она мужа.

– А чем плоха эта Глафира? – спросила Дафна. – Что тебе не нравится?

– У Андроника и Артема свои дома, – стесняясь, пробормотала Феодосия, – мы друг к другу в гости ходим. А с этой мне жить. – Голос ее окреп. – Она хитрая, лживая… Только притворяется почтительной. Мать ее говорит, что муж их привез из Фессалии. Врет! Врет! Я по выговору чую, фракиянка она. Рабыней небось была. И отчего мой Сандрик должен жениться на дочери фракийской рабыни?

– Ладно, – вздохнула Дафна. – Пойдем! Я сяду на треножник. Поздно уже, и устала я, но попробую. Пойдем…

Она, кряхтя, забралась на высокий треножник, выпрямила спину и замерла, закрыв глаза. Феодосия беспомощно стояла перед ней, опустив руки. Потянулось время… Дафна будто задремала, но Феодосия не шевелилась – негоже тому, кто вопрошает оракула, мешать сивилле.

Наконец Дафна подняла голову, оперлась на плечо Феодосии и тяжело спустилась на пол.

– Ты особенно не переживай, – сказала она. – Во-первых, никакая она не потаскушка. Девственница. А во-вторых, Глафира эта умрет первыми родами. И года не пройдет.

– А ребенок? – ахнула Феодосия.

– И девочка тоже.

– А Агата, дурища здоровая, этого не знает? – закричала Феодосия.

– Она Сандрика очень любит, а про тех, кого любим, мы наперед не знаем – мне ли тебя учить? Помнишь, я болела, а ты не знала, выживу ли.

– Ладно, – сказала Феодосия, вытирая подолом обильные слезы. – Пойду разбужу Сандрика. Скажу, что я согласна. Сколько им в жизни радоваться осталось? Жалко терять время до рассвета.

Глава 19. Траур

Агата с самого утра сидела за ткацким станком. Она ткала искуснее всех женщин в городе. Поэтому, когда отец внезапно умер, приняла обет соткать на его урну красивый покров. Вот и сидела, не разгибаясь, уже много дней. После обеда разболелась голова, и мать велела выйти на улицу освежиться. Траур трауром, а подышать свежим воздухом надо, пока сама не заболела. Агата была своевольна и мало кого слушалась, но мать ее, что ни говори, была не из тех, с кем охота спорить.

Девушка накинула покрывало и пошла неторопливо в рощу, где было нежарко и журчали ручьи. По ночам она спала мало – тихий плач Феодосии проникал в ее сон, и она, чтобы не мешать матери поплакать, лежала неподвижно, задремывая и снова просыпаясь. Головная боль совсем измучила, она прилегла на траву, и птички убаюкали ее. Проснулась Агата через несколько часов. Голова болела меньше, но во рту было сухо. Рядом с ней на поваленной сосне сидел незнакомый мужчина.

– Кто ты? – спросила она.

– Меня зовут Агафон, – ответил незнакомец. – А вот ты, такая молодая и красивая, отчего гуляешь одна – без мужа, брата или хотя бы подружки?

– Чего мне бояться? – сказала Агата. – Со мной ничего не случится… – Она провела языком по сухим губам.

– Хочешь пить? – спросил Агафон. – У меня с собой кувшинчик. Всегда ношу у пояса. Сейчас принесу тебе из ручья.

– Спасибо, – улыбнулась Агата и снова закрыла глаза.

Агафон разбудил ее.

– Я не воды принес, – сказал он. – Такую красивую девушку не поят водой. Сбегал в лавку и принес тебе кувшинчик молодого вина. Выпей, головная боль сразу пройдет.

Агата взяла кувшинчик, сделала глоток и посмотрела на доброго человека повнимательней.

– Пойдем, – сказала она. – Заглянем в храм. У меня там важное дело, а потом выпьем вместе, а может, я тебя и приласкаю.

Они вышли из рощи и направились к храму. По дороге она шепнула женщине, сидевшей у порога своего дома:

– Найди Андроника – он мне нужен.

И они пошли дальше. Немолодая женщина поспешно вскочила и бросилась бежать.

– Тебе трудно идти, – сказал Агафон, – я поддержу тебя.

Он обнял ее за талию, и они медленно пошли в гору. На дороге послышался стук копыт. Всадник догнал их и спешился.

– Андроник, – сказала Агата негромко, – этот человек – разбойник из Коринфа. Отведи его к судье. Он хотел опоить меня сонным зельем и забрать на свой корабль, что ждет в бухте Итея. Повозка его за рынком, в переулке. У меня голова болела, – оправдываясь, объяснила она.

Андроник, здоровенный верзила, в секунду снял ремешок, подпоясывавший его хитон, заломил ошалевшему Агафону руки за спину и связал накрепко.

– Да кто ты такой? – заорал Агафон. – Что у вас – ни порядка, ни закона, ни богов? Эта шлюха нагло врет. Какой еще судья?! Она выдумала все до последнего слова. Сама хотела заманить меня к себе на ложе, да мне недосуг. Жена ждет!

– Я начальник стражи, – ответил Андроник. – Ты здесь подожди. – И он в момент связал ноги разбойника его же поясом. – Я отведу сестру в храм и вернусь за тобой. А судье не вздумай сказать, что сивилла шлюха. Не советую… За святотатство головой поплатишься без промедления. Говори лучше как есть.

Он вскочил на коня, одной рукой поднял девушку, посадил перед собой и гиком послал коня в галоп.

У ворот храма Андроник спустил сестру на землю, велел кланяться Дафне и поскакал обратно. Привратник почтительно отворил двери, и Агата вошла в святилище.

Через десять минут они сидели на скамеечках у столика, Дафна поила ее отваром липы с ромашкой и то целовала, то бранила.

– Сегодня переночуешь у меня, – сказала она строго. – Ты уже месяц на треножник не садилась. Я все одна да одна.

– Мне показалось, я больше не вижу будущего, – ответила задумчиво Агата. – Как папа умер, Аполлон как будто удалился. Только сегодня в роще я ясно увидела, что этот мерзавец хочет продать меня на рынке в Коринфе. Там на корабле уже есть две украденные девушки и мальчик… надо сказать судье.

– Испугалась? – жалостливо спросила Дафна.

– Да нет, – засмеялась Агата. – Это он думал, что будет торговать на рынке в Коринфе. А я видела, что он в это время будет в цепях в каменоломне в Дельфах. Чего же мне бояться?

Глава 20. Добродетель и доблесть

Первый посетитель был тучен, гугнив и откровенно глуп. Даже Агате трудно было понять, что за причина погнала его в Дельфы за предсказанием. Морщась, напрягая воображение и цепляясь за бессвязные слова, она рассердилась и чуть не выгнала его вон. Но вдруг дело разъяснилось. Он хотел знать, вернется ли его брат с войны и как отец поделит между ними свое имущество.

– Твой брат погибнет в бою… скоро… сегодня, – сказала она. – Отец все оставит тебе. Но ты должен будешь дать достойное приданое сестрам, когда они войдут в возраст. Кажется, младшую ты обманешь. Фу! Какой гадкий! Пошел с глаз моих долой! И зря радуешься – вот тебе еще одно бесплатное предсказание: ты умрешь от холеры, весь в дерьме, и никто, даже твои сыновья, не скажет о тебе доброго слова.

Толстяк попятился в ужасе и выскочил из храма, не поклонившись.

Агата встала с треножника, прошлась по храму, остановилась против статуи Аполлона.

– Голова болит, – пожаловалась ему.

Потерла виски, выпила немного настойки болиголова, что стояла в кувшинчике на столике, и услышала покашливание привратника. Она обернулась.

– Пришел важный господин, – сказал привратник. – Слуги его пригнали белого быка в дар храму, а сивилле – драгоценную накидку. – Он протянул открытый ларец, в котором переливалась золотом и пурпуром тонкая ткань.

Агата кивнула, села на треножник и жестом велела ввести посетителя.

В зал вошли двое. Она не сразу рассмотрела их – солнце снаружи сияло ослепительно. Они неторопливо прошли внутрь. Высокий старик – благородная осанка, красивая седая голова, серебряная, ухоженная курчавая бородка, умные черные глаза. И человек лет тридцати. Сын, вероятно. Они почтительно поклонились. Старик сказал:

– Я благодарен Дельфийскому оракулу. Несколько лет назад предсказательница дала моей жене мудрый совет. – Он замолчал, выжидая, что скажет сивилла.

– Благородный Одиссей! – воскликнула Агата, оживляясь. – Ты вернулся! Я рада. И не забыл нашу маленькую услугу. Позволь мне привести старшую сивиллу. Она недомогает, но будет счастлива увидеть твое лицо.

Агата метнулась в ойкос. Дафна дремала на ложе. Была слаба, кашляла, ее донимали боли в груди. Агата наклонилась, слегка потеребила больную за плечо и зашептала:

– Вставай, Дафна, вставай! Одиссей пришел – ты не можешь упустить такое.

Дафна ахнула, улыбнулась и не без труда поднялась. Сполоснула лицо из кадушки у двери, не стала завязывать сандалии. Агата только накинула на ее растрепанную голову покрывало. Дафна вышла первая, босая и величественная, как Афина. Агата следом. Царь Итаки и его наследник снова поклонились.

– Я рада тебе, мудрый Одиссей! – сказала Дафна. – О чем царь хочет спросить нас?

– Я пришел просто поблагодарить, как мне и велели, – сказал Одиссей, слегка улыбаясь.

– О нет, мой господин, – ответила Агата. – Мы не так хитроумны, как ты, но все же сивиллы. Мы знаем: ты хочешь спросить. Ты узнаешь все, что пожелаешь…

– Моя жена, – сказал Одиссей, – моя безупречно верная жена… она изменяла мне? Я не осужу ее, если и так. Я сам лишил ее защиты и опеки, уехав на долгие годы. Сын мой был ребенком и не мог противостоять чужеземцам. Но мне хотелось бы знать.

Агата подошла к царю совсем близко, подняла голову, всматриваясь в его лицо. Помедлив, сказала:

– Телемах унаследует твое царство, когда придет срок, и станет хорошим царем. Остров не будет знать болезней и войн при его жизни. Он женится на достойной женщине, и все его дети доживут до совершеннолетия. Твоя могила веками будет почитаться всеми греками. Даже чужеземные паломники будут навещать ее. Это мы можем тебе сказать. А то, что уже было, прошло. Про это мы не знаем. На такие вопросы предсказатели не отвечают.

Одиссей помедлил. Помолчал. Промолвил негромко:

– Значит, оракул подтвердил, что моя жена сохраняла мне верность на протяжении двадцати лет? Или я должен храму еще одного быка?

– Ты ничего больше нам не должен, сын Лаэрта, – ответила Дафна. – Мы не оспорим твоих слов. Возвращайся домой. Добрый путь! Добродетель твоей жены останется в веках, как и твоя доблесть.

Глава 21. Дафна

Агата сидела на треножнике. В жаровне курились благовония, и дым от них тянулся к зеву очага. Дым этот помогал предсказательницам, но от него болела голова, и он путал мысли, не связанные с просителем. А Агата в последние дни неотступно думала о том, что Дафна угасает, дни ее сочтены. Она трудно дышит, лежа на высоких подушках, а иногда, когда забывается, и вовсе перестает дышать. Агата закрыла глаза и сосредоточилась на мужчине, который молча стоял против нее, дожидаясь разрешения говорить.

– Как зовут? – спросила сивилла. – Откуда ты прибыл? Что привело тебя к Дельфийскому оракулу?

Мужчина был не стар – лет тридцати. Опрятно одет. С влажными волосами и бородой – значит, прежде чем зайти в храм, выкупался в ручье и сменил хитон.

– Мать назвала меня Зеноном, – ответил он. – Я с Самоса. Чем-то я не угодил богам. За последний год у меня утонул друг – шкипер диеры[12]. Половина товара на ней принадлежала мне. Потом сгорел загородный дом. Я был в городе, а жена еле спаслась. А теперь погиб мой двухлетний сын, я очень любил его. – Приятный хрипловатый голос дрогнул, и Зенон замолчал.

Агата тоже молчала. Думала о том, что Дафна умрет, а она останется одна. И до самой старости будет заниматься чужими жизнями. А своей у нее не будет никогда. Никто не обнимет ее и не согреет на одинокой постели. Не будет ребенка, которого можно любить, баловать сладостями, радоваться, что он бегает быстрее других детей, и беспокоиться, когда на закате опаздывает на ужин.

«Аполлон! – взмолилась она беззвучно. – Мы с Дафной всю жизнь отдали тебе! И мать моя почитает тебя превыше всех остальных. Защити нас! Не дай Дафне страдать перед смертью. Не дай мне еще десятилетия жить в тоске и одиночестве. Пусть я умру вместе с Дафной…»

Зенон, подняв голову, смотрел на сивиллу. Она помедлила, пока уляжется сердцебиение, и ответила негромко:

– Жена твоя не угодна богам. Она изменяла тебе с другом-шкипером. Потом ради другого любовника вынесла из деревенского дома все ценное и подожгла его, чтобы скрыть свое предательство. И за сыном плохо смотрела. Оттого он, оставшись без надзора, упал в колодец.

Зенон застонал, схватившись за голову.

– Выгони ее. Но не убивай! Я вижу, у тебя будет и преданная жена, и любимые дети. А достаток зависит от твоего усердия, – продолжила Агата.

Проситель ушел. Агата вышла на ступени храма. Внизу рабыня, которая ходила за Дафной, болтала с женой привратника.

– Как госпожа? – спросила Агата.

– Спит.

– А ты чего здесь прохлаждаешься? – рассердилась Агата. – Я велела быть при ней неотлучно!

– Я только на минутку, принести свежей воды.

– Стоило бы взять с собой кувшин, – гневно бросила Агата. – Дерзишь мне и врешь!

Рабыня поклонилась и юркнула в дом, не дожидаясь, пока хозяйка подойдет поближе. Через мгновение из дома донесся ее пронзительный вопль. Агата ворвалась в дверь, мельком увидела служанку, лежащую на полу без чувств, подошла к кровати. Остальные домочадцы собрались у нее за спиной. На льняном полотне, покрывавшем шкуры, которыми было устлано ложе, валялась туника Дафны. Но сама сивилла исчезла. Не было большого, задыхающегося, стонущего тела. Зато на мешке шерсти, который использовали как подушку, лежал маленький, голенький, сладко спящий младенец. Агата разглядывала тельце, крошечные пальчики рук, розовые шарики пальчиков ног, выпуклый животик, пушок на голове, губы, слегка причмокивающие во сне. Нежная кожа была так тонка, что через нее виднелись голубые жилки. Девочка… Агата взяла ее на руки.

– Я назову тебя Дафной, – сказала она. – Архип! Пошли Теоною, пусть приведет мою мать. Скажи в городе, что Аполлон помиловал свою служанку Дафну. Всем паломникам говори, что оракул неделю не дает предсказаний – у нас траурные церемонии. И найди мне кормилицу.

Она завернула малышку в тунику, отчего та слегка захныкала, села на ложе и стала укачивать, напевая колыбельную, улыбаясь и не вытирая катящихся по лицу слез.

Божественная пена

Салат из маслин

Гера готовила салат из маслин, лука и грибов. Маслины она мариновала сама. Собирала с любимых деревьев только самые крупные и черные и заливала их уксусом, сделанным из вина многолетней выдержки и сдобренным специальными травами. Такими маслинами не мог похвастаться никто. Вообще, она была прекрасная хозяйка. Постели в доме всегда мягкие и душистые, сад ухожен и составлен так, что цвел почти круглый год, дети приветливы и воспитанны. Да и сама Гера выглядела тридцатилетней. Муж, когда приходил вовремя и трезвый, всегда говорил ей, что она богиня домашнего очага. А когда приходил под утро и от него пахло другими женщинами, то ничего не ел и огрызался на каждое ее слово.

Если бы он не был так красив… она бы просто легла спать, не дожидаясь его, и утром подала бы ему завтрак как ни в чем не бывало.

Гера попробовала салат. Лучше и вообразить нельзя.

Иногда Гера ходила к маме и рассказывала, как она живет. Мама утешала ее, говорила, что и отец Геры вел себя как скотина. Но не был таким красавцем, так что и в лучшие минуты с ним было немного радости. А Гера своего любила. Ни у кого на свете не было таких ясных глаз, такой стройной шеи, таких густых кудрявых волос. И руки у него были прекрасные – могучие и умелые.

Опять где-нибудь шляется со своей коровой. Муж ухлестывал за многими, но эту, к которой он ходил постоянно, Гера совершенно не выносила. Говорили, что она на редкость хороша собой и тоже очень вкусно готовит, а он любил поесть и понимал толк в еде и вине.

Наконец, уже ближе к утру, хлопнула дверь. Муж, пьяный и виноватый, заглянул в спальню.

– Будешь есть? – спросила Гера.

– Нет, спасибо, дорогая, я сыт. Важное совещание было, заодно и перекусили.

– Совещание? – взвилась Гера. – С коровой своей совещался о делах Вселенной?

– Молчи, дура! Что ты понимаешь в делах Вселенной?

– Не меньше твоего! – закричала Гера. – Вместе учились. А ты-то что понимаешь? Смотри, какой бардак развел вокруг.

Гром загрохотал ей в ответ. Тысячи молний засверкали в небе. Зевс светился от обиды и гнева.

«Сейчас сокрушит мироздание», – с запоздалой тревогой подумала Гера.

– Ну ладно, ладно, угомонись, – мирно сказала она. – Там внизу самый сенокос. Зачем им теперь гроза? Ты ведь отвечаешь за все. Ну извини. Раз в самом деле было совещание, дай я тебя поцелую.

Божественная пена

В молодости Гефест любил женщин. Не каких-нибудь искусных в любви безупречных красавиц. Таких ему и даром не надо было. Он был женат на такой, и она надоела ему уже в первые пятьдесят лет.

Ему нравились деревенские бабы – энергичные и решительные. Без фокусов и претензий. Плотные кудрявые девки с деревянными бусами на загорелой шее. Сноровистые и работящие. И они отвечали Гефесту взаимностью. Он правда не был красавцем, как его олимпийские братья. Не пускал пыль в глаза чудесами, прихрамывал, не метал молний, и пахло от него потом и дымом. Даже не всегда признавался, что он бог. Однако в любви был решителен и неистов. Управлялся в полчаса, оставляя подружку совершенно довольной. Поспав часик, они вставали и съедали десяток свежеиспеченных лепешек с козьим сыром, запивая завтрак молодым вином из подвала. А потом, добродушный и милостивый, Гефест предлагал починить то, до чего у нерадивого мужа никогда руки не доходили: удлинить цепь колодца, наладить ворот, отковать новую ось для двери, которую уже просто прислоняли к входу в дом, или даже сложить из камней специальный маленький колодец, через который дым очага выходил прямо на крышу, оставляя воздух в доме чистым и прозрачным.

Хозяйка радовалась и гордилась. А муж, вернувшись со стадом с пастбища, только отводил глаза, не смея задавать вопросов.

Однажды, возвратившись от своей земной зазнобы на Олимп, Гефест почувствовал, что скучает. Он потолкался среди пирующих богов, послушал их болтовню, выпил амброзии – не полегчало. Пошел в кузницу. Занялся выдумыванием хитрого сундука, который обещал Гермесу для хранения сандалий, – не увлекло. Тогда, послонявшись из угла в угол, кузнец махнул на все рукой и вернулся к своей любезной Алкесте. Он стукнул в дверь, которая теперь отлично закрывалась и даже имела крючок изнутри.

Алкеста отворила.

– Не, – сказала она. – Сейчас муж придет. Не могу! Он, конечно, муж завалящий. Что в поле, что в кровати толку немного. Пустозвон и забияка. А все же я ему жена. Коли он пришел домой – его право.

Гефест почесал затылок.

– Кто у вас теперь царем? – спросил он.

– Известно кто! Менелай! И Елена царицей!

– А, слышал, слышал, – пробурчал Гефест. – Сегодня на Олимпе болтали. И вроде у них Парис гостит теперь?

– А мне почем знать? – сварливо сказала Алкеста. – Мне бы со своим гостем разобраться.

– Ну не ворчи! У меня тут есть кое-какие знакомства. По работе… Эроту стрелы кую, Гермесу сундук обещал. Деловые связи… Я с ними поговорю. Думаю, на днях Менелай соберет дружину и отбудет на войну. Елена ваша – та еще штучка. Вроде моей жены. Так что муж твой уедет с царем лет на десять. Ты же не против?

– Совсем не против! Ты всяко лучше его! А через десять лет видно будет. Может, он вернется с добычей – пара рабов в хозяйстве большая подмога.

– Значит, договорились, – решил Гефест. – Как они отплывут, я к тебе перееду. Моя жена этой войной так увлечется, что и не заметит…

А вы говорите: «Бессонница, Гомер, тугие паруса…»

Сделка

Дом Аспазии стоял на холме вне города, но совсем близко от северных городских ворот Диррахия. Муж забрал ее в Иллирию, и она привыкла к его сородичам, так что уже лет двадцать считала эти края своей родиной. Супруг (да будет благословенна его память) давно умер, сыновья уехали по торговым делам в Коринф да там и остались. Жила старуха одна, на что особенно не сетовала. Дом был просторный и удобный. Слуги преданные, и хозяйство приносило приличный доход. Поэтому Аспазия имела вдоволь папируса, не жалела серебра на лучшие чернила и каламы[13] покупала только египетские.

Горе ее состояло в том, что с годами ухудшалось зрение, она писала все крупнее, и глаза часто слезились от напряжения. С тоской она думала, что закончить труд жизни сможет, только если удастся найти грамотного юношу, способного быстро и красиво писать под диктовку.

В детстве Аспазия с отцом и матерью ходила из деревни в деревню, от рынка к рынку и участвовала в представлениях, которых всегда ждали. Мать играла на кифаре, отец рассказывал под музыку древние предания. А когда он уставал и садился передохнуть и закусить, девочка пела слушателям простые деревенские песенки. Бродячими сказителями был и дед, и прадед, и все предки, кто значился в семейной родословной. Однажды на таком представлении богатый молодой вдовец заметил девочку и тут же решил жениться на ней. Отцу он дал богатый выкуп, а молодую жену сделал хозяйкой своего дома, показал, как управляют хозяйством, научил грамоте и философии, а когда их близнецам исполнилось десять, защищая, как должно мужчине, свой полис, погиб в сражении с дарданами. Аспазия горевала ужасно. Но прошло несколько лет, и она поняла, что призвана к великому служению. Она, знавшая наизусть множество сказаний о войне греков с троянцами и жизни богов и героев, должна записать все предания на папирус. Ее давно сердило, что разные сказители рассказывают по-разному, путают последовательность событий, меняют слова и добавляют от себя глупые шутки, чтобы рассмешить публику и получить несколько лишних монет. Теперь каждое слово будет ею записано и сохранено навеки. Хотя и сама она, исписав многие десятки папирусов, иногда замечала противоречия между частями повествования и вынуждена была изменять эпизоды, вклеивая поверх написанного новые кусочки текстов. Работа продвигалась медленно. Теперь она писала только несколько часов в день, когда солнце освещало рукопись особенно ярко. В самых ранних сумерках она уже не видела ясно манускрипт и боялась каждый день, что не увидит его и в полдень.

Ранним весенним вечером она сидела, задумавшись о том, что грамотного раба с хорошим почерком, сообразительного и трудолюбивого купить можно только за огромные деньги и только в Милете или Афинах. Мысли были горестные, и Аспазия порадовалась посетителю, который отвлек ее от печали и дурных предчувствий.

Управляющий впустил привлекательного мужчину. Вошедший был красив, молод и слова приветствия произнес убедительным, звучным голосом.

– Как зовут тебя? – спросила Аспазия.

– Мое имя, вероятно, известно госпоже. Меня зовут Гермес. Я посланник значительного лица, от которого имею поручение.

В левой руке его хозяйка различила кадуцей – небольшой жезл с двумя змеями. Золотые головки змей слегка поворачивались, разглядывая Аспазию изумрудными глазками.

Сомнений не было. Аспазия встала, низко поклонилась, придвинула к своему клисмосу кресло и усадила в него нежданного гостя.

– Меня послал мой брат – великий бог войны Арес. Сам он к переговорам неспособен – слишком резок, совсем не слушает собеседника и, между нами говоря, глуповат… Он просит убрать из повествования упоминания о его кровавых поступках. Говорит, что ничего этого не было. Что он даже не заглядывал на то поле сражения и не хочет, чтобы клевета его недругов осталась в памяти будущих поколений.

– Желание великого бога было бы для меня законом, если бы я выдумывала то, что пишу, – ответила Аспазия. – Но я не добавляю ни слова к тому, что рассказывают уже столетия. Я только записываю то, что помню наизусть.

– Но ведь немного поправляешь? – засмеялся Гермес. – Приходится ведь согласовывать слова и находить новые выражения, чтобы заменить те, что употребляли люди, чуждые грамматике?

– Только по форме.

Они беседовали долго. Гермес был богом торговли, но и Аспазия все детство провела на рынках, да и потом вела большое хозяйство, которое учит продавать подороже, а покупать подешевле. В конце концов плата, предложенная за сделку, удовлетворила обоих. В мешке Гермеса кроме кадуцея оказалась и маленькая бутылочка из слоновой кости. Он купил ее у Асклепия по дороге в Иллирию. Аспазия вылила жидкость из флакона на ладонь и плеснула себе в лицо.

Потом они поужинали вместе и прошлись по тексту, согласовывая, что было клеветой, а что только служило к чести бога войны. На столе горели две свечи, но света было вполне достаточно, чтобы разглядеть самые маленькие буквы.

Торг закончился справедливым обменом: Аспазии досталось острое зрение до конца жизни, а Аресу – добрая слава на тысячи лет вперед.

Тайна

К вечеру с гор подул ветерок – в перистиле[14], куда выносили больную, когда спадала жара, дышать стало легче. К тому же и новая микстура, которую приготовил приезжий врач, помогала от болей в груди. Так что Зоя повеселела и даже согласилась съесть несколько фиг, сорванных прямо с того дерева, в тени которого она лежала. Характер у нее был легкий, ухаживать за такой пациенткой несложно. Хотя доктор и сказал домочадцам, что жить ей осталось недолго, а все же дочь решила, что, пока мать чувствует себя бодрее, к ней можно допустить посетительницу. Много дней она не видела нового лица – только родственники и домашние рабы.

Навестить больную пришла молодая женщина под покрывалом. Ее провели в перистиль, и она села на раскладной табурет, стоявший возле кровати.

– Как зовут тебя, милая? – спросила хозяйка.

Девушка спустила покрывало на плечи. Открылось прелестное молодое лицо, обрамленное золотыми волосами, уложенными в сложную, красивую прическу.

– Артемида! Сестра моя! – закричала Зоя, приподнявшись на кровати. – Это ты! Я столько лет тебя ждала!

Она села на ложе, и они обнялись. Потом девушка осторожно опустила старушку на изголовье.

– Ты не изменилась за пятьдесят лет, – сказала Зоя. – Теперь расскажи мне все: как вы с Аполлоном попали к нам и отчего внезапно исчезли.

– Да, конечно, я все расскажу. Для этого и пришла – все рассказать и проститься. Мы с братом-близнецом оказались в опасности. Отец поведал нашей матери: его жена узнала, что мать моя родила близнецов, и ищет нас, чтобы убить… Нам с Аполлоном было только пять лет. Мы были совсем беспомощны, а мать наша не могла противостоять воле самой Геры. Тогда они с отцом решили укрыть нас в обыкновенной человеческой семье. Мать отыскала ваш дом, в котором тоже росли двое близнецов, и договорилась с твоими родителями, что они будут воспитывать всех четверых. Они обещали не делать различий между своими детьми и нами, а мать моя, Лето, обещала, что ваш дом обойдут болезни, неудачи, неурожаи, падеж скота и злые люди. У нас было замечательно счастливое детство, правда?

– О, да! – ответила Зоя. – Мы были необыкновенно дружны. Нам всегда было весело, и учились мы все четверо прекрасно. За те десять лет никто из нас не поссорился с братом или сестрой.

– Но однажды, – продолжила Артемида, – когда мы все вязали снопы, помогая родителям в поле, Гермес явился за нами и увлек на Олимп. Он не позволил проститься ни с кем, чтобы вы не узнали, кто гостил в вашем доме десять лет. Мы с братом были уже в силе и не боялись мести, а вы, люди, по-прежнему беззащитны. Тайну следовало сохранить как от вас самих, так и от ваших соседей. А Аполлон потом никогда не приходил к вам?

Старушка замялась, потеребила край легкого одеяла и ответила:

– Он бывал у нас много раз, но уже давно не заходил…

– Так ты все знала, – ахнула Артемида.

– Он рассказывал, конечно. Просто не хотелось портить тебе удовольствие. Не каждый день случается раскрыть священную мистическую тайну.

Они помолчали.

– А кто твои дети? – спросила наконец гостья.

– Две дочери, – обрадовалась вопросу Зоя. – Очень удачные. Одна чудесно играет на кифаре. И стихи сочиняет. А другая – не представляю откуда – знает все про звезды. Девочки! Эвтерпа, Урания! Зайдите к нам, поздоровайтесь с тетей. Вообще-то они здесь не живут. У них домик на Парнасе. Теперь только приехали, когда им сообщили, что я заболела. Ухаживают.

Две молодые женщины вошли в перистиль и низко поклонились Артемиде. Мать кивнула и показала жестом, что этого достаточно, они могут заниматься своими делами.

– А ведь я не хотела уходить тогда, – сказала Артемида. – Я любила твоего брата настоящей, жаркой, человеческой любовью. Но приказа Зевса ослушаться невозможно. От этого я никогда в жизни не была с мужчиной – ни человек, ни бог не обладал моим телом. Я люблю одного его.

– Ну конечно, – ответила Зоя. – Ты всегда была послушной девочкой. А Аполлон никогда никого не слушал. Делал что хотел.

– Теперь пойду к Актеону, – сказала богиня.

– Актеон постарел. Голова трясется, колени почти не сгибаются. Да и умом ослаб. Собственную жену не узнает… не стоит ходить к нему теперь. Если бы ты вернулась к нам, когда он был молод, и твоя жизнь, и наша пошли бы другим путем. А теперь уже поздно. Судьба! Простимся, дорогая сестра!

Сказка на ночь

Никанор сидел на заседании коллегии архонтов[15] и старался не отвлекаться от обсуждения. Тем более, как эпоним[16], он руководил собранием. А как опытный политик, отдавал себе отчет в том, что процветание города во многом зависит от того, думают ли члены коллегии о том, что говорят остальные, и говорят ли они сами, обдумав вопрос. Заседание продолжалось уже несколько часов. Они окончательно договорились об укреплении Пирейской гавани, о тексте регламента на торговлю скотом в городских стенах и о продаже некоторых трофеев последней войны для ремонта храма Деметры. Осталось решить, когда созывать народное собрание. Политически это было важное решение, и вначале Никанор намерен был биться за самый конец месяца таргелион[17], но почувствовал, что ему до смерти хочется вернуться к жене и сыну. Подумал с горечью, что стареет, и, вздохнув, согласился на ближайший благоприятный для собраний день – уже через неделю.

По обычаю архонты выпили по чаше разбавленного вина и неторопливо разошлись.

Собрание проводилось в доме Никанора, однако, чтобы вернуться к семье, ему надо было сесть на лошадь и скакать около часа. Управляющий умолял пообедать, но хозяин сказал, что не будет терять времени, а пообедает с семьей. Слуга подвел взнузданного коня, Никанор легко вскочил на него и рысью двинулся к городским воротам. А выехав на дорогу, перешел на галоп. Конь был отличный, и всадник в расцвете сил.

Что ни говори, Атена, его жена, к которой он так стремился, была странной женщиной. Она согласилась выйти замуж за архонта Афин только при условии, что жить они будут в деревенском доме, и ему пришлось срочно перестраивать, укреплять и украшать старый дедовский ойкос. Она любила тонкие ткани, посуду, расписанную лучшими мастерами, красивую мебель, драгоценные украшения и свитки с поэзией и философскими трудами, иные из которых стоили очень дорого. Разумеется, Никанор был богат и мог покупать все, что радовало ее. Но Атена приказала отослать из дома всех рабов и делала сама всю домашнюю работу. Ей даже не понадобилась повитуха, чтобы родить сына, и уж тем более она не нуждалась в няньках и кормилице. Дом ее сиял чистотой, двор был всегда аккуратно выметен и побрызган водой, одежда всех троих стиралась часто и тщательно, а стряпня жены была выше всяких похвал. И сад ее благоухал и плодоносил.

Они пообедали втроем очень весело. Ганимеду исполнилось только четыре года, но он вел себя за столом как взрослый и не только аккуратно ел, но даже участвовал в застольной беседе.

После захода солнца мальчик улегся спать, а отец по обыкновению принялся рассказывать вечернюю сказку. Атена любила его слушать и, быстро управившись с посудой, тоже присела рядом.

Никанор в тот вечер рассказывал про суд Париса. Услышав, что три богини просили пастуха – царевича Париса – рассудить, какая из них красивее, она засмеялась и спросила мужа:

– Это ты придумал?

– Нет, конечно, – ответил Никанор. – Это всем известно. Так началась великая Троянская война. Это не сказка для детей, а эллинская история.

– Вздор! – опять засмеялась она. – По какой бы причине царевич Илиона пас овец в одиночестве? Этого не могло быть. Но ладно… А почему три великие богини избрали его, чтобы решить спор о превосходстве? Ну, допустим, дурочка Афродита – ей лишь бы кто сказал, что она красавица. Но Гера? Царица богов? Какое ей дело, что думает Парис? Или Афина – это даже обидно…

– Но как же, дорогая, – растерялся Никанор, – ведь Парис влюбил в себя Елену и увез ее из Спарты. Разве она согласилась бы, не помогай ему Афродита?

– Ты не видел ее мужа Менелая. Он был препротивным малым. Мало того что почти бессилен в постели, так еще и скуп и вдобавок гневлив. Не гнушался отстегать жену уздечкой или даже оставить синяк на ее хорошеньком личике. А Парис – красавец! Обходительный и страстный. Вот они и сбежали. И Эрот тут ни при чем. Он шалун и бездельник, а любовь – вещь редкая и драгоценная.

Ганимед уже спал, и они вышли в сад. Никанор с трудом осознавал, что означают слова жены.

– Но во время войны Афина помогала грекам? – спросил он осторожно.

– Немножко, совсем чуть-чуть. У меня были и другие дела.

Никанор задохнулся от ее слов.

– Почему ты выбрала меня? – запинаясь, проговорил он. – Так что же, Ганимед – полубог?

– Ну конечно! – ответила Атена. – А разве сразу не заметно?

– Да, – пробормотал архонт, – таких детей у людей не бывает. Он… особенный. Но почему я?

– Помнишь, как мы встретились? – лукаво спросила Атена.

– Да, конечно! Разве я смогу такое забыть! Я был тогда вторым архонтом и приносил в храме Афины государственную жертву. Когда я выходил из храма, увидел на ступенях юную деву, прекрасную, как богиня. Я заговорил с ней, и она мне отвечала. И каждое слово ее сочилось мудростью. Ты сказала, что не имеешь родни и опекуна, значит, решение о браке твое собственное. И мы поженились. Но почему я?

– Потому что мне хорошо с тобой. Любовь – редчайшая драгоценность, одинаково ценная для людей и богов. Ты смертен, да! Но не отказываться же от целой жизни счастья из-за того, что за ним последует горе. Мы живем только теперь… Поцелуй меня и забудь все, что было после обеда!

Никанор прикрыл глаза на секунду и сказал:

– Жалко, я не рассказал Ганимеду сказку перед сном. Он уже спит, наверно. Пойдем и мы спать, дорогая. Завтра надо отвести коня в кузницу. Я так спешил к тебе, что он потерял в пути подкову…

Русалочки

Маленькие русалочки играли в песочке под присмотром небольшого ската. Он лениво плавал вокруг и приглядывал, чтобы они не расплывались, не щипались и не дергали друг друга за волосы. Все русалочки были дочерями Посейдона от разных утопленниц. Чуть какая-нибудь Офелия от несчастной любви покинет сушу, царские осведомители сразу тут как тут и влекут ее под ручки на погляд его величеству. На сорокалетних кухарок, утопившихся из-за подгоревшего жаркого, он не смотрел. Их снабжали необходимыми аксессуарами и зачисляли в штат дворцовых служащих согласно штатному расписанию. Иные делали карьеру и лет через двести становились координаторами морских течений или, к примеру, модераторами слетов глубоководных спрутов. Остальные исполняли непыльную работу дворцовых горничных и камеристок.

Другое дело – юные красавицы, утопившиеся во цвете лет. Такие попадали в гарем к морскому царю и погружались с удовольствием в хитросплетения дворцовых интриг и борьбу за лучшие жемчужины, которые доставались женам как по обычаю и праву, так и путем увлекательных козней или в знак личной благодарности царя за особые заслуги. В результате этих особых заслуг и рождались русалочки. Воспитание русалочек – дело непростое. Характер у них, как правило, тяжелый: склонность к унынию, унаследованная от депрессивных матерей, и спесивое властолюбие, доставшееся от августейшего папочки. Все они были прехорошенькие, развитые и ухоженные. У всех были прекрасные распущенные зеленые волосы, нежные ручки с маленькими перстеньками и сверкающие отборными чешуйками хвостики. Русалочье детство продолжается долго. За пятьдесят лет, проведенных в песочнице, они до смерти надоедали друг другу и, когда шли в школу, были рады новым учителям и предметам. Ихтиологию преподавал морской конек, сделавший блистательную академическую карьеру и достигший восьмой ученой степени, учрежденной специально для него, дабы признать его величайшие научные заслуги, не сравнимые ни с какими другими ни в море, ни на суше. Музыкой с девочками посемейному занималась Эвтерпа. Социологию преподавал пожилой водяной из небольшой речушки. Царское министерство просвещения обнаружило этот самородок и немедленно сделало ему лестное предложение. Он перебрался в коралловый дворец, прихватил с собой несколько любимых кикимор и, освобожденный от остальных забот, весь отдался социологии и обучению принцесс. Гидрологии учил молодой профессор. Он плыл на конгресс, но, поскольку этот ученый малый давно уже привлекал внимание директора школы, корабль столкнулся с айсбергом и затонул. Что было не так просто осуществить. Корабль-то построили надежный, снабженный всякими хитрыми устройствами, улучшающими плавучесть, да и айсбергу в тех краях нечего было делать. Однако русалки должны были получить наилучшее образование. Кое-кто с затонувшего «Титаника» спасся, но профессор-гидролог пошел на дно, где получил отличное назначение в королевскую школу и в буквальном смысле безбрежные возможности заниматься своей наукой. Философии учил Аристотель. Ради такого исключительного случая Посейдон связался со своим мрачным братом Аидом и, пользуясь родственной протекцией, организовал перипатетику долгосрочную командировку из подземного царства в подводное.

Итак, к выпускному балу русалки были безупречны: умны, красивы, образованны, глубокомысленны и начитанны. Теперь они могли отдаться своему предназначению – подплывать в сумерках к рыбачьим лодкам и дивными песнями смущать придурковатых рыбаков.

Что ни говори, оверквалификация – серьезная проблема и на земле, и под водой.

О малых божествах

В молодости нимфы были прелестны. Они жили близ источников и следили за живостью и чистотой родников. У хорошей, энергичной нимфы ключи не иссякали, окрестные деревья не смели ронять увядшие листья в бурлящие хрустальной водой озерца, и пугливые лани приходили туда напиться чистой воды без опасения встретить на водопое волка или охотника. Разве что иногда после полуденного отдыха к нимфам заглядывал фавн. Парнокопытные состояли с ним в родстве и не возражали. Со временем экология системы изменилась – римляне понастроили водопроводов, и многие нимфы остались без работы. Они повзрослели, стали носить туники подлиннее. Некоторые освоили смежную профессию и перешли в нереиды. Другие оставили за собой полставки, повыходили замуж, пристрастились к домашнему хозяйству. Ах, как всходили у них пироги и как цвели левкои!

Время обтекало буколики и георгики. Дриады в духе эпохи интенсифицировали свой труд. Так что теперь одна дриада обслуживала несколько деревьев, а отдельные, особо самонадеянные, и целый лесок. Разумеется, леса от таких перемен поредели. Дровосеки, мужья бывших нимф, чувствовали себя уверенно. Постепенно на месте вырубленных дубрав зашумели стадионы, над корнями бывших священных рощ вольно раскинулись атомные электростанции, а оставленные попечением реки обзавелись набережными и пересеклись мостами, по которым мчатся белые поезда.

Старушки-нимфы давно поумирали, а дочери их дочерей перебрались в нынешнюю жизнь. Оры[18] стали совершенно безответственными, и порядок в природе нарушается поминутно: дождь идет до декабря, снег выпадает в мае. Что тут скажешь, девушки работают в тяжелых условиях… Одно время приболела наяда Пятницкого шоссе, что обитала у Юрлова, и все вечера напролет сотни поселян проводили в пробках.

Нимфы водостоков следят, чтобы дожди не заливали шоссе, но, если проекты новых дорог им не отсылают на подпись, никакие расчеты и дренажи не помогают. Они очень обидчивы…

Когда Геката не в духе, выключаются светофоры на перекрестках.

И боже вас упаси, если вы рассердили нимфу сервера. Он зависнет на долгие часы, и вся информация будет недоступна, пока сатиры из отдела компьютерной связи не улестят ее мольбами, анекдотами и мелкими подношениями. Имейте в виду!

Семья. В пустыне

Свадьба в Уре

Утро уже шумело людскими голосами во дворе, «У плеском воды, разливаемой по кувшинам, тявканьем щенков и гоготаньем гусей, а девочка еще сладко спала в своей кровати с резными львиными лапами и не собиралась просыпаться. Однако жизнь полна неожиданностей. Взлетела занавеска, закрывающая дверной проем, и в спальню стремительно зашли две женщины. Одна наклонилась над кроватью и потрясла девочку за плечо, говоря:

– Вставай, вставай Саррайя! Отец зовет.

Другая торопливо застегивала на шее у хозяйки тяжелое ожерелье и завязывала ремешки сандалий, стараясь не мешать госпоже и не попадаться ей под руку.

Девочка неохотно открыла глаза, спросила:

– И меня? Так рано? А что случилось?

Мать только сжала губы, и Саррайя поняла, что следует молча повиноваться. Она поднялась с постели, приподняла крышку сундука и стала искать в нем подобающее платье. Служанка по знаку хозяйки принялась укладывать черные блестящие волосы девочки, пока мать выбирала украшения и вдевала ей в уши длинные драгоценные серьги. Другая служанка, поспешно вбежав, начала прилаживать складки платья, закалывая булавками кайму.

Наконец мать с дочерью были одеты, брови у обеих насурьмлены, и губы подкрашены ароматными кремами: у матери – цвета корицы, у дочери – алым. Они спустились по широкой лестнице во двор, а оттуда, сопровождаемые небольшой свитой служанок, на улицу и торопливо прошли до узорных ворот следующего дома, охраняемых парой каменных львов.

Фарра ждал их в большом зале, освещенном утренним солнцем, проникавшим через широкое окно в потолке. У ног его расположилась на подушке старшая жена, на сундуках и лежанках сидели ее сыновья и дочери.

– Рад тебя видеть, Лина! – Фарра встал, поцеловал церемонно вторую жену и усадил ее на кушетку. Потом обернулся к Саррайе, расцеловал ее в обе щеки, чуть отодвинул от себя, взяв за плечи, и удовлетворенно сказал: – Настоящая красавица! Сколько тебе? Уже пятнадцать? Я нашел для тебя мужа, дитя мое! Молодого, богатого, красивого, прекрасно воспитанного и наследующего лучшей семье в Уре. Вот твой жених.

Саррайя ахнула, увидев, на кого показывает отец.

– Что, не нравится? – усмехнулся Фарра.

– Нравится, конечно, – зарделась девушка. – Авраам красив и любезен. Но он сын моего отца… это ничего?

– Это отлично, – заверил старик. – Матери ваши не в родстве. Всю их родословную я знаю до шестого колена. Ты получаешь надежного мужа, главу рода после моей смерти. А он прекрасную жену. Кроткую и невинную. Нас не обманут с приданым и не унизят неподобающим родством. И дети ваши будут многочисленны, красивы и здоровы. Готовьтесь к церемониям. Сыграем свадьбу со всей роскошью, какую требует этот мерзкий город, погрязший в богатстве, лени, грехе и слабоумии. А после – все это еще надлежит тщательно обдумать, – после, если наш Бог поможет, мы уйдем со своими слугами и стадами. Построим новый город, породим новый народ, придумаем новый закон и напишем новую Книгу. И Бог, увидев, что на нас нет греха, пошлет нашим потомкам мир и покой.

Жены и дети заулыбались, а слуги, подивившись странным речам господина, поклонились ему до земли.

Новые соседи

Рассвет только начинался, можно было еще немного поспать, но Ашеру разбудил шум. Как будто гнали стадо и пастухи громко переговаривались. Она скинула козью шкуру, тихонечко отстранилась от мужа, чуть-чуть сдвинула мешок, прикрывающий вход, и выскользнула наружу – ей не приснилось: чужие люди пришли неизвестно откуда. Она не видела чужих больше года, с тех пор как отец отдал ее замуж.

Пришельцев было много. Она испугалась, что они прогонят семью Ашеры от финиковой рощи и колодца, но они разгружали верблюдов на другом краю оазиса. Она заскочила к Ноле – старшей жене. Нола болела, без помощи ходить не могла, но была добра к Ашере и от мужа требовала, чтобы он не бил ее, когда та была неловка в работе. Нола тоже проснулась и прислушивалась. Они выбрались из шатра. Стояли обнявшись – Ноле нужна была поддержка. Смотрели, что делают незнакомцы. Подошел и Дагон. Не решаясь приблизиться к чужакам, смотрел вместе со своими женами.

Несколько мужчин стали наскоро сооружать загон для скота из жердей, которые привезли с собой, двое разбивали шатер. Закончив, соорудили на скорую руку большой шалаш, натаскали воды из колодца, закрыли коз и овец в загон и ушли в свои жилища отдыхать. Ясно: всю ночь шли, спасаясь от солнца, а теперь заснули. Верблюды паслись неподалеку. Кажется, они тут обосновались надолго. Если люди хорошие, то не страшно – колодец в оазисе глубокий, обильный. И колючек в пустыне хватит для обоих стад. И с соседями не так опасно – лев из пустыни не придет в обжитое место.

К полудню, когда Ашера кончила лущить чечевицу и поставила на огонь кашу, в стане пришельцев зашевелились. Из шатра вышли мужчина и три женщины, из шалаша – шестеро мужчин и подросток. Все они занялись хозяйственными хлопотами: женщины собрали несколько плоских камней и соорудили очаг.

Остроглазая Ашера хлопотала по хозяйству, но все время следила за тем, что делают новые соседи. Когда у нее были готовы лепешки, она кликнула мужа, они вдвоем вывели из шатра Нолу и сели под деревом обедать. Варево было разлито по плошкам, а лепешки служили и ложками, и хлебом. Несколько минут ели в молчании. Женщины нетерпеливо ждали, пока их господин заговорит. Наконец он утолил первый голод.

– Как быть с этими? – озабоченно спросил Дагон.

– Тут и думать нечего, – ответила Нола. – Они сильнее нас, значит, надо искать их покровительства. Я почти закончила плести корзинку. Ашера положит в нее фиников, что остались с прошлого года, и отнесет скромным подарком от соседей. И пусть пригласит хозяина навестить нас вечером. А если соблаговолит, то и с женами.

Ашера готова была рассмеяться от радости и расцеловать Нолу, но вспомнила, что уже не девчонка, а жена и вести себя должна подобающе. Она склонила голову и закрыла глаза в знак того, что поняла и повинуется приказу мужа. Дагон же поднялся со своего места, подошел к Ноле, обнял ее, наклонившись, и прошептал:

– Ты не только мудра, но все еще красива, возлюбленная моя! Эту ночь я проведу в твоем шатре.

После обеда Дагон смочил головную повязку и ушел к стаду, которое паслось, разбредаясь без присмотра, а Нола вручила Ашере красивую соломенную корзиночку. Ашера наполнила ее финиками, истощив почти весь запас, вымыла лицо и руки и, стараясь не бежать, отправилась к женщинам, хлопочущим у огня. Вернулась она с новорожденным козленком – щедрым подарком богатых соседей. Пока Нола, сидя в тени, гладила шелковистую шкурку козленка, Ашера рассказывала взахлеб:

– Госпожа такая красивая! У нее серьги, какие и описать словами нельзя, и браслеты на руках звенят, и хлеб она замешивала из пшеничной муки. Детей у нее нет; и другие женщины не наложницы господина: одна – почти старуха, а другая – некрасивая и хромая. Они все смотрели на мой живот и желали мне благополучно родить – такие приветливые! Язык их я понимаю. Пришли из Харрана. У господина рубашка беленого холста и с полосой огненного цвета. И серьга в ухе. Слуги его – все родичи. У них и верблюды, и овец много, и коз не сочтешь. Сегодня они не придут, но в другой день наверное… Он молодой, но служанка мне шепнула, что ему семьдесят лет.

Солнце клонилось к закату. Дагон вернулся со стадом, загнал скот в маленький овражек, служивший загоном, и загородил вход стволом пальмы – единственной, которую они срубили, когда пришли на это место год назад. Туда же отправили нового козленка – какая-нибудь матка накормит… Они поужинали остатком лепешек с сыром, запили водой. Но прежде чем Дагон увел Нолу в ее шатер, Ашера, не выдержав, спросила у старшей жены:

– Вот объясни мне: как так? У него и зубы белые, и в бороде ни седого волоска, а нашему мужу в отцы годится.

– Да нет, – рассмеялась Нола. – Семьдесят лет – это значит, что он главный в своем роду. То есть над ним нет старшего. Он патриарх.

– Какая ты мудрая! – искренне и не в первый раз восхитилась младшая.

Дагон и Нола зашли в шатер, но Ашере все еще нестерпимо хотелось обсуждать события волнующего дня. Хотелось рассказать, что ее напоили верблюжьим молоком и в шатре у богача за открытым пологом виднелись цветные подушки. Она не посмела болтать о пустяках, когда супруг ее вошел к старшей жене, но и молчать не могла.

– А зовут их Авраам и Сарра, – сказала она негромко.

– Спи уже! – отозвался муж, но в голосе его не было строгости.

Они с Нолой о чем-то шептались и смеялись. Ашере не хотелось оставаться одной. Она вынесла свою кошму и козью шкуру и устроилась возле шатра так, чтобы слышать их голоса и звуки священного соединения мужа с женой. Конечно, Дагон любит Нолу куда больше. Зато у Ашеры будут сыновья, и старший из них уже толкается в ее животе, на зависть всем женщинам вокруг. С этой мыслью она заснула и улыбалась во сне до рассвета.

Дочери Лота

Авраам вернулся к своим шатрам перед самым заходом солнца. Отроки, следовавшие за ним на ослах, уже давно беспокоились: кто ж готов остаться в пустыне без приюта во мраке ночи? Но господин их на любимом верблюде следовал по делам, навещая свои стада и оазисы с маленькими базарами, где покупал на серебро то, чего не было в его становище: благовония, цветную тесьму, изюм. Он, лучше всех на свете знавший пустыню, вернулся утомленным, исчерпав все светлое время дня, и верблюд его, знаменитый иноходец, сам склонил колени у колодца. Пока отроки снимали с верблюда войлочную подстилку, девочка, нетерпеливо ждущая у колодца, подала господину напиться и торопливо сообщила, что госпожа получила важные новости и просит сразу же пожаловать в ее шатер.

Сарра была возбуждена и весела. Снимая с мужа сапоги и подвигая кадушку с холодной водой для омовения усталых ног, она рассказывала, что прибыл посыльный от их племянника Лота.

– Так он жив?! – изумился Авраам. – От него же лет десять ни слуху ни духу.

– Жив! Жив! – отвечала Сарра. – Спрашивает, можно ли ему навестить нас. Я тебя дожидаться не стала, отправила сейчас же сообщить, что мы ждем. У него теперь две жены и от каждой по дочке. И слуг с ними будет человек десять.

– Уж слишком он деликатничает, – засмеялся Авраам. – Что же мы, не прокормим пять-шесть его верблюдов и десяток мулов? Как же я рад, что он нашелся, стервец! Столько лет упрекаю себя, что велел ему гнать стада отдельно от наших.

– Ты был великолепен, – сказала Сарра. – «Если ты со своими идешь направо, то мы – налево. А если ты – налево, то мы – направо!»

– Ну ты же помнишь, – смутился Авраам, – вечные ссоры пастухов, вечно очереди на водопой, теснота и толкучка. Я не думал, что мы потеряем его на многие годы. Ведь я любил его как младшего брата. Он славный. Я вспоминаю его чуть не каждый день…

Встреча была радостной. Обняв племянника и всплакнув в его седеющую бороду, Сарра передала Лота мужу, а сама обратилась к Лотовым женам. Молодым женщинам, застенчивым и неловким простушкам, хозяйка подарила по сердоликовому ожерелью, отчего те страшно обрадовались, смутились и окончательно утратили дар речи. Сарра еще разок расцеловала обеих и обратилась к детям. Для Лотовых дочерей у нее были приготовлены две глиняные куколки, искусно разрисованные и одетые в цветные хитоны, перепоясанные тонюсенькими кожаными ремешками. Малышки были совершенно очарованы и вели себя точно так же, как и их матери, не умея вежливо поблагодарить.

За пиршеством рассказывали смешные истории из детства, хохотали, Сарра показывала, как ее мать, нетерпеливо встряхивая серьгами, почтительно беседовала со свекровью, пряча колючки колкостей в округлые вежливые фразы, и старуха только назавтра с помощью служанок понимала, что на самом деле сказала младшая жена старшего сына.

Когда все насытились и притихли, Авраам наконец попросил племянника:

– Расскажи, что случилось с твоей первой женой, с Зелпой.

– Она погибла, – ответил Лот, – когда мы бежали из Содома.

– Как жалко, – вздохнула Сарра, – мы оба очень любили ее. Помнишь? Мы ведь были на вашей свадьбе… А ваши дочери? Они спаслись?

– Они живы, вышли замуж…

– И кто твои зятья? – полюбопытствовал Авраам.

– Они обе вышли за одного человека.

– Счастливые! – сказала Сарра. – Им не пришлось разлучаться. А ведь твои жены тоже сестры, правда?

Молодые женщины по-прежнему молчали, а Лот только молча кивнул.

Неделю продолжались пиры, по вечерам домашние женщины и даже сама хозяйка плясали у костра под бубны, развлекая гостей. Авраам с Лотом говорили о хозяйственных делах. Один раз отправились охотиться на льва, но не нашли его. Наконец после долгого прощания и новых подарков гости отбыли.

Авраам зашел в шатер, снял верхние одежды и улегся на шкуры рядом с женой. Они еще немного поговорили:

– Ты заметила, как Лотовы жены и их девочки поразительно похожи на Зелпу? – спросил он.

– Очень похожи. Верно, специально искал такую же – он ведь ее так любил, – пробормотала, засыпая, Сарра.

– Куда им до Зелпы, – сказал Авраам. – Та была настоящая красавица. Не такая, как ты, конечно, а все же…

Свидетель

Наступил вечер. Женщина приняла у служанки миску густого чечевичного супа с ягнятиной, лепешку, кувшинчик с вином и плошку изюма, разложила все на чистом полотне и достала из сундука ложку слоновой кости и серебряный кубок. Мальчик потянулся было к изюму, но мать велела сначала поесть супу, и он сел на пол возле нее и послушно открывал рот навстречу вкусному вареву. Она кормила его и, пока он жевал, ела сама. Когда он насытился, она отерла ему рот своей узкой смуглой ладонью, позволила взять горсть сушеных виноградин и велела идти спать. Он охотно улегся в углу шатра на мягкой овечьей шкуре и, уже засыпая, почувствовал, что мать развязывает ремешки его сандалий и укрывает его своим стареньким головным покрывалом.

Потом она доедала мясо, макая в миску лепешку и запивая вином. Весь день Сарра провела в угрюмом молчании, но теперь, поев горячего и выпив хорошего вина, немного приободрилась и вышла из шатра, прихватив посуду, чтобы взглянуть, закончили ли доить скотину и правильно ли распределяют сычуг по котлам со свеженадоенным молоком. Однако у шатра стоял муж. Он пришел к ней, хотя и не ждала она его этой ночью, и стоял в задумчивости у всех на виду. Ах, негоже показывать мужчинам, что их господин не решается войти к жене. Небось пойдут теперь шепотки и пересмешки… Сарра сунула посуду в руки служанке, открыла полог и, поклонившись, впустила супруга.

– Как здоровье моего бесценного сокровища, матери моего сына? – церемонно спросил Авраам.

– Благодарю за попечение, – ответили Сарра, опустив глаза. – Я здорова.

– А мой сын не жалуется ли на какое-нибудь недомогание? – продолжал Авраам.

– Жалуется, – в тон ему отвечала Сарра. – Твой сын разбил колено, потому что его толкнул сын моей рабыни Агари. И этот мальчишка убежал, не получив ни наказания, ни прощения.

– Ну, великое дело – мальчики подрались. Негоже хозяйскому сыну чураться детских игр, а мальчики только так и играют, – улыбнулся Авраам. – Подойди ко мне, голубица моя. Я скучаю по твоей красоте.

– Да? – спросила Сарра. – То-то же ты четыре ночи провел у Агари. Оттого и сын ее вообразил, что он ровня моему. А теперь у нее обыкновенное женское, и ты явился ко мне?

– Не сердись, царица моя, мужчине нужны многие женщины. Но никто не сравнивает отшлифованный опал с дорожным камешком. Ты красивее всех, каких я видел в жизни. А та просто наложница…

– Я знаю, что красива, – ответила женщина. – И знаю, что тебе не дорога. Иначе ты не отдал бы меня фараону, сказав, что я твоя сестра.

– Опять фараон! Снова и снова фараон! До каких пор ты будешь это вспоминать?! Годы прошли. Я не мог поступить иначе – меня бы убили, а ты все равно досталась бы царю. Разве я не объяснял тебе? Разве не говорил, что люблю тебя, разве не забрал тебя обратно, исхитрившись и умолив Господа моего? – Авраам с каждым вопросом возвышал голос и теперь уже кричал и стучал посохом в плотно утрамбованный пол шатра: – Или я не дарил тебе драгоценности? Или твоя белая верблюдица не лучшая от Харрана до Гизы? Или твой шатер не украшен шелками, будто о тебе заботится фараон? И не забывай: мальчишка Агари тоже мой сын.

– Он? – холодно спросила Сарра. – Разумеется, он твой. А про Исаака сказать не могу. Фараон был мужчина хоть куда. Исаак родился меньше чем через год. Я счету не обучена, а ты был слишком доволен, что нас отпустили, дни считать не стал.

Авраам молча смотрел на жену. Потом положил посох и неторопливо прошелся по просторному жилищу Сарры. Опустился на колени возле спящего Исаака («Смотри, даже не проснулся!»), погладил по волосам, поцеловал смуглый лоб. Встал, подошел к жене, усадил ее легким принуждением на подушку и уселся на другую сам:

– Пусть это не тревожит тебя, лилия моей души! Меня самого томил и изнурял этот вопрос. Господь обещал произвести от нас с тобой целый народ. Могучий и многочисленный. А у тебя других детей нет. И дней я не считал, ты права… Я лишился покоя и все думал об одном – как призвать свидетеля… В прошлом году я взял твоего сына Исаака, посадил его на осла, нагрузил другого осла хворостом и погнал их к жертвеннику в горах. Нож я наточил так, чтобы наш ягненок не успел почувствовать боли. «Если это чужая кровь, – думал я, – принесу его в жертву Господу моему, чтобы он даровал тебе других детей. Если же он отец целого народа, Бог не допустит его смерти». Как видишь, мы вернулись домой с миром. Мой свидетель не лжет. Поди ко мне, возлюбленная моя. Я хочу тебя, ибо ты прекрасна, добра и умна. Ну не молчи, скажи, любишь ли ты меня, твоего мужа, господина, заступника перед Господом и отца твоего сына? Как ты дрожишь… Боишься меня? Руки твои холодны, как вода в горном ручье. Я согрею тебя, защищу и охраню, как делал всегда. Вот так… вот так… может быть, Господь даст нам и других детей. Не плачь! Я прикажу Агари, чтобы получше смотрела за своим мальчишкой…

Похороны

А Авраама была еще прямая спина и стремительная «У походка, но старость уже наложила на них с Саррой тяжелую лапу. Своих внуков у них было только двое – тут и запоминать нечего. А вот имена внуков их брата Нахора они путали и забывали. У Сарры побаливали спина и колени. Вставать с постели на полу стало неудобно – без помощи, пожалуй, и не встанешь… Жизнь в шатрах сделалась неприятной. Они оба часто и с удовольствием вспоминали дом своего отца Фарры и соседний дом на той же мощеной улице, в котором родилась Сарра. Городская жизнь полна множества удобств. Ни дождь, ни ветер не беспокоят хозяев богатого дома, возведенного из камня и крытого черепицей. Они сидят на стульях, обитых мягкой кожей, у очага и на ночь укладываются в высокие, прочные и удобные кровати, застланные ткаными покрывалами.

Когда Фарра проклял Ур и увел семью из города, они все собирались прожить жизнь независимо от других народов могучим племенем кочевников. А теперь обоим хотелось, чтобы надежные стены отделяли их от сырого ветра или нестерпимого жара, приходящего из пустыни. Чтобы не надо было каждые полгода залезать в верблюжье седло и трястись дни напролет, ночуя на временных стоянках, до нового лагеря, где слуги разобьют большой и дорогой шатер, в котором все равно не будет гладкого пола и все равно нельзя добиться той чистоты, какую Сарра помнила в доме своего детства.

И Авраам, больше жалея жену, чем заботясь о себе, купил в хеттском городе Кирьят-Арба надежный дом с красивой резной дверью и специальным помещением, где были колодец и очаг, так что для купания можно было нагреть много воды и зимой лежать в теплой ванне. Служанка вычерпывала остывшую воду и подливала горячую, и в этой неге проходили ломота в суставах и судороги в икрах. Сарра была своим новым жильем очень довольна. А Авраам продолжал заниматься делами. Ночевал в доме, только когда возвращался из своих поездок – процветание племени нельзя доверить посторонним людям. Торговые сделки не совершают под крышей. Политикой не занимаются за закрытыми дверями.

Однажды плачущий посыльный из дома нашел его на постоялом дворе, где собирались караваны. И Авраам узнал, что сестра его Сарра не проснулась этим утром. И вернулся он в свой дом, и скорбел Авраам великой скорбью о любимой жене своей, о дочери своего отца, о матери своего сына, о бабке своих внуков Эсава и Иакова, о красавице, которую он любил всем сердцем, о матери целого народа. О самой умной и страстной женщине, которую он видел за всю свою длинную жизнь.

Когда прошли первые часы, Авраам опомнился от своего горя и задумался, как похоронить лучшую женщину своей жизни. Были бы они по-прежнему кочевыми, выкопали бы могилу у своей дороги, поставили на ней камень для памяти и двинулись дальше.

Тем временем весть о смерти жены Авраамовой разнеслась по городу и вокруг него, и почтеннейшие люди сходились в дом высказать свою скорбь хозяину. Он поднял голову – они стояли вокруг ложа.

– Господа мои, – проговорил он, – вот я пришелец в земле вашей. И нет у меня здесь имущества – пещеры или поля. Где похороню свою умершую?

– Господин наш, – проговорил главный из городских старейшин, – для нас великая честь, что ты, благословленный своим Богом, избрал наш город для жизни. Довольно с нас и этого. Выбери любое место и похорони свою умершую.

– Господа мои, – возразил он, – я прошу вашего благоволения, чтобы вы согласились продать мне место для достойного погребения. И этого благодеяния я не забуду.

– Оставь это, – отвечал один из них, именем Ефрон. – Вот есть у меня против Мамре на поле сдвоенная пещера. Возьми ее и исполни обряд похорон.

– Ты щедр, – ответил Авраам, – и мое племя вовеки не забудет твоей щедрости. Но будь великодушен к скорбящему рабу твоему. Возьми деньги, и пусть этот договор будет закреплен перед лицом твоих и моих соплеменников.

– Мы с тобой богатые люди, – чуть улыбнулся Ефрон. – Что для тебя и что для меня четыреста мер серебра? Я не разбогатею, а ты не обеднеешь… забудем про деньги.

«Четыреста мер? – воскликнул Авраам в душе своей. – Да все это поле вместе с пещерой не стоит и семидесяти!» Он остался безмолвен, а если и покраснел от гнева, то лицо его было скрыто покрывалом скорбящего. Минуту длилось безмолвие.

– Хорошая цена, – сказал овдовевший. – Такое не забудется. Я заплачу тебе четыреста полновесных мер серебра за поле и пещеру, но пусть городской глашатай пройдет по городу, чтобы каждый узнал о нашей сделке. О такой цене за поле люди расскажут внукам, а те своим внукам. Я хочу, чтобы и через тысячу лет местные жители помнили, что в сдвоенной пещере наша родовая усыпальница. И я, и моя жена, и сын наш, в свой час, и его жена, и внуки со своими женами упокоятся там. Да не будет сомнений, что она наша!

И похоронил Авраам жену свою Сарру в пещере Махпела, на краю своего поля, что против дубравы Мамре у города Кирьят-Арба.

Невеста из Харрана

Ревекка сбежала из дома и была счастлива. То есть, конечно, не сбежала, а была с почетом, с подарками и приданым выдана замуж за незнакомого родственника. За ней прислали караван из десяти верблюдов. Она забрала из родительского дома все свои платья и украшения, покрывала и подушку, игрушки и набитый шерстью тюфячок. А еще отец позволил ей увезти к мужу в новую семью кормилицу и двух служанок. Они и не надеялись, что так скоро и благополучно отдадут ее замуж.

С тех пор как девочке исполнилось восемь, и дня не проходило, чтобы она не поссорилась с братом, не надерзила кормилице, не попала под горячую руку строгому отцу или не получила выговор от матери – женщины доброй и безвольной. Бывало, девочка и сама мечтала стать послушной и кроткой, как мать. Но стоило ей захотеть чего-нибудь, желание ее раскалялось, словно камень в очаге, и она, не рассуждая, делала все – дозволенное и запрещенное, – чтобы вышло так, как она задумала.

И в тот день отроковица снова была наказана и таскала воду из колодца, как служанка, вместо того чтобы, как хозяйская дочь, что-нибудь шить в тени или болтать со своими прислужницами, прядущими шерсть для ее нового платья.

А появившийся у ворот Элиезер с двумя своими спутниками и десятью верблюдами стал новым развлечением, и Ревекка охотно, даже с радостью подала ему воды – напиться самому и напоить спутников. А потом, болтая с ним, почтительным и восхищенным, – а она понимала, что хороша и лицом и телом, – не заметила, как наполнила поилки для его верблюдов. Кто же знал, что он дал обет привезти невестой для Исаака, сына своего хозяина, ту кроткую и работящую девушку, которая будет любезна начерпать из колодца воды для незнакомых путников. Дальше все пошло прекрасно. Элиезер одарил ее подарками – серьгами и звенящими браслетами, – и она отвела его к шатрам своей семьи. Жених, о котором шла речь, был прекрасно известен – сын и наследник Авраама, старшего брата ее деда. Элиезер опасался, что мать не захочет расставаться с дочерью и не согласится, чтобы ее увезли так далеко, но все сладилось быстро и наилучшим образом. Ему передали подарки для жениха, одарив и самого посыльного десятью мерами серебра, погрузили приданое и вещи сопровождавших Ревекку женщин на трех свободных верблюдов, мать собственноручно накинула на нее покрывало так, чтобы оно скрывало от взглядов лицо, как надлежит просватанной невесте, и караван тронулся на юг.

Ехали они не торопясь, часто останавливались, чтобы красавица не подурнела от утомления. Много разговаривали на остановках.

Старик слушал рассказы Ревекки о ссорах с близкими – девушка была неопытна, но умна и темпераментна.

– Послушай, госпожа моя, – сказал он однажды. – Если ты хочешь добиться чего-нибудь от человека, тебе необязательно требовать у него этого, а тем более кричать на него и обзывать бранными словами. Ты можешь вообще не сообщать ему, чего ты хочешь. А говорить мягко с другими людьми так, чтобы твои желания выполнились как бы сами собой. Никто не должен знать, что действует он по твоему плану. Через три дня пути нас встретит твой жених, он сказал, что будет пасти стадо у караванного пути, чтобы первым увидеть свою невесту. Ты, конечно, хочешь, чтобы он тебя полюбил. Подумай, что ты можешь сделать? Ты хороша, и благовония твои ароматны, а все же… Как привязать его к себе сильнее и крепче?

Исаак ждал каравана. Он увидел цепочку из десяти верблюдов издалека, признал белого, идущего первым, и, оставив стадо, бросился им наперерез. Добежал до тропы задолго до каравана и наблюдал, как из вереницы отделился один верблюд и сидящая на нем женщина с полуприкрытым лицом погнала его вперед на встречу с Исааком. Сдерживая дрожь в руках, он схватился за уздечку и заставил верблюда опуститься на колени. Женщина с трудом слезла и низко поклонилась. Юноша, замерев, смотрел, как она поднимает покрывало… Ну что же, его жена была немолода, но довольно привлекательна. Еще сможет родить нескольких сыновей, решил он. К этой женщине он будет входить ночами, и никто не станет корить и стыдить его за это.

– Как зовут тебя? – спросил он.

– Милка, господин мой, – ответила она приятным голосом и опять поклонилась. – Моя госпожа Ревекка, которую я вскормила своим молоком, выслала меня вперед, чтобы я предупредила господина, что она запылилась в дороге и боится разочаровать своего супруга. Так пусть он будет снисходителен…

Элиезер наблюдал, как Ревекка легко спускается со своего седла и снимает покрывало. Как светлеет лицо Исаака и на нем проступает выражение восторга, а на глаза наворачиваются слезы счастья. И думал, что женщина прекрасно выучила урок, как добиваться своей цели, ни с кем не ссорясь.

Изгнание

Близнецы родились в день летнего солнцестояния, поэтому день их рождения каждый год отмечался вместе с праздником Середины лета. Праздничное пиршество было богатым – вообще в племени Исаака никто не знал нужды. Земля его была плодородна, стада, благословленные Господом, плодились обильно. И малышей, таких разных и так любимых всем народом Эсава и Иакова, баловали в этот день, кто как мог. Так что под вечер они устали и улеглись на свою кошму в шатре матери, как только опустились сумерки. Отец, веселый и немного пьяный, зашел пожелать сыновьям сладких снов и присел на подушку возле их изголовья.

– Расскажи про своего брата, – попросил Эсав.

– Почему он никогда не приезжает в гости? – спросил Иаков. – И дети его никогда не играли с нами. А у других мальчиков полно двоюродных братьев…

– Я расскажу… Вы потом перескажете своим детям. Вам уже шесть лет, и вы должны знать историю своего рода. Брат мой, Ишмаэль, был изгнан нашим отцом в пустыню вместе с матерью – египтянкой именем Агарь. Эта женщина была рабыней моей матери Сарры, и отец часто спал у нее в шатре. Мать была госпожой, и она приказала служанке услаждать отца и рожать ему сыновей. Но Агарь родила только одного сына, Ишмаэля, а потом сделалась бесплодна. Ишмаэль был старше и сильнее меня, и дня не проходило, чтобы он не толкнул меня или не наградил подзатыльником или обидной кличкой.

Эсав и Иаков завозились на своем ложе, захихикали, и Иаков ущипнул брата, а Эсав пихнул его локтем. Ривка прикрикнула на негодников и попросила мужа продолжать рассказ.

– Я жаловался матери, она ругала и наказывала Ишмаэля, а Агарь делала вид, что ее это не касается. Однажды утром мать сказала: «Позовите мою рабыню Агарь, пусть она вымоет мне голову и расчешет волосы». Агарь явилась сонная, томная, с распущенными черными косами. Вы знаете, женщинам положено покрывать голову. Я никогда не видел такого черного шелковистого изобилия, каким похвасталась перед моей матерью дерзкая рабыня. У матери волосы были желтоватые и давно не мытые, так что она рассердилась больше обычного. «Наглая тварь! – крикнула мать. – Не смей заходить ко мне как распутница. Ступай надень головную повязку».

Рабыня неторопливо пошла в свой шатер и вернулась с покрывалом алого шелка, расшитого золотыми лотосами. Такой драгоценности у моей матери не было. В ярости она рванула покрывало с головы служанки, прихватив и прядь волос.

«Не смей! – завопила Агарь. – Это дар моего и твоего господина».

«Я позволила тебе спать с ним, чтобы ты рожала сыновей, – крикнула Сарра. – А ты когда в последний раз родила?»

«А ты вообще старуха, – презрительно ответила Агарь. – Я стираю твою одежду. У тебя уже вовсе нет месячных кровей».

Тут мать моя вцепилась ногтями в лицо служанке и закричала: «У меня нет кровей, потому что я беременна!» Агарь взвыла от боли и ярости и толкнула Сарру двумя руками что есть сил. Мать ударилась о центральный столб шатра и упала без чувств. Я плакал. Слуги скрутили обезумевшую служанку и отнесли к ней в палатку, связанную по рукам и ногам и с кровоточащими щеками. А мать мою уложили на ее ложе. В тот же день попозже мама стала жаловаться на боли в животе и стонать. Послали на пастбище разыскать отца. Когда он пришел, у Сарры между ног была лужа крови и она рыдала так, что у каждого сердце разрывалось.

Недоношенное дитя было великим горем для Авраама. Он не знал, что жена в тягости, но мечтал об этом день и ночь. Отец не пожелал видеть преступную рабыню. Велел дать ей и мальчишке по меху с водой, лепешек, сколько смогут унести, и прогнать их прочь, предупредив, что если их увидят у наших оазисов и дальних колодцев, то убьют без жалости…

Рассказ был страшный, но дети заснули, не дослушав, потому что за ужином им дали вина с медом в честь праздника. А Ревекка слушала, раскрыв большие черные глаза. Супруг никогда прежде не рассказывал ей этих подробностей. Она прикрыла детей одеялом и села рядом с мужем.

– А дальше? – спросила Ревекка, видя, что Исаак хочет сказать что-то еще.

– Ничего особенного, – пробормотал он. – Мой приятель по играм, сын пастуха Эльдад, рассказал потом, что Сарра увидела его со своего ложа через открытый полог шатра, окликнула и приказала принести ей новорожденного козленка и острый нож. Может быть, он ошибся и это было в другой день. Теперь уже нельзя узнать, чья кровь испортила мех на материнской постели и какое мясо булькало в котле перед вечерней трапезой.

Агарь в пустыне

Женщина с подростком торопились на юг. На севере лежала земля, куда они не смели ступить – там их ожидала смерть. Спешили, как могли. Надо было найти колодец, или оазис, или какое-нибудь человеческое жилье, пока не кончилась вода. Но они не успели. Последний глоток из второго меха был допит, а каменистая пустыня простиралась до горизонта. Женщина была в отчаянии. Однако отцу мальчика было суждено стать прародителем многих народов. Поэтому еще до полудня отрок увидел с холма караван, и они поняли, что Бог их не оставил.

Сначала они побежали вниз наперерез, надеясь добраться до караванной тропы, пока последний верблюд не ушел вперед. Потом Агарь поняла, что они не успеют. Она сняла с Ишмаэля всю поклажу и велела ему бежать изо всех сил. А сама, не торопясь, потащила оба мешка в ту же сторону, куда побежал сын. Верблюды двигаются медленно, но неустанно. Им не надо останавливаться, чтобы перевести дух. Но и юноша семнадцати лет, не имевший во рту ни капли воды со вчерашнего вечера, но спасающий две жизни, бежал, как олень. Он бы не успел, но люди каравана увидели движущееся черное пятно на светлом склоне и, затрубив в рог, остановили впереди идущих. Он упал в двадцати локтях от погонщика, и тот, не торопясь, подошел и протянул лежащему небольшую флягу с водой. Маленькую выдолбленную тыкву, в которой плескалась теплая и противная на вкус жизнь. Подошел хозяин каравана. Выслушал молча. Согласился подождать женщину и даже выслал ей навстречу погонщика. Они появились, когда край тени от скалы, отмеченный нетерпеливым караванщиком царапиной на земле, сдвинулся на целую ступню. Женщина казалась старухой, была грязна и измождена. Ей тоже дали напиться.

– Ты хочешь добраться с нами до жилья? – спросил караванщик. – Я готов. Продай мне своего мальчика, и вы оба всю дорогу не будете знать голода и жажды. А потом ты останешься у оазиса, а он пойдет со мной в Египет. Я добрый хозяин. Моим слугам живется хорошо.

Она глотнула еще из фляги и ответила твердо по-египетски:

– Нет. Он останется со мной. Я дам тебе плату.

В ладони она сжимала длинную золотую серьгу с прозрачным синим камнем. Купец взял драгоценность. Рассмотрел:

– Этого хватит, чтобы я кормил вас обоих тридцать дней. Если за месяц мы не доберемся до жилья, ты должна будешь мне заплатить еще. И помни: я мог бы отобрать у тебя все, что у вас есть, и убить обоих. Но я справедливый человек и боюсь богов.

– Я знаю, что ты не убийца, – ответила Агарь. – Мой Бог ведет меня и охраняет. Мы доберемся раньше, и ты отдашь мне обещанную нам еду за оставшиеся дни.

Хозяин покачал головой, удивляясь ее бестрепетной уверенности и мастерству торга, и согласился. Один из погонщиков спешился, и Агарь села в верблюжье седло. Ишмаэлю дали мула.

Через семнадцать дней они подошли к пальмовой роще, где журчал родник и стояло с полдюжины шатров. Верблюд Агари опустился на колени по знаку погонщика, и она спустилась на землю. Ишмаэль взял их поклажу, а Агарь – мешочки с мукой, чечевицей и финиками – то, что им полагалось на двоих на тринадцать дней. Мальчик низко поклонился, она кивнула, и караван двинулся своим путем, а Агарь и Ишмаэль, не оглядываясь, пошли к шатрам. У родника они напились и умыли лица. Потом Агарь велела сыну отвернуться и переоделась в чистый хитон, а на голову набросила алое шелковое покрывало с золотой вышивкой – подарок Авраама.

Когда хозяин со стадом и несколькими родичами-пастухами вернулся с пастбища, у шатра его ждала женщина в расцвете сил и красоты, а при ней ладный юноша. С такой он бы не осмелился даже заговорить, не стой она у входа в его шатры.

– Войдите в мой дом, освежитесь, – предложил он, как требует закон.

– Спасибо, – сказала она. – Господин мой женат?

– Да, конечно, – ответил удивленный хозяин. – Мое имя Ханох. Жена моя в шатре. Она больна и не встает с постели. И у меня нет служанки, чтобы ходить за ней и готовить мне пищу.

– Возьми меня второй женой, господин! – попросила Агарь. – Мне не надо выкупа, и я буду ходить за госпожой и покорствовать ей, как подобает младшей жене. А сын мой пусть работает на тебя, как делал бы твой сын. И я рожу тебе еще сыновей и дочерей, ибо я молода.

Так счастливый случай привел к Ханоху двух здоровых работящих людей. А вместе с ними и благословение Господне. От Агари родились только три дочери. Сыновей, помимо Ишмаэля, у нее не было. Но с тех пор стадо Ханоха не знало падежа, а хозяйство – убытка. Агарь говорила, куда двинуться с овцами, где засеять чечевицу и когда перейти на новое становище. Через год они смогли дать двадцать овец за жену Ишмаэля. А когда он брал четвертую жену через двадцать лет, в окрестных племенах считали за честь породниться с общиной Ханоха. Его хамула[19] была богата людьми и скотом, отражала бестрепетно набеги грабителей и пользовалась покровительством Небес. Старик умер, благословив Ишмаэля остаться патриархом рода. Он и вправду был отцом шестнадцати сыновей и восьми дочерей. А внуков у него было так много, что даже Агарь не помнила всех по именам. Но все его потомки знали, что происходят от великого вождя Авраама. И родом они из Аравы[20]. Отчего племя носило имя Аравийя, а земля, в которую они пришли и которую обжили, стала зваться всеми народами Аравией.

Чечевичная похлебка

Зимой в шатрах холодно. Несмотря на то что внутри горит жаровня и козьи шкуры нашиты в местах стыков полотнищ и уложены валиком у входа, сырой зимний ветер не щадит старика. Даже если он получил благословение Господа от отца своего и сам уже патриарх и отец всего рода.

Ревекка вошла в шатер к мужу без колебаний. Обычай защищает мужчину от непрошеного вторжения жен. Он сам приходит к ним, когда хочет… Но Исаак никогда не имел другой жены и с рабынями не ложился по крайней мере с тех пор, как Элиезер привез ему невесту из самого Харрана.

Ревекка была единственной госпожой и даже представить не могла, что когда-нибудь Исаак будет ей не рад. Тем более в холодные зимние вечера, когда болит голова, ноет старая рана, полученная в схватке в долине Герар, и ломит усталую спину. Он был рад ей, и ее теплые руки быстро прошлись по его шее и скованным плечам, легко залезли под многослойные одежды и то потирали больные места, то приятно скользили по коже, так что в нем проснулось желание, и он овладел женой, данной ему от Бога. Потом, согревшиеся и довольные, они лежали под меховым одеялом и говорили о домашних делах.

– Пора Иакову найти жену, – сказал Исаак. – Трудно мужчине жить в чистоте, не имея жены.

– Здешнюю замарашку? – спросила Ревекка. – Да ни за что на свете. Пусть привезут ему одну из дочерей моего брата Лавана или другую девицу из нашего племени.

– Теперь зима – не время блуждать по пустыне. Да и сколько месяцев займет это дело! – отмахнулся Исаак. – И еще неизвестно, приглянется ли ему девушка… Пусть посмотрит на здешних, как Эсав.

– Как ты можешь говорить такое! – возмутилась Ревекка. – Они меня до слез доводят, эти две дерзкие хеттеянки. Вчера я Нару отодрала за косы, а Силпу отхлестала по щекам. И что ты думаешь? Они повинились? Попросили прощения? Ничуть не бывало – обе повернулись и убежали, не поклонившись мне, их свекрови.

– А по-моему, нормальные телушки, – пожал плечами Исаак. – Их дело – детишек рожать. На вид они вполне задастые. А у Нары и спереди все как надо. За что ты их?

– Ты так? – Ревекка задохнулась от возмущения. – Я больше ничем тебе не служила, кроме детей? – закричала она, распаляясь все больше и больше. – За всю нашу жизнь, кроме одних ужасных родов, я ничего не сделала? Я не стряпала тебе любимое? Не лечила твои болезни и раны? Не растила твоих сыновей? Не следила за всем хозяйством? Не скребла шкуры, на которых ты почиваешь? Не ткала полотна, из которых сшиты твои одежды? Не работала день-деньской сорок лет? Не поклонялась твоему Богу?

– Успокойся, любимая! – Исаак вскочил на ноги, обхватил женщину сильными руками, спеленал ее своими объятьями. – Конечно же ты лучшая жена на свете! Даже мать моя не была безупречна, как ты.

Он силой усадил ее на подушку и стал рядом на колени, вскрикнув от боли. Так стоял он, осушая губами ее слезы и смиряя ее гнев властью своего огромного тела над ее маленьким и покорностью ее речам. Наконец она утихла, и он с кряхтением, опираясь больной рукой в пол, повалился на бок и улегся на свою постель.

Они помолчали…

– Я вчера видела, как Эсав вернулся с охоты, – сказала Ревекка, – голодный и замерзший. Одного кролика бросил в шатер Нары, другого – в шатер Силпы. Ни той ни другой на месте не было. Шлялись по стану, вертихвостки. Лясы точили с чужеземцами, наверное. А сын мой искал, чего бы поесть. Увидел, что Иаков сварил себе чечевичный суп и сел у костра. «Дай, – говорит, – и мне этого красного».

Иаков ответил: «Я сам голоден. Сварил на одного себя. Для двоих мало». А Эсав ему: «Я готов свое первородство отдать за горячий суп! Весь день охотился». Понимаешь? Женатый человек слоняется по лагерю, выпрашивает миску супа. Твой сын, между прочим! Я, конечно, позвала его в свой шатер, подала теплой воды, чтобы умылся, накормила горячим мясом с кореньями… а ведь для этого он взял двух жен. Иакову таких не надо. Подумай об этом, мой господин.

Она поднялась с подушки, церемонно поклонилась мужу и вышла из его жилища, все еще негодуя.

Исаак снова почувствовал холод. Снова шумело в голове и ныла спина. Теперь еще и колено разболелось. Он стар, немощен и одинок. И дети не удались… Один простого дела сделать не может – бабу выбрать… сидит посреди лагеря и варит сам себе суп… Другой вообще ни отца, ни свой долг не уважает. Готов первородство продать за жратву.

«Господи! За что наказываешь меня? Ты ведь сам дал мне только этих двоих… Кому доверю народ твой? Я не могу выбрать… На тебя полагаюсь, Господи! Кого пришлешь ко мне за благословением, того и считаю твоим избранником…»

Торжество

Йосиф играл с мальчишками – сначала бегали наперегонки, а потом соревновались в меткости. У Йосифа был ножик, и он старался, чтобы острие вонзилось в ветку. А другие мальчики кидали в эту же ветку камни. Девчонка, дочка служанки, вся запыхалась, пока отыскала их.

– Йосиф, Йосиф! – закричала она издалека. – Твоя мать зовет. Иди немедля.

Он нашел свой ножик в порыжевшей траве, засунул его за ремешок, которым был подпоясан, и побежал в шатер Рахили.

Она сидела снаружи у маленького временного очага, на котором готовила еду в хорошую погоду. Что-то помешивала в котелке и напевала. Йосиф подбежал и принюхался. Он плохо ел, и мать старалась готовить его любимые кушанья.

Рахиль обрадовалась, увидев его. Кликнула служанку и велела следить за стряпней, а сама обняла сына и завела его в свое нарядное жилище. Там она посадила его на постель и села, улыбаясь, рядом.

– Послушай, мальчик мой! – сказала она, помолчав. – Сейчас отца, конечно, не найдешь. Но когда станет смеркаться, он пойдет в шатер Зельфы. Подожди его там у входа. Когда он заговорит с тобой – а он любит тебя больше всех остальных сыновей и, если увидит, захочет благословить, – так вот, когда он заговорит с тобой, скажи, что я жду его. У меня важные вести, которые он захочет узнать немедленно. Пусть придет тотчас. Теперь съешь кусочек ягнятины с бобами. Никаких «не хочу», ты совсем отощал. Похож не на сына Иакова, а на мальчишку-погонщика. Вот так, вот так… Еще один кусочек… Молодец! Скажешь, не вкусно? Теперь иди. И не упусти его! Если он зайдет в шатер наложницы, не смей его беспокоить. Это грубо и недопустимо. Но, пока отец снаружи, можешь ему сказать то, что я велела.

Еще до захода солнца Иаков вошел к своей любимой жене Рахили. По привычке сразу снял ее головную повязку и зарылся лицом в копну ее черных кудрявых блестящих волос. Вдыхал запах дорогих благовоний, целовал тонкую, как у девушки, шейку. Потом присел на подушки:

– Что хочет мне рассказать моя бесценная Рахилика?

– У моего господина одиннадцать сыновей. И только один из них наш с тобой.

– Да, – подтвердил Иаков. – Один. Драгоценный. Лучше десяти тысяч других.

– А ты хотел бы, чтобы я родила тебе еще сына?

Муж засмеялся:

– Ну конечно! Когда-то я хотел, чтобы ты рожала мне сыновей каждый год. Но в день рождения Йосифа я забыл обо всем и думал, что ты умираешь, а с тобой и я, ибо зачем мне этот мир без тебя… После того дня я был рад, что ты бесплодна.

– А вот и нет! Это те три бесплодны. Они уже много лет мечтают о беременности, и ты ходишь в их шатры и соединяешься с ними по заведенному порядку, не давая себе отдыху. Они пусты, а твою рабыню Рахиль Бог любит. Повитуха сказала мне сегодня, что твой ребенок – плод моего чрева – родится осенью. Пусть весь мир знает: Рахиль родит твоего младшего сына. Твоего двенадцатого. – Она обняла мужа, пораженного и восхищенного, и, уворачиваясь от его поцелуев, шептала ему в ухо: – Отец назвал меня Рахиль – Овечка. А она, Лия, корова яловая, звала меня овцой. Вот теперь она узнает свое место.

Они целовались, как в молодости. Вдруг Рахиль отстранилась, вскочила и открыла полог шатра. Снаружи на голой земле лежал ничком Йосиф и рыдал, сотрясаясь всем телом.

Рахиль подняла его с земли, поставила на ноги и прижала к себе.

– Ты подслушивал, – сказала она укоризненно. – Это нехорошо. И теперь боишься, что мы с отцом будем любить тебя не так сильно, когда появится твой родной брат?

Мальчик плакал безутешно. Иаков вышел из палатки, поднял его на руки и пытался утешить.

– Клянусь тебе перед лицом Господа, – сказал он, – ты навсегда останешься моим самым любимым сыном.

Мальчик не ответил. И, хотя рыдания его поутихли, слезы продолжали литься до тех пор, пока мать не уложила его в постель и сон не сморил его. Он ведь был еще маленьким мальчиком и не умел рассказать взрослым, какое будущее открывает ему Господь в смутных видениях.

Дешевая покупка

Караван шел в Египет, но остановился ненадолго – местные жители предлагали товар. Ничего особенного – голый парнишка, сильно побитый, но, похоже, без серьезных ран. Невысокий и не очень сильный, но молодой и не истощенный. Может, они бы и не купили раба – его еще кормить всю дорогу, – но один из погонщиков умер от укуса змеи, так что воды и продовольствия хватало. Продавали мальчишку совсем дешево – всего двадцать мелких серебряных монет. Перепродать можно будет в десять раз дороже, и по дороге поможет с верблюдами, хотя большой сноровки от него ждать не приходится.

Хозяин согласился, заплатил деньги, которые продавцы тут же поделили между собой, порылся в тюке и достал грубую рубашку – мешок с дырками для головы и рук. Невольник надел свою новую одежду. Один из тех, кто привел его, подошел поближе, встал на колено, оторвал от подола длинной рубахи полосу и перевязал кровоточащую ссадину на лодыжке. Парень не мешал и не помогал – стоял, опустив руки. Потом сказал: – Спасибо, Шимон. – И пошел к новому хозяину.

Караван двинулся дальше. Задержались совсем ненадолго – солнце сдвинулось всего-то на пядь.

Днем останавливались на самое жаркое, полуденное, время: ставили навесы, перекусывали и отдыхали. На ночлег устраивались поздно вечером, когда дорога была уже почти не видна. Иногда в полнолуние совсем светло, и можно было бы двигаться ночью, но верблюды не любят ночных бдений. А разумный хозяин не станет ссориться со своим верблюдом по пустякам.

Ужинали у костра и устраивались спать, завернувшись в одеяла. На первом же привале после ужина новый раб запел, и голос его был приятен, а мелодия трогала душу, так что один из погонщиков даже дал ему сушеную фигу. Каждый день он старательно делал, что велели, а по вечерам пел свои песни. На пятый вечер он спел колыбельную на египетском языке, и как раз ту, что мать пела караванщику в детстве. Хозяин удивился и подозвал парнишку сесть у костра рядом с собой.

– Откуда ты знаешь песню? – спросил он.

– Моя няня ее пела, когда баюкала меня. Рабыня моей матери.

Караванщик удивился:

– Ты из богатой семьи? У вас были рабы? Как же ты оказался у меня? Кто был твой отец?

– Господин! – горячо заторопился Йосиф. – Мой отец жив. Поверни караван, верни меня ему – он не пожалеет никаких денег. Он думает, что я умер, и горюет теперь безмерно.

– Я верю тебе, но повернуть назад – значит потерять десять дней. Я и так задержался на севере. Если не появлюсь на рынке вовремя, останусь без товара на следующий переход. Отчего же ты не сказал мне сразу?

– Разве ты поверил бы мне сразу? – с горечью спросил Йосиф.

– Нет, конечно, – засмеялся купец. – Я и теперь-то не очень верю. Но ты мне нравишься. Не бойся – таких, как ты, на тяжелые работы не посылают. Мы тебя вымоем, нарядно оденем и продадим богатому человеку. Теперь модно, чтобы домашние рабы были молоды, красивы и хорошо воспитанны. Ты еще, может быть, станешь домоправителем… Через десять лет будешь покупать у меня специи и благовония для своих хозяев.

– Да, – ответил невольник, – я стану управляющим. Я знаю – видел во сне. И тебя не забуду – ты был добр ко мне. Скажи мне свое имя, я запомню и найду тебя, когда придет время…

Хозяин засмеялся, потрепал юношу по волосам и велел идти спать.

Полосатый хитон

Иса родилась в доме служителей храма Хатхор в Иунет-та-Нечерет. Богиня была благосклонна к своим служителям, так что даже храмовые рабыни жили в сытости, имели вдоволь воды для омовений и пользовались умащениями. А тем более Иса – самая умелая ткачиха по эту сторону Нила. Лучшие нарядные одежды для храмовых праздников были сшиты из ее тканей, пряжу для которых привозили со всего Египта, а нити пурпурного и ярко-зеленого цвета – даже из Месопотамии. Она первая стала вплетать в алую полосу одну золотую нить, отчего на солнце или при свете факелов одеяние искрилось и притягивало взгляды. Из такого полотна скроили платье для Нут, жрицы богини Хатхор[21] к Великому празднику урожая. Она исполняла в нем священную пляску в наружном дворе храма так, что изумлялись и восхищались не только посвященные, но все жители Иунетта-Нечерет.

А через две недели после праздника молодая жрица слегла с ужасной лихорадкой и покинула этот мир. Платье ее оказалось мало для других жрецов и отправилось в сокровищницу храма. Однако Нил был в тот год неблагосклонен к Египту, к тому же пожар спалил одну из храмовых житниц, и главный писец храма сказал, что придется продать некоторые ценности из сокровищницы. Так хитон Нут оказался в одном из тюков каравана, следующего в Месопотамию. По дороге на привалах купцы охотно раскладывали свои товары, радуясь возможности облегчить ношу верблюдов и получить хорошую цену от жителей пустыни, которым было трудно добраться до больших рынков. В Ханаане один из местных вельмож именем Лаван купил платье Нут для своей невесты и дал за него продовольствие для всего каравана на остаток пути и четыре амфоры отличного изюмного вина.

Свадьба Лавана была великолепна. Невеста его, Адина, в египетском хитоне, который на местном наречии называли кутоном, изяществом и красотой изумляла гостей и самого мужа своего Лавана. Адина означает «нежная». Такая она и была – хрупкая, нежная и недолговечная. Когда старшей дочери Лие было четырнадцать, а младшей Рахили – двенадцать, Адина почувствовала, что умирает, и велела позвать их в свой шатер. Рахили, тонкой и изящной, как она сама, отдала она свой драгоценный полосатый хитон, а Лие, крупной и полноватой, – золотые украшения: запястья и серьги. Сестры оплакали мать, но ни одна из них не могла сказать, что ее ущемили в наследстве. Рахиль окутала драгоценную одежду в новый холст и уложила в свой плетеный сундук. А Лия надела серьги и запястья, и их звон поминутно напоминал ей о матери и тешил душу.

Один из пастухов Лавана, пришлый юноша, сын его сестры Ревекки, возжелал младшую дочь Адины, Рахиль. Был он рослым красавцем и родственником Лавана и по отцу, и по матери. Однако выкупа за невесту дать не смог. И хозяин предложил, чтобы жених работал на него оговоренный срок, а в конце срока вместо платы получил бы невесту. Так потекли годы. Иаков, возвратившись с пастбища, омывал лицо свое и спешил к Рахили. Они сидели рядом за ужином. Он пел ей песни своего племени, мастерил фигурки из глины и развлекал ее, смешливую, занятными историями о детстве и своем брате-близнеце. На свадебном пиру невеста сидела на подушках, закутанная по обычаю с ног до головы и безмолвная. Когда опустилась ночь, ее ввели в новый изукрашенный шатер и оставили с мужем наедине.

Иаков возлег с женщиной в первый раз в жизни. Страсть его кипела и пузырилась, как масло на сковороде. Только совершив соитие с женой и немного придя в себя, смог он понял наконец, что рядом на ложе тихо плачет не тоненькая Рахиль, а богатая телом, молчаливая и унылая сестра ее Лия. Обман привел его в ярость, но вожделение к покорному гладкому и ароматному женскому телу удержало в шатре до самого утра. Он соединялся с женщиной без счета и к утру понял, что хотя жизнь не мила без обладания Рахилью, но и от этой он не откажется ни за что на свете. Утром Иаков без церемоний и без спросу вошел к главе племени, и они быстро договорились, что свадьба с Рахилью состоится через неделю. Лаван знал, что виноват перед зятем, но это не помешало ему потребовать, чтобы выкупом за младшую дочь было еще столько же лет работы на тестя. На свадьбу Рахиль надела платье матери – ослепительный полосатый хитон. Больше она его не надевала. Иаков любил и баловал младшую жену, восхищался ее грацией и красотой. Однако через пятнадцать лет, родив второго сына, Рахиль умерла, оставив старшего своего, десятилетнего Йосифа, и отца его, Иакова, в тоске по себе. Когда прошли семь дней скорби, Иаков нарядил мальчика в полосатый хитон матери и не отпускал от себя часами – он так был похож на Рахиль в дни ее юности. Остальные дети – одиннадцать сыновей и дочь, – казалось, вовсе не радовали его. Хитон остался у Йосифа, и, оправившись от траура, он стал надевать его по всякому праздничному поводу, а иногда и просто так, чтобы развеселиться и почувствовать себя принцем. Был он хорош лицом и кудрями, чрезвычайно похож на мать, гибок и изнежен, как девочка. Старшие дразнили его «любимчиком», а он ябедничал отцу, к которому был допущен в любое время суток.

Иаков, занятый обильным хозяйством, обороной от соседних народов и управлением своим племенем, не желал слышать жалобы взрослых детей, некоторые из которых уже были женаты, на то, что они нагружены тяжелым трудом, стадами и пашней, тогда как мальчишка остается в прохладе среди шатров и проводит дни в праздности, красуясь перед женщинами. Хитон от частых стирок немного поблек и истерся, однако все еще был самым красивым одеянием, которое видели в этих краях.

Однажды, когда старшие сыновья со стадами ушли от становища на дальние пастбища, Иаков отправил о здоровье братьев и состоянии животных: не захворал ли кто, достаточно ли воды в колодцах и колючек на пастбищах? Йосиф вырядился в свой полосатый хитон и отправился выполнять поручение отца. По дороге он встретил путника, который указал ему, в каком направлении прошли стада, и человек этот был последним, кто видел юношу в ослепительной одежде. Мальчик не вернулся домой. Разыскивать его были посланы все мужчины стана. И братья искали день и ночь. Нашли только окровавленную рубашку, которую невозможно было спутать ни с какой другой. Вероятно, дикий зверь растерзал сына Рахили. Рубашку отнесли Иакову, и в этот день он стал старцем. Семь дней сидел Иаков на полу своей палатки, истерзав в клочки свои одежды, посыпав голову пеплом из очага и не выпуская из рук лоскутков полотна, сотканного не в добрый час в египетском городе Иунет-та-Нечерет.

– Боже, боже мой, – шептал он, – для чего ты оставил меня?

Письмо Аменемхату, начальнику царской тюрьмы в Мемфисе

Привет и благословение именем Озириса возрожденного от Потифара, второго писца царской опочивальни.

Дорогой брат! Посылаю тебе своего раба Йосифа, надеюсь, ты сумеешь найти для него место. Моя супруга, Анат, дочь почтенного судьи Ахада, обвинила его в том, что он домогался ее, преследовал бесстыдными намеками и непристойными Жестами, а когда она пригрозила ему поркой, повалил на кровать в нашей супружеской опочивальне и пытался силой вынудить к соитию. Она закричала, и преступник, испугавшись возмездия, бежал, оставив в ее руках свой плащ. Злодеяние велико, и честь семьи требует сурового наказания. Однако Йосиф этот был необычайно полезен в доме. Не прошло и года с тех пор, как я купил его, а он уже наладил закупки продовольствия намного дешевле, чем прежде. А новый повар, которого я выбрал по его совету, из этих продуктов стал готовить блюда вкусные и веселящие душу. Сыты оставались не только хозяева, но и домашние рабы, садовники и носильщики. Под управлением приносили плодовые деревья, и даже москиты и мухи не нарушали нашего покоя. Он смазал пороги каким-то снадобьем, так что за два года, что он провел в моем доме, ни один тарантул или скорпион не был обнаружен в наших покоях. Ни змея, ни даже ящерица не проникали внутрь. Он врачевал заболевших, и мне не пришлось тратиться на лекаря, он вел расходные книги, и мое время освободилось для досуга и отдыха. Это те причины, по которым я не казнил его за отвратительное преступление против святости моего ложа. Однако жена настроена очень решительно и требует сурового наказания.

Благодаря нашей с тобой старой няне Секхет, которая все еще живет в моем доме, и я, и, вероятно, ты знаем, что Анат ложится с любым мужчиной, у которого член поднимается хотя бы до середины пути. Она спала со всеми слугами старше одиннадцати лет, и нет никакого объяснения, отчего бы ей жаловаться на Йосифа. Единственное, что я могу предположить, – это то, что Йосиф отказался удовлетворить ее плоть и тем нарушить долг верности мне, своему хозяину и покровителю. Такое, конечно, могло привести ее в ярость. Однако в злобе своей она неуемна и может потребовать развода, если я не отправлю ее обидчика в тюрьму. А сейчас не то положение, когда я могу вернуть судье ее приданое. Да и немилость судьи резко помешала бы мне, надеющемуся занять место первого писца опочивальни, которое освободится в ближайшие месяцы. Поэтому Йосиф будет сидеть в тюрьме.

Нет никакой необходимости обременять узника цепями и изнурять тяжкими работами. Напротив, ты не прогадаешь, если используешь его как советчика и разделишь с ним тяготы управления тюрьмой: он сумеет сэкономить тебе немало серебра. Кроме того, я давал ему уроки, у него твердая рука и красивый почерк, и он знает немало иероглифов, способен писать для тебя письма и хранить в тайне то, что ты сочтешь нужным уберечь от разглашения. Таким образом, выполнение моей просьбы доставит удовольствие мне и принесет пользу тебе.

Надеюсь, ты и твоя благородная супруга здоровы, а ваши дети веселы и послушны. Печально, что мы с тобой, связанные узами родства, дружбы и общих воспоминаний, встречаемся так редко и почти всегда только при дворе. Прими наше с женой приглашение приехать со своей семьей к нам в загородное имение в Гизе сразу же после торжественной церемонии на праздник Мин. У нас просторная вилла, которой ты еще не видел. Мы с тобой будем подолгу разговаривать, плавать наперегонки и удить рыбу, как делали это в беззаботном детстве.

Да будет Изида милостива к тебе и твоему дому!

Рассказ Фамари

Отец выдал меня замуж в двенадцать лет. Я была девочкой рослой и проворной. Могла не только соткать холст, но даже сама закрепить нити на раме, что умеет не каждая взрослая женщина. Вкусно стряпала и собой была привлекательна. Иные даже сейчас, когда мне уже исполнилось тридцать, находят, что волосы у меня густы и волнисты, и грудь, которой я вскормила своих близнецов Зераха и Пареца, до сих пор высокая.

Что же говорить про меня в девичестве, не утомленную замужествами, вдовством и еще не познавшую людского недоброжелательства. И отец мой – да будет благословенна память о нем! – посватал меня за лучшего жениха, Ира, старшего сына самого Еуды, человека богатого и сильного, чье слово много значило перед лицом отца его, Иакова, который был в наших краях могуч и властен, как царь. По праву первородства Ир должен был унаследовать половину всего имущества отца своего, а вторую половину поделили бы между остальными сыновьями. На свадьбе было весело. И хотя муж мой был жирен и одышлив, я все же радовалась, что войду в такую семью. Он подарил мне красивое ожерелье, научил садиться на лошадь и даже сказал, что эта лошадка будет считаться моей. Но зачать сына Ир не сумел, потому что хотя и заходил иногда на ночь в мой шатер и был со мной ласков, но девственность моя оказалась слишком большим препятствием для больного. Он кашлял и задыхался. А после совсем слег и уже не мог вставать даже по нужде. Я ходила за ним до последнего дня. Свекор навещал его, и горевал о его болезни, и раздобыл редчайшее снадобье, привезенное из далекой страны, но муж уже не мог проглотить драгоценное лекарство. Он умер, и я закрыла ему глаза.

Когда мужа похоронили и свекровь накинула на мою голову вдовье покрывало, Еуда сказал мне при всех:

– Ты проведешь с нами сорок дней скорби, а после я не отошлю тебя – мужем твоим будет брат Ира, Онан.

Я хотела сказать, что ненавижу его и боюсь. Что он щипал меня на глазах у Ира и насмехался над его немощью, говоря: «Что ты мне сделаешь?» Но женщине не положено возражать свекру, а мне было только тринадцать. И Онан стоял рядом и скалил зубы, очень довольный.

Я молча поклонилась. Но Еуда еще не кончил говорить.

– По нашим законам, – сказал он, – старший сын твой от деверя будет считаться сыном твоего покойного мужа и получит наследство, причитающееся моему первенцу.

Мне было все равно, но я обрадовалась, видя ярость Онана. Было приятно, что мерзавец стал красным, на лбу его вздулись жилы и он стиснул кулаки. Но перечить отцу, разумеется, не посмел.

Он приходил ко мне каждую ночь. Не говорил ни слова, не бил меня, но овладевал грубо и, нарочно делая мне больно, заграждал мои губы ладонью, чтобы в соседних шатрах не были слышны мольбы и плач. Распалившись и дойдя до вершины, он изливал семя на землю и тут же засыпал, навалившись на меня тяжелым ненавистным телом. Днем я была свободна и могла ходить между шатрами и делать свои домашние дела, но рассказать про то, что мне суждено оставаться бесплодной, не могла никому. У меня не было подруги в племени Еуды. Однако я не была сиротой. Через полгода после моего второго замужества мать навестила меня в нашем стане. И ей одной я рассказала всю правду. Мать плакала, слушая меня, а прощаясь, сказала:

– У тебя есть отец и братья. Клянусь, тебе не долго терпеть. Онан не доживет до осенних праздников.

Мать моя была провидицей. Однажды ночью Онан не пришел ко мне. И в другие ночи тоже… Через несколько дней соседи заговорили о том, что он ушел на охоту и с тех пор его не видели. Тело нашли под скалой. Кажется, он гнался за косулей и оступился…

На похоронах мужа я сама накинула вдовье покрывало – свекровь моя уже умерла, последовала за своим старшим сыном, и у Еуды остался только младший, Шела, славный мальчуган пяти лет. Еуда, не глядя на меня, обещал, что Шела станет моим мужем, когда вырастет. Мне было четырнадцать. Я вернулась к отцу и стала ждать. Пять лет провела я, вдовствуя, у родителей. За это время меня сватали четырнадцать мужчин. Отец всем отказал, потому что я была обещана дому Еуды. Но я видела, что нет мужчины, который не восхищается моей красотой. Я научилась смотреть им в глаза и на каждом мужском лице видела восторг и вожделение.

Тогда я решила, что сама изберу себе мужа по своему желанию. А кто на свете мог быть желаннее, чем сам Еуда? Кто был красивее и мужественнее его? Справедливее и щедрее? Я нашла его в том месте, куда он приходил надзирать за работниками, стригущими его овец. Он не узнал меня сначала. Совсем немного женских уловок и маленькая ложь – вот что понадобилось мне, чтобы законной женой войти в дом Еуды. Чтобы маленький Шела стал моим пасынком, а я родила внуков Иакова, близнецов Зераха и Пареца, в награду за что муж мой обещал не брать при моей жизни другой жены.

Благослови Господь моих внуков и внуков моих внуков. Да будут они умны и справедливы, как их отец Еуда, и упорны и стойки, как я, их мать, Фамарь.

Детские игры

Отец и мать Зары умерли почти одновременно. Отец заразился какой-то хворью от торговцев на рынке, куда ходил продавать сандалии. Он был мастер по обуви. Сначала делал ее только для своих, а потом так наловчился, что даже красил ремешки охрой, и на ноги, обутые в эти сандалии, хотелось смотреть. За такую пару давали полный кувшин масла. Отец продал две пары и принес домой два кувшина масла. Этого должно было хватить до весны… Однако он заболел огневицей, а мать, ходившая за ним, заразилась, и маленький братик тоже. Они все умерли, так что Заре и двум ее братьям масла теперь хватит до конца года.

Главой племени был дед. А значит, у сирот не отобрали родительского имущества – никто не посмел. Мальчики по-прежнему пасли своих овец, а со стрижкой обещали помочь братья отца и их сыновья. Зара – ей уже семь лет – справлялась с похлебкой. Лепешки сперва приносила бабка, а потом Зара научилась под ее присмотром растирать ручной мельницей чечевицу в муку, замешивать тесто и печь на горячих камнях очага… Они спали в своем шатре. Утром Зара, как настоящая хозяйка, поднимала полог и полотнище, что закрывало отверстие напротив входа в шатер, и проветривала помещение. Взрослые женщины очень хвалили ее за умелость и усердие. Она, правда, разбила большой горшок для похлебки, но ведь их теперь было только трое, да и слишком тяжел он был для ее тонких рук. И у матери в хозяйстве было еще два отличных глазурованных глиняных горшка поменьше.

Все устроилось неплохо. Только прабабка Зары, самая старая женщина в племени, была недовольна.

Она иногда приходила, опираясь на две палки и подрагивая головой, покрытой черной косынкой. Рассказывала смешные истории, помогала, как могла. Показывала, как мыть и сушить шерсть, чтобы осенью набить из нее новое одеяло.

Воротясь к дочери, у которой она жила (дочь ее была вдовой, и две старухи отлично уживались в одном шатре), прабабка недовольно говорила:

– Да что же вы, не видите, что ли? Зара перестала улыбаться. Человек не живет без улыбки, а тем более ребенок.

Она надоедала этим сыну и всем вокруг. В конце концов один из внуков принес ей подходящую толстенькую, крепкую ветку длиной меньше локтя. Сам обстругал ее так, что одна пара прутиков, направленных в разные стороны, стала похожа на руки, а два таких же других, но опущенных вниз, – на ноги. На утолщенной части ветки он вырезал шейку, а над ней головку с овальным лицом и тут же тонкой лучинкой, окунутой в сажу, нарисовал глаза, брови и рот. Носа у будущей куклы не было.

Прабабка была очень довольна. Из пшеничной муки и воды она сделала немножко клея и прикрепила клок шерсти черной овцы к голове новой куклы. Платье ей смастерить поручила внучке – сама уже плохо видела. Одна из теток Зары не поленилась, так что готовая кукла стала похожа на черноволосую девушку, одетую в хитон. Любая девчонка в стане обрадовалась бы такой кукле, но прабабка боялась, что Зара, разучившаяся смеяться, не полюбит обыкновенную куклу, какие есть у многих.

На рассвете она велела сыну помочь ей забраться на осла и дать провожатого. Никто не знал, куда собралась самая старшая в роду. Они двинулись на восток и через час были в стане, раскинутом возле города Луз. Там она спросила о шатре Дины, и два подростка, из почтения к ее старости взяв осла под уздцы, отвезли ее в нужное место и втроем с провожатым поставили на ноги. Старуха вошла внутрь. В шатре было сумрачно. Молодая печальная женщина сидела на подушке. Она вопросительно подняла голову.

– Меня зовут Ашера, – сказала старуха. – Теперь уже не осталось никого из живых, кто помнит твою прабабку Сарру. А я ее помню. Она была очень добра ко мне. Подарила мне козленка и говорила со мной ласково. Теперь я пришла к тебе – все говорят, что ты похожа на нее и так же добра… Мне нужна бирюзовая или коралловая бусинка. В нашем стане таких вещей не бывает, а ты богата. Я расскажу тебе про то, как мы жили в одном оазисе с Авраамом и Саррой, а ты, если захочешь, подаришь мне то, что я прошу.

К вечеру Ашера вернулась домой. А на следующий день Зара получила куклу, у которой на шее висело бирюзовое ожерелье – красота и сокровище. Девочка засмеялась от восторга, и у старухи отлегло от сердца.

Разговор

Опять, Господи! Опять! Снова должен я бежать! Ты иссушил землю так, что ни скоту, ни человеку не выжить и одно спасение – бежать в Египет. За что, владыка?! За что наказуешь меня и народ мой?

Зря я суесловлю. Знаю ведь, за что… надо бы спрашивать, за что милуешь… Первый раз я бежал из дома отца моего от ярости моего брата. И ярость эту я заслужил – выманил обманом его право старшего.

Брат мой, Эсав, был человеком сильным, грубым и туповатым, и я думал, что буду лучшим предводителем племени отца нашего. Но, получив желаемое, должен был бежать и наниматься на службу не как сын патриарха, а как простой пастух. Прав суд твой, Господи. Зато следующие двадцать лет были прекрасны. И я не спрашивал у тебя, за что это счастье. Я трудился, и труды мои давали обильные плоды. Я любил хозяйскую дочь, и мне ее обещали. Я женился на ней и ее сестре, и обе были дороги моей душе и моему телу. Жены и наложницы рожали мне сыновей, и ни один младенец не умер! Двенадцать детей родили мне четыре женщины, и ни одних похорон не было в моей семье. Спрашивал ли я тогда Господа, за какие заслуги мне мир, покой, детские голоса, называющие меня отцом, уважение тестя и прибавление моего собственного, заработанного не только трудами, но и хитроумием стада? Нет, конечно. Милость Твоя, великая милость, казалась мне заслуженной. Я был уверен, что Ты поможешь мне во всем. И я бежал от своего тестя, забрав всех его внуков и обеих его дочерей, и их украшения, и одежды, и мулов с упряжью, и верблюдов, и овец, которых считал своими. И Ты не осудил тут же беззаконие мое. Напротив, подал мне знак, что любишь меня. Ты, Господь, явился мне и дал мне новое имя – Израиль. Я думал, что теперь больше никакого греха не совершу, а буду праведен перед лицом Твоим, я и народ мой. Богатые, могущественные и щедрые, поселились мы возле города Шхем, и наши дочери без страха ходили в тот город посмотреть, как одеты тамошние женщины и какие украшения они носят. Город был веселый и открытый, я сам бывал у них. Беседовал с их царем, продавал скот и покупал подарки своим женщинам. В праздник на рыночной площади раздавали вино и сикеру[22], плясали, заклинали змей и ели жареную баранину. В этот день молодежь нашего племени пошла на праздник, и с ними дочь моя Дина. Нежная голубка моя. Послушная и проворная девочка моя. К заходу солнца все вернулись к своим шатрам, но Дины не было со всеми. Ночью, не стерпев тревоги, я поехал к царю Шхема, но и стража, и начальники были пьяны. Меня не задержали в воротах, но найти кого-нибудь трезвого из царского дома я не смог. В моем стане не спали. Лия рыдала, будто у нее сердце вырвали из груди.

Наутро пришли ко мне из царского дома и сказали, что Дину возжелал царевич. И лег с ней. Бедное мое дитя – он насильно овладел ею, ведь не могла же моя дочь согласиться на такое без моего благословения. А теперь царь Шхема просит отдать Дину замуж за его сына, ибо тот полюбил ее и готов заплатить за неправоту свою вено[23]. Я беспокоился о моей девочке, и Лия умоляла привести ее домой, но сыновья сказали: не отдадим сестру замуж за необрезанного. А говоривший от имени царя склонял нас к дружбе. И обещал выдавать за наших юношей дочерей земли той, и торговать с нами справедливым торгом, и воевать на нашей стороне, если будет нужда в них. Тогда сыновья сказали: мы отдадим сестру за царского сына, если он и все мужчины города сделают обрезание. А я молчал. Господь отступил от меня, и я не знал, что хорошо, а что плохо. И не верил, что те люди согласятся. Но они согласились. И когда все мужчины города лежали больные после обрезания, мои сыновья Шимон и Леви вошли спокойно во врата и мечами своими убили всех мужчин, взяли сестру свою Дину из дома царского, который уже некому было защищать, и отвели ее к матери. А потом в ярости безумной и необъяснимой вернулись и уничтожили все, что могли, забрали женщин, и скот, и все ценности, и утварь. Мои сыновья, Господи! Мои сыновья…

Тогда я бежал снова от гнева детей той земли и знал, что грехи мои переполнили чашу терпения Твоего. Я ничего не сделал сыновьям моим. Что я мог, Владыка мой? Но гнев твой праведный обрушился на меня, хотя и не в тот час… Умерла в тяжких мучениях голубка моя Рахиль. Родила еще одного младенца и умерла. А после Ты забрал и сына моего любимого, Йосифа. И потянулись годы, прошедшие зря… Ни внуки не радовали меня, ни сыновья, ни дочь моя Дина. Несчастное дитя, ставшее причиной коварного обмана, неслыханной жестокости и немыслимой алчности.

И вот я снова должен бежать в Египет. Прав ты, Господи! Я и жизни-то не заслуживаю, но уж точно при всем милосердии Твоем не дашь Ты мне спокойной жизни, при которой я забываю о скверне своей и думаю, что любим Тобой и благословение Твое на мне. Но раз не умер я, Всемогущий, может быть, Ты уготовил мне еще какую-нибудь радость? Может там, в Египте, еще увижу лучик счастья? Не верю, что Ты не оставил мне никакой надежды.

Допрос

Очень важный вельможа приказал доставить к нему всех приехавших с караваном. Они уже изложили начальнику стражи, кто такие и зачем прибыли в Египет, после чего были помещены в тесный и душный сарай, где им было велено ждать разрешения на въезд. Сарай был не таким уж маленьким, но путников вместе с погонщиками насчитывалось сорок человек. Кормили их скудно и воды давали только для питья. По нужде выводили дважды в день, однако водитель каравана Элиезер, которому было уже под пятьдесят, не мог терпеть по многу часов и мочился несколько раз в сутки в угол, отчего зловоние пропитало временное жилище евреев, прибывших в Египет в надежде закупить продовольствие для своих семей. Они не подстригали бород, не мылись и постепенно скатывались в отчаяние, отчего выглядели не достойными людьми, а шайкой разбойников.

Но всему плохому (как и всему хорошему) наступает конец. Начальник стражи открыл засов, распахнул дверь в сарай и сообщил, что из Мемфиса пришел приказ: всех доставить в столицу вместе с их животными и товарами.

Стража снарядила караван в путь, достойно снабдив едой, топливом для костров и запасами воды с учетом четырех стражников, сопровождавших подозрительных купцов.

В Мемфисе их приняли дружелюбно, поселили в славном караван-сарае, отделив слуг от хозяев. Каждый из братьев получил отдельную комнату, где кроме лежанки были циновки, кувшин с прохладной водой и низенький столик, на котором стояла глиняная миска, наполненная плодами. Им предложили услуги цирюльника и банщика. Они сменили одежду, пообедали и уснули, утомленные и счастливые, в надежде на то, что скоро закупят пшеницу, просо и масло и вернутся к отцу и женам с детьми. Утром, однако, оказалось, что они заперты. Стражники не говорили на ханаанских языках, но были не злые. И в отхожее место выводили по первой просьбе. Как ни старался Реувен, он не встретил там ни братьев, ни даже слуг. До позднего вечера сидел он на циновке, прислонясь к стене, и думал о том, что говорят братья на допросе. Хорошо, что не заснул, а то как бы держал ответ спросонья? Но и бодрым он отвечал не очень-то умно.

Вдруг дверь в комнату распахнулась, и вошел невысокий, очень красивый, с проседью в аккуратной бородке вельможа и при нем толмач. За ними заскочил стражник, с трудом затащил в комнату тяжелое кресло. Важный господин, не оборачиваясь, сел. Переводчик сказал, что Главный управитель с титулом Цафнаф-Панеах удостаивает приехавших личного допроса. Он подозревает, что они лжецы, а возможно, шпионы. И вовсе не те, за кого себя выдают.

Сановник задал первый вопрос, и толмач тотчас перевел:

– Как твое имя?

– Реувен, мой господин, – ответил узник. – Я старший из двенадцати братьев, сыновей ханаанского князя Израиля.

Переводчик выслушал следующий вопрос управителя и сказал еврею примирительно:

– Мой господин поговорил уже со всеми. Ты последний. Не ври нам. Не трать даром времени царского помощника. Другие сказали, что вас десять братьев. А соправитель фараона вообще не верит, что вы одной крови. Вас всех казнят, если между вашими ответами будут разногласия.

– Господин мой, – обратился с отчаянием Реувен. – позволь рассказать тебе все о моей семье. Я бесхитростен, мне трудно собраться с мыслями. Наши жизни, быть может, не стоят твоего высокого внимания, но там, в Беер-Шеве, нас ждут голодные семьи. Мои дочери и сыновья, дочери и сыновья моих братьев, их маленькие дети и – самое главное – наш старый отец. И в благополучные времена он был очень худ, а теперь, в голодное время, обремененный годами, болезнями и тревогой за свое племя, он может умереть прежде, чем мы вернемся, даже если ты нам позволишь вернуться. Мой отец – внук и наследник великого ханаанского князя Авраама. Может, и в Египте слыхали о его деяниях.

Переводчик шептал на ухо Цафнаф-Панеаху, и Реувен ждал – может, тот кивнет? Но сановник остался безучастен.

– Четыре жены родили моему отцу двенадцать сыновей. Потому я и говорил про двенадцать братьев. Двое младших – от любимой жены. Один из них пропал, а второго отец не пустил с нами, чтобы он не подвергался опасностям. У нас засуха, господин мой. Мы привезли мешки, полные серебром, чтобы купить еды. Овцы наши находят колючки и росу, но резать их в пищу бессмысленно – на костях нет мяса… А людям нечего есть. Ни пшеница, ни ячмень, ни овес не дали урожая. Отпусти нас, владыка! Мы сыты в египетской тюрьме, а наш отец, и женщины, и дети голодны с утра до ночи и с ночи до утра…

Вельможа молчал.

Тогда Реувен сел на пол и, раскачиваясь в тоске, забормотал:

– Бог наказует! Бог наказует за мальчика! Говорил я им: не проливайте крови сына вашего отца! Не совершайте злодеяния! Да и чего ради? Мальчишка – хвастун, доносчик и обманщик. Ну отодрать за уши, ну, надавать тумаков… Но убивать… человека, соплеменника, брата… За такое прощения не будет! Все погибнем, и несчастный отец, на котором нет никакой вины. И он умрет от голода со всем своим народом…

Толмач ничего не переводил, а терпеливо ждал, когда Цафнаф-Панеах вынесет свое решение. Но тот удивил толмача. Он встал с кресла, подошел к человеку, сидящему на полу, положил ладони на его седеющую голову и спросил по-еврейски:

– Так ты не хотел убивать мальчика? А почему? Ты что, лучше тех, остальных?

– Ты понимаешь по-нашему, – отметил Реувен без удивления. – Нет, господин, я не лучше их, просто я старше. У меня самого уже были дети, и они дрались между собой, а я любил обоих. И брат мой был балованным несмышленым ребенком. Я не видел, как они сговорились. Пришел – а его нет. Брата нашего Иосифа нигде нет. И тела его я не видел… С тех пор никто из нас никогда не был спокоен и счастлив.

– Все! – воскликнул соправитель фараона. – Достаточно! Теперь мы все будем спокойны и счастливы. Они не убили меня – просто продали. Встань, Реувен. Обними меня, мой старший брат! Я был вам плохим родственником, но теперь Бог дал мне власть и силу спасти мой народ от всех бедствий. Верблюды нагружены, вы возвращаетесь в свой стан. Пусть все едят досыта, пока не окрепнут, а потом пусть спускаются в Египет. Я хочу видеть отца, и Беньямина, и Дину. Показать им моих сыновей, посмотреть на моих племянников. Вы получите тучные пастбища и изобильные колодцы. А я – мою семью.

Поучение

Сыновьям Эфраиму и Менаше от Йосифа, которому царь Верхнего и Нижнего Египта дал имя Цафнаф-Панеах и назначил его управляющим всеми делами государства.

Писано собственноручно в Мемфисе

Мой прадед Авраам был человеком праведным, мудрым и отважным. Полагаю, на всей земле не было равного ему, потому что если меня возвысил Великий царь, то ему его славу дал сам Господь Бог. Авраам привел наш род к процветанию и могуществу. Он управлял своим племенем твердо, но великодушно. И окружающие народы просили его разрешить их споры, ибо он был справедлив и ставил правду превыше выгоды. Супруга его, моя прабабка Сарра, родила ему сына – моего деда Исаака, а наложница Агарь – сына Ишмаэля. Двое сыновей Божьего избранника ссорились, и враждовали, и поносили друг друга, и завидовали, и уязвляли телесно и словами, так что Агари с ее сыном пришлось уйти и спуститься в Аравию. И более никогда Ишмаэль не навестил брата, не ласкал его детей, не участвовал в его праздниках. Даже не был на погребении своего отца. Не оплакал его и не приходил на его могилу в годовщины смерти. Так же и Исаак не знал своих племянников, и народ его сделался горьким врагом народа, который произошел из чресел Ишмаэля и именуется теперь арабами. Я, соправитель фараона Египта, прорицатель будущего, Йосиф Цафнаф-Панеах, говорю вам, что много горя принесет нашим внукам и правнукам эта вражда.

Дед мой Исаак наследовал своему отцу, и жена его Ревекка родила своему мужу и господину двух близнецов – Иакова и Эсава. Братья, зачатые одной матерью в одну ночь и рожденные ею в один день, начали ссориться еще во чреве моей бабки Ревекки. Все детство провели они, обижая и изводя друг друга. В драках и взаимной ненависти, к горю отца и матери, провели отрочество. Отец мой, Иаков, – великий стыд! – потребовал выкуп за тарелку супа для голодного брата. И окончилось это тем, что моему отцу пришлось бежать из родного стана и двадцать лет жить на чужой стороне и быть слугой у брата своей матери. А дети брата его, Эсава, навеки сделались врагами детей Израиля[24].

И мать моя, Рахиль (да будет благословенна ее память!), всю жизнь ссорилась и спорила со своей сестрой Лией. А когда они обе вышли замуж за моего отца, то стали соперницами и ненавистницами одна другой. И мы с моими братьями, видя их вражду, впитали с молоком матерей взаимную неприязнь. Братья колотили меня, а я ябедничал отцу. Он наказывал их, а я смеялся над их огорчением. Я хвастал особой отцовской любовью, увиливал от обязанности разделить их труды и проводил время в материнском шатре в прохладе и праздности, насмехаясь над их утомлением. Кончилось это тем, что братья решили убить меня, но не выполнили этого, а только продали чужестранцу. Они были наказаны горем отца, бедностью, голодом, тоской, унижением и страхом. А я – моей пролитой кровью, болью, чужбиной, одиночеством, рабством и тюрьмой.

Теперь, прожив свою жизнь, достигнув старости и проведя годы в размышлениях о том, в чем состоит воля Господа отцов наших, Авраама, Исаака и Иакова, я говорю вам, сыновья мои, Эфраим и Менаше: лучше каждому из вас голодать, чем не поделиться едой с братом; лучше вам потерять своего ребенка, чем остаться равнодушным к потере брата; лучше умереть, чем ненавидеть сына вашего отца и дочь вашей матери. После моей смерти вы получите в наследство стада, дворцы, рабов, поместья, и драгоценные камни, и милость фараона. Но это поучение – главное сокровище, завещанное вам. Вам и потомкам вашим вменяю это в Закон.

Сюрприз для Мадлен

Глава 1. Лонгман

Томас Лонгман был первым ребенком у своих родителей. Он родился в Лондоне в 1835 году в большой, дружной и приветливой семье потомственного книжного издателя. Кроме него, его двух братьев и двух сестер, матушка воспитывала еще и сына рано умершей и горячо любимой ею сестры. Все дети росли среди книг в огромной отцовской библиотеке. Разумеется, они знали и все детские радости: у девочек были куклы и игрушечные колясочки, чтобы этих кукол возить, а у мальчиков – кораблики, которые запускали летом с грузом шишек или даже котенком на борту в круглом бассейне, где бил скромный фонтан. Бассейн с фонтаном находился перед главным входом загородного дома Лонгманов – там все они проводили лето. Были крикет и мячи для игры в хорошую погоду, пианино, целые полчища оловянных солдатиков и корзиночки для рукоделия на случай ненастья, были разговоры и игры в фантики, но все же главная жизнь проходила среди книг. Когда у кого-нибудь заканчивалась книга и он начинал ныть, что ему нечего читать, старший – обычно это были Томас или его сестра – с видимой неохотой шел в библиотеку и под возгласы «это я уже читал», «это страшно скучно, я пробовал», «тут неинтересные картинки» выуживал правильную книгу и иногда даже рассказывал, в чем там дело, или сам прочитывал вслух первые несколько страниц…

Томас первым отправился в Хэрроу и создал в этой знаменитой, не уступающей Итону школе доброе имя для своей фамилии. Остальные мальчики поступали туда в свой час, и, хотя ни один из них не был так одарен, как старший брат, все они были достойными учениками и окончили школу с хорошими баллами. Томас первым поступил в университет. Отец посоветовал колледж Магдалены в Оксфорде, и у Тома не было ни единой причины возражать. Ему нравилась университетская жизнь, он вообще редко встречал то, что ему резко не нравилось. Английский язык открывался ему во всей своей полноте, от шекспировского литературного до жаргона босяков Сохо и матросов флота ее величества. В занятиях спортом он не так преуспевал, как сокурсники, но на экзаменах всегда был в числе первых. Некоторые профессора поражали воображение глубиной знаний и неиссякаемыми способностями, а также желанием впитывать все новую и новую информацию даже в весьма почтенном возрасте. Таким был и тьютор Тома, профессор литературы сэр Джефферсон. Он предложил Томасу остаться в колледже по окончании курса в качестве младшего преподавателя, но, как это ни было лестно, Томас принужден был отказаться. Отец прихварывал, и кому-то следовало заботиться о процветании издательства. Если родители и сестры были достаточно обеспечены рентой от капитала, доставшегося матери в приданое, то трое братьев еще должны были получить университетское образование, а значит, издательство обязано было приносить прибыль.

Около года отец помогал Тому разобраться в тонкостях профессии. Он многое рассказал о разных сортах бумаги, о шрифтах и наборах, качестве литографии и способах обрезки, о корешках и книжных магазинах, о расчетах с авторами, банковских кредитах и работе редакторов. Лонгман-старший был фанатом точности. Книга с опечатками или, не дай бог, с фактическими ошибками вызывала у него стыд и отвращение. Справочнику издательства «Лонгман» инженер мог доверить жизнь пассажиров, проезжающих по мосту, а фармацевт – безопасность лекарства.

Отец перестал вмешиваться в дела через десять месяцев после того, как Томас вышел из университета, – его разбил паралич. Он сидел в кресле, укрытый пледом, и голова у него покачивалась. На сиделок нужны были средства, и новый глава издательства погрузился в работу. Он печатал словари, энциклопедии, философские труды и учебники. Но удовольствие находил только в художественной литературе. У него образовался штат переводчиков. Переводили с французского, немецкого и русского языков. Тиражи были небольшими, оформлялись книги со вкусом и стоили недешево. Впрочем, Лонгман издавал и дешевые книги для людей, кормящихся трудами рук своих. Он гордился тем, что Британия финансирует школы для бедных, и издавал занимательные книжки в мягких обложках, которые могли купить фабричные рабочие и даже белошвейки. Но главным направлением для него был поиск новых романов и новых писателей.

Томас был человеком мягким и покладистым, однако рукопись оценивал однозначно и непреклонно. Чутье на талантливый текст было у него острым и определенным. Как слух или обоняние. Его даже удивляло, что не каждый видит с первой страницы, что мистер Стерн гений, а мистер Джонсон графоман.

В возрасте двадцати семи лет Томас Лонгман женился на милой девушке Кэтрин, дочери университетского профессора. Ей было семнадцать, но она любила своего полноватого и даже чуть лысеющего жениха всем сердцем. Он был действительно добр – не казался таким, а был на самом деле. Одевался элегантно, сюртуки сидели на нем прекрасно, цилиндры были безупречны, а трости он заказывал в Париже. Такой учености, как у Тома, она не видела ни у кого, хотя их дом посещали университетские преподаватели, писатели и даже один французский академик. Она познакомилась с семьей будущего супруга и была очарована его сестрами и матушкой.

Венчались они в Саутваркском соборе. Служба была торжественной и трогательной. Все дамы плакали – уж очень мила и юна была невеста. Зажили молодые своим домом дружно и уютно. Однако юность Кэтрин их ужасно подвела. Через несколько месяцев после свадьбы, проводя август в гостях у своей сестры, она заразилась от племянников краснухой. Переболела ею легко, как болеют дети. Но ребенок, который родился у нее через полгода, оказался глухим. Опытный врач, убедившись, что полугодовалое дитя не слышит никаких звуков, спросил, не болела ли миссис Лонгман во время беременности. Она припомнила злосчастную краснуху, и врач подтвердил, что есть связь между этой невинной болезнью у беременных женщин и потерей слуха у рожденных от такой беременности детей. Мрак опустился на семейство Лонгман. Малыш Лестер был веселым и здоровым ребенком, но будущее его ужасало. К тому времени оба родных брата Томаса закончили университет и стали дипломированными врачами. Третий, двоюродный, увлекся математикой, и, по уверениям его друзей, профессора прочили ему блестящее будущее. Но вся семья оставалась в безутешной печали – ничего, кроме мысли о Лестере, не казалось важным. Томас говорил жене, что еще Беда Достопочтенный[25] занимался воспитанием глухого ребенка, и, если верить легенде, вполне справился с задачей.

Как бы то ни было, в Англии было довольно школ для воспитания глухих детей – и для бедных, где кроме чтения, письма и счета девочек учили шить, а мальчиков – какому-нибудь ремеслу, и частные для богатых, где в программу входили литература, богословие и математика. Но туда принимали только с семи лет. А младенцу не было дела до семилетних детей. Он забавно ползал, охотно ел яблочное пюре, без памяти любил мать и отца. Соглашался оставаться на руках у няни, плакал, когда ушибался, но не знал своего имени и вообще не подозревал о существовании мира звуков.

Кэтрин играла с ним в кубики, накупила разно – цветных игрушек, щекотала малыша, подбрасывала его на коленке, придумала зажигать лампочку, когда хотела окликнуть. Лампочка эта была изобретена приятелем Томаса Джозефом Суоном[26] и представляла собой стеклянный баллончик, подсоединенный к огромному тяжелому ящику. Если нажать на рычажок на ящике, она давала неяркий, мерцающий оранжевый свет. Стоила она безумных денег, но Джозеф с двумя помощниками притащил все, что нужно, в детскую, с тем чтобы проверить за несколько дней, реагирует ли Лестер на свет. Оказалось, что только в сумерки, когда солнечный свет уже не заливает детскую, а газовое освещение еще не включено, Лестер с любопытством оглядывается на лампочку и показывает на нее пальчиком. К тому же через несколько дней лампочка испортилась. Томас вернул прибор Суону с благодарностью и подарил ему замечательно изданный двухтомный «Справочник инженера», но и это Лестеру ничем не помогло.

Однако Господь сжалился. Однажды сестра Томаса прислала записку, в которой сообщала, что намерена в ближайшее воскресенье приехать к обеду в обществе одной своей подруги, с которой Томасу и Кэтрин будет весьма интересно встретиться. Разумеется, Лонгманы очень дружили между собой, и не было ничего удивительного в том, что Мэриэнн придет на обед без всякого приглашения и даже с подругой. Но что-то в тоне письма показалось Кэтрин необычным.

Мэриэнн пришла с дамой много старше ее самой, одетой довольно скромно, хотя и чрезвычайно респектабельно. Сестра Томаса представила гостье невестку и брата, который поцеловал ей руку. Дама, не ожидая, пока ее представят, сделала книксен и сказала:

– Меня зовут Мэри Кэмпбелл, и я весьма благодарна вам за приглашение.

Голос ее был глуховат, и слова она произносила несколько в нос, но манеры оказались вполне приятны, и обед прошел незаметно. Томас рассказывал о новых одаренных писателях и о том, как повлиял на литературу последний роман мистера Чарльза Диккенса «Наш общий друг».

Мисс Кэмпбелл слушала очень внимательно, не отводя глаз от лица рассказчика, ее пристальный взгляд даже немного смущал его. Когда он замолк, она высказалась о романе с большим одобрением, и анализ ее показался всем весьма незаурядным. За десертом Мэриэнн сказала:

– У мисс Кэмпбел весьма необычная биография. Она позволила мне рассказать ее вам. Если я ошибусь, она обещала меня поправить. Наша гостья родилась в семье лондонского лодочника (поэтому «Наш общий друг» так сильно задел ее воображение). Семья была очень бедна, но, когда все четверо детей заболели, мать настояла на том, чтобы вызвали настоящего врача. Доктор пришел и определил у всех очень опасное и заразное воспаление мозга. Два брата и сестра умерли, несмотря на микстуру, которую дал доктор. А двухлетняя Мэри выжила. Правда, она лишилась слуха, но счастливая судьба привела ее в Лондонский приют для обучения глухих и немых детей бедных.

Кэтрин уронила вилку, и она громко звякнула, едва не разбив тарелочку тонкого фарфора.

– Так вы ничего не слышите? – спросила Кэтрин звенящим голосом.

– Вы правы, – ответила мисс Кэмпбелл. – Я читаю по губам. Если говорят достаточно разборчиво, я понимаю речь почти без труда. Но если собеседник валлиец, или у него иностранный акцент, или, что еще хуже, заикается, я встречаюсь с серьезными трудностями. В нашем учебном заведении царило двуязычие: мы осваивали английский язык, читая по губам и обучаясь произносить правильные звуки и правильно артикулировать, но также мы обучались жестовому языку, в котором много удобного для общения между собой. Я почти тридцать лет преподавала в той же школе, но сейчас там царят коррупция и бессмысленная строгость, переходящая в жестокость. Я оставляю эту работу и ищу место гувернантки. Правда, я никогда не работала с малышами, но отчего бы не попробовать, если вы не против?

Кэтрин вскочила со стула, подбежала к Мэриэнн и обняла ее.

– Дорогая моя, дорогая! – шептала она. – У нас теперь есть надежда. Может быть, Лестер вырастет человеком, которому доступно общество. Может быть, он скажет «мама», и я смогу рассказывать ему сказку про Матушку Гусыню, пока он будет сидеть у меня на коленях. Может быть, я увижу, что он счастлив, что я не нужна ему поминутно, и я посмею родить и других детей.

Лицо Кэтрин было обращено к невестке, и мисс Кэмпбелл не видела, что она говорит. Но Томас не отрываясь смотрел на новую гувернантку.

– Не желаете ли пройти в детскую, познакомиться с Лестером? – спросил он. – А потом мы обговорим условия вашей работы и жалованье. И не стесняйтесь назвать сумму, которая позволит вам не только достойно жить, но и откладывать на старость. Если вы с Лестером понравитесь друг другу, мы с женой закончили страшную эпоху растерянности и отчаяния.

Несколько недель Мэри жила у себя на съемной квартире. Ей не хотелось терять независимость. Хотя в первый же день она убедилась, что малыш был замечательно обаятельным и доверчивым. Пошел к ней на руки охотно и заливисто смеялся, когда она щекотала ему ладошку, приговаривая:

«Десять негритят отправились обедать,

Один поперхнулся, их осталось девять…»

На каждом негритенке она загибала пальчик маленькой ладошки, и Лестер счастливо смеялся, когда все десять пальчиков оказались загнуты и щекотать осталось нечего. Она пощекотала внутреннюю сторону запястья, и он, радостно взвизгнув, положил ей голову на плечо.

Около месяца она приходила утром, а вечерами возвращалась к себе. Вместе с Кэтрин проводила весь день с ребенком, ходила с ними гулять, оттеснив няню, которая теперь занималась только стиркой, детскими супчиками и ночными пеленаниями. Потом, убедившись, что Лестер принял ее за свою, что он восприимчив и пригоден к обучению по оральной методике, она согласилась переехать к Лонгманам, обговорив заранее свободу отлучаться из дома, не спрашивая разрешения, и три выходных дня в месяц.

Теперь Кэтрин могла иногда уйти из детской и заняться другими делами, а то и вовсе выйти в город и пройтись по Тоттенхэм-Корт-роуд или по Пикадилли. Но она очень любила следить, как Мэри носит Лестера на руках, положив одну его ладошку себе на грудь, а другую – на свое горло, и поет во весь голос:

Baa, baa, black sheep,

Have you any wool?

Yes, sir, yes, sir,

Three bags full:

One for the master,

And one for the dame,

And one for the little boy,

Who lives down the lane.

Или сажает его на специальный детский стульчик, кладет ручку малыша на свое горло, а другую – на губы и говорит громко и четко:

– Мама.

После этого она кладет свою ладонь на младенческие губки и горлышко, и он, пытаясь подражать, двигает шейкой и открывает рот. Терпение мисс Кэмпбелл было безграничным, так что Лестер сказал слово, которое можно было принять за слово «мама», когда ему исполнилось пятнадцать месяцев. К трем годам он понимал по губам пять или шесть десятков слов. Знал, какого цвета каждый предмет, и с удовольствием, хотя и не очень отчетливо, называл цвета вслух, умел считать до десяти и обожал это демонстрировать. Врач, который наблюдал за ним, был в восторге.

Тогда Лонгманы решили, что могут себе позволить еще ребенка. Возвращение Тома в супружескую спальню после двухгодичного затворничества в кабинете было событием куда более счастливым, чем первая брачная ночь. Утром Кэтрин подарила Мэри Кэмпбелл золотую брошь – диск диаметром чуть больше дюйма с эмалевым ангелом (из тех, что расположены внизу картины Рафаэля «Сикстинская мадонна»). Окружность броши была покрыта маленькими бриллиантиками. Вещица была дорогая, досталась Кэтрин от покойной бабушки, но она рассталась с ней без всяких сомнений, а Мэри взяла с благодарностью и без колебаний. До школы оставалось четыре года – несметные труды и заботы, но никакого отчаяния.

Лонгман купил Лестеру пони и пару раз в неделю ходил с ним в парк, где ребенок поглядывал со своего седла на других детей. Он еще никогда не играл с ними, но уже испытывал интерес к их занятиям, хотя пока не осознавал, что они нормальные, а он глухой.

Мэри Кэмпбелл прожила у Лонгманов еще четыре года, а когда Лестер пошел в дорогую специальную школу, расположенную в Лондоне, но не позволяющую ученикам ночевать дома, за исключением двух воскресений в месяц, то первые полгода она жила с мальчиком в его комнате, что было не только разрешено, но и приветствовалось попечительским советом. Потом Мэри оставила работу и купила маленький домик в Ислингтоне, всего в девяти милях от Сент-Панкраса, так что ей было вполне удобно ездить по частным урокам к трем-четырем ученикам – глухим подросткам, которых она обучала английскому языку и литературе.

Когда прошли первые полгода обучения и все матери, няни и гувернантки, которые помогали освоиться в новой среде малышам, живущим в мире, лишенном звуков, покинули школу, жизнь Лестера совершенно переменилась.

Теперь каждый первоклассник спал в комнате с еще одним мальчиком. К каждой спальне первых двух классов была прикреплена горничная. Она помогала им одеваться и вовремя выходить на завтрак, купала их перед сном, заботилась об одежде, убирала комнаты и укладывала спать. Лестер теперь спал в одной комнате с Оливером Бромли. Мальчики были одного роста и даже похожи друг на друга, как братья, только у Оливера волосы были русые, прямые и жесткие, а у Лестера – золотистые и кудрявые, что доставляло и ему и горничной Дорис много хлопот после купания.

Еще до того, как ребята освоили в достаточной мере язык жестов, эти двое нашли общий язык и подружились на всю жизнь. И на уроках они сидели рядом, учителя не возражали. Главной задачей воспитателя, в особенности в младших классах, считался душевный комфорт маленьких узников тишины. Попечительский совет много лет назад принял решение, исключающее в этой школе всякие телесные наказания. Даже простой хлопок линейкой по пальцам рассеянного ученика считался грубым нарушением педагогической методики и мог закончиться если не увольнением учителя, то строгим выговором от директора. Для того чтобы дети не отвлекались, на всех уроках присутствовал надзиратель. В младших классах этим занимались добродушные пожилые дамы-волонтерки. Заметив, что кто-нибудь не смотрит на учителя или в тетрадку, они подходили к ребенку, клали ему руку на плечо и ласково принуждали заняться уроком. У детей старше одиннадцати лет надзирателями были мужчины. Они дотрагивались до руки невнимательного ученика и даже, если он был вертляв, непоседлив и задирал других, могли записать его имя в блокнот. По решению классного наставника такая вина наказывалась лишением сладкого на обед, а в крайнем случае – даже возвращения домой в конце недели.

В те дни, когда родители приезжали субботним вечером в школу забрать своих мальчиков на выходной, классный наставник беседовал с каждым, рассказывая об успехах и трудностях ребенка. С одиннадцати лет было рекомендовано приглашать на каникулы и даже на воскресенье кого-нибудь из соучеников. Педагоги считали необходимым показать мальчикам мир за пределами их собственной семьи и школы. Каждый ученик уже понимал речь по губам и сносно мог отвечать, поэтому в чужом доме (а тем более в доме родителей другого неслышащего мальчика) мог чувствовать себя спокойно.

Лестер и Оливер были в полном восторге от возможности ездить друг к другу. У семьи Бромли было поместье в Ричмонде, почти рядом с Ричмонд-парком. А Лонгманы снимали на лето коттедж в Милтон-Кинсе. Летние и пасхальные каникулы мальчики проводили вместе в одном из двух домов. А Рождество – дома, но с непременным приглашением то одной, то другой семьи в полном составе на Новый год – не ночью, ночью дети должны спать, а наутро первого января. Теперь семьи Лонгман и Бромли стали больше. У Лестера появились сестра Лили и брат Джеффри, а у Оливера – сестренка Элизабет. Разумеется, за эти годы сблизились и родители. Мистер Бромли по образованию был богословом и философом, но по тем же обстоятельствам, что помешали Томасу стать университетским ученым, ему пришлось заниматься своим поместьем: арендаторами, ремонтом церкви, надзором за работниками – у него был небольшой конный завод, – тысячами мелочей, необходимых для благополучия семьи, но отвлекающих от истинно важных и необходимых душе штудий.

В старших классах учителя настаивали, чтобы на лето приглашали и других, здоровых, сверстников. Нормальным считалось пригласить троих-четверых, из которых хозяин и только один из гостей не слышали окружающего мира. И Лонгманы, и Бромли старались выполнять рекомендации, но, когда гости разъезжались, Лестер и Оливер еще пару дней гостили друг у друга. Однажды в конце августа 1875 года мальчики вместе с семилетней Элизабет и ее гувернанткой гуляли в Ричмонд-парке. У пруда Пен Пондс юные джентльмены взяли лодку. Оба были участниками школьной команды по гребле, поэтому плавание по тихому пруду не представлялось приключением, но красота золотых кленов, тишина и листья на поверхности воды манили Элизабет, и она упрашивала мальчиков покатать ее на лодке, пока они наконец не согласились. Мисс Стилл осталась на скамеечке с книжкой – весь пруд был ей виден как на ладони. Прогулочная лодочка была маленькая – не больше чем на двух-трех человек. Оливер и Лестер сели рядом, каждый взялся двумя руками за весло, а Элизабет примостилась на носовой скамеечке. Уселась, расправив нарядные пышные юбки, в своей новой соломенной шляпке, украшенной букетиками искусственных цветов, бантами в тон ее юбки и даже одним небольшим фазаньим перышком. Особенно красивыми были поля шляпки, спускающиеся на лоб и виски, – зубчатыми и сплетенными искуснее, чем иные кружева. Мальчики гребли, сидя к ней спиной, поэтому Элизабет сняла шляпку и положила себе на колени, чтобы еще раз полюбоваться бантом и цветами. Легкий порыв ветра приподнял шляпку и аккуратно опустил на воду справа от лодочки. Лодка мерно двигалась вперед, а шляпка удалялась, и девочка, потянувшись изо всех сил за ней, с пронзительным криком упала в воду. Мисс Стилл видела все, но и ее крики тоже потонули в глубокой вечной тишине, окутывающей Лестера и Оливера. Когда Лестер оглянулся – а он все время поглядывал на Элизабет, она нравилась ему, – передняя скамеечка была пуста, а справа на взволнованную поверхность воды, метрах в трех за кормой, поднимались пузыри. Лестер прыгнул в воду сразу. Оливер почувствовал толчок, оглянулся и ничего не понял. В лодке был он один, мисс Стилл беззвучно кричала, встав со скамейки, а на воде не было никого. Через секунду он увидел, что Лестер вынырнул, держа двумя руками девочку и одними толчками ног продвигаясь к лодке. Тогда и Оливер прыгнул в воду. Они вдвоем втащили Элизабет на борт и влезли сами, едва не перевернув замечательно устойчивую лодочку. Девочка кашляла и отплевывалась, с волос текли ручьи. Мисс Стилл лежала на траве у скамейки – обморок, поняли мальчики.

– А шляпка? – спросила Элизабет у Лестера сипло, и он молча снова прыгнул в воду.

Шляпка тихо покачивалась метрах в десяти за лодкой. Она почти не намокла. Только ей одной и удалось остаться сухой после такой прогулки.

Выпускные экзамены оба мальчика сдали хорошо. Лестер – на высший балл, «отлично», а Оливер – по математике и латыни «хорошо», а по остальным предметам не хуже друга. Лестер был высок для своих шестнадцати лет, спортивен, немного сумрачен. После выпуска, когда школьная форма перестала навязывать однообразие, оказалось, что он придает одежде немалое значение, как и его отец. Оба были требовательными клиентами известного лондонского портного, и если Тома радовало, что мальчик похож на него, то Кэтрин только молча удивлялась, что ее блестящему сыну было не все равно, какого качества муар на подкладке его сюртука и какой формы фалды фраков. Сама Кэтрин носила то, что казалось красивым ее портнихе. А поскольку портниху нашел Томас, то и Кэтрин одевалась очень элегантно.

Колледж они избрали обдуманно: все-таки слушать многочасовые лекции и говорить самому Лестеру было трудновато. А математика увлекала и притягивала его, и обучение основывалось на формулах, написанных на доске, в книге или в тетради. Оливер выбрал своей специальностью экономику. Чтобы не разлучаться, оба поехали в Кембридж и сняли маленькую квартирку за пределами кампуса. У каждого была спальня и общая на двоих гостиная, которая служила заодно и столовой.

В воскресные дни то Лонгманы, то Бромли навещали иногда мальчиков, но, кто бы ни ехал, Элизабет брали с собой. Ей исполнилось тринадцать, и она была необыкновенно привязана как к брату, так и к спасителю своей шляпки. Мальчики окончили образование, когда обоим исполнился двадцать один год, а Элизабет – шестнадцать. Это была добрая, послушная девочка – отрада гувернантки мисс Стилл. Она чудесно играла, почти профессионально пела, любила поэзию и загородные поездки. На первых балах она произвела прекрасное впечатление на многообещающих молодых людей, но, когда Лестер попросил ее руки у мистера Бромли, она твердо ответила «да», не дав отцу вставить и слова. Что было не только непривычно, но почти и неприлично. Мать посмотрела на нее строго и сказала Лестеру, что они с мужем обдумают его предложение и дадут ответ в ближайшие недели. А Элизабет произнесла, четко артикулируя:

– Не волнуйся, Лестер! Я не выйду замуж за другого.

Свадьба состоялась в сентябре 1885 года, а 11 июня 1886-го у Элизабет родилась дочь Мадлен. Томасу было пятьдесят лет. Он обожал жену и всех трех своих детей, но Мадлен стала его отрадой. У Лили и Джеффри тоже были семьи, и Томас нежно любил и баловал всех своих внуков. Но Лестер, героический Лестер, несмотря на огромное несчастье, свалившееся на него еще до рождения, сделавшийся светским человеком, гражданином, ученым, мужем и отцом, был его гордостью и счастьем. Томас навещал семью сына несколько раз в неделю, гулял с девочкой и ее француженкой-няней, дарил ей невиданные платьица и башмачки, выписанные из Парижа, а 11 июня 1895 года подарил на день рождения куклу, сделанную на заказ знаменитым кукольным мастером и отличающуюся изумительным портретным сходством со своей хозяйкой.

Глава 2. Кавендиш

Мистер Джон Кавендиш был взволнован. У жены начались схватки, а он, будучи человеком уравновешенным и даже несколько флегматичным, абсолютно терялся, если его жена болела, плакала или рожала.

Пять лет назад, когда у них родился сын Роберт, Джон метался у закрытых дверей их спальни в негасимой тоске и слушал, приникая ухом к филенке, сначала сдержанные стоны Маргарет, потом ее крики. Джон потерял счет времени… а потом он услышал страшный крик. Такого звука его жена издать не могла. Дурнота поднялась от сердца к голове Джона, и он потерял сознание. Очнулся ничком на полу, его теребила кухарка. Колено ужасно болело, и на лбу выступила шишка. С большим трудом, опираясь на кухарку, он поднялся на ноги и понял, что из спальни слышит детский плач и удовлетворенные женские голоса. Не постучавшись, просто позабыв о самом элементарном приличии, он ворвался в спальню и увидел разоренную, страшную постель, на которой лежала потная, растрепанная, полуголая Маргарет с красным лицом и слабой улыбкой. Акушерка, наклонившись над столиком, что-то делала с крохотным, заходящимся в плаче младенцем. А теща, вытирая слезы, сказала ему укоризненно:

– Уходите немедленно, Джон! Как вам не стыдно?! Что с вашим лбом? Идите, идите! Слава богу, все хорошо. Мальчик!

И Джон, не посмев поцеловать Маргарет, поковылял к двери.

Роберт был хорошим мальчиком. Спокойным и любознательным. Маргарет читала ему сказки, учила рисовать и играть на пианино. Но когда обязательные занятия были окончены, любым игрушкам – а их у него было немало – он предпочитал антикварный магазин отца. Лестница вела из квартиры прямо в заднюю комнату, где стояли рулоны упаковочной бумаги и лежали на полках и столах еще неотреставрированные и невыставленные на продажу новые приобретения. Оттуда мальчик заходил в зал. Магазин Кавендиша пользовался известностью и не пустовал, но Джон радовался, что сын интересуется старинными вещами, и обыкновенно находил возможность на полчасика оставить посетителей на приказчика и рассказать Роберту что-нибудь интересное. Джон показывал сыну старинный медный кувшин из Дамаска, изукрашенный изящной резьбой и лалами, с величественной крышечкой на петлях и надменно подбоченившейся ручкой, фарфоровых фрейлин в кринолинах, которые приседали и посылали ему лукавые улыбки. Гейши на выпуклых боках японских ваз обсуждали его, хихикая и прикрываясь веерами. Добродушный Будда слоновой кости ласково ему улыбался, сложив руки на толстеньком животике.

Когда Роберту пошел шестой год, родители заговорили о двух интересных и пугающих вещах: впереди была подготовительная школа, и в семье ожидали еще одного ребенка. И то и другое казалось увлекательно и тревожно. В апреле он с няней отправился на несколько недель в Эпсом, там жили родители отца, и это они настояли, чтобы на время родов мальчик не оставался в городском доме.

Ему нашли приятеля – сына садовника, с которым они бегали наперегонки в саду и играли за большим кухонным столом, строя карточные домики или устанавливая вертикально ряд костяшек домино, которые от неосторожного движения падали один на другой, пробегая по столу ручейком. Иногда дед водил его на ипподром, и там они брали лошадь для деда и пони для мальчика. Дед делал несколько кругов галопом по тренировочной дорожке, а Роберт просто сидел на пони, которого вел под уздцы один из помощников конюха.

Однажды, вернувшись с ипподрома домой, они застали всю женскую прислугу плачущей. Плакала даже бабушка, чего Роберт не мог и вообразить. Бабушка была настоящей леди, а он знал, что воспитанные люди не должны обнаруживать своих чувств: не следует громко смеяться, повышать голос, рассердившись, а тем более в голос рыдать, закрыв лицо руками. На столе лежало распечатанное письмо. Дед взял его нерешительно, надел пенсне и прочел. Роберт с ужасом напряженно следил, заплачет ли дед тоже. Дед не заплакал. Он повернулся к Роберту, встал на колени, чтобы быть с ним одного роста, взял его за плечи и сказал:

– Вчера у тебя родилась сестра.

– Разве это плохо? – спросил Роберт. – Отчего все плачут?

– Твоя мама… Маргарет… она умерла.

Дед что-то путал от огорчения, но было ясно: у него дома произошло ужасное событие. Что это могло быть, Роберт не знал. Мама умереть не могла. Но, может быть, она заболела – это он мог себе представить. Чувствуя себя одиноким, забытым и испуганным, Роберт заплакал. Как его ни утешали, слезы текли до самого вечера. Перед сном к нему в комнату зашла бабушка с незнакомым печальным стариком. Она сказала, что это портной и что Роберту нужно срочно сшить траурный бархатный костюмчик. В другой раз это бы его обрадовало, но тут он без всякого интереса дал портному обмерить себя и даже не спросил, будет ли у него на груди черный блестящий бант, как у мальчика на картине в отцовском кабинете. У него не было сил объяснить незнакомому старику свой вопрос. Еще пять дней он провел в этом доме и успел поверить, что больше никогда не увидит маму. Говорить и есть, несмотря на уговоры няни и бабушки, ему не хотелось, но гулять он соглашался. Утром, умыв и одев его и с трудом уговорив откусить пару кусочков любимого пирожного, бабушка надевала черный чепец и шаль, брала его за руку, и они вместе ходили по улицам, пока не уставали. Тогда бабушка останавливала извозчика, и они возвращались домой, утомленные прогулкой. Роберт с трудом выпивал чашку бульона и укладывался спать. Вечером он гулял с няней. В день похорон дед нанял карету, и они втроем поехали на Бромптонское кладбище. В толпе одетых в черное он увидел отца и новую няню с колясочкой. В коляске плакал младенец. Няня вынула сверток, обернутый в черный муар, и стала укачивать его на руках. Так Роберт впервые увидел Марту. С кладбища они вернулись домой.

Осенью Роберт пошел в первый класс приготовительной школы. Он был милым мальчиком и знал трудные слова, поэтому нравился учителю. Не боясь быть несправедливо наказанным, он чувствовал себя в школе неплохо. Учился лучше других. Но когда уставал или скучал на уроке, его утешала мысль, что еще немного – и уроки закончатся, за ним придет кто-нибудь из слуг, и он вернется домой к Марте. Он будет щекотать нежные душистые складочки под подбородком и на внутренней стороне милых локотков, а она – смеяться и издавать грудные теплые звуки, которые означают, что она его любит и не хочет, чтобы он уходил.

Почти все время, свободное от уроков и чтения, Роберт проводил, ползая с Мартой по полу детской. Говорить она начала поздновато, около двух лет, зато сразу правильно, целыми предложениями и используя неожиданные, необязательные слова. Иногда, не в силах сдержать восторга, Роберт стучал в кабинет отца и пересказывал ему слова Марты. Отец восхищался и смеялся, но казалось, не вполне искренне. Вообще Джон стал медлительным и сонливым. Не показывал сыну новых антикварных приобретений, почти ничего не рассказывал, хотя иногда давал почитать интересные книжки.

Однажды тетя Алиса, мамина сестра, навещавшая их несколько раз в неделю, постучала в кабинет отца, и они, по-видимому, поссорились. Роберт слышал, стоя в коридоре, как тетка говорит громче, чем он мог ожидать от воспитанной дамы:

– Я любила Маргарет не меньше, чем ты, и тоскую по ней каждый день. Но так нельзя! Ты забросил детей. Не разговариваешь с Робертом, не играешь с Мартой. Дети абсолютно осиротели, как будто у них нет не только матери, но и отца! До каких пор это будет продолжаться?

Джон отвечал что-то тихим голосом, и Роберт сообразил, что попросту подслушивает у дверей. Ему стало стыдно, и он вернулся в библиотеку. Через полчаса отец и тетка сообщили, что теперь тетя Алиса переезжает к ним в дом. Ее кровать будет стоять в будуаре матери. Они заведут котенка и большой аквариум с рыбками, а летом все вместе поедут на море – может быть, в Италию – и там дети научатся плавать.

Через несколько лет, когда Роберт уехал из дома в школу Хэрроу и остался ночью в дортуаре с другими мальчиками, он, лежа без сна, в первый раз осознал, что тетя Алиса, когда взяла на себя всю ответственность за детей сестры, была молодой, привлекательной и обеспеченной вдовой капитана, погибшего на Крымской войне.

Отец больше не женился, и тетка не вышла замуж.

В школу Марту не отдали. К ней приезжали учителя, а музыке, рисованию и языкам, французскому и итальянскому, Алиса учила ее сама.

И с гувернантками ничего не получилось. Первая была сущей мегерой. За невыученную молитву она попыталась отхлестать воспитанницу линейкой по пальцам. Алиса, услышав из гостиной Мартин захлебывающийся плач, ворвалась в детскую и уволила старую дуру, не слушая оправданий, сводившихся к тому, что не существует систем воспитания, исключающих наказания.

Вторая гувернантка была глупа и малообразованна. Она сказала Джону, что, по ее мнению, воспитание невинной девочки несовместимо с присутствием в доме изображений обнаженного тела. И если уж из магазина такие образчики удалить никак нельзя, то следует запретить Марте заходить в торговый зал. Может, на ее чопорность и махнули бы рукой, но она путала названия планет и, читая в переводе на английский басни Лафонтена, давала им такие абсурдные толкования, что Джон попросил ее подыскать другое место и дал самую сдержанную рекомендацию.

Учить Марту манерам и сопровождать на прогулки взялась Алиса. В конце концов, воспитание детей и было теперь главным делом ее жизни. Дело это было довольно обременительным, но приносило истинную радость. Она сама учила Марту хорошему тону, читала с ней книги, обсуждала покрои платьев и произношение итальянских слов, принятое на юге и во Флоренции. Следила за ее осанкой и питанием и выслушивала глупости, которые болтают за чаем четыре девочки одиннадцати лет. Алиса уделяла внимание тому, чтобы у Марты были подруги: устраивала детские праздники, на лето приглашала двух-трех девочек из знакомых семей погостить в Эпсоме – дом был унаследован Джоном после смерти отца. Мать Джона жила в доме и, хотя и не формально, была его полной хозяйкой. Она весь год ожидала радостных летних месяцев, когда Алиса с Мартой и парочкой Мартиных подружек делали жизнь невыносимо шумной и суетной: беготня в саду, пикники на берегу речки Хогсмилл, прогулки в ландо на соседние фермы, котята, ссоры, уроки музыки и игры в волан. Потом все уезжали, и старушка медленно приходила в себя: нанимала полотера вощить паркет, заказывала новые шторы, прикупала что-нибудь из мебели, выпускала из клетки щегла и заводила парочку канареек… Так она дотягивала до Рождества. На Рождество бабушку ждали в Лондоне в доме Джона. А там уже недалеко и до лета.

Особую роль в образовании Марты играл Роберт. Когда он возвращался из школы на каникулы, они вновь становились неразлучны. Роберт рассказывал ей о математике и общественном устройстве, о философии и археологических изысканиях, о мистере Чарльзе Дарвине и его скандальной теории. Марта понимала не больше половины, но ее ум впитывал представления о необъятных возможностях человеческого рассудка и красоте науки. Так что усадить девочку в такие дни за пианино или мольберт становилось непростой задачей, и Алиса махнула рукой. Дисциплина, конечно, необходима воспитанному человеку, но любовь к брату – редкое и бесценное сокровище. А Алиса не намеревалась отбирать у сироты ни крупицы из того, что досталось ей от судьбы и родителей.

Даже если Роберт приезжал из школы на праздники с товарищем, и тогда Марте позволялось иногда ходить вместе с ними на прогулки в парки и присутствовать при их разговорах. Она была младше на пять лет, но и в двенадцать обладала неброским чувством юмора, позволявшим иногда вставлять в беседы почти взрослых мальчиков замечание, заставляющее их расхохотаться. Все друзья Роберта, которые бывали приглашены к нему в дом, симпатизировали этой худенькой, кудрявой, улыбчивой девочке с живыми ореховыми глазами и большим ртом.

Выйдя из школы, Роберт поступил в Лондонский университет, где изучал историю. Он увлекся лекциями по египтологии и на каникулах даже ездил в Египет на раскопки. Африка поразила его. И хотя он неважно переносил климат пустыни и почти все время страдал желудочными недомоганиями, однако на следующее лето отправился путешествовать по Алжиру и Марокко. Арабский язык стал его сильнейшим увлечением – и во время путешествий, и в Лондоне он занимался им по нескольку часов в день.

Когда пришло время, тетя Алиса сшила не только Марте, но и себе несколько бальных платьев и стала вывозить племянницу в свет, получая от этого двойное удовольствие. Она радовалась ее успехам, да и сама рада была развлечениям, от которых отвыкла со времен Крымской войны.

Теперь она устраивала небольшие приемы, на которые сходились несколько ее подруг с мужьями и детьми, друзья Роберта и подруги Марты – приятное общество воспитанных и образованных мужчин и женщин и нескольких очаровательных барышень. Роберт, разумеется, тоже никогда не уклонялся от таких вечеров. Там он познакомился с сестрой директора Оксфордского музея искусств мисс Элинор Марч. Они понравились друг другу. Положение Роберта, только окончившего университет, было еще недостаточно устойчивым, поэтому они обручились, отложив свадьбу до того времени, пока жалованье жениха позволит содержать семью.

И Марта познакомилась с подходящим молодым человеком из респектабельной семьи. Джеймс Финнеган был молодым, но уже преуспевающим барристером[27]. Человеком образованным, воспитанным и понимающим толк в прекрасном. Он был старше Марты на десять лет, и внимание его льстило восемнадцатилетней девушке. Финнеган просил ее руки и получил ее. Джон и Алиса были вполне довольны. И Роберт оценил редкостную способность Финнегана к серьезным и взвешенным рассуждениям на темы, далекие от обычных застольных бесед. Свадьба состоялась в мае, и молодые уехали на два летних месяца – каникулярных в судебной системе – путешествовать по Европе.

Северная Африка, сказочные страны Магриба стали профессиональным интересом молодого историка. Роберт Кавендиш опубликовал в серьезных научных журналах несколько статей об эпохе султана Ахмада II аль-Мансура. И статьи эти вызвали интерес специалистов. Британский музей пригласил его стать хранителем коллекции арабских раритетов. Теперь Роберт Кавендиш мог жениться. Они обвенчались, сняли дом в тихом районе и зажили жизнью обеспеченных лондонских горожан.

Первое время Роберт рассказывал жене о новых приобретениях музея, об экспедициях в пустыне, тяжеловесных египетских пирамидах и изящных арабских минаретах. Она выслушивала его, не перебивая, но и не поддерживая разговор. Убедившись, что он закончил, говорила несколько слов о погоде, хозяйстве или общих знакомых и удалялась в свой будуар или на кухню. Роберт оставил разговоры об интересных предметах за пределами семьи – жена была хороша собой и неглупа. Они не ссорились. Иногда приглашали к обеду или на чай его коллег по университету и музею. Тогда беседа была оживленной и увлекательной, и дамы принимали в ней приятное, вполне уместное участие. И Элинор умела сказать за столом что-то милое и забавное. Но наедине они говорили мало.

К удивлению мужа, в отношениях интимного свойства Элинор оказалась куда более пылкой, чем он мог ожидать от дамы ее круга и воспитания. Иногда – и поначалу это его изумляло и забавляло – она сама была инициатором телесной близости. Разумеется, Роберт никогда не обсуждал этого аспекта супружества с отцом, но оставался в убеждении, что порядочная женщина покоряется своему долгу, и обязанность хорошего мужа и семьянина – не докучать ей более необходимого. Однако в постели он чувствовал, что не надоедает ей, а, напротив, она сама ласкает его тело, целуя не только лицо, и, доведя его до потери всякой сдержанности, возбуждается и приходит в экстаз, как вакханка или (и такое иногда мелькало в уме) дама полусвета. Но Роберт не был в претензии. Его тянуло домой. Он знал дни, когда она не могла отвечать его притязаниям, и нетерпеливо дожидался их окончания. В иные ночи они соединялись по два и три раза. Утром, собираясь на службу, он видел, что она заснула, не успев снова надеть сорочку и чепец. Ее тело было почти открыто его взгляду и манило вернуться в постель, но Роберт был человеком долга и к десяти часам всегда должен был находиться в служебном кабинете. Он выпивал чашку кофе, брал цилиндр и трость и выходил на лестничную клетку. Разумеется, он стеснялся горничной и надеялся, что жалованье ее, чуть не в полтора раза большее, чем то, на которое могла рассчитывать малоопытная служанка, побудит ее не рассказывать подружкам, в каком виде просыпается госпожа. Однако, когда Элинор забеременела, изменившееся тело жены, ее тугой живот с вызревающим внутри человеческим зародышем стали вызывать если не брезгливость (Роберт искал другое, более достойное слово), то осторожность, опасение что-нибудь повредить. Врачи и благопристойность требовали прекратить супружескую близость, но Элинор бесилась даже от намека на это, и Роберт выполнял свои обязанности как умел.

Теперь он дольше задерживался в музее, а дома начал писать рассказы о приключениях лондонского сыщика. Когда рассказов набралось больше десятка, он сложил листы в папку, упаковал в оберточную бумагу, перевязал ленточкой и отправил с камердинером мистеру Томасу Лонгману с личным письмом. Лонгман прочел рукопись и попросил Кавендиша наведаться в его контору. Разговор был приятным. Быстро выяснилось, что они оба выпускники Хэрроу, и это сблизило их, как если бы у них были общие тетушки. Они пили отличный коньяк и беседовали о раскрытии преступлений, литературе, истории, музейном деле и Северной Африке. Лонгман понравился Кавендишу чрезвычайно. Издатель сказал, что напечатает сборник рассказов, хотя и не может предложить за рукопись значительной суммы. Кавендиш отмахнулся от обсуждения гонорара и сказал, что если бы искал заработка, то мог бы читать лекции по истории арабского мира в университете.

– У вас увлекательные рассказы, – ответил Томас Лонгман. – Читателями будет интересно, но, кажется, вас самого они не увлекают.

Роберт расхохотался.

– Вы правы, – сказал он. – Я пишу и не хочу отказаться от этих приятных часов, когда на бумаге появляется то, чего не было еще минуту назад: люди, события, обстоятельства… Но мне остро не хватает желания описывать пейзажи, погоду, перелетных птиц, звездное небо, закаты, перекличку соек-пересмешниц и гулкие звуки шагов в туманное утро на окраине Ислингтона.

– Ясно, ясно, – улыбнулся Лонгман. – А что вы скажете об описании базаров Касабланки? Садов Марракеша и восхода над Долиной Царей? Напишите роман о том, что вас действительно увлекает, и, если он будет таким великолепным, как я предчувствую, вас ждут гонорар и слава.

С этого момента жизнь Кавендиша переменилась. Он по-прежнему был хранителем бесценной коллекции и вел небольшую исследовательскую работу, но теперь ценил свою службу в основном за то, что она давала возможность два-три раза в году выезжать на Ближний Восток и в страны Магриба.

Когда сыну исполнилось три года, жена родила ему дочь. Он любил детей, ежедневно заходил в детскую, с удовольствием играл с ними и отвечал на детские вопросы, но центром притяжения для него был кабинет со стопками бумаги, остро отточенными гусиными и новыми, металлическими перьями, с толстыми томами на английском, французском и арабском языках и рукописями, которые рождались ночами и занимали большую часть его внимания. Его романы действительно были удачными, и фамилия Кавендиш становилась известной в литературном мире.

В первый раз он очнулся от своего литературного морока, когда умер отец. Это произошло неожиданно, и Роберт был глубоко опечален. По наследству он получил магазин и первый этаж дома, где тот располагался. Второй, жилой, этаж достался тете Алисе – она прожила в нем полжизни и теперь осталась в одинокой, но красивой и устроенной по ее собственному вкусу дорогой квартире. Марта получила свою долю наследства еще раньше – в качестве приданого, которое она принесла своему мужу. В завещании отец просил ее взять из дома и магазина любые вещи, которые ей дороги и любимы. Марта забрала чайник с японками, беседующими в саду у павильона. Она тысячу раз рассматривала этих женщин и полагала, что та, которая сидит на циновке, поджав ноги, хозяйка. А две другие, роскошно одетые в многоцветные кимоно и оби и со сложными прическами, поблескивающими драгоценными заколками, ее придворные дамы, подающие госпоже кувшинчик саке.

Второй раз Роберт отвлекся от своих рукописей, когда жена покинула его, сбежав с флейтистом из Королевского симфонического оркестра. Он удивился и вынужден был погрузиться во множество хлопот: дети, содержание сбежавшей жены, развод… Но никакой личной досады, ревности и огорчения не испытал. Теперь он сам давал распоряжения экономке и указания гувернантке. Тетя Алиса частенько навещала их, и Марта тоже стала частой гостьей в их доме. Она как раз выбрала школу для своего старшего мальчика и уверила Роберта, что это хороший, тщательно продуманный выбор и для его сына, да и двоюродным братьям будет гораздо легче свыкаться с незнакомой обстановкой вдвоем.

Отправив сына в школу, Кавендиш продал отцовский магазин со всем его содержимым и понял, что он не то что богат – об этом не было и речи, – а просто не стеснен в средствах. Тогда он покинул должность хранителя в музее, оставив за собой малооплачиваемое, но почетное место консультанта по арабским раритетам, и стал профессиональным писателем. Сюжеты, персонажи, судьбы, вплетенные в историю, влияющие на нее и ею же формируемые, роились в его голове день и ночь. Будучи человеком организованным, он уважал распорядок дня и положил себе работать не долее, чем до шести часов, оставляя вечера для семьи и общения с друзьями. Но иной раз вставал и ночью, чтобы записать какую-нибудь черточку внешности своего персонажа, которую отчетливо увидел между явью и сном. Спал он неважно, и доктор не рекомендовал нарушать ночной покой работой. Но жены, которая не позволила бы такого беспорядка, рядом не было. Да он и не собирался жениться. Пару раз в месяц он посещал милую учительницу музыки, оплачивал ее квартиру и охотно делал ей недорогие подарки. Она не была страстной и умелой в любви, но любила его рассказы, кажется, больше, чем его тело, и чувствовала себя счастливой, считая, что принадлежит (хотя и частично) великому человеку.

С годами Роберт стал чаще откликаться на просьбы прочесть лекцию перед какой-нибудь избранной аудиторией. Он рассказывал о жизни Мухаммеда или о великих войнах халифов с лжепророками, о египетских пирамидах – он не был египтологом, но публику страшно интересовали мумии, и его информированности в этих вопросах с лихвой хватало, чтобы удовлетворить любознательность начитанных дам или старшеклассников Итона. Такой способ общения с людьми показался Кавендишу интересным. Он был светским человеком и мог, разумеется, поддерживать беседу в обществе, однако избегал приемов, насколько это было возможно. Он скучал на званых обедах: неторопливое поглощение нескольких перемен блюд, сопровождаемое таким же неторопливым обсуждением дебатов в парламенте и замужества внучек Виктории утомляло и раздражало его. Иногда его просили рассказать о литературе или диковинках Востока, но на то, что приличия позволяли сказать в рамках table-talk, хватало всего несколько предложений. Далее вежливость требовала, чтобы говорили другие гости и на другие темы… Поэтому лекции стали доставлять ему все больше удовольствия, и по примеру мистера Марка Твена он поручил секретарю организовать турне и проехал по пяти университетским городам, читая в каждом университете по две лекции об истории и культуре мусульманского мира.

Разумеется, иногда он читал лекции и в Лондонском университете. Они предназначались не для студентов-историков, а для любознательных и образованных людей других специальностей. Томас Лонгман любил его лекции. На первые он приходил один, а когда Роберт отточил свое мастерство, привел дочь и невестку. Лестер мог участвовать в беседе, но прослушать по губам целую часовую лекцию ему, конечно, было трудно. А Элизабет пошла и очень заинтересовалась предметом. Через несколько лет она привела на такую лекцию и шестнадцатилетнюю Мадлен. Закончив первый час, прежде чем объявить перерыв, Роберт предложил задавать вопросы. Приятного вида молодой человек, тонкий и невысокий ростом, спросил, как следует понимать шестьдесят восьмую суру Корана. Неожиданно он прочел ее по-арабски, и Кавендиш подивился чистому выговору. Он объяснил, как в традиции толкуют слова «Клянусь письменной тростью и тем, что они пишут». Публика ушла на перерыв, а Кавендиш остался потолковать со студентом. Оказалось, что юноша вовсе не араб, а француз из Страсбурга, изучающий в Лондоне медицину. На вопрос Кавендиша он ответил, что изучил арабский, чтобы читать медицинские трактаты Ибн Маймуна, великого врача, философа и теолога. Элизабет и Мадлен тоже не вышли из лекционного зала – обе были заинтригованы необыкновенным молодым человеком, который отрекомендовался Давидом Айнгорном, студентом-медиком второго года обучения. Беседа между двумя мужчинами и двумя дамами оказалась столь увлекательной, что они и не заметили, как закончился перерыв и колокольчик призвал занимающих свои места к тишине. Элизабет, однако, успела пригласить замечательного юношу бывать у них по вторникам, когда Лонгманы принимали, и он горячо поблагодарил и обещал нанести визит уже на ближайшей неделе. С этого началась многолетняя история дружбы между Давидом и всем семейством Лонгманов.

Очень скоро он стал еженедельно обедать у них. Вторничные застольные беседы необыкновенно оживились. Хотя Лестеру было трудновато следить за речами жующих, но темы были настолько живыми, увлекательными или смешными, что еда отступила на задний план. С французской непосредственностью Давид обсуждал за обедом, да еще в присутствии юной девушки, новые взгляды на причины болезней, теорию Мальтуса, кольца каменных глыб, вращающихся вокруг Сатурна, запрет в некоторых американских штатах выдавать детям в библиотеках чудесную книгу великого Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна» и французскую поэзию, которая, даже по мнению свободолюбивого господина Айнгорна, позволяла себе слишком много. Постепенно Мадлен стала участвовать в этих беседах, преодолевая естественную робость школьницы, только что допущенной к взрослым разговорам.

Обычно Давид оставлял какую-нибудь книгу, которую находил полезной и интересной для Мадлен. Элизабет или Лестер прочитывали ее первыми. И не было случая, чтобы книга оказалась неподходящей для барышни, хотя оба отдавали себе отчет, что ее сверстницы в соседних домах такого не читали и, пожалуй, даже вообразить не могли.

Глава 3. Финнеган

После свадебного путешествия Марта и Джеймс вернулись в свою квартиру. Они были вполне довольны друг другом. Джеймс ценил свою молодую жену – у нее была чудесная осанка и прекрасный цвет лица. Большой рот не портил ее, потому что лицо было подвижно, она охотно улыбалась. Достаточно было самой малости: легкой шутки, понятного им обоим намека, мелкой домашней любезности, – и на лице Марты расцветала праздничная улыбка. Манеры ее были безупречны. К тому же она была сведуща в литературе, играла на пианино и знала французский и итальянский. Джеймс ввел жену в высшее общество юридической элиты Лондона, нисколько не опасаясь, что она не будет там принята.

И Марта очень ценила мужа. Он рассказывал ей о долгих годах обучения в университете, потом как с трудом уговорил опытного барристера мистера Дернби взять его в свою контору на обязательную годичную практику. О характере мистера Дернби и его упакованных в юридические формулировки критических высказываниях в адрес стажера Джеймс рассказывал с замечательным юмором, но Марта понимала, что этот год был сопряжен с унизительной зависимостью и тяжелой работой. Однако в конце его мистер Дернби все же написал рекомендательное письмо, необходимое для поступления в школу барристеров. Возможно, в этом сыграла свою роль миссис Дернби.

Контора барристера Дернби находилась в его же доме, и обедали стажеры за семейным столом вместе с хозяевами. С одной стороны, это сокращало расходы, но с другой – позволяло мистеру Дернби упражняться в своих сарказмах в адрес учеников и во время ланча. Однако подготовка, которую получил Джеймс за этот год, была великолепной, что по достоинству оценили в Лондонской школе барристеров, куда он поступил, блестяще пройдя вступительное испытание.

Обучение в школе барристеров стоило Финнегану почти всего наследства, полученного после кончины отца в Эдинбурге. Блестящее знание законов, прецедентов их использования и философии права привлекло внимание ректора школы, и он дал Финнегану рекомендацию в свой инн[28]. В то время Джеймс Финнеган был самым молодым барристером Англии. Ко времени женитьбы он состоял членом Грейс-Инн уже шесть лет. Работа поглощала уйму времени. Так что, воротившись из свадебного путешествия, он стал редким гостем в своем доме. Марта родила ему двух сыновей. Он был снисходительным и любящим отцом, но работа в конторе, выступления в суде, корпоративные обязанности и клуб оставляли ему не более часа-полутора в сутки для общения с женой и детьми.

Марта занималась хозяйством, воспитывала мальчиков, ездила к брату и частенько принимала его и тетю Алису у себя дома. Роберт по-прежнему любил и ценил сестру, и, зная его снисходительность, Марта однажды решила показать ему написанный ею рассказ. Роберту рассказ очень понравился. Он горячо похвалил легкость слога, искренность суждений и занятность сюжета и посоветовал отправить его в литературное приложение газеты Sunday Times.

Шли годы. Марта Финнеган писала рассказы, и их охотно печатали в воскресных приложениях нескольких газет. Разумеется, она пользовалась псевдонимом. Муж знал о ее маленьком развлечении и совершенно им не интересовался. Но, конечно, оскорбился бы, появись его фамилия в газете, продававшейся на каждом углу за пять пенсов. Джеймс был высокооплачиваемым юристом. Он много работал и обеспечивал семье полный достаток. Поэтому Марта была избавлена от обременительных забот по хозяйству, и оба ее сына учились в Итоне. Однако небольшие деньги, которые она получала за рассказы, приносили ей удовольствие, поскольку были неподотчетными. И хотя барристер Финнеган не был скуп в полном смысле этого слова, он был дотошен и, проверяя счета, никогда не упускал случая уточнить, что купила его супруга для себя или для дома, и высказать свое мнение по поводу этих покупок.

Однако, конечно, не деньги были главным стимулом для Мартиных рассказов. Раз попробовав, она получала огромное удовольствие от того, как ладно слова укладываются на бумагу. Персонажи поднимались из фраз, как объемные картинки в книгах для детей. Марта с тревогой и восторгом следила за тем, как остроумно отвечает Дженни Смит на довольно дерзкое замечание Роберта Стоуна. Она не ожидала от своей героини такого задора, но была им очень довольна. Рассказы ее были коротенькими, прочитывались залпом и всегда вызывали у читательниц (а читали их преимущественно женщины) улыбку, или слезы, или, по крайней мере, желание съездить к подруге и поговорить с ней о прочитанном.

Обыкновенно сюжеты были романтическими, но иногда Марта писала о детях, или же события происходили в экзотических странах, иногда даже в эпоху Спасителя. В рассказах не упоминались ученики и апостолы, но читателей волновали взаимоотношения мельника из Капернаума с дочерью булочника из Каны Галилейской.

Однажды Марта получила письмо от незнакомого ей мистера Томаса Лонгмана с просьбой принять его в удобное для дамы время. К письму прилагалась визитная карточка, свидетельствующая о том, что мистер Лонгман – хозяин лондонского издательства. Марта ответила приглашением на чай в ближайший четверг. Чаепитие оказалось необыкновенно приятным. Очаровательный пожилой джентльмен был так внимателен, что Марта расцвела и помолодела. Они говорили о ее рассказах, об общих знакомых, о политике и юриспруденции, о детях и об экономическом расцвете Британской империи. Мистер Лонгман с интересом выслушивал слова миссис Финнеган, и она, чуткая к интонациям, уловила, что это не просто вежливость, а неподдельное уважение к ее мнению. Под конец чаепития мистер Лонгман признался, что его жена и дочь очень хвалили рассказы, напечатанные в Sunday Times. Он сам ознакомился с ними и нашел их профессиональными и занимательными. Тогда, пользуясь дружеским знакомством с редактором, он выманил у него истинное имя автора и позволил себе нанести визит, рассчитывая уговорить миссис Финнеган напечатать в его издательстве сборник рассказов. Марта подписала договор, не прочитав его.

Через три месяца у нее была готова книга коротких рассказов: об адвокатах, их клиентах, женах и любовницах, об интригах в судебных иннах и триумфальных победах начинающего барристера в Королевском суде.

Мистер Лонгман принял ее рукопись и выдал ей чек на шестьсот фунтов. Марта подивилась, что он платит нешуточные деньги, даже не прочитав книгу.

– Но ведь и вы не прочитали наш договор, дорогая миссис Финнеган, – ответил издатель. – А там написано, что я покупаю рукопись за эту сумму. Если она окажется плоха, я потеряю шестьсот фунтов. А если хороша, вся прибыль от всех ее переизданий принадлежит мне. Признаться, я люблю азартные игры.

Разумеется, все было правдой – мистер Лонгман никогда не лгал. Однако он, случалось, не договаривал. В данном случае он не упомянул о том, что рассказы Марты хвалил его друг и самый успешный автор Роберт Кавендиш. И что он обещал покрыть убытки в случае, если первая книга его сестры не будет иметь финансового успеха. Однако книга была раскуплена очень быстро, и Лонгман прикидывал, не следует ли издать ее через пару лет вторым изданием.

За ранним рождественским завтраком Марта подарила мужу портсигар, а от него получила в подарок красиво перевязанный пакет, в котором лежала прекрасно изданная книга «Парик и мантия».

– Это замечательная книга, дорогая, – сказал мистер Финнеган. – В последнее время ты почти не интересуешься моей работой, и тебе сложно будет понять кое-какие детали, но моя знакомая миссис Дернби уверяла, что книга понятна и женщине. А за то, что она увлекательна и правдива, я могу поручиться сам.

– Кстати, о миссис Дернби, – сказала Марта. – Сразу после рождественских каникул, когда дети вернутся в школу, я уезжаю в Сассекс. Я купила там домик и думаю, что проведу в нем все время до следующих каникул. Надеюсь, я там не соскучусь. А о твоем хорошем расположении духа позаботится миссис Дернби. Как она и поступает последние два года.

– Ты купила дом в Сассексе? – поразился Джеймс. – Но у тебя нет денег. Ты моя жена!

– Дорогой, – ласково сказала Марта, – ведь ты барристер. Я думала, тебе знаком Акт об имуществе замужних женщин тысяча восемьсот семидесятого года[29]? Я уверена, ты в курсе дела. А пока дети дома, нам лучше не говорить об этом. Кстати, я купила Джорджу в подарок пони, а Николасу, как он просил, отличный микроскоп. Скоро они встанут. А какие подарки на Рождество приготовил им ты?

– Книги, – пробормотал Финнеган, – и еще кое-какие пустяки. Отчего ты упомянула миссис Дернби? Ты ведь знаешь, я благодарен ей за многое. У нас нет особых отношений. И вообще, она старше меня, не говоря уж, что тебе годится в матери.

– Не оскорбляй меня необходимостью обсуждать этот вопрос, – твердо сказала Марта. – Я бы не стала делать того, что сделала, не будь у меня полной уверенности. Разумеется, никакого ущерба твоей репутации я не причиню. Мы будем вместе появляться в обществе, когда я окажусь в Лондоне.

* * *

Марта Финнеган проснулась апрельским утром в своем доме в Сассексе. За окном шел дождь. «Слишком много дождей, – подумала она, – пожалуй, не меньше, чем в Лондоне». Горничная внесла в маленькую спальную таз и кувшин с теплой водой, подала полотенце и стала помогать хозяйке одеваться.

В этот день Марте исполнилось тридцать три года. Соседи, с которыми она свела знакомство, были не слишком сведущи в этикете и могли начать наносить поздравительные визиты еще до обеда. Поэтому она надела новый французский корсет и попросила горничную зашнуровать его потуже.

Утреннюю почту принесли, когда Марта только села завтракать. Она хотела проявить терпение и вскрыть письма после еды, но как-то само получилось, что яйцо осталось недоеденным, чай не выпит, а Марта уже стояла у маленького столика, на который горничная поставила поднос с письмами и две небольшие коробочки с присланными подарками.

Первым она вскрыла письмо от мистера Лонгмана. Он поздравлял с днем рождения, присовокуплял к этому приличествующие пожелания и сообщал, что той же почтой послал подарок – статуэтку в виде сидящей в кресле дамы. Он купил ее для себя, прельстившись замечательным сходством фарфоровой леди с именинницей. Но чувствует он себя скверно, и врачи не обнадеживают. Так что он не надеется наслаждаться статуэткой долгое время, а хочет, чтобы миссис Финнеган сохранила ее в память о нем. В конце письма мистер Лонгман сожалел, что, вероятно, они уже больше не увидятся. Марта открыла коробочку, вынула из ваты фигурку, погладила блестящий фарфор и неудержимо заплакала.

Она не плакала с тех пор, как была ребенком, и считала слезы непозволительными для воспитанной женщины из хорошего общества, но ничего не могла с собой поделать. Мысль о том, что она больше не увидит Томаса Лонгмана, очаровательного, старомодного, щедрого и великодушного, была невыносима. Пока издавалась «Парик и мантия», они общались почти каждый день. Обсуждали стилистические обороты, оформление, иллюстрации и обложку. Он восхищался Мартой и уважал ее, но не спускал ей ни малейшего недочета в тексте. Томас сделал из одаренной любительницы настоящего писателя.

– Лиззи, – крикнула миссис Финнеган. – Мы едем в Лондон двенадцатичасовым дилижансом. Собирай вещи мне и себе. Мы пробудем там три дня.

Пока Лиззи поспешно собиралась, Марта вскрыла письмо мужа. Он поздравлял с днем рождения, писал, как тоскует в разлуке и даже рад, что завален работой, которая позволяет ему забыть о том, что он был спесивым болваном, растратившим годы на пустословие, одиночество в клубах и одиночество с другими женщинами, вместо того чтобы прожить их счастливым человеком.

Я посылаю тебе в подарок чернильницу, – писал он. – Мне бы хотелось, чтобы, сочиняя, ты видела ее на своем рабочем столе. Может быть, иногда она тебе напомнит обо мне. Я знаю твою твердость и уверен, что никакие просьбы не заставят тебя переменить своего решения. Кстати, в последнее время я подружился с мистером Лонгманом. Мы встречались с ним вчера в клубе и, как всегда, говорили о тебе. Он уверял, что ты приедешь в Лондон завтра или послезавтра. Он бы не надеялся на это, если бы знал тебя так Же хорошо, как я. Прощай, моя дорогая! Я с нетерпением Жду летних каникул, когда смогу каждый день видеть тебя и наших мальчиков.

Твой муж, Джеймс Финнеган

Марта схватила письмо Лонгмана, перечитала его, счастливо засмеялась и сказала горничной:

– Не торопись, Лиззи. Сегодня я приму всех, кто приедет с поздравительными визитами. Мы выезжаем завтра. И останемся в Лондоне на несколько недель… А там видно будет.

* * *

Чета Финнеганов около года жила на два дома. Джеймс оставался в их благоустроенном особняке в Лондоне. Марта, купив домик в Сассексе, поселилась там на время, пока их сыновья находились в школе и приезжали в Лондон только на каникулы. Однако через год оба почувствовали, что им не хватает друг друга. После возвращения домой Марта не только полностью примирилась с мужем, но и обнаружила, что он интересный и даже блестящий собеседник и вдобавок душевно близкий ей человек. Теперь они подолгу и обо всем разговаривали за завтраком, и бывало, что Марта, не удержавшись в рамках приличия, громко смеялась уморительной чепухе Джеймса, благо они были дома одни, не считая слуг. И вечера Джеймс два-три раза в неделю проводил дома. А с тех пор, как миссис Финнеган, вопреки ожидаемому и почти вразрез с благопристойностью, на четвертом десятке оказалась в интересном положении, он вообще отказался от клуба и бывал дома все время, свободное от инна. Книга Марты наделала много шума, так что следующая, которую она написала в уединении в Сассексе, разошлась за несколько недель. После второй книги, на обложке которой наряду с псевдонимом через дефис значилась ее фамилия, Марта получила приглашение Общества лондонского литературного фонда на ежегодный обед. В этом году – под председательством мистера Френсиса Брет Гарта. К приглашению было приложена собственноручная записка Брет Гарта. Он писал, что рад возможности встретиться с миссис Финнеган, которой еще не имел чести быть лично представленным, а также с ее супругом, что чрезвычайно ценит ее книги и что он сам и все Общество были бы польщены, если бы миссис Финнеган согласилась во время обеда выступить перед приглашенными с небольшой речью о современной литературе. Джеймс был в восторге и чуть ли не продиктовал жене письмо, в котором она благодарила знаменитого американского писателя, издателя и дипломата за оказанную честь и соглашалась прочитать коротенькую лекцию, которую предполагала назвать «О сбережении чернил».

На следующее же утро Марта была у модистки на Оксфорд-стрит. Фигура ее еще не изменилась, хотя она и опасалась, что новое платье, быть может, сумеет надеть только один раз… После длительных раздумий Марта заказала платье из светло-оливковой тафты, у которого лиф и задняя удлиненная часть юбки были из синего с золотом бархата, отделанного по рукавам, вороту и корсажу оливковой лентой с небольшими бантиками в ключевых точках. Марта с трудом уговорила модистку сделать турнюр поменьше, лишить шлейф бахромы и укоротить его так, чтобы, повернувшись к собеседнику, она не рисковала наступить на собственный подол. Кроме того, она мягко, но настойчиво потребовала удалить со шляпки птичку и ограничить фантазию букетом шелковых цветов, кружевами, несколькими перышками и тремя серебряными парижскими шляпными булавками, очень красивыми и дорогими. Примерки и переделки заняли почти две недели. Накануне торжественного дня горничная Лиззи нарядила госпожу в новый наряд, подобрала подходящие кольца, убедилась, что французский корсет сидит прекрасно, нигде ничего не колет, атласные туфельки не жмут, и обе поняли, что тяжкие труды их закончены.

Утром Марта набросала на небольшом листочке почтовой бумаги главные пункты своего выступления. В полдень, дабы цвет лица остался свежим, она, вопреки обыкновению, прилегла отдохнуть и неожиданно крепко заснула. К пяти кучер заложил экипаж… Гости собрались в Martin’s hall к шести часам. Большинство бродили вокруг стола, разыскивая свою карточку на тарелке, но чету Финнеган встретил и проводил к отведенному им месту сам председатель. Роберт Кавендиш сидел на другом конце стола, и Марта радостно помахала брату, а Джеймс улыбнулся и кивнул ему. Пока они усаживались, бледный молодой человек, неловко поклонившись, спросил миссис Финнеган, помнит ли она его. – О, да, дорогой Джон, – ответила дама. – Простите, я волнуюсь перед выступлением. Найдите меня в конце обеда. Я прочла ваши рассказы и буду рада поговорить о них и о вас.

Обед проходил замечательно. Вначале секретарь Фонда представил председательствующего, и мистер Брет Гарт поблагодарил за честь. Потом сам председатель говорил о Фонде, который пополняется за счет пожертвований лучших людей империи, начиная с королевы Виктории, и позволяет содержать бесплатные библиотеки и содействовать изданию первых опусов начинающих писателей. Затем разлили шампанское и с большим воодушевлением выпили за королеву. Дальше перемены блюд чередовались с короткими выступлениями известных писателей и сбором пожертвований. Перед десертом слово предоставили Марте.

– Господа! – сказала она. – Каждый человек вынужден писать: письма, дневники, отчеты, заказы, счета и рекомендации. Что отличает писателя от остальных пишущих? По моему мнению, бережное отношение к своей чернильнице. У меня замечательная серебряная, подаренная мистером Финнеганом. Когда я обмакиваю перо в этот маленький сосуд, содержащий в себе все еще не записанные мысли, коллизии, приключения, рифмы и нравственные откровения, то чувствую ответственность перед каждой каплей чернил. Я никогда не позволю себе написать «воскресная тишина», потому что это уже написал несравненный мистер Брет Гарт, и, значит, другим эта находка не принадлежит. Воспользоваться чужими находками так же бесчестно, как чужим шиллингом. Но и слова, на которые никто не претендует, следует употреблять с большой осторожностью. Каждое прилагательное, которое хотело бы появиться на бумаге, должно доказать мне, что на него стоит потратить каплю чернил. А уж наречие, чтобы проникнуть в мою рукопись, обязано иметь на это неоспоримое право. Суесловие – главный враг современной литературы. На мой вкус, лишние определения, дополнения, местоимения и союзы больше вредят рассказу, чем безнравственная мысль или ложное умозаключение. Мы все остерегаемся клякс в рукописях. Я же считаю кляксу куда более простительной, чем цветистый эпитет или ненужная метафора. Если бы моя шляпка была рассказом, я бы удалила с нее цветы, кружева, бант, оба перышка и третью заколку. Хорошо, что моя модистка не писатель, а то у меня на голове остались бы бархатная ермолка и две булавки, прикрепляющие ее к волосам. В обмен на бережливость я получаю от своей чернильницы персонажей, их взаимоотношения, события и их последствия, которые мне и в голову не приходили, пока мое перо было сухо. Должна признаться, я не принадлежу к писателям, которые месяцами обдумывают сюжет, чтобы потом разом его записать. Мои рассказы возникают на бумаге, и об их содержании я узнаю, читая написанный мной текст.

Благодарю вас за приглашение, за внимание к моей не совсем серьезной речи, за ваш доброжелательный смех и симпатию к моим книгам, которую я читаю на ваших лицах. – Марта села под аплодисменты и занялась пирожным.

Обед заканчивался. Супруги Финнеган вышли из-за стола. Высокий юноша с мрачным лицом дожидался, пока Марта обратит на него внимание.

– Как хорошо, что вы подошли, Джон! – сказала она. – Я прочла ваши рассказы. Верьте мне, они плохи. Их не напечатают, и слава богу.

Лицо молодого человека покрылось малиновыми пятнами.

– Ах нет, нет, Джон! – воскликнула писательница. – Вы меня не так поняли! У вас блистательный литературный дар! Чудесное, просто драгоценное чувство правды. Исключительные диалоги. Совершенно живые персонажи. Оставьте рассказы – малые формы не для вас. Ваша судьба – писать пьесы. Может быть, романы. И если я что-нибудь понимаю в искусстве, вашим пьесам и романам суждено прославиться. Пришлите мне первую – я хочу прочесть ее прежде других. Ах, простите, я не представила вас мужу. Такое упущение… я все еще взволнована своим выступлением. Джеймс, позволь тебе представить моего молодого талантливого друга мистера Джона Голсуорси. Будь уверен, ты еще много раз услышишь это имя.

* * *

Воскресным утром холодного майского дня Марта получила письмо от своего друга и издателя Томаса Лонгмана. Он писал, что ему хотелось бы немедленно поговорить с миссис Финнеган. И хотя он предполагает, что она в последнее время не покидает своего дома, все же смеет умолять навестить его.

Врач, – писал он, – не разрешает мне подняться с постели. Я, конечно, не обращаю никакого внимания на его указания, но и самое мое беспредельное вольнодумство не позволяет мне Добраться Дальше кресла, расположенного тут же, в спальне. Между тем Вы нужны мне, Дорогая Марта. Я помню, что однажды уже использовал этот повод, когда болезнь была Для меня только смешным предлогом, крючком, позволившим выманить Вас из Сассекса в Лондон, чтобы помирить с Джеймсом. Надеюсь, это не сделало меня человеком, не заслуживающим Вашего Доверия. Я прекрасно пойму, если Вы не сможете, ведь я ничего не знаю о Вашем самочувствии, хотя молюсь о здоровье и благополучном завершении ваших временных трудностей почти каждый День. Простите мой эгоизм, если сможете, Дорогая Марта.

Нетерпеливо жду Вашего ответа.

Томас Лонгман, эсквайр

Марта знала, что муж предпочел бы, чтобы она не выходила дальше их сада, в котором ежедневно гуляла в сопровождении горничной не менее двух часов. Он не хотел, чтобы она подвергалась опасности тряски в экипаже по брусчатке лондонских улиц. Это было и не совсем пристойно – демонстрировать посторонним свою изменившуюся фигуру, давая им повод подумать о приватных отношениях в семье. Тем не менее милый Джеймс без спора вызвался сопровождать супругу и подал ей пелерину, подаренную им на прошлое Рождество. Они прибыли к дому мистера Лонгмана через десять минут после того, как он получил ответ на свое письмо, извещающий, что миссис и мистер Финнеган намерены навестить его сегодня же до обеда.

Томас лежал на высоких подушках. Ему было трудно дышать, но свою просьбу он изъяснил достаточно ясно. У Мадлен, его любимой внучки, дочери Лестера, через месяц, одиннадцатого июня, будет день рождения. Он подарил ей за предыдущие десять лет все мыслимые дорогие игрушки. А теперь хотел сделать особенный подарок.

– Марта, – умоляюще сказал он, – напишите сказку под названием «Мадлен». О чем хотите… Мой художник нарисует к ней красивые иллюстрации, и моя типография издаст ее единственным экземпляром. Девочка будет очень рада яркой, интересной книжке. А лет через пятьдесят этот единственный экземпляр книги Марты Финнеган с иллюстрациями Уолтера Крейна станет настоящим сокровищем. Мадлен сможет держать ее у себя в шкафу, если жизнь ее сложится благополучно, или продать на аукционе и использовать эти деньги по обстоятельствам, каких я теперь не могу предвидеть. Я не хочу обделить наследством других своих внуков, но вправе подарить Мадлен сказку на день рождения. Вы сделаете это для меня, Марта?

– Конечно, Томас! В два-три дня… Это будет мой подарок вам. – Марта задумалась. – История про единорога, наводящего ужас на людей и зверей Ноттингемшира. Все графство ищет целомудренную и отважную девственницу, которая заночует одна в лесу. Ведь только так можно приручить этого дикого и опасного зверя. – Марта снова замолкла, размышляя…

– Девственницу зовут Мадлен? – спросил Джеймс.

Марта задумалась…

– Нет, – сказала она, – единорожицу зовут Мадлен. Бедняжка томится от скуки и одиночества и страшно рада встретить милую девушку, которая не вопит от страха и не убегает, спотыкаясь о корни деревьев, как все остальные люди, каких она встречала до сих пор. Она еще избавит свою подругу от ненавистного жениха, а потом, аккуратно цокая копытцами по мраморному полу, придет в храм на ее свадьбу с любимым. Положитесь на меня, Томас! Ваша девочка будет довольна.

Одиннадцатого июня 1896 года в прекрасный летний день в Лондоне произошло два важных события. Томас Лонгман подарил своей внучке на ее десятилетие изумительной красоты книгу, а в семействе Финнеган благополучно родилась дочь, которую крестили через несколько дней, дав ей прекрасное имя Алиса.

Глава 4. Айнгорн

Влюбленность Мадлен была заметна и матери, и отцу. Но они и сами обожали образованного, остроумного и деликатного юношу, дарования которого не оставляли сомнений в его блестящем будущем на медицинском поприще. У него было не много времени – занятия не оставляли досуга, – а все же раз в несколько недель он сопровождал Элизабет и Мадлен в оперу или на вернисаж.

Однажды приступ мигрени не позволил Элизабет пойти в театр, и Давиду бестрепетно разрешили вывезти Мадлен в театр и, по обыкновению, поужинать с ней после театра в ресторане Rules. Разговор был самый обыкновенный. Элементарная порядочность не позволила Давиду сказать Мадлен что-нибудь такое, что он не сказал бы в присутствии ее матери. А все-таки вечер выдался необыкновенно счастливым для обоих. Вернувшись домой, Мадлен заглянула в спальню родителей и сказала матери, что влюблена. Элизабет повздыхала и ответила, что в семнадцать лет замуж рановато.

– Да он и не предлагал, – засмеялась Мадлен, чмокнула мать и побежала к себе переодеваться.

В следующий вторник за обедом Давид рассказал исключительно занимательную историю из Вавилонского Талмуда. Причем одно предложение произнес на арамейском языке, чтобы дать послушать звуки древних слов, которыми были написана Книга пророка Даниила.

– Это уж слишком! – воскликнула Элизабет. – Откуда вы знаете арамейский?

– Ничего удивительного, – ответил Давид. – Мои родители – евреи. Меня обучали арамейскому, чтобы читать этот самый Талмуд.

За столом наступила тишина.

– Ваши родители – евреи, – медленно произнес Лестер, – а вы кто?

– Мне кажется, француз, – беззаботно ответил Айнгорн. – Хотя с тех пор, как я говорю по-английски без акцента, немножко и англичанин. Я не религиозен, но уважаю обычаи. Через полтора года я заканчиваю свое обучение и, вероятно, получу хорошие рекомендации. Тогда я смогу просить у вас руки Мадлен, если она мне это позволит. И если вы отдадите ее мне, то ради венчания с ней в той самой церкви, какую она пожелает, я бестрепетно совру викарию, что крещен, или приму крещение, если оно будет необходимо. Вы можете справиться о моей репутации в Лондоне и Страсбурге. Не годится отдавать такое сокровище неизвестному человеку.

– Я подумаю об этом, – сказал Лестер, взглянув на дочь, которая прикрыла лицо руками, чтобы скрыть неприлично яркий румянец и неудержимую улыбку.

После этого разговора Элизабет сочла, что Мадлен достаточно взрослая, и начала вывозить ее в свет. Семейство Лонгман благодаря Томасу, отцу Лестера, было принято в очень хорошем обществе. Разумеется, они не получали приглашений во дворцы высшей знати, но иногда встречали аристократов на приемах у писателей, промышленников и банкиров. Давид не имел времени для светской жизни – медицина поглощала его вечера, – но однажды на таком приеме хозяйка выразила сожаление, что не может познакомить Элизабет и Лестера с другом семьи, милым и остроумным человеком и душой любого общества Давидом Айнгорном, который прислал письмо с благодарностями за приглашение и извинениями, объясняющими, почему он не может присутствовать. Само письмо было очаровательным образчиком английского юмора, и она с удовольствием прочла его вслух.

– О, мы знакомы с мистером Айнгорном и его юмором, – живо ответила Элизабет, – но как он вошел в круг ваших друзей? Он ведь, кажется, иностранец?

– Да, он из Страсбурга. Его отец банкир и сотрудничает с моим мужем. Это замечательная семья, мы гостили у них в Эльзасе несколько раз. Давиду было десять лет, когда мы познакомились, но и тогда он был само очарование. Представьте себе, прекрасно говорил по-английски. Сказать по правде, – проговорила она полушепотом, – они евреи, но очень порядочные люди.

После венчания молодые вернулись домой к Мадлен. Она только вошла в свою туалетную комнату и позволила горничной отцепить фату. Потом наскоро умыла разгоряченное лицо и вышла в столовую. Давид, чуть растрепанный, радостный и нетерпеливый, уже ожидал ее, чтобы вести к столу. Она подала ему руку, и их торжественно усадили на места в самом центре. Обед был продуман во всех деталях. Гости веселы. Мадлен только беспокоилась о своем платье – оно было из Парижа от Henriette Favre и почти не отличалось от подвенечного платья принцессы Матильды Баварской. Давид ужаснулся, когда узнал от миссис Лонгман, во что обходится свадебный наряд, но Мадлен сказала, что такая красота никогда не выходит из моды и их старшая дочь будет на своей свадьбе блистать белыми кружевами, как настоящая принцесса. А возможно, и ее дочь тоже. Поэтому Мадлен, опасаясь испачкать платье, предназначенное еще нерожденной старшей дочери, пила лишь шампанское, отказалась от супа и не позволила себе никаких соусов. Только кусочек осетрины, шпигованной трюфелями, и безупречно белое миндальное бланманже на десерт. Давид ел все и поглядывал на жену с сочувствием. Он думал, что женщины принимают трудности и ограничения с готовностью. Таковы были и его мать, и миссис Лонгман. Тогда как ни он сам, ни его отец, ни мистер Лонгман не могли бы в угоду своему костюму отказаться от скворчащих грудок цесарки, гусиной печенки, фаршированной трюфелями, и двух-трех бокалов отличного вина «Шато Латур». После обеда все перешли в гостиную, где было довольно места, чтобы молодежь и даже родители Мадлен могли потанцевать под музыку небольшого оркестра. Элизабет любовалась дочерью. Они вдвоем присели на диванчик.

– Ты совсем не боишься? – шепнула она. – Я перед своей свадьбой плакала от страха.

– Нет, мама, – ответила Мадлен. – Давид не сделает мне ничего обидного. Ты не знаешь его – он не такой, как другие.

– Да, конечно, – согласилась Элизабет. – Но имей в виду, в первый раз ему будет трудно. А тебе может быть больно.

– Ты думаешь, мне шесть лет? – засмеялась Мадлен. – Забыла, что Кетти и Агнесс уже замужем, а Имоджен даже родила? Думаешь, мы такие скромницы, что ничего друг другу не рассказываем? Я знаю кое-что о мужчинах и немножко о том, что будет сегодня ночью. И я не боюсь. Если все мои прапрабабушки это выдержали, выдержу и я. Не волнуйся, мама!

– Послушай, дорогая, – смущаясь, начала мать, – там возле кровати на стульчике несколько полотенец, запасная простыня и ночная рубашка. Под простыней постелена клеенка, так что тюфяк не запачкается. Ты сообразишь, что делать.

– Какая ты умница, мамочка, – всплеснула руками Мадлен. – Мне самой и в голову бы не пришло. Как жалко, что я уезжаю в Страсбург. Но ты ведь будешь навещать нас, правда?

– Я вчера купила новый кофр, – серьезно сообщила Элизабет.

И они, обнявшись, рассмеялись.

Через несколько дней молодожены отбыли из Лондона дилижансом до Дувра, а оттуда через Кале в Париж, где они провели неделю, до краев заполненную прогулками по бульварам, дворцам и музеям. Они поднялись до середины Эйфелевой башни и несколько раз проехались в ландо по Елисейским полям. Давид объяснял Мадлен все, что они видели. Он знал множество интересных вещей про каждую розетку в Соборе Парижской Богоматери и про каждый фасад Консьержери. В последний день он сводил ее в Сен-Шапель, где на втором этаже в ярком октябрьском солнце верхней капеллы она увидела легчайшее ажурное плетение тоненьких, как спички, колонн, волшебным образом переходящих в сегменты звездчатых сводов. Невыносимо радостное пространство, сотканное из Божьей любви и солнечных лучей, преломленных разноцветными стеклышками витражей, поразило Мадлен до слез.

– Я раньше не бывала в католических церквях, – сказала она Давиду. – Они красивее наших, но я о них ничего не знаю. А ты-то откуда знаешь все эти подробности о святых и великомучениках? Ты ведь еврей. Где ты учился всему этому?

– Я плохой еврей, слава Всевышнему, – ответил Давид, улыбаясь. – А то я не смог бы жениться на тебе.

Наутро они сели в поезд, пересекли всю Францию на восток и после нестрогой пограничной проверки поздним вечером вышли на перроне Страсбургского вокзала. Носильщик вынес их чемоданы, баулы и шляпные коробки и погрузил в наемную пролетку. Давид попросил Мадлен сесть в нее и подождать, пока он оформит бумаги на доставку багажа. Вещей было много. Они прибыли из Лондона и по настоянию Давида отправлены в Страсбург тем же поездом, где заняли значительную часть одного из багажных вагонов. Мадлен везла с собой в новую эльзасскую квартиру зимнюю одежду и обувь, свои книги вместе с любимым книжным шкафом, бюро, несколько этажерок, маленькое пианино, козетку и старинный расписной сундук, в котором лежали альбомы с фотографиями родных и подруг, ларец с любимыми пустяками, несколько пушистых пледов и завернутое в простыню свадебное платье. На самом дне дремала роскошно одетая кукла с фарфоровым личиком и ладошками – подарок деда на ее девятый день рождения.

Пролетка отвезла молодых на квартиру, снятую и меблированную отцом Давида на рю Огюст Ламей. Респектабельный шестиэтажный дом располагался в самом центре, в тихом квартале, возле огромного старого парка. Швейцар осведомился, с господином ли Давидом Айнгорном имеет честь беседовать, и, убедившись, что прибыли новые жильцы, отворил дверь квартиры в бельэтаже, включил электрическую люстру и стал деятельно помогать кучеру заносить в прихожую чемоданы и баулы. Давид снял цилиндр и поставил трость в подставку для зонтов. Прихожая была небольшая, но практичная и хорошо освещенная. Мадлен прошла в комнаты, отворила ставни и убедилась, что в буфете есть небольшой запас провизии, ванна сияет чистотой, на кухне, оборудованной газовой плитой, на полках стоят новенькие кастрюли, а сковородки развешены по стенам. Кофейник и запас молотого кофе стояли прямо на кухонном столе. Там же лежала записка, написанная по-французски. Фрау Айнгорн приветствовала невестку и сообщала, что свежие булочки, молоко и сливки для кофе утром принесет сынишка швейцара, к двум часам старшие Айнгорны ждут молодых к обеду, постель застелена чистым бельем, за горячей водой для ванны можно пока обратиться к жене швейцара Анхен. А также что на выбор Мадлен подготовлены рекомендации четырех девушек, желающих служить у нее горничными, и что вместе с квартирой снята и комната на шестом этаже, предназначенная для служанки.

Давид рассчитался с кучером и швейцаром и, утомленный, побрел, снимая на ходу сюртук, в спальню. Мадлен скатывала покрывало с кровати. Она молча показала мужу записку. Он читал ее, усевшись на кровати и стаскивая с ног штиблеты. Прочитав, поднял глаза на жену:

– Что-то не так?

– Она потрясающая, – сказала Мадлен, – твоя мама. Я думала, она меня возненавидит.

Давид откинулся на подушку.

– Не уверен, – проговорил он с закрытыми глазами, – что моя мама умеет ненавидеть. Но если бы такое случилось, ты не узнала бы об этом никогда.

В два часа Мадлен и Давид стояли у входа в приятный двухэтажный особняк, окруженный небольшим садом. Сьюзен и Арье Айнгорн встретили их объятиями и поцелуями. Давид передал матери букет цветов, а Мадлен – коробочку, в которой в бархатном углублении лежала чудесная хрустальная безделушка в виде колибри, окунувшей клювик в тропический цветок. Хрустальную фигурку выбирала для матери Давида Элизабет, и подарок действительно понравился. Сьюзен не поставила его на каминную полку, как ожидала Мадлен, а открыла ключиком прозрачный со всех сторон шкафчик на изогнутых ножках, где на верхней полке располагались очень красивый серебряный, с чернением и позолотой, подсвечник на множество свечей и другие занятные серебряные вещицы, а на нижней – фарфоровые безделушки. Мать Давида чуть сдвинула даму в пышном платье, сидящую с болонкой на коленях и недовольно отвернувшуюся от кавалера, галантно целующего ей руку, и пастушку, с которой любезничал маркиз, пока та лицемерно поглаживала свою овечку. Между ними поместилась яркая птичка. Родители Давида, одинаково склонив головы, рассматривали новую экспозицию. Потом они взглянули друг на друга и улыбнулись.

За столом сидели только четверо. Говорили по-французски. Мадлен не знала немецкого, а Сьюзен и Арье – английского. По-французски Мадлен говорила, подбирая слова, но понимала почти все. Давид внимательно следил за ней и, заметив растерянность или непонимание на ее лице, вставлял то нужное ей французское слово, а то английское, поясняя слова родителей. Застольная беседа коснулась безделушек. Мадлен сказала, что ей очень понравился подсвечник.

– Он называется «ханукия», – сообщила Сьюзен. – В нем девять свечей. Мы, евреи, зажигаем их в праздник Хануки. Мы с мужем старомодны, все еще соблюдаем обычаи дедов, хотя в бога и не верим. А наш сын вообще не принимает ничего этого близко к сердцу. Дома он готов выполнять милые обряды, а за порогом с удовольствием съест запрещенную еду. Сейчас таких, как он, много. Я согласна, что наше еврейство утомилось и устарело. Просто я, дочь раввина, не мыслю своей жизни без наших обрядов. А вы люди двадцатого века. Для вас традиция умерла. Вы свободны и не скованы национальными предрассудками. Будете жить, как сами того пожелаете. Заведете себе автомобиль и поедете, когда и куда захочется, не оглядываясь на расписание поездов. А ваши дети, наверное, купят себе аэроплан и станут парить в небе, счастливые и независимые. Я многого жду от этого столетия.

Они пили прекрасное белое вино к рыбе и отличное красное рейнское к ягненку под соусом с нежным названием cote d’agneau. Давид рассказал, что уже списался с несколькими страсбургскими больницами и ему предложили место ординатора в глазном отделении. А помимо того, он хотел бы, если обстоятельства позволят, взять курс оптики на физическом факультете Страсбургского университета, чтобы углубить знания о работе глаз и приборах, которые он собирается сконструировать для более точной диагностики глазных болезней. Мадлен сообщила, что собирается заняться домашним хозяйством и брать уроки немецкого языка, а если время позволит, то и французского.

На десерт подали свежие и засахаренные фрукты, миндаль и финики. После обеда мужчины ушли в кабинет Арье покурить, а дамы перешли в гостиную просмотреть бумаги горничных. Они быстро согласились, что лучше всех подойдет молодая, но уже имеющая рекомендации служанка по имени Мирра, которая прежде работала в семье приятелей Айнгорнов. Хозяйка ее умерла в поздних родах, и несчастный муж с детьми переехал в Париж, где жила его родня. Девушке сейчас же, попросив об этом одолжении садовника, отправили записку, в которой предложили прийти на рю Огюст Ламей завтра же с утра. Мадлен, чуть наклонившись к свекрови и немного покраснев, сказала вполголоса:

– Без горничной очень трудно. Сегодня Давид пытался затянуть на мне корсет, но не сумел сосредоточиться на этой задаче. Так что, если бы я не позвала на помощь Анхен, мы бы опоздали.

Сьюзен засмеялась и поцеловала Мадлен, обняв ее за плечи.

– Я так рада, что он женился на тебе, – прошептала она. – Он ведь единственный наш ребенок. Мы бы приняли любую невестку. Но не любой я могла бы сказать «ты» в первый же день.

Жизнь налаживалась непросто. Мебели оказалось слишком много, одну этажерку и кресло пришлось снести к старьевщику. Звонок в комнату Мирры не работал. Давид сходил к швейцару и попросил связаться с управляющим домом, который вызвал мастера. Тот не сумел найти, где разорван тросик, и проложил новый. Так что через несколько дней Мадлен достаточно было дернуть за сонетку[30], и Мирра спускалась, чтобы помочь ей одеться или лечь в постель. С помощью Мирры Мадлен удалось наконец понять, отчего сердится молочник, который говорит только по-немецки. Мадлен хотела брать ежедневно одну пинту молока, а он, сердито бормоча что-то, оставлял бутылку, в которой было вдвое больше. К утру оставшееся с вечера молоко скисало, и она снова пыталась добиться своей пинты. Когда звонок заработал, Мадлен вызвала Мирру, и та живо договорилась, что молочник будет доставлять ежедневно не пинту – такой меры у него не было, – а половину литровой бутылки, перелитой в кувшин на глазок. Молочнику это не нравилось, но Мирра была непреклонна, и он сдался. Впрочем, еще через несколько дней они нашли поставщика льда, и он заполнил ящик ледника, который обнаружился в кладовке. Теперь молоко не скисало и на второй день, масло не таяло, а морс, который так любил Давид, ему подавали холодным.

Чемоданы постепенно распаковали и убрали на антресоли, книги заняли место в гостиной в книжном шкафу. В спальне пристроилась козетка, кресло перекочевало в кабинет и обосновалось у письменного стола Давида, бюро устроилось в маленькой комнате с окном, выходящим в парк, где Мадлен читала, писала письма и делала упражнения, которые ей задавала учительница немецкого языка фрау Берта.

Больше ни на что времени не оставалось, потому что Мадлен ходила за покупками и готовила обед, что отнимало большую часть дня. Давид возвращался из госпиталя к пяти, кроме тех дней, когда дежурил. В эти дни он брал с собой сэндвичи с ростбифом и индейкой и фрукты. А чаем его поили медсестры. В одиночестве Мадлен тоже не обедала, ела рогалики с вареньем или ягоды со сливками. Зато от стряпни освобождался почти весь день, и она в такие дни баловала себя рисованием, а временами даже рукоделием.

Иногда они ходили на вечеринки, которые устраивали коллеги Давида по больнице. Сестер на такие приемы не приглашали, но с женами врачей она перезнакомилась. Если были танцы, то кроме комплиментов, которыми ее неумеренно осыпали не слишком светские доктора, она еще слышала отзывы о Давиде, казалось, вполне искренние. Они считали молодого коллегу восходящей звездой медицины.

Прошло всего несколько месяцев, и Давида пригласили вести в частной клинике прием в вечерние часы. Теперь он бывал вечерами дома только через день, зато они смогли нанять опытную кухарку, что было особенно важно, потому что Мадлен тошнило от кухонных запахов, она стала вялой и сонливой. Свекровь теперь навещала их почти каждый день и всегда приносила что-нибудь приятное и радующее. Иногда просто марципаны, но из лучшей страсбургской кондитерской. Иногда книгу на английском языке или новый альбом с набором настоящих профессиональных пастельных мелков. Какую-нибудь шейную косыночку, парочку хрустальных креманок или узенькие ложечки для мороженого, выточенные из слоновой кости. Мадлен любила ее визиты и стыдилась, что, как ребенок, ожидает подарков и старается предугадать, какой сюрприз ждет ее в следующий раз. Сьюзен пригласила акушерку, которая пришла на рю Огюст Ламей, осмотрела Мадлен, нашла ее совершенно здоровой, посоветовала ежедневно гулять в парке и пить молоко и предположила, что родов можно ожидать в ноябре. Мадлен потеряла аппетит. Есть совершенно не хотелось. Но однажды, отправившись с кухаркой на рынок (это казалось ей занимательней, чем прогулки в парке), она почувствовала вкусный, нестерпимо манящий запах, доносящийся из открытых дверей рыночного трактира. Внутри сидели и бродили меж столами страшного вида оборванцы. Голоса, доносившиеся из темноватой глубины трактира, были пьяными и опасными. Мадлен вопросительно посмотрела на кухарку. Та твердо ответила:

– Это место не для дам! Они там бранятся, хлещут шнапс и едят пережаренную отраву!

Вечером, когда Давид уговаривал съесть немножко бульона с нежными телячьими фрикадельками, Мадлен сказала, что ничего этого есть не может, а хочется ей кушанья, которое готовят и продают на рынке. Давид сделал большие глаза и обещал воскресным утром сходить с ней на рынок и позавтракать там, где ей вздумается, если она согласится сейчас на полтарелки бульона и две фрикадельки. Мадлен, надувшись, поела супу, который оказался не таким уж противным, и они отправились на вечернюю прогулку в парк.

Была середина мая. В парке распустились акации. Невысокие фонари светились теплым домашним светом. Давид рассказывал о коллегах и пациентах, и от его искрящейся чепухи Мадлен то хихикала, то смеялась в голос, прикрывая рот ладошкой в перчатке. Дойдя до конца аллеи, Мадлен сказала, что у нее дрожат колени и очень хочется сладкого. Они повернули домой. Правой рукой Давид держал жену под руку. Левой он взял ее запястье. Пульс был частым и неровным. Ему казалось, что тонкая ручка Мадлен дрожит. Они шли к дому, она шептала, что хочет петушка на палочке или большую ягоду инжира из банки с вареньем. Он сожалел, что скамейки остались позади, и думал, что, если вдруг она совсем потеряет силы, придется нести ее на руках, и тогда, наверное, они вместе упадут. Никогда прежде невысокий рост и худощавость не казались Давиду недостатком. А теперь он завидовал санитару Гансу, у которого кроме физической силы и потаенной наглости не замечал вообще никаких других черт.

Однако Мадлен добрела до подъезда. Швейцар мигом сообразил, что молоденькой фрау неможется, подхватил ее под свободную руку, и они с Давидом в одно мгновение почти донесли ее до козетки и уложили. Швейцар поклонился и вышел, Давид бросился дергать за сонетку, а пока Мирра спускалась со своего этажа, метнулся к буфету, вытащил вазочку с вишневым вареньем и, не найдя впопыхах ложки, попытался, помогая себе пальцем, отправить ягодку через край синей вазочки прямо в рот Мадлен. Она следила за его действиями и безропотно открыла рот. Ягодка попала, куда надо, но рубиновые струйки стекли на губы, подбородок и даже нос – руки у Давида дрожали. Когда Мирра вошла в спальню, хозяин пытался, послюнявив платок, стереть с лица хозяйки вишневые разводы. Фрау хихикала. Давид отдал Мирре испачканный платок и сел рядом с женой.

– Я так испугался… – признался он. – Хотя знаю, что у беременных могут быть обмороки, и это вполне нормально. Я врач. Ассистировал на полостных операциях, видел умирающих, но никогда не волновался, как сегодня. – Он помолчал и продолжил: – Один из нас умрет раньше. Я хочу, чтобы одиночество досталось мне. Я буду беречь тебя до последней минуты. Со мной тебе не будет страшно. А когда тебя не станет, остальное не имеет значения. Хотя я забыл: у нас же будут дети. – Он погладил ее по животу. – Сыновья и дочери, внуки и правнуки – толпа народу! – И Давид рассмеялся.

В воскресенье они пошли на рынок, Давид попросил вынести один столик на улицу и заказал для Мадлен по ее просьбе айсбайн[31]. Она не знала, как это называется, и велела принести то, что «так пахнет». Себе он выбрал омлет с сыром. Ел его потихоньку и, страдальчески надломив брови, смотрел, как воспитанная, нежная юная дама впивается зубами в копченую свиную рульку, источавшую запах дешевых харчевен. Из трактира доносились голоса нетрезвых грузчиков и их дородных, громогласных подруг, звон кружек и завязка какой-то ссоры. Он хотел расплатиться, но Мадлен еще не доела. Она наслаждалась каждым куском жилистого мяса и каждой ложкой подозрительной капусты, которой была завалена большая фаянсовая миска.

– Мадлен, ты съела слишком много, – сказал Давид решительно. – Это грубая пища, непривычная твоему желудку. Что сказала бы твоя мама, узнай она, где и чем я потчую свою беременную жену? Довольно! К вечеру тебе будет плохо! Вставай, мы уходим.

Он положил на стол пять марок, прикрыл купюру сверху краюхой хлеба, взял жену под локоть. Она с сожалением поднялась, утерла губы не слишком чистой салфеткой и сказала:

– Жалко, что ты не попробовал – это было так вкусно.

В октябре приехала Элизабет. Мадлен была рада: присутствие мамы внушало спокойствие и уверенность, что все пойдет как надо. Теперь по вечерам они гуляли в парке втроем. Даже в холодные дни, даже когда дул ветер, Мадлен рвалась из дому. На воздухе ей было легче дышать. Она очень располнела, ноги стали как подушечки, обувь ей одолжила Анхен – собственные туфельки были смехотворно малы. Кисти рук, плечи, шея – все было чужое. Элизабет уверяла, что через несколько месяцев после родов Мадлен сможет носить свои платья и башмачки. Мадлен иногда верила, а иногда впадала в тоску, вспоминая знакомых, которые после рождения ребенка так и остались неповоротливыми толстухами… К тому же ее мучили одиночные схватки. Два-три раза в день острая боль внизу живота вынуждала ее застывать на месте, вцепившись в того, кто ее сопровождал. Разумеется, она ни на минуту не оставалась одна. На прогулках они обсуждали имя ребенка. Решили, что девочке подойдет Лиспет, а мальчику – Ариэль. Элизабет сначала изумилась такому имени, а потом оно ей ужасно понравилось. Звучное, необычное и романтическое.

– Тут дело не только в Шекспире, – сказал Давид. – Ариэль означает Божий лев.

И женщины были покорены.

Шестнадцатого ноября боли, хотя и не такие сильные, стали повторяться каждый час, и Элизабет послала за акушеркой. Та приехала, осмотрела свою пациентку, сказала, что время терпит, сейчас у нее дела, но к вечеру она приедет и останется на ночь. Под утро акушерка предупредила, что до родов осталось несколько часов и, если господин Айнгорн непременно желает, самое время послать за врачом. Роды проходили хорошо, стойкая Мадлен вначале лишь стонала, но потом уже кричала в голос. Врач и акушерка успокаивали: роженица сильная и толкает ребенка наружу правильно. Наконец с последним мучительным криком Мадлен головка младенца показалась снаружи, еще одно усилие – и что-то сизое, скользкое, неживое оказалось в надежных руках акушерки. Элизабет, которая сама рожала три раза, но со стороны родов никогда не видела, почувствовала ужас и отвращение. На секунду сердце ее остановилось. Потом это вялое, безвольное вдруг обрело движение. Тельце напряглось. Ротик, вздох, плач, недовольная зажмуренная рожица, сжатые кулачки. Это был уже живой, запачканный, очень маленький человеческий детеныш, еще привязанный грубой, бугристой фиолетовой веревкой, другой конец которой скрывался пока внутри матери. Переход в мир живых был так поразителен! Элизабет вспомнила, как умерла ее мать. Она видела, как дыхание стало реже, потом совсем прекратилось, а потом в лежащей на кровати не осталось ничего общего с матушкой, которая хотя и была в забытьи, но оставалась любимой, живой, теплой и дающей надежду. Теперь то же самое произошло в обратном порядке. Нечто похожее на экспонат из зоологического музея обрело подвижность, голос, волю. Малыша показали Мадлен, и она засмеялась.

– Еще не всё, – сказал доктор. – Осталось последнее усилие, но пока можно отдохнуть. Акушерка перерезала пуповину и закрепила ее чуть кровоточащий хвостик. И вот он – новый, отдельно существующий. Ему холодно и слишком ярко, он самозабвенно плачет.

Утром Давид зашел в спальню. Мадлен в новом чепце спала на белоснежной подушке. Комната была тщательно убрана и заставлена хризантемами всех цветов. Кроватка ребенка стояла в детской. Там же жила кормилица – опрятная немка, чей малыш остался на попечении бабушки в родной деревне и уже ползал и вставал на ножки. Давид сел в кресло и неожиданно для себя задремал. Мадлен проснулась первой. Он сейчас же услышал шуршание ее накрахмаленного белья. Подбежал, поцеловал, подал напиться. У него было несколько вопросов к жене, и они не могли дожидаться завтрака.

– Скажи, Мадлен, мы должны окрестить ребенка?

– Почему ты спрашиваешь? Мы ведь не религиозны. Кажется, в этом нет никакой необходимости. Я, как и ты, не верю в бога и не уважаю суеверия.

– А я бы… – нерешительно сказал Давид, – хотел сделать обрезание.

– Зачем это? – с испугом спросила Мадлен.

– Это завет между Богом и нами.

– Ведь Бога нет? Разве ты не говорил мне?

– Я и теперь думаю, что Бога нет, но мы, евреи, есть. Я знаю, что никогда не предупреждал и не просил тебя об этом. Ты можешь отказаться. Но мне это очень, очень важно. Я только вчера понял, что родился мальчик. И что он должен быть таким, как я, как мой прадед и как прадед моего прадеда.

– А как это делается? – робко спросила Мадлен.

– Ему очень хорошим, острым инструментом за одну секунду отрежут маленький лишний кусочек кожицы.

– Он же будет плакать! Это ужасно больно! Резать ножом живого, крохотного, беззащитного ребеночка.

– Клянусь тебе! Он будет плакать не больше минуты! Потом ему дадут пососать палец, намоченный в вине, и эта капелька успокоит и утешит его. Я видел это сотню раз. И сам я плакал, когда мне было восемь дней, а потом заснул и, по словам мамы, спокойно спал до тех пор, пока не проголодался.

Мадлен поежилась:

– Но как это будет выглядеть? Я никогда такого не видела.

– Совсем наоборот, – засмеялся Давид, – ты не видела никакого другого.

Мадлен смутилась:

– А что, у других это выглядит иначе?

– Милая, мы же видели в Лувре Геракла… или Давида Микеланджело…

– Я не обратила внимания. – Она помолчала. – А я обязана быть там в это время?

– Нет, конечно нет, моя дорогая, бесценная, преданная, великодушная и смелая! – говорил Давид, целуя жену мелкими поцелуями в лоб, глаза, щеки, волосы и кончик носа. – Я знаю, какой щедрый подарок ты мне теперь сделала. Мама и папа не просили об этом ни разу. Но они… я даже не умею объяснить, какое это будет счастье для них. Они позволяли мне валять дурака, и только теперь, когда я сам отец. – Давид помолчал. – Сказать об этом твоей маме?

– Нет, не стоит, пожалуй! Она уедет через две недели. Тогда и сделаете.

И Давид, позвав Элизабет посидеть с дочерью, умчался сообщить родителям счастливую новость.

Ариэль был славным ребенком. Разумеется, несмотря на возражения молодых, Арье снял им другую квартиру, попросторнее, с большой светлой детской, где за занавеской стояла кровать няни. И няню, полную, но подвижную добродушную немку лет сорока, он оплачивал, не тратя времени на споры с сыном. Мадлен сама кормила малыша и была занята с ним чуть не весь день. Хотя стирку и глажку пеленок, уборку детской и ночные вставания брала на себя няня, но и Мадлен дважды в день гуляла с колясочкой, кормила и перепеленывала Ариэля. А купали его они с Давидом. Вдвоем. Это было лучшее время в сутках.

Вообще-то времени доктору Айнгорну не хватало. Он пользовался уважением пациентов, персонала, начальства, однако ему потребовалось немалое мужество, чтобы записаться на прием к заведующему отделением и попросить у него позволения посещать в рабочее время университетские лекции на кафедре оптики. Дело было неслыханным, однако Давид упорствовал, настаивал, что его профессиональные возможности расширятся, если он сумеет создать новый прибор, позволяющий измерять кривизну хрусталика и осматривать глазное дно. Прошение добралось до директора больницы. В конце концов благодаря великолепной репутации Давида и нескольким неофициальным разговорам его отца с управляющим медицинским департаментом Эльзаса разрешение было получено. В нем было сказано, что доктору Айнгорну разрешается в течение полугода посещать в рабочее время университетские лекции на кафедре оптики физического факультета с условием, что он успешно сдаст экзамен по пройденному курсу и, сверх того, предъявит администрации больницы положительный отзыв от заведующего кафедрой оптики. В противном случае с него будут взысканы деньги, полученные им в виде жалованья за все пропущенные часы. Разумеется, он получил отличный балл, и кафедра, заинтересовавшись его идеей, оплатила необходимые для прибора детали и помощь квалифицированного лаборанта. Это был первый офтальмоскоп Айнгорна. Он переписывался с самим Гульстрандом, создавшим первый в мире электрический безбликовый офтальмоскоп, и получил одобрение первооткрывателя направления. Аппарат Айнгорна был меньше, показывал четче и позволял видеть почти все глазное дно, а не только его середину. Давид получил патент на свое изобретение – на этом настоял отец. Самому Давиду вечно не хватало времени на бумажную волокиту, но Арье был непривычно и почти неприлично настойчив, и изобретение зарегистрировали должным образом. Теперь диагностика глазных болезней вышла на совсем другой уровень. Речь больше не шла о предположениях и вероятностях. Новый офтальмоскоп стал сенсацией. Давид потратил массу времени на демонстрацию его по всей Германии. Приглашения поступали из лучших глазных клиник Берлина, Мюнхена и Дрездена. Теперь больница охотно разрешала ему отлучки и даже частично оплачивала проезд и провоз багажом все-таки довольно громоздкого нового прибора. Когда оказалось, что многие европейские центры желали бы приобрести новый аппарат, Арье на паях с больницей вложил деньги в небольшую оптическую мастерскую. Университетский приятель Давида, оптик, и двое рабочих занимались сборкой офтальмоскопов и рассылали их по заказам в Европу, Америку и даже в Россию. Патент давал изобретателю надежную прибыль, так что банковский счет молодых Айнгорнов стал нешуточным. Давид бросил вечернюю работу в частной клинике и по вечерам занимался усовершенствованием своего первого аппарата. Он хотел превратить его из напольного в настольный, не утратив точности. Работал дома и успевал при этом по вечерам, не прекращая писать или чертить, поболтать с Ариэлем, рассмотреть и похвалить его рисунки, сделав перерыв, поужинать с семьей, а после того, как Ариэля уложат спать, посидеть за чаем с Мадлен, рассказывая ей, каким важным, бородатым он станет через несколько лет и каков будет его непререкаемый авторитет. Разыгрывал сцены, как трепещущий студент задает ему вопрос, а он, профессор Айнгорн, дребезжащим голосом надменно отвечает: «Некогда мне заниматься глупостями, юноша! Читайте собрание моих сочинений, том восемьдесят четвертый, страницы с одиннадцатой по девяносто третью». Мадлен хохотала, придерживая кругленький животик. Они ждали второго ребенка. Элизабет снова приехала за месяц до родов. Они с Мадлен по-прежнему были очень близки, и однажды, когда они вдвоем купали шестилетнего Ариэля, мать, близоруко глядя на маленький детский член, спросила Мадлен, нет ли у ребенка какой-то аномалии.

– Мы поговорим об этом позже, мама, – ответила Мадлен.

Когда выкупанный и причесанный Ариэль в нарядной пижаме заснул в своей кроватке под журчание сказки, Мадлен рассказала матери про обрезание. Элизабет вздохнула.

– Пожалуй, не буду говорить Лестеру, – решила она. – Дело это интимное. Кроме жены Ариэля, никого не касается. Да и она, думаю, не окажется внакладе? Как считаешь? У тебя есть опыт.

Мадлен чуть порозовела и хихикнула.

– Если Давид тебя просил, устоять было невозможно, я понимаю, – заключила мать.

Роды прошли легко. Девочку назвали Лиспет.

Давид оперировал очень успешно и, хотя не получил еще высшего научного звания, пользовался большим авторитетом. Пациенты часто называли его профессором, и поправлял их только он сам. Медсестры слегка улыбались и отвечали: «Профессор примет вас в четвертом кабинете через полчаса».

Двадцать восьмого июля 1914 года, в день рождения Лиспет, когда ей исполнилось два года, Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Об этом кричали под окном газетчики, разносившие по улицам специальный выпуск Freie Presse. У Давида и Мадлен был праздничный обед. Нарядные дети друзей и соседей бегали по дому, и Лиспет торопилась за ними, не выпуская из рук своей первой большой куклы – подарка бабушки с дедушкой. А взрослые за столом говорили, что политическая атмосфера напряженная и мало ли что может случиться. Арье рассказывал дамам о Франко-прусской войне, в которой сам не принимал участия, но помнил ее. Несмотря на все ужасы той войны и на то, что Страсбург из французского города стал немецким, жителям Эльзаса была предоставлена возможность сохранить французское гражданство и переехать во Францию. Семья Айнгорн выбрала свою собственность, немецкий порядок, послушание закону и кайзера Вильгельма.

– Если что-нибудь случится, Давида мобилизуют? – тихонько спросила Мадлен у свекра. – Может ли такое быть? У него на ближайший месяц уже назначено восемнадцать операций.

– Не знаю, Ленели, – ответил Арье. – Боюсь, если начнется война, глазные болезни не заинтересуют вермахт. То есть больных, может быть, и не призовут, но молодых врачей вряд ли оставят в тылу. Не будем пока отчаиваться, подождем.

Глава 5. Берман

Берл Берман родился в январе 1900 года в небольшом, но не бедном местечке Орынин. Может статься, если хорошенько подумать, Орынин было лучшим из всех местечек за чертой оседлости. Две с половиной тысячи евреев, почти половина всех жителей, и пять больших синагог. Конечно, великой ученостью местечко похвастать не могло, те, кому нужны были советы знаменитых хасидских мудрецов, ехали в Меджибож или даже в Вижницы ко двору великого чудотворца ребе Хагера, но хедеров[32] в Орынине хватало. В Талмуде сказано: «Где нет муки, там нет и Торы». Так с мукой здесь был полный порядок: три мельницы, все три еврейские, мололи зерно с восхода солнца и до заката с маленьким перерывом на минху[33]. И если по всей Украине евреи говорили: «Он, конечно, не Ротшильд, но…», то в Орынине в роли Ротшильда выступал Гутгерц, купец первой гильдии, построивший на речке Жванчик большой кожевенный завод. Но не с одного же завода кормились евреи – им принадлежали все одиннадцать бакалейных лавок местечка и оба склада аптекарских товаров, так же как ровно шестьдесят ремесленных мастерских. И жены орынинских хасидов были не из простых. Разве они только и могли, что принарядиться перед субботним выходом в синагогу, зафаршировать щуку и сварить цимес на меду? Нет, приготовленные их умелыми ручками варенья, в особенности из райских яблочек, продавались не только в магазинах колониальных товаров Каменец-Подольска и Проскурова, но и за границей. Из австрийских Черновцов приезжали оптовики за этим вареньем и сливовым повидлом, что варилось из особенной сливы, росшей в окрестных садах.

Сказать, что в городе вовсе не было бедных семей, нельзя, ведь у каждого своя судьба. Но хорошая девушка, даже из бедной семьи, знала, что приданое на свадьбу местечко ей соберет. Ведь именно для этого при Кредитном товариществе был основан специальный благотворительный фонд. И братик ее, за которого отцу нечем платить меламеду[34], научится, чему следует научиться еврею, за общественный счет.

Отец Берла был мельником, хозяином одной из трех местных мельниц, а мама хорошо известна соседкам как женщина мудрая и щедрая, готовая помочь советом, миской муки или полудюжиной яиц. У Береле было еще три брата и сестра. И, разумеется, множество двоюродных. С одним из них, Ициком, сыном отцовского брата Йосифа, Берл был особенно дружен. Благополучная, уважаемая семья. В 14-м году Берл закончил учение в хедере, но в ешиву[35] не поехал – вокруг шла война, мать не хотела отпускать сыновей неведомо куда. В будни дети помогали на мельнице и по хозяйству, возили мешки с зерном и мукой, работали на огороде, ухаживали за коровой и курами. Дома в заказанном местному столяру шкафу стояли толстые, с золочеными корешками книги Талмуда. По субботам после синагоги отец и сыновья занимались: читали и рассуждали о смысле прочитанного. Премудрость давалась с трудом, но свой долг по отношению к Учению они выполняли. С началом войны жизнь стала беднее, поблекла. Некоторые семьи осиротели. Мололи меньше зерна. Не на каждую субботу мать резала курицу. В декабре 17-го года из Каменец-Подольска в Орынин приехали три студента и девушка-курсистка. Восстановили с местной молодежью сгоревший амбар и открыли там Народный дом. Учили русскому языку, рассказывали про звезды, про древнюю историю. Вечерами устраивали танцы. В Народный дом ходили и девушки. Открыли кружок кройки и шитья. Курсистка Маня даже привезла из Каменца свою швейную машинку. Постепенно с идиша переходили на русский. Казалось, гораздо красивее. Ицик в открытую ухаживал за Маней, а Берл познакомился с Басей. Она была воспитанной барышней из почтенной небедной семьи, так что, когда братья рассказали матери, что Берл гуляет с Басей по вечерам, она только заулыбалась и шепнула: «Гут глик!»[36]

Студенты рассказывали обо всем. Говорили удивительные вещи: что Бога нет, что можно есть любую пищу, а в субботу писать или шить на машинке. Все это было весело и нравилось молодым. Но отец Берла сказал, что студенты приезжают и уезжают, а еврею надо оставаться евреем. И мама, подумав, решила, что добра от всех этих передряг не будет и Берлу, как старшему, надо уезжать в Америку. Они обручились с Басей и дали друг другу клятву ждать встречи, даже если это займет годы. Отец собрал все с должников, продал золотой браслет жены и дорогой настенный ковер, взял недостающие деньги в долг и договорился со знакомым контрабандистом, что Берла перевезут в Бухарест и сделают ему там приличные документы. Контрабандист был человеком надежным, дальним родственником габая[37] синагоги. Берл простился с родными и сразу после Йомкипура[38] уехал строить для семьи новую жизнь.

Контрабандист не обманул. Он действительно провез парнишку ночью через границу и спустя несколько дней выправил ему фальшивый, но совсем как настоящий румынский паспорт. К тому же он устроил Берла на пару месяцев поработать учеником кровельщика. К декабрю благодаря крайней бережливости, ночевкам на складе черепицы и остатку денег, взятых из дома, Берл сумел скопить на дорогу до Гавра, куда добирался через измученную войной Европу три месяца. В Гавре в синагоге его приняли как родного. Организация помощи евреям принимала беженцев и старалась помочь им перебраться через океан. Впервые за много месяцев он смог как следует вымыться, помолиться в канун субботы и поесть горячей и вкусной субботней еды. Хала была как дома. А кугл[39], хоть и содержал незнакомые специи, был горячим и сытным. Хозяин дома держал аптеку и предложил мальчику пожить у него несколько дней, пока не найдется дешевое трюмное место, которое община сумеет оплатить. И следующую субботу он провел в этом прекрасном доме, а в воскресенье уже поднялся на борт и спустился в трюм. Ему был предоставлен соломенный тюфяк, а также трехразовая еда, которая варилась тут же самими пассажирами на нескольких керосинках. Днем разрешалось подниматься на нижнюю палубу, и Берл стоял там, глядел на океан, пока не приходила его очередь варить похлебку или мыть миски и ложки. Он познакомился с несколькими еврейскими семьями, совершавшими тот же путь. Ближе всего сошелся с семейством Бройдо из Винницы, совсем рядом с Орыниным: отец, мать и четверо ребятишек. Отец, могучий чернобородый портной, шил ермолки, картузы, суконные ушанки и кепки. Говорил бодро: «Ничего-ничего! И в Америке никто с непокрытой головой не ходит! Картузы нас везде прокормят…» Ничего мясного или молочного в рацион трюмных пассажиров не входило, вся еда – морская рыба, каши и немного картошки – относилась к пище дозволенной и тревоги не вызывала. В дождь, когда выйти на палубу было нельзя, мама Бройдо рассказывала Берлу, как она печет субботнюю халу. Отчего-то она повторяла свой рассказ несколько раз, и Берл думал, что, будь у него мука, яйца, дрожжи и мак, он бы уже, пожалуй, спек не хуже нее.

Через девять дней пароход причалил к Элис-Айленду. Смутно соображая от волнения, Берл вместе с другими эмигрантами прошел в большой регистрационный зал, показал свои настоящие документы и был зарегистрирован как Берл Берман, еврей из России, девятнадцати лет. Глазных болезней, парши, хромоты, чахотки и кожной сыпи у него не обнаружили. Один чиновник дал ему фанерные треугольнички и ткнул в картинку, на которой был нарисован кораблик, сложенный из таких треугольников. Уставший, потрясенный и недоумевающий, Берл сложил дощечки, как на картинке, и чиновник что-то написал в его карточке, после чего ему разрешили выйти на лестницу. На широкой площадке стояла доброжелательная, спокойная женщина. Она сказала на идише, что левый пролет ведет к парому в Нью-Йорк, а правый – к кассам на железную дорогу. Не раздумывая, Берл повернул налево. У него был адрес общежития для молодых евреев в нижнем Ист-Сайде на Второй авеню. На пароме он простился с семейством Бройдо, и брат госпожи Бройдо, встречавший свою родню, посадил его на конку и сказал кондуктору, где его высадить. Так Берл прибыл в Нью-Йорк.

В общежитии он мог бесплатно прожить три дня. Потом следовало найти жилье и работу. Угол в подвальчике он нашел тут же на Ривингтон-стрит, но работы в еврейском квартале отыскать было невозможно. Множество народу слонялось по тротуарам в поисках любого копеечного заработка. Он бродил по улицам, осваивая квартал за кварталом. Расширяя круги, забрел в Маленькую Германию. Тут немножко понимали на идише, и он объяснил кондитеру, что умеет месить тесто и стоять у печи, так что хозяин сможет за два доллара в день снять с себя тяжелую работу. Он и правда помогал матери месить тесто на хлеб, к тому же знал рецепт субботней халы, поэтому свои два доллара отрабатывал честно. В четверг он сказал хозяину, что в пятницу должен закончить раньше, а в субботу работать вообще не может. Хозяин не понял, чего хочет подмастерье, но, будучи человеком добродушным, кивнул и ответил: «Алзо гут»[40].

Вечер пятницы Берл провел в синагоге. На ужин его пригласил хозяин подвальчика, в котором он снимал угол. В субботу были сдобная булочка, молитва и неторопливая прогулка до Центрального парка. Нью-Йорк поразил его своей красотой и величием.

В воскресенье кондитерская оказалась закрыта, а в понедельник хозяин сердито отчитал его за прогул. Берл понял, о чем речь, но решил пока работать молча. В четверг он уже сумел объяснить хозяину, что в субботу работать не может – еврейский Бог не позволяет. Хозяин был очень недоволен. В понедельник он отдал Берлу десять долларов и молча указал на дверь.

Теперь это стало главной проблемой: в еврейском квартале работы не было, а в христианских субботний покой назывался прогулом. Берл уже немножко говорил по-английски. Он был приятным, смышленым, проворным парнишкой, и его брали то на стройку, то на фабрику. Он работал очень старательно, но через две – хорошо, если три недели его увольняли. Берл забирал заработанные деньги и уходил. Он не мог работать в субботу, но совестился, что подводит славных людей, которые показывали, что надо делать, платили четыре-пять долларов в день и были снисходительны к его ошибкам новичка. Все это он описывал в письмах домой и к Басе. Воскресенье было свободно, и он, хотя и писал только правду, всегда находил что-нибудь смешное и трогательное для рассказа. Причем одну историю не пересказывал в двух письмах. И мама, и Бася писали, что читают его письма всей семьей. Сначала то, что получили мама и папа с братьями, а потом кусочки из писем, которые получила и читала вслух Бася. Кое-какие строчки из писем к Басе не подлежали оглашению…

В ответных письмах родители писали, что жизнь дорога, продуктов очень мало. Мельницу отобрали, и отец с братьями теперь просто работают на ней за паек муки. Но это еще большое счастье. Другого мельника убили во время погрома, а хозяина лесопилки расстреляли пьяные петлюровцы.

Четыре месяца Берл нанимался здесь и там и в конце концов понял, что работать и зарабатывать он может только по своим правилам. На пятьдесят долларов, скопленных за это время жесточайшей экономией, он купил на рынке спицы, нитки, булавки, фабричные кружевные воротнички, иголки для примуса, фитили для керосиновых ламп – всё, до чего додумался сам и что посоветовала госпожа Бройдо, которая жила теперь неподалеку и в семействе которой он раз в месяц проводил субботу.

В воскресенье утром он вытряхнул на кровать одежду из чемодана, служившего ему платяным шкафом, наполнил чемодан товаром и отправился на вокзал. Не зная, куда ехать, Берл купил билет на ближайший поезд, который шел на север. Он смотрел в окно – город никак не кончался. Часа через два пошли фермы, огороды, рощицы, речушки, не огороженные набережными, и Берл, сказав вполголоса «Адонай элохейну – Адонай эхад»[41], сошел на первой остановке.

Он дотащил чемодан до ближайшего домика, стоявшего между огородом и выпасом. Хозяйка вешала выстиранное белье во дворе. Стучать в дом ему не пришлось, а это было самое страшное. Господь помог. Берл поставил чемодан на землю, раскрыл его и сказал выученные заранее английские слова:

– Не нужны ли госпоже иголки или булавки?

Женщина подошла. Она купила несколько катушек ниток, белый целлулоидный воротничок для мужа и дюжину шпилек для своих тяжелых кос, спрятанных под косынку. Цена была без запроса, но она немножко поторговалась. Берл помнил наизусть, сколько заплатил за каждую мелочь. Он решил, что для почина обойдется без прибыли. Заработать надо только деньги на проезд и на обед. У следующей фермы тоже купили ниток и простенький шейный платочек. В третьем месте у дочери фермера был день рождения, и отец обрадовался, что может подарить ей бусы, которые выглядели совсем как жемчужные, а стоили чуть дороже пары кур. Тут его напоили парным молоком и предложили кусок мясного пирога. Молоко он выпил, а от пирога твердо отказался. Но небольшой круглый свежий хлебец взял с удовольствием. Ночевать ему позволили на сеновале. Утром, простившись с хозяевами и расспросив, что привезти в следующий раз, Берл пошел дальше. В четверг вечером он выбрался к железнодорожной станции с полупустым чемоданом и двадцатью восемью долларами чистой прибыли. Столько он мог бы заработать за неделю на фабрике. Кроме того, в чемодане была банка меда, которую дали вместо денег за плюшевого мишку, и дюжина груш, полученная в дополнение к трем долларам за сахарницу вместе с маленькими щипцами для рафинада. В пятницу утром Берл был дома. До начала субботы он успел закупить товару на два чемодана. Второй одолжила соседка с верхнего этажа, которую он безо всякой задней мысли угостил парочкой груш.

В воскресенье Берл прибыл на вокзал с двумя тяжелыми чемоданами. В этот раз он пошел по фермам, расположенным с другой стороны от железнодорожного полотна. Чемоданы оттягивали руки, и найти что-нибудь в них было непросто, но люди покупали и просили приходить еще. Из второй поездки он привез шестьдесят долларов прибыли. Теперь он смог купить не только второй чемодан, но и лоток на ремне, который можно было повесить на шею. Там лежали самые ходкие вещи: зеркальца, гребешки, щетки для ботинок, тетрадки для детей и маленькие ножнички для ногтей.

Письма Басе и родителям он писал теперь карандашом в поезде. В субботу писать нельзя, а вечерами он уставал до полного беспамятства. Засыпал в крестьянском сарае или на сеновале, не успев вымыть руки с дороги.

Зато среди сельских жителей у него теперь завелись приятели. Он был безукоризненно честен, никогда не запрашивал лишнего. Отсчитывал сдачу до последнего цента, и если уж обещал что-нибудь привезти в следующий раз, то готов был на любые усилия, чтобы сдержать обещание. Теперь он отлично чувствовал, что понравится его покупателям, и распродавал почти все, что закупал. Он даже снял отдельную комнату и приоделся. В очень холодные дни или когда дожди заряжали уже в ночь на воскресенье, Бен – так его звали фермеры – позволял себе остаться дома. Но если на жизнь и маленькие сбережения его торговой прибыли хватало, то выписать к себе хотя бы только Басю он никак не мог.

Однако Бог помог. Старый фермер Билл Фортнайт, который иногда заказывал ему любимый смолоду китайский чай, однажды позвал Бена переночевать в доме. Они поужинали вдвоем, и Бен подробно и смешно рассказал старику про родителей, трех братьев и сестру, про невесту и ее маму – про всех, кто ждет каждый день, что Бен заработает денег и увезет их из Орынина. Тут веселость оставила Бена, и он прямо сказал чужому человеку то, что не решался сказать сам себе: если он не купит им билеты в ближайшие месяцы, кто знает, доживут ли они до дней его достатка. Эту ночь Бен проспал на кровати, а утром за завтраком Билл сказал:

– Ты бы зарабатывал гораздо больше, если бы купил лошадь с тележкой.

Берл засмеялся:

– Пока я заработаю на лошадь с тележкой, моя невеста состарится…

Старик хлопнул ладонью по столу.

– Ничего смешного, – сказал он. – Я дам тебе в долг.

– Простите, мистер Фортнайт, – ответил Бен, – у меня нет ничего. Никакого залога. Никакого поручителя.

– Вздор! – отрезал Билл Фортнайт. – Ничего не надо. Мне скоро семьдесят пять. Уж как-нибудь я отличу честного человека от мошенника, работящего от бездельника и удачливого от шлимазла. Ну как, тебе нравится мой идиш?

Бен засмеялся и протянул Фортнайту руку.

Договорились они так: лошадку Билл отдает свою, у него была помоложе, а двух уже, пожалуй, и не нужно; тележку и упряжь он покупает у знакомого, которому доверяет, а Берл возвращается домой, арендует там подходящий сарай и закупает три чемодана товара.

В воскресенье Билл Фортнайт встретил его на станции с лошадкой, запряженной по всем правилам в тележку, они погрузили чемоданы и уселись сами. Всего мистер Фортнайт оценил свою ссуду в восемьдесят шесть долларов. Они заехали в деревенский бар, выпили по стаканчику виски, и Берл, несмотря на возражения, написал расписку. Для точности она была написана на идише, и в ней обещалось вернуть ссуду с пятипроцентным интересом в течение двух лет. Билл, не разглядывая бумагу, сложил ее вчетверо и сунул в карман рабочих штанов. Берл подвез кредитора до дома и отправился дальше от фермы к ферме. Лошадке он дал новое имя Муся. Так звали отцовскую кобылу. Она была смирная, как и первая Муся, и ездить на тележке, вместо того чтобы таскать чемоданы пешком, было огромной радостью и облегчением. Правда, дорога до Нью-Йорка занимала теперь пять-шесть часов, и лошадь требовала забот: сена, воды, уборки, подков. Но Бен Берман был молод, и впереди его ждала встреча с Басей – в этом уже теперь не было сомнений.

Три с половиной месяца хватило Берлу с Мусей, чтобы собрать сто долларов, за которые Общество вспоможения евреям бралось доставить девушку из Орынина до самого Элис-Айленда. Он написал домой, что они с Басей будут работать вдвоем и соберут денег на билет для родителей не более чем за год.

Дожидаясь Басиного парохода, он привязал лошадь недалеко от пристани манхэттенского парома и переехал на остров, как только корабль приблизился к причалу. Пять часов ждал Берл, пока невеста появится на верхней площадке знаменитой лестницы. Она вышла, маленькая, смятенная, в шляпке и слишком теплом для Нью-Йорка пальто. Потное личико было растерянно, она смотрела на встречающих, не узнавая Берла. Два чемодана были слишком тяжелы для нее. И он выхватил эту тяжесть из ослабших ладошек и заспешил вниз по ступеням, не посмев обнять и думая, что она идет за ним. Через две ступеньки он обернулся и увидел, что Бася стоит на том же месте, слезы текут по ее лицу, и она вытирает их пальцами в толстых перчатках. Тогда он вернулся, поставил чемоданы на ступеньку и, мешая толпе, которая стремилась по лестнице вниз, взял руками ее лицо и стал целовать мокрые щеки, лоб, милый носик, волосы, шляпку – все, что попадало под трясущиеся губы. Они обнялись наконец, потом он подхватил чемоданы, и поток эмигрантов со всего света повлек их на паром и дальше с парома на набережную. Только свернув на улочку, где была привязана лошадь, они поняли, что галдеж сотен голосов больше не мешает говорить. Берл поставил чемоданы на тележку, снял с Баси пальто, ненужную шляпку и перчатки и сказал:

– Трефен мир Муся[42].

И они засмеялись.

До свадьбы Бася жила у мадам Бройдо. Берл договорился с ними заранее – нельзя незамужней ночевать у холостяка. В семье был новый горластый младенец, целый день стучала машинка, на которой хозяин строчил картузы, дети гонялись друг за другом, и не было ни минуты покоя. Бася за кровать и еду помогала хозяйке по дому, ходила в магазин, гладила белье, купала детей в лоханочке и ждала пятницы. Хлеб здесь не пекли – в домах не было печей, – а покупали в булочной готовый. Иногда, когда дети спали, она доставала из чемодана свадебное платье и фату и наряжалась невестой. Фаня Бройдо давала ей свои туфли на каблучках, и они репетировали, как Фаня поведет Басю под хупу[43]. На свадьбу нужны были деньги. Берл хотел, чтобы был букет цветов, и музыканты, и приличное угощение. Он даже придумал, чтобы пришел фотограф и сделал портрет. Чтобы дети и внуки – он не сомневался, что у них будет много детей и сотня внуков, – видели, каковы они были в день кидушин[44]. Кроме того, для семейной жизни нужна была вторая кровать. Для всех этих затей он нашел оптовых продавцов некоторых товаров и теперь покупал их намного дешевле. Он знал, в каких деревнях раскупят соломенные шляпки, а в каких кальсоны и простые бязевые рубашки. Где любят нарядные чашки с блюдцами, а где возьмут обыкновенные глазурованные кружки. У него было чутье на нужный товар и полное доверие покупателей. Уж если он говорил, что такие сумочки теперь носят, никто в этом не сомневался. В воскресенье в церковь фермерские жены приходили хоть с каким-нибудь да украшением, купленным у Берла: шляпка, шейный платочек, золоченый браслетик, хрустальные сережки или хотя бы заколки для волос с маленькими эмалевыми бабочками.

Свадьбу они сыграли сразу на Хануку. Вечером накануне Фаня отвела Басю в микву[45]. Две женщины одевались после окунания, и обе, услышав, что пришла невеста в канун свадьбы, растроганно благословили Басю и расцеловались с ней. Потом надели пальто и теплые платки (боже сохрани простудиться после миквы) и пошли домой. Вместе с баланит[46], неумолчно болтая о женихе, хупе и подарках, Фаня помогла Басе вымыться в тазике. Потом невеста спустилась по ступенькам в бассейн. Вода была холодная, но не ледяная, и баланит, став вдруг очень серьезной, неожиданно сильно нажала ей на затылок, вынуждая погрузить голову в воду, и потопила все всплывающие пряди распущенных волос.

После свадьбы Берл на некоторое время как бы стал гением. Играя в субботу во дворе с соседом в триктрак, он заранее говорил, какие выкинет кости, и всегда выигрывал. Молитвенник у него открывался на нужном месте хоть в новолуние, хоть в будний день. В расчетах он опережал любого кассира со счетами и заранее знал, что Бася приготовила на ужин. Они смеялись над каждым пустяком, и руки у него были горячие, как в лихорадке. К Пуриму[47] он несколько угомонился и стал больше похож на себя. Безумие долгого медового месяца оставило их. Тогда Бася сказала, что надо купить швейную машинку. Пока Берл добирался до Дувра, Бася в кружке Народного дома научилась отлично шить. Так что она могла покупать ситец и строчить платья, ночные рубашки, халаты и фартуки, которые обходились бы втрое дешевле, чем покупные. Берл задумался. Он должен был собрать двести долларов на билет маме и папе. Был долг в восемьдесят шесть долларов плюс интерес Фортнайту. Свадьба и покупка кровати тоже потребовали кредита в двадцать долларов. И держать жену в черном теле ему совсем не хотелось. Сам он мог питаться селедкой с хлебом, но теперь Бася готовила, нужны были две халы и полкурицы на Шаббат, керосин для готовки, крупа, кофе и молоко.

Он не ответил и уехал по деревням. Всю дорогу прикидывал так и эдак и не мог решиться ни на что. Вернувшись домой, Берл еще с улицы услышал стрекотание «зингера». Поразмыслив, он сначала отвел лошадь на соседнюю улицу, где снимал для нее сарай. Снял упряжь, не торопясь, налил воды в колоду, засыпал сена и пару горстей овса – для Муси он всегда привозил из деревни несколько мешочков ее лошадиных лакомств. Потом, так и не решив, как вести себя с женой, захватил пустые короба и пошел домой. Бася встретила его поцелуем. Значит, запретные дни закончились и жена уже была в микве. Он был страшно рад – соскучился за две недели. Они начали целоваться, и он забыл про деньги, и про ее непокорность, и про маму с папой. Когда они наконец поднялись, уже садилось солнце. Берл быстро вымылся к субботе и побежал на молитву. Вернулся он в уютный дом, где на окнах висели занавески, мерцали субботние свечи, на блюде лежали две халы, покрытые вышитой салфеткой, а кастрюля с бульоном сохраняла свое тепло под его старым тулупчиком. Да еще в углу посверкивала в свете свечей новенькая ножная швейная машинка, а возле нее на табурете лежала целая стопка фартуков и фланелевых ночных рубашек. Берл не нашел что сказать и решил не портить субботу, а поговорить с Басей построже завтра вечером.

Ночью их снова притянуло друг к другу. Потом он задремал и услышал сквозь сон:

– Машинку дали в кредит: восемьдесят центов в неделю на три года. А ситец и фланель купила Фаня. За это я буду обшивать ее семью бесплатно, когда им что понадобится.

Он вздохнул, еще раз поцеловал жену и впал в глубокий молодой сон.

Басины фартуки раскупались отлично. И рубашки. Кончался март 1921-го, ночью еще было холодно. Фермерские жены и дочери покупали теплые ночные сорочки с рюшами у ворота и по подолу. Такие продавались только в городе, в больших магазинах, куда и зайти было страшновато. И стоили они слишком дорого. А Бен Берман привозил эти изыски прямо на дом. Поэтому он распродавал свой товар еще в среду, а в четверг утром уже обнимал жену. Затея удалась. Они написали домой, чтобы родители готовились. Деньги будут уже скоро. Ответ огорошил: мама писала, что Йосиф Берман умер от сердечной болезни. Его похоронили рядом с дедом и бабушкой почти посередине кладбища. У Берла текли слезы, и он не понимал, что читает. Бася тоже плакала, но объяснила:

– Мама пишет, что не у ограды. Не как бедняка.

Ежедневный кадиш[48] читает Нюся, старший из оставшихся братьев. Берл не сможет этого сделать – он ведь в разъездах, – а кадиш скорбящего требует миньяна[49]. На мельнице почти ничего не мелют – нет зерна. Но остался огород, и картошка, слава богу, еще есть. Луку даже столько, что они немножко продают. Нехама обручена с шорником, но год траура – нельзя жениться. А с другой стороны, как же Рейзл уедет, не пристроив дочку? Надо обдумать. Письмо было спокойное и рассудительное, но сплошь закапано слезами.

Берл отправился в очередную поездку, спрятав письмо от мамы в карман жилета. Зайдя в сарай, чтоб запрячь Мусю, он сказал ей:

– Папа умер.

Позавтракать он не смог, но пить хотелось все время, и он то и дело отхлебывал из бутылки с квасом, которую взял из дома.

Муся рысью выбиралась из города, а Берл говорил ей укоризненно:

– Этого небоскреба папа не увидит, а я обещал ему показать. Я не спас его, не вывез. Жену привез, а маму с папой бросил. Ах я мерзавец! Бессовестный мерзавец! Надо было одолжить денег. Мне бы дали под залог имущества… Ты, Муся, папу не видела, а он был красавец, настоящий красавец. Не недомерок, как я, а высокий, с прямой спиной и прямым взглядом! И глаза у него были зеленые – во всем Орынине не было такого, как мой папа. Он меня ни разу не выпорол за всю жизнь. Даже подзатыльника хорошего не отвесил. Только когда меламед пожаловался, тряхнул небольно за ухо и сказал: «Учись как следует, иначе какой из тебя еврей?» А Ицика дядя Гершеле высек за это же так, что тот два дня присесть не мог. И ковер любимый продал, чтобы я мог уехать. И мамин браслет. И в долг взял, а чем отдавал? Ах я мерзавец неблагодарный.

Вернувшись из этой поездки, Берл не обнял жену, а снял свой бушлат и жилет, перевернул кровать, стащил с ног сапоги, разорвал на груди рубаху и сел на пол в углу. Бася молча сняла серьги и повязала старый серый платок, потом открыла дверь во двор и крикнула:

– Берл Берман сидит шиву[50] по покойному отцу.

Рейзл приехала в Нью-Йорк в канун Рош-а-Шана[51] в сентябре 1921 года. Ей было пятьдесят пять лет. Встречая, Берл с трудом узнал ее, она сильно похудела и от этого казалась моложе. В одной руке у нее был чемодан, а в другой – ручная зингеровская швейная машинка. Ах мама! Она тащила ее через полсвета! А ведь он ни о чем не просил! Рейзл Берман никогда никому не станет обузой.

Бася не поехала встречать – она была на сносях и торопливо готовила праздничную трапезу. Если Бог поможет, они с Рейзл еще успеют вдвоем зажечь свечи и послушают шофар[52]. И с Рейзл не так страшно рожать. И в хозяйстве поможет. В груди шевелился червячок: не станет ли Рейзл командовать сыном? Не будут ли они ссориться, как это бывает между невесткой и свекровью? Она отказывалась думать о том, каково живется со свекровью. Мало ли что бывает у других. Вот соседка Шула рассказывает, что ее муж бьет, когда приходит пьяный, так что из этого?

– Увидим! – громко сказала Бася и погладила свой живот и выпиравшую ножку ребенка, который беспокойно ерзал в темноте ее чрева.

Первенец Берманов родился сразу после конца осенних праздников. На восьмой день мальчика обрезали, как положено, и дали ему имя в народе – Янкль. Сразу после обрезания Берл отправился в поездку. Между праздниками обе женщины строчили не переставая. Распашонки были готовы заранее, и они по выкройкам, сделанным Басей по всем правилам науки, выученной в Народном доме, шили фланелевые платья и блузки. К родам товару было уже довольно на целую поездку. Новые платья разобрали за три дня. Берл понял, что в других деревнях их можно продавать дороже.

В январе Берл отвез Биллу Фортнайту свой долг с процентами. Получилось девяносто три доллара и семьдесят два цента. Он так и вручил, отсчитывая бумажки и мелочь. Потом достал пакет, тщательно упакованный Рейзл, и вынул из него белоснежную воскресную рубашку, любовно сшитую, накрахмаленную, отутюженную и сложенную его женой. Старик был растроган. Они расцеловались. Билл поставил на стол бутылку виски, хлеб и ветчину. Берл, стесняясь, вытащил булку и крутое яйцо. Билл ухмыльнулся и разлил по стаканчикам. Они выпили одним духом и заели каждый своей закуской. Билл сразу же налил еще, и Бен неожиданно согласился. Билл спустился в подвал и принес миску красных яблок, от которых Бен не отказался. Они распили всю бутылку и, хотя за окном было еще не совсем темно, решили укладываться спать. Снимая сапоги, пьяный еврей бормотал, путая английские слова с еврейскими:

– Я сделал все как надо. Потому что Бог поставил тебя на моем пути. Теперь у меня жена, и сын, и мать, отца только не привез. Отца не успел. Но это не ты виноват – это я сам. А все остальное – благодарение Богу. Все сыты, у Баськи полно молока. И заработок есть. Потому что Бог поставил тебя на моем пути. Ты и есть ангел божий. Бородатый гойский божий ангел.

Билл и сам уже засыпал. Он не понимал бормотания Бена, но чувствовал его благодарность и думал, засыпая, что вот ему уже 77 лет, а он, кажется, в первый раз в жизни сделал по-настоящему хорошее, христианское дело. И, может быть, на Страшном суде ему теперь припомнят не только грехи, но и целую семью, которая благодаря ему живет в сытости и безопасности.

Платья и блузки, сшитые Басей и Рейзл, вытеснили почти весь остальной товар. Они хорошо покупались и обходились очень дешево. Но мать и жена работали целыми днями, а иногда и до полуночи, а ведь было и хозяйство, и ребенок, и подготовка к Шаббату. Нужна была помощница. Берл зашел к мадам Бройдо, и она, подумав, предложила свою сестру Ханну. Дети у той уже подросли, а заработка не хватало. Договорились так: три раза в неделю она будет приходить к Берманам домой – стряпать, убирать и стирать, а в остальные три дня – строчить на машинке. Машинку взяли напрокат на месяц, поглядеть, как пойдут дела. Ханна шить не умела, но Бася показала ей, как заправлять шпульку и плавно нажимать ногой. Все остальное было несложно. Бася сама сметывала швы на живую нитку, а Ханна строчила, не задумываясь о крое. Платили Ханне три доллара в день – для женщины зарплата неплохая. Не прошло и полугода, как они взяли еще одну машинку и еще одну работницу. Теперь Бася только кроила и сметывала иголкой, строчку делали Рейзл и две наемные работницы. Освободившись от каторги швейной машинки и стряпни, Бася стала выдумывать новые фасоны и освоила сложный покрой мужских рубашек. Тут надо было обметывать петли и пришивать множество пуговиц, но и цена на рубашки была выше. Игра стоила свеч!

Однажды на исходе субботы, собирая посуду после последней трапезы, Бася сказала, что дела идут хорошо и пора открывать магазин.

– Глупости! – отрезала Рейзл. – Магазинов в Нью-Йорке сотни. Кто будет покупать у нас?

– Ты видела, сколько стоит рубашка в магазине? А сколько у нас? Мама, мы же продаем дешевле!

– Ты ничего не понимаешь, девочка, – сказала Рейзл. – Ты подумала, что надо платить за аренду? А налоги? А вывеска?

– А ты подумала, что Берл живет как собака?! – вспыхнула Бася. – Спит в сараях и питается всухомятку!

– Ну что же, – сказала Рейзл, – мужчина, который кормит семью, всегда работает тяжело.

– Ты его совсем не жалеешь, мама! – закричала Бася. – Он же твой сын!

– А он нас пожалел? – звенящим голосом крикнула Рейзл и хлопнула ладонью по столу. – Мы чуть не умерли с голоду, а отец вообще не выжил. Вы оба знаете, что такое погром?

Обе женщины плакали навзрыд, Берл сидел у стола, зажмурив глаза и зажав уши руками.

Бася подскочила к мужу, оттянула насильно руки, прижатые к голове, и закричала пронзительно:

– Сколько ночей ты провел со мной за эти два года? Чудо, что у нас есть ребенок! Я имею право на своего мужа. Ты мне обещал в ктубе[53] пищу, одежду и супружескую близость. Продай лошадь и телегу, отремонтируй свой сарай и торгуй там.

– А мне кто даст супружескую близость? – крикнула Рейзл. – Мой муж умер от нищеты и тоски! Ждал каждый день шифс-карты[54] и не дождался.

Рейзл села на стул и закрыла лицо ладонями.

Ребенок, забытый всеми, надрывался в кроватке. Бася достала его, закутала в шаль, накинула полушубок и платок и, выходя на улицу в ночь, сказала:

– Не плачь, Рейзл! Ты здесь. А моя мама осталась там, и я о ней мужа даже не просила.

– Шавуа тов![55] – вздохнул Берл, помолчав. – Куда она пошла?

– Куда идет женщина с ребенком зимней ночью? – ответила Рейзл сипло. – К соседке. Не беспокойся, остынет и придет.

Через полгода Берл открыл два магазина: один в нижнем Ист-Сайде, а второй в деревне. Он отремонтировал сарай Билла Фортнайта, приладил на него вывеску «Готовая одежда Фортнайта и Бермана» и предложил старому другу двадцать процентов прибыли. Осваивать кассу Билл не стал – продавщицей работала жена старшего внука. Невестка старика занималась глажкой и подгонкой купленных платьев и пиджаков. А сам Билл следил за порядком, вел бухгалтерию, чинил, что придется, и раз в месяц отвозил в Нью-Йорк выручку и привозил новые товары.

Билл был уже очень стар, но чувствовал, что жизнь его расцвела. Конечно, ломило поясницу, колени плохо сгибались на лестнице, ведущей к нью-йоркскому перрону. Но у него были счет в банке, работник, который делал все необходимое на ферме, важные и неотложные дела и даже компаньон. По вечерам Билл рано ложился спать – сонливость одолевала его уже с наступлением темноты. Сон его был крепок, а проснувшись утром, он улыбался.

Бен был доволен и удивлен сноровкой Фортнайта. Деревенский магазин приносил почти треть его дохода. Две трети давал новый магазин на улице Брум. Поразмыслив вместе с Басей, Бен открыл три отдела: белье, галантерея и готовая одежда. Одежду шила небольшая мастерская на восемь работниц, которой управляла Бася, а галантерею и белье он покупал, избегая оптовиков, напрямую у знакомых хозяев фабрик, все это изготовлявших.

Рейзл больше делами не занималась – она воспитывала внуков и вела хозяйство. Управлялась очень ловко с готовкой, уборкой, стиркой и детьми с помощью одной приходящей служанки, которую она по-русски называла домработницей. Жили они теперь в большой удобной квартире с ватерклозетом и ванной. Рейзл обожала ванную комнату. Ежедневно лично полировала латунные краны и протирала мягкой тряпочкой бело-голубые изразцы и зеркало в мозаичной рамке, по бокам которого сияли два настенных светильника с хрустальными плафонами.

В четыре года Янкль почти уже умел читать на иврите, наизусть знал все ежедневные и субботние благословения и мог сказать «Шма»[56] без запинки. Кроме того, он знал много букв английского алфавита и иногда на вопросы взрослых, обращенных к нему на идише, отвечал по-английски. Берл любил его без памяти и, как бы ни уставал за день, находил полчаса, чтобы поговорить с сыном, рассказать ему какую-нибудь забавную историю из мидраша[57], слышанную им в детстве от своего отца, или просто почитать вдвоем несколько предложений из недельной главы. Он подыскал для сына лучший хедер с добрым и образованным меламедом – после праздников Янкль начинал учиться в школе.

Рохл родилась, когда Янклю было семь, а Хая – через год. Девочки-погодки, когда не болели, были спокойными и послушными, но болели часто и заражали друг друга обязательно. В такие дни Бася не ходила в мастерскую, а меняла компрессы, ставила банки и умоляла потерпеть горчичники еще хотя бы две минуты. Она часами носила плачущую девочку на руках и оставляла детей на попечении Рейзл, только когда опасности уже не было никакой.

Дела шли хорошо. Рубашки и домашние платья раскупались быстрей, чем шились. И Бен решил, что мастерской для его бизнеса недостаточно. Он взял ссуду в банке – никаких трудностей это не составляло, репутация его в квартале была безупречна, долги свои он отдавал прежде, чем приходил оговоренный срок, – и купил машинки для пришивания пуговиц и обметывания края, и настоящие профессиональные столы для раскроя ткани, и складские полки, и новейшие электрические утюги. Как ни крути, то, что он создал, было маленькой фабрикой. Он нанял швей и механика на один рабочий день в неделю – чинить то, что сломается. Фабрика разместилась в отремонтированном здании разорившегося ресторана в верхнем Ист-Сайде. Бася поработала три недели и сказала мужу, что им нужен настоящий модельер. Берл давно и сам думал, что при новом размахе не обойдешься домашними талантами и выучкой, полученной в Народном доме, но боялся заикнуться – Бася была душой дома и бизнеса. Он думал, что она обидится. Но Бася была мудрая женщина. И они наняли закройщика Матео – самовлюбленного итальянца с невыносимым характером. Он требовал немыслимой зарплаты, отдельного кабинета, какого-то двухнедельного оплачиваемого отпуска, то есть он уедет отдыхать, а за ним не только сохранится место, но и зарплату ему выплатят в конце месяца, как если бы он все дни усердно работал. Бен урезонивал его, уговаривал и упрашивал, будто это был не паршивый итальянский портняжка, а Виленский Гаон[58], которого умоляли занять должность местечкового раввина. В конце концов Бася не выдержала.

– Хорошо! – сказала она. – Вот тебе портняжный метр. Придумай фасон, сними мерки и сшей мне летнее платье. Ткань за мой счет на твой вкус. Посмотрим, о чем мы говорим. Всё! Сегодня пятница – нам с Беном пора в синагогу. В понедельник утром я надену платье и решим, какую зарплату мы тебе можем дать и какие персидские ковры будут лежать в твоем кабинете.

Маттео кивнул, четырьмя движениями обмерил Басю, не дотрагиваясь до нее, не стал ничего записывать, надел пальто и котелок и вышел, коснувшись в знак почтения двумя пальцами полей шляпы.

В понедельник утром Бася вышла из-за ширмы, где надевала новое платье, обменялась взглядами с Берлом, и он спросил, принес ли Маттео выкройки и можно ли уже начать кроить и раздавать швеям.

– Не раньше – ответил Маттео, – чем будет договор.

– По рукам, – сказал Берл, – но договор на два года!

Бася подняла указательный палец:

– И из этого материала такое платье пусть будет только мое.

Дела шли хорошо. Всю жизнь Берл, как и его отец, как и всякий еврей, десять процентов от разницы между месячным доходом и расходом отдавал бедным. Когда-то это были центы и даймы[59], которые он опускал в прорезь металлического ящика в синагоге. Потом в прорезь стали попадать металлические доллары. Когда ежемесячная сумма перевалила за пятьдесят долларов, Берл сказал габаю, что деньги эти будет распределять сам. Во вторник после вечерней молитвы он станет принимать тех, кому действительно можно помочь. Это нововведение почти поссорило его с синагогой, но он оплатил ремонт водопроводной системы и заменил старую дровяную печь новой угольной. Радиаторы парового отопления обошлись в кругленькую сумму, но теперь у синагоги, бейт мидраша[60] и хозяйственных помещений имелась горячая вода, и даже в субботу, когда печь не топили, внутри было не холодно. Уважение раввина, синагогальных служек и старосты было так велико, что за Берлом на целый год закрепили бесплатно прекрасное место в третьем ряду. Разумеется, он вошел в совет попечителей, а кроме того, беседовал с просителями, отделяя бездельников и пьяниц, на которых категорически отказывался тратить деньги, от тех, кому не повезло, кто заболел, или не мог сам оплатить образование одаренного ребенка, или нуждался в ссуде, чтобы выбиться из бедности, но не мог платить суровые проценты банку. Вторники эти были тяжелы, но он считал их очень важными, и лет с восьми Янкль сидел рядом с отцом и учился жизни. Суммы, которые они тратили, становились существенными, и еще трое знакомых промышленников, отдавая должное безукоризненной и несомненной честности Берла, просили его распоряжаться их благотворительными фондами по своему усмотрению.

– Смотри, Янкль, – объяснил Берл старшему сыну, – человек жаден и скуп. И я тоже. Поэтому, чтобы не бороться со своими дурными желаниями, я сразу перевожу десять процентов доходов на отдельный счет. Это делает мой банкир, и это деньги не мои – они принадлежат беднякам по Божьему повелению. Их мне не жалко раздавать. Но очень жалко, если их не хватит тем, кому следует помочь, потому что я безответственно отдал тому, кто профукает. Поэтому мы должны с тобой думать, и проверять, и смотреть, и расспрашивать людей…

Бася родила еще сына, и они взяли еще одну женщину в помощь по хозяйству. И хотя ребенок умер от коклюша, не дожив до года, удалось спасти девочек, которые от него заразились. Во время похорон Рохл еще была плоха, и Бася и Рейзл относительно легко пережили смерть малыша в круглосуточной круговерти забот о тяжелобольной Рохл. Бен купил небольшой «форд» и выучился водить. Он теперь участвовал и в строительном бизнесе, немного играл на бирже и строил себе маленький загородный домик в Нью-Джерси. И вокруг все стали не так бедны. Реб Бройдо купил жене бриллиантовое кольцо, а за дочерью дал приличное приданое, включающее небольшую уютную квартирку в Бронксе.

И бедняки теперь просили чаще не о деньгах на субботу, а на оплату учителя скрипки, или помощи в открытии маленького магазинчика, или первого взноса на покупку доли в ферме. Бена эти приметы расцвета радовали. Но Бася жаловалась на дурные предчувствия.

Как-то холодным январским утром 1929 года Берл задержался на фабрике, да так, что пропустил время минхи[61]. Минху, конечно, можно прочитать в любое время до захода солнца, но в его синагоге она начиналась в три, и он старался не опаздывать. Сегодня не получилось, и виноват в этом был только он сам. Надо же ему было сцепиться с Матео! Закройщик давно хотел обсудить с ним выпуск партии входивших в моду рубашек «апаш» и «мандарин» с воротником-стойкой. Но до «мандарина» они даже не добрались. Спокойно посчитав себестоимость «апашей», застряли на определении количества рубашек в первой партии. Бен полагал разумным пошить штук шестьдесят трех размеров из двух видов тканей и посмотреть, как партия разойдется, пусть и без прибыли. Услышав это, Матео закипел: хозяин совершенно не ценит его вкуса и таланта. Ради шестидесяти штук он и мелка в руки не возьмет. Он настаивает, что надо заказать по четыре штуки ткани трех разных расцветок. Из каждой штуки получится сорок рубашек, а всего четыреста восемьдесят рубашек трех расцветок и четырех самых ходовых размеров. И пошло-поехало… В разгар спора в мастерскую зашел приказчик:

– Хозяин, извините, это срочно. Там вас ждут… Зайдите в магазин.

Берл скорчил недовольную гримасу, но, сказав Матео, что они продолжат завтра, почувствовал облегчение. Закройщик действительно был хорош, однако очень уж утомлял своей кипучестью. В магазине у прилавка переминался черномазый мальчонка с большим конвертом из коричневатой оберточной бумаги в руках.

– Вы здесь хозяин? – спросил странный посетитель. – За квартал отсюда большой белый босс вышел из машины, показал на вашу лавку и велел отдать письмо в руки хозяину. Он дал мне один дайм и сказал, что в лавке мне дадут еще два.

– Я хозяин. – Берл вытянул из руки мальчишки письмо. – Дай ему двадцать центов, Янкеле.

На конверте не было ничего, кроме арамейской аббревиатуры «С божьей помощью» мелкими буковками в верхнем правом углу. А внутри лежало с десяток тетрадных листков в клетку, мелко исписанных с двух сторон на идише с русскими вставками:

Дорогой кузен, я послал тебе это письмо с Доверенным человеком, так что уверен, что ты его получил и сейчас читаешь. Я не буду писать о наших родственниках – кто женился, у кого родился сын, а кого посадили в тюрьму, – потому что надеюсь, что твой дядя, а мой отец обо всем этом тебе подробно пишет. Перейду сразу к делу. Я сейчас работаю на центральном складе мануфактуры, кожи, галантереи и косметики, принадлежащем Красной армии. Ты спросишь меня, зачем красным героям галантерея? А я отвечу, что у каждого героя генерала есть жена-генеральша. А ей нужно одеваться снизу доверху и обуваться не хуже других. Раньше с этим особых проблем не было, все можно было купить, но частников зажимали, зажимали и дозажимались до того, что уже ничего купить нельзя. Тогда создали государственный распределитель товаров для семей красных командиров, и вот на центральном складе этого распределителя я работаю. Склад у нас хороший, но пока он почти пустой. Я тут маленький человек, однако мой начальник, он большой комиссар, прислушивается к моим словам. Я предлагаю тебе прислать нам официальное предложение от твоей или не твоей фирмы. Куда и кому, увидишь на последней странице. Ты должен предложить поставки, но не готовой одежды. Ни твои рубашки, ни даже французские платья в стране победившего пролетариата никому не нужны. У нас своя мода, свои портные и свои сапожники. Нам нужны дорогие качественные ткани – льняные, шелковые и шерстяные, наилучшей выделки. А из кож – лайка, замша, тонкое шевро, велюр и тому подобное. Не забудь в начале и конце высказать свое полнейшее одобрение строительству социализма в России.

В ответ на твое письмо-предложение ты получишь просьбу прислать образцы, разумеется, бесплатно. И тут не подкачай, мой Дорогой. Каждый образец ткани Должен быть такого размера, чтобы из него можно было сшить хотя бы юбку. Ничего слаще халявы Для моего начальства нет. Но ты можешь прислать образцы не всех тканей, которые предлагаешь. В любом случае образцы покажут мне, и я их одобрю. И все, и вперед! Твою или не твою фирму официально оформят как поставщика Красной армии. Да, чуть не забыл, письмо Должен подписать кто-то с менее выразительной фамилией, чем твоя. Вот теперь мы Дошли До самого главного: Для чего тебе все это нужно. Мы не будем платить за твои товары ни золотом, ни Долларами, но мы готовы на всю сумму твоих поставок продать тебе что угодно из того, что Добывают из земли (только не золото, платину или алмазы – это не обсуждается). Мне говорили, что есть очень Дорогие Добавки к горючему или техническим маслам или что-то Для ученых – что угодно! – с Севера, Кавказа или Урала. На тебе сложная задача – узнать, что из того, что вам нужно, Добывается у нас, на мне – Добиться, чтобы тебе это продали процентов на двадцать дешевле, чем это стоит на рынке. Не нужно мне отвечать. Я ожидаю не позже чем через месяц твоего первого письма-предложения по указанному адресу. Не пришлешь письма – значит, ты не в Деле. А пока будь здоров, мой Дорогой кузен, вместе с Басей (может быть, об этом письме ей пока не стоит рассказывать) и всеми твоими детьми.

Любящий тебя, твой друг и родственник Ицик

Два дня Берл не мог найти себе места. Он запирался в конторке, перечитывал письмо и вспоминал детство и юность, когда они с Ициком на пару искали приключений. Однажды они заскочили в пустую церковь и стащили десяток свечей. Кто-то их видел и рассказал родителям. Ицик тогда взял всю вину на себя. Но сейчас, сейчас-то что делать? Проще всего порвать письмо – ничего не получал, и дело с концом. Но ведь «проще всего» не обязательно «лучше всего»… На третий день Берл показал письмо жене.

– Интересное чтение, – сказала Бася. – Я помню Ицика, он хваткий парень. Помню, как-то и меня хватанул на свадьбе Сонечки, но я сказала ему, что у нас с тобой все серьезно, и он очень извинялся, а потом вел себя красиво. А знаешь, вчера в приемной у зубного врача Сореле аптекарша рассказывала, что ее брату шлимазлу Шимону банк дал в кредит восемьсот долларов, и Шимон на все купил акции. Это называется «играть на бирже». Уверяю тебя, если шлимазлу Шимону дают в банке деньги, чтобы он с ними играл, это добром не кончится. Может быть, стоит попробовать с Ициком? Чем ты рискуешь? Образцы купишь в Боро в магазине лоскутов Шнейдера. Что у него будет, то и купишь. Главное, найти компаньона, который возьмет на себя заказ и продажу того, что дадут взамен. У нас нет таких знакомых. Может быть, сходишь в раву Эрлиху в Старую синагогу и поговоришь с ним? Говорят, он помогает найти нужных людей.

И Берл сделал, как сказала Бася, и, как всегда, не прогадал. Ровно через неделю рав представил Берла мистеру Гойхману. Берл разбирался в шитье, но такого по фигуре сшитого костюма, как тот, что был на Гойхмане, ему видеть не приходилось. «Может быть, он заказывает пошив на небесах у ангелов?» – съехидничал про себя Берл. Темно-серый костюм дополнялся кремовой шелковой рубашкой с безупречным узлом серого в красных крапинках галстука ручной вязки. Несмотря на столь щегольской наряд, соображал Гойхман быстро и точно. Закончил разговор он так:

– Через неделю, максимум через десять дней я пришлю вам перечень минералов, в которых мы заинтересованы. Вы напишете в Россию письмо, я надеюсь у вас найдется человек, способный написать грамотное письмо по-английски. В письме будет ваше предложение тканей и перечень минералов, в которых мы заинтересованы. Если они ответят положительно и их цены будут привлекательными, мы с вами продолжим. – Гойхман положил на стол свою визитную карточку и ушел.

– Зей гезунт[62], – сказал ему в спину Берл и спрятал карточку в бумажник.

Через несколько дней Берлу доставили пакет. В пакете были чистые бланки для письма с шапкой «Макманус и сыновья. Импорт и экспорт» и короткий перечень необходимых минералов: невьянскит, котульскит, сысертскит. Слов этих Берл прочесть правильно не мог, но кого это волновало? Письмо в Россию было написано на самом изысканном английском, какой только можно было найти в Вильямсбурге. И был получен вполне положительный ответ, и дело, конечно, с некоторым скрипом, но пошло. Двадцать третьего октября, за день до биржевого краха – предшественника Великой депрессии, – Берл с Гойхманом встретились, чтобы точно оценить и поделить первые барыши от торговли с Советами. На бирже у Берла не было ни единого цента. И пока разорялись мелкие торговцы и крупные промышленники, пока биржевые брокеры пускали себе пулю в лоб, а банковские воротилы бежали на тропические острова, бизнес Берла процветал. Он даже сохранил свою швейную фабрику, и хотя и уволил большинство рабочих – почти никто теперь не покупал новой одежды, – но оставил Маттео, и бухгалтера, и механика, и трех самых первых швей, которые работали у него еще в домашней мастерской.

С мистером Гойхманом он не подружился, но они были партнерами и совладельцами в равных долях фирмы «Макманус», которую Гойхман выкупил когда-то у наследников основателя.

До начала 1933 года заказы росли, а потом все стабилизировалось. Берл время от времени посылал на пробу новые образцы тканей и кожи, чаще всего их одобряли. Все было прекрасно до осени 1934-го. Именно в ноябре, через пять лет после получения счастливого письма от Ицика, Берлу доставили телеграмму из Риги. На бумажной ленточке, приклеенной к бланку, было четыре слова латиницей: «Kina ne budet mechanic umer». Гойхман настоял на прекращении закупки тканей для следующей партии. Ожидаемая посылка с минералами не пришла, а через три месяца компаньоны получили из России официальное извещение о расторжении договора и судебной конфискации уже поставленного товара.

«Макманус» был закрыт, все его долги погашены. Из Великой депрессии Берл вышел много более обеспеченным и опытным, чем был до нее, но вот писем от кузена из Орынина он больше не получал и о судьбе Ицика мог только догадываться. И догадки эти были печальны.

Суккот[63] 1935 года семья Берманов проводила в своем загородном доме в Джерси, штат Нью-Джерси. На лужайке возле дома стояла прекрасная сукка[64], спроектированная местным архитектором-эмигрантом. Проект и строительство обошлись очень дешево. У Бена был нюх на талантливых людей. Сукка эта так понравилась соседям, что архитектор получил множество заказов и на другие постройки. В нью-йоркском еврейском журнале опубликовали ее фотографию. Стены были из розоватого грушевого дерева. Внутри располагались спальня – Берл с сыновьями ночевал там, если не было дождя, – столовая для семейных трапез и праздничного приема гостей и даже кухня с водой и переносной газовой плитой. Крыша была, как и требовалось по Закону, из решеток. Сверх решеток по обычаю ее устилали пальмовыми ветвями, которые богатые евреи Нью-Йорка заказывали в Калифорнии. Излишки продавали недорого, так что у многих нью-йоркских и нью-джерсийских евреев сукки радовали глаз. Если было холодно, все это отапливалось газовыми жаровнями. Архитектор предлагал паровое отопление, но Бен только посмеялся. Сукка символизирует временное пристанище, шалаш… Для того только и нужна, чтобы сидящий в ней помнил, что Господь дал ему благополучие по воле своей. А пойдет дождик – и он промокнет, как всякий другой. Не помогут ни деньги, ни уважение общины. Промок? А не заносись! Не ты на этом свете решаешь, когда быть дождю, а когда теплыни.

По обычаю, в Суккот приглашают гостей. В этом году соседний дом был куплен еврейской семьей, переехавшей из Мюнхена. Новый сосед был профессором-офтальмологом – так рассказала кухарке Берманов молочница. Они въехали только вчера, окна были еще не зашторены, комнаты без мебели, и молочница вечером видела, что они едят бутерброды, сидя на чемоданах, поставленных на попа.

Бася посоветовалась с Рейзл, и они обе отправились на кухню. Кухарка Ханна, которую всегда брали с собой, куда бы семейство ни ехало, сказала, что штрудель можно отдать целиком и есть еще хороший кусок копченого лосося. Втроем женщины собрали две корзинки на завтрак новым соседям. Кроме свежего хлеба, масла в фарфоровой масленке и жестянки с чаем Высоцкого высшего сорта в корзинки попали жестянка со свежемолотым кофе, сахарница с серебряной ложечкой, которую туго закутали в чистую тряпочку, чтобы сахар не высыпался, большой кусок кошерного голландского сыра, нарезанная тонкими ломтиками лососина, банка сардин, штрудель и с десяток крахмальных салфеток, которые Бася, не считая, достала из ящика буфета. Другую корзину наполнили яблоками, апельсинами и сушеными фигами.

Обе хозяйки не стали переодеваться – не хотели придавать визиту ни капли официальности. Только накинули на плечи шали и, перейдя улицу, постучали занятным дверным молоточком в наковаленку, прикрепленную на красивой дубовой двери, вверху которой было окошко в форме трех лепестков, застекленных толстым стеклом с фигурным фацетом. Еще на двери была медная табличка с надписью: «Профессор Айнгорн, офтальмолог».

Дверь открыла приятная дама лет пятидесяти.

– Доброе утро, миссис Айнгорн! – сказала Бася. – Мы с моей свекровью Рейзл Берман сочли возможным навестить вас по-соседски. Меня зовут Бася. Мы принесли кое-что к вашему завтраку – вы ведь еще не успели распаковать кухонную утварь?

Дама расцвела в радостной улыбке.

– Правда? – воскликнула она. – Меня предупреждали, что Америка – страна чудес. Но я не ожидала… Пожалуйста, зовите меня Мадлен. Давид! Давид, спускайся скорей, к нам пришли гости!

Втроем они прошли на кухню, где стоял единственный небольшой столик, и стали выкладывать на него то, что было в корзинках.

– Сахарницу и масленку примите как наш скромный подарок, а все остальное даже и подарком назвать нельзя, – сказала Рейзл. – И, разумеется, все кошерное.

– И ложечка, – радовалась Мадлен. – Я вам страшно благодарна. Наш багаж прибудет через два месяца. В чемоданах я привезла пять чашек и тарелок. Ложки, вилки и ножи взяла, а чайные ложечки не положила – такая бестолковая! Вчера вечером мы размешивали чай ножом.

Все три женщины рассмеялись.

В кухню заглянул невысокий мужчина в светлых брюках и домашней куртке. Он был немолод и немного прихрамывал, но понравился гостьям чрезвычайно. У него было умное бритое лицо с черными глазами, тонким носом с горбинкой и идеальными полукружиями черных бровей. В густых курчавых волосах было много седины.

– Позвольте представить вам моего мужа, – сказала Мадлен. – Давид Айнгорн к вашим услугам. А эти дамы – миссис Рейзл Берман и миссис Бася Берман – наши соседки из дома напротив. Они принесли нам все, что только можно пожелать. Когда дети проснутся, у нас будет царский завтрак. Мы приехали впятером. Там, наверху, спят наш сын Ариэль и его сын Курт, ему только три года. И дочь Лиспет.

– А мама Курта, она… – замялась Бася.

– Нет-нет, она жива, – ответил Давид. – Она не пожелала быть женой и матерью еврея, с нами отношений не поддерживает. Не смущайтесь ради бога. Мы приехали из Германии, у нас там на каждом углу такие трагедии, что наша маленькая драма даже не может называться интересной. Мы с вами наверняка будем часто встречаться. Я расскажу с удовольствием о нашей семье.

– Это будет уже сегодня, – сказала Бася. – Мой муж Бен Берман приглашает вас на обед в нашу сукку. Приходите к пяти.

Гости собрались в сукке Берманов за полчаса до заката. После того как все перезнакомились, Берл, извинившись, сказал, что отлучится на пятнадцать минут в синагогу на молитву, и сын пошел вместе с ним.

– Если не возражаете, мы с Ариэлем присоединимся к вам? – спросил Давид, и в сукке остались только дамы и Курт.

Рейзл расположилась в своем кресле-качалке, Бася – у стола, Мадлен и Лиспет – на удобном небольшом диване, а Хая и Рохл, по маминой просьбе, высказанной шепотом, отправились поискать среди своих игрушек что-нибудь пригодное для трехлетнего Курта.

Малыш ходил от гирлянды к гирлянде, от украшения к украшению и, показывая на них пальчиком, спрашивал у Мадлен и Лиспет:

– Вас ист дас?

Они ласково и терпеливо отвечали ему по-немецки.

– У вас и профессора замечательный английский, – сказала Бася. – Куда лучше моего. Где вы научились?

– Я родилась в Лондоне, – ответила, улыбаясь, Мадлен. – А Давид там учился медицине. Так что у меня английский родной, а Давид, кроме английского и немецкого, говорит свободно на французском, итальянском и арабском. Он очень одарен от природы. А я… знаете ли, я даже не родилась еврейкой. Прошла гиюр[65], и так странно… Когда мы поженились, о религии не было и речи. Но после рождения сына Давид захотел сделать ему обрезание. Собрались мудрейшие раввины Эльзаса и согласились при условии, что я выражу твердое намерение учиться быть еврейкой и готовиться к гиюру. Я так любила Давида, что готова была сделать что угодно, чтобы он был счастлив. Да его и нельзя не любить. Я бы и сейчас.

Бася поймала Курта, посадила его к себе на колени и клала в открывающийся ротик то орешек, то изюминку, то кусочек булочки с вишенкой, подцепленной ею из вазочки с вареньем. Ей ужасно хотелось расспросить Мадлен, но она предпочла обратиться к вопросам хозяйства.

Они стали говорить о необходимых покупках и тех вещах, которые можно взять у Берманов до тех пор, пока не придет багаж. Рейзл отправила горничную за теплыми одеялами и подушками, а сама собрала несколько кастрюль, сковородок и мисочек, прикрепив к каждой ручке картонный ярлычок на веревочке. На ярлычке она написала: «молочное», «мясное» или «парве»[66]. Через полчаса в углу были собраны два вместительных баула, четыре легких венских стула, узел с подушками и раскладной столик.

К возвращению мужчин стол был полностью накрыт к обеду, горели все лампы, переливались разноцветные лампочки украшений, и Курт смеялся, бегая между Хаей и Рохл, которые говорили с ним на идише и хохотали, услышав его непонятные ответы. После омовения рук все уселись за стол. Девочкам повязали передники, Курта посадила на колени Лиспет, и он ел все, что она ему давала. Девочки по очереди спрашивали:

– Гешмак?[67]

И он серьезно кивал, отчего они заливались хохотом.

Через полчаса Бася позвонила горничной и попросила увести всех троих в дом и поиграть с ними, пока взрослые пообедают.

Янкль остался за столом. Он был уже выше отца, говорил на правильном и красивом английском, не знал подростковой робости и очень понравился гостям. Давид серьезно сказал, что впервые за много лет наслаждается домашним уютом, не беспокоясь о безопасности жены и детей:

– Предыдущая такая трапеза – вкусная, торжественная и веселая – была у меня на Песах 1915 года во французском лагере военнопленных. – Он ел и неторопливо рассказывал: – Мы жили в Страсбурге – не бывали там? О, это прекрасный город. На мой вкус, лучше, чем Париж, Лондон и Мюнхен. Теплый, добродушный и необыкновенно красивый. Отец позволил мне окончить медицинский факультет в Лондоне. Там мы поженились с Мадлен, – он на секунду выпустил нож и коснулся пальцев жены, – и вернулись домой. Когда началась война, я был специалистом по глазным болезням, и меня тут же призвали в армию. Militararzt[68]. В Третью армию, в полевой госпиталь, где к моему прибытию погиб начальник, и я остался единственным хирургом. Заметьте, я только два раза видел в студенческие годы удаление аппендикса, а сам мог сделать довольно сложную операцию на глазу – и это всё! Я, конечно, твердо знал все, что нужно, чтобы не занести инфекцию, и мог с важным видом отдавать распоряжения хирургическим сестрам. Все остальное – сверяясь с учебником хирургии, который нашел на складе, и по наитию. О, какая удивительно вкусная форель!

Бася расцвела улыбкой:

– Рыбу я готовила сама, это по рецепту моей бабушки.

– Очень вкусная рыба, – сказал Янкль, – мама – замечательная хозяйка, но продолжайте, профессор! Вы так интересно рассказываете!

– Наше чудесное застолье не располагает к рассказам, как я учился на раненых, – сказал Давид, – это я расскажу потом Янклю, вижу, ему интересно.

Служанка собрала тарелки из-под рыбы, расставила большие, предназначенные для жаркого, и внесла блюдо с жареной уткой.

– Неужели фарширована лапшой? – изумился гость.

Рейзл покивала, очень довольная. Это было ее коронное блюдо – утка, фаршированная лапшой.

– У мамы с папой это подавали по праздникам, – сияя, сказал Айнгорн. – Сегодня вечер чудес! Ах, как мне не терпится попробовать…

– Рассказывайте дальше! – волнуясь, просил Янкль. – Это так интересно! Вы обещали про лагерь военнопленных.

– Папа полон интересными рассказами, как гранат зернышками, – улыбнулся Ариэль. – Позвольте мне, пока он не начал, предложить тост за вашу семью. За прекрасных хозяев, за тепло и участие, которое вы проявили к незнакомым людям – мы еще должны будем доказать, что заслуживаем его, – за ваших детей и за те истории из вашей жизни, которые нам расскажет реб Берл за нашим субботним столом.

Хозяева и гости чокнулись бокалами с красным вином, и звон хрусталя добавил очарования и уюта.

– Да, про лагерь… – начал Давид, пока Берл точными движениями разрезал утку и накладывал жаркое на передаваемые ему по одной тарелки. – Я оперировал около трех месяцев, и некоторые мои пациенты даже поправились. Работы было очень много, шрапнель – ужасное оружие. Я уже почти не боялся подходить к операционному столу, но наши рвались к Парижу, госпиталь передислоцировали в Шампань, и у самого Реймса шестого февраля пятнадцатого года, во время контратаки французов, я попал в плен. Не помню, как это произошло, на всех палатках были огромные красные кресты, но, видно, какая-то ошибка. Я не верю, что французы сознательно обстреляли госпиталь. Я потерял сознание и пришел в себя уже в лагере. И не в качестве врача, а пациентом. Хирург-француз был более опытен, чем я, так что осколок в легком меня не убил, а осколок в ноге напоминает о себе только легкой хромотой. Через три недели меня выписали, и я вышел из райских условий лазарета, где у каждого были кровать, одеяло и ежедневная миска горячего супа, в бараки лагеря Форт де ля Мотт-Жирон в департаменте Кот д’Ор. Это в Бургундии, совсем рядом с моим домом. Там было, – профессор подыскивал подходящее слово, – нехорошо. Кто-то устроился в жуткой тесноте в бараках, а я и еще человек сорок остались снаружи. Французы охранники помогли соорудить навес от дождя и выдали по соломенному матрасу, но ветер, от него защищала только шинель. И еды было совсем мало. Я с моим послеоперационным хроническим воспалением легких не имел особых шансов выжить в таких условиях. Но однажды, четвертого марта, во время утреннего построения начальник лагеря самолично приказал всем евреям выйти из строя. Нас оказалось сорок шесть человек. И нам сообщили, что еврейская организация «Бней-Цион» оплачивает для нас строительство синагоги и кошерной столовой. Вероятно, помимо официальных пожертвований, кое-что перепало и самому коменданту. Потому что в тот же день нашелся каменный закуток форта, который признали совершенно лишним и снесли. А потом мы стали строить деревянную синагогу и столовую. Столовую с кухней – в первую очередь. Я плохой строитель, но такого энтузиазма не испытывал со студенческих лет. Среди нас были один инженер и один кровельщик. Остальные очень далеки от строительства – учителя, раввин, музыканты, два портных и четыре фармацевта. Мы построили себе столовую за шесть дней. Среди нас оказался и повар. И «Бней-Цион» снабжала нас продуктами. Я помню вкус первой чашки горячего кофе с молоком. Это был эрзац-кофе с порошковым молоком и кусочком сахара. И клянусь вам, это был вкус жизни. В канун субботы в лагерь доставили еще сорок шесть мисок и ложек и большую кастрюлю. Это означало, что царицу-субботу мы почтим мясным супом. Это означало также, что я, возможно, смогу выжить и увидеть Мадлен, своих детей и маму с папой. А пасхальный седер[69] двадцать девятого марта мы провели за настоящим праздничным столом после молитвы в синагоге, где, правда, не было ничего, кроме дощатого шкафа, в котором хранился настоящий свиток Торы – подарок нам от евреев Бургундии. Мы сидели вокруг стола умытые, причесанные и счастливые и читали Агаду[70], где было сказано, что мы свободны, пели «Эхад ми йодеа» и «Хад гадья»[71].

Стол тем временем преобразился. Грязную посуду убрали, перед каждым поставили десертную тарелочку, а середину скатерти заняли вазы с фруктами, миндаль, маленькие печеньица и цукаты всех цветов.

– Я не знал, – сказал Берл, – что французы были так великодушны к евреям… после дела капитана Дрейфуса[72] я полагал, что от них трудно ждать юдофильства.

– Нет, – сказал Давид. – Они не чинили никаких препятствий. И для лютеран построили кирху – это уже Красный Крест. Вообще, об этом мало говорят, но и у немцев в лагерях военнопленных для евреев были походные синагоги и кошерная еда. Всего только двадцать лет назад. Невозможно поверить. – Давид замолк.

– Мы благодарим вас за прекрасный вечер, – сказала Мадлен. – Курту пора спать.

Берманы завтракали рано, как только Берл с Янклем возвращались с утренней молитвы. После завтрака из обязательных дел у Баси был урок музыки. Учительница очень просила не прерывать на каникулах упражнений для беглости пальце. Рохл играла гаммы и ганоны под поощрительным взглядом матери. Только полчаса, не забывая про радость суккота. Дальше был коротенький урок с Хаей. Ей было четыре – время учиться буквам святого языка. Они обе любили это занятие: сначала узнавать знакомые буквы в красивой книжке «Алеф-бет», а потом рисовать самой, не жалея бумаги, «ламеды» с огромными гребешками, «далеты», как воротца без левой стеночки, и «йуды» – мелкие, но задорные, как капли дождя. Закончив с этими делами, Бася подхватила приготовленный спозаранку пакет, отдала распоряжения кухарке и, предупредив Рейзл, накинула шаль и вышла из дома. По-девичьи резво она перебежала через улицу и стукнула дверным молоточком к соседям. Мадлен открыла, и было видно, что она рада Басе. Они обнялись, как давние подруги.

– Я принесла шторы на окна, – сказала Бася. – Не годится, когда все нараспашку.

– Правда! – живо согласилась Мадлен. – И я не переношу незанавешенных окон и голых лампочек без абажура. Такое каждого ввергнет в тоску. Но один абажур у меня есть. Верите, я привезла его в шляпной картонке вместе с моей шляпой. Пойдемте, посмотрите!

Они поднялись на второй этаж и вошли в спальню. На полу лежали два аккуратно застеленных пледами матраса. На знакомом стуле висел утренний халатик Мадлен, у стены стояли картонные коробки с бельем, шерстяными вещами и десятком книг. На подоконнике – зеркало в резной рамке и щетка для волос.

– Смотрите, – сказала Мадлен и показала наверх.

Под потолком висел прелестный соломенный абажур с зубчатым ажурным краешком, затейливо украшенный цветами и бантом. Бася залюбовалась.

– Это шляпка моей мамы, – весело пояснила Мадлен. – Мама чуть не утонула, спасая ее в семилетнем возрасте. А вытащил маму из пруда друг ее брата, дяди Оливера. Он стал моим папой.

– Какие у вас интересные истории, – сказала Бася. – Хотя, если подумать, и у нас с Берлом есть что рассказать. Но давайте займемся окнами.

Они спустились в гостиную и прикинули принесенные Басей шторы на большое окно, выходящее на улицу. Оказалось, что занавеска и длиннее, и значительно шире, так что, как ни присборивай, ткани слишком много.

– Ну что же, – сказала Бася, – ножницы у меня с собой, а иголки с нитками найдутся у вас. Мы из этого выкроим еще занавеску в вашу спальню и небольшой воланчик на окно в комнате Лиспет.

Через десять минут обе женщины подшивали кремовый тюль. Помолчав с полминуты, Бася попросила:

– Расскажите, как вы оказались в Германии и как оттуда выбрались.

– Охотно расскажу, дорогая, – согласилась Мадлен. – Нам еще шить и шить… Давид вернулся с войны в мае пятнадцатого года. Его отпустили, когда врач в госпитале заподозрил туберкулез. Красный Крест организовал доставку через линию фронта. Он действительно был очень плох, когда вернулся: температура и изнурительный кашель. И нога не заживала, он был истощен и страдал цингой. Но от туберкулеза Господь сохранил. Разумеется, его отец, Арье, организовал ему лучшее лечение. Я говорила: мой свекор был банкиром… – Она примолкла, задумавшись, и продолжила: – Хотя в Страсбурге с продуктами было трудно, для нас доставали неснятое молоко, свежие сливки и натуральный кофе из Бразилии. И лекарства, какие только приходили в голову его врачам. Не важно, продавали ли их в Париже или в Сан-Франциско. К июлю Давид был почти здоров. Он прихрамывал, как и сейчас, но уже не походил на скелет. И он вернулся к работе и снова оперировал. И знаете, дорогая, на жизненном пути бывают такие моменты, когда ты можешь совершить поворот или идти дальше по той же дороге, по которой идешь. Случилось вот что: Давид оперировал мальчика, раненного во время обстрела. Ребенок ослеп, и ни в Берлине, ни в Мюнхене ему не брались помочь. Мать его списалась с клиникой, где работал Давид, и он сказал, что попробует. Операция прошла необыкновенно успешно. Об этом писали в медицинских журналах. В одном глазу зрение восстановилось полностью, а второй различал свет. Оказалось, что ребенок приходился внуком самому фон Бюллову – бывшему рейхсканцлеру, который уже не был главой государства, но имел огромное влияние. Давид получил благодарственное письмо от деда своего маленького пациента и предложение возглавить отделение глазных болезней в университетской клинике Гроссхарден в Мюнхене, что было сопряжено с получением профессорского звания. Да. – Мадлен снова замолчала. – Если бы ребенок не выздоровел, мы бы теперь жили в своем доме в Эльзасе, были бы гражданами Франции и не верили бы газетам, которые расписывают ужасы антисемитизма в Германии. В шестнадцатом году Давид Айнгорн был самым молодым профессором медицины в рейхе. Ему исполнилось тридцать пять лет. Авторитет, светило. И женщины вились вокруг него так, что – верите ли? – она засмеялась, – я поступила на двухгодичные курсы медсестер, чтобы оказаться рядом. И да, это было продиктовано ревностью, но оказалось единственным правильным нашим поступком после Страсбурга.

А в следующем году Арье, мой свекор, умер от инфаркта. Эльзасская советская республика просуществовала только двенадцать дней, но он услышал о национализации его банка… Давида не было рядом. Сьюзен, свекровь, умерла через полгода. От воспаления легких, как нам сказали, а я уверена, что от отчаяния. Они с Арье никогда не расставались, это была самая любящая пара, какую я видела в жизни. И поскольку Страсбург уже был французским, а единственный наследник имел германское гражданство и воевал во вражеской армии, все, что принадлежало Айнгорнам, по решению суда было национализировано.

Она рассказывала, а дом жил своей жизнью. Лиспет спрашивала, как приготовить курицу. Курт забежал в гостиную и сообщил, что они с папой идут гулять. Давид зашел поздороваться и восхитился красотой занавески, потом предложил дамам по чашечке кофе и ушел на кухню поставить кофейник.

– Десять лет я была личной медсестрой профессора Айнгорна, – продолжала Мадлен. – Я вела истории болезней его пациентов и выполняла работу операционной сестры. Дома оставались горничная, няня и кухарка, а фрау профессорин ходила на работу, как женщина из рабочей семьи. Лиспет была под присмотром няни до трех часов, пока я не возвращалась домой. Она пошла в школу в девятнадцатом году. В Германии царили нищета и голод, но профессора медицины, заведующего отделом университетской мюнхенской больницы, это не касалось. Мы жили в замечательной квартире, предоставленной университетом. Давид читал лекции, оперировал, консультировал, был занят и счастлив. У Ариэля обнаружился талант рисовальщика. Он не захотел тратить его на живопись, но с блеском поступил на факультет архитектуры.

Муж слушал ее внимательно. Потом вышел на мгновение и принес кипящий кофейник. Снова сходил на кухню и притащил три чашки, зацепив их за ручки пальцами правой руки, и сахарницу с ложечкой в левой. Он разлил напиток по чашкам. Женщины присели к столу и принялись за кофе.

– Ложечка только одна, – улыбнулась Мадлен, – но очень красивая… Не страшно, мы помешаем по очереди.

Дальше рассказывал Давид:

– В двадцать пятом году, на втором курсе, проект нового стадиона работы Ариэля был выставлен университетом на открытый конкурс. Однако после тренировки университетской команды по академической гребле, когда, моясь в душе, они бурно обсуждали ошибку загребного, кто-то уставился на голого, как все, и мокрого, как все, Ариэля и сказал: «Ребята, посмотрите на него! Причем тут загребной, он же обрезанный жид! Это из-за них мы проиграли войну. А сегодня проиграли гонку».

«Ты с ума сошел? – не поверил своим ушам Ариэль. – Я предан Германии, как любой из вас! Мой отец сражался за рейх и чуть не погиб!»

«Молчи, жид! – бросил в ответ тот парень. – Есть решение суда – Кроссман против Грубера! Может, этот суд не прав? Кроссман написал, что вы предатели и война проиграна из-за вас, и суд подтвердил, что он прав! Ваш Грубер заплатил три тысячи рейхсмарок за то, что отрицал ваше национальное предательство. Может, и ты хочешь под суд?»

Разумеется, они подрались… Ариэля избили, сломали ему руку и выбили зуб. А кроме того, университет отозвал с конкурса его проект. Оказалось, что макет не соответствует требованиям, и вообще автор не имеет диплома. Мы уговорили мальчика продолжать учебу, но это был уже совсем другой Ариэль. Он получил диплом в двадцать девятом. С лучшими баллами и лучшим дипломным проектом года. Но на кафедре его не оставили. Хотя с восторгом приняли в Архитектурное управление Мюнхенского муниципалитета. В этом году и Лиспет окончила школу. Она не решилась поступать в университет. Боялась незнакомых. Она в меня – каждый мог заподозрить еврейку.

Они допили кофе, и женщины снова принялись подрубать тюль.

– В тридцать первом Ариэль женился. Аделинда – настоящая красавица. Она работала конторщицей в муниципалитете и влюбилась в него, и он, конечно, был как безумный. Я попытался отговаривать его, дескать, она немка. Ариэль ответил жестко, как никогда раньше: «И ты, папа, женился не на еврейке». Свадьба была веселая и богатая. Курт родился через семь месяцев, но вполне доношенный – мы поняли, что выбора не было… В тридцать третьем нацисты пришли к власти, и седьмого апреля был принят закон о государственной службе[73]. Меня уволили одиннадцатого и попросили освободить квартиру до первого мая. Ариэля уволили пятнадцатого. Аделинда не дожидалась расового закона[74]. Она собрала четыре чемодана, оставила ребенка и ушла к маме, сказав Ариэлю, что жить с евреем и плодить евреев не намерена. Он обманул ее доверие, не сказав о своем происхождении, и между ними все кончено. Мы сняли квартиру на окраине. Работала одна Мадлен, и на ее зарплату медсестры мы жили впятером. Продали все украшения Мадлен, кроме обручальных колец, безделушки, столовое серебро, некоторые книги. Правда, мы экономили на газетах, там писали такое.

Глава 6. Мадлен

Мадлен вернулась с работы поздно. Два раза в неделю она брала сдвоенные смены. Опытных медсестер не хватало, так что в больнице были всегда готовы позволить ей работать больше.

Болели ноги и спина. Не было сил подняться по лестнице, но она, постояв немного и перехватив в другую руку сумку с халатом, шапочкой и белыми туфлями, побрела наверх, тяжело опираясь на перила.

Курта уже уложили – он был нездоров. На врачей тратиться не приходилось – была бы нужда, товарищ Давида, профессор педиатрии, посмотрел бы ребенка бесплатно. Но Давид следил за внуком сам. Слушал легкие несколько раз в день – то стетоскопом, то приложив ухо, а иногда большой ладонью, поглаживая голенькую детскую спинку, улавливал хрипы и неровности дыхания. Он уверял, что состояние не ухудшается. Массаж, банки, свежий воздух и хорошее питание – таков был план лечения. Гулять с коляской выходил Ариэль. Он был высоким и голубоглазым – копия деда Лестера. А вот Лиспет из дому выходить не любила. Она была похожа на Давида: небольшого роста, с черными кудрявыми волосами и нос с горбинкой. Она целыми днями работала по дому и возилась с Куртом.

Мадлен поела супа, аппетита не было, но она сильно похудела, и, если отказывалась от еды или оставляла что-нибудь недоеденное, Давид смотрел на нее с такой тоской, что у нее сжималось сердце. Каждую ночь он просил у нее прощения за то, что они переехали в Мюнхен, за то, что сделали Ариэлю обрезание, за то, что он увез ее из Лондона. Она, усталая, только просила, чтобы он спал и дал поспать и ей. Но в эту ночь она решилась и предложила переехать в Лондон. Давид думал о переезде сутками напролет.

– Нет, – сказал он. – Король очень болен. А наследник[75] с Гитлером в наилучших отношениях. Он ездит в Берлин в гости к Адольфу и отзывается о евреях не лучше Геббельса. Если в Англии произойдет то же, что здесь, мы пропали. Мы не можем кочевать по миру. У нас есть только одна ценная вещь. Надеюсь, того, что мы за нее выручим, хватит на переезд. Но не на два! Надо ехать в Америку. Там я смогу работать – мое имя в Америке что-то значит. Пусть не профессором, но где-нибудь в глазной клинике. Мне только пятьдесят четыре, я еще смогу работать лет десять. А если повезет, и пятнадцать. Патенты мои уже истекли, но, может быть, там, в Америке, я смогу отладить еще один аппарат, взять на него патент… и тогда… Тогда ты отдохнешь, моя дорогая. Там Ариэль сможет найти клиентов или работу в серьезном архитектурном бюро. Там Лиспет не будет бояться всех незнакомых и Курт… ему будет хорошо там.

– Дед сделал этот подарок на день моего рождения, – сказала Мадлен. – Он был очень болен. Мы приехали к нему – он уже не вставал с постели. Я страшно обрадовалась, не хотела выпускать из рук. Но он подозвал меня к себе, попросил всех выйти и сказал, что это вещь очень дорогая и если когда-нибудь в жизни мне понадобится большая сумма денег, то ее можно будет продать. А если моя жизнь сложится счастливо, то я должна передать ее своему сыну или дочери с теми же словами. Мне только исполнилось десять, но я поняла важность его слов, и он увидел, что я поняла.

Моя жизнь сложилась счастливо, но деньги нам сейчас нужнее, чем в любой другой момент жизни. Посмотрим, что нам дадут за нее на аукционе.

В газете Daily Telegraph за июль 1935 года было напечатано сообщение:

В понедельник в Лондоне на аукционе Sotheby’s Жительницей Мюнхена фрау Мадлен Айнгорн-Лонгман была выставлена редчайшая книга, приобретенная там неизвестным лицом по несообразной цене 27 000 гиней. Говорят, что книга предназначается в подарок принцессе Елизавете-Александре-Марии на ее десятилетие, которое состоится 21 апреля 1936 года.

Глава 7. Прогулка

Последний день Суккота в 1935 году пришелся на пятницу 19 октября. Оба семейства обедали в последний раз в сукке у Берманов. Погода была прекрасная. Берл предложил Давиду выйти погулять после обеда. Они надели пальто и шляпы и вышли на улицу. Берл был в отличном настроении, Давид задумчив.

Мужчины неторопливо шли вдоль тихой улицы и говорили о пустяках. Воздух был так прозрачен, что казалось, будто у домов, деревьев, облаков и немногих автомобилей появились новые детали, которых не было прежде. Все краски осени стали ярче и играли теперь множеством оттенков желтого, зеленого, золотого и красновато-коричневого. Давид припомнил, как в детстве впервые надел очки и убедился, что мир намного интереснее, чем тот, к которому он привык. Стекла окон блестели, будто их только что вымыли, а кружева занавесок выглядели свеженакрахмаленными. Они вышли к Гудзону и пошли вдоль реки. Два невысоких джентльмена – один помоложе, бородатый, плотный, в прекрасном пальто и дорогой шляпе, другой постарше, гладко выбритый, худой и элегантный, несмотря на хромоту и пальто, какие носили десять лет назад.

Давид не пользовался тростью, и через полчаса прогулки хромота его стала более заметна.

– Присядем, – предложил Берл.

Они уселись на зеленую, с витыми чугунными перилами скамейку, которые были расставлены вдоль берега под облетающими кленами.

– Что вы намерены делать дальше? – спросил Берл.

Давид ответил не сразу.

– Я надеялся, что меня помнят, – сказал он. – Мои статьи публиковались в американских журналах, я выступал на очень престижных конференциях в Лондоне и Стокгольме, получал письма от американских коллег, где они просили консультации по поводу своих больных, и неизменно отвечал. Но ни один из них не ответил на те письма, которые я отправил перед отъездом. Я дал свой адрес в Джерси и предполагал, что в почтовом ящике будет несколько приглашений. Но нет ни одного. Ящик пуст, если не считать рекламы. Нас не интересует реклама – мы потратили на этот дом все деньги, полученные на аукционе за редкую книгу. Нам ужасно повезло – я и помыслить не мог, что книга окажется такой дорогой. Мы смогли купить дом – по крайней мере, у семьи есть свое гнездо. Но теперь мы почти на нуле. Я должен найти любую работу: врачом, медбратом, санитаром, да хотя бы продавцом в магазине. – Он помолчал, потом снова заговорил с видимым трудом: – Может быть, я мог бы попробовать себя на вашей фабрике, из меня получится вполне приличный и аккуратный конторщик. Недостаток в том, что я оставлю работу, как только – и если – получу приглашение занять место врача. Мои дети рвутся на работу, но Лиспет ничему не училась, а Ариэль… Кризис еще не миновал, строят мало, а архитекторов в Штатах много. Я ужасно боюсь, что и теперь работать будет Мадлен. А ей пора отдыхать. Она отдала семье так много.

– Я, конечно, могу вас взять на работу, профессор, – сказал Берл. – Конторщиком или даже механиком – вы ведь собирали свои приборы, разбираетесь в технике. Но. Бася любит читать русские книги. В одной ей ужасно понравилась фраза, и она прочла ее мне вслух: «Что вы скажете, если у вас из лаборатории возьмут какой-нибудь драгоценнейший микроскоп и станут им забивать гвозди?» Вы такой микроскоп. Я понимаю, что вас можно использовать более выгодно, нежели заполнять конторские книги. Не хотите ли открыть в Нью-Джерси клинику глазной медицины? С операционными, палатами и посещением пациентов на дому. Если дело пойдет, к нам будут приезжать из Нью-Йорка. Я предлагаю вам пятнадцать процентов от дохода и зарплату главного врача.

– Вы готовы вложить деньги? – изумился Давид. – Вы ведь меня совершенно не знаете. Может, я мошенник и просто выдумал все, что вам рассказывал.

– Видите ли, у меня тоже есть история, – улыбаясь, сказал Берл. – Я приехал в Америку без гроша и должен был заработать достаточно, чтобы выписать из России Басю, отца, мать, а если повезет, то и братьев. Я работал как лошадь, но ничего бы не помогло, если бы не один простой фермер. Гой, между прочим. Его звали Билл Фортнайт, вечная ему память, да пребудет он вовеки в райских кущах. Этот старик решил одолжить мне деньги на старенькую лошадку и телегу. А я сказал ему: «У меня нет ни залога, ни поручителя». Он усмехнулся и ответил: «Уж как-нибудь я отличу честного человека от мошенника, работящего от бездельника и удачливого от шлимазла». Вот и я говорю вам, профессор Айнгорн, я бы не заработал даже первый свой миллион, если бы не разбирался в людях. Считайте, что в этом деле я профессор. Напишите мне вчерне к завтрашнему дню, что нам потребуется для начала. Здание мы снимем, но оборудование и персонал будут на вас. Пусть теперь те, кто не ответил на ваши письма, выстраиваются в очередь, чтобы пройти собеседование в вашей клинике. А реклама, разумеется, на мне. Вам надо будет приехать в Нью-Йорк подписать контракт. Мой адвокат хорош, но быстро не делает ничего. Я пришлю телеграмму, когда контракт будет готов. Зарплату начнете получать с сегодняшнего дня. Мы еще не решили, какова она будет, но я полагаюсь на вас – вы знаете эти тонкости. Вам немедленно нужна секретарша. Выбор за вами, конечно, но я бы не возражал против Лиспет. Чу́дная девушка, ей надо быть на людях. Она умеет печатать и стенографировать?

– Нет, – ответил, улыбаясь, Давид. – Но она научится. Если я смогу оплачивать курсы секретарш, она научится быстрее и лучше, чем любая другая слушательница этих курсов.

– Вы неправильно мыслите, – сказал Берл с легкой досадой. – Курсы оплатит госпиталь, и сумма эта будет списана с наших налогов. Ничего, вы привыкнете. Бухгалтера я найму сам.

Они поднялись со скамейки и медленно пошли обратно.

– Центр глазной хирургии под руководством изобретателя новейшего офтальмоскопа, светила европейской медицины профессора Айнгорна, – размышлял вслух Берл. – Что-то в этом роде.

Давид ловил разгоряченным лицом легкий ветерок и улыбался. Они вошли в дом.

– Суббота, – сказал Давид жене. – Теперь ты можешь наконец отдохнуть, дорогая!

Вместо эпилога. Сказка

Когда-то давным-давно весь Ноттингемшир был покрыт густым зеленым лесом, куда люди забредали редко и неохотно. От города Ноттингем, расположенного на холме, через лес вела одна дорога, и те, кому почему-то не сиделось дома, старались по этой дороге проехать как можно быстрей, чтобы на границе графства выбраться из леса на луга. От дороги в глубь леса вели несколько заросших тропинок, но по ним только очень редко пробирались заблудившиеся бродяги или лучники в зеленых камзолах, пьяные и бесшабашные. Лес был полон непуганого зверья. Однако охотников поохотиться было совсем мало. И только с пьяных глаз. Еще двадцать лет назад сам граф со свитой скакал по лесным тропинкам, поспешая за собаками и трубя в свой рог, украшенный серебром. А когда граф возвращался в замок, то в лес за дичью хаживали браконьеры. Оленей, кабанов, косуль, зайцев и тетеревов хватало на всех. Водились и хищники: медведи, рыси, волки и росомахи.

Но однажды ненасытные загонщики графа выследили заснувшего на поляне единорога, набросили на него густую сетку, спеленали сонного и унесли в замок, надеясь приручить и держать при дворе, как комнатную собачку. Единорог в плену не выпил ни капли воды, не съел ни травинки и не взглянул на своих поработителей. Он умер через несколько дней, и никто не знал, что на той же поляне неподалеку спала под деревом его единственная наследница – маленький, еще безрогий жеребенок Мадлен. Она видела все и прониклась ненавистью к людям и животным, которые остались равнодушны к пленению прекраснейшего зверя. Мадлен выросла и стала яростной и неутомимой мстительницей.

Всякому известно, что единорога нельзя убить ни стрелой, ни копьем. Поэтому с тех самых пор в лес заходили только случайно или спьяну. Охотники нашли себе другие, городские забавы. А лесные обитатели стали осторожны и внимательны – не дай бог встретиться на водопое или в чаще с несокрушимым рогом Мадлен и ее неутолимым холодным гневом.

А между тем в лесу было озерцо с горячей, пузырчатой лечебной водой, которое облегчало боли в суставах и старческий кашель. Сам граф и его супруга графиня Амалия были уже немолоды. Графиня страдала от ломоты в коленях и спине и кашляла ночи напролет. Придворный медик уверял, что для исцеления ей надо десять раз погрузиться в бурлящую воду между августовским новолунием и полнолунием. Но в лес не было дороги никому.

Жених графской дочери Готфрид-Бенедикт клялся, что в полном рыцарском облачении пойдет искать единорога и в поединке с ним отрубит своим мечом рогатую голову и принесет в качестве свадебного подарка. Однако его невеста Альдива прочла множество рыцарских романов и убедилась, что в отличие от книжных героев Готфрид-Бенедикт не очень-то рвется в лес, а предпочитает сидеть в атласном камзоле у графского очага, пить с графом крепкие вина и слушать уговоры графини не рисковать жизнью. Альдива терпеть не могла своего жениха. Но кому интересно мнение девицы по важнейшим вопросам генеалогии будущих поколений? Молодой графине больше нравился библиотекарь Бертран. И она проводила в библиотеке замка все часы, свободные от семейных трапез и уроков танцев. А пока она танцевала, Бертран сам копался в пыльных свитках. Они искали рукопись, в которой давно умерший мудрец учил, кто и как может укротить единорога. И Бертран нашел ее на чердаке, в старом сундуке, где хранились помятые кубки, ветхие кушаки, погнутый шлем с потускневшей позолотой и полустертым чернением и сломанные игрушки прадедушки нынешнего графа. Между мятым букварем и порванным папирусом с детской сказкой Бертран обнаружил тетрадку, сшитую из шелковых лоскутов. На обложке, сделанной из тоненьких дощечек, был изображен единорог, склонивший голову к руке девушки, закутанной в белый плащ.

Когда Альдива поднялась в библиотеку, Бертран как раз заканчивал переводить с латыни руководство по укрощению. Они читали его, сидя рядом на неширокой дубовой скамье, а поскольку им никогда не приходилось оказываться в такой близости друг от друга, то они прерывались, и не один раз, пока смысл прочитанного стал кристально ясен.

Оказалось, что единорога укротить очень просто: если девственница проведет безлунную ночь в лесу, единорог, как ласковый жеребенок, сам выйдет к ней под утро и назовет свое имя. Тогда она будет повелевать, а он радостно слушаться ее приказов.

– Я пойду, – сказала Альдива. – Мама так сильно кашляет. Сегодня последняя безлунная ночь, а завтра уже август… Я верю, что единорог меня не тронет, но как быть с волками и медведями? Они ведь не разбираются, им все равно, что девственница, что греховодница.

– Не бойся, я буду рядом. Книжки книжками, а оружием я владею не хуже твоего болвана Готфрида-Бенедикта. С волком управлюсь мечом, а на медведя возьму рогатину.

– Но единорог! – воскликнула Альдива. – Он может убить тебя еще до того, как я его укрощу!

– Видишь ли, – смущаясь, начал Бертран, – может, и ничего… Там по латыни написано «virgo»[76]. А я ведь тоже еще…

Ночь в лесу была полна страшных звуков и непонятных теней. Один раз Бертрану пришлось схватиться с волком, который, впрочем, не ожидал отпора и убежал, скуля, искать добычу полегче. Чтобы Альдива не упала, Бертран крепко прижимал ее к себе. Так они шли через чащу, пока не вышли на полянку. Там, освещенная звездами, паслась небольшая белая кобылка с прямым витым рогом на лбу.

Она поглядела на Альдиву и сказала:

– Меня зовут Мадлен. А ты кто? И почему не убегаешь, спотыкаясь о корни деревьев, как все люди, которых я видела с тех пор, как была жеребенком?

Они познакомились и подружились. Старая графиня приняла ванны в лесной купели и хотя полностью и не выздоровела, но стала значительно бодрей. Готфрид-Бенедикт, обнаружив, что Мадлен совсем не страшна, бросился на нее с мечом, но получил копытом в лоб и под смех придворных дам графини шлепнулся в грязь. После этого помолвка была тихонько расторгнута, и Альдива вышла замуж за Бертрана. Причем к алтарю она шла, правой рукой опираясь на руку отца, а левую положив на гриву Мадлен, которая осторожно цокала копытцами по мраморному полу Ноттингемского собора.

Со временем Бертран стал графом. Теперь он был очень занят: собирал налоги, вершил суд и трубил в рог, украшенный серебром, поспешая за собаками по лесным тропинкам. А Альдива по-прежнему предпочитала читать книги в библиотеке. У ног ее лежала Мадлен и тоже читала книжку. Вот только перелистывать страницы Мадлен не умела, и это делал по ее просьбе маленький паж, который устраивался рядом на коврике и строил из кубиков замки для собственного удовольствия.

Примечания

1

Широкое верхнее платье у древних гречанок.

2

Жилище в Древней Греции.

3

Древнегреческий плоский сосуд для напитков.

4

Аэндорская волшебница по просьбе библейского царя Саула вызвала дух пророка Самуила, который предсказал царю и его сыновьям страшную гибель.

5

Стул с выгнутой спинкой и вывернутыми наружу ножками.

6

Головное украшение в форме полумесяца.

7

Женские покои в доме.

8

Женская верхняя одежда из тонкой ткани в складку, без рукавов.

9

Первый месяц древнегреческого календаря, месяц жертвоприношений ста быков.

10

Накидка из полупрозрачной ткани.

11

Античная монета.

12

Гребной корабль с двумя ярусами весел и мощным носовым тараном.

13

Остро отточенная тростинка. В древности использовалась для письма на папирусе.

14

Внутренний двор или сад, окруженный колоннадой.

15

Высшие должностные лица в древнегреческих полисах, объединенные в коллегию.

16

Первый архонт, глава исполнительной власти, его именем называли год.

17

Одиннадцатый месяц древнегреческого календаря.

18

Божества времен года.

19

Клан, группа родственных семей у арабов.

20

Название долины и пустыни, расположенной на нынешней территории Израиля и Иордании.

21

В египетской мифологии богиня неба, радости, любви, опьянения, материнства, плодородия, веселья и танцев.

22

Любой хмельной напиток, кроме виноградного вина.

23

Выкуп невесты.

24

Имя Иакова, полученное им от Бога.

25

Бенедиктинский монах, живший в эпоху раннего Средневековья.

26

Английский химик и физик, один из изобретателей лампы накаливания.

27

В Великобритании адвокат высшего ранга, имеющий право выступать во всех судах.

28

Традиционная форма организации адвокатского сообщества Англии и Уэльса, объединяющего барристеров и судей. Чтобы получить право на адвокатскую деятельность, юрист обязан принадлежать к одному из четырех иннов. Грейс-Инн – одно из этих сообществ.

29

Речь идет об Акте парламента Соединенного Королевства, который позволял замужним женщинам быть законными владелицами заработанных ими денег и наследовать имущество.

30

Звонок, колокольчик для вызова прислуги, обычно приводимый в действие шнурком.

31

Айсбайн, (Eisbein, букв. «ледяная нога» (нем.) – блюдо немецкой кухни из свиной рульки.

32

Начальная еврейская школа.

33

Полуденная молитва.

34

Учитель в хедере.

35

Еврейское религиозное учебное заведение.

36

Чтобы были счастливы! (идиш)

37

Староста синагоги.

38

Судный день, день покаяния и поста, когда, согласно религиозной традиции, подводится итог всему предшествующему году и выносится вердикт.

39

Традиционная субботняя запеканка.

40

Хорошо (нем.).

41

«Господь – Бог наш. Единый господь» (ивр.).

42

Познакомься, это Муся (идиш).

43

Свадебный полог, балдахин.

44

Часть свадебного обряда.

45

Бассейн для ритуального омовения.

46

Смотрительница в микве, следящая за ритуальной чистотой омовения.

47

Веселый еврейский праздник начала весны.

48

Молитва об умершем, которую читает сын.

49

Необходимый кворум для совершения публичного богослужения и религиозных обрядов – не менее десяти взрослых евреев-мужчин старше 13 лет и одного дня.

50

Семидневная скорбь по ближайшим родственникам. Скорбящие сидят на полу или на низком неудобном сиденье.

51

Еврейский Новый год, приходится на сентябрь или начало октября.

52

Бараний рог, в который трубят на Рош а-Шана и в Судный день.

53

Брачное обязательство мужа, передаваемое жене под хупой.

54

Билет пароходных компаний для проезда эмигрантов из Европы, главным образом в Америку.

55

Хорошей недели! (иврит) – пожелание по окончании субботы.

56

«Шма Исраиль!» – «Слушай, Израиль!» (начало важнейшей молитвы).

57

Разъяснение стихов Торы, данное еврейскими мудрецами.

58

Одна из самых известных и влиятельных фигур в раввинском учении со времен Средневековья.

59

Монета достоинством в десять центов, или одну десятую доллара США.

60

Синагогальная библиотека.

61

Ежедневная послеполуденная еврейская молитва.

62

Всего хорошего (идиш).

63

Праздник кущей.

64

Шалаш, в котором принято жить неделю Суккота.

65

Церемония перехода в иудаизм.

66

Пища, которая не относится ни к мясной, ни к молочной.

67

Вкусно? (нем., идиш)

68

Военный врач (нем.).

69

Важнейшая ритуальная трапеза, проводимая в начале праздника Песах.

70

С оставленный еврейскими мудрецами рассказ об Исходе из Египта и заповедях праздника Песах, который читается в ночь седера.

71

«Эхад ми йодеа» и «Хад гадья» – важнейшие песни пасхального вечера.

72

Судебный процесс в декабре 1894 года во Франции по делу о шпионаже в пользу Германской империи офицера французского Генерального штаба, еврея родом из Эльзаса, капитана Альфреда Дрейфуса, разжалованного военным судом и приговоренного к пожизненной ссылке на волне сильных антисемитских настроений в обществе.

73

Закон, запрещавший евреям работать на государственной службе.

74

Нюрнбергские расовые законы лишили немецких евреев гражданства и запрещали евреям вступать в отношения с немцами.

75

Будущий король Эдуард VIII, имевший профашистские взгляды, но отрекшийся от престола в пользу своего брата Георга VI, ставшего символом борьбы Великобритании против немецкого фашизма.

76

Девственник, девственница (лат.).

Content

Нелли Воскобойник
Книга Сивилл

От автора

Книга Сивилл

Глава 1. Предсказание будущего

Глава 2. Детские шалости

Глава 3. Ящик Пандоры

Глава 4. Гонец из Фив

Глава 5. Выбор

Глава 6. Болезнь

Глава 7. Незнакомец

Глава 8. Обет

Глава 9. Сфинкс

Глава 10. Перстень Поликрата

Глава 11. Печальный сон

Глава 12. Начало

Глава 13. Агата

Глава 14. Прошлое и будущее

Глава 15. Слухи

Глава 16. Счастье

Глава 17. Привратник

Глава 18. Глафира

Глава 19. Траур

Глава 20. Добродетель и доблесть

Глава 21. Дафна

Божественная пена

Салат из маслин

Божественная пена

Сделка

Тайна

Сказка на ночь

Русалочки

О малых божествах

Семья. В пустыне

Свадьба в Уре

Новые соседи

Дочери Лота

Свидетель

Похороны

Невеста из Харрана

Изгнание

Агарь в пустыне

Чечевичная похлебка

Торжество

Дешевая покупка

Полосатый хитон

Письмо Аменемхату, начальнику царской тюрьмы в Мемфисе

Рассказ Фамари

Детские игры

Разговор

Допрос

Поучение

Сюрприз для Мадлен

Глава 1. Лонгман

Глава 2. Кавендиш

Глава 3. Финнеган

Глава 4. Айнгорн

Глава 5. Берман

Глава 6. Мадлен

Глава 7. Прогулка

Вместо эпилога. Сказка

Примечания