Александр Воронцов

Детские страхи пожилого юноши

Глава первая, в которой мы знакомимся с будущим героем

Своего рождения он не помнил.

Первое лирическое отступление на тему того, как нам лгут с раннего детства

Своего рождения не помнит никто. И все эти басни про Карму, перерождения или новые воплощения – всё это такая же ложь, как и сказки о том, что родителям приносят детей аисты или что новорожденных находят в капусте. Только про аистов и капусту нам сообщают в детском садике, а всякие там ведические-кармические изделия из той же лапши – уже в более сознательном возрасте. Хотя по сути, что аисты с капустой, что Карма и Колесо Сансары, что Спасение на Небесах – это, как по мне, явления одного порядка. Просто в одни сказки мы верим с детства, а когда взрослеем – начинаем верить в другие сказки. Например, в то, что на свете есть справедливость. Или в то, что у каждого из нас есть какое-то свое предназначение в этом мире.

Терки все это.

И наше окончательное предназначение – удобрить собой кусочек земли, а перед этим воспроизвести на свет себе подобного. Или подобных – у кого как сложится.

Грубо, скажете?

Ну да, зато вам читать дальше будет интересно, потому что все, что я вам собираюсь рассказать – чистая, хотя и не прилизанная правда.

Хотя вы все равно в это не поверите.

Скажете, что так не бывает.

Бывает.

Точнее, было.

Глава вторая, в которой мы продолжаем знакомиться с будущим героем

Так вот, как Никита родился – он не помнил. Ну, может где-то в спинном мозге, в хорде, у него еще осталась какая-то там генетическая память. Например, рудиментарные ласты, которые были у него в пятинедельном возрасте, может, и помнят, как он ими загребал, будучи зародышем. А вот сам он спустя много лет после своего рождения так и не вспомнил, как появился на свет божий. Потом, когда Никита уже был достаточно взрослым, ему этот процесс показали, так сказать, наглядно. А толку? Во время наблюдения родов своей дочери молодой отец хлопнулся в обморок прямо посреди родзала. Так что тайна рождения осталась для него этой самой сакральной тайной. Ну, это и хорошо – должны же быть какие-то тайны у человека?

Сегодня точно неизвестно, какая в тот день была погода, как сыграл московский «Спартак» с киевским «Динамо» и как расположились звезды – ну не было у его матери придворного астролога. Да и астрология тогда считалась продажной девкой империализма. Кстати, насчет киевского «Динамо» вопрос далеко не праздный, ибо в те времена тема футбола будоражила многие могучие умы и стояла в ряду важнейших вопросов эпохи! А на жизнь нашего героя именно этот вопрос много лет спустя оказал очень важное воздействие – в один прекрасный день победа днепропетровского «Днепра» над московским «Спартаком» так воодушевила районного военкома, что он в диком восторге хлопнул по стопке с личными делами призывников. Стопка рассыпалась, и личные дела пришлось собирать, при этом они перепутались. И личное дело призывника Васнецова попало в другую стопку. Таким образом, вместо Демократической республики Афганистан этот призывник поехал служить в социалистическую республику Казахстан. Где и прослужил ровно два года в рядах внутренних войск МВД СССР. Поэтому остался жив. В то время из солнечного Афганистана многие из тех, кто попал туда служить, возвращались домой в цинковых гробах. А он вернулся домой на поезде, трое суток пропьянствовав с такими же дембелями, как и он сам. И хотя был после той пьянки чуть живой, но все же – живой.

Впрочем, это было потом.

Итак, родился он осенью, в начале ноября.

Первое, что ощутил новорожденный – это телесные наказания. Потому что, поскольку он не хотел плакать, пожилой акушер шлепнул его по попке. И тогда рев младенца услышало все родильное отделение. Врачи даже удивились – такой вроде на вид хлипкий, а голосок дай боже.

– Певцом твой сыночек будет, мамочка, – улыбнулась сестричка, помогавшая акушеру.

Мама его только слабо улыбнулась.

А зря – пение стало одним из талантов ее сына.

Но не единственным.

Глава третья, в которой наш герой приобретает первый опыт

Осознавать себя, как мыслящий индивидуум мальчик начал примерно года в два. Он тогда еще не знал, что зовут его Никита и его фамилия Васнецов. Однако, когда его звали по имени, на всякий случай выползал из-под очередной халабуды – а вдруг дадут что вкусненькое? Халабудой он называл возводимые им в доме из стульев, одеял и прочей утвари фортификационные сооружения домашнего типа.

Между прочим, желание строить всякие халабуды у детей, наверное, прописано в генном коде от муравьев. А у Никиты – наверное еще и от пресмыкающихся. Ибо он не только строил, но еще и заползал в такие щели и норы, откуда выковырять его было совершенно невозможно, а уж найти было еще труднее.

Итак, он откликался на имя Никита и только: осознавать себя, как личность, он начал гораздо позже.

Что может помнить маленький ребенок из своего детства после того, как вырастет и станет взрослым? Говорят, что мальчики на всю жизнь остаются детьми, но почему-то они этого не признают. И не помнят, как были детьми. Подростками себя помнят, юношами – помнят, а вот детьми – смутно. Так и Никита – ребенком себя помнил смутно, отрывочно. Вот он едет в футболке и трусиках в кабине большой грузовой машины рядом с каким-то дядей-шофером. Это мама переезжает к маминой маме, то есть, к бабушке Марусе. А бабушка Дуся осталась дома. И дом их теперь будет на другой улице в другой части города.

Вот еще одна картинка в памяти, но немного раньше, точнее – немного сбоку, потому что память ребенка еще не умеет оценивать время, и ему все равно, раньше или позже. Тут детская память, как детские кубики – взяли вот это воспоминание и отложили, а сбоку поставили другое. Вот сбоку и вспомнилось, что Никита простудился, у него ангина, но ему очень хочется мороженого, и бабушка Дуся греет это мороженое в тарелочке на печке, а Никита слизывает эту теплую жидкость. И все равно это – мороженное, хоть и теплое, растаявшее, и вафельный стаканчик тут же в тарелке плавает, и он все равно вкусный.

А вот еще ступенька памяти – Никита одел коньки, правда, не настоящие, детские, двухполозные – и пытается кататься по двору почему-то с какой-то кривой пластмассовой палкой, которой взрослые гоняют какую-то черную резиновую блямбу. И кричат какое-то странное слово «Шайбу!»

Или вот воспоминание – двоюродный брат показывает на собаку и говорит, что это Баба Яга в собаку превратилась. Никита не верит, хмурится и на всякий случай сжимает в руке ту самую кривую пластмаску, которую, как он уже знает, называют клюшкой.

Но больше всего Никита запомнил папу. Наверное, потому что потом папы у него не стало, зато мама была все время. Так почему-то устроено в нашем обществе, что папы время от времени вдруг почему-то исчезают, и только мамы пребывают рядом с ребенком постоянно и незыблемо, как законы термодинамики. Много лет спустя, когда Никита сам стал папой, он попытался этот странный закон постоянства мамы опровергнуть, но у него ничего не получилось – его дочка тоже лишилась своего отца, которого она только-только научилась ценить.

Вот так и случилось, что папа Никиты был-был – и вдруг исчез. Внезапно и необъяснимо – потому что мама своему сыну так ничего и не объяснила. Наверное, поэтому много лет спустя каждое воспоминание о папе Никита регулярно доставал из коробочки своей памяти, как когда-то старые переводные картинки, которые не успел наклеить, бережно перебирал и клал обратно. И каждая такая картинка, каждое такое воспоминание было таким чистеньким, красивым, и даже немного глянцевым. На эти картинки не ложились трещины маминых плохих слов про папу и кляксы папиных нехороших поступков, о которых ему рассказывала мама. Наверное, еще и потому, что Никита мало успел с папой познакомиться, и не помнил подробно, что папа делал.

И главное – как?

Глава четвертая, где мы знакомимся с папой Никиты

Папа Никиты играл в футбол. Это Никита знал совершенно точно, потому что папа однажды его с собой взял на стадион. И не просто на стадион – папа привел его прямо на футбольное поле. И посадил за ворота. А сам через некоторое время в трусах и футболке встал впереди этих ворот. На самом деле никаких ворот или дверей там не было – просто так называлась какая-то сетка, натянутая на какие-то изогнутые железяки. А папа стоял перед этой сеткой на зеленой травке и прыгал за мячом, который то и дело к нему прилетал. Папа Никиты постоянно отбрасывал мячик от себя, а он снова летел к нему, наверное, папа мячику понравился. Но другие дяди тоже хотели понравиться мячику и поэтому лезли постоянно на папу, чтобы мячик забрать. А один дядя так упал на папу, что папа даже какое-то время не мог встать. Но мячик дяде не отдал.

А потом Никита был с папой в какой-то белой кафельной комнате, там и папа, и все дяди были голые, на них сверху брызгала горячая вода и дяди мылись с мылом. Это было немного непонятно – ведь у папы дома есть ванная, зачем он здесь моется с этими дядями? И почему рядом с дядями нет теть? Ведь когда однажды мама брала Никиту с собой в баню, то там как раз наоборот – были одни голые тети, а дядь не было вообще. И еще тогда в голове у мальчика зародилось сомнение в совершенстве этого мира, ибо там, где много голых дядь почему-то совсем нет голых теть и наоборот.

Поэтому, наверное, так внезапно исчезают папы?

Правда, об этом Никита подумал уже гораздо позже.

Еще папа Никиты играл в театре. Потом Никита узнал, что в театре папа познакомился с мамой. Правда, из-за театра и раззнакомился. Но главное – кроме футбола именно театр сыграл в жизни Никиты очень важную роль.

Впрочем, если так разобраться – то что в нашей жизни не играет важную роль?

Первый неудачный поцелуй – зато потом долго избегала мужского общества, вся ушла в науку, в 26 защитила кандидатскую, в 30 – докторскую, потом кафедра, престижный институт и вот – Нобелевская премия.

Много читал книг, мало гулял на улице с мальчишками – поэтому вырос книжным мальчиком, тютей, робел перед девушками, до 30 лет оставался холостым, но зато после института с головой ушел в науку, разработал перспективное направление для военных, получил Государственную премию, стал самым молодым в стране доктором наук.

Случайно купил сыну не мяч, а шахматы, в результате все свободное время поглощает эта загадочная игра с дебютами, гамбитами, эндшпилями, в результате – гроссмейстер, чемпион мира и прочая, прочая.

Однажды ехал на работу и вышел не на той станции метро, познакомился с девушкой, с которой в случае правильного выбора станции никогда бы не встретился.

А в результате – семья, трое детей, а сын – молодой вундеркинд, чемпион мира по шахматам. И жена – Нобелевский лауреат.

Вот так все эти случайности сплелись воедино, чтобы потом в одном месте привести к закономерному результату таких разных людей.

Вся наша жизнь – это цепь непрерывных случайностей, которые потом внезапно становятся закономерностями.

Так вот, папа Никиты играл в театре. В народном. Ну, то есть – он был актером. Только не взаправду, а понарошку. В то время в государстве под названием Союз Советских Социалистических республик, в котором Никита и его родители родились и выросли, много было таких вот народных театров, не настоящих, точнее, не всамделишных. Это когда днем люди работали на заводах, фабриках, учили детей в школах, лечили граждан в поликлиниках и даже ловили преступников. А по вечерам в Домах и даже Дворцах культуры занимались в театральных, музыкальных и хореографических студиях или, как тогда говорили, кружках. То есть, как говорят сейчас, занимались искусством. И даже добивались очень впечатляющих результатов: давали концерты и спектакли, ездили на гастроли – в ближайшие села и дальние города. Впрочем, по всей стране регулярно проводились самые разные фестивали самых разных лауреатов самых разных искусств. Поэтому несколько раз в год практически любой, как тогда говорили, художественный коллектив любого Дворца или Дома культуры обязательно выезжал на какой-нибудь довольно престижный фестиваль. И даже в самую столицу нашей тогдашней Родины – в Москву. И даже получал там дипломы.

Или медали.

Папа Никиты занимался театральным искусством в народном театральном художественном коллективе. В свободное от основной работы время. Основной работой его была работа на заводе. Нет, конечно, у папы были и другие коллективы – бригада слесарей на работе, соседи по лестничной площадке, друзья по секции футбола. Но именно театральный коллектив принято было называть коллективом. Васнецов-старший театральным искусством занимался очень ответственно, и его даже показывали по телевизору. А так как телеканалов в то время было всего два – Центральный и Местный – то показ по телевизору даже по Местному каналу можно было считать крупным успехом.

И даже каким-то весомым вкладом в развитие того самого искусства, которым занимался папа Никиты.

Никита папу по телевизору толком не успел рассмотреть, потому что показывали папу очень поздно, и Никита уснул. Мало того, что уснул – он еще не выключил старенький бабушкин телевизор «Огонек-251» и тот сгорел. Хорошо еще, что тот огонек не запалил дом, в котором с бабушкой жили родители Никиты. А самое обидное – вскоре мальчик лишился не только телевизора, но и папы. Потому что так бывает, что папы исчезают. Причем, часто – навсегда.

Но Никита папу все-таки хорошо запомнил. Несмотря на то, что тот вдруг исчез, когда его сыну не было еще и пяти лет. Мальчик еще долго помнил, как папа брал его с собой на репетицию в театр, как они поздно вечером возвращались домой и как у Никиты мерзли уши и руки. А еще он помнил, как папа брал его с собой на гастроли по близлежащим селам. И самое главное – как папа талантливо превращался в Деда Мороза на детских утренниках. Долго еще Никита хвастался своим знакомым: «Мой папа работает Дедом Морозом».

Глава пятая, в которой рассказывается о том, как хорошо с папой и как плохо без него

Первый раз Никита запомнил новогодний утренник почему-то без папы. То есть, папа на этот раз не работал Дедом Морозом, а вместе с ним сидел в зрительном зале и смотрел спектакль. И вдруг, когда сказка закончилась и добро восторжествовало, а Маленький Новый год поздравил вместе с другим Дедом Морозом всех детей с праздником, вдруг занавес закрылся. А когда открылся, то на сцену вместо Снегурочки и сказочных героев вдруг вышли какие-то дядьки и тётьки в черных трико и почему-то с автоматами. Никита сразу понял, что автоматы были игрушечными. А дядьки и тётьки с этими автоматами стали танцевать.

Как он понял позднее, сцена давалась по расписанию. И танцевальный ансамбль «Радость», который базировался в том же Дворце культуры машиностроителей, где подрабатывал Дедом Морозом папа Никиты, срочно репетировал новую постановку. Через 15 лет сам Никита будет не только репетировать, но и играть в театре на этой самой сцене. И выступать с ансамблем «Радость» на разных концертах.

Еще папа очень хорошо пел. По ночам именно он пел Никите колыбельные песни. Правда, эти колыбельные были не совсем колыбельными. Нет, не такими, какие пыталась петь мама, которой, как говорил папа, медведь на ухо наступил. Мама просто пела какую-то свою мелодию каждой песне, так что «В лесу родилась ёлочка» была совершенно неотличима от «Спят усталые игрушки». Папа все песни пел правильно и красиво. Но пел он не «глазки закрывай, баю-бай», а «Ах, бедный мой Томми» – старую пиратскую песню. Или песню лесных разбойников из нового мультика «Бременские музыканты». К этому мультику вдобавок выпустили пластинку – такую красивую, красного цвета, полупрозрачную – и папа перепел все партии с этой пластинки буквально за неделю.

Засыпать под такие колыбельные было гораздо интереснее, чем под какие-то сопливые «баю-бай» и «люли-люли». Пиратские и разбойничьи песни, хотя и немного пугали, но очень сильно вдохновляли забраться с головой под одеяло, под которым уже не так страшно было их слушать. К тому же песни эти были очень красивыми и даже немного печальными. Оказалось, что ни пиратов, ни разбойников никто почему-то не любит, не жалеет, а главное – что никто не хочет с ними дружить. И уже тогда Никита внезапно понял, что если бы с пиратами и разбойниками кто-то дружил, то они бы никогда никого не грабили и не обижали.

А еще папа пел песни Трубадура, Прекрасной Принцессы, Глупого Короля. Особенно хорошо у него получалось петь песню Гениального Сыщика. Самое интересное, что на пластинке все эти партии – кроме песни Прекрасной Принцессы – спел тоже один человек: актер Олег Анофриев. Об этом Никита узнал спустя много лет и понял, что петь-то хорошо могут многие, а пластинки записывает кто-то один. Его папа успел записать только несколько катушек, или как было принято говорить, бобин магнитофонной пленки. Которые Никита так никогда и не услышал.

Папа Никиты не только пел – он замечательно рассказывал: сказки, истории, легенды. И именно он часто укладывал Никиту спать. А тот долго не мог уснуть, потому что все время хотелось услышать – а чем же закончится очередная сказка? Может быть, поэтому Никита вырос ярко выраженной «совой» – сохранял бодрость духа и работоспособность до полуночи. Зато очень неохотно и с большим трудом просыпался по утрам, особенно, если просыпаться надо было рано. «Рано» для Никиты заканчивалось в десять, а то и в одиннадцать часов утра. Впрочем, его отец тоже читал допоздна, а потом отсыпался – как говорится, «богема».

Увы, видимо, именно это стало последней каплей в сложных отношениях его отца и его матери. Поэтому, когда Никите исполнилось четыре года, сказки на ночь ему рассказывала уже его бабушка – мамина мама. А вторую бабушку, которая была мамой его отца, Никита больше никогда не увидел. Однако он еще долго вспоминал сказки, рассказанные его отцом, а песни из мультика «Бременские музыканты» выучил наизусть и даже купил грампластинку с этой сказкой, сделанной, как сейчас говорят, в жанре «мюзикла».

Глава шестая, повествующая о том, что не надо отдавать ребенка на воспитание дедушке с бабушкой, а надо отдавать в спорт

Жизнь у дедушки и бабушки для Никиты была скучной. Возможно, он просто стал старше. А его повзрослевшее тело, организм и мозг, готовый впитывать знания, как губка, требовали новой информации, новых навыков. А чему могли научить мальчика старики?

Мама Никиты Раиса Васнецова после работы училась в университете на вечернем отделении и приходила домой поздно, когда он уже спал. А по выходным пыталась устроить свою личную жизнь. А бабушка, Мария Ермолаевна Морозова, кормила домашнюю живность – курей, кролей, уток, ухаживала за садом и огородом, ездила на базар все это продавать. Дед – Прокофий Герасимович Белов – эту живность резал, из шкурок кролей делал шапки, и тоже продавал эти плоды натурального хозяйства на рынке. Наверное, по закону компенсации их внук с детства стал питать отвращение к сельскому хозяйству в любом его проявлении.

Дедушка с бабушкой жили в одном доме, но почему-то в разных комнатах. Сначала в комнату к дедушке можно было пройти через двери, и вход был один. Потом эти двери заложили кирпичами, и входов в дом стало два. Дедушка ходил к себе через одни двери, а бабушка с мамой – через другие. Как потом понял Никита, бабушка с дедушкой решили развестись. Или, как сказала мама, «сдурели на старости лет». В дедушкиной половине жил еще и дядя Никиты по имени Валентин, а с бабушкой еще жила мама. До того, как второй раз вышла замуж. Но это было потом.

Впрочем, мама редко появлялась в жизни Никиты, поскольку работала, а вечером училась в университете. Так что он и не помнил особо, что она делала. Помнил только, что одно время у них жили две тети, которые играли на баяне или аккордеоне – короче, на гармошке. В музыкальных инструментах мальчик тогда разбирался слабо. И когда потом мама все-таки заставила его ходить в музыкальную школу и учиться играть на баяне, он возненавидел этот баян сразу же и на всю жизнь. И при первой же возможности школу эту бросил. Но это было через несколько лет, а пока Никита ходил к веселым теткам и слушал, как лихо они играют на своих гармошках.

Когда дедушка с бабушкой развелись, бабушка перестала быть Беловой и снова стала Морозовой. Дом, или как говорила бабушка, хату они с дедом между собой разделили на две половинки, а вот двор – нет. И дедушка частенько вылезал в окно на свою половину двора, поскольку дверь из хаты у него выходила не во двор, а на улицу. И чтобы попасть в сад, дедушке надо было обходить вокруг весь дом. Вот он и лазил в окно, как нашкодивший пацан. Ну, и Никита повадился лазать к нему в гости.

Через окно, конечно.

Дед очень часто говорил слова, которых маленький Никита не мог понять. Например, видя на экране телевизора заставку к программе «Интервидение» в виде герба СССР и московского Кремля, он произносил фразу «Серп и молот – смерть и голод». Что означали эти слова, мальчик не знал. И даже не представлял, что, оказывается, эти слова были антисоветской пропагандой, за которую могли посадить в тюрьму.

Впрочем, как потом узнал Никита, дедушка в тюрьме таки сидел. Ему об этом рассказала бабушка. Оказывается, дед ударил топором соседа, когда они дрались за двор. Сосед хотел себе забрать часть территории двора семьи Беловых. Потом оказалось, что соседи подрались напрасно – через 10 лет государство забрало у дедушки с бабушкой эту часть их двора, потому что на генплане было что-то там неправильно начерчено. А еще через пятнадцать лет уже сам Никита будет мучиться с этим генпланом. И даже попытается судиться с государством. Тогда он еще не знал, что попытки тягаться с государством всегда заведомо будут провальными…

Бабушка Никиты, Мария Ермолаевна Морозова, к советской власти тоже особой любви не питала. И когда внук, впоследствии ставший пионером, пытался ей доказать, что советское государство – самое справедливое в мире, она тяжко вздыхала и говорила одну и ту же фразу: «Паны булы, паны и залышылыся». И дальше шла, как она говорила, «поратыся по господарству». Она сажала цветы и потом их продавала на рынке, а также покупала сырые семечки, жарила их на сковородке и тоже продавала. Большой стакан жареных семечек подсолнуха стоил двадцать копеек, а маленький – десять. Тыквенные семечки стоили дороже, но их сложнее было выковыривать из тыквы, потом сушить и потом только жарить. Так что Мария Ермолаевна продавала только семечки подсолнуха. Ну, еще летом торговала яблоками сорта «белый налив» и грушами сорта «лимонка», которые росли в саду. Потому что жить на пенсию было тяжело, а содержать внука – тем более тяжело. Растущий организм постоянно требовал продукты питания. А их надо было покупать. Колбаса на огороде почему-то не росла…

Зато яблок у Никиты летом всегда было от пуза, как, впрочем, и вишен, абрикос, слив и даже черешен. Одним словом, летом он вполне мог жить без колбасы, то есть, на подножном корме. Именно поэтому Никита стал часто уходить из дома на улицу, где гулял допоздна. И приходил домой лишь под вечер. Благо, частный дом и улица в украинском городе, точнее, в пригороде, мало чем отличались – везде цвели фруктовые деревья, вишни, черешни, яблоки, абрикосы можно было рвать, где угодно и объедаться ими от пуза. Ну, почти где угодно. Потому что черешни чаще всего росли за забором в чужих дворах. А вот яблони или абрикосы с вишнями – везде. Но черешни были вкуснее. Так что лазить по деревьям и заборам мальчик научился отменно.

Лазить по чужим садам его толкала исключительно любовь к острым ощущениям, а не жажда наживы или желание полакомится фруктами. К тому же повсюду росли шелковицы – черная, белая, розовая, они манили к себе постоянно. И мальчик приходил домой с синими губами и липкими ладонями, отказываясь ужинать оладышками или варениками, которые готовила его бабушка. Зимой мальчик ел с гораздо большим аппетитом, потому что зимой ни черешни, ни шелковица не растут. Поэтому приходилось уплетать и вареники, и оладушки. И все же рос он худеньким, хотя и жилистым пацаненком. К тому же, сказалось отсутствие мужского воспитания – драться Никита совсем не умел. А когда его били, быстро опускался до банального рёва, девчачьих слёз.

И за это он себя ненавидел, но все же ничего не мог с собой поделать.

Потому что панически боялся драться.

И если бы кто-то тогда сказал ему, что спустя много лет он станет мастером кун-фу и чемпионом страны, а еще – призером чемпионатов по различным видам единоборств, то мальчик бы подумал, что над ним издеваются. Ведь тогда и слова-то такого – кун-фу – никто не знал. Даже про каратэ еще никто не слыхал: было начало 70-х, расцвет социализма в отдельно взятой стране. И максимум, чем можно было тогда заниматься – это бокс или самбо. Вот только не повезло мальчику ни с боксом, ни с самбо…

Тогда не повезло.

Никита с детства хотел заниматься спортом. Однако был отдан мамой в музыкальную школу – учиться играть на баяне. Но, видимо, спортивные гены папы-футболиста очень сильно забивали желания матери. Кстати, тоже спортсменки – она была в прошлом перворазрядницей по велоспорту. Но Раиса Васнецова почему-то оставила спорт в покое и постоянно тянулась к искусству.

Даже пыталась писать стихи.

Позже Никита случайно прочтет несколько ее стихотворений. Он даже не сразу поймет, что это – стихи его мамы. Просто, разбирая на чердаке старые бумаги и роясь в старых грампластинках для патефона, вдруг обнаружит пару тетрадок со стихами. И начнет читать. Увы, они не произвели на него какое-нибудь впечатление. Ведь к тому времени он сам уже давно писал стихи, их даже опубликовали в местной областной газете. Поэтому простенькие рифмы типа «высокое»-«далекое» или «тень»-«лень», а также пафосные и полные оптимизма оды женскому труду и воспевание несчастной женской судьбы не тронули его душу.

Но, видимо, мама его не зря подалась в театр, где, кстати, встретила его папу. Так что, практически, тяга к прекрасному послужила причиной появления на свет Никиты.

Который по наследству получил эту самую тягу.

Только тянуться к искусству стал уже в более зрелом возрасте.

А в детстве его тянула мама.

Причем, за уши.

Одним словом, пришлось мальчику приобщаться к прекрасному. Он и приобщился, вот только ненадолго.

Рядом с музыкальной школой, где Никита мучил баян, находился открытый бассейн общества ЦСКА. И поскольку он был открытым – то есть, просто под открытым небом – мальчишки и девчонки, посещавшие и музыкальную, и обычную среднюю школу, постоянно проходили мимо. И засматривались на стройных пловцов, которые отмахивали свои ежедневные километры по 25 метров туда-обратно – бассейн был маленьким. Так что уже через месяц Никита забросил «музыкалку» и отправился учиться плавать. Воды он не боялся с детства, летом на пляже стремглав бросался в воду, даже однажды чуть не утонул – но плавать не умел. Поэтому его так тянуло в бассейн.

Мама сильно расстроилась, и попробовала было, как в анекдоте «утонешь – домой не приходи» отговорить сына, но не тут-то было – если надо, сын становился твердым, как скала. Поэтому вместо карьеры музыканта Никита решил начать карьеру спортсмена. И первым делом пробовать себя в роли пловца.

Пять лет занятий плаванием чемпионом его не сделали. Зато ангины куда-то ушли, хронический тонзиллит сначала стал не хроническим, а потом вообще уплыл, и простуды из постоянных спутниц стали какими-то почти случайными знакомыми. В общем, Никита стал довольно здоровым мальчиком, мышцы его окрепли и – невероятно – пару раз он даже смог дать отпор в школе, когда его пытались отлупить. И хотя до супермена ему было еще очень далеко, спорт стал началом становления его, как личности, помог укрепить характер и воспитать волю.

Глава седьмая, которая открывает один из страшных секретов Никиты

До четвертого класса жизнь Никиты Васнецова не изобиловала какими-то яркими и запоминающимися событиями. Разве что одно омрачало его безмятежные дни, точнее, ночи – он, словно маленький ребенок, не контролировал себя во время сна. И утром просыпался от того, что его организм предательски подмачивал его репутацию. Как в буквальном, так и в переносном смысле. А мама, которая не отличалась тактом в этом вопросе, вместо того чтобы поговорить с сыном, успокоить его, попробовать разобраться в проблеме, еще и стыдила ребенка. Тем самым только усугубляла постыдную болезнь под названием «энурез».

Это был самый первый страх Никиты – страх, что о его слабости узнают в школе или соседи, или его приятели, живущие по соседству. Он по-прежнему настолько крепко спал, что не просыпался даже тогда, когда надо было идти на горшок. И продолжал совмещать пробуждение и поход в туалет по-маленькому. Практически ежедневно вывешенные для сушки еще совсем недавно белые простыни напоминали о его капитуляции перед особенностями Морфея. И это было ужасно.

Но как-то случилось так, что Никита уписался прямо в классе.

Однажды на уроке он поднял руку и попросил учительницу разрешения выйти. Мальчик постеснялся сказать, что хочет в туалет. А учительница была молодой и неопытной, до конца урока оставалось всего каких-то 15 минут… И она не разрешила. Через 5 минут Никита понял, что терпеть больше нет сил, и предательская струйка потекла по штанине. Когда он поднялся из-за парты, учительница, наконец, врубилась, в чем дело.

Но было поздно.

Потому что врубился весь класс.

Испуганная училка вместе с учеником вышла в коридор, довела его до туалета, хотя в этом уже не было необходимости, и, не зная, что делать, просто отпустила Никиту домой. Что стоило ему на следующий день прийти в школу, в свой класс – этого не знал никто. Маме про тот случай, конечно же, он не рассказал. Никита вообще почти ничего не рассказывал матери. Впрочем, мальчик по-прежнему видел-то ее редко – днем она работала, а по вечерам все еще училась.

Удивительно – на следующий день в классе никто не вспомнил про вчерашний конфуз. Почти никто. Были, конечно, некоторые, кто смотрел на него с ухмылкой, но Никита постарался не придавать этому значение. К тому же вскоре случились два важных события в его жизни: первое – его мама нашла, наконец, себе нового мужа, второе – они переехали к нему, то есть – на новую квартиру. А это значило, что Никиту должны были перевести в другую школу. Поэтому не стоило так переживать из-за того, что кто-то не так на него посмотрел.

Наверное, именно этот случай, или, как сегодня модно говорить – стресс – сыграл свою положительную роль: мальчик перестал по ночам «плавать». А, если уж припекало, просыпался и шел в туалет. Семья Никиты, хоть и переехала к новому папе, а точнее, к его маме, то есть, к новой бабушке Никиты, по-прежнему жила в частном доме. Если еще точнее – во времянке. А это означало, что такие удобства, как санузел, располагались во дворе и назывались попроще – сортир типа клозет.

Одним словом, душ и умывальник заменяли бочка с водой и классический рукомойник, висевший на дереве, а собственно туалет – деревянное строение, похожее на большой «скворечник». Только дырка там находилась внизу. И вместо унитаза на небольшом помосте посредине «скворечника» красовалось такое круглое отверстие, куда еще надо было научиться попадать.

Если летом бочка с водой нагревалась под солнцем и, открывая кран, можно было мыться теплой и даже горячей водой, то зимой душа, естественно, не было. Ну, и походы в туалет напоминали экспедицию Амундсена на Северный полюс. Особенно, когда снега наметало по пояс. Поэтому зимой посещение туалета по ночам упрощалось до минимума: у порога стояло ведро, и если кому надо было, как говорится, справить малую нужду – то он мог не ходить далеко. Главное – утром спросонья надо было не споткнуться об это ведро и вынести его за порог. Ну и, если уже кого-то мучило расстройство желудка, и наступала не только малая, но и большая нужда, то спать семье из трех человек приходилось, вдыхая совсем не освежающие ароматы. Впрочем, это бывало не часто.

Но все когда-то заканчивается. Закончилось и временное проживание во времянке.

Не успел Никита прозаниматься в новой школе даже первую четверть, как его родители – мама и новый папа – получили квартиру. И пришлось переводиться совсем в другую школу.

Глава восьмая, в которой автор издевается над словосочетанием «заводить друзей»

Новый папа Никиты, а точнее, новый муж его мамы был младше ее на год и ниже ее ростом. И как-то не было в нем заметно особой любви к детям. А может, в нем не было особой любви к пасынку, ведь чужое – не свое. Всех детей новый папа не любил или только одного конкретного ребенка – было неясно, но по шее Никита стал получать чаще, чем обычно. Вернее, не по шее, а… как бы это сказать – за шею. Новый папа, если пасынок позволял себе слишком вольное поведение, больно хватал его сзади за шею и сжимал.

Его мама кротким нравом тоже не отличалась и, появляясь в перерывах между театром, а потом институтом, работой и личной жизнью, воспитывала своего сына довольно активно. А именно – заставляла переписывать целые страницы написанного коряво текста, учить наизусть стихи. И даже шматовала его тетради с домашними заданиями, в которых мальчик ставил кляксы. То есть, рвала на части, или, как говорят украинцы, на «шматкы». В те времена писали еще чернильными ручками, и качество их было далеким от совершенства. А еще мама ставила Никиту пару раз в угол… на колени. И не просто на колени, а коленями на гречку или горох. Это когда сын небрежно, по ее мнению, решал математические уравнения.

Ну и, конечно же, мама всегда «стояла над душой» во время домашних диктантов. А когда выходила из себя, то хватала под руку, что попадется, и лупила Никиту по рукам или ногам. Чаще всего попадался соединительный шнур от магнитофона «Маяк-202». И на руках и ногах мальчишки оставались полосы от этого шнура. Именно поэтому он иногда приносил домой «двойки» по физкультуре. Потому что стеснялся переодеваться в шорты и майку – тогда весь класс увидел бы его позор. А за «двойку» он «получал» снова по полной программе. И еще за другие дела. Но хотя эти экзекуции были нечастыми, хорошего все равно в них было мало.

Такие методы «воспитания» плодов не приносили, скорее, наоборот – Никита писал все неряшливее, а математику просто возненавидел. Разве что русский устный как-то освоил. И, скорее, потому что у него была врожденная грамотность и чутье на слова. Он не знал правил, но писал без ошибок, интуитивно зная, точнее, угадывая, как правильно написать то или иное предложение. Может быть потому, что много читал?

Наконец его мама, устроив свою личную жизнь, к педагогике охладела и в дальнейшем долгое время его воспитанием полностью занималась его бабушка, то есть, мамина мама. Правда, и та часто тоже хваталась за лозину или ремень дедушки. Но Никита уже мог крепко сжать ее руки, не давая ударить, что бабушку только злило. Только поделать она уже ничего не могла, поэтому махнула на поведение внука и его учебу рукой. Тем более что проверить его домашние задания по причине неграмотности просто не могла. Удивительно, но как только домашний прессинг исчез, Никита сразу стал учиться лучше и даже стал «хорошистом».

Друзей у него не было – частые переезды с места на место не давали возможности их заводить.

Второе лирическое отступление на тему того, как приобретать и заводить друзей, а не домашних животных или автомобили

Вот абсолютно дурацкое слово – «заводить», как будто заводят машину или щенка, вот так в русском языке и слово «заводить друзей» звучит нелепо и даже кощунственно. Заводить можно хомячков, собаку, кошку, ну, попугая. В конце концов, «заводить» можно приятеля – «заводить», «подначивать», «провоцировать» – вот в таком смысле. Или, завести свои «Жигули» – прогреть мотор, проехаться с ветерком. А если кто скажет – я вот завел себе друга? Глупо ведь, правда? И никто так не скажет – завел друга, приобрел друга. Но во множественном числе и в неопределенной форме глагола говорят именно так – искусство заводить (или приобретать) друзей. Приобретать – это пойти в магазин и приобрести себе что-то. А если приобретаем друзей, то почему удивляемся, что они нас потом продают?

А как еще сказать? Находить друзей? Где – на помойке? Или встречать друзей? То есть, только встретил – и уже сразу друг?

В общем, русский язык порой такой идиотский, право слово…

Хотя, наверное, в каждом языке хватает своих идиотских слов и выражений.

Глава девятая, в которой у Никиты кроме первого страха появляется второй

Итак, Никита не имел друзей. И не сильно стремился их иметь, предпочитая еще в детстве часами самостоятельно копаться в песке, строя замки и дороги для своих машинок. Правда, их у него не было, но он с успехом заменял машинки пустыми спичечными коробками. Впрочем, несмотря на то что мама могла купить ему различные игрушки, он никогда не играл в солдатики. Однако разрисовал деревянные прищепки, «одев» их в различные униформы, преимущественно «красных» и «белых».

«Красные» и «белые», если кто не знает – это бойцы Красной Армии и Белой Армии. Белые или беляки – это была армия бывшей царской России. Она пыталась победить устроивших революцию рабочих, крестьян, матросов и солдат – то есть, тех же рабочих и крестьян, которых царь призвал на военную службу. Таким образом, рабочие сражались с рабочими, а крестьяне – с крестьянами, только одеты они были в разную форму. Это называлось – гражданская война. Хотя, конечно, до сих пор непонятно – и что хотели поменять? Рабочие в своем большинстве так и остались рабочими, а крестьяне – крестьянами. Кроме тех, конечно, кто стал военным. Или политиком. Или тех, кто стал руководить другими рабочими и крестьянами. Но эти вопросы Никиту еще не волновали, он тогда не разбирался в политике и не знал, что такое идеология.

Однажды Никита увидел фильм про «Неуловимых мстителей»: лихих красноармейцев – бойцов Первой Конной армии Семена Буденного. И, соответственно, лихие красноармейцы скакали на лихих лошадях. Бойцы были в буденовской форме – островерхих шлемах-буденновках, а на груди их гимнастёрок – красные полосы-«разговоры». И фильм, и форма мальчика очень впечатлили. С тех пор весь мир у него стал делиться на «красных» и «белых», плохих и хороших. К сожалению, плохих вокруг было больше. Наверное, поэтому Никита предпочитал одиночество.

Когда он пошел в школу, новый этап в его жизни ничего в этой самой жизни не изменил. Просто одни игрушки сменили другие, и вместо машинок и разрисованных прищепок он стал играть палочками для счета и карандашами. А потом научился читать, и с тех пор книги стали лучшими его друзьями. С каждым годом, начиная с первого класса, Никита все больше времени проводил в библиотеках. Прочитав все более-менее интересные книги в школьной библиотеке, он записался в библиотеку районную, которой ему хватило на полгода – книги он читал запоем: несмотря на то, что учился всего во втором классе, мальчик уже читал и Жюль Верна, и Майн Рида, и даже Джека Лондона, не говоря уже о Луи Буссенаре.

До третьего класса Васнецов проучился в одной школе, потом полчетверти – в другой, а вот в четвертом классе его родители получили, наконец, квартиру, как тогда говорили, кооператив. Вернее, купили, внеся какую-то сумму сразу, а потом выплачивая за эту квартиру каждый месяц какие-то деньги. Сколько мама с папой платили, Никита не знал, но, судя по их холодильнику и тому, что в нем было, семья не голодала и с хлеба на воду не перебивалась. В двухкомнатной квартире у них было все, как у людей – обои польские, мебель чехословацкая, цветной телевизор «Электрон-207» – отечественный. Правда, стоил он в те времена очень дорого, да и надо было за ним становится в очередь и какое-то время жить без телевизора.

Но, как вы помните, в нем было всего два телеканала – Местный и Центральный. То есть, Всесоюзный. Хотя, нет, был еще один – киевский, а местный телеканал выходил на этом самом киевском, перекрывая некоторые программы телеканала УТ – украинского телевидения. Так что было всего два телеканала и порой смотреть было совершенно нечего – какие-то концерты классической музыки, народные танцы, лекции о международном положении. Или скучные заседания каких-то серьезных мужиков, обсуждавших проблемы сельского хозяйства. Разве только вечером было какое-то обязательное кино и, что очень важно – без пятнадцати девять шла передача «Спокойной ночи, малыши!» с обязательным мультиком в конце. В общем, без телевизора можно было жить. Но вот, увы, без учёбы жить было нельзя.

И мальчика перевели в новую школу, которая была прямо рядом с его новым домом. В самом доме его ровесников почти не было. Впрочем, Никита особо ни с кем не стремился во дворе подружиться. А вот в школе дружить ни с кем у него не получилось – новенького сразу же поставили в положение «белой вороны». Если честно, то он таковой и являлся – целые выходные вместо того, чтобы гонять с мальчишками в футбол, просиживал в библиотеке. На уроках под партой у него всегда была книга, и мальчик прямо во время урока зачитывался романами о приключениях, дальних странах и героических подвигах. Но стоило учителям поднять Васнецова, который, как им казалось, витает где-то далеко в облаках, и спросить по теме урока – Никита мгновенно отвечал. После чего садился на место и моментально снова перемещался в леса Амазонки или просторы Тихого океана.

Надо ли добавлять, что географию он знал на твердую пятерку?

Точно так же непонятно вел себя новенький и в так называемой общественной жизни класса – на субботниках и воскресниках держался особняком, в сборе макулатуры участвовал. Макулатура – это, если кто не знает, старые газеты, журналы и даже книги, которые, как вторсырье, собирали на переработку. Кстати, всю эту макулатуру можно было сдавать и за деньги, но государству было выгоднее, чтобы юные пионеры работали на него бесплатно. Вот так дети и постепенно вовлекались в так называемый общественно-полезный труд. Хотя самим детям это нравилось – собирать макулатуру и потом ее сдавать было весело.

Никита постоянно подряжался на погрузку макулатуры, где часами не столько её грузил, сколько выискивал в тоннах бумаги интересные книги и журналы, которыми набивал и без того разбухший от книг портфель. А на уроках снова вместо того, чтобы слушать учителей, с головой погружался в чтение «новинок» вторсырья. Чем неизменно приводил то в бешенство, то в изумление очередного педагога, который вдруг решал проверить – а чем это там ученик Васнецов занимается?

В общем вместо того, чтобы, например, плеваться из трубочки жеванной бумагой или писать девчонкам всякие записки, Никита занимался, по мнению класса, чёрте-чем. Надо сказать, школа была далеко не элитная, расположена в рабочем квартале, где два мощных завода построили дома для своих работников. Так что подлостающее (симбиоз слов «подростающее» и «подло») поколение рабочего класса «богемой» или «интеллигенцией» назвать было трудно.

Одним словом, отношения с классом у Никиты сразу же не сложились – мальчишки его задирали, девчонки не воспринимали всерьез. Но больше всего новичка донимал классный хулиган Вовка Тришкин – маленький, невзрачный, однако наглый и задиристый. В принципе, Никита мог бы попробовать с ним справиться, но струсил и не стал связываться. Тем более что рос он по сравнению с одноклассниками довольно слабым, несмотря на занятия плаванием. А главное – Никита Васнецов был маленького роста и на физкультуре в строю стоял предпоследним. Это снижало его самооценку и не позволяло вести себя хотя бы уверенно, что сразу чувствовалось. И первым это почувствовал тот самый Тришкин, который, хотя и сам был далеко не Гулливером, Никиту постоянно шпынял. А поскольку фамилия Тришкин была куда менее звучной, нежели Васнецов, то и старался Вовка задеть новенького чаще, нежели это допускается в таких случаях. А раз новенький не давал отпор, то незаметно стал не просто «белой вороной», но форменным изгоем, парией.

Однако вскоре новичка стали жалеть, ибо, в сущности, Никита был беззащитным, и унижать такого даже хулиганам было как-то не с руки. Поэтому от него впоследствии отстали, хотя и зло подшучивали время от времени – прятали его портфель в женском туалете, на физкультуре несколько раз смачивали его брюки водой и закручивали штанины морскими узлами, так, что половину следующего урока Никита их развязывал. Ну и так далее.

Но именно в новой школе Никита впервые ощутил, что такое страх – страх быть униженным. Даже не избитым, нет – именно унижения Никита стал бояться больше всего. Ведь, по сути, и драк-то у него не было – драться он не умел. И не били его – как-то Никита избегал таких моментов. А вот унижения были. Причем, по меркам взрослого человека, это даже и не унижения были вовсе, так – дурацкие шутки. Но на самолюбие подростка эти «шуточки», порой довольно злые, влияли просто в космических масштабах. И личная трагедия тоже была космического масштаба. Несмотря на то, что Никита умудрялся прятать ее глубоко-глубоко, даже от собственных родителей.

И даже от себя самого.

Ну вот, например, кем может чувствовать себя подросток, если на физкультуре его, полураздетого, внезапно хватает ватага одноклассников и заносит в девчачью раздевалку? Вам смешно, а мальчишке было не до смеха. Тем более, тогда он еще не научился ко всему в жизни относится иронически, по-философски. И оказавшись внезапно в девчоночьей раздевалке, пацан жутко паниковал, стараясь не смотреть в сторону девчачьих трусиков и голых ног.

Надо отдать должное девочкам – они спокойно, как будто Никиты и не было в раздевалке, одевались – не переодевались, а просто одевали школьную форму, и обсуждали свои дела, не обращая внимания на то, что кто-то у них появился в раздевалке. И через десять минут Никита смог абсолютно спокойно выйти из раздевалки, что он с большим облегчением и сделал. Тем более что в то время он еще не созрел для каких-либо отношений с противоположным полом. И был готов, скорее, таскать девчонок за косички и бить их портфелем по спине. Хотя его более взрослые одноклассники уже ходили на свидания, а на переменах в школьном туалете курили и рассказывали не совсем приличные анекдоты про девочек. Ну, и, конечно же, истории про своих одноклассниц.

Которые кому-то что-то давали и у кого-то что-то брали.

Никита так и не понял, что именно.

Как вы помните, Никита рос книжным мальчиком, читал правильные книги, где мужчины относились к женщинам уважительно и обращались к ним с почтением. Одним словом, в книгах, которые читал Никита, отношения между мужчинами и женщинами были исключительно романтическими и даже где-то платоническими – никто из героев его книг не заходил в отношениях с противоположным полом дальше поцелуев. А откуда появлялись у них дети, авторы не уточняли.

Третье лирическое отступление на тему того, как нам жилось тогда и как живется нам сейчас

Наш герой родился и вырос в Советском Союзе. В котором не было секса. И хотя все сегодня ругают СССР, презрительно называя его «совок», почему-то многие эти ругатели и хулители забывают о том, что этот самый «совок» дал им образование – бесплатное, вырастил их в бесплатных детских садиках и бесплатных оздоровительных пионерских лагерях на берегах Черного и Азовского морей. Что именно «совок» следил за их драгоценным здоровьем, а в случае болезни на дом приходил – бесплатно – доктор. И еще бесплатно всех лечили в поликлиниках и больницах. И бесплатно – не значит дешево, а значит – сердито. То есть, качественно. Возможно, лекарства стоили не так уж и дорого, но они всегда были. Может, не такие всеисцеляющие, как сегодня, но они реально лечили, а не сотрудничали с микробами. А для того, чтобы вылечить банальную простуду, хватало горчичников и чая с малиной. Поэтому поговорка «лечиться даром – даром лечиться» истинна только сегодня в современном недоразвитом капитализме. Тем более, что в развитом социализме врачи не покупали себе дипломы, а учились на совесть. И на совесть лечили. Потому что совесть у них была. И у большинства граждан СССР – тоже.

Удивительно только, куда она у них потом подевалась?

Про преимущества «того» времени и так называемого советского образа жизни можно много писать и говорить. До сих пор культовые советские фильмы не сходят с экранов наших телевизоров, мы смотрим их и пересматриваем не один десяток раз. А вот западные блокбастеры типа «Терминатора» или «Чужой» после третьего просмотра больше и видеть не хочется – скучно и неинтересно. Да и вообще, кроме масштабных съемок и «крутых» спецэффектов там ничего нет. Есть просто красивая обертка, на которую многие граждане нашей не зависимой ни от кого страны кидаются, как папуасы Новой Гвинеи. И даже раскусив то дерьмо, которое нам втюхали в этой яркой упаковке, по привычке продолжаем смотреть наши зомбоящики. И в очередной раз наблюдаем, как вечно молодой и здоровый герой Арнольда Шварценеггера крушит, плющит и давит все вокруг, поливая своих врагов из пулеметов, гранатометов и автоматов градом пуль, навскидку попадая и убивая наповал, при этом оставаясь целым и невредимым.

Сказка?

Сказка.

Да вот только морали у этих сказок нет.

А в сказках советского времени была не только мораль – в советских фильмах была душа, человеческая душа. Современные и зарубежные, и, тем более, отечественные кинокартины напоминают такие же современные сладости в красивой яркой упаковке, где больше всяких искусственных химических наполнителей и добавок, нежели натуральных продуктов. Имитаторы вкуса вишни, лимона, сахара, усилители вкуса, всякие там глутаминаты натрия… Ничего подлинного – сплошная имитация.

Так и в современном кино: имитатор чувства любви, имитатор патриотизма, имитатор жизни. Любовь на экране заменил секс, вместо патриотизма – размахивание флагом. И в любом фильме в первые 10 минут, а то и раньше все понятно – главный герой, конечно же, вначале получит по полной программе всяких мерзостей, хлебнет горя, зато потом всех победит. Причем, зачастую, проливая кровь ведрами. В мелодрамах то же самое, только кровь заменяют слезами. Из того же ведра.

Помойного.

Глава десятая, в которой читатель узнает о том, куда вели все дороги в Советском Союзе

Никита родился и вырос в Днепропетровске, как сегодня пишут, родине генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. После смерти которого закончилась эпоха «застоя». Но, если честно, то после его смерти просто стал разваливаться Советский Союз. Так вот, хотя в молодости Брежнев жил и работал в соседнем городке – Днепродзержинске, но и Днепропетровск не забывал. Поэтому в городе на Днепре с продуктами питания положение было более-менее сносное. Не так, как в Москве, но все же лучше, чем во многих городах Украинской ССР.

Продовольственная проблема была, пожалуй, самой острой в Советском Союзе. Даже с продукцией советской легкой, можно даже сказать, очень легкой промышленности было не так уж плохо – босиком не ходили, и без штанов – тоже. Ткацкие фабрики работали, одежды выпускали много – от белья до пальто и шапок, все было весьма добротным и прочным. Ну, а что цвета были в основном унылыми – серыми, черными или коричневыми, так уже простите, не клоуны. И если фасоны не радовали своей новизной и элегантностью, то не на выставку же? На работу еще десять лет назад в ватниках-телогрейках ходили, ватных штанах и кирзовых сапогах. Так что – не баре!

В общем, советская одежда напоминала советские танки – прочные, тяжелые, даже страшные, мол, бойтесь, враги. А в своих костюмах и пальто советские люди как будто каждый день шли на новую битву с врагами. Было такое впечатление, что просто после окончания Великой Отечественной войны все заводы и фабрики, которые выпускали снаряды, пушки, танки и самолеты для фронта, не смогли перестроится. И продолжали гнать план «все для фронта, все для победы!» Впрочем, одежда была дешевой, прочной и теплой. Что еще надо в стране, где зимой бывает иногда минус тридцать и меньше?

А вот с продуктами было похуже. Нет, обязательный продуктовый набор вроде бы и был. От голода никто не умирал, и дистрофия не наблюдалась. Хлеб, масло, сахар-соль, крупы, два-три, а тои четыре вида колбасы вареной, сосиски, овощи-фрукты, хоть и в ограниченном ассортименте – но все это было. Мясо стало появляться все реже – это да, здесь базар выручал, где раз в неделю можно было на шашлык или бифштекс полкилограмма свинины или говядины приобрести. Но и нормально – на Первое мая у всех шашлыки были замаринованы и все, как одни, доставали дефицитное сухое вино – кто грузинское, а кто и болгарское. А на Новый год у всех на столах была «сухая» колбаса – копченая или полу-копченая. Так что особо по мясу или колбасе слезы не лили.

Хотя, конечно, и разносолы позволяли себе лишь три-четыре раза в году.

На 1 Мая, 7 ноября, 23февряля и 8 марта, и, конечно же, на 31 декабря.

Праздников было в СССР не так уж и много.

Некогда было праздновать!

Надо было строить социализм!

Впрочем, нет смысла сегодня рассказывать о преимуществах «советского образа жизни». Многие нынешние мальчики и девочки просто не поймут, в чем и где преимущества. Потому что сегодняшнее продуктовое изобилие, вся эта телевизионно-киношная жвачка, все эти новые и яркие технологии, начиная с интернета и заканчивая мобильными телефонами, заслонили от сегодняшнего подрастающего поколения суть их жизни. Подменили понятия «жизнь» на «существование». А когда главным мерилом успеха и главной целью становятся деньги, то кому сейчас расскажешь о том, что советские люди гордились своей страной, ее успехами, ее победами?

Хотя, конечно, недостатков тоже хватало. И все же о достоинствах советской эпохи мы будем вспоминать не раз. А сейчас вспомним именно про недостатки. Или, про, как тогда говорили, «недоработки».

Во времена СССР было распространено такое явление, как очереди. Причем, очереди были за всем – за картошкой, за мясом, даже за туалетной бумагой. Она тогда была всего одного сорта, но вот достать ее было просто нереально. В качестве пипифакса многие использовали газеты, которые были отвратительного качества. Поэтому «самая читающая в мире страна» не считала зазорным использовать для туалета… книги. Начиная с бесценных творений классиков марксизма-ленинизма и заканчивая классиками русской литературы. Точнее, наоборот. Потому что при Сталине за подобное «усвоение» трудов вождей вполне можно было схлопотать лет 10 «без права переписки» – то есть, расстрел.

Туалетная бумага была в дефиците всегда, поэтому, где бы не встретилась очередь за ней, в неё немедленно «вставали». И «брали» сколько «дадут». Одному человеку, так сказать, «в одни руки», точнее, на одну… В общем, давали ограниченное количество товара. Некоторые ходили в такие очереди целыми семьями. Потом десятка два рулонов нанизывали на прилагавшуюся веревку и вешали на шею. И так могли проехать всю Москву из конца в конец. И никто не удивлялся, могли только дежурно поинтересоваться: «Где брали?» Да-да, чаще всего именно в столице нашей Родины можно было купить туалетную бумагу и другие редко появляющиеся в продаже товары народного потребления. Наверное, поэтому жители многих городов Советского Союза регулярно наведывались в Москву за тем или иным дефицитом. Потому что столица СССР снабжалась по первому разряду. Там было все!

Чаще всего из Москвы везли обои, одежду, а еще некоторые продукты: колбасу, конфеты, кофе растворимый, апельсины, сгущенное молоко. В принципе, эти продукты водились практически в каждом городе, но до прилавков магазинов не доходили, оседая на складах, базах, в подсобках. Откуда потом их по спекулятивным, то есть, завышенным ценам продавали «налево». Сегодня эта спекуляция называется «бизнес», а тогда за это можно было получить лет 5 лишения свободы – минимум. Если же какие-то товары все-таки поступали в торговую сеть, то есть, как тогда говорили, их «выбрасывали», в магазине моментально образовывалась очередь.

Стоять в очередях приходилось долго, товар выбирать продавцы не разрешали, да и выбора то особого не было. Например, картошка была только одного сорта, причем, половина гнилая, мясо старое и чаще всего – только субпродукты: вымя, почки, хвосты… Фрукты – только сезонные: яблоки, абрикосы, вишни, виноград, арбузы и дыни летом, зимой – почему-то только яблоки. Апельсины можно было купить только в Москве, мандарины – только под Новый год. Про клубнику зимой – это было только в сказках и зарубежных фильмах. Которых советские люди все равно не видели.

В разные годы был разный дефицит – в 60-е годы с молоком и мясом перебоев не было, зато с одеждой были. А уже в конце 70-х с одеждой наладилось, но мясо в магазинах практически исчезло. Правда, два-три сорта колбасы вареной под названиями «Отдельная», «Любительская» и «Докторская» были всегда. Цена – 2-10, 2-80 и 2-20 за килограмм. В рублях, естественно. А доллар тогда стоил 62 копейки. Только за обмен валют, точнее, «за валютные операции» можно было «схлопотать» серьезный тюремный срок. Потому что государство никому не позволяло операции с валютой и отступников строго наказывало – вплоть до расстрела.

Среди всех городов Советского Союза – кроме Москвы и Ленинграда – неплохо снабжались лишь столицы союзных республик. А также Днепропетровск и Днепродзержинск – Родина Генерального секретаря ЦК КПССС Леонида Ильича Брежнева. И хотя Никита родился и вырос в Днепропетровске, все равно его мама несколько раз ездила в Москву – за обоями, за одеждой, за всем тем, чего в Днепропетровске не было или трудно было «достать». И когда Никите исполнилось 14 лет, его мама впервые взяла с собой в Москву своего сына.

Глава одиннадцатая, в которой рассказывается, как хорошо жить в столице

Москва встретила провинциалов из Днепропетровска запахом апельсин на Курском вокзале. Для Никиты апельсины зимой были в диковинку. В СССР цитрусовые даже летом были редкостью. Только под Новый год на рынках города появлялись мандарины из Абхазии или Грузии. И грузины, абхазы или армяне в огромных кепках-аэродромах, как горные орлы, восседали над оранжевыми кучами счастья!

А еще Москва ошеломила размахом – огромный Кутузовский проспект, небоскребы, то есть, многоэтажные дома, разнообразный ассортимент в магазинах, где только колбасы было сортов десять минимум. И люди, люди, просто море людей!

Конечно, если бы Никита вдруг попал за границу – у него было бы больше впечатлений. Потому что в то время за границу даже в страны так называемого социалистического лагеря советских граждан «выпускали» неохотно. И рассматривали кандидатуры через лупу благонадёжности. А ехала группа – только группа – в сопровождении «инструктора» из Комитета госбезопасности. То есть, «за бугор» можно было попасть лишь в составе делегации. Не индивидуально! И только после тщательного изучения кандидатуры просящегося в турпоездку. Ну и так далее. Короче, «за границу» ездили только известные артисты, певцы-музыканты, партийные деятели, крупные чиновники, те, кто работал на экспорт-импорт, в общем, всякие «блатные». В те времена так называли не воров, а имеющих «блат», «волосатую руку», одним словом, нужные связи.

Никита «блатным» не был, его мать работала простым инженером, да еще и на «почтовом ящике». Так называли режимные, секретные предприятия, в том числе, и тот завод, где работала мать Никиты. Так что «зарубежье» ему не грозило. А ведь некоторые граждане СССР, побывав в зарубежных супермаркетах, чуть ли не в обморок хлопались. Шутка ли – сорок сортов колбасы! Или пятьдесят сортов сыра! Тут и в уме повредиться недолго!

Однако днепропетровскому пацану из рабочего района и одной Москвы хватило по самое не могу. Магазины, огромные дома, просторные проспекты, а главное – метро! Метро! Все такое мраморное, красивое, а к тому же – еще и быстрое. Можно было мгновенно, как в сказке, переносится с одного края Москвы на другой. И везде, везде чувствовалось, что это – столица!

Но самое большое потрясение у Никиты вызвали… кефир и сметана в невиданной пластиковой упаковке или таких ярких картонных коробочках. Как объяснила продавщица, это производилось по финской лицензии. Вкусно, конечно, и срок хранения, не говоря уже о качестве, увеличивался. Качество продуктов, кстати, было отменным – такую сметану в Днепропетровске не производили. Да и вообще, тогда молоко продавалось в стеклянных бутылках, а сметана – в маленьких стеклянных баночках. Сами понимаете, переносить эти стеклянные емкости после употребления продукта было весьма неудобно. Правда, потом бутылки и баночки можно было сдавать в пункты приема стеклотары, перед получкой, когда деньги заканчивались, многие «средние» семьи так и делали. Баночка из-под сметаны стоила 10 копеек, а бутылка из-под молока, кефира, ряженки и простокваши – 15 копеек.

В Москве, видимо, решили избавляться от стеклотары и переходить к европейскому принципу упаковки молочных продуктов. Сами продукты были отличными, то есть, совершенно непохожими на обыкновенную сметану или кефир. Например, сметана была чуть солоноватой, а кефир – чуть сладковатым. В общем, буржуйским он был, если честно. Развратным, что ли…

А еще – продавщицы в магазинах – были в таких фирменных фартуках, нарядные, улыбающиеся. Те, кто не застал славные советские времена, когда за прилавками магазинов восседали безразмерные бабищи в засаленных фартуках, чуть ли не матом крывшие покупателей – те не поймут, какое удивление вызывали у провинциалов нормальные продавцы в московских магазинах.

А еще в Москве были островки Европы – магазины «Лейпциг», «Будапешт», «Прага» и так далее, все названия столиц европейских стран. Социалистических стран! Потому что все эти фирменные магазины носили названия столиц или городов социалистических республик Европы – Чехословакии, Венгрии, ГДР – Восточной Германии, Болгарии и т. д. Вернее, всех, кроме Берлина – в то время Берлин был разделен на Западный и Восточный Берлин знаменитой Берлинской стеной. Поэтому не было магазина «Берлин», а был магазин «Лейпциг». Что поделать, политика…

В общем, были в Москве импортные «забугорно-социалистические» магазины. И в этих магазинах продавались товары «оттуда». Не у фарцовщиков втридорога, а вполне легально и по советским, немного завышенным, но все равно вполне нормальным ценам. Ну, может не все там в этих магазинах было. Например, не было там джинсов порядочных – только польские, которые, как потом оказалось, были «самопальными». То есть, поляки строчили подделку и потом выдавали ее за «фирму». Ну, правда, откуда, например, в Гдыне вдруг появится «Монтана»? Зато была отличная чешская и югославская обувь, прекрасные венгерские свитера, замечательные словацкие мебельные гарнитуры, великолепная польская косметика и многое другое.

Вот как раз в один такой магазин мама Никиты и направилась – обои в СССР были жутким дефицитом. Вернее, обои-то были, даже много обоев, просто завались! Но такие простенькие, картонно-туалетные, с мрачненькой расцветкой а-ля «наш барак». А вот импортные обои были другими – веселые, прочные, красивые, как западный образ жизни, манящие и притягательные. На такие обои хотелось молится, а не клеить их на стены. Или клеить и молиться. И плакать, плакать, плакать… А высшим шиком было достать моющиеся обои! Чтобы их клеить на кухню. И потом раз в неделю – ррраз тряпочкой – и снова чистые стены. Не залапанные грязными ладошками непослушных детей. Вот только именно такие обои в основном производили финны, то есть – капиталисты, и уже у них эти обои покупали поляки или чехи. И продавали, как сейчас говорят, с накруткой. Такие обои еще надо было поискать. Потому что даже в Москве найти их было непросто.

Пока мама бегала по столице в поисках обоев, шмоток, апельсин, Никита совершал экскурсии по Москве. Жили они с мамой в гостинице «Архангельск» где-то на окраине Москвы. Но поскольку метро было рядом, то проблема ориентирования на местности особо остро не стояла – в метро висели схемы проезда, и надо было только запомнить, какая ближайшая станция рядом с гостиницей. Поэтому районы, где рядом была станция метро – это все был центр.

Центр столицы неприятно поразил днепропетровского мальчика. Советская пропаганда – книги, фильмы, передачи по телевизору – приучили его к тому, что Москва была скорее символом, нежели реальным городом. Это как книжный герой или того лучше – героиня! Она – девушка мечты, богиня и все такое. Идеал красоты, ума и многого всего. А в реальной жизни твой земной идеал – обыкновенный человек со всеми сопутствующими: психологией, морфологией, физиологией. То есть, идеал нервничает, кушает, и, пардон, ходит в туалет. И делает еще куда более прозаические и порой не очень красивые вещи.

Так и Москва: Никита ожидал, что Красная площадь – это чуть ли не святое место, что там, возле Мавзолея просто святая земля. А напротив Мавзолея располагался ГУМ – огромный универмаг, эдакий сарай, под которым прямо рядышком стояли полные урны мусора, а немного дальше в подземных переходах этот самый мусор валялся прямо под ногами. И его никто не убирал!

И вообще, Москва – в отличие от родного Днепропетровска – оказалась удивительно грязным и неопрятным городом. Да и москвичи удивили академическим хамством: постоянно толкались, наступали на ноги и не извинялись. И, как апофеоз всему – возле гостиницы Никиту чуть было не ограбила местная босота.

Конечно, серьезного ограбления не получилось – так, попытка проверить «турыста». Дело в том, что Никита везде ходил с фотоаппаратом, как заправский турист. И хоть «Смена-8М» – первый фотик мальчика, подаренный ему на день рождения – был вовсе не пределом технического прогресса того времени, все равно у него была какая-то цена. И значит он представлял какую-то ценность. Это и стало поводом для уличных «разборок».

Малолетних москвичей было трое. С чего началось знакомство – Никита даже не понял. Но уже после второй фразы цепкие руки одного из пацанов уже тянулись к его фотоаппарату. И мало-помалу разговор сводился к тому, что Никите обязательно надо дать его посмотреть незнакомцам.

Вот здесь страх снова посетил его душу – страх незнакомый, но такой же липкий и противный, как предыдущие. С одной стороны, рядом была гостиница, да и взрослых можно было позвать на помощь. А с другой – звать на помощь или убегать было как-то не совсем прилично, некрасиво. И Никита, медленно отходя на запасной рубеж в сторону спасительной гостиницы, вяло отмахивался от назойливых просьб новоявленных фотолюбителей. В конце концов он стал давить на идеологические моменты:

– Ребята, не позорьте Москву!

Те опешили, один из малолетних гопников даже рот раскрыл от удивления:

– А при чем здесь Москва?

Но Никита не стал развивать мысль, тем более что цепкие руки освободили ремешок его «Смены». Поэтому мальчик повернулся к опешившим москвичам спиной и гордо зашел в гостиницу. Был еще соблазн показать своим визави какой-то неприличный знак, например, кукиш, но благоразумие взяло верх.

И все же этот новый страх – страх перед враждебным, незнакомым, тупым насилием Никита запомнил на всю жизнь. И еще один урок он усвоил намертво – в любой ситуации, если она не развивается стремительно и есть время, можно воздействовать на окружающих словами. Тем самым, не доводить любой конфликт до его кульминации.

Это правило впоследствии не раз выручало Никиту в критические моменты.

Мама Никиты справилась с покупкой обоев прекрасно – домой днепропетровские покупатели уезжали, полностью затоваренные прекрасными финскими обоями и авоськами, полными марокканскими апельсинами. И когда на следующий день после приезда домой Никита пошел в школу, а на перемене вытащил оранжевый апельсин, весь класс как-то по-другому посмотрел на него.

А вскоре произошло еще одно событие, после которого статус Никиты изменился.

Глава двенадцатая, которая повествует о том, что такое дефицит и как он помог герою самоутвердится

Если продолжать рассказывать о недостатках жизни в Советском Союзе, то нужно углубленно изучать тему так называемого «дефицита». В те времена никто не знал о иммунодефиците и его синдроме – дефицит касался исключительно товаров народного потребления. Просто народ так усиленно стал потреблять различные товары, что в 70-х годах их на всех уже не хватало. Потому что, если помните, хватало только танков и костюмов, с виду напоминавших танки. Не хватало зубной пасты – была болгарская, косметики – была польская и прибалтийских республик, не хватало даже автобусов и трамваев – автобусы были венгерскими, а трамваи – чехословацкими.

Да проще вспомнить, чего хватало!

В СССР в дефиците было почти все – от женского нижнего белья и других предметов женской личной гигиены до продуктов питания и товаров народного хозяйства. Даже трусы и майки – и те были советскими, так сказать, семейными, не говоря уже о женском белье. В котором советские женщины просто не имели шансов повысить рождаемость в СССР. И даже удивительно – как эта самая рождаемость росла?

Хорошо еще, что, несмотря на стремление министерства советской легкой промышленности максимально окрасить одежду жителей СССР, если не в цвет хаки или серый, то хотя бы в коричневый или черный, коляски для новорожденных все же додумались выпускать не черного цвета. Представляете – на улицах появляются черные коляски с младенцами?! Такие мини-гробы! Нет, коричневые – точнее, светло-коричневые – еще могли появиться, но в основном были синие, красные, зеленые и сопутствующие им цвета и оттенки. Слава богу, хватило ума! Ну, и пеленки-распашонки, одеяла-чепчики – тоже были в цветочках-рюшечках. Традиционных расцветок.

А вот уже министерство образования СССР с подросшими детками поступило куда более строго. Потому что одеть школьников умудрилось именно с максимально выраженным солдафонством. Нет, учащиеся в школах уже не ходили в форме, как в 50-х годах, где были самые настоящие гимнастерки, ремни и даже фуражки. Но, увы, та униформа, которая пришла на замену гимнастеркам, мягко говоря, не радовала. Потому что она была коричневого цвета, словно советские школьники были воспитанниками какого-то «Гитлерюгенда». Как партийные функционеры не заметили такого очевидного сходства? Тем более, что униформа питомцев фюрера была, хоть и коричневой, но куда более красивой, нежели школьная форма в советских школах! А если еще учесть, что девочки носили не только коричневые платья, но и черные фартуки, то все эти траурные пятна на школьном дворе во время переменки напоминали филиал похоронного бюро.

Правда, была еще другая одежда, которую предлагали советским школьникам – московская школьная форма. Синяя, с такими погончиками и блестящими пуговками, с шевроном на рукаве. И в ней ученик выглядел, если не представителем Оксфорда, то явно не учеником советской средней школы. А поскольку Никита только вернулся из Москвы, а его мама не зря бегала несколько дней по московским магазинам, то и форму московскую она тоже приобрела. И когда наш герой появился в своем коричневом классе в синей московской форме, впечатление было произведено.

Но это было только начало!

Именно дефицит сделал с Никитой то, что не могло сделать ни мамино воспитание, ни героические книги про приключения, храбрость и подвиги, ни постоянно тренируемая Никитой сила воли и даже не его попытки научиться как следует драться!

Именно дефицит сделал из Никиты человека!

Человека, который звучит гордо!

Как оказалось, его родная тетка – мамина сестра, работала в соседнем Запорожье товароведом. По тем временам должность эта была чуть ли не главнее должности директора магазина или заведующего базой. Потому что товаровед занимался учетом и распределением товаров. То есть, решал, куда, в какие сроки и какой товар надо доставить. И, конечно же, товаровед ведал, когда и какой именно дефицитный товар прибудет в универмаг. После чего составлялся список родственников, друзей, знакомых и просто «нужных» людей, которые и получали этот дефицит. А на прилавках пылились стандартные, как сейчас принято говорить, «совковые» вещи: дерматиновые джинсы фирмы «Чебурашка», пальто «от старухи Шапокляк» и безразмерные плавки а-ля крокодил Гена.

Как вы уже поняли, работа советской легкой промышленности, которую правильнее было бы назвать промышленностью легкого поведения, была просто отвратительной. Спасали так называемые «братья по соцлагерю» – Польша, Венгрия, Румыния и прочие. Но вот как раз изделия европейских соцстран, попадая в СССР, сразу попадали в разряд дефицитных товаров. Потому что их было крайне мало в сравнении с массовым советским ширпотребом в расчете на каждую «душу населения». Вот и попадали эти дефицитные товары только отдельным, «нужным» людям.

К Никите попали грампластинки. То есть, виниловые диски, которыми сейчас пользуются только меломаны и ди-джеи. А тогда, в середине 70-х годов прошлого века все более-менее уважающие себя знатоки и ценители музыки имели дома приличную фонотеку и проигрыватель грампластинок. Были еще и магнитофоны, но качество записи тогда еще не могло сравниться с производственными мощностями фирмы грамзаписи «Мелодия». Поэтому магнитофонные катушки – «бобины» – не пользовались особым спросом. На них особо продвинутые меломаны «писали» разве что ультрамодные западные группы, которые вещали в СССР на волнах некоторых западных радиостанций. А этих меломанов в свою очередь «писал» КГБ: Комитет государственной безопасности СССР, «писавший» граждан Союза выборочно, но со знанием дела.

Кстати, «Комитет» имел в те времена не только прекрасную фонотеку западных и полуподпольных советских групп – таких как «Воскресение», «Гражданская оборона», «ДДТ» – но и подталкивал технический прогресс в стране. И очень скоро огромные бобинные магнитофоны типа «Союз», «Олимп» или «Юпитер» уступили место компактным кассетным магнитофонам. Которые были легкими, даже компактными, то есть – переносными, кассеты у них были удобными и записывать на эти магнитофоны было очень просто. Причем, с любого носителя – хоть с другого магнитофона, хоть с телевизора, хоть с проигрывателя грампластинок.

Катушечные или бобинные магнитофоны были более громоздкими и не работали от батареек, как «кассетники». Тем более, что стоили они, между прочим, вполне приличные деньги – где-то два-три средних месячных оклада советского инженера или токаря пятого разряда. Поэтому далеко не каждый советский гражданин мог себе позволить купить эти дорогие «прибамбасы». Конечно, до изобретения цифровой записи эти аналоговые магнитофоны качество давали очень даже приличное – ни один, даже самый крутой «кассетник» так чисто не мог записать ни музыку, ни голос. Вот и стояли эти монстры – очень большие и тяжелые аппараты – в основном в студиях звукозаписи.

Но еще почти десятилетие в СССР популярны были именно грампластинки – качество звучания на них было намного выше, нежели перезаписанное на пленках. Бобинные магнитофоны были популярны только буквально лет 10–15, особенно, когда в СССР появились песни Владимира Высоцкого, Александра Галича, Булата Окуджавы, Сергея Никитина и многих других бардов. И все равно их позже вытеснили «кассетники». Потому что были компактными и переносными. А советские – еще и дешевыми.

Именно грампластинки резко изменили положение Никиты Васнецова в классе. Да что там в классе – они поменяли всю его жизнь! И кто знает – может именно те, первые в его жизни «фирменные» пласты пробудили в нем позже композиторский дар. Который, проснувшись, позволил ему написать множество песен, создать свою группу и много лет колесить по стране, исполняя эти песни. А песни эти потом будут иметь успех, может, и не самый большой, но достаточный для того, чтобы однажды выступить даже в самой Москве… Но это все случится через много лет…

Итак, как мы помним, родная сестра мамы Никиты тетя Люба работала товароведом. Это такая профессия, когда ты распределяешь, какой товар куда идет – в какой магазин или отдел. Неизвестно, как товары распределяла тетя Люба, но когда она приезжала в гости к своей сестре – как правило, на праздники 7 ноября, День Великой Октябрьской революции и на Новый год – то дефицитные грампластинки распределялись в квартиру Никитиной мамы. Наверное, были и еще товары из разряда дефицитных, но Никита запомнил именно грампластинки.

В СССР всегда очень любили музыку, песни. Причем, если вначале превалировали песни народные, всякие там «Из-за острова на стрежень», которые в деревнях исполнялись, как правило, хором и во время различных торжеств, то в 30-е годы из-за океана пришел джаз. Потом советские композиторы начали штамповать оптимистические песни. Потом была война и огромный пласт военных песен, после которых пришел черед авторской песни и КСП – геологи, нефтяники и прочие бродяги взяли в руки гитары и – «А я еду, а я еду за туманом…» Ну, а после шестидесятников настала пора советской эстрады, «диско», и прочей популярной музыки. И вплоть до начала 80-х, когда на смену «диско» пришел вначале рок, затем панк, а потом и остальные стили, советская эстрада царила на шестой части планеты Земля. Точнее, на шестой части суши этой планеты.

В СССР в 70-х годах грампластинки выпускала только одна фирма – «Мелодия», так сказать, всесоюзный монополист по производству грампластинок. Все советские певцы, певицы, а также ансамбли, естественно, выпускали свои пластинки именно на этой фирме. Нет, заводов, где выпускали грампластинки, в Союзе было несколько – Ленинградский, Московский, Рижский, Ташкентский, Тбилисский и даже Апрелевский заводы грампластинок. Но фирма была одна – «Мелодия»! Именно она была монополистом.

Хочешь записать пластинку – иди на «Мелодию». Хотя что значит – иди? Просто так, без соизволения коммунистической партии никто и думать не мог о том, чтобы выпустить пластинку! Вначале надо было стать профессиональным артистом, то есть, закончить профильное высшее учебное заведение, потом – устроится на работу в филармонию, потом – зарекомендовать себя со всех положительных сторон, пройти не один худсовет. И только потом, если есть рекомендации и репертуар прошел цензуру – подавать заявку на запись грампластинки. Хотя вначале любой артист считал «за счастье» попасть хотя бы на радио. А уж про телевидение можно было только мечтать!

В СССР грампластинки записывали так называемые «мэтры» эстрады, начиная с Леонида Утесова и заканчивая молодой, но уже перспективной певицей Аллой Пугачевой. Но были и ВИА – вокально-инструментальные ансамбли, которые выпускали свои альбомы. Как правило, песни этим ВМА писали советские композиторы, состоявшие в соответствующем творческом союзе. И, конечно же, слова к этим песням писал советские поэты, тоже имевшие счастье быть членами своего союза – Союза писателей.

Авторы, не состоявшие в данных союзах, вообще на советскую эстраду не допускались. Ты поэт? Композитор? Предъяви документ! Нет? Пшел вон!

Тем не менее, уже в середине 80-х, уже после так называемой «перестройки» на «Мелодии» выпустили свои первые альбомы первые советские рок-группы – и «Машина времени», и «Аквариум», и даже «Алиса» с «ДДТ». Наверное, названия этих советских рок-групп сегодня помнят только серьезные меломаны со стажем. А многие даже не понимают, как это тогда было круто – выпустить свою первую пластинку! Тем более, в СССР, на «Мелодии». По-настоящему первые альбомы все, как тогда говорили, «самодеятельные коллективы» – так тогда называли первые советские рок-группы – выпускали в виде магнитоальбомов. То есть, в записях – вначале на бобинах, а потом и на кассетах. Но все равно – заиметь свой альбом на грампластинке было для тогдашних начинающих рок-звезд пределом мечтаний.

Стоит ли напоминать нынешней молодежи, что тогда не было ни ютуба, ни интернета, ни цифровых технологий. А распространялись записи на кассетах из рук в руки. Или через так называемые студии звукозаписи – будки на рынках, где можно было оставить кассету и заказать любую запись любого исполнителя. И на следующий день, уплатив небольшую сумму, получить искомое. Поэтому очень долгое время пластинки были очень ходовым товаром, тем более, когда «Мелодия» подсуетилась и, уловив конъюнктуру, стала писать вчерашний андеграунд, который внезапно стал авангардом.

Пластинки от «Мелодии» были тяжелы, увесисты и быстро «запиливались», то есть – царапались. Проигрыватели высокого класса со всякими сенсорными головками и тонкими иглами были далеко не у всех, а, точнее – у немногих. Основная масса населения проигрывала эти диски на стереорадиолах среднего и низкого класса со съемными стереоиглами. Так что срок грампластинки, если ее слушали часто, исчислялся даже не месяцами – неделями. Зато это компенсировалось их низкой стоимостью – от рубля пятидесяти копеек до стандартной трешки.

Правда, в СССР «ходили» и другие «пласты» – болгарские, чешские, индийские и даже – мейд оф закордон. Впрочем, об этом – чуть позже.

Самыми распространенными «иностранными» дисками были грампластинки болгарского производства. Тоже весьма тяжелые, но более прочные и более износостойкие. Самое главное – на болгарских пластинках, чаще всего, на сборниках, встречались записи импортных исполнителей. Именно на болгарских «миньонах» Никита впервые услышал восходящую звезду итальянской эстрады – Андриано Челентано.

И не только его.

Синглы тогда называли именно так – «миньонами». Ничего неприличного в этом слове нет: на маленьких пластинках с четырьмя песнями – по две на каждой стороне – штамповали самые хитовые мировые шлягеры. Как там было с авторскими правами у «Мелодии», Никита не знал и даже не догадывался. Но, послушав несколько «импортных» песен, стал слушать еще и еще. И оказалось, что эти песни, такие непохожие на все то, что он слушал раньше, имеют не только неплохие и зажигательные мелодии, но и необычную аранжировку. Правда, слова такого Никита тогда не знал, как, собственно, не понимал и слов этих песен. Просто в песнях, как тогда говорили, «зарубежных исполнителей», было очень много необычных звуков. Или инструментов. В общем, инструментальное сопровождение очень сильно отличалось от привычного уху советского человека звучания симфонического оркестра. Были всякие электрогитары, электроорганы, даже электробарабаны. И прочие электрические, точнее, электронные прибамбасы.

Уже позднее, став музыкантом, Никита понял, что «живое» звучание настоящего симфонического оркестра, с которым позднее будут записываться даже самые крутые и самые известные мэтры рок-н-ролла и вообще, гении рок и поп-музыки – это самая, что ни на есть, «крутизна»! А уж про записи Фредди Меркьюри и группы Queen даже и вспоминать не стоит! Одна «Богемская рапсодия» показала, что такое настоящая музыка!

Но пока что до группы Queen Васнецов еще не дорос. Он только-только начинал свой путь в мир музыки. И начинал его, как большинство неофитов, с детского садика – с песенок в стиле «девочка любит мальчика, а мальчик не любит девочку». Или как там сказал Джон Леннон? Но и до Леннона Никита еще не дорос.

После Челентано он услышал на большом диске-сборнике голландский дуэт «Мейвуд», группу «Арабески», а главное – группу «Бони М». Эта четверка – три негритянки и весь такой крученый-верченый-танцующий негр – тогда были в СССР охренительно популярны. И позже Никита смог достать уже сольные альбомы всех этих замечательных групп. Да-да, на фоне советских групп «Лейся песня!», «Синяя птица», «Веселые ребята» и прочих «Голубых гитар» зарубежные поп-исполнители были куда интереснее, по крайней мере, с точки зрения аранжировок, мелодий, а главное – современности. Достаточно было сравнить хотя бы «бониэмовскую» Ma baker и «На дальней станции сойду» от вокально-инструментального ансамбля «Пламя».

Хотя, если честно, сравнивая, особенно сегодня, те советские группы – вокал, мелодии, манеру исполнения – понимаешь, что как раз многое из того, что казалось таким провинциальным и серым, на самом деле было очень и очень высокого качества. А зарубежные шлягеры-однодневки чаще всего напоминали музыкальную машину или музыкальную шкатулку, где основу песни составлял жесткий бит, ритм, аранжировка.

И если сравнивать, например, текст и музыку этих двух песен – «На дальней станции сойду» и Ma baker – то как раз убогий текст американского шлягера о бандитке из Чикаго и о том, как она однажды грабила банк и ее накрыла полиция ни в какое сравнение не шла с песней композитора Шаинского и поэта Танича. Недаром много лет спустя, уже в 90-х известнейшая панк-группа «Гражданская оборона» стала петь именно эти песни.

На дальней станции сойду –

Трава – по пояс!

И хорошо, с былым наедине,

Бродить в полях,

Ничем, ничем не беспокоясь,

По васильковой, синей тишине.

Нет, может быть, это мнение спорное и кто-то сейчас думает по-другому. Возможно, когда Никита вырос, его мнение в чем-то было подкорректировано ностальгией, когда молодость вспоминается в розовых красках и радужных тонах, когда арбузы были слаще, девушки красивее, а музыка – лучше. А может и нет.

Но в те годы, когда вокруг была только советская эстрада, советские и чаще всего – патриотические песни, хотелось чего-то нового. Ведь телепрограмма «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады», которая шла по телевизору только по воскресеньям, не могла удовлетворить в полном объеме интерес к этим самым ритмам. И что такое полчаса в неделю? Так что с зарубежной поп-культурой Никита знакомился при помощи болгарских пластинок. Там были многие, как теперь говорят, хиты и уже ставшие популярными на Западе группы.

Кроме дисков из солнечной Болгарии фирмы «Балкантон» были еще совсем дубовые – индийские. Но те в основном предлагали своих национальных исполнителей. А поскольку Васнецов не был поклонником индийских фильмов, то экзотикой с Востока как-то не проникся. Хотя она была весьма современно обработана и круто сыграна.

Совсем другое дело – грампластинки из Чехословакии. Тонкие, изящные, прочные, легкие. Именно на этих грампластинках Никита впервые услышал музыку в стиле «кантри» – country music. И так увлекся этой музыкой, что когда через много лет основал свою первую группу, то стал сочинять и играть песни именно в стиле кантри. Он безумно полюбил блю-грасс, вестерн, вестерн-свинг, хиллбилли и даже рокабилли, а потом перешел в блюз и другие, смежные стили – фолк-рок, джаз-фолк, кантри-рок.

Кроме кантри чехи прилично писали рок в различных вариациях, причем, как своих исполнителей, так и зарубежных. И тоже выпускали сборники, на которых попадались даже записи группы «Битлз»!

В общем, как-то очень быстро Никита стал меломаном. И так же быстро определился со вкусами. Кроме кантри он, как сегодня принято говорить, крепко «сел» на английский рок. Нет-нет, о «Битлз» он тогда почти ничего не знал и не слышал, пропустив «жуков» на раннем этапе своей музыкопознавательной карьеры.

Первой группой, которую он услышал и сразу полюбил всей душой, была английская группа Slade. На болгарской пластинке фирмы «Балкантон» он услышал песню Look Wot You Dun. И хотя песня эта вышла в далеком 1971 году, попала она к советскому мальчику через болгарскую фирму грамзаписи лишь через шесть лет. С этой песни в далеком 1977 году у Никиты началось знакомство с рок-музыкой. А после была знаменитая песня «слэйдов» «Coz I Luv You», затем «Far Far Away» и пошло-поехало…

Потом Никита познакомился с творчеством короля рок-н-ролла Элвиса Пресли, но как-то сразу перепрыгнул на американскую группу Creedence Clearwater Revival, проще говоря, «Криденс». Тем более, что она играла кантри-рок! И знаменитая «Cotton Fields» просто снесла Никите, как принято говорить сегодня, крышу.

Дальше покатилось – Smokie, ELP, The Alan Parsons Project, и, наконец, Pink Floyd… Это уже был настоящий, качественный рок, и неважно, какую приставку к этому стилю тогда добавляли – симфо-рок, арт-рок или как-то еще. Это была гениальная музыка. Да что там была – как показало время, это была, есть и будет музыка на все времена! Большинство тогдашних «звезд» западной эстрады сегодня никто даже не вспомнит. Вы помните, кто такие Joy Division, Sex Pistols? Кто слушает сегодня PJ Harvey или Depeche Mode?

А Pink Floyd вечен! Их песни до сих пор в мировых чартах!

Свое знакомство с великой группой Никита начал с альбома «Темная сторона луны», а уже потом познакомился и с «Жаль, что тебя здесь нет». Точнее, сначала с песней «Сияй, мой безумный бриллиант». Ну и, конечно же, пришел черед и знаменитых альбомов The Wall и Animals. Кстати, грампластинку с «Животными» Никита приобрел с рук за 70 рублей. Потому что она была английская!

К тому времени юный меломан уже знал, что такое «биржа», где можно достать не только болгарские, но и английские или американские грампластинки. А также то, что за это в Советском Союзе полагается уголовная ответственность, поскольку называлось это не обмен-покупка-продажа грампластинок, а спекуляция. Впрочем, это совсем другая история, к Никите отношения не имеющая.

Да и на бирже он был-то всего пару раз.

Одним словом, тетя Люба породила в душе Никиты музыкальную лавину и, начав с болгарской продукции с небольшими вливаниями английского рок-н-ролла и зарубежной эстрады, мальчик быстро приобщился к симфо-року, начав с Дидье Маруани и группы Space, а потом познакомился с другим французом – Жаном-Мишелем Жарром. Композиция «Ethnicolor» порвала Никиту в клочья. Тогда он уже увлекался театром и эту волшебную музыку случайно услышал на спектакле каунасского театра пантомимы.

Много еще чего переслушал мальчик, начав свое знакомство с миром музыки примерно лет с 10. И не подозревая, что станет заниматься музыкой сам.

И даже будет сочинять песни.

Надо отдать Никите должное – слушая зарубежные группы, он, тем не менее, уважал и отечественную эстраду. В его фонотеке были и «Ариэль», и «Песняры», и неизвестный тогда еще Николай Носков, певший в группе «Москва», а чуть ранее у Стаса Намина. И, конечно же, первые советские рок-группы, начиная с «Машины времени» и заканчивая «Крематорием». Кстати, «Крематорию» сам Никита впоследствии немного подражал, впрочем, как и «Аквариуму» и «Аукциону». Но это было уже через много лет, когда мальчик превратился в юношу.

А пока в конце 70-х Никита в конце концов прочно присел на очень понравившуюся ему группу из Англии под названием Wings («Крылья»). При этом один из четырех музыкантов, которые были на обложке пластинки, показался ему смутно знакомым. Пластинка была английская – что даже для тети Любы было большой редкостью, фото были классными – на одном типа лето, на другом типа осень, одни и те же музыканты, только одеты по погоде. В общем, пластинку Никита заслушал, что называется, до дыр. Но так как она была сделана в Англии, то запилить ее не получилось, и она сохраняла свой товарный вид довольно долго.

Именно с этой пластинки и началась новая эра в жизни Васнецова в его классе.

Когда Никита принес в класс свои пластинки – он уже не помнил, какой тогда был повод, кажется, показать кому-то из одноклассников – то несколько человек, действительно разбирающихся в пластинках и в музыке, сразу, что называется, «выпали в осадок». И уже к концу пятого урока соседка Никиты, сидевшая на соседней парте, предложила купить у него пару дисков за сто рублей.

Чтобы Вы понимали – мама его тогда зарабатывала в месяц примерно 180 рублей! И Васнецов даже не предполагал тогда, что обыкновенная, пусть и сделанная не в СССР грампластинка СТОЛЬКО может стоить! Как вы помните, советские грампластинки стоили в пределах полтора-три рубля.

Именно одноклассница по имени Лена просветила Никиту по поводу музыканта, изображенного на конверте с пластинкой группы Wings.

«Ты что, очкарик – а Никита к тому времени уже носил очки – ты что, не узнаешь Пола Макартни? Это же один из «Битлз»!» – удивленно воскликнула Лена.

Очкарик не стал признаваться, что не знал ни пол Маккартни, ни целого, и что еще не слушал «битлов», на которых, оказывается, уже давно в Союзе была мода. Он просто сказал, что не узнал. Тем более, что знаменитая группа к тому времени давно распалась и Пол Маккартни колесил со своей новой группой по всему миру.

Нет, конечно Никита очень внимательно ознакомился с творчеством знаменитой ливерпульской четверки – он переслушал почти все альбомы этой группы. Только песни The Beatles ему запали в душу не так сильно, нежели сольное творчество сэра Пола Маккартни. Именно его песни «битловского» периода – Michelle, Yesterday и другие – больше всего запомнились мальчику. Но кроме них в битловских альбомах были и другие песни, которые, как говорится, «не торкнули». Так что, хотя в целом песни The Beatles ему нравились, но песни Wings ему понравились больше.

Впрочем, дело вкуса.

Впоследствии, когда Никита Васнецов сам стал сочинять свои собственные песни и музыку, подражать «битлам», как многие советские рок-музыканты первой волны, начиная с Андрея Макаревича и заканчивая бит-квартетом «Секрет», он не стал. Его кумиром стала совершенно другая британская группа – Jethro Tull. И даже свою первую группу Васнецов назвал «Джонатан Свифт» – отчасти из-за любви к этому писателю, отчасти из-за созвучного с «Джетро Талл» названия. В составе группы тоже были и мандолина, и флейта, и аккордеон. И песни первые были похожи на «джетроталловские» трели.

Уже после того, как группа Никиты перестала существовать, а он уже не выступал со своими песнями, он услышал альбом God Rest Ye Merry Gentlemen его любимой группы Jethro Tull. И удивился, как некоторые его идеи, которые он воплотил гораздо раньше выхода этого альбома образца 2003 года, предвосхитили идеи британских музыкантов.

Но Никита пытался заниматься шоу-бизнесом в стране, в которой его не было…

Поэтому известным музыкантом он так и не стал.

Впрочем, группа, музыка, рок-н-ролл – все это было уже после окончания школы и службы в армии. И толчком к тому, что Никита стал писать песни, послужила, как это часто бывает, первая любовь. Конечно же, несчастная – иначе ни поэтическое, ни музыкальное творчество у мужчин не просыпается. У женщин, наверное, тоже.

А пока «меломанство» Васнецова, а, главное, обладание дефицитными пластинками очень сильно подняло его реноме среди одноклассников. Тем более что вскоре Никита сам стал певцом и даже стал выступать на школьных концертах.

Глава тринадцатая, в которой рассказывается, как двоюродный брат может быть роднее, чем родной

Семья тети Любы и семья Никитиной мамы жили душа в душу – приезжали постоянно друг к другу в гости, ездили вместе отдыхать, постоянно звонили друг другу, хоть и жили в разных городах. А летом тетя Люба привозила в Днепропетровск своего сына Серегу – брата Никиты – и оставляла его чуть ли не на все лето у своей мамы, бабушки Никиты. Сергей был на два с половиной года младше, поэтому на правах старшего брата Никита, как истинный Скорпион, быстро подчинил своей воле братишку, который по знаку Зодиака был Близнецом и спокойно поддавался влиянию старшего. Но старший не только воспитывал младшего, но и время от времени подставлял его под гнев то бабушки, то дедушки. В раннем детстве Никита таскал всякие вкусности, например, вишневое варенье, а потом вымазывал его остатками губы спящего брата. Естественно, бабушка, увидев, что кто-то ел варенье, искала виновника и этот «кто-то» был на виду. Серега, конечно, оправдывался, уверяя, что ни сном, ни духом, но по попе лозиной получал именно он.

Или же, когда на спящего в саду деда падало яблоко, то неподалеку почему-то всегда оказывался Сергей. И кто виноват, что он попадал, как говорится, «под горячую руку»?

Впрочем, детские шалости Никиты были редкими: своего братишку он любил и всегда ему помогал, а тот во всем слушался старшего брата. И не зря – Никита не только затевал всякие капости, но и был постоянным клиентом всех близлежащих библиотек. У него в регулярном прочитывании находилось не менее трех книг сразу. Причем, это могли быть одновременно «Приключения Робинзона Крузо», учебник по анатомии для 8-го класса и брошюра «Юному садоводу». Садоводом и врачом юный полиглот, вернее, книгоглот, не стал, да и не стремился особо кем-то стать. А книги читал запоем просто так – интересно было. Таким образом, младший братишка не только донашивал частенько вещи старшего, но и дочитывал, если можно так выразиться, все его книги. А так как Сергей был очень старательным мальчишкой, то, в отличие от Никиты, который читал иногда по диагонали, впитывал все как губка. Не удивительно, что его голова напоминала склад, окончательно и бесповоротно захламленный всяким имуществом, описи которого и полезности не знает никто, включая и самого хозяина.

А еще Никита придумывал всякие методы по воспитанию силы воли. То он покупал пирожное, но не ел его, а клал на видное место – чтобы младшего братишку подразнить. То учил брата не бояться собак. Причем Никиту как раз все собаки почему-то боялись, а вот Сергея – ни капельки.

Но однажды в своем педагогическом рвении Васнецов таки переборщил. Причем, в буквальном смысле – подогревая на плите борщ, он заставлял брата его съесть. Тот есть не хотел, поэтому Никита схватил ремень. И когда жертва воспитательного процесса выбежала из квартиры, «педагог» выскочил за ним. Но тут дверь захлопнулась. Ключей ни у воспитателя, ни у воспитуемого не было, в квартире на горящей конфорке стояла кастрюлька с борщом и до пожара оставалось буквально минут 15–20.

А мама была на работе.

За сколько минут братья прибежали на завод, где работали родители Никиты, не помнит сегодня никто. Правда, до завода было примерно полчаса быстрым шагом, но тогда Никите показалось, что им с Сергеем хватило 10 минут. Хорошо еще что было лето, потому что Никита выскочил из квартиры только в шортах и босиком. И с ремнем в руках.

Как он нашел свою мать – а ведь за проходную его не пустили – он не помнит. И что сказали матери охранники с проходной, когда ее нашли – тоже он так и не узнал. Но мама его прибежала с таким лицом, что братья на всякий случай отбежали шагов на десять и с безопасного расстояния сбивчиво рассказали о случившемся. Когда их рассказ дошел до слова «в квартире осталась включенной плита, а на плите греется борщ», мама побледнела и как-то сразу оказавшись рядом, сгребла братьев за шиворот и взяв из в охапку, помчалась к дому. Напомню – мама Никиты была спортсменкой, первый разряд по велоспорту, между прочим.

Когда они примчались к дому, оказалось, что их сосед дядя Славик перелез со своего соседского и соседнего балкона на балкон Васнецовых, зашел в квартиру и выключил газ. Потому что перед тем, как бежать на работу к маме Никита таки догадался позвонить соседям и предупредить о том, что в квартире греется борщ, а дверь захлопнулась. Борщ, кстати, как раз подогрелся. Но есть почему-то не хотелось никому.

Квартира Васнецовых была недавно куплена, а дом – недавно построенным. И было бы очень обидно, если бы она внезапно сгорела.

Четвертое лирическое отступление о том, как жилищный вопрос решался в эпоху развитого социализма

В Советском Союзе в конце 70-х при наличии всяких там программ строительства коммунизма и моральных кодексов этих самых строителей коммунизма в реальности не все было так гладко. Хотя жилье, в отличие от сегодняшних дней, строилось ударными темпами, и – что самое главное – выдавалось гражданам страны Советов бесплатно или почти бесплатно, этого жилья на всех не хватало. Отсюда и общаги, и «лимита», то есть, набор по лимиту на всякие вредные производства провинциалов, которые были готовы на все, лишь бы закрепиться в столице. Отсюда и стремление сделать карьеру – на производстве и рабочие, и инженеры получали квартиры, так сказать, на тот срок, пока работали, а вот начальство – навсегда.

В общем, были в СССР так называемые ведомственные квартиры, которые советский человек мог получить только от того предприятия, на котором работал. И которые то же предприятие обязательно забирало назад, если работник не отработал положенный срок. Впрочем, этот правило не становилось аксиомой и были способы оставить ведомственное жилье у себя, но это – тема другой книги.

Еще было жилье социальное – то ли райисполкомы, то ли райсоветы выдавали ордера на квартиру остро нуждающимся: многодетным семьям, ветеранам войны, инвалидам. И, наконец, существовала очередь «на улучшение жилищных условий», когда за 15–25 лет семья могла реально – и бесплатно – получить заветные жилые квадратные метры от государства. Причем, тогда еще не было приватизации, частной собственности и всех прочих прелестей капитализма. То есть, квартира была как бы твоей и вроде бы государственной. Но поменять или продать ее было нельзя. Вернее, можно, но с трудом и почти нелегально. Тем не менее, была социальная справедливость: бомжи при Союзе не существовали, кроме, разве что вечно бродяжничающих цыган. Бездомных – не бомжей, а тех, кто вообще не имел своей жилплощади – тоже не наблюдалось: все были обеспечены хоть каким-то жильем, включая многочисленные общежития и даже коммуналки, которых, правда, оставалось все меньше.

И, наконец, были так называемые кооперативные квартиры. Это когда люди собирали деньги на полную стоимость квартиры – это примерно 7–9 тысяч рублей, потом складывались, организовывали кооператив, и на их деньги строился дом. Ну, может и не совсем на их, возможно, государство субсидировало, одним словом, советские граждане имели возможность купить себе квартиру в кредит – платили, сколько-то там процентов сразу, а потом постепенно выплачивали остальное.

Родители Никиты выплачивали стоимость квартиры где-то лет восемь. То есть, при суммарной зарплате двух инженерно-технических работников (ИТР) в 350 рублей в месяц примерно сотня уходила на, так сказать, квартплату. Зато такая квартира считалась как раз личной собственностью, и ее собственник мог вполне официально делать с ней все, что угодно. Кстати, уже в новом и независимом украинском государстве квартира, которую тогда как бы купили родители Никиты, была продана за 85 тысяч американских долларов. Как говорится, почувствуйте разницу.

Глава четырнадцатая, в которой рассказывается, почему в новом доме трудно найти друзей, а в книги могут стать лучшими друзьями

Поменяв уже три школы, Никита не пытался найти себе друзей. Ведь когда ты все время живешь в одном районе и на одной улице, то друзья появляются сами собой. И раньше они у Никиты были – Вадик, Вовка, Виталик. Ребята вместе лазили по посадкам, бегали на Днепр, благо он был рядом, и даже катались на товарных вагонах, которые гоняли туда-сюда через станцию, возле которой жили мальчишки.

В новом районе, само собой, уже были какие-то сложившиеся группы детей и подростков, со своими законами и своей иерархией. А в новом доме, куда переехали семьи с уже повзрослевшими детьми, каждая семья была сама по себе. И приятельские отношения могли сложится только между соседями по лестничной площадке, да и то не всегда. Точно так же, а точнее, намного сложнее обстояли дела и у подрастающего поколения.

Никите просто не с кем было дружить и, наверное, поэтому он стал отдавать предпочтения книгам, просиживая в читальном зале очередной библиотеки допоздна. Дело в том, что в Советском Союзе, который хоть и был «самой читающей страной в мире», но вот это самое чтиво – то есть, хорошие книги – были в жутком дефиците. На прилавках книжных магазинов пылились уже упомянутые классики марксизма-ленинизма, брошюры общества «Знания» о разведении помидоров на Марсе. А вот хорошие зарубежные детективы – советских еще тогда почти не было – надо было, как говорится, доставать «из-под прилавка». Агата Кристи, Конан-Дойль, причем, и его детективы, и его фантастика – все это было недоступно рядовому читателю. Да и стоила хорошая книга весьма и весьма.

В библиотеках выбор был. Но опять-таки – не на абонементе. Из тех книг, что выдавали домой почитать сроком на неделю-две, выбор был невелик. И выдавали с собой тоже небольшой ассортимент – пять книг максимум. Никита проглатывал этот максимум за три дня. Ну, книги-то в общем были не очень толстыми, не Дюмовского размера. И в основном брал он приключения, как сейчас говорят, боевики. Это были книги про Великую Отечественную войну, исторические романы, советская фантастика – тот же Александр Беляев. Но в основном вся фантастика – поляк Станислав Лем, набиравшие силу наши братья Стругацкие, американец Роберт Желязны – все это было только в читальном зале.

Ну и, конечно же, не мог Никита пройти мимо Фенимора Купера – кумира подростков того времени. Ведь фильмы про индейцев производства студии «Дефа» (ГДР), где югославский актер и выпускник института физкультуры Гойко Митич играл мужественных вождей апачей, сиу или сименолов, пользовались огромной популярностью. Зоркий Сокол, Виннету, Соколиный Глаз, Оцеола – все эти герои очаровали Никиту, и ему какое-то время хотелось быть похожим на них. А самыми популярными играми у мальчиков 70-х были игры в индейцев.

Мальчишки делали себе луки копья, вставляли перья в короткие прически – длинные волосы не разрешали в школе – и целыми днями летом на каникулах, а также после школы, когда на улице было тепло, носились, улюлюкая по дворам. И только когда становилось холодно, игры в индейцев сменял хоккей, снежки и санки. И бывало, что Никита, проштудировав очередную книгу про индейцев, шел на улицу, где становился экспертом по индейско-ковбойским делам.

Позже на смену играм в индейцев пришла эпоха «брызгалок». Водяных пистолетов, а тем более, водяных бластеров в советских магазинах не было. Хотя тогда о бластерах и пришельцах советские дети еще не знали. И все равно, иметь совершенное оружие мальчикам хотелось. Кто-то гениальный изобрел «брызгалку»: бралась пластиковая бутылка из-под химического средства для мойки раковин или кухонных плит, которые после использования взрослые просто выбрасывали, в крышке делалась раскаленным гвоздем дырка, бутылка наполнялась водой, крышка становилась на место и водяной «автомат» был готов. А поскольку летом всюду во дворах были краны, где можно было пополнить боезапас, то «водяные войны» гремели, точнее, бурлили в каждом дворе.

Но вернемся к книгам.

Мама Никиты была женщиной смекалистой и тоже любила хорошие книги. Поэтому она поняла, что книги на русском языке могут быть в меньшем дефиците там, где русский язык не является основным языком коммуникации. То есть, в республиках Средней Азии – Узбекистане, Казахстане, Таджикистане, а также на Кавказе. А поскольку квоты и разнарядки на художественную литературу в СССР соблюдали свято, одинаковое количество сказок Андерсена, стихов Пушкина или фантастики Кира Булычева поступали как в Киев, так и в Ашхабад. Вот только киргизские, таджикские или узбекские дети на них не особо и претендовали. Поэтому лежало все это богатство в тамошних магазинах мертвым грузом. А узбекские дети собирали хлопок вместо того, чтобы прикоснуться к прекрасному.

Стоит ли потом задавать себе вопрос, отчего эти детки, когда подросли, в эпоху перемен и Перестройки стали с упоением резать друг друга? А таджикские детки, став взрослыми, наверное, поэтому стали организовывать банды и воевать с соседними пуштунами, узбеками и прочими гражданами Афганистана, да еще и с применением танков и артиллерии? Причем, воевать за наркотраффик. Наверное, если бы в детстве они прочитали «Снежную королеву» – то знали, что плохо быть разбойниками.

Но, увы – все сложилось так, как сложилось…

Так вот, мама Никиты списалась с каким-то любителем русской литературы из азиатских стран и приобрела по госцене целые груды художественных произведений. Нет, конечно, в присланных посылках было и барахло – всякие научно-популярные произведении, а также идеологически выдержанная литература. Но! Один трехтомник Андерсена на рынке стоил от 10 до 25 рублей – при средней советской зарплате 120–150 рублей. При этом на 25 рублей семья из трех человек могла жить неделю. Так что, как говорится, почувствуйте разницу!

Однако не все можно было достать даже благодаря такому необычному способу получения знаний. Поэтому-то и сидел Никита в библиотеках. Однако и библиотечные закрома были не безразмерными. И когда ручеек Буссенара, Жюль-Верна, Майн Рида и Януша Пшимановского иссяк, Никита стал искать другие источники.

Кстати, кто-то, может, не знает, что польские писатели – тот же Пшимановский – были весьма популярными в Союзе. Во-первых, социалистическая Польша была как бы братской. А во-вторых по произведениям польских писателей ставились классные фильмы – первые, пожалуй, советские триллеры. Это и шпионский фильм «Ставка больше, чем жизнь» Анджея Збыха – про польского разведчика Клосса, и знаменитые авантюрные «Четыре танкиста и собака» Януша Пшимановского, и, конечно же, исторический триллер «Потоп» по произведениям Генрика Сенкевича. Все эти польские фильмы триумфально шли сначала в кинотеатрах, а потом – и по телевидению, не уступая, пожалуй, бесконечным сагам про индейцев. А позже первые знаменитые советские фантастические фильмы, которые преимущественно снимали прибалтийские кинематографисты, были сняты по книгам польского писателя-фантаста Станислава Лема. «Дознание пилота Пиркса», «Отель «У погибшего альпиниста» Никита смотрел несколько раз!

Остается только добавить, что выход, который нашел Никита, был прост – он стал меняться книгами с такими же книгоглотами, как и он сам. Поэтому очень скоро у него появились не только Стругацкие и Станислав Лем, но и Желязны, Брэдбери, Азимов и прочие западные фантасты. Ну, а потом как-то постепенно Никита переключился на самиздат – сначала увлекся поэтами Серебряного века, потом прочитал Бродского, а потом и «Остров Крым», «Архипелаг ГУЛАГ» и много еще чего. Может быть, именно эта литература потом, через много лет летом 1991 года выведет его на баррикады перед Белым домом, под танки и автоматы…

Но это будет потом, а пока Никита прямо-таки питался книгами, многое не понимая еще, но интуитивно просто, как губка, впитывая, чтобы через некоторое время, отлежавшись в мозгах, прочитанное стало потихоньку наполнять его ум Знанием.

Глава пятнадцатая, в которой рассказывается, как трудно заниматься всем одновременно

Как вы помните, со спортом Никита дружил. Правда, не так, чтобы крепко. Но после переезда в новую квартиру первым делом Никита отправился в плавательный бассейн спорткомплекса «Метеор» – того самого, на котором тренировалась знаменитая тогда днепропетровская футбольная команда «Днепр». Впрочем, знаменита она и поныне. А тогда «Днепр» был просто звездной командой: подрастали ровесники Никиты Олег Протасов и Гена Литовченко, и через 5–6 лет команда станет вечным соперником московского «Спартака», в ту пора лидера Чемпионата СССР по футболу.

Так вот, футболом Никита интересовался мало. Точнее, совсем не интересовался. Но в плавательный бассейн ходил регулярно. Мастером спорта он не стал, ему просто надоело плавать туда-сюда от бортика к бортику. Поэтому вскоре он переключился на водное поло, пробовал прыжки в воду, но после 4 лет перманентных тренировок в бассейне, в 7 классе Никита пошел заниматься велоспортом. Там он преуспел больше, почти накатав первый разряд.

И все же велосипед так же не стал мальчику серьезной опорой в жизни, тем более, что родители купили ему нормальный взрослый «велик» – «Минск». В те времена не было еще модных сегодня «байков», горных велосипедов со скоростями и крутыми колесами. В 70-годы 20-го века в Советском Союзе были либо велосипеды «Школьник» и «Орленок» – для 3–5 класса примерно, потом шли полувзрослые «Украина», «Минск», стоимостью в 70 рублей, и совсем уже взрослые полуспортивные «Старт-Шоссе», которые стоили 120 рублей. Продавались и спортивные модели, но для катания девочек и прогулок они не годились, были легкими, но неудобными, не было багажника, одним словом, спортивные «лайбы».

Сначала денег на велосипед у родителей Васнецова не было. И отчим откуда-то приволок ему старенький «Дон», видимо, велосипед еще его детства. Но велик подрихтовали, подкрасили, и несколько лет Никита счастливо колесил по микрорайону, умудряясь обгонять даже новенькие «Украины, которые были в то время весьма быстрыми «великами». А уж получив «Минск», стал колесить на нем по всему городу, частенько заезжая на нем к бабушке, которая жила в совершенно другом районе Днепропетровска. А также ездить за всеми покупками во все магазины, привозя домой огромные «авоськи», полные продуктов.

Мало того – Никита ездил на велосипеде даже за арбузами. Причем, технология была проста: если арбузы были треснутые, то их продавали не по 10 копеек кило, а по 5 и даже по 3 копейки. 3 копейки стоил в те времена стакан газированной воды с сиропом, который продавался в автомате с газировкой. Автоматы стояли на каждом углу, в них стояли стаканы, которые – представляете – НИКТО НИКОГДА НЕ ВОРОВАЛ!

Так вот, на 60 копеек Никита мог набрать 20 килограммов треснутых, но оооочень спелых арбузов, напихивал их в авоськи и вешал авоськи на руль. После чего, гордый добытчик пер весь этот груз, нарушающий балансировку велосипеда, к себе домой.

Но вернемся к спорту.

Как это ни странно, Никита, в принципе любивший спорт и не ленившийся на тренировках, просто не успевал, как следует, им заняться. То ли не было мотивации, то ли хотелось попробовать все. В общем, после велоспорта занялся он вольной борьбой, прозанимавшись полгода и не научившись, как следует, драться, бросил и борьбу. И уже потом, после 10-го класса он полтора года упорно занимался пулевой стрельбой, готовясь к армии. И снова чемпионом не стал, но 3-й разряд по винтовке и пистолету выполнил. А это было уже неплохо. И когда сержант Васнецов в очередной раз поражал все мишени на «отлично», он вспоминал с благодарностью тренировки в заводском тире.

Но это было потом.

А пока была все та же, порядком ему надоевшая школа, все те же так называемые школьные товарищи и все то же непонимание – чем заняться в жизни?

Кроме книг, пластинок, велика и прочих важных и не важных занятий Никита занимался пением. Сначала он пел под любимые пластинки, беря в руки мамину выбивалку для ковра и изображая на ней игру на воображаемой гитаре. Потом стал разучивать любимые песни, петь их перед зеркалом. И вскоре на школьных концертах он стал выступать, как певец. Репертуар тогда был больше идеологически-комсомольский, песни про гражданскую войну и комсомольцев-добровольцев. Но песни были красивые, мелодичные, сочиняли их профессионалы. И фильмы, в которых звучали эти песни, снимали профессионалы. Так что дети с удовольствием пели «И над степью зловещей ворон пусть не кружит, мы ведь целую вечность собираемся жить…» из «Неуловимых мстителей».

А уж когда Никита тонким, высоким детским голосом пел песню группы «Песняры» «Молодость моя – Белоруссия», то слезы на глазах были у очень многих учительниц и даже учениц. А песня «Орленок, орленок, взлети выше солнца», спетая ангельским голосом, просто пробирала до дрожи. И неважно, что это были идеологически выдержанные в коммунистическом духе песни! Даже если бы это были псалмы Царя Давида, все равно точно такие же чувства они вызывали у слушателей. Потому что дело не в идеологии – когда поют юные безгрешные дети, кажется, что именно так должны петь ангелы. И не важно, верите вы в них или нет.

Пятое лирическое отступление о том, что даже в демократическом государстве должна быть идеологическая платформа

Несмотря на то, что Советский Союз был тоталитарным государством, как сегодня утверждают некоторые политики, тем не менее, у него была идеологическая платформа. На которой базировалась политика страны, как внешняя, так и внутренняя. И которой нет сегодня у его осколков – тех стран, которые когда-то были единым СССР. Ведь в основе советской, точнее, коммунистической идеологии лежала программа Коммунистической партии Советского Союза (КПСС) и так называемый Моральный кодекс строителя коммунизма.

Причем, ключевое слово здесь не «коммунизм».

Ключевое слово – «моральный».

На самом деле и в программе КПСС, и в этом моральном кодексе, не говоря уже о советской Конституции и всяких других кодексах, включая уголовный, все работало на защиту граждан советской страны. Все во благо человека! Увы, сегодня многие постперестроечные дети этого слова не понимают…

Итак, в 1991 году на развалинах мощной империи, которая называлась «Союз Советских Социалистических Республик» нарисовалось какое-то непонятное объединение «СНГ» – «Союз Независимых Государств». Сие определение в корне неверно, ибо многие «государства» точно так же слабо подходят под это определение. Потому что нет там ни капли государственности, а есть ужасающая коррупция, процветающее воровство и казнокрадство, а еще бандитизм. Причем, главный бандит – органы правопорядка. То есть те, кто должен защищать граждан государства от бандитов.

И в довесок ко всему – тотальное уничтожение органами власти своих собственных граждан. Уничтожение, как физическое, так и моральное: растление молодежи алкоголем, никотином, низкопробной продукцией в виде дешевых телевизионных сериалов, порнографии, тиражирование насилия во всех его видах, уничтожение среднего класса, пропаганда лжи и тотального нигилизма, неверия в собственные силы, насаждение неуверенности в завтрашнем дне.

О таком будущем для своих детей мы мечтали во времена СССР?

Разве такое прошлое было у нас самих?

Давайте же сравним наше прошлое и наше настоящее.

Наше советское прошлое уже многие пытались осмыслить. Но ведь на любой факт можно смотреть с разной точки зрения. Поэтому такое разное толкование прошлого мы имеем. Молодежи сегодня вдолбили страшилки про сталинские застенки, брежневские психушки, всесильное КГБ и безысходность социалистического концентрационного лагеря.

И за годы так называемой независимости выросло новое поколение, которое знает о жизни в Советском Союзе только понаслышке и по учебникам истории. Какого качества эти самые «учебники» – это тема для отдельной книги.

Так вот, настоящее государство заботится о своих гражданах, защищает их, создает все условия для жизни, развития, процветания. Настоящее государство не может без своих граждан, поэтому все законы направлены на защиту гражданских прав.

Нет, не будем про диссидентов, свободу совести и прочая.

Вот, к примеру, могло такое случится в СССР – ночью в милицию доставляют молодого 20-летнего парня, а на утро он оказывается мертвым? Причем, и «скорую» вызывали к нему, да уже поздно. Могло такое быть? Нет, потому что это стало бы ЧП всесоюзного масштаба. И отделение милиции, если бы в нем такое произошло, просто перестало бы существовать – начальство бы уволили, а личный состав распихали бы по самым отдаленным участкам, как говорится, коровам хвосты крутить.

А именно это произошло в независимом демократическом государстве под названием Украина. Подобные случаи были и в России, а уж про всякие там Кыргызстан или Узбекистан, где вообще полное беззаконие, я промолчу.

А могло такое быть в СССР – Минздрав закупает неизвестно у кого непонятную вакцину, ею начинают прививать детей, и дети начинают гибнуть? Нет. Это тоже случилось в Украине. Мало того – только после гибели ОДИНАДЦАТИ МАЛЕНЬКИХ ДЕТОК ЭТУ ВАКЦИНУ ИЗЪЯЛИ! Но того, кто ее закупал – а это, кстати, был сын министра здравоохранения – не только не отдали под суд, его фирму даже не закрыли! Просто ВРЕМЕННО запретили ее продавать. То есть, временно ЗАПРЕТИЛИ УБИВАТЬ ДЕТЕЙ!

Еще примеры?

В СССР не было бомжей и беспризорников, с этим закончили еще в 30-е годы прошлого века. В СССР и медицина, и образование, и детские кружки и секции – все это было бесплатным и весьма качественным. Дети не шатались по подвалам, не баловались наркотиками и не нюхали клей. И те, кто кивает сегодня на то, что ТОГДА советская медицина особо никого не лечила, врут, потому что сравнивают сегодняшний уровень медицины с тогдашним. Понятное дело, что и лекарств не было чудодейственных, и техника была допотопной. Но квалификация советских врачей и уровень всего здравоохранения был очень и очень впечатляющим. И лечили полностью бесплатно. И бесплатные путевки в санатории давали, в том числе, на море.

В СССР любой гражданин мог пожаловаться на кого угодно. И в большинстве случаев на жалобу очень быстро реагировали, а виновных наказывали – от продавщицы, нахамившей покупателю, до следователя прокуратуры или работника суда. Были случаи, когда с должности снимали даже районное и городское начальство.

Но об этом можно писать бесконечно. И все сравнения, например, нынешней Украины и тогдашней Украинской советской социалистической республики в составе СССР будут не в пользу современной Украины. Или тогдашней РСФСР и нынешней РФ.

А главное – тогда у государства была идеологическая платформа.

Был единый советский народ, была цель – построить коммунизм.

Для чего?

А чтобы все жили счастливо!

Есть ли сегодня такая цель у современных правителей?

Глава шестнадцатая, в которой рассказывается о том, как жилось людям в тоталитарном советском государстве и почему в демократических постсоветских странах люди стали жить хуже?

Многих вещей Никита Васнецов не понимал и не мог понимать, потому что жил в своем мире, мире детском, избавленном от многих взрослых проблем. К тому же к детям в Советском Союзе было особое, трепетное отношение. Государство заботилось о детях, все – образование, медицина, досуг, отдых – все было действительно бесплатным или стоило сущие копейки. Поэтому и вопросов по поводу того, почему надо обязательно вступать в пионерскую организацию, носить красный галстук и учить какие-то работы Владимира Ильича Ленина или читать какие-то книги Леонида Ильича Брежнева, у детей не возникали. Мало ли кого там надо читать – Гоголя, Пушкина или Брежнева? Дети в вопросах литературы особо не разбирались – дала учительница задание, значит, надо читать и пересказывать содержание. А галстуки красные носили все и, наоборот, когда тебя сразу не принимали в пионеры – было очень обидно: что ж, я не такой, как все?

В общем, много всего было в то время. И сегодня, когда возникают вопросы по поводу зажима демократии или засилья коммунистической идеологии, хотел бы спросить постсоветских граждан: а в какой стране вы живете сегодня? Вернее, в каком обществе? Не поняли вопрос? Ну, например, в Америке все говорят, что живут в обществе равных возможностей. В Индии – в кастовом обществе, где каждая каста строго обособлена от остальных и что положено брахману – то не положено шудре. Впрочем, так говорят, а как там на самом деле – кто знает. Но кто может сказать, в каком обществе живете вы?

Никита был воспитан в такой патриотическо-коммунистической манере, где идеология была на первом месте. Он особо не задумывался о так называемых правах человека, потому что его личные права попирали только родители – ремнем. Да и то не всегда. И, главное, не было правозащитников, которые могли бы защитить его попу от этого ремня. Потому что родители были всегда правы, даже если были неправы. Эту сложную философскую максиму Никита смог понять только тогда, когда сам стал папой.

Но когда он сам находился в категории «ребенок», то идеологически в его сознании, незамутненном и чистом, как родник, все было четко разложено по полочкам. Были свои и чужие, «наши» и «враги», и сомневаться в этом не было поводов. В Америке угнетали негров, капиталисты эксплуатировали рабочих, а Советский Союз нес всем народам мир.

Говорил он всегда то, что хотел, думал, что говорил, и говорил то, что думал. И если бы ему сказали умереть за Родину – он не стал бы долго уточнять, что такое Родина. Потому что он знал, что такое Родина – это его страна, страна, где он родился, где он живет. И если бы враги захотели эту страну у него отобрать, он бы пошел и умер за нее. С оружием в руках. Нет, конечно, лучше бы его ранили, в руку или в голову, потому что повязка на голове смотрится так героически красиво. И вот он бы раненный, на коне – потому что настоящие герои всегда ездят на коне – ехал бы по улицам родного Днепропетровска, а все смотрели на него и восхищались. А еще у него на груди был бы орден. Или два.

Вот так примерно наполнялся патриотический багаж маленького советского мальчика, который подпитывался фильмами, книгами и уроками истории в школе. И, конечно же, программами по телевизору, в которых постоянно коварные империалисты, сионисты, а позже и китайские маоисты лелеяли коварные планы о том, как бы Советскому Союзу сделать какую-то пакость. Какую именно – Никита не понимал, но чувствовал, что ничего хорошего от империалистов, сионистов и маоистов ждать нельзя. Хотя он не понимал, кто это такие и лишь видел их на карикатурах, которые появлялись в газете «Известия». Которую он иногда смотрел – читать ее мальчику было еще сложно. Потому что многих слов, которые там были написаны, он не понимал.

Но, самое главное – Никита очень четко понимал, что социализм – это здорово, при социализме он бесплатно учится, его родители с ним каждое лето могут ездить на курорт в Ялту или Сочи, что он после школы может поступить в институт и бесплатно получить высшее образование, что после института у него будет хорошая работа, он будет зарабатывать, а через несколько лет женится, у него родится ребенок, и государство даст ему квартиру.

Вернее, нет, не это самое главное.

Люди, жившие в эпоху так называемого развитого социализма, были совершенно другие. Более светлые, жизнерадостные, даже где-то непритязательные в быту, в одежде, нетребовательны к своему положению. Не было не престижных профессий – все профессии считались нужными и важными. «Мамы всякие важны, мамы всякие нужны» – писал советский поэт Михалков, отец того самого Никиты Михалкова, кинорежиссера, и того самого Андрея Кончаловского, тоже кинорежиссера.

Выучились они своей профессии, кстати, абсолютно бесплатно.

Так вот, советские люди, которые только-только пережили страшную войну, были вообще титанами духа. А если учесть, что во времена Сталина еще и полстраны по лагерям сидела, жила в землянках впроголодь и ходила в кирзовых сапогах поголовно – и женщины, и мужчины, то величие духа просто поражает. Как поражает их доброта, щедрость и простота, которая вовсе не хуже воровства.

Второе поколение, уже появившееся после войны в 60-х, малость уступало в стойкости, но ничуть – в жизнерадостности. Никто не знал такого иностранного слова «депрессия», работать считалось почетно, а воровать – очень стыдно и унизительно. А уж если советский госслужащий вдруг оказывался нечист на руку – что, кстати, тоже временами случалось, но, по сравнению с нынешними временами, крайне редко – то его ждал не только быстрый суд и весьма солидный срок, но и позор на всю его семью. И, конечно же, после отсидки дорога на госслужбу для такого «мазурика» была навсегда закрыта. Разве что в пункт приема стеклотары – бутылок из-под молока, пива, лимонада.

Да и то, если повезет…

Советские люди, что бы там не говорили, имели моральные принципы, которые, кстати, весьма сходны были с десятью Божьими заповедями. Конечно, случались нарушения, но скорее, как исключение. Чтобы кто-то, пользуясь служебным положением, брал к себе на работу сына, зятя, свата-брата – такое очень и очень не приветствовалось, за так называемой семейственность зорко следили партийные, профсоюзные и общественные организации. А так называемые члены общественного контроля регулярно проверяли магазины, рынки, учреждения бытового сервиса – парикмахерские, прачечные, рестораны и кафе – на предмет нарушений социалистической законности.

А уж чтобы работники суда, прокуратуры или милиции эту законность хоть в чем-то нарушили… Это было ЧП и летел такой работник из органов, что называется, «с волчьим билетом», то есть, без права восстановления.

Нет, нельзя рисовать картину того времени сплошь радужными красками. Были и воры, и мздоимцы, и казнокрады, но, во-первых, это были редкие случаи, а не массовое помешательство, как сегодня, во-вторых, было государство, и был закон, была тщательно выстроена система охраны государственных принципов – закона, правопорядка, морального климата и так называемых социалистических ценностей. Гражданин в таком государстве мог быть спокоен – он находится под надежной защитой.

Потому что было государство.

Сегодня, увы, вместо государства многие страны в лучшем случае воссоздали обыкновенную машину подавления инакомыслия, машину выжимания налогов из граждан, машину по распродаже страны. Кучка тех, кто этой машиной управляет, получают все блага, остальные же являются топливом для такой машины. И, самое главное – те, кто этой машиной управляет, совершенно не понимают принципов управления и даже не знают, куда рулить…

Глава семнадцатая, в которой рассказывается, как идеология уступала место физиологии и почему в отношениях мальчиков и девочек главнее всего была романтика

Конечно, Никита чего-то мог не видеть, не знать во взрослой жизни, ведь многие вещи он оценивал со своей колокольни, а с высоты метра 50 сантиметров не очень-то много и увидишь.

Рост был больным местом Никиты. В седьмом классе даже девчонки вдруг резко вытянулись и стали выше половины пацанов, а уж сам Никита никак не хотел расти. Вернее, он как раз хотел, а вот его организм почему-то сопротивлялся. И вроде мама у него была высокая, и папа тоже, а сын у них был, что называется, метр с кепкой в прыжке.

Поэтому-то и со спортом Никите как-то не везло – маленький, легкий, он не мог ни бороться нормально – его все валяли по ковру, как мячик, ни на велике круги наматывать – ветром его просто сносило. А может Никита просто сам себе придумывал оправдания.

Одним словом, спорт у него так и не пошел. Зато певческий его талант развивался весьма успешно: Никита пел на фестивалях, школьных концертах и вот-вот готовился прославиться, как вдруг и тут получился конфуз.

У мальчиков такое рано или поздно случается…

В общем, карьера певца у Никиты не сложилась.

Вернее, она не сложилась именно в этот момент, когда, казалось бы, слава вот-вот должна была поднять на своих крыльях. Потому что у мальчика, как это всегда бывает в переходный период, началась мутация.

Или, иными словами, в седьмом классе у Никиты внезапно стал «ломаться» голос. И петь Никите запретили до тех пор, пока голос окончательно не «сломается». То есть, когда мальчик превратится в мужчину. И голос его возмужает вместе с ним. А когда сие произойдет – никто толком не знал.

Но петь пришлось прекратить. Совсем.

К тому моменту, как мальчик Никита стал «мужать», у него появились уже совсем другие интересы, кроме песен. Потому что мальчик наконец-то обратил внимание на девочек. И вдруг понял, что девчонки нужны не только для того, чтобы дергать их за косички…

Вот только у Никиты как-то не складывалось с девочками. Они не видели в нем… как бы это сказать? Не видели в нем мужчину. Будущего мужчину. Не засматривались на него. Девочки скорее относились к Никите с материнской нежностью, постоянно его защищали от более взрослых и уже вовсю флиртовавших – и не только флиртовавших – одноклассников.

А сам Никита был романтиком. Никаких представлений о физиологической стороне отношений мальчиков и девочек у него вплоть до 10 класса практически не было. Примерно в возрасте 13 лет он однажды случайно увидел у родителей эротические журналы, кажется, польские, которые те небрежно прятали в шкафу. На самом деле это были даже не эротические, а, скорее, журналы по фотоискусству, где на последних страницах публиковались фотоработы в стиле «ню». Но тогда Никита совершенно этого не понимал и эти «запретные» фотографии казались ему жутким развратом.

В СССР, как известно, секса не было. Вернее, не было информации о нем. Как наши папы и мамы учились «этому» – непонятно. Среди сверстников 13-летнего мальчика гуляли порнографические открытки – черно-белые самодельные фотографии или порнографические карты, так же черно-белые. Их можно было купить на рынке из-под полы у цыган, и стоили они баснословно дорого – целых 10 рублей. В Никитином подъезде один пацан овладел нехитрым искусством фотографии и спокойно шлепал нехитрые фотоснимки, переснимая их с западных порножурналов, а потом загоняя это желающим. Желающих было много, но Сашка Карпенко – так звали пацана – сбывал свою продукцию только проверенным людям, потому и не попадался.

Но, несмотря на то, что через некоторое количество лет и Никита приобщился к миру запретной и взрослой любви, его отношение к девочкам не поменялось. А сформировалось оно под влиянием все тех же книг, где о физической стороне любви было написано мало, но зато очень много – о душевных переживаниях, сердечном томлении и неземных страстях. И однажды с Никитой произошел случай, который надолго определил отношение к нему его одноклассниц.

В советской школе была хорошая традиция: девочки на 23 февраля поздравляют мальчиков с Днем Советской армии, а мальчики поздравляют девочек с 8 марта. И в очередной праздник Никита приготовил подарок для своей соседки по парте. В общем-то, ему нравилась совсем другая девочка, Лена Лебедева, такая хрупкая, маленькая, с большущими голубыми глазами. Но ей он стеснялся дарить подарок. В общем, он приготовил открытку и что-то там еще своей соседке по парте Светке. Она тоже была ничего, но не в его вкусе. Свои подарки мальчишки разложили по партам, а потом девочки зашли в класс, мальчишки хором прокричали «Поздравляем» и дальше начался урок. А на переменке Никита случайно увидел, как Лена Лебедева плачет.

Он и подумать не мог, что самой красивой – по его мнению – девочке класса НИКТО НИЧЕГО НЕ ПОДАРИТ!

Шестое лирическое отступление о том, что самые красивые женщины могут быть самыми несчастными и о том, почему женщину можно купить?

Самые красивые часто – самые несчастные. Все думают, что они как раз счастливы, что их любят и моментально разбирают мужики. Фиг! Как раз именно потому, что ВСЕ мужики так думают, никто к ним и не подходит. Тем более, многие комплексуют, мол, она такая красивая, а я рядом с ней…. Нет, конечно, речь идет о серьезных отношениях, а не о…. Как раз купить красивую женщину можно запросто…. Тем более, купить – это необязательно за деньги. Или вещи. Есть кое-что другое: карьера, причем, не только ее – твоя карьера, твоя перспективность. Женщины любят УСПЕШНЫХ мужчин. Что поделать – инстинкт продолжения рода, женщина хочет, чтобы ее дети не ходили в обносках из сэконд-хэнда, хорошо питались и учились в престижной школе, а потом – в престижном ВУЗе. А если ты непризнанный гений, то шансы у тебя…

…Итак, Ленке Лебедевой и еще одной девочке, которая тоже Никите нравилась, никто ничего не подарил. И он, узнав об этой несправедливости, сразу после уроков прибежал домой и стал лихорадочно думать, что бы такое подарить. Ну, выбор тогда был небольшой, как говорили в то время: «Лучший подарок – это книга!» Для Никиты, книжного мальчика, который предпочитал вместо футбола с пацанами во дворе библиотеку, книга была действительно очень значимым подарком. И он выбрал из своей домашней библиотеки самые лучшие, на его взгляд, книги, красиво все это завернул в целлофан, ленточки, цветы, купил у бабушек две астры – они еще удивлялись, мол, на похороны что ли…. И потом поехал домой к Ленке Лебедевой. Приехав, мальчик, словно шпион, тщательно проверился и потом только поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. План был прост – положить на коврик у двери подарок и цветок, а потом быстро убежать. Все так и произошло. Стремительно сбегая вниз по лестнице, Никита только услышал, как отец Ленки спрашивал у соседей что-то…

Такую же операцию юный романтик проделал и с другой девочкой, Ларисой Гончаренко, которая жила с ним в одном доме и которую тоже не поздравили.

Его вычислили быстро. Хотя Никита старательно подписывал книжки и открытки печатными буквами. Но мудрая классная руководительница Людмила Лукинична как-то невзначай после уроков сказала Никите: «Спасибо за чуткое отношение к товарищам девочкам». Честное слово, так и сказала. Нет, дело не в том, что дети учились еще при КПСС, просто она так всегда говорила – товарищи ученики, товарищи мальчики…

После этого случая отношение классной к Никите Васнецову в корне поменялась – она даже позволила пересдать ему единицу по черчению и двойку по геометрии. Изменилось и отношение одноклассниц: если раньше Никиту считали чудаком, ботаном и вообще не от мира сего, то с того дня девчонки стали относится к Никите с удивительной нежностью, истоки которой он, маленький дундук, тогда не понимал. И – самое главное – никогда не использовал эту нежность, так сказать, в корыстных целях. А девочки очень долго опекали Васнецова и даже когда более взрослые пацаны его обижали, становились на защиту мальчишки. И – вот парадокс – их слушали и оставляли Никиту в покое.

И еще один парадокс – когда Никита вырос, отслужил в армии, стал сильным и независимым – вся эта нежность, которая проявляется у женщин по отношению, например, к слабому и маленькому котенку, куда-то пропала…

Глава восемнадцатая, в которой высказывается сожаление о том, что сегодня школьников не посылают в трудовые лагеря

Неотъемлемой и незаслуженной чертой советского общества были так называемые «трудовые лагеря». Нет, это не трудовые лагеря типа концлагерей Пол Пота в Кампучии, где людей убивали мотыгами. И не трудовые лагеря американского президента Франклина Делано Рузвельта времен Великой Депрессии в США. И даже не лагеря строгого режима, где трудом перевоспитывали преступников, осужденных советским справедливым судом.

Но советские трудовые лагеря были весьма остроумным изобретением коммунистической партии, которое позволяло решить или хотя бы помочь в решении так называемой продовольственной программы. Дело в том, что к концу 70-х, когда нефтедоллары от продажи найденной в Тюмени нефти стали понемногу иссякать, а развитие социалистических правительств в Африке или Азии требовали все больше и больше средств, власти в СССР спохватились. Потому что оказалось, что советская промышленность развивалась хорошо только в области гонки вооружений или же в добывающих отраслях. Что тяжелое машиностроение лидировало только в узких сегментах – выпуск самосвалов и тракторов. И что сельское хозяйство развивается крайне плохо, поэтому мяса, молока и прочих продуктов питания Стране Советов катастрофически не хватает. А в самом сельском хозяйстве не хватает рабочих рук – молодежь бежит из деревни в города, и никто не хочет корячиться в колхозах за копейки.

Впрочем, и сама система колхозов себя совершенно не оправдала – коллективное хозяйство на деле означало ничье. То есть, в таком хозяйстве и тащили всё и все, кому не лень, и хозяйствовали из рук вон плохо. А тот же колхозник, кое-как покормив колхозную скотину, тащил украденные корма к своей ЛИЧНОЙ корове, которая и надои давала рекордные, и выглядела, как корова, а не как Кощей Бессмертный.

И вот поняв все это, а может быть часть этого, но решив хоть что-то делать, коммунистическая партия Советского Союза – КПСС – решила посылать советских людей по разнарядке «на картошку». То есть, трудиться: либо в колхозы – помогать собирать урожай, либо на овощебазы – помогать этот урожай сохранять. Точнее, перебирать, сортировать и упаковывать.

Ездили «на картошку» все – институты, заводы, ну и, конечно же, советские школьники, начиная с 7-класса. Правда, школьники чаще всего ездили на уборку – не на картошку, а на помидоры, на огурцы, на капусту и прочие овощи и фрукты.

Ездили примерно на 3 недели в период школьных каникул, в июне-июле. А также в конце августа – когда кто желал. В каждом классе заранее составлялись списки и с учетом этих списков формировались так называемые отряды, или, проще говоря, производственные бригады. Бригады создавали по классам. И поскольку Никита был в седьмом классе, то бригада его класса была «брошена» на огурцы и помидоры. То есть, на сбор и сортировку овощей. Хотя в «трудовые лагеря» ездили в разные сезоны – можно было выбирать, в июне или июле, или в августе. И если ехали в начале лета, то прополка, а если в конце, то уборка. Хотя, в принципе, распорядок был один – с утра зарядка, завтрак, потом развод или развоз на работы, днем обед, потом личное время – футбол, волейбол, телевизор, а вечером – дискотека. Ну, то есть, танцы.

Никита в основном ездил в эти трудовые лагеря в конце лета. Потому что один раз съездил в начале, когда в основном работа была на прополке, и потом зарекся вообще брать тяпку, или, как говорят в Украине, сапку, в руки. После первого же дня борьбы с сорняками спина страшно болела и не разгибалась, на руках были мозоли и даже волдыри, а ноги тряслись. Просто Никита не умел сачковать, а так как к сельскому труду он, изнеженный городской мальчик, был не приучен, то и результат был на лицо. Точнее, на руках. Ну и погодка была не фонтан – то дожди, то холод собачий… В общем, ни позагорать, ни поиграть в футбол.

Поэтому Никита всегда ездил в трудовые лагеря, когда уже надо было собирать урожай. То ли дело, когда не пропалываешь, а собираешь огурцы или помидоры – это просто праздник! И нормы божеские, и пока идешь по рядку или носишь ящики с помидорами, налопаешься даров полей от пуза. А так как Васнецов был «помидорная душа» и мог слопать в один миг два-три килограмма томатов, то к концу трудового дня ему часто приходилось бегать в ближайшую посадку.

Тем, кто не знает, поясняю – в Украине, поскольку это в основном степные районы, эти степи прореживали лесополосами высаженных деревьев, чтобы ветрам негде было разгуляться и суховеи не разгонялись до ураганной силы. И посадки были прекрасным местом для того, чтобы сесть и подумать.

О многом!

Не только огурцы или помидоры, или, например, лук, собирали школьники. Иногда самым большим везунчикам выпадало счастье – они ездили на сбор черешни. Тем, кто хоть раз побывал в этом сказочном раю, завидовал весь лагерь. А эти небожители еще и приносили с собой кульки с красными, розовыми и даже почти черными черешнями, сладкими и сочными, как мечта. Правда, спустя некоторое время эти счастливчики уже не могли не только смотреть на эту черешню – слышать о ней не хотели. И всю ночь курсировали по маршруту «кровать – уборная». То есть, туалет.

И все же работать на сборе черешни – это было счастье. Городские дети не часто имели возможность лакомиться черешней, а на базаре она стоила весьма дорого. В овощных магазинах, если черешня и продавалась, то была мелкой, несладкой и вообще не похожей на черешню. Зато в селах же она росла иногда прямо на улице, и сельские дети не понимали того трепетного волнения, которое охватывало «городских», когда они внезапно натыкались на это сказочное дерево – черешня.

Никите с фруктами, и, в частности, с черешней, повезло – его бабушка и дедушка жили, хоть и в городе, но в частном секторе. И у них был свой сад, был огород, а в саду росли яблони, абрикосы, малина-клубника, вишни, сливы и, конечно же, черешня. А еще немного дальше, возле автобазы, росла бесхозная черешня, пусть не такая сладкая, но ничейная. И, конечно же, несметное множество шелковицы – черной, белой, розовой, какой угодно! Летом ее можно было пожирать до тех пор, пока желудок не начинал ворчать. Надо ли рассказывать о том, во что превращалась одежда Никиты после таких шелковичных набегов?

Двадцать дней пребывания школьников в трудовом лагере, видимо, довольно неплохо влияли на выполнение Продовольственной программы в стране. Ну и, конечно же, сами школьники отъедались, оздоравливались – ведь почти весь день они проводили на свежем воздухе. Именно на свежем, чистом воздухе – никаких автомобилей, городского транспорта, шума, гама… Правда, были некоторые трения с местными. С местным населением. Об этом стоит рассказать подробнее.

Обычно, местных сельских пацанов на таких простых сельхозработах не использовали. Они чаще всего помогали родителям уже на колхозных фермах или в МТС, с техникой, например, на комбайнах или тракторах. Если вообще работали, ибо многие норовили после 7 класса уехать в город и поступить в ПТУ или еще где-то пристроится. Те же из сельских хлопцев, кто работал в колхозах или на машинно-тракторной станции, в принципе, уже считались совершенно другой кастой. И грубый неквалифицированный физический труд оставляли приезжим горожанам. А на уборочной они обычно зарабатывали настолько много денег, что потом спокойно могли купить себе мотоцикл. Не какой-то там велосипед, а мотоцикл!

Тогда не знали таких модных слов – «байк», не было «рокеров» и прочих буржуйских заманух, но гоняли сельские мальчишки на мотиках и мопедах по селам неслабо. И уже это изначально порождало между сельскими и городскими некие трения. Были и другие моменты. Например, в селах говорили на смеси украинского и русского – на суржике. Горожане в основном говорили на русском. Украинский и суржик считались признаком некой убогости и забитости, провинциальности и дремучести. А сельских хлопцев дразнили обидной кличкой – «быки».

Отсюда и драки…

Был еще один камень преткновения – «быки» по вечерам приходили к городским на танцы. А поскольку сельские девочки были уже как бы «не то», то… В общем, как ни банально, но шерше ля фам… И как раз на почве извечного соперничества мужчин перед дамами и происходили постоянные стычки. Правда, все было чинно-благородно – драки обычно происходили один на один и до первой крови, а если была какая общая свалка, то упавших не добивали и вообще не наступало озверение и месилово.

То ли дело 21 век…

Седьмое лирическое отступление о морали, идеологии и простых человеческих качествах

Сегодня много говорят о морали и аморальности. С началом развала СССР стали снова ругать свое прошлое – мол, коммунисты не так руководили, не то строили, не туда стремились. И на первый взгляд, после открывшихся архивов и белых пятен истории вроде бы так оно и было – ужасы сталинского режима, лагеря, кровопролитная война с массой ненужных жертв…

Но это было только на первый взгляд.

А потом, когда прошло пять, десять, двадцать лет – вот тогда стало ясно, что шли-то мы туда! Потому что тогда мы жили лучше! Может, в целом, беднее, но равноправие – было, справедливость – была, уверенности в завтрашнем дне – хоть отбавляй! И от каждого – по способностям, каждому – по труду. Каждый мог сам ковать свое будущее – учиться, работать, делать карьеру…

Да, были ошибки, просчеты, нас втравливали в войны, нам навязывали экономические доктрины, нас не хотели видеть сильным государством. И первым делом стремились уничтожить морально. И как раз именно это было сложно сделать. Потому что была мораль! Была у людей совесть и честь!

Когда коммунистическая партия перестала осуществлять жесткое идеологическое руководство за моралью и нравственностью граждан бывшего СССР, то сразу же место морали заняла аморальность. Оскотинение пошло стремительными темпами, а все то животное, что есть в любом человеке, моментально полезло наружу… Как-то очень быстро скотство стало чуть ли не добродетелью, профессия проститутки – престижной, бандит и рэкетир стал уважаемым членом общества, вор – основой добропорядочности, взяточник – умело ориентирующимся в конъюнктуре. И это было только началом.

А позже полезло такое, что странно было – как все эти люди жили в СССР? Откуда в них взялось жлобство, хамство, агрессия и ненависть ко всем, кто имеет другое мнение, отличное от их мнения, где они взяли столько уверенности в том, что только они вправе решать, как жить другим людям?

И все это в самой отвратительной и мерзкой форме воплотилось именно в стране, в которой жил Никита Васнецов – в Украине. Правда, все это случилось через много лет после того, как мальчик стал взрослым…

…Но вернемся к продовольственной программе и работе в полях.

В целом трудовой лагерь напоминал пионерский. Пионерские лагеря сегодня в некоторых постсоветских странах снова заменили на лагеря скаутов. В принципе, это было одно и то же. Ведь сама пионерская организация были скопирована со скаутских отрядов, просто галстуки стали красными, а идеология – коммунистической.

Так вот, в пионерских лагерях было больше развлечений – игры, походы, если лагерь был на море или речке – то и купание. А также просмотр кинофильмов, кружки по интересам, спорт и те же танцы. Все то же самое было и в трудовом лагере, просто днем вместо пляжа была работа в поле. Но в целом в конце смены в этом лагере детям, ударно трудившимся даже выплачивали заработную плату. И хотя Никита всегда выполнял норму, получал он на руки денег не так много – где-то рублей 12–15. Хотя некоторые его товарищи зарабатывали до 70 рублей – примерно зарплата школьной уборщицы за месяц работы. Позже Васнецов догадался, что существует такое явление, как «приписки» – когда то, что собрали на поле одни школьники, преподаватели или бригадиры приписывали другим и, конечно же, себе. Ведь колхоз платил деньги за трудодни, то есть, за общий объем выполненных работ, а кто и сколько – это уже решало школьное руководство.

Но финансовые вопросы тогда Никиту особо не волновали.

Куда волнительнее было другое – например, танцы. Когда мальчик долго не решался не то что пригласить девочку на танец – даже вообще туда пойти. Никита жутко стеснялся и не мог пригласить понравившуюся ему девочку потанцевать.

Танцы в то время были только двух видов – быстрые и медленные. Быстрые – это было просто: все выходили в круг и более-менее в ритм музыки дергались, пытаясь неумело демонстрировать твист или буги-вуги. Название этих стилей Васнецов узнал намного позже, когда стал более-менее разбираться в рок-музыке. Быстрые танцы почти никто не умел танцевать – все просто тряслись в общей толпе, бестолково размахивая руками и лишь немногие понимали, как надо танцевать. Как правило, эти немногие были «бальниками» или «народниками» – то есть, занимались бальными или народными танцами. И потому что они учили хореографию и были пластичными, координированными, да и вообще имели навыки танцев, то и выделялись на любой дискотеке. То есть, не дергались, а танцевали.

Но, по мнению Никиты, у танцоров-ребят был один недостаток – они ходили прямо, будто проглотили аршин. В общем-то, со стороны это было хорошо – мальчики были стройными и подтянутыми, но все же Васнецову казалось, что они просто дерут кверху нос и вообще зазнайки. Хотя, где-то так оно и было.

Медленные танцы… Оооо, это было нечто1 Главное – осмелиться выбрать девочку, подойти к ней и пригласить на танец. КАК! Как это сделать? Как сказать?! А потом – как танцевать? Насколько близко прижиматься? И можно ли прижиматься? А куда руки девать? А как вести? А если на ноги наступишь?

Одним словом, танцы – это было такое незабываемое приключение… когда совершенно легально мальчик мог положить руки на талию или на плечи девочке, когда она идет туда, куда ты ее ведешь… В общем, мир эротики и целомудрия, первые робкие шаги во взрослую жизнь…

А потом, если все сложится, сидеть под одеялом в кинотеатре под открытым небом, смотреть фильм с Бельмондо в главной роли, отгонять от своей девушки комаров и млеть, когда она прижимается к твоему плечу, так нежно и доверчиво.

И жевать припасенный с ужина хлеб с маслом, посыпанный сахаром…

Глава девятнадцатая, где читатель узнает о том, какое было в ССССР среднее образование и почему до сих пор это образование во всем мире считается самым лучшим?

Трудовые лагеря в чем-то сближали советских школьников. Тех одноклассников, которые не жили в соседних дворах. Но поскольку в той школе, где учился Никита Васнецов, были в основном дети рабочих Днепровского и Южного машиностроительных заводов из построенных для них окрестных новостроек, то дети не особо были друг с другом знакомы и после школы не пересекались. Поэтому трудовые и пионерские лагеря часто гораздо сильнее могли сдружить незнакомых мальчишек, и что гораздо важнее, девчонок.

Нет, конечно были и спортивные секции, и всякие там кружки народного творчества, и зарождающиеся в конце 70-х-начале 80-х дискотеки, выросшие из танцевальных площадок… Но там познакомиться мальчикам и девочкам, а точнее, юношам и девушкам было весьма сложно. Ну, индивидуально да, некоторые там знакомились, но в, так сказать, массовом применении это было проблематично.

Зато вот такие летние лагеря, где школьники круглосуточно находились в одном коллективе и днем, и ночью, как раз очень сильно способствовали не только зарождению симпатий между представителями противоположного пола, но и ускоряло полове созревание. Ну и – куда ж без этого – первое сексуальное воспитание.

Правда, на таком, дворовом уровне.

И все же это было достаточно искренне, без пошлости. Да и то самое сексуальное образование из всего класса получали всего несколько человек. И только уже в восьмом, девятом и десятом классах большее количество мальчиков и девочек узнавали, откуда на самом деле берутся дети. И уже не хихикали на уроках анатомии, как когда-то раньше на уроках биологии при упоминании пестиков и тычинок.

Кстати, что касается уроков и вообще образования, то советские школьники имели лишь один пробел – как раз в аспекте сексуальных отношений меду мужчиной и женщиной. Да и слова-то такого – «секс» они не знали. В среде школьников ходили термины «пилиться», «чикаться». А если девочка или мальчик встречались и занимались «этим самым», то про них говорили, что «она с ним ходит».

Но в остальном школа давала достаточно разносторонние знания, и недостаток сексуального просвещения вчерашние школьники, ставшие взрослыми, как-то без проблем восполняли. Создавались семьи, рождались дети и даже делались аборты.

Только об этом старались не распространятся, ибо культ семьи был гораздо важнее сексуального воспитания. Как оказалось потом, это было достаточно мудрое решение, как тогда говорили, партии и правительства…

Восьмое лирическое отступление о морали, идеологии и простых человеческих качествах

Сегодня у постсоветского народа принято ругать свое прошлое. Это началось вскоре после того, как в СССР был развенчан культ личности Йосифа Виссарионовича Сталина. Причем, ругал Сталина и рассказывал о его злодеяниях тот, кто при жизни «тирана» и «диктатора» беззаветно и преданно ему служил. И выполняя его волю, помогал совершать все те злодеяния, о которых потом рассказывал с высоких трибун. То есть, раскрывал советскому народу страшные тайны Никита Сергеевич Хрущев – первый помощник Сталина. И потом так повелось, что каждый следующий руководитель советского государства обличал недостатки своего предшественника. После Хрущева СССР возглавил Леонид Ильич Брежнев, который сразу же развенчал культ личности Хрущёва. После Брежнева к власти пришел Константин Устинович Черненко, который, как говорили остряки, возглавил Советский Союз, не приходя в сознание, так как все время лежал в клинике практически при смерти. А потом уже государство возглавил Юрий Владимирович Андропов, бывший председатель всесильной спецслужбы – Комитета государственной безопасности СССР. И он так же сразу же начал развенчивать, обличать и критиковать Брежнева. Черненко он трогать не стал – тот просто не успел «накультивировать». Правда, Андропов стал не столько критиковать, как сразу сажать в тюрьмы тех, кто при Брежневе находился, как говорится, на коне.

Только Андропову не удалось полностью переформатировать Советский Союз и посадить всех тех, кто, по мнению председателя КГБ, мешал строить светлое будущее – социализм. Потому что он и сам вскоре помер. Ведь все «кремлевские старцы» – руководители коммунистической партии, а, значит, руководители советской империи, действительно были дряхлыми стариками. Всем им было за 70, а то и за 80 лет, поэтому здоровье не позволяло им быть эффективными управленцами, хотя они и занимали высокие ответственные руководящие посты. Один лишь Леонид Ильич Брежнев умудрился держать в своих руках и своих соратников, и все государство целых 17 лет. Но вот после его смерти как-то быстро все посыпалось…

…Если не заходить в дебри политики и не сильно углубляться в экономику, то можно было найти массу преимуществ в том, советском периоде жизни Никиты, а также практически всех окружающих его людей. А если бы КПСС – коммунистическая партия Советского Союза – поменьше бы тратила денег на всякие там слабо развивающиеся страны Африки и Азии, которые якобы выбрали путь социализма, а развивала бы чуть сильнее развитые страны СССР, то этих преимуществ было бы больше.

Тем не менее, главным преимуществом в Советском Союзе было бесплатное, но, тем не менее, очень качественное образование. И среднее, и среднетехническое, и средне-специальное, и высшее. И если советские институты выпускали специалистов – то они были на уровне, как тогда говорили, мировых стандартов. Нет, конечно, не все вузы готовили классных спецов. В СССР было полно инженеров, которые путались в сопромате и не знали разницы между бетоном и цементом, были геологи, которые не смогли бы отличить магнитный железняк от колчадана. Но все же подавляющее большинство получивших высшее образование в СССР соответствовали тому, что было написано в их дипломах.

До сих пор специалисты советской школы считаются лучшими не только в современной Украине или в России, но и в мире. Например, советские врачи без проблем переучивались и работали во всех странах Европы и мира, а советских строителей с удовольствием брали в любую зарубежную фирму. Потому что те же врачи на Западе без кучи диагностической аппаратуры и шагу не ступят, а наши врачи со стетоскопом и обыкновенной десертной ложкой могли поставить предварительный диагноз.

И даже назначить лечение.

Но базой для всех будущих врачей, строителей, геологов, летчиков, инженеров, милиционеров, журналистов и прочих-прочих-прочих служило все же среднее образование. Оно в СССР было политехническим. То есть, в советских средних школах дети изучали все предметы, независимо от своих, так сказать, наклонностей – гуманитарных или технических. Поэтому будущие гуманитарии, скажем, Ахматова или Шолохов, изучали бином Ньютона и таблицу Менделеева, а будущие технари, Сахаров или Королев, зубрили Пушкина и пересказывали «Тихий Дон».

Никита был гуманитарием.

Как вы помните, он с детства просиживал все свое свободное время в библиотеках, проглатывал книгу за книгой, поэтому, конечно же, его любимыми уроками были русская и украинская литературы, история, география, отчасти астрономия, зоология, а потом анатомия и обществоведение. Какие-то разделы физики, например, оптика, а также химии его тоже интересовали, но уже меньше. И уж совсем не нравились математика и геометрия, а позже – алгебра и тригонометрия.

Кроме того, любивший рисование, Никита ненавидел черчение. Потому что был неаккуратным. Его чертежи напоминали больше абстрактный автопортрет, а не чертеж, например, какой-то болванки или параллелепипеда. Самое интересное, что рисование и черчение преподавал один и тот же учитель по прозвищу Кисточка. Этот лысый смешной мужик просто свирепел, когда Никита сдавал ему очередной чертеж. И однажды Кисточка влепил ему кол в четверти! То есть – единицу! С такой оценкой нельзя было перевестись в следующий класс и учиться дальше, пришлось бы оставаться на второй год. И если бы на черчение не навалилось все семейство Васнецовых – чертили и мама, и отчим, и даже соседи помогали – то Никита не закончил бы седьмой класс. И долго еще он вспоминал бессонные ночи за чертежами, как страшный сон.

Точно так же пришлось однажды пересдавать и тройку за экзамен по геометрии – Никита вытащил самый нехороший билет и еле-еле что-то смог ответить. А так как аттестат у него за восьмилетку нарисовался вполне приличный, то тройка портила всю картину. Поэтому пришлось поднапрячься, тем более что геометрию преподавала классный руководитель, которая сама была не заинтересована получать из твердого «хорошиста» троечника. Ибо за успеваемость советских учителей начальство из районо – районного отдела народного образования – «драло» немилосердно. Ну и снижали, конечно, зарплату. То есть, классность. А школьное начальство давало больше классных часов в нагрузку, то есть, тех, которые оплачивались по самому низкому тарифу.

Спустя почти десять лет после окончания школы сам Никита, окончив институт физкультуры, станет работать физруком в одной из школ Днепропетровска. И на собственной шкуре ощутит, какой это нелегкий труд – быть преподавателем и педагогом. Причем, этот тяжелый и нервный труд всегда очень скудно оплачивался. Поэтому в школах все времена работали в основном женщины. Основные кормильцы и добытчики – мужчины – просто не могли прокормить свои семьи на эти гроши.

Тем не менее, работали советские учителя на совесть, вдалбливали знания даже в совершенно дубовые головы. Даже спустя много лет после окончания школы Никита четко помнил многие правила орфографии и пунктуации, писал практически без ошибок. И даже если не помнил правила, то интуитивно писал грамотно. Потому что твердо знал, как надо писать. Впрочем, у него с детства было, что называется, врожденное чувство слова. Может быть, поэтому спортсмен, в конце концов, стал журналистом…

Тогда, в последних классах мальчик еще не знал, кем он хочет стать. Конечно, ему нравилась история, литература, но как это может стать профессией – Никита не представлял. Ну, кроме профессии учителя, конечно. Мама все время хотела, чтобы ее сын пошел поступать на юридический факультет в университет, причем, лучше всего в Киеве. Но сам Васнецов-младший представлял себе профессию юриста больше по фильмам о милиции, а также по ролям прокуроров. Прокуроры были какими-то скучными, а все следователи и оперуполномоченные милиционеры – какими-то слишком агрессивными. Потому что в фильмах они больше дрались и стреляли, нежели цитировали законы. И совсем не были похожи на знаменитого сыщика Шерлока Холмса, который лишь силой ума расследовал сложные преступления. Так что в милицию Никиту особо не тянуло. Тем более, не собирался он стать и адвокатом. Защищать всяких подонков не входило в его жизненные планы.

По настоянию материи он все же после окончания школы дважды ездил поступать в Киевский университет. Но первый раз забыл приписное свидетельство из военкомата, без которого будущего призывника не допустили к сдаче документов в приемную комиссию. Поэтому вернулся домой. А на следующий год тупо завалил экзамен по истории.

И снова прилетел назад, в Днепропетровск. Ведь билет на самолет Днепропетровск-Киев стоил тогда, хоть и дороже билета на поезд, но все равно каких-то там 20–25 рублей. Что вполне было по карману среднестатистическому гражданину. Поэтому хотя бы раз в год можно было себе позволить слетать посмотреть Киев или даже Москву.

Если бы кто-то сказал Никите, что через двадцать лет он все-таки будет жить в Киеве – он бы не поверил. Не говоря уже о том, что он вообще эмигрирует в Португалию…

Но кто знает свое будущее? Кто может понять, кем он станет? Многие, конечно, в детстве и юности намечают себе цель – профессию выбирают, или мужа. И, что интересно, неукоснительно следуют выбранной цели. Причем, достигают ее.

Но факт остается фактом – Никита Васнецов не знал, кем он хочет стать. Чем-то привлекала профессия геолога, чем-то – профессия военного. Он даже одно время с двоюродным братом Сергеем хотел поступать в Суворовское военное училище. Поэтому после окончания школы решил пойти на завод, на котором работали его родители, поработать там до армии, отслужить и потом уже определиться, в какой институт поступать. Тем более что у отслуживших два года в Советской Армии – или три, если в Военно-Морском флоте – были льготы при поступлении в любой вуз. Причем, в некоторые – где был недобор – брали даже без экзаменов. Особенно, в пединституты, где катастрофически не хватало мальчиков.

Не имея в жизни конкретной цели – не только в выборе профессии, но и вообще – Васнецов лишь в общих чертах представлял себе свое будущее. Потому что еще толком не знал, кем он хочет стать, в какой институт поступит, и как вообще будет строить свою жизнь.

И только когда в 16 лет он случайно попал на тренировку по спортивному скалолазанию, когда он за два года стал одним из лучших в области, когда попал на Кавказ и в первый раз оказался в горах – вот только тогда что-то шевельнулось у мальчика в душе.

Но вместе с горами в его сердце пришел новый страх. Правда, точно так же пришли и песни под гитару, и романтика палаток и костров, и покорение вершин. И даже преодоление собственных слабостей. То есть, пришло понимание, как преодолевать собственные страхи.

Старые детские и школьные страхи как-то позабылись – перед окончанием школы Никита здорово подрос и его рост составил 1 метр 87 сантиметров. Да и немного окреп, так что уже особо не боялся, что кто-то захочет его отлупить. Впрочем, в старших классах его перестали третировать одноклассники. Физическая сила уже не очень-то и котировалась, а Никита мог здорово помочь одноклассникам на уроках и, главное, на экзаменах. Это ценилось, так что школьные подначки сами собой сошли на нет.

Перестал Никита бояться не только хулиганов, но и отношений с девушками. Он, конечно, еще не знал, как конкретно вести себя с противоположным полом, но страха перед ним уже не испытывал. Одним словом, детские и юношеские страхи его уже не беспокоили.

И тут – совершенно новый страх!

С которым ему надо было научиться бороться…

Глава двадцатая, в которой у Никиты появляется новый страх, от которого он успешно избавляется

Как вы уже помните, со спортом Никита Васнецов дружил с детства. Ну, как дружил? Скорее, был знаком. С первого класса он стал заниматься плаванием, сбежав из музыкальной школы, о чем много лет спустя горько сожалел. Проплавав до пятого класса, Никита увлекся велоспортом – ведь его мать была перворазрядницей в этом виде спорта. Васнецов пошел по стопам матери, да так удачно, что почти выполнил нормы на первый разряд. Но внезапно охладел к велику и забросил шоссейные гонки.

С седьмого по десятый класс он так и не нашел себе вид спорта по душе – пробовал играть в шахматы, благо, отчим научил его играть еще в первом классе, потом год занимался вольной борьбой, но это тоже не пошло…

Однажды, в десятом классе приятель Никиты Андрей Ермилов позвал его с собой на тренировку по скалолазанию. Васнецов даже не знал, что вообще есть такой вид спорта. Он читал про путешественников, про альпинизм, а скалолазание, по его мнению, было просто составной частью этого самого альпинизма. Да и какой это спорт – груженные рюкзаками люди лезут вверх, на гору. Не спорт вовсе, а так – туризм.

Как оказалось, такой вид спорта – горный туризм – тоже существовал. Правда там больше ценилось количество протопанных пешком с огромным рюкзаком километров, а не сложность вертикальных подъемов по горным вершинам.

Был еще водный туризм – на плотах, лодках, всяких там каноэ и байдарках. Был пеший туризм – просто переходы между пунктами А и Б. Был даже велосипедный туризм – то же самое, но на великах.

Но вот альпинизм был круче всех. Там надо было не просто пройти маршрут, а пройти маршрут вверх – взойти на вершину какой-нибудь горы. Вернее, не какой-нибудь – а определенного класса, то есть – определенного уровня сложности. И после покорения какого-то количества таких вершин разного класса – снежных, скальных, ледовых – спортсмену присваивался определенный разряд.

Скалолазание было более простым видом спорта. Ну, как простым – простым в плане организации соревнований и, наверное, по сравнению с альпинизмом, с более понятной и простой системой определения лучших. Ведь действительно, все просто – спортсмену просто надо подняться по определенному скальному маршруту. Соревнования шли на время – кто быстрее, тот и победил. Такая легкая атлетика в вертикальном направлении. Маршруты были на «скорость» и на «сложность». Был даже такой вид – парные гонки, когда одновременно стартовали вверх два спортсмена, потом, когда они достигали отметки вверху, спускались вниз, менялись маршрутами и снова бежали вверх. Счет обычно шел на секунды – 50 метров вертикали преодолевались, бывало, за 50–55 секунд.

Лазание «на сложность», конечно же, было гораздо более медленным, но гораздо более зрелищным. Там были и карнизы, и отвесные участки, и так называемые «зеркала» – совершенно гладкие куски скальных участков с минимальным количеством «зацепок» – выступов, трещин, отверстий. Причем, когда в Советском Союзе, в частности, в Крыму уже все маршруты скалолазами были изучены и многократно облазанными, что называется, «вылизанными», то перед соревнованиями судьи «чистили трассы». Они не просто создавали новые маршруты, убирая еле державшиеся, как из еще называли, «живые» камни, но и сбивали молотками крупные зацепки. Или цементом заполняли большие выбоины или трещины. После чего бывало так, что спортсмен, много раз лазавший этот маршрут, закидывал руку или ногу на уже выученную наизусть зацепку, а там – зацементировано. И неудачник срывался…

Срываться в скалолазании было безопасно – это же не в горах, где срыв часто означает или травму, или даже смерть спортсмена. Если, конечно, он, как следует, не организовал страховку. Скалолазы вначале всегда лазили с капитальной, так называемой «верхней страховкой» – когда веревка через верхний блок шла к спортсмену и при срыве он просто на ней повисал. Уже после конца 80-х советские скалолазы пошли по пути «буржуев» и стали лазить с нижней страховкой. То есть, совсем как альпинисты – когда спортсмен лезет вверх и по пути вщелкивает в точки страховки свою веревку. Падая, он пролетал до ближайшей точки страховки и после нее пять-семь метров в свободном полете. По инструкции промежуточные точки страховки – крюки, закладки или шлямбура – должны были располагаться каждые 5–6 метров.

Но всего этого Никита не знал.

Первый раз он пришел на тренировку скалолазов в парк имени Шевченко. Там, под мостом, который соединял правобережную часть Днепропетровска с Комсомольским островом, бала небольшая скальная гряда – участок, на котором гранит выступал из-под почвы. Высота этого участка гранитных скал была примерно 7–8 метров. Этого вполне хватало для тренировок техники лазания по скалам. И все днепропетровские альпинисты свои первые шаги делали именно на этих скалах. А уже потом штурмовали и крымские скалы, и кавказские горы.

Никита не умел лазить по скалам. В детстве он, конечно, как и всякие мальчишки, лазил по деревьям и даже по старым домам. Но там было совсем другое – и не так высоко, и не так опасно. Даже падая с дерева, он мог ухватился за ветку, а если и падал – и такое бывало, то максимум, что получал – это ушибы и синяки.

На скалодроме падать было не только куда – внизу были гранитные валуны. После падения, упавшего ждали гораздо более серьезные травмы, чаще всего – смертельные. Кстати, однажды так и произошло – одна девочка, из горных туристок, отрабатывая хождение в связке, была сдернута партнером, а так как она не была пристрахована, то с самого верха улетела головой вниз и… Шансов у нее не было, потому что даже в каске, упав спиной на один из валунов, любой человек получал травмы, как сейчас говорят, не совместимые с жизнью.

В то время Никита не представлял, насколько опасен этот вид спорта. Тем не менее, когда его прицепили к веревке и сказали лезть вверх, что-то в груди у него екнуло. Но поскольку он, в принципе, трусом не был, то полез. Полез быстро, ловко, особо не разбираясь, куда надо лезть – руки сами хватались за подходящие выступы, а ноги становились в подходящие трещины. Одним словом, он довольно быстро выбрался на самый верх.

И посмотрел вниз.

Лучше бы он этого не делал.

Только когда он глянул вниз – только тогда он понял, на какую высоту взобрался. Восемь метров, когда ты внизу – это пустяк. Восемь метров, когда ты наверху – это охренительно много. Точно такое же чувство появляется у человека, когда он впервые взбирается на вышку в бассейне. Снизу кажется, что три метра – фигня. Но попробуйте выйти на трехметровую вышку и прыгнуть.

Никита имел возможность вспомнить свое плавательно-прыжковое прошлое. Он прыгал и с трех, и с пяти метров. И несколько раз больно бился о воду животом. Здесь же было восемь метров, а внизу была не вода, а камни. Хотя он был пристегнут к веревке, когда ему снизу приказали ее отпустить, раскинуть руки и отклониться спиной назад, чтобы его на этой веревке спустили, он только намертво эту веревку стиснул и не мог, физически не мог не только отклониться назад – он не мог даже отлипнуть от вдруг ставшей такой родной скалы.

Конечно, стоящим внизу опытным альпинистам было смешно наблюдать за испуганным новичком. Риска не было никакого – страховка скалолазов шла через блок. То есть, веревка, к которой был пристегнут Никита, была переброшена через гладкие железные прутья моста, точнее, технического мостика, расположенного под основным пешеходным мостом. И, если бы он сорвался, то просто повис бы на этой веревке толщиной в 10 миллиметров. Потом, когда он учил теорию альпинизма, он узнал, что такая веревка держит на разрыв две тонны.

Но в тот вечер таких знаний в голове у Никиты не было. И он не мог преодолеть свой естественный, инстинктивный страх – взять и повиснуть на веревке. Да еще и раскинуть руки в стороны. На самом деле руки в стороны надо было расставлять, чтобы не закрутиться и не удариться случайно о скалу спиной или, что еще хуже, головой. Хотя, на самом деле, в тот раз спортсмены нарушили технику безопасности, пытаясь заставить новичка спускаться «парашютом». Увы, способом спуска «дюльфер» Никита тоже не владел, а днепропетровские секции альпинизма не особо шиковали, чтобы рядом с трассой для лазания бросать еще веревки для «дюльфера». В общем, он висел, его более опытные напарники внизу уговаривали его перебороть страх и спуститься, а время шло. Как говорится, в детективных романах, смеркалось. И, волей не волей, провисев наверху, точнее, простояв на выступе минут пятнадцать, Никита нашел выход – он начал спускаться вниз точно так же, как и поднялся – лазанием.

В принципе, это был неплохой вариант – часто альпинисты в горах не «дюльферяют», спускаясь по веревкам вниз на специальных приспособлениях, а именно лезут вниз тем же способом, что и лезли вверх. Конечно, страхуясь по дороге, идя в связках-двойках. Это – более надежный, хотя и более медленный способ.

Никита лез долго. Время он не засекал, оно для него остановилось. Но он слез. Не упал, не сорвался, не застрял наверху, как некоторые. Потому что еще одного паренька, который наотрез отказался спускаться вниз, полез снимать инструктор. Устроил настоящие спасательные работы, как в горах. Так что на фоне этого мальчика Никита выглядел не так плохо.

Внизу ему ничего не сказали. Не похвалили, не наругали. Просто сказали сматывать веревку и приходить на следующую тренировку. И только тренер отметил для себя необыкновенное упорство и неординарное мышление новичка. Именно тренер, Виктор Шардин позже взял Никиту в оборот и сделал его чемпионом. Но это было только через три года…

А тогда Никита понял, как можно преодолеть новый, только что появившийся у него страх – страх высоты. И уже через неделю он лихо летал на веревке по всем выступам небольшого скального участка под мостом, выучив способ под названием «парашют», который позволял не только спускаться вниз, но и перелетать на веревке, как какому-то киногерою, с одного участка на другой. Примерно такой трюк исполнял в фильме «Новые приключения неуловимых» Яшка-цыган. И Никита, освоив работу с веревкой, совершенно потерял свой страх высоты, который только недавно приобрел.

И еще он понял, что избавиться таким образом можно от любого страха.

Это ему предстояло делать еще много лет.

Потому что страхи у него еще были.

Глава двадцать первая, в которой становится понятно, как в советское время можно было стать суперменом и человеком-пауком

Альпинизм в СССР спортом как бы не считался. Нет, проводились чемпионаты Советского Союза, других союзных республик. Там оценивали сложность восхождений разных команд на разные горы, которые были или на Кавказе, или в Средней Азии. И потом раздавали места – кому первое, кому второе, кому третье. Ну, и медали давали, и грамоты. Но все равно – как-то это не было похоже на спорт, где соревнуются по принципу «выше, быстрее, сильнее». А тут какие-то небритые мужики неделями сидят в своих палатках, то и дело вылезают из них, лезут куда-то в гору, долбают там каменные стены молотками, вбивая в них крючья и навешивая веревки, потом спускаются вниз, потом снова навешивают… В общем, за несколько дней пролезают-проползают до самой вершины, после чего спускаются вниз. И это – спорт? Это – отдых? Не зря говорят: если альпинизм – это отдых, то что такое каторга?

Но в гору лезут неделями – это если по гималайской системе. Если восхождение идет в несколько этапов. Часто восхождение проходило за один день – это если скальная стенка, к примеру. Такие восхождения оценивались в скальном классе. А были еще высотный, снежно-ледовый классы, были траверсы – это когда сразу несколько вершин покоряли за одно восхождение. Но, в любом случае, больше здесь оценивались не возможности спортсменов, не их мастерство, а сложность самих восхождений. И многие знаменитые альпинисты совершенно не напоминали чемпионов – обычные такие дядьки, бородатые, некоторые даже с рыхлыми телами, не накачанные-мускулистые, в общем, не супермены. Хотя Никита позже сам видел, как худющий чемпион СССР Сергей Казбеков взбирался по совершенно гладкой отвесной скальной стене, как какой-то человек-паук. И, что удивительно, даже вблизи на этой стене не было заметно каких-то более-менее серьезных выступов или трещин. Сам Никита никогда в жизни так бы не смог.

Даже спустя много лет после занятий альпинизмом и скалолазанием.

Но, вообще-то, «чистым» альпинизмом Никита занимался несерьезно – просто летом, как многие его товарищи по секции, выезжал на Кавказ, в альпинистские лагеря, где за 20 дней совершал восхождения на разные вершины. И набирал количество этих самых вершин для повышения своего альпинистского разряда. Так, в первый раз за восхождение на перевал и вершину класса 1-Б давали значок «Альпинист СССР». А уже на 3-й разряд надо было покорить одну «единичку» и две «двоечки». То есть, три горы. И так далее, по нарастающей.

Всего в советской альпинистской классификации было пять категорий сложности, но каждая подразделялась на две подкатегории. Так, например, единички были одного класса – 1.Б, потому что 1-А – это была просто тропа. Шел-шел и пришел на вершину. Для примера, 1-А – это гора Эльбрус. Там не надо было никуда лезть, а просто идти по тропе. Разве что высота – больше 5 тысяч метров над уровнем моря. А так – 2-А и 2-Б, 3-А и 3-Б, 4-А и 4-Б, 5-А и 5-Б. Пятерки ходили уже мастера спорта, на чемпионатах Союза, там были суровые маршруты. А «двоечки» – просто идешь пешком и в двух-трех местах надо пролезть десяток метров по скале или по льду… Все это и называлось альпинизмом.

В основном смысл этого спорта был не в преодолении времени или пространства, или демонстрация силы – нет. Альпинизм – это, скорее, борьба с самим собой, со своими слабостями в суровых погодных условиях.

Конечно, нелегко поднять стокилограммовую штангу. Но это все-таки в теплом зале, десять секунд продержал – и ты чемпион. А попробуй поносить пару дней 30-килограммовый рюкзак! В дождь, в снег, когда мокрый, усталый и голодный! Да с этим рюкзаком еще подняться по скальной стене! Или по ледовой, что еще хуже. Или по колено в снегу переть пять часов верх! Да еще и на высоте, где воздуха не хватает!

А потом, когда приходишь в базовый лагерь, надо еще приготовить на примусе поесть – себе и команде. И примус-то еще разжечь надо, это вам не газовая печка дома на кухне! А перед этим еще и палатку поставить. Причем, быстро, потому что лупит дождь, а ветер плюет в лицо с такой силой, что, кажется, сейчас сдует к чертовой матери со склона и тебя, и всю твою команду мокрых, голодных и уставших пацанов и девчонок.

Вот что такое альпинизм!

Нет, альпинизм Никите в целом нравился. И альплагеря были неким продолжением пионерлагерей. Которые, кстати, Никита как раз не любил. Ведь мы помним – в детстве он был самым низкорослым, за что его часто били. Или обижали. Зато в альплагерях все были друзьями, все друг другу помогали, пели песни у костра. Или, если жили в корпусе или в домиках, то собирались в комнатах, пили чай, гитара, песни Высоцкого, Окуджавы, Визбора и многих других бардов. Именно в альплагерях Никита снова стал петь – голос его окончательно окреп и звучал очень неплохо. А потом, через некоторое время Никита и сам научился играть на гитаре, а потом и сам стал сочинять свои собственные песни. Но это было потом…

…После школы, как раз тогда, когда Никита стал ходить в секцию альпинизма, он существенно вырос. И стал довольно высоким парнем – почти метр девяносто. Без трех сантиметров. Для альпиниста высокий рост – это неплохо, высоко можно закинуть руку или ногу, если лезть по скале. Правда, самые классные скалолазы как раз были ниже среднего роста. Потому что высокие часто потом становились слишком тяжелыми. Но пока Никите было только 16 лет, он все еще был довольно легким и цепким, так что высокий рост был его преимуществом.

И все же нравился альпинизм Никите гораздо меньше, нежели спортивное скалолазание. Вот там действительно был спорт – эдакая легкая атлетика по вертикали. Было и лазание на сложность – там были совсем другие скорости, и совсем другая техника. Но в те времена в моде были «беговухи» и чаще всего нужны были больше сила и скорость, нежели цепкость и выносливость.

Большинство соревнований проводились на скалах в Крыму, а соревнования на первенство города или области – на запорожских скалах острова Хортица. Там маршруты были высотой примерно 20–25 метров, и было где разбежаться. Были и маршруты высокой сложности. К тому же, хортицкие скалы были из гранита, трение на них было не такое хорошее, как на скалах крымских, поэтому проходить маршрут на Хортице было труднее. Никита вначале, конечно, набил руку, точнее, руки на «домашних» скалах в Днепропетровске, на набережной под мостом в парке имени Шевченко. Там тоже был гранит, и вскоре все маршруты он там облазил вдоль и поперек. А еще на бетонной опоре моста кто-то из альпинистов выдолбил углубления и вскоре вертикальные маршруты на этом «быке» стали самыми популярными для местных мастеров скалолазания. Никита мастером пока не был. Но он был, что называется, «восходящей звездой», подающей большие надежды. Поэтому тоже стал примеряться к этим маршрутам. И даже одолел первые два метра. Увы, на дальнейшее ему не хватало ни сил, ни техники…

Зато сами скалы Никита очень хорошо освоил. И даже выполнил 3-й разряд на домашних соревнованиях по скалолазанию, так сказать, на внутрисекционных. А следующий выезд на сборы, в конце которых также проводился чемпионат Днепропетровской области по скалолазанию, был уже в Запорожье на Хортице.

Запорожские скалы Никите понравились. Самое главное – они были высокими. Было совсем не страшно, наоборот – было интересно. А то, что это за скала – раз-два и ты уже наверху. На Хортице надо было постараться, попотеть, чтобы пройти маршрут. Тем более что это был не просто кусок скалы, на которую надо взобраться, нет. Вначале судьи – опытные скалолазы, мастера и кандидаты в мастера спорта – сами пролезали по этой скале доверху и оценивали сложность будущей трассы. Потом они вешали ограничения – красные ленточки, за которые заходить было нельзя. Да что там заходить – касание за пределами ограничения рукой, ногой и вообще любой частью тела каралось штрафными баллами. Могли даже и снять с соревнований. В общем, ограничения с двух сторон оставляли участникам узкий коридор, по которому они обязаны были пройти маршрут доверху и там, наверху либо коснуться карабина, либо красной тряпки, привязанной на финише, или красного пятна наверху. Обычно его рисовали краской.

Иногда судьи могли специально сбить какой-нибудь очень уж удобный уступ на маршруте, который делал его слишком уж легким. И без этого, как говорят скалолазы, «ключика» пройти трассу становилось крайне проблематично. В этом и крылся подвох – обычно расклад маршрута опытным скалолазам становился ясен сразу после старта и первых 2–3 метров. После чего они начинали двигаться уже в определенном тактическом рисунке, и вдруг – бац – натыкались на непроходимое место. Именно на таких «ключиках» чаще всего и срывались многие, даже очень опытные спортсмены.

Никита был не опытным – он был просто талантливым. И цепким. И высоким. Поэтому на этих своих первых областных соревнованиях не высчитывал сложность маршрута, не составлял себе расклад его прохождения – он просто полез. Его подвели к веревке, вщелкнули в карабин и прозвучала команда «Пошел». И он пошел. Вернее, не пошел, а побежал. Принцип – ноги к рукам. В скалолазание ведь важны не руки – руки быстро устают, если ты не будешь стоять на ногах. Поэтому важнее было находить опору именно для ног и только потом искать, где бы зацепиться рукам.

Тогда еще не было у скалолазов скальных туфель, как сейчас – советские скалолазы преодолевали скалы в обыкновенных галошах. Только не тех, что на валенки одевают, а других – среднеазиатских, остроносых. Которые по форме как раз и напоминали скальные туфли. Крепились такие галоши к ногам просто – веревочками. Сзади, на уровне пятки вырезались две дырочки, продевалась толстая тесьма – тонкие веревки резали «ахилл». То есть, врезались в ахиллово сухожилие. Зато тесьма плотно опутывала стопу, привязывая галошу к ноге буквально намертво. Способов завязывать было несколько и этому в первую очередь учились новички. А потом уже лезли на скалу и осваивали технику лазания.

Никита пролез маршрут быстрее всех. Кажется, свои 27 метров он преодолел за 56 секунд. В ключевом месте он не затормозил, как многие до него, а просто рискнул и пролез на одном трении. То есть, не стал искать хорошую опору под ногу, а сделал ложный шаг – оттолкнувшись ногой в галоше от самой шероховатой скальной стенки, он почти в прыжке достал рукой следующую зацепку, подтянулся на руках и выкатился дальше ногами на уже заметные выступы. Одним словом, в тех соревнованиях он получил и второй разряд, и звание чемпиона области. Ну, и медаль с грамотой, соответственно.

Таким образом, он попал в сборную области с перспективой стать членом сборной Украины по скалолазанию.

Можно было готовится к сборам уже в Крыму.

Но для начала Никита решил съездить в горы.

В альпинистский лагерь.

Глава двадцать вторая, которая поясняет, чем отличаются альпинизм и скалолазание и какие лагеря были в СССР

Среди альпинистов ходило множество шуток и анекдотов про этот вид спорта – альпинизм. «Если альпинизм – это отдых, то что такое каторга?» «Если альпинизм мешает работе – бросай работу» и так далее. Действительно, в понимании советских граждан альпинизм не был спортом – это была, скорее, какая-то религия. Волосатые и бородатые мужичары, которых все путали с туристами, с огромными рюкзаками, порой с гитарами – и… «А я еду, а я еду за туманом, за туманом и за запахом тайги…» Короче, в СССР туристы, геологи, альпинисты, барды – все они были жутко похожи, поэтому ассоциировались скорее с некими бродячими то ли артистами, то ли певцами, короче, вольные бродяги, живущие в палатках и поющие под гитару всякие бардовские лирические песни. Вот такой образ был у альпинистов.

На самом деле альпинизм, конечно, допускал и бороду (кто в горах будет бриться?), и гитару (а песни у костра никто не отменял!), и даже небрежность в одежде (вместе с затрапезным внешним видом). Но все это было до первого лагеря. На вершину поднимались уже собранные, спокойные и хладнокровные профессионалы. На восхождениях не было места расхлябанности и небрежности, там шла тяжелая кропотливая работа, сравнимая разве что с работой биатлониста, который пришел на огневой рубеж. Так и в альпинизме – сначала долго идешь-идешь, как мул, навьюченный снаряжением, питанием, одеждой всякой. А пришел в лагерь, поставил палатку, приготовил поесть, поспал немного и рано утром – часиков в три – вперед, на восхождение. И там уже чистая техника – и скалолазание, и прохождение снежных и ледовых стен, и умение работать с партнером в паре. То есть, психологическая совместимость. Не говоря уже про чисто физические усилия – попробуйте несколько часов лезть по отвесной стене, цепляясь кончиками пальцев за малейшие выступы и трещины, а ногами пытаясь встать на малейший уступчик.

Может альпинизм и не спорт, но развлечением его назвать сложно. Скорее, альпинизм – это образ жизни. Например, каскадеры ведь тоже спортсменами не считаются – это профессия такая. Но попробуйте пойти в каскадеры, не имея спортивных разрядов не ниже первого, а то и кандидата в мастера спорта! С вами даже разговаривать не будут! Так и в альпинизме – без разряда по скалолазанию или хотя бы по легкой атлетике Вы дальше второго разряда не пройдете. Потому что просто топать с огромным тяжелым рюкзаком шесть-восемь часов – это только начало альпинизма. Туризм, как раз, здесь и заканчивается – притопал, поставил палатку, разжег костер и пой себе песни, лежа на солнышке кверху пузом. А вот альпинизм здесь только начинается…

В советское время все альпинисты, чтобы совершать восхождения, и, соответственно, зарабатывать разряды, а также принимать участие в чемпионатах СССР по альпинизму, летом должны были выезжать в горы. Горы в Советском Союзе были в двух местах – на Кавказе и в Средней Азии. В Крыму горы были для туристов, и лишь на побережье в районе трассы Судак-Новый Свет есть скальные маршруты достаточно высокой категории сложности. Там альпинисты тренируются в основном весной-летом-осенью. Когда тепло. Это называется «малые горы». И, действительно, высота таких «горок» примерно 800 метров. Но скальный маршрут высшей категории сложности, да еще высотой в 500 метров – это было очень и очень впечатляюще. Но только для скалолазов.

В те времена, когда Никита стал заниматься альпинизмом, советские альпинисты почти не выезжали за рубеж на какие-то супер-восхождения. Разве что штурмовали Эверест да иногда ездили в Европу или Америку по приглашению зарубежных друзей, тоже альпинистов. Только это были единичные случаи. А ездили представители сборной СССР – и даже там лишь несколько человек позволяли себе такую роскошь. Основная масса горовосходителей совершала восхождения в пределах Союза.

Мастера обычно заявляли какой-то маршрут на какую-то вершину, маршрут фиксировался в Федерации альпинизма – и вперед, идите, штурмуйте. Как там потом подводились итоги – фиг его знает. Но, в принципе, оценивалась и сложность маршрута, и скорость покорения вершины, и, наверное, фамилии тех, кто шел «брать гору». Видимо, поэтому чаще всего чемпионами СССР по альпинизму становились одни и те же?

Всем же остальным, не мастерам было гораздо проще. Для них существовали альпинистские лагеря. Это что-то вроде лагерей пионерских, но для тех детей, кто уже закончил школу. В горы ведь можно было ходить только с 16 лет, поэтому паспорт будущему альпинисту надо было иметь обязательно. Конечно, допускались исключения. Но исключениями, как правило, были дети инструкторов, известных мастеров спорта по альпинизму, членов сборных команд или тренеров. Ну, или дети обслуживающего персонала альплагеря. То есть, альпинизмом эти детки чаще всего не занимались, а просто ходили в горы с новичками или с третьеразрядниками. На более серьезные восхождения, где уже присутствовал риск, и нужно было иметь специальные навыки, несовершеннолетних, конечно же, уже не пускали.

Сам альплагерь чаще всего напоминал либо пионерлагерь, либо турбазу. Жили будущие альпинисты в домиках-коттеджах или в большом центральном корпусе гостиничного типа. Если лагерь был победнее, то центральный корпус больше был похож на общежитие, а вместо домиков был палаточный лагерь с палатками армейского типа. Или просто стандартными туристическими палатками. Одним словом, все зависело от места расположения лагеря. Например, альплагерь «Алибек» в Карачаево-Черкессии имел центральный трехэтажный корпус с комнатами по типу общежития. И палаточный городок. А вот более гламурные «Эльбрус» или «Улу-Тау» имели домики-коттеджи, причем, не только для инструкторов или альпинистов-мастеров, но даже для новичков.

Никита купил путевку в «Алибек». Путевка стоила всего 20 рублей. На самом деле ее стоимость была 200 рублей – примерно месячная зарплата его мамы. Но ВЦСПС – Всесоюзный Центральный совет профсоюзов СССР – оплачивал 80 % стоимости большинства путевок. Васнецов был членом профсоюза – он даже взносы платил ежемесячно. А еще он был членом сборной области по скалолазанию. И, само собой, получал льготную путевку.

Льготных профсоюзных путевок все равно на всех не хватало. То есть, примерно на 100 желающих было 80 путевок от ВЦСПС. А 20 продавались за полную стоимость. Поэтому льготные путевки разыгрывались в честных соревнованиях, и тем, кто собрался в альплагерь, надо было сдать нормативы по физподготовке. Но как раз это для чемпиона области по скалолазанию было сущим пустяком – подтянуться 20 раз и отжаться 50 раз Никита мог влегкую. А еще он делал 10 приседаний пистолетиком и, конечно же, неплохо пробежал кросс 3 километра. Так что путевка была у него, что называется, в кармане.

До альпинистского лагеря Никита добрался просто – сел в Днепропетровске на самолет до города Минеральные Воды. Какие-то три часа полета – и вот он уже на Кавказе. Далее автобусом до поселка Домбай. А уже от самого Домбая шла дорога прямо в альпинистский лагерь. Он же одновременно и горнолыжный. То есть, летом в основном приезжают альпинисты, потому что снежные трассы на высотах 2–3 тысячи метров обычно подтаивают и снег слишком жесткий для катания. А вот зимой в основном едут горнолыжники. Из альпинистов – только любители зимних восхождений и снежно-ледового класса.

Никита, спросив дорогу у местных жителей, пошел пешком. Ему сказали, что идти примерно час-полтора и посоветовали не ждать попутку или автобус, который иногда забирал альпинистов в лагерь, когда их было слишком много.

– Зачем тыбе, дарагой, машин-башин, автобусы-шмобусы, да? Ты же маладой, здоровый, спортсмен, да? Иды нагами, воздухом дыши, на природу сматри, лубуйся! Красива как всюду! Нэбо, гори, лэс! – горячо высказывался торговец шашлыками на маленьком местном рынке.

Никита послушался совета, заодно купив местный шашлык. Шашлык, несмотря на то, что был произведен из говядины, оказался весьма неплохим. Природные красоты были еще лучше. Ну и дорога, хоть и не заасфальтированная, а обычная грунтовка, была вполне сносной. Единственный печальный эпизод – в самом начале дороги находилось кладбище погибших альпинистов. Оно было довольно большим – хоронить здесь начали еще в 30-е годы. Но большинство альпинистских могил были, если можно так выразится, современными – конца 60-х- начало 80-х годов. Были и совсем свежие – на некоторых надгробьях и памятниках стояли даты 1979, 1980 и даже 1981 год. Лица на фотокарточках были совсем молодые, скорее, даже юные…

Настроение почему-то испортилось…

В лагерь будущий альпинист пришел под вечер. Его сразу направили к завхозу, где он зарегистрировал свои документы, сдал путевку и получил направление к своему инструктору. Инструктор была женщиной. Это Никиту немного напрягло – с женщинами он все еще не умел ладить. Однако вскоре оказалось, что это была не инструктор, а командир всего отряда новичков. Которых было человек 60. А инструктором первого отделения новичков оказался парень по имени Рафик.

Никита, услышав такое странное имя, даже не поверил – «рафиками» тогда называли микроавтобусы, которые в 70-х годах в СССР заполнили улицы и немного снизили острую транспортную проблему, потому что выполняли роль маршрутных такси. Конечно, их было немного, не так, как потом в 90-е годы. Но на дальних маршрутах они здорово выручали. В общем, на Рижской автофабрике решили изготовить микроавтобус, лучший, чем немецкий Volkswagen Transporter. Правда, и по внешнему виду, и по комплектации салона первый РАФ-977 был почти копией «немца», разве что был оснащен двигателем от «Москвича». Потом появился РАФ-2203 и понеслось… Как маршрутки, они прижились только на таких перегонах, как Симферополь-Ялта или в Подмосковье, но зато «рафики» стали отличными машинами для «скорой помощи», были они и у милиции. Одним словом, имя Рафик для Никиты прозвучало очень комично.

Рафик был из Башкирии, там такие имена были не в диковинку. У Никиты хватило ума не смеяться первое время, когда кто-то звал его инструктора по имени, а потом он привык. Тем более, что другие инструкторы и сами не раз подшучивали над Рафиком.

Вечером, когда Никита прибыл в альплагерь, его просто поселили в одну из комнат центрального корпуса, выдав постельные принадлежности, и даже покормили в столовой, поскольку это уже был официально первый день пребывания Никиты в лагере согласно профсоюзной путевке. Еда была довольно вкусной, хотя, как показалось Никите, порция была несколько скудной.

На следующее утро оказалось, что зарядка в альпинистском лагере – занятие обязательное. Тем более что было объявлено о сдаче зачетных нормативов после завтрака – отжимания, подтягивания, короче, все то, что новички сдавали в своих секциях. По итогам и формировались отделения в отряде новичков. Прибыли и «значки» – те, кто в прошлом году уже побывал в альплагерях, сходил свою первую вершину – «единичку и получил значок «Альпинист СССР». В этом году они должны были сдать все зачеты на 3-й разряд по альпинизму. Были и разрядники – от третьего до первого – которые тоже повышали свою классификацию. Правда, их было намного меньше, и ходили они не всем отрядом, а парами или тройками. И, например, перворазрядники уже ходили без инструктора, который им даже порой и не полагался – просто брали на восхождения с собой наблюдающего.

Однако нормативы сдавали все вместе.

После зарядки и завтрака все собрались на недостроенной спортплощадке, где происходила сдача нормативов. Никита довольно быстро «отстрелялся», сдав все, что положено. И тут его и еще с десяток таких же шустрых новичков начальник альплагеря по хозчасти мобилизовал на переноску тяжестей. Лагерь все время строился – новые корпуса, хоз-постройки, даже баню решили построить – вот и надо было носить доски.

И Никита носил.

Как оказалось, физические упражнения лучше помогают перенести «горную болезнь». Что это такое, Никита даже и не понял – на его здоровье пребывание в высокогорной зоне никак не сказалось. Ни в лагере, который находился на высоте почти 2 тысячи метров над уровнем моря, ни позже, во время восхождений, он ничего такого странного не ощутил. Ну, была быстро наступающая усталость, но это для любого, кто впервые попал в горы, нормально. Это же не 5 тысяч, не Эльбрус, в конце концов…

Некоторые, конечно, переносили высоту хуже. У кого-то внезапно начинались какие-то воспаления, простуды, особенно у тех новичков, которые решили заняться альпинизмом, так сказать, уже в серьезном возрасте. Такие в отряде были – 40-летние тетки, 50-летний мужики, в основном, такие бывшие «шестидесятники», научные работники и прочая тусовка с гуманитарно-физическим уклоном. Но, как оказалось позже, наличие в отделении таких экземпляров сильно упрощали жизнь во время выходов в горы – на занятия или на тренировочные восхождения, когда надо было разбивать палаточный лагерь. Ибо у них было то, чего не было у Никиты и многих юных альпинистов – жизненный опыт, различные полезные навыки и умение правильно распределять приоритеты.

Однако это все проявилось потом. А вначале, конечно, смешно было видеть болтавшихся на турнике, как сосиски, профессоров с животиками или с трудом приседавших даже на двух ногах теток, которых некоторые остряки сразу прозвали «вожделение Рубенса».

После сдачи физнормативов были окончательно сформированы отделения новичков и «значков». В первые тренировочные походы оба отряда, кстати, весьма немаленьких, выходили вместе, поскольку программа обучения сильно у них не отличалась.

Вначале, конечно, были занятия на скалах. Собственно, это так называлось – занятия на скалах. На самом деле никакого скалолазания там не было – отделение разбилось на отдельные группы по двое и по трое – это называлось «связками». Два или три альпиниста надевали снаряжение – альпинистские системы типа «грудная обвязка+беседка», а также каски, перчатки – потомку что предстояла работа с веревкой. А веревка, как известно, при рывке или при скольжении сильно может натереть ладони. И даже до крови.

Грудная обвязка чем-то напоминала лифчик, а беседка – трусы. В беседке можно было висеть на веревке, и довольно долго. А вот в грудной обвязке висеть было неудобно, сильно сдавливало грудь. Скалолазы, например, грудную обвязку не одевали, а вот начинающим альпинистам так делать было нельзя – беседка только вместе с обвязкой. Никите это не нравилось, но что поделать – правила.

Так вот, альпинистские двойки и тройки – связки, то есть – ходили по такой большой груде камней возле горной речки Алибек, где учились организовывать точки страховки. То есть, первый в связке, как бы имитируя передвижения по скалам, подходил к какому-то большому валуну и из своей веревки, которая связывала его с партнером по связке, при помощи карабина обязан был сделать «станцию» для приема партера.

Делалось это так – сначала сам альпинист должен был встать на самостраховку. В горах обычно для этого вбивался крюк либо ложилась закладка. Но поскольку начинающие альпинисты еще не умели вбивать крючья и, тем более, пользоваться закладками, которые тогда только входили в моду, то первый обычно работал со своей веревкой. Он обвязывал ею какой-то крупный камень или выступ так, чтобы при рывке она не соскочила, делал узел, в него вщелкивал свой карабин и как бы уже висел на этой веревке. То есть, если что, он никуда уже вниз не улетел бы. Потом в эту же веревку вщелкивался еще один карабин и через него продевалась основная веревка, которая шла от нижнего партнера. Веревка выбиралась верхним, и когда она натягивалась, нижнему подавалась команда начать движение. И он как бы лез вверх. Верхний все время его страховал, выбирая веревку, то есть, нижний шел уже с верхней страховкой.

После прихода на нижнего «станцию» он уже из куска своей веревки организовывал точку страховки, становился на самостраховку, а верхний снимал свою страховочную петлю. Потом нижний выбирал всю веревку – обычно выдавали для связок тридцатку, веревку длиной 30 метров – и верхний начинал движение. Чаще было еще проще – как только нижний приходил на точку страховки, то он сразу выходил вперед и уже становился верхним, то есть, сразу лез вверх, а тот, кто его принимал, страховал его снизу. Так было быстрее. Единственный нюанс – при движении первого в связке вверх он шел с нижней страховкой. То есть, по пути он мог вбивать крючья, вешая в них карабин и вщелкивая в него веревку, образуя, таким образом, промежуточные точки страховки. Такие точки обычно делались через каждые три метра. Или через пять – смотря, сколько крючьев и другого «железа» было у ведущего. В горах, если бы он вдруг сорвался, то пролетал, скажем, три метра до первого крюка, а потом еще три метра ниже, чтобы повиснуть на этом крюке. Это если стена отвесная. Если наклон градусов 70, то было еще проще. Потому что при рывке веревка, конечно, могла выдержать на разрыв 2 тонны, а вот крючья часто вылетали. Так что старались на опасных маршрутах бить их чаще, глубже и на совесть. Поэтому, когда появились новомодные закладки, альпинистам стало легче – закладки держали гораздо лучше скальных крючьев. Ведь крюк вбивался в трещину, при вбивании как бы повторял все ее очертания, как бы заклиниваясь в нее. Но поскольку его в трещине ничего не держало, то мог вылететь.

А вот закладка заклинивалась в трещине и держала, что называется, железно. То есть, стояла насмерть. Закладка – это такой кусок металла, чаще, из титана, поскольку он был намного легче стали. Обычно это были всякие там «гексы» – шестигранники, а также треугольники, параллелепипеды и прочие геометрические фигуры. Принцип действия был прост – такая закладка засовывалась в расщелину узким концом, а потом там расклинивалась. То есть, там она переворачивалась, и другая ее часть, более толстая, при рывке намертво вклинивалась в трещину, расщелину или в какой-то другое изменение рельефа. Иногда комбинировали две закладки, соединяя их между собой, и набрасывали на какой-то большой выступ. К закладке прилагалась петля из металлического троса, в которую вщёлкивался карабин, а в него уже продевалась верёвка. При рывке закладка, бывало, настолько заклинивалась, что потом снять ее было невозможно. Например, в Крыму на скальных маршрутах очень часто можно было видеть такие вот намертво заклинившиеся «закладухи». Скалолазы, которые эти маршруты проходили, даже стали использовать их, как постоянные точки страховки.

Одним словом, чтобы не гробануться по неопытности и незнанию в горах, работа с веревкой в связке отрабатывалась вот так, в пешем порядке. И рядом постоянно ходил инструктор и придирчиво смотрел, насколько правильно работают его подопечные. Потом, в лагере, за каждое действие все участники получали оценки. Если оценка за работу с веревкой была неудовлетворительной, то такого «двоечника» могли не допустить к восхождению.

Кроме того, новичков обучали ходить по осыпям и травянистым склонам, там они тоже отрабатывали работу с веревкой в связках, и, конечно же, сдавали зачеты по альпинистским узлам. Без умения вязать простейшие узлы типа «булинь», «восьмерка», «проводник», «пруссик» и еще парочку других о разряде по альпинизму не стоило даже мечтать. И до обеда долго еще возле реки слышалось «Страховка готова!», «Пошел!», «Принимаю!» и прочие возгласы кандидатов в альпинисты.

Глава двадцать третья, которая рассказывает, как становились в СССР альпинистами и как не становились

После нескольких дней занятий возле альплагеря новички и «значки» стали готовится к своему первому выходу «в горы». Вообще-то, это были не настоящие горы, а так – предгорье. В принципе, сам альпинистский лагерь «Алибек» располагался на высоте примерно 1840 метров над уровнем моря, то есть, уже как бы изначально был высокогорным. Но предстоял выход почти на три с половиной тысячи, так что акклиматизация предстояла серьезная.

Первым делом каждое отделение и новичков, и значкистов должно было получить продукты питания и снаряжение. К тому времени Никита уже был признанным лидером в своем отделении, поскольку на роль старосты по малолетству претендовать не мог, но его навыки скалолаза и физическая сила, необычная для 16-летнего подростка, заслужили уважение во всем отряде. Наверное, поэтому он был ответственным за получение снаряжения, а староста отделения – серьезный мужичек в возрасте из Ивано-Франковска – пошел получать продукты. Тут все было честно – с продуктами должен возиться более опытный в житейском смысле, а снаряжение отбирать более подкованный в спортивном.

Снаряжение в альплагерях было, скажем так, не ахти. Как говорится, все от профсоюзов, все ВЦСПС-овское. Но спасибо и за такое, ибо все «на халяву плиз». Хорошая пуховка стоила по тем временам баснословные деньги – от 200 рублей. Среднемесячная зарплата мамы Никиты примерно. А тут выдавали, пусть и немного похудевшие – пух лез во все стороны, но все же достаточно теплые и добротные советские пуховки.

В отделении Никиты у одной из девушек была импортная пуховка, польская. Она в два раза была легче ВЦСПС-овской и в десять раз красивее прочнее и элегантней. Ну это все равно, если бы сравнивать польские джинсы с американскими. У еще одной девчонки была пуховка, которую она сшила дома сама – по импортным лекалам. Ну, не такая, как польская, но тоже весьма недурственная. В те времена многие альпинисты, понимая, что отечественное снаряжение оставляет желать лучшего, шили сами себе пуховки, рюкзаки, и даже палатки. Они были, во-первых, легче, во-вторых, прочнее, а в третьих – просто элегантнее, красивее, удобнее. А отдельные умельцы, кстати, в родном Днепропетровске на заводах клепали из титана «закладухи», крючья и даже карабины. Ну и, конечно, шили «системы» – беседки и грудные обвязки. Правда, именно такое снаряжение в альплагерях не допускали к применению, но уже где-то после первого разряда начальство альплагерей и спасательные службы закрывали на это глаза.

Но вот новичкам предстояло пользоваться только отечественным снаряжением. Конечно, пуховки весили немало, и отечественные ботинки типа «вибрам» были вообще больше похожи на какие-то пудовые гири. А если они еще по старой памяти были еще и с «триконями» – металлическими треугольниками, набитыми на подошву, чтобы лучше держались на льду – то был вообще тихий ужас. Если добавить к этому веревки, карабины, палатки, крючья, а также продукты на три дня – то рюкзаки становились совершенно неподъемными. Плюс еще примус и бензин, поскольку в высокогорной зоне, куда планировался выход, был расположен заповедник и жечь костры там было запрещено. Да и вообще в альплагерях редко жгли костры, ибо в высокогорье с дровами часто была напряженка. А примус можно было раскочегарить даже на высоте в пять тысяч над уровнем моря.

Если принимать во внимание, что почти в каждом отделении женщин и мужчин было почти поровну, то рюкзаки мужской половины отделения весили примерно по 30 килограммов. И с ними надо было топать часа четыре. Да не по широкой асфальтовой или грунтовой дороге, а по скользкой тропе, которая порою была еще и грязной – то дождь пройдет, то горные ручьи сверху спускаются… Одним словом, несмотря на довольно неплохую физическую подготовку, Никите пришлось весьма нелегко. Рюкзак у него был старый, «абалаковский» – в честь прославленного советского альпиниста Виталия Абалакова, который сконструировал сей рюкзак, а поклажи в нем было на три таких рюкзака. У инструкторов рюкзаки были импортными, чаще всего польскими, и эти рюкзаки были гораздо удобнее, эргономичнее и даже внешне были красивы и элегантны. Ну и, конечно, весили намного меньше. Рюкзаки у новичков напоминали эдаких крокодилов, пик популярности и славы этих «абалаков» приходился на 50-е года и многие эти брезентовые друзья альпиниста свое давным-давно уже отходили.

Но, тем не менее, молодость, задор и романтика свое дело делали, и к Хижине альпинистов, которая была расположена прямо рядом с Алибекским ледником, Никита дотопал вполне бодрым и почти не уставшим.

Сама хижина была настоящей реликвией – почти музеем. Причем, высшим шиком для альпинистов было занести туда всякие разные таблички из городской жизни – от «Не влезай – убьет!» до «Лифт не работает» и «Не стой под стрелой». Причем, прикрепляли эти таблички в хижине на самых неожиданных местах. Например, «Лифт не работает» висел на дверце туалета типа «сортир». Ну и так далее.

Сама хижина представляла собой деревянную избушку, где практически по всему периметру были расположены нары для сна – ведь сие здание в основном использовалось для ночлега альпинистов, пришедших на занятия или готовящихся делать восхождение.

Но так как световой день был в самом разгаре, то, наскоро перекусив и побросав на нары лишние вещи, начинающие альпинисты быстрым шагом выдвинулись на ледник, где у них по плану должны были проходить скально-ледовые занятия.

Новичкам повезло – вначале их повели на скалы. Там, конечно, Никита смог показать класс, преодолев технично и быстро практически все отведенные для тренировок трассы. Конечно, в «вибрамах», то есть, в ботинках лазить по скалам было гораздо труднее, нежели в галошах, но, как говорится, мастерство не пропьешь. Тем более, что до уровня первого разряда в горах скальные маршруты не представляли особой сложности. И даже на «пятерках» сложность скальных участков соответствовала примерно «троечкам» в скалолазании. Так что некоторые маршруты Никита мог пройти, что называется, без рук.

А вот после скал начались проблемы.

Новички поменялись с отрядом «значков» и, экипировавшись для ледовых занятий, пошли на ледник. Экипировка была простой – начинающие альпинисты надели «кошки». Так называются приспособления для хождения по льду – такие металлические крепления с зубьями, которые надеваются на подошву ботинок и при ходьбе зубья впиваются в лед, помогая альпинисту прочнее вгрызаться в него, то есть – не скользить по льду, а использовать его в качестве точки опоры. Причем, в кошках можно даже лезть по вертикальной ледовой стене. Правда, при этом нужно иметь два ледоруба. Или две «фифы» – специальные приспособления, называемые «айс-фи», немного напоминавшие симбиоз ледоруба и крокодила.

Конечно, вертикальные ледовые стенки никто не дал покорять новичкам – их снова разбили на связки и заставили так же, как на занятиях в лагере, просто ходить по леднику и отрабатывать взаимодействие. И учиться, конечно, работать с веревкой – не наступать на нее кошками, что было чревато, потому что можно было перерубить ее, грамотно организовывать точку страховки, да и вообще – уметь страховать на льду. А это было уже сложнее, нежели на скалах. В скалу можно было вогнать крюк, положить в трещину закладку, на худой конец, набросить петлю на скальный выступ.

На льду все эти фокусы не проходили – надо было уметь пользоваться ледобурами и ледорубами. И если страховка при помощи ледоруба была больше условной – ни один ледоруб не выдержит рывка, если вы попытаетесь зарубиться при срыве, то вот ледобуры держали намертво – почти тонну на рывок. Потому что они ввинчивались в лед, как штопор, и вырвать его было очень и очень непросто. Впрочем, никто и не пытался – инструкторы сразу продемонстрировали надежность ледобура, ввинтив один в ледовую стеку и втроем повиснув на нем. Сложность заключалась в правильном вкручивании этого механизма в лед. Ну и, конечно же, на ледовых занятиях в первые 10–15 минут у всех новичков промокли руки и пальцы вскоре совершенно не гнулись. Так что и физически, и технически задача по укрощению этих ледовых штопоров была нелегкой.

В целом занятия прошли с пользой и позволили Никите оценить надежность не только своих рук, но и своего снаряжения. Причем, не только специального – ледобуров, «кошек», ботинок, но и личного – куртки-штормовки, перчаток, даже штанов, которые быстро промокли на льду, начиная с коленок, на которых часто приходилось стоять при организации точки страховки.

Кстати, очень помогал «поджопник» – кусок вырезанного пеноуретанового коврика на резинке, который постоянно болтался на заднице. Опытные туристы и альпинисты без «поджопников» в горах никуда не ходят. Ведь кресел там нет, а садиться на камни не рекомендуется, так как легко простудить себе очень важные органы. Особенно это касается женщин – камни холодные. И лед – вовсе не печка. Что касается остальных мест для посиделок, то иногда можно, не тем местом сев на сучок, получить еще и травму. А так – болтается «пенка» на резинке сзади, садись, куда хочешь, без опаски простудить копчик, хоть в траву, хоть на камни, хоть на лед. Так же и во время ночлега в палатке – даже если ночевка на леднике, на пол стелются «пенки», то есть, эти коврики. А под них еще опытные альпинисты и туристы кладут рюкзаки и веревки, создавая прослойку воздуха. Потому что от ледника очень сильно тянет холодом и порой не спасают даже пуховые спальники. А так создается как бы искусственный пол. Поэтому спать не холодно и ничего себе не простудишь.

Рано утром, то есть, в три часа ночи новичков подняли для первого восхождения. Точнее, это было не совсем восхождение, а, скорее, траверс – пройти один перевал слева от горы Сулахат, а вернуться через другой перевал, уже справа от этой горы. Причём, на первом перевале как раз должны были пройти и снежные занятия.

Самое сложное – это было встать и в кромешной темноте при свете лишь автомобильных фонариков типа «Циклоп» приготовить перекус для своего отделения. А потом собрать рюкзак и выдвинуться в толпе таких же «циклопов» из хижины на тропу, по которой гуськом направиться в сторону перевала. Но как-то все прошло нормально, несмотря на некоторые мозоли от то и дело наступавших на ноги членов отделения.

Перевал был не очень-то крутым – всего-то каких-то 70 градусов. Но для Никиты, впервые попавшего в горы, этого хватило – крутизна была впечатляющая. И выполнять в первый раз по команде инструктора срыв было страшновато – лететь было куда. Вот представьте себе детскую горку, но длиной метров двести. Или снежную горку во дворе такой же длины. И вы начинаете по ней скользить вниз. А если не 200 метров, а все 800? И вы, все ускоряясь, несетесь на спине вниз? Не страшно?

Но Никита как-то приноровился, срывался, летел вниз по снежной горке, потом по команде инструктора переворачивался со спины на живот, «зарубался» ледорубом и, естественно, падение-скольжение прекращалось. Потом подъем на три такта – носком в снег правой-левой, потом ледоруб, опять ноги рубят ступени – и ледоруб. В общем, ничего сложного.

А самое увлекательное – это спуск «глиссером» – то есть, спуск по снежному склону на ногах на манер горнолыжников. Только без лыж, на ногах. Потому что снег скользкий, и можно вот так «глиссировать» не хуже, чем на лыжах. «Глиссер» Никите так понравился, что он еще и еще поднимался на верх, чтобы потом лихо скатываться вниз, фасонисто взмахивая ледорубом на особо крутых поворотах.

И именно здесь страх перед горами, перед высотой, точнее, перед некой бездной внизу, куда смотрел юный альпинист Никита Васнецов сверху, в первых покоренных им вершин, отступил и улетучился. Совсем как облака, которые очень быстро наплывали и так же быстро уплывали прочь. Страха не было, был интерес, задор, была юность, бурлящая в организме сила и бесшабашность, когда все казалось по плечу и не было впереди преград.

За снежно-ледово-скальные занятия Никита получил «отлично», а вот за работу с веревкой – «тройку». Мол, небрежно относится к страховке. Потом было восхождение на первую в его жизни вершину, где и лазить-то никуда не пришлось, а просто шли-шли и наконец, пришли на вершину горы под названием Суфруджу. А потом в лагере были еще разборы и восхождений, и занятий, когда вдруг оказалось, что члены отделения Никиты вовсе даже не друзья, а каждый сам за себя. А разногласия на биваке вдруг стали серьезными недостатками в морально-этическом климате отделения. И в результате слишком самолюбивый и вспыльчивый Никита, который пер на себе чуть ли не половину снаряжения группы, а в организации лагеря делал любую, даже самую грязную работу, оказался недостаточно подготовленным к следующему этапу подготовки альпиниста СССР. Так решил инструктор, и члены его отделения также были не в восторге от того, что Никита дерзнул делать им замечания.

Стоит отметить, что когда раньше Никита выезжал на свои первые спортивные сборы по скалолазанию в составе своей команды таких же перспективных новичков, как он сам, то там «разбор полетов», то есть, разбор этих сборов инструктором получился совсем другой. Инструктор по имени Валентин, занимавшийся в той же секции, что и Никита, был приставлен к новичкам, чтобы следить в первую очередь за техникой безопасности. Мало ли куда эти мальчики и девочки сунуться? В Крыму скалы высокие, падать есть куда, а в скалолазании важна каждая мелочь – и организация страховки, и сама страховка, ну и, конечно, само лазание по скалам. Параллельно Валентин оценивал технику лазания каждого из членов сборной новичков, а также делал выводы о состоянии морально-волевых качеств своих подопечных.

В тот выезд технику лазания чемпиона области Васнецова инструктор оценил не очень высоко – на «четверочку». Мол, Никита мог и лучше. А вот что касается морально-волевых…

Скалолазы обычно жили у местных жителей, которые сдавали спортсменам свои времянки или сарайчики. Летом, понятное дело, все эти жилища столили в десять раз дороже – ведь кроме «санаторных» туристов было в Крыму полно «дикарей», то есть, тех, кто ездили на море без путевок.

Осенью, замой и весной в Крым приезжали только скалолазы. Вернее, в частном секторе останавливались только скалолазы – велосипедисты или легкоатлеты, которые также часто ездили сюда на сборы, предпочитали останавливаться в гостиницах. Впрочем, как и члены сборной области или Украины по скалолазанию – на них профсоюзы выделяли уже серьезные суммы. Новичков же никто, естественно, не оплачивал и они выезжали на такие вот сборы за свой счет. Хотя – что это за счет? Билет на поезд до Симферополя – 6 рублей. А если в общий вагон – на третью полку – то и четыре с половиной. Причем, некоторые хитрецы брали билет до Джанкоя или до станции Пришиб – на половину пути. Потому что стоил билет треху, а проводники в общих вагонах никогда не проверяли, куда кто едет. Мол, сами пассажиры пусть беспокоится о том, когда им сходить. Вот и прокатывали эти маленькие хитрости.

Рубль, точнее 80 копеек стоил билет на троллейбус до Ялты, а там на местный автобус – еще 30 копеек – до Алушты. Проживание стоило по рублю с носа, питание брали с собой и готовили в основном перекусы – бутерброды с салом и кабачковой икрой. Ну, если было желание, можно было сходить в столовку или приготовить что-то горячее. Но обычно хватало горячего чая.

Под Алуштой были несколько скал, на которых тренировались скалолазы. В тот раз днепропетровцы лазили на Кошке. Кстати, рядом с ними тренировались группы из Харькова и Донецка. В первый день – а сборы были три дня – новички не смогли налазиться как следует, ибо скалы все были заняты, маршрутов было много, а веревок – мало. На всех не хватало. Впрочем, и маршруты почти все были заняты – день выдался солнечный и осень не мешала тренироваться спортсменам.

Новичков повели на Кошку, но лазили они с обратной стороны скалы – не на 80-метровых отвесах, а там, где обычно заходят чтобы бросать веревки. То есть, веревку длиной 120 метров или связанные две «восьмидесятки» скатывают в клубок, заходят на самый верх скалы – или залезают по простым маршрутам – и… бросают вниз. Предварительно, конечно, создав наверху подвеску. Подвеска – эта веревка, которая крепится к трем точкам страховки. Чаще всего это – вбитые наверху шлямбурные крючья. В них продеваются карабины, а сквозь них пропускают сложенную вдвое веревку, которая завязывается специальным альпинистским узлов в петлю. В эту петлю вщелкиваются еще два карабина, после чего в них продевается середина веревочного клубка-колобка. И, наконец, скалолаз, стоя на самом краю скалы, с криком «Веревка!» бросает клубок вниз.

Кричат, чтобы никого внизу веревкой не хлестнуло или тех, кто на маршрутах, не сорвало.

Клубок летит и по пути разматывается в воздухе либо по скале. В результате с верху донизу провисает готовый маршрут. Это называется «навесить веревку».

В один конец пристегивается скалолаз, второй берет в руки его партнер. Скалолаз лезет вверх, его партнер – страховщик – выбирает веревку. В случае срыва скалолаз повисает на веревке, второй конец который держит страховщик. Ведь веревка идет через верхнюю точку страховки, то есть, на лицо – веревочный блок.

Страховка 100 %-ная. Безопасно и удобно. Причем, в случае прохождения трудного места – «ключика» – страховщик может немного натянуть веревку, помогая лезущему. Нет, совсем вытянуть он своего партнера, конечно же, не может. Но поддержать – запросто. Особенно, когда руки устают после пятого-шестого подъема…

Так вот, новичкам в тот день позволили лазать по самым простым скалам, то есть, там, где опытные спортсмены лазили только для того, чтобы навесить новые маршруты. Лазить там Никите было неинтересно – он жаждал увидеть настоящие крымские скалы, стометровые маршруты, почувствовать, что такое настоящая высота… А здесь было то же самое, что и в родном Днепропетровске – всего-то 10 метровый маршрут… Короче, лазил он без энтузиазма, что и заметил инструктор.

А вот на следующий день, то есть, на следующее утро Никита инструктора, что называется, «достал». Утром стало холодно и он почему-то решил затопить печку во времянке. А так как это был полуподвал, и печка отапливала весь дом, то он, сам того не зная, потревожил хозяев. Которые не собирались отапливать свой дом. Но получили полную комнату дыма, ведь они жили на первом этаже и, конечно же, у них находилась заслонка в печку. Которая была закрыта. В общем, получился страшный скандал и Никита за проявленную инициативу был отстранен от тренировки. То есть, инструктор Валентин наказал его, лишив возможности полазить. А ведь как раз в этот день новички шли лазить на легендарную скалу «Крестовая», которая была под Ялтой…

Сказать, что Никита был расстроен – это очень мягко…

Но пришлось пережить такой удар судьбы. Правда, как оказалось, он был не единственным…

При «разборе полетов», когда инструктор на общем собрании выставлял каждому спортсмену оценки за сборы – от спортивной, за технику до морально-волевого климата в команде, Никите Валентин поставил «неуд». Мол, конфликтный и прочая. Ну и «четверочку» за лазание. И вот тут все члены команды внезапно возмутились. Девчонки начали вспоминать то, что Никита никогда не отлынивал от любой работы – и перекусы готовил, и веревки таскал, и посуду мыл. Мужская половина отметила его уверенную страховку и помощь при лазании, а также физические данные и веселый нрав. В результате команда единогласно заставила инструктора исправить «неуд» на «хорошо».

Никита, впервые почувствовав, что такое поддержка коллектива, был удивлен и очень растроган. Такого в его жизни еще никогда не было…

…И вот сейчас, когда его же товарищи по команде вдруг начали его топить… При том, что он таскал не только общее снаряжение и большую часть продуктов, но и некоторые тяжелые вещи девочек. А уж как он активничал на биваке, когда и палатку ставил, и ужин готовил! И за все это – такая черная неблагодарность?

Одним словом, романтик Никита внезапно познакомился с прозаическим хамством, лицемерием и гнилостью человеческой натуры…

В результате он единственный из всего отделения, хоть и получил значок «Альпинист СССР», но все же в его удостоверении инструктор Рафик написал сакраментальную фразу «Рекомендуется повторить первый этап обучения».

Это было обидно, просто до слез – самый спортивный и технически отлично подготовленный альпинист, скалолаз-разрядник, да и просто отличный парень внезапно ставится на место самого худшего. Причем, это было сделано намеренно. Потому что остальные члены отделения уступали Никите и в подготовке, и в физических кондициях. А он, глупый, еще и постоянно этим бравировал, не понимая, что тем самым унижает взрослых и опытных дядей и теть…

Парадокс – значок также не получила землячка Никиты из Днепропетровска Маша – кстати, мастер спорта по гребле. Видимо, спортсмены и скалолазы вызывали у инструкторов какую-то неприязнь. Маша вообще психанула, порвала свое удостоверение, послала матом инструктора и сказала ему, что «больше в эти гребаные горы ни ногой».

А Никита запомнил на всю жизнь, что часто все эти душевные песни у костра о чести, справедливости, нерушимой дружбе и верности в обычной жизни не имели никакого значения. Причем, среди тех же людей, которые так душевно про все это пели. Эта фальшь бардов-альпинистов-туристов-шестидесятников была сродни фальши тех коммунистов или комсомольцев, которые собирались на попойки с девицами легкого поведения в сауны. А, нажравшись до положения полной невменяемости, в голом виде пели свои революционные и комсомольские песни с горящими глазами и провозглашали тосты в честь коммунистической партии и своих вождей.

Вот так впервые Никита – мальчик романтический и начитанный, воспитанный на идеалах дружбы и любви к человеку – столкнулся впервые с человеческой подлостью, низостью, с гадкими поступками, предательством и доносительством, а также впервые в жизни ощутил, как это больно – разочаровываться в том, во что так свято верил.

Потом Никита еще несколько раз ходил в горы, после службы в армии все-таки повторил первый этап и снова получил заветный значок «Альпинист СССР», хотя вскоре этот самый СССР перестал существовать. Он еще покорил много вершин, дошел до второго разряда по альпинизму и стал кандидатом в мастера спорта по скалолазанию, у него были и опасные подъемы, и не менее опасные спуски с вершин, где он получил удар молнии и его спускал спасотряд. Он побывал во многих альплагерях и в одном из таких лагерей подружился с настоящими музыкантами, с которыми потом много лет играл в созданной им музыкальной группе. Одним словом, горы и альпинизм достаточно круто изменили его жизнь.

А главное – именно горы помогли ему преодолеть один из самых серьезных его страхов – страх перед самим собой, страх перед неизвестностью, перед тем, КАК он сможет поступить в экстремальной ситуации. Именно там, в горах, когда часто все зависит от тебя самого, от крепости твоего духа, от твоего внутреннего стержня – вот тогда ты сможешь САМ понять, чего ты стоишь. И на что способен.

Потом, после этого первого похода в горы у Никиты будут два года службы в армии. Два тяжелых года, которые очень сильно его изменят. Будут и спортивная карьера, и карьера музыканта и журналиста. Будут успехи и разочарования, любовь и ненависть, дружба и предательство. Будет целая жизнь, которая наполнена далеко не нектаром.

Но именно вот этот первый шаг во взрослую жизнь, который 16-летний юноша сделал в горах, эта первая покоренная им вершина – именно все это предопределило всю его дальнейшую жизнь. И бардовские песни у костра, которые, как позже оказалось, не имеют с реальной жизнью ничего общего – даже они все-таки позволили Никите остаться все тем же романтиком, который, несмотря ни на что, все же верит в хорошее и в то, что плохое – это ненадолго.

Хотя в дальнейшей жизни этого плохого у Никиты было столько, что можно было из оптимистов очень быстро переквалифицироваться в пессимисты. Потому что и служба во внутренних войсках, где два года сначала рядовой, а потом сержант Васнецов охранял заключенных и осужденных, проще говоря, «зэков», а потом работа в самой настоящей тюрьме, где Никита надзирал за преступниками, и работа репортером криминальной хроники, а позже – политическим обозревателем – все это накопило в душе Васнецова достаточный груз цинизма и пошлости.

И все же, несмотря на этот негатив, на печальный жизненный опыт Никита Васнецов остался романтиком и оптимистом. Как он умудрился сочетать в себе такие противоположные качества – это осталось загадкой даже для него самого. Быть оптимистом и романтиком для журналиста – это все равно, что оставаться проституткой в публичном доме, верящей в светлую и чистую любовь с первого взгляда.

Кстати, о любви.

Она у Никиты тоже была.

Даже целых три.

Но об этом – в следующей книге.

Конец первой части

Content

Александр Воронцов
Детские страхи пожилого юноши

Глава первая, в которой мы знакомимся с будущим героем

Глава вторая, в которой мы продолжаем знакомиться с будущим героем

Глава третья, в которой наш герой приобретает первый опыт

Глава четвертая, где мы знакомимся с папой Никиты

Глава пятая, в которой рассказывается о том, как хорошо с папой и как плохо без него

Глава шестая, повествующая о том, что не надо отдавать ребенка на воспитание дедушке с бабушкой, а надо отдавать в спорт

Глава седьмая, которая открывает один из страшных секретов Никиты

Глава восьмая, в которой автор издевается над словосочетанием «заводить друзей»

Глава девятая, в которой у Никиты кроме первого страха появляется второй

Глава десятая, в которой читатель узнает о том, куда вели все дороги в Советском Союзе

Глава одиннадцатая, в которой рассказывается, как хорошо жить в столице

Глава двенадцатая, которая повествует о том, что такое дефицит и как он помог герою самоутвердится

Глава тринадцатая, в которой рассказывается, как двоюродный брат может быть роднее, чем родной

Глава четырнадцатая, в которой рассказывается, почему в новом доме трудно найти друзей, а в книги могут стать лучшими друзьями

Глава пятнадцатая, в которой рассказывается, как трудно заниматься всем одновременно

Глава шестнадцатая, в которой рассказывается о том, как жилось людям в тоталитарном советском государстве и почему в демократических постсоветских странах люди стали жить хуже?

Глава семнадцатая, в которой рассказывается, как идеология уступала место физиологии и почему в отношениях мальчиков и девочек главнее всего была романтика

Глава восемнадцатая, в которой высказывается сожаление о том, что сегодня школьников не посылают в трудовые лагеря

Глава девятнадцатая, где читатель узнает о том, какое было в ССССР среднее образование и почему до сих пор это образование во всем мире считается самым лучшим?

Глава двадцатая, в которой у Никиты появляется новый страх, от которого он успешно избавляется

Глава двадцать первая, в которой становится понятно, как в советское время можно было стать суперменом и человеком-пауком

Глава двадцать вторая, которая поясняет, чем отличаются альпинизм и скалолазание и какие лагеря были в СССР

Глава двадцать третья, которая рассказывает, как становились в СССР альпинистами и как не становились