Хельга Воджик

Liber Obscura. Тёмная книга

Корвинград

ИСТОРИИ КОРВИНГРАДА:

Liber Obscura. Тёмная книга

По ту сторону Вороньего холма

(из сборника «Все оттенки ночи»)

Однажды перед Рождеством

(из сборника «Чудеса под снегом»)

Монстры под лестницей

Иллюстрации Хельги Воджик

© Хельга Воджик, текст и иллюстрации, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Дождь

Она повсюду оставляла следы. И следы эти были столь же невероятны и просты, как она сама. Ведь это были книги. Нет, она не писала. Она обладала особым талантом проживать каждую историю, как свою. Будто единственную и неповторимую жизнь, дарованную ей богом и случаем. Особый талант. Вбирать буквы, втягивать их кончиками пальцев, соприкасаясь с бумагой. Впитывать взглядом всегда чуть влажных блестящих глаз. Вдыхать историю вместе с лёгким ветерком, рождённым в перелистывании страниц.

Она жила книгами, радовалась и страдала вместе с героями, а покончив с последней строкой, ещё несколько минут всматривалась в пустоту, обращая свой взор в лишь ей ведомые дали. Прощалась с прожитой жизнью и…

Она оставляла книгу.

Всякий раз именно там, где настиг её финал. Будь это пропахшее корицей кафе или чуть облупившаяся белая скамья у моря, потёртое сидение в поезде или диван случайного знакомого, у которого её застала ночь. Она жила лишь книгой, пребывая в иной реальности, не замечала ничего вокруг. Но стоило истории закончиться, как она последний раз касалась корешка, проводила тонкими пальцами по обложке и навсегда выпускала из рук. Ведь она верила, что книга живёт лишь когда её читают, а значит, полки её дома – это погребение заживо. Мавзолей живых трупов, призрачный плач сотен и тысяч голосов, жаждущих поведать о себе…

Нет, она не могла обречь их на такое. И потому в её доме не было книг. Хотя и дома у неё не было тоже. Её работа была подобно ей самой – перелёты, переезды, сменные квартиры, отели… Может быть только книги и держали её в этом мире? Она покупала их везде, где её настигала пустота – тот миг безвременья, когда одна история завершена, а новая не начата.

Что могло сравниться с этим? Первое касание, первое знакомство. Лёгкий трепет предвкушения током пронизывал подушечки пальцев, и вспышка осознания накрывала волной. «Это она!». Книга выбирала её, приглашала в свой мир, и она не отказывала. Будь у неё дух-хранитель или кто-то, кто наблюдал за ней, он мог бы поведать, что она готова принять любую историю. Её сердце было открыто чувствам, разум – новым идеям, детское озорство и любопытство жаждало приключений, и даже крохотная морщинка на лбу старательно впитывала теории и философские смыслы из трудов, что были тяжелы и неподъёмны, как обтёсанные морем валуны.

Хотя…

Будет нечестным утаить одну маленькую деталь. Все-таки одна книга у неё была. Та, с которой она никогда не расставалась. Это был удивительный сборник её собственной жизни, скроенный из мгновений чужих. Из каждой прочитанной истории она вырывала фрагмент, нет, не страницу, а всего лишь её малую часть. И каждый раз это был кусочек из того дня в настоящем, когда она завершила чтение. За шаг до пустоты. За слово до одиночества. Седьмого июля в полдень она находила страницу семьдесят семь и отсчитывала двенадцатую строку, а первого февраля за утренним кофе украдкой, как преступница, вырезала крошечными позолоченными «цапельками» (они тоже всегда были при ней, как нож Джека Потрошителя или ножницы Карлика Волоса) восьмое слово на двенадцатой странице.

Она сплетала связь миров каким-то своим особым причудливым образом и находила её отражение в прочитанном. Каждый раз она металась между своим пороком, одержимостью, и стыдом за испорченный томик, оправдывая себя лишь тем, что без этого маленького ритуала и безобидной привычки её собственная история будет неполной. В самом деле! Разве одно исчезнувшее слово способно навредить? Утратит ли мир себя, рухнет ли, исчезни из него несколько букв? Да многие и не заметят, как не замечают нюансов и оттенков, тонких смыслов и запрятанных игл иронии. Кто в наше время чувствует переливы вкуса истории, а не всего лишь жадно глотает калории сюжета?

Так она оправдывала себя, а после помещала трофей в аккуратный кожаный блокнот. Это были билеты в прошлые жизни, её личный гримуар чудес. Liber Obscura – книга тайн, тёмных, непостижимых, теряющихся в пространстве и времени.

Иногда, особенно вязкими вечерами в холодном отеле, она топила огни чужого города за окном в бокале терпкого вина, открывала свою летопись и совершала путешествие по осколкам памяти. Кусочки страниц калейдоскопом рассыпались на развороте, переливались мозаикой слегка различимых оттенков и фактур и возвращали привкус прожитых жизней. Дневник проживаний. Она начала вести его, когда ей исполнилось семь. Отец, тогда он был ещё жив, подарил, вопреки традициям и общественному замыслу, не атласные ленты и даже не куклу, подобающую всякой маленькой девочке. Он вручил ей альбом с плотными, но тонкими листами дорогой бумаги цвета сливочных конфет, в обложке из мягкой кожи такой рыже-красной, словно сам закат впитался в неё.

Много позже она не раз задумывалась, чего он хотел? Чтобы дочь стала художницей, писательницей, поэтессой? К чему маленьким девочкам такие полновесные дары? Великолепие и солидность подарка пугала, а чистые листы были столь идеальны, что вселяли ужас. Священный трепет и страх, что любой штрих осквернит первозданную красоту. Но вместе с тем нарастал огромный соблазн уничтожить эту самую превосходность. И она в этом преуспела. В какой-то момент перешагнула порог священного трепета. Обратись она к психоаналитику, тот бы сказал, что попутно она убивала своё представление о надеждах отца, упивалась никому не видимым бунтом. Она же считала, что именно тогда выбрала свой путь, не отводя глаз, смело шагнула в Бездну, в которую многие могли лишь всматриваться в вечной жажде ответа.

В тот день она дочитала книгу и, вспомнив довольно распространённую по всему миру и среди всех юных девочек и девушек игру, отыскала строчку по дню своего рождения. В той строчке не было ничего примечательного и, хотя сама книга была широко известной и полна крылатых цитат, ей попалась вереница обыденных слов. Буквы цеплялись друг за друга и тянулись к читателю, как ветки в лесу, лишённые всякой примечательности, не скрашенные ни причудливой формой, ни потешным зверьком, ни трелью сидящих на них птиц. Самые обычные слова. И тогда она поняла – ведь они есть клей истории! Будь книга сплошь изукрашена остротами и «мудротами», витиеватостями и переливами, как бы это было утомительно! А слова-клей, которых было столь же много, как и обычных людей в любой из эпох, своей простотой оттеняли и превозносили своих редких и особенных собратьев. И тогда она с любовью (и огромным стыдом) вырезала этот крошечный фрагмент страницы, повернула, прочла обрывки текста с другой стороны, мысленно попросила у книги прощения и намазала клеем.

Так первый кусочек лёг в альбом, а она поняла, что всё простое не менее значимо, чем сложное, и что мир не может состоять лишь из героев, громких фраз и чудес. Ведь тогда уникальность и редкость исчезнет, а вместе с тем и всякая необычность. Если в году будет триста шестьдесят пять праздничных дней, и все они Рождество, то просто не останется времени на восхитительное ожидание и предвкушение! Тогда единственными отличными от прочих дней станут лишние високосные двадцать четыре часа, и ждать их придётся четыре года!

Ей было семь, и вряд ли она мыслила такими сложными и абстрактными категориями, но годы спрессовали чувства и фантазии, отшлифовали тот первый камушек решений до алмаза, и ей нравилось любоваться его блеском, а значит и собственной предопределённостью и избранностью. Как не крути, но каждое слово-клей желает стать частью бессмертной цитаты, так и с людьми: даже самые заурядные из нас иногда мечтают вынуть из камня меч.

Она полюбила непритязательную простоту и с головой окунулась в потоки слов, что дарили ей новые миры и жизни, новые знакомства и новых друзей. И пусть они никогда с ней не заговаривали, зато она их всегда внимательно слушала и в минуты горя и радости незримо была рядом.

Иногда она представляла, что и у неё есть такой же невидимый друг, увлечённый историей её жизни. И то, что для неё растягивалось на долгие часы, месяцы и годы, для него могло пролетать так же быстро, как шуршали страницы под её пальцами. Эти фантазии были столь сладки, что увлекали её без остатка. Но после. После она вздыхала, ощущая лишь соль и горечь. Она лишь клей, маленькая и незаметная в безбрежной глади серого осеннего моря и годная лишь на то, чтобы однажды вобрать частичку рассвета светила, проводить слепым взором его закат, или, среди прочих, остаться незамеченной в его тени. Камешек на галечном пляже…

Но раз проклюнувшаяся мысль зрела, набухала, пускала корни. Лимб реальности, в котором она прибывала в промежутке между завершением одной книги и началом следующей, неизменно возвращал её к этой фантазии.

Шли годы. Кожаная обложка альбома потёрлась, а слова заполнили страницы несколькими слоями. Как и воспоминания – новые перекрывали старые, и даже самые яркие бледнели под тяжестью лет.

Однажды её собственная история, подчинённая линейному бегу времени, перевалила за середину. Дни теперь летели как недели, а сезоны сменялись слишком быстро. В очередной раз она блуждала по кругу личного лимба, заглядывая в темноту бесконечной пустоты, ожидая, когда из неё явится слово, а следом и свет. В тот миг, охваченная мраком печали и тоски, она подумала, что хотела бы сама стать книгой и поселиться в сердце хотя бы одного читателя. И тогда, впервые за полвека, вместо того чтобы взяться за чужую новую историю, она вышла на улицу и пошла не к книжному магазину, а совсем в другую сторону.

Мелкий дождь и вечерний сумрак растворили неон в лужах. Воздух, вода и огни причудливо перемешались и растеклись. Мир был податлив и мягок, таинственен и притягателен, как размытый акварельный пейзаж. Зонты разноцветными грибами ползли по улицам, толпились у светофоров и исчезали в подземных переходах, у подъездов и в утробах автобусов.

Она шла по расплавленному свету и масляно-чёрному асфальту, одной рукой сжимая ручку зонта, а второй прижимая к груди liber obscura, свой опус магнум, скроенный из чужих слов. Ноги разбивали лужи этого мира, но мысли голодными чайками продолжали витать в нулевом круге личного ада. Сомнения и сожаления. Она думала о цене и ценности, о реальности и вымысле, о возможности обычного слова засиять, а сердцу, впитавшему мириады миров, стать интересным кому-то другому. Тому, для кого она станет миром.

Налетел порыв ветра и вывернул зонт, она попыталась ухватить его, удержать, но оступилась…

Последним, что она услышала, стал пронзительный скрежет, разорвавший улицу.

«Столько шума из-за клея!» – подумала она.

Неистово гудели машины, кричали люди и лишь дождь всё так же скучающе барабанил по зонтам и лужам.

Протёртая обложка из золотисто-рассветной стала закатно-алой, а после и вовсе налилась глубоким винным багрянцем, в котором не было блеска огней и пьянящей тайны. Страницы промокли от дождя и крови. Её жизнь впиталась в слова чужих книг, заполнила пробелы, пульсируя, проникла через волокна до самого корешка.

– Увы, ничего нельзя было поделать, – пожал плечами парамедик, и привычно хлопнул по плечу новенького. После смены они сидели в баре «Азурный Ворон», потягивая тёмный густой эль.

– Кем она была? – спросил второй; это была его первая смена на этой подстанции, и первая смерть на его руках.

– Говорят, при ней не было документов, лишь книга.

– Может, писательница?

– Даже если и так, вряд ли известная.

– А где сейчас книга? – спросил младший.

Старший парамедик вновь пожал плечами и покосился на нетронутый бокал младшего.

Они не могли знать, что иногда чудеса случаются даже с самыми обычными и заурядными. Возможно, и не так, как того бы хотелось, ведь у сверхсил свой особый взгляд на происходящее, а особенно на волшебство. И зачастую любви, времени и желания недостаточно. А вот с кровью и жертвой всё получается гораздо лучше.

Ещё до того, как тело немолодой, но окончательно покинутой духом женщины закрыли в холодном стальном ящике, книга, вобравшая множество миров, обрела свободу. История, склеенная из украденных слов и оживлённая кровью, в последнем порыве вытолкнутой безграничным сердцем, начала свой путь, чтобы однажды навсегда изменить одну незначительную жизнь, сделав её значимой.

Часть первая

Город воронов

Глава 1

в которой Эрика достигает двузначности

Но даже желанный торт не в силах заменить громкие слова и подсластить тихое разочарование

Шёл дождь. Что не было редкостью для времени и широт, к которым прикован наш взор. И хотя дождь – явление обыденное, в некоторые дни он крайне раздражает. Иди он своей дорогой, не было бы вопросов. Но отчего-то он всегда норовил прилипнуть к особенному дню! И смыть всю его особенность в сточную канаву!

В такой день приходилось сидеть дома. Даже если дом полон удивительных миров и приключений, порою хочется чего-то совершенно банального – такого, как прогулка под ласковым солнцем или же незатейливая игра в классики. Даже если тебе уже десять. Особенно, когда тебе уже десять.

Именно столько сегодня исполнялось Эрике. Вступление в двузначность, с которой рукой подать до «взрослой» жизни с окончанием на «дцать»… Будем честны, мало кто дотягивал до трёхзначности, так что это, считай, на всю оставшуюся жизнь!

Она очень ждала этого дня и первых тёплых выходных за ним. Ведь тогда можно снова отправиться к морю, чтобы отдать волнам детство и попросить у белых птиц заветное. Но… косые ехидные струи воды отправляли эту мечту серыми потоками вниз по улице.

Эрика вздохнула, и облачко пара осело на окне. Она провела пальцем изогнутую линию, поставила две точки над ней и попыталась улыбнуться. Мало того, что дождь, так ещё и холод, словно март обернулся ноябрём. Отец говорил, что они живут в городе волшебников и что чудеса тут на каждом углу. Если это так, а Эрика ещё ни разу не усомнилась в словах отца, то отчего же эти волшебники не наколдуют приятную погоду? Или…

Нет. Погоды достаточно. О большем она боялась просить.

Эрика ещё раз вздохнула. Наверное, волшебство тратится экономно и не предназначено на каждый день. Как торт. Его отчего-то тоже подавали лишь в праздники или случаи, приравненные к ним. Словно, если посягнуть на торт в будни, это сразу обесценит всю его суть и сущность.

Вновь из груди вырвался печальный вздох. Третий раз за утро – это уже перебор!

Два шага к окну, поворот ручки, чуть слышный щелчок и вдох полной грудью. Девочка чихнула от сырости, потеряла бдительность, чуть ослабила хватку. Окно распахнулось. Ветер ворвался в комнату и зашуршал бумагой, столкнув несколько листьев на пол. Эрика изо всех сил навалилась на раму и повернула ручку. Вот дела! Ещё чуть-чуть, и Мокрица, колкий и пакостливый дух, ворвался бы в их дом! С таким надо быть всегда начеку!

Эрика с рождения была увита историями о неведомом и чудесном, что живёт рядом: родители постарались. Отец называл это богатой фантазией, мать – магическим мышлением. И оба они с жадностью слушали о каждом «монстре», встреченном дочерью. Эрика не помнила этих историй, но отец так часто пересказывал их, что они стали неотъемлемой частью её самой. Она была уверена, что раньше и правда видела всё это разнообразие сверхъестественных существ во всей красе. Сейчас же она их временами чувствовала, изредка слышала, но всегда знала, что они столь же реальны, как и она сама.

Собрав размётанные листы с пола и придавив круглой глиняной жабошарой, девочка вышла из комнаты, уселась на верхнюю ступеньку лестницы и подпёрла руками подбородок. Она посмотрела вниз, на убегающие темно-красные, потёртые и натёртые прямоугольники и втянула запах дома. Сегодня весь дом пах иначе. Волшебно. К обычным ароматам старого дерева, книжной пыли, лаванды и лимона, добавилось то, что делало обычный день праздничным.

С кухни тянуло ванилью и шоколадом – будет её любимый торт. Как обычно они все вместе сядут за стол, и ей на тарелку с алым маяком положат неприлично большой кусок лакомства, и это будет ДО каши, а возможно, и – ВМЕСТО! А когда с праздничной частью будет покончено, все разойдутся по своим делам. Но если повезёт, и погода будет хорошей… «Без шансов!» – тут же удушила надежду девочка. Но всё же, если случится чудо, старые волшебники вспомнят о своём даре и разгонят тучи, пробудят солнце и высушат улицы… Вот тогда можно рассчитывать на прогулку в парке и облако сладкой ваты. И тогда день станет невозможно идеальным!

Эрика зажмурилась, вдыхая запахи и предвкушая, но быстро мотнула головой, словно перебрала с мечтами, ощутила, как щеки запылали, и быстро повернулась к углу, где на комоде стояла клетка и из-за прутьев смотрели бусинки глаз.

– Прости, Пират, ты должен подождать меня тут, – она подбежала к прутьям и погладила острую мордочку. – Но я обязательно принесу тебе вкусняшку.

– Обезьянка! – долетел голос отца. – Ты готова? Пора!

Эрика встрепенулась. Готова? Руки взлетели к ушам. Как она могла забыть? Девочка вихрем заметалась по комнате, порывшись в жестяной коробке из-под чая, выудила пронзительно розовые серьги-кольца из лёгкого пластика и неоновые браслеты, глухо звенящие на запястьях при каждом шаге. Повернулась к зеркалу. Запертая в стекле несуразность попыталась улыбнуться ей. Худенькая, угловатая, с большими карими глазами за круглой оправой очков. А ещё непослушные, торчащие во все стороны перья волос невнятного коричневого цвета. И пусть отец называет их цвет «медвежье ушко», ей они больше напоминали сушёные спинки тараканов. Блошиное брюшко, а не медвежье ушко[1]! А ещё эта белая прядь за ухом! Вечно торчащая. Вот опять! Эрика ухватила ножницы и чикнула – одной проблемой меньше. Белая прядка упала на пол, девочка наклонилась, чтобы подобрать её, и все браслеты пришли в движение, затрепетали, забренчали, засверкали.

Она, и правда, похожа на цирковую обезьянку. Эрика вздохнула. Отражение вздохнуло вместе с ней и застыло. Подвижная и живая, она иногда замирала и казалась незаметной. Даже яркие дешёвые украшения словно были частью маскировки и оседали в памяти других сильнее, чем черты её лица. Девочка вглядывалась в своё отражение, в тёмно-зелёные джинсы и синюю футболку с изображением приоткрытого шкафа и надписью «Нарния ждёт!»

Одна из серёжек в руках зеркальной несуразности выскользнула и прыгнула прочь. Эрика дёрнулась, чтобы поймать, и пальцы налетели на стекло. В тот мир ей не было хода. Обе девочки, по ту и эту сторону зеркала, от досады закусили губу.

Отец вновь позвал её. Нельзя опоздать! Но это любимые серьги ма, она так обрадуется, увидев их. Что же делать? Эрика плюхнулась на пол. Неоновое кольцо светилось в темноте подкроватья. Опасаясь Хмура, ночного монстра, охочего до голых пяток, девочка запустила руку в сумрак и ухватила своё.

– Торт устал ждать! – донеслось снизу. – Ещё немного, и он начнёт исчезать! Без тебя!

– Иду! – крикнула Эрика и уже перепрыгнула через первые ступеньки, как вдруг вспомнила главное.

Вновь хлопнула дверь комнаты. Из шкафа полетели вещи.

Теперь полный порядок! Жилет из разноцветных лоскутов кожи поверх футболки дополнил образ. Теперь этот серый и потёкший день точно станет ярче! Эрика ласково прикоснулась к браслетам. Вот этот оранжевый ей достал в автомате отец, а лиловый с блёстками – привезла из поездки во Францию лучшая подруга Мишель, а этот перламутровый… Его купила ма, когда они отдыхали в тот единственный раз на море. Пришлось добавить несколько бусин, когда он стал мал. Как же она рыдала, когда шнур лопнул и бусинки рассыпались по полу! Но отец помог, сказал, что любую порванную нить можно связать, просто останется узелок. Эрика прикоснулась к бусинам: синяя, как море, алая, как маяк, белая, как чайка, и чёрная, как лодка. От этих дешёвых, но бесценных украшений так и веяло тёплом и солнцем.

– Этот торт чувствует себя брошенным! – возвестил голос отца.

Слетев со ступенек, лавируя между книг в узеньком коридоре, Эрика вбежала в столовую. Но драгоценные мгновения были истрачены, и входной колокольчик успел звякнуть до того, как девочка перепрыгнула через порог.

Опоздала.

Отец виновато улыбнулся и жестом пригласил к столу.

– С твоим днём, обезьянка.

Он взъерошил ей волосы и поцеловал в макушку.

– Как тебе? – он с гордостью указал на торт. – Десять ярусов!

В центре стола, как маяк среди морской глади, возвышался торт. Алые коржи перемежались белым кремом, перламутровые декоративные бусины сладко блестели, как рассыпанный жемчуг, а на самом верху было выведено имя девочки и косой крест, который символизировал римскую десятку.

– Он восхитителен! – улыбнулась Эрика. – Но что ты будешь делать, когда мне исполнится двадцать?

– Просто дорисую ещё один крестик, – усмехнулся отец.

– Да, не, па! – рассмеялась девочка. – Я про число коржей. С каждым годом их всё больше и они всё тоньше.

– Ты думаешь, я проиграю в битве с тортом? – поднял бровь мужчина. – Скорее мы все разорвём рот этими огромными кусками!

– Этого я и боюсь сильнее всего, – смеялась Эрика, забираясь на высокий табурет.

Усевшись, она покосилась на край стола. Там, где из года в год в этот день всегда лежал её подарок, было пусто. Эрика сморгнула. Так и есть. Пустота. Но не мог же отец забыть? Вот и торт готов. Этот торт и подарок всегда были неразлучны! Как Чип и Дейл, Тёрнер и Хуч, Шерлок и Ватсон[2]…

Сколько себя помнила, Эрика получала свёрток на каждый значимый праздник, а таких в году три: день рождения, Рождество и день книги. Подарок, неизменно в бумаге цвета морской волны, с тонкой ленточкой и изящным бантиком, таким, какой умела завязывать только ма. Каждый раз это была книга, о которой Эрика мечтала или о которой, по мнению родителей, только могла мечтать. И всякий раз это оказывалась восхитительная история!

Но сейчас угол стола был пуст.

Украдкой Эрика заглянула под стол, но там тоже ничего не было. А когда она подняла глаза, то встретилась взглядом с отцом, и тот улыбнулся так хитро, что стало понятно – будет сюрприз.

– Задувай! – отец пододвинул блюдо к девочке.

Открытый огонь в их «бумажном» доме под запретом: пламенные демоны так же опасны, как и Мокрица! Поэтому свечей на торте не было, но вообразить их не составило труда. Это тоже была часть ритуала. Эрика набрала полную грудь воздуха, зажмурилась, загадала желание и подула со всей силы.

Отец захлопал в ладоши: все свечи были потушены.

– Обязательно сбудется, – улыбнулся он, доставая нож. – Режем?

Эрика энергично закивала. Алый кусок торта оказался перед ней, занеся над ним вилку, девочка театрально вздохнула:

– Жаль Пират не видит этого пиршества!

– Крысам не место на кухне, – дежурно ответил отец, приноравливаясь к своему куску праздника.

Эрика поёрзала на стуле, пробуя кусочек и находя его потрясающе вкусным.

– А можно на следующий день рождения я приглашу Мишель? – спросила она, отковыривая перламутровую сахарную жемчужину.

– До этого ещё далеко, – добродушно улыбнулся отец, выуживая орехи из коржа. Каждый раз он добавлял в рецепт что-то новенькое: в этот раз это был кешью.

Он часто улыбался. Но улыбок у него было целая обойма – вежливая, сдержанная, снисходительная, разочарованная, блуждающая. Вот и сейчас – усталая и ставящая точку в вопросе.

Эрика кивнула, отправила в рот очередной кусочек и невольно взглянула на пустой угол стола. Интересно, насколько прилично напомнить о подарке? Эрика не решалась спросить. С одной стороны, это стало чём-то положенным ей по праву, а с другой стороны… Ведь никто не обязан дарить подарки, если сам того не желает. Эрика сковырнула орешек и спрятала в карман.

Когда половина куска была съедена, показался маяк. Её праздничная тарелка. Да, тарелки в этот день тоже были особенные: их снимали со стены лишь раз в году и потом бережно возвращали обратно.

Через полчаса с праздничным завтраком было покончено. Эрика знала, что дальше ей позволено не идти в школу (но сегодня и так было воскресенье), пойти гулять (но дождь лишь сильнее разошёлся), забрать и вскрыть подарок (но его не было). В носу защипало. Эрика выскользнула из-за стола, поблагодарила за чудесный торт (он правда был восхитителен) и хотела было отправиться в свою комнату, как отец остановил её:

– Мы вовсе не забыли о подарке, обезьянка, – тепло улыбнулся он. – Пойдём.

«Мы» – Эрика закусила губу, ей стало стыдно, что она успела разочароваться. Конечно же, родители не забыли про подарок! И вот, глаза вспыхнули, сердце застучало быстрее, а в животе зашуршали пушистые трепетошки. «Вкушение и предвкушение!» – девиз таких дней.

Эрика вышла следом за отцом из кухни, и узким коридором они пробрались через стопки книг в его кабинет-мастерскую. Тут тоже всё было захвачено книгами. Отец находил, восстанавливал и продавал редкие экземпляры. Старые томики в его руках оживали, сбрасывали пыль времён и открывали тайны прошлого.

– Но сначала, – отец поправил очки. – У меня к тебе просьба.

Широким жестом он указал на книги. Стопки хороводом выстроились вокруг вазы, в которой был диковинный букет – нарциссы, мимоза, тонкие прутья черных веточек, красный шнур паутиной. Явно подарок матери – её очередное творение. Флористика была её хобби с прошлого лета, зимой появлялись совершенно хтонические композиции, лишённые жизни, а сейчас к ним добавились яркие всплески первых цветов.

– О нет, па, – Эрика сморщила нос. – Только не сегодня! Сегодня ведь мой день!

Трепетошки замерли и поникли. Она обожала книги, но сейчас испытывала неясное раздражение и разочарование. Из-за отсутствия подарка или ма? Или и того, и другого. Это был её крохотный бунт, подавленный в зачатке.

– Мне очень нужна твоя помощь, обезьянка, – прищурился отец. – Ты же знаешь, без тебя я как Шерлок без Ватсона!

Мужчина выудил вазу.

– Сотни раз говорил ей, что воде не место среди книг, – вздохнул отец, унося букет на кухню.

– Ватсон нужен был Шерлоку, чтобы не заниматься скукотой и демонстрировать гениальность! – крикнула Эрика, спеша следом.

– Как Фродо без Сэма[3]? – предположил отец, безуспешно пытаясь пристроить вазу на полку, среди корешков книг.

– Сэм буквально на себе тащил это кольцо, упакованное в другого хоббита! А в итоге все лавры достались Фродо! – Эрика подхватила задетую и полетевшую вниз книгу и вернула на место.

– А ещё психотравмы, в то время как Сэм получил красавицу жену и приличную должность, – не сдавался отец. Теперь он примерял букет к столу.

– Прекрати, – буркнула Эрика, пытаясь сдержать улыбку.

– Как Вейдер без Люка[4]! – попытался он снова, критически оглядывая нарциссы и покосившуюся красную паутину.

– Вот это уже ближе, – хихикнула девочка, капитулируя.

Отец легонько щёлкнул её по носу:

– Ты же знаешь, в отличие от тебя, у меня нет нюха на книги, – улыбнулся он. – Я могу раздобыть раковины, но жемчужины в них найдёшь только ты!

– Это не нюх, па, – закатила глаза Эрика.

– Во вторник, пока ты будешь в школе, я как раз схожу на очередную книжную охоту! Прости, обезьянка, без твоего носа!

– Я их слышу! – пыталась в сотый раз объяснить Эрика. – Книги говорят со мной!

– Отлично! – закивал отец, уже убегая по тропам своих мыслей в дебри, до которых не докричаться. – Слушай, нюхай, но в рот не тяни – на них может быть плесень. И если услышишь – сразу в коробку для шептунов!

Эрика хмыкнула. Как можно не понять. Есть стопки молчунов, они самые тихие, но это не значит, что их истории скучны. Вовсе нет. Просто они упакованы в тела без голоса. Среди них прячутся редкие шептуны и шептуньи. Стоит их коснуться, и слышишь лёгкий шум, как от ракушки, поднесённой к уху. От такого шума иногда хочется почесаться.

Ещё реже встречаются певуньи, они робкие, и не шуршат в твоей голове, а тихонько поют. Обычно всего пара нот, но их незатейливый мотивчик так привязчив!

А ещё есть крикуны. Эрика была счастлива, что редко находит их. Потому что крикуны ужасны! Вопят так, что голову раскалывает, как орех. Огромные эгоисты и выпендрёжники.

Но самые редкие и таинственные – это сирены. Их голос мягок и певуч, они обволакивают мелодией, и их хочется слушать и слушать. Эрика находила сирену всего два раза. Отец тогда страшно обрадовался, сказал, выручит за каждую столько, что хватит не думать о платежах за дом до следующего Рождества.

Стоило найти говорящую книгу, и отец сразу прятал её в специальную коробку. Из неё не долетало ни звука. Замыкал и в этот же день уносил из дома. Для таких находок были не менее таинственные покупатели.

Эрике строго настрого было запрещено открывать эти книги и тем более читать. Отец говорил, что и так она испытывает дикий стресс, как если бы сознательно шла на удары током. Эрика пожимала плечами. Ей нравились книги, нравилось находить этих говорунов, ну а то, что нельзя в них заглянуть – не беда. По сути, это были все те же истории, просто с частичкой волшебства, как называл это отец. Может, отпечаток бывшего владельца или его дома, редкий типографский изъян или ограниченный тираж, живой автограф почившего автора или звезды, подарившей эту книгу другу. Чтобы обыденное стало необычным, его должно было коснуться что-то из ряда вон выходящее.

Отец считал, что Эрике дано слышать эти оттенки, концентрацию жизни. Иногда же Эрике казалось, что не только жизни. Особенно после того, как она узнала, что один из найденных ею крикунов был в кармане мужчины, когда тот прыгнул с крыши ратуши сто лет назад. Мало того, что томик стихов По[5] был антикварный сам по себе, на нём стояла дата и место, выведенные рукой самоубийцы под строками его собственного сочинения.

«И пусть тот ворон лишь мираж;

Его сияет взор полночный;

На перекрестье моих рук;

Души мятежной бег челночный».

Эрика узнала об этом, так как отец снял фотокопию и забыл папку с «делом» на столе. Когда па вернулся, она слёзно просила оставить эту книгу, не продавать. Такая печальная и загадочная, она была столь притягательно-таинственна. Но отец покачал головой. Сказал, что liber mortum[6] хранят на себе отпечаток боли, и что с её даром это, как гулять зимой без шапки и надеяться не простыть. С тех пор он запирал книжные досье в ящике стола. А Эрика взяла в библиотеке молчаливое собрание стихов По. Некоторые ей понравились. Но от этого обычного безголосого томика не веяло тайной. Какими бы навязчивыми и громкими не были крикуны, после них молчуны – всего лишь тень.

Иногда отец брал её с собой на книжные развалы. И пока заговаривал продавца, задача Эрики была вслушаться в книги. Эрика называла это книжной охотой. Чтобы не выдать себя, отец всегда прихватывал несколько молчунов.

– Почему ма никогда с нами не ходит? – Спросила однажды Эрика.

– У Жозлин сложные отношения с чужими книгами, – вздохнул отец. – После того, как она перестала писать, она их не выносит.

– А когда писала свои?

Отец грустно усмехнулся:

– Когда писала свои, тоже не выносила чужие, но гораздо легче.

– Но было же время, когда вы оба любили книги? – упрямо спросила Эрика.

– И это было отличное время! – улыбнулся отец и взъерошил волосы девочки. – Но теперь у меня есть лучший охотник за книгами на свете! Ты! Мы с тобой как Игон и Рэй[7]! Мозг и сердце нашего книжного логова!

– Пора открывать магазинчик оккультных книг[8], – улыбнулась Эрика и тут же сникла: – Мне кажется, она меня ненавидит.

– Кто? – не понял отец, но почувствовал перемену в настроении дочери, обошёл и присел перед ней, смотря прямо в глаза.

– Ма меня ненавидит, – шмыгнула носом девочка.

– Брось, как можно ненавидеть тебя? – отец снял с Эрики очки и вытер скользнувшую по щеке слезинку. – Она тебя обожает. Просто твоей маме сложно. Ты же знаешь, обезьянка, твоя ма всегда занята.

– Она опять уехала, не простившись.

– Мне она оставила записку, – он вынул из кармана лиловый бумажный треугольник и покрутил перед носом девочки. – А тебе?

Эрика кивнула. Чего-чего, а записок у неё была целая коробка. Молчаливые письма. Лучше бы Жозлин вопила на неё, как крикуны, чем так.

– Мы справимся, – отец погладил Эрику по спине и обнял. – Ведь справляемся же?

Эрика кивнула и сделала шаг назад.

– Потому что мы отличная команда, – неуверенно проговорила девочка.

– Как Гарри и Рон[9], – почесал подбородок отец.

– Как Шэгги и Скуби[10], – улыбнулась Эрика

– Чур, я Скуби! – отец вывалил язык.

– Ну уж нет, па! – рассмеялась девочка. – Ты Шэгги!

– Я должен это срочно переварить! – отец подмигнул. – Пошли, съедим мороженое!

Эрика улыбнулась. Мороженое – это здорово. Как говорил па: если внутри холод, то пусть он будет мятно-ванильным. Эрика предпочитала клубнично-шоколадный.

Эрика вздрогнула, мотнула головой и вынырнула из воспоминаний. Отец что-то говорил ей, но она так глубоко задумалась, что не слышала. Ему пришлось взять её за плечи. Видимо, она опять замерла. Опять истуканилась.

– Всё хорошо, обезьянка? – в его голосе было волнение.

– Да, па, – вывернулась из его рук Эрика. – Всё норм, просто задумалась. Показывай, какие книги нюхать.

Глава 2,

в которой Эрике предстоит выбор

И оказывается, что свобода – вещь весьма обременительная и энергозатратная

«Всё, что случилось со мной в жизни, произошло благодаря или вопреки книгам», – говорил па, и за этой фразой следовала очередная «бумажная» байка.

В репертуар любимых, конечна, входила история о его встрече с матерью Эрики.

– Безусловно, мы встретились там, где и должны! – говорил отец, листая фотоальбом. – На книжной ярмарке. Я искал книги, а она читателей. Жозлин была тогда писательницей в лучшей своей поре: полной надежд, энергии и желания покорить мир.

– А что случилось потом? – спросила Эрика, любуясь счастливыми лицами родителей, и особо – фотографиями с их морской поездки втроём.

– Жизнь, обезьянка, – улыбнулся отец, но радости в этой улыбке не было. – Что бы ни происходило от начала и до конца – это всегда жизнь.

Девочка почесала лоб и решила, что это не ответ. Но переспрашивать не стала. Па просто не готов пока рассказать об истинных причинах. Взрослые всегда прячутся за нагромождением фраз. Слова-камни годятся не только, чтобы кидать ими в других, но и чтобы возводить стены. Одни стены отгораживают от людей, другие от реальности, а третьи от самого себя. Но даже в стенах есть щели и потому надо всего лишь внимательно слушать.

Эрика ждала, и кусочки прошлого врывались из-за воздвигнутых стен в настоящее, оседали лепестками и складывались в узоры. Эрика родилась среди книг. Более того, пока Жозлин, ждала появление дочери на свет, она писала очередной роман. Всё свершилось одномоментно. Рукопись отправилась к редактору в тот же день, как сама Жозлин – в роддом. Шёл дождь, выл ветер, старые деревья трещали и падали. Давно Корвинград не сотрясался под силой стихии. В Вороньем Городке были ужасные пробки, карета скорой ехала целую вечность, а когда наконец-то добралась до вороньего госпиталя[11], мать Эрики заявила: «У меня двойня! И я не стану выбирать!». Что и кого выбирать, она не уточнила, а спросить никто не решился. По итогу слова эти приписали порыву, вполне уместному, учитывая деликатность момента и присущее ситуации волнение. Кроме того, Жозлин, как и подобает творческой натуре, была личностью сложной, а порою невыносимой даже для неё самой.

Коридор, захваченный сотнями корешков и тысячами страниц, вылился в кабинет, который книгами был обжит уже очень давно, и в этом не было никаких сомнений, навечно.

– Видишь этот Стоунхендж[12]? – отец показал на стопки, что росли на массивном старом, в благородном значении этого слова, столе, за которым раньше писала ма, а после очередной, но окончательной смерти музы отдала под нужды супруга.

Эрика подошла, но не увидела и тут знакомого свёртка.

– Теперь ты достаточна взрослая, чтобы выбрать книгу, – отец взъерошил ей волосы. – И ты скоро поймёшь, что это не так просто, как может показаться.

– Я могу взять любую? – глаза Эрики заблестели.

– Да, любую с этого стола. Если честно, это был довольно странный лот, который стоил неприлично дорого, не будь в нём томика Профессора из первого тиража в прекрасной сохранности[13]! Только представь, он был обернут в папиросную бумагу, и наследник даже не понял, какое сокровище упустил! Глупый-глупый хоббит-с! – рассмеялся отец, подражая голосу Голлума из фильма[14]. – Он был так рад избавлению от хлама, а я чуть ли не плясал при виде бисера, который не был замечен…

Па так потрясающе изображал голоса! А как он читал книги Эрике в детстве! Особенно здорово было, когда вдруг злая колдунья начинала говорить голосом ма. Девочка рассмеялась от приятных воспоминаний. Отец осёкся, поскрёб подбородок:

– Одним словом, моя прелесть, всё относительно! Настоящей удачей было заполучить всё это!

Эрика хитро посмотрела на отца и тот рассмеялся:

– Безусловно, я изъял Профессора, и даже уже нашёл для него покупателя.

Эрика наигранно вздохнула:

– Очень жаль, а то я б взяла его и обменяла на пару отличных кроссовок!

– Какое кощунство! – театрально всплеснул руками отец.

– Всё это вымысел, – продолжала упрямствовать Эрика. – А кроссовки реальны!

Па поморщился так, будто клопа съел:

– Кто ты? И что ты сделала с моей дочерью? – он ущипнул её за щеку. – Ты права, эти истории лишь иллюзии, но иногда они реальнее жизни. Однажды ты это поймёшь.

Девочка криво улыбнулась. В их «бумажном» доме время заплутало, но стоило выйти во внешний мир, как становилось очевидным: модные кроссы, смартфон и чуть больше карманных денег сделали б жизнь гораздо проще, а главное, рассеяли порою не совсем доброжелательное и чрезмерно навязчивое внимание одноклассников.

Но тут отец прищурился, наклонился так, чтобы его глаза и Эрики разделяло только два слоя линз очков:

– Но если унюхаешь говорунов, забрось в тёмную коробку. Я разберусь с ними, как только вернусь.

– Мало того, ты накинул мне работы, так ещё и бросишь меня среди бука-монстров? – возмутилась Эрика.

– Я оставляю тебя в самой лучшей компании! – отец широким жестом окинул кабинет. – И даю тебе свободу выбора!

– А что станет с ними? – Эрика коснулась верхней книги ближайшей стопки. – С молчунами.

– Одна станет твоей, а остальные… – он пожал плечами.

Эрика и так знала, что остальные захватят часть кабинета и, возможно, навеки поселятся в их доме.

– Кстати, раз ты всё равно будешь их смотреть, будь добра, впиши их в реестр находок.

Отец порылся в столе, открывая ключиком ящик и извлекая из него какие-то бумаги и складывая в кожаный портфель с лямкой через плечо.

– Подумать только – кроссовки, – буркнул он, покачав головой, и покинул кабинет.

Эрика проводила его взглядом. Ей бы очень хотелось получить такую книгу в подарок, и она бы никогда не променяла её даже на сто пар кроссовок. Жаль, что па не подумал об этом. Знал ли он вообще об её интересах? Он выпадал из реального мира куда чаще неё (может это у неё наследственное?), погружался в букинистические глубины, а когда выныривал, с удивлением обнаруживал подле себя девочку, которая по совместительству была ещё и его дочерью. Не будь у неё «нюха», видел бы её отец? Существовала бы она в его реальности?

Эрика обошла стопки книг, врученных в её руки. Скользнула взглядом по корешкам, оценивая, насколько всё будет скучно. Вздохнула, села за стол и положила перед собой тетрадь, в которую следовало вписать название книг, их автора, издательство и год.

Может, сначала выбрать подарок? Эрика наклонила голову, читая имена молчунов. Свобода выбора – это, конечно, здорово, но, признаться, ей не хватало клочка упаковочной бумаги цвета морской волны и ярко-алой ленты тоненького бантика. Но у неё ещё был маленький кусочек праздника. Прямо сейчас в заднем кармане джинсов лежала оранжевая записка, подброшенная под дверь на рассвете. Может, начать с неё?

Эрика достала послание. Бумажный квадратик, сложенный на манер оригами.

«Эрике». Ма всегда так красиво писала её имя, что оно было похоже на бабочку, сложившую крылышки за миг до того, как вспорхнуть с травинки.

Девочка покрутила записку и, не разворачивая, отправила в карман жилета.

«Там определённо что-то волшебное», – подумала Эрика. – «Всё объясняющее».

Она перевела взгляд на новые книги и почувствовала пробуждение трепетошек в животе. Её ждало удивительное приключение, но сначала она должна найти дверь к нему.

Лёгкое покалывание в кончиках пальцев, и та маленькая власть избрать для себя новый дивный мир – книгу, заставляло сердце биться сильнее. Жаль, ма не осталась. Иногда Эрике хотелось разделить одну из великолепных историй не только с отцом, но и с ней. Однако книги стали для Жозлин подобны острым шипам. Каждый раз, по словам па, натыкаясь на них взглядом, она морщилась, как от боли, пока не научилась больше их не замечать. И вся эта вселенная досталась Эрике и её отцу.

«Представь, всего из семи нот рождено сколько мелодий», – говорил он. – «А теперь вообрази, какое бессчётное множество историй возможно из букв, которых в четыре раза больше, чем нот!»

Может, писатели и не должны любить чужие книги? Может, им достаточно тех миров, что вечно роятся и жужжат в их головах?

Так думала Эрика, разглядывая книгу за книгой. Разбирая по камушкам магический круг, оставленный для неё отцом. Как Тесей она искала своего Минотавра в лабиринте авторов и названий, а вместо нити Ариадны была лишь тонкая паутинка интуиции.

На третьей дюжине книг все трепетошки в животе сникли, а девочка утвердилась в мысли, что вариант со свёртком ей нравился больше. Голова лопалась от названий, которые ничего не говорили о тексте внутри. Не помогали картинки обложек и броские слоганы, вычурные аннотации, заплаткой лежащие на теле истории. Одни казались слишком скучными, другие чересчур кричащими, какие-то чрезмерно яркими, а прочие, наоборот пресными. Каждая книга сама по себе, может, и была неплоха, но когда вопрос становился в выборе единственной… А что если эту книгу придётся взять с собой на необитаемый остров и прожить с ней сотню лет, перечитывая и перечитывая, пока слова не сотрутся со страниц и не отпечатаются навеки в памяти!

Девочка отчаялась и уже была готова просить помощи отца, ведь он ни разу не ошибся в выборе! Но кабинет был пуст, она совсем забыла, что он ушёл. Эрика сползла со стула и поплелась на кухню. По пути заглянула в прихожую: зонт и пальто исчезли вместе с па. Быстро сбегала на верх проведать Пирата: отец категорически был против крыса в своём кабинете. На обратном пути Эрика прислушалась к шуршанию ослабших зимних духов, что затаились в стенах дома, не давая тому прогреться окончательно; аккуратно переступила через восьмую ступеньку, под которой сопел Скрип-топ, безобидный, но очень чувствительный, монстр. И услышала что-то ещё …

– Мама? – тихо позвала девочка, оказавшись внизу и глядя на убегающую вверх лестницу.

Эрика, не потревожив Скрип-топа, вновь поднялась на второй этаж, на цыпочках пробралась до дальней двери и приложила ухо. В комнате кто-то был. Ма вернулась? Но почему она не заглянула к ней? Или заглянула, но не нашла. Точно, ведь в комнате Эрики не было, а в кабинет отца Жозлин никогда не заходит.

По ту сторону двери чиркнули по полу ножки стула, донеслись звуки шагов: всего несколько, но в самый раз, чтобы дойти от стола до окна. Лёгкий перезвон металла – словно шёпот фей: это ветерок юркнул в фурин[15].

– Спасибо за поздравление, ма, – проговорила Эрика, сжимая в кулаке оранжевое послание. Крылья бабочки смялись.

По ту сторону двери всё стихло.

– Не за что, милая, – приглушенный ответ. Голос растерял эмоции, проходя через стены. – Поговорим позже. Я себя не очень чувствую.

– Конечно, ма, – девочка закусила губу. – Отдыхай, ма.

Эрика спустилась. Забыв про Скрип-топа, наступила на крышу его дома, и монстр жалобно хныкнул.

– Прости, – прошептала Эрика и всхлипнула.

На кухне было тихо. От праздника не осталось следа. Лишь еле ощутимый запах ванили и шоколада. Её праздничная тарелка с маяком, вымытая и высушенная, вновь висела на стене рядом с маминой чайкой и папиной лодкой. По легенде, они купили этот набор, когда отдыхали на побережье, праздновали первый год Эрики и выход в свет её книжной сестры. Эта же легенда гласила, что, когда «девочкам» исполнится десять, они вновь вернутся, чтобы отметить эту дату. Ну вот, Эрике десять, а её «бумажная» сестра сгинула в мясорубке книжной индустрии, не успев покрасоваться на полках и в топах продаж. И, кажется, об этом обещании все предпочли забыть. Даже когда отец рассказал о нём три года назад, он уже тогда сконфузился, что упомянул самое большое разочарование и неудачу Жозлин. И вот, глядя на тарелки сейчас, Эрика подумала, что вдруг это разочарование вовсе не провал книги, а она – непутёвая кровная дочь.

Эрика зажмурилась, и незваная мысль сжалась меж век, отступила и провалилась обратно в тёмное нечто, из которого вылезла. Эрика быстро пробежалась по картотеки памяти, кинула на зияющую мрачную дыру обиды и грусти яркий половичок и уселась в уютное кресло приятных воспоминаний. Она заново взглянула на тарелки и улыбнулась. В голове зашуршала кинолента, весь мир погрузился в полумрак и лишь счастливые картинки замелькали перед глазами, оживляя былое.

«Это самое волшебное место, которое вросло в нас, – сказал па. – Жозлин всегда говорит, что она чайка, ибо ей нужен простор и воздух, чтобы расправить крылья. Лодка – это я. Твоя мама вечно сравнивает меня с рыбаком, который забрасывает сети в глубины, надеясь достать среди водорослей и старых ботинок сокровище. А ты, обезьянка, маяк, который светит нам.

– А моя сестра? – спросила Эрика.

– Твоя сестра? – отец нахмурился. – Она, наверное, море, но не понятно, какая именно его часть – дно, которое не достигает ни единый луч солнца критиков, или волна продаж, которая однажды смоет всех ехидных ротозеев на берегу».

Эрика не помнила четвёртое изображение. У сестры не было тарелки. Лишь гвоздик. Каждый год Эрика собиралась спросить, но слова застревали, а позже заедались тортом и растворялись в какао.

Однажды она спросила отца, отчего ма не любит её дни рождения.

Па тогда стал грустным и смущённым, он хотел было лишь пожать плечами и взъерошить дочери непокорные перья волос, но в последний миг передумал и сказал:

– Иногда дни не принадлежат кому-то полностью, иногда они способны впечатать в себя не только радость, но и печаль. Так вышло, что ей пока больно радоваться.

– А тебе?

– Я люблю твою радость, обезьянка.

Эрика вздохнула четвёртый раз за день и рассердилась на себя за это. Она ещё была не готова прощаться с праздником! И даже если он пытается выскользнуть – она его не отпустит.

Девочка распахнула холодильник и подхватила блюдо с утратившим цельность тортом. Она поставила его на стол и, подвинув стул, залезла, чтобы добраться до верхней полки шкафчика. Туда отец по привычке ставил какао, а Эрике не хватало роста дотянуться до него даже на цыпочках, даже с вытянутыми руками.

Когда дверцы шкафчика закрылись, а Эрика спрыгнула на пол с банкой сыпучего-растворючего шоколада в руке, что-то изменилось. К запаху праздника добавилась уличная слякоть. Эрика передёрнула плечами, сгоняя холод, и заметила того, кто принёс с собой Мокрицу. У батареи лежал кот и тщательно вылизывал лапы и бока.

– Привет, Шкура, – Эрика достала из холодильника пакет молока и налила коту в миску, прежде чем наполнить свою кружку. – Тебя даже дождь не останавливает.

Шкура был из тех, кто заводит хозяев, а не наоборот. Однажды он просто появился в их доме, прошмыгнул через открытое окно и остался. Вот и сейчас он деловито занимался своими делами, игнорируя девочку.

– Ради приличий ты мог бы хоть иногда делать вид, что мы тебе интересны.

Шкура так не считал. Может позже он, так и быть, осчастливит их и полакает молоко. А пока кот презрительно дёрнул ушами, выгоняя лишний шум из головы.

Эрика отрезала себе кусок торта и размешала какао в молоке.

– Подумать только! – воскликнула она, глядя на часы. – Я уже четыре часа выбираю себе подарок! И не продвинулась в этом ни на страницу!

Шкуре было всё равно на время, которое потеряла девочка, и на её досаду. Но ему крайне не нравилось, что она говорит так громко. Кот поднялся, нервно потряс лапой и запрыгнул на батарею. Ну хоть Мокрица зашипел и испарился.

Эрика жевала торт в молчании, стараясь избавиться от всяких мыслей. Просто сидела и смотрела на маяк на стене. Откусив очередной кусочек, она сняла очки. Мир вокруг поплыл, размазался, как дождливый день за окном. Но вместе с тем и маяк стал объёмнее и реальнее. Теперь он плыл в тумане, почти настоящий, стоит лишь чуточку постараться, и поверить в это не составит труда.

Как обычно бывает, торт закончился быстрее какао, и, хотя на это был великий запрет, Эрика решила забрать недопитый напиток с собой в кабинет и продолжить поиск «той самой книги».

«Книга – это не просто стопка измаранных буквами листов, – говорил отец. – Это история, мир и часть жизни. Чтобы она оказалась в твоих руках, произошла целая вереница счастливых случайностей, и многие вложили свои силы и, иногда, души. Но есть двое, кто всегда платят самую большую цену: автор и читатель. Они меняют время на иллюзию. Тратят частичку своей жизни, выпуская или впуская историю. Оба не знают, что их ждёт, но оба идут на риск. Не будь их, не было б историй, они б не рождались и не жили.

– А мамины книги живут? – осторожно спросила Эрика, оглядываясь в сторону лестницы.

– Выживают, – прошептал отец.

– Я все слышу! – раздался звонкий голос мамы, да так близко, словно она и не была в своей комнате, а стояла за её спиной.

Эрика вздрогнула, развернулась, но увидела лишь отца, прикладывающего палец к губам. Девочка зажала ладошками рот, чтоб приглушить смех, а папа скорчил такую рожу, словно он зомби, вытянул руки и заскрежетал: «чи-та-тель».

– А книги умирают? – спросила Эрика, шёпотом.

– И чаще, чем можно представить, – кивнул отец. – Иногда со своим создателем, а иногда гораздо раньше».

Эрика поставила кружку на край стола и задумалась, как это, когда книга умирает? И есть ли кладбище для книг. Надо обязательно спросить у папы. Может, он сейчас там и выкапывает все эти полуистлевшие томики, чтобы вдохнуть в них надежду на новую жизнь? Был ли похож книжный развал или гаражная распродажа на кладбище историй? Эрике они больше напоминали собачьи питомники, когда множество огромных глаз заглядывают в душу каждому пришедшему в надежде обрести друга.

Вдруг кто-то окликнул девочку. Эрика встрепенулась, повернулась, но увидела лишь тёмное пятно. Ещё движение по ту сторону стола, и вот уже горящие оранжевые глаза сверлят её, прожигая насквозь.

– Шкура! – вскрикнула Эрика и бросила взгляд на дверь: открыта! – Тебе сюда нельзя! Пошёл прочь!

Но кот и не думал уходить. Дымчатой лентой скользил среди стопок книг, оставляя мокрые следы на столешнице и роняя шерстинки.

– О нет!

Эрика замахала руками, вскакивая и прогоняя кота, и тут случилось то, что всегда происходит: непоправимое! Кружка звякнула и перевернулась. Бесконечно долгое мгновение девочка смотрела, как расползается сладкая лужица, и вместе с ней ужас накрывал весь мир.

Шкура зашипел, выгнулся, перемахнул через башню книг, спрыгнул на пол и растворился в сумраке коридора. Эрика с выпученными от страха глазами не знала, что делать.

– Не истуканься! – приказала она себе и кинулась на кухню за салфетками.

Но тут же вернулась и схватила ближайшие к катастрофе книги, перемещая их дальше. Она подхватывала книгу за книгой, мешая уже просмотренные с новыми. Корешки скользили в руках, словно она держала не прошитые кирпичики страниц, а вёртких угрей!

А потом она бежала на кухню и обратно, с рулоном бумажных полотенец. Дрожащими руками вытирала стол, уничтожая следы своей глупости. Когда она закончила и отнесла кружку, то ещё долго стояла, уперев руки в раковину, и смотрела на чёрное перекрестье слива. По щекам ползли слёзы.

Возвращаться было страшно. Но Эрика пересилила себя, вошла в кабинет, не дыша подкралась к столу и облегчённо выдохнула. Это, конечно, была не Александрийская библиотека, но и она, слава богам, не оказалась Юлием Цезарем[16]. Великий шокотоп не погубил книги. От него и от лап Шкуры след остался только в памяти.

Девочка выдохнула, и эхо её вздоха вернулось. Эрика оторопела, огляделась. Никого. И вот опять, присутствие. Как волны неслышного звука ощущаются кожей. Эрика сделала шаг, влияние ослабло. Два шага в другую сторону, к столу отца, и ещё три от него вправо. Теперь она ощущала причудливую мелодию, но не в голове, а всем телом! Эрика наклонилась, рассматривая корешки выстроенных книжных башен. Тщательно ощупывала их взглядом.

– Как успехи?

Голос прозвучал так неожиданно и громко, что девочка подскочила, задев стопку, и все башни рухнули, задевая друг друга, как домино. Книги рассыпались по полу, словно чёрно-белые кайры на птичьем базаре.

Эрика обернулась, сжимая досаду в кулаках и глянула, сдерживая слёзы обиды. Отец вернулся и, улыбаясь, стоял в проёме двери.

– Выбрала? Или помочь?

Эрика повела плечами, она хотела было ответить, что все ещё в процессе, и согласиться на такую нужную и желанную помощь… Но вдруг заметила жирный шоколадный отпечаток кошачьей лапы на коричневом переплёте одной из рассыпанных по полу книг. Девочка быстро схватила свидетельницу преступления и вскинула руку.

– Эту! Я беру эту!

– Можно взглянуть? – голос полон интереса.

– Нет! – выпалила Эрика. – Теперь она моя!

Отец округлил глаза, и стекла очков сделали их похожими на две половинки зефира.

Эрика проскользнула мимо него в коридор и вбежала вверх по лестнице. Хлопнула дверь, и отцу осталось лишь пожать плечами.

Выбор был сделан.

Глава 3

в которой Эрика находит книгу

И книга та была необычной: способная очаровывать и вызывать отвращение…

В комнате Эрика привалилась спиной к двери и стиснула книгу так, что окажись та живой, непременно вскрикнула. Но книга молчала, лишь слушая, как стучит сердце девочки: замечательно громко.

Эрика напряглась. Ни звука. Осторожно поднесла томик к уху. Тишина. Подушечки пальцев не покалывало, по коже не гулял холодок, и в голове не было никакого пения и даже лёгкого шума прибоя.

– Не знаю, кто ты, – обратилась девочка к книге. – Но я подстригу Шкуре усы, если ты окажешься справочником садовода.

Книга опять промолчала. Как и подобает обычным книгам, она предпочитала хранить интригу под обложкой, а открывать секреты на последних страницах.

– А если ты, что даже хуже справочника садовода, занудная нравоучительность из тех, которыми любят пичкать в школе, я скормлю тебя Пирату!

И дабы подкрепить свою угрозу, Эрика на вытянутых вперёд руках направила томик в угол, где стояла клетка с грызуном. Крыс жалобно пискнул, просовывая носик между прутьев.

– Ой, прости, малыш! – Эрика положила книгу на стол, бросилась к клетке и открыла дверцу. – Столько часов один взаперти! Прости-прости-прости!

Крыс юркнул к ней на руку, забрался на плечо и защекотал усиками шею. Эрика хихикнула, поглаживая любимца и выуживая из кармана орешек из торта.

– Ты же знаешь, что па категоричен и, когда я работаю с книгами в его кабинете, ты должен сидеть в клетке.

Пират, похоже, знал. Он вообще был на редкость сообразительный грызун, даже на фоне своих умнейших собратьев. И Эрика часто представляла, что он сбежал из лаборатории и, возможно, даже был родственником Элджернона[17]. Иначе откуда такой необычный во всех отношениях крыс оказался один на улицах Корвинграда?

Это было одно из любимых воспоминаний Эрики, и она с радостью нырнула в него. Подальше от пляшущего от переживаний сердца, горького привкусу обиды на языке и предательского пощипывания в носу.

В то позднее утро, за несколько дней до Рождества, выдалась небывало тёплая погода. Снег плавился в лучах янтарного солнца, на каменных мостовых образовались лужи, птицы заводили трели… А ночью зима вцепилась в эту оттепель так, что все горожане на утро срочно достали ледоступы.

Эрика и отец спешили в тот день на книжную барахолку. Па надеялся ухватить песни Диккенса[18] или письма Рождественского деда[19]. Он всегда возлагал сезонные надежды и радовался как ребёнок, обнаружив заветное. И тут прямо над их головой спланировал крупный чёрный ворон, птица пронеслась так низко, что девочка вскрикнула и выронила сумку. Разноцветные ручки покатились по плешивой, в ледяных струпьях, мостовой, и Эрика принялась их собирать, шаркая шипами на ботинках. И вот, когда она потянулась за фиолетовой единорожной-прописушкой (для каждой ручки было своё назначение и название), то замерла. Перед ней, в стянутой морозом луже, лежало маленькое пушистое тельце.

На глаза Эрики навернулись слёзы. Отец, увидев замешательство дочери, подошёл и присел рядом. В его руке было три ярких карандаша и одна прозрачная ручка.

– Бедняга, – наконец рассмотрел зверька отец. – Печально, не дожить до Рождества и пропустить всё веселье. Не пожелал бы такого даже крысе.

– Такой красивый, – прошептала девочка, разглядывая перламутровую шкурку, покрытую инеем.

Слезинка сорвалась с её щеки и упала на голову крысёнку.

– Он дёрнул ухом! – воскликнула Эрика, и цветные ручки разлетелись по улице во второй раз. – Он живой!

В тот день они так и не собрали рассыпанные ручки и карандаши, не добрались до книжной барахолки и не нашли заветные песни и письма. Зато побывали в кабинете ветеринара, зоомагазине, обзавелись клеткой для грызунов и инструкцией по содержанию.

Крысёнок выжил, но мороз успел откусить от него заднюю левую лапку. Эрика назвала нового питомца Сильвер, за шкурку удивительной красоты и серые, как серебряные бусинки, глаза. Ну и конечно, за схожесть с известным пиратом[20]! Но крысу не очень понравилось это имя, и в итоге он стал просто Пиратом. Девочка и крыс были неразлучны, и будь воля Эрики, она бы ходила с ним везде, даже на занятия (хотя отец не мог поклясться, что она не таскает своего питомца в школу).

Ма тоже не высказала никаких возражений. Единственный, кто невзлюбил Пирата, был Шкура, и он не оставлял попыток сцапать трёхлапого грызуна. Но в тот день, когда Пират дал отпор, вцепившись в нос Шкуре, кот оставил попытки прямых атак и стал вынашивать план мрачной кровавой подлой мести, которой лишь ещё суждено свершиться.

Пират окреп, подрос, перелинял и к марту превратился в… шикарного чёрного блестящего зверя с охряным животом. Столь необычный окрас оценил даже па. Хотя изумление отца и дочери было столь велико, что они надолго засели за книги, пытаясь найти объяснение, как такое возможно.

– Давай договоримся, обезьянка, – отец снял очки и устало потёр переносицу. – Если осенью Пират снова станет серебристым, значит, он столь необычная крыса, что меняет шубку по сезону.

Отец перевёл взгляд с дочери на острую мордочку зверька, важно восседающего на её плече, и столь внимательно глядящего на мужчину, что тому даже стало не по себе.

– А если он не перелиняет осенью. Значит, всё было лишь следствием стресса, а теперь, в любви и радости, он обрёл свой истинный вид.

– Хорошо, па, – улыбнулась Эрика. – Хорошо, что мы не стали звать его Сильвером. А то вот бы был конфуз.

– Воистину, – усмехнулся отец. – Опростоволосились бы перед всем крысиным сообществом.

Эрика радостно захлопнула справочник грызунов и наклонилась щекой к Пирату. Крыс зажмурился от удовольствия.

– Ты самый волшебный крыс на свете! – прошептала Эрика. – И если к Рождеству ты захочешь стать ядовито-зелёным, мы вовсе не против!

– Совершенно, – вернул очки на нос отец и погрузился в чтение, не оставляя попыток найти объяснение такой метаморфозе нового члена семьи.

Вынырнув из воспоминаний, Эрика оглядела комнату, выглянула в окно, чтобы удостовериться, что весь мир не смыт дождём окончательно, и плюхнулась на стул. Перед ней на столе лежал её лично выбранный подарок. Символ её почти-взрослости. Свобода выбора казалась ей вещью более разумной, и потому некая доля удивления (но пока ещё не разочарования) занозой засела где-то между лопаток, отчего хотелось повести плечами и прогнать гадкое тянущее чувство.

Всё, что она сейчас видела – пятно от какао. Клеймо её оплошности.

– Месть этого кота изощрённее дворцовых интриг! – фыркнула Эрика, обращаясь к Пирату.

Вылинявший луч усталого солнца пробился в прореху туч, прыгнул в окно, скользнул по книге и упал на пол, растворившись в сумраке. Эрика шумно выпустила воздух. Она попыталась оттереть пятно, но не вышло. Хоть весь переплёт и был покрыт выдержанными следами чтецов и пыли, но свежее пятно блестело как несмываемый след преступления в Кентервильском замке[21]!

Однако мир по ту сторону окна был столь сыр и неприветлив, что не оставалось ничего иного, как сбежать в другой – под обложку. Эрика плюхнулась на кровать, дёрнула за хвост ночник и открыла книгу, по привычке убрав ляссе на последнюю страницу.

– Если ты окажешься сборником печального поэта, я вынесу тебя в книгообменник! – пригрозила Эрика, которая не питала страсти к поэзии, особенно печальной, разве только за исключением По.

Было хорошо за полдень, когда дождю наскучил Корвинград и, собрав свою серую мантию, он двинулся дальше. Но Эрика даже не заметила преображение за окном. Она находилась под впечатлением от прочитанного. Ей не сиделось на месте. Её душа жаждала срочно разделить пережитое с кем-то ещё, желательно, способным оценить всю грандиозность сюжета и формы. Девочка оббежала весь дом. Напрасно! Па опять исчез. Комната ма была тише гробниц фараонов. А Эрику распирал книжный зуд! В ней было так много истории, что её срочно нужно было выплеснуть, иначе разорвёт!

Она посмотрела на Пирата.

– Прости, – извинилась Эрика. – Но мне нужен кто-то из высших приматов одного со мной вида!

Эрика сжала кулаки, смерила комнату шагами три раза и, хлопнув дверью, сбежала по лестнице вниз. В такие минуты ей страсть как не хватало смартфона и интернета!

Нет, её родители не были из тех, что уезжают в леса, отказываясь от благ цивилизации. Не амиши[22], не луддиты[23], не технофобы[24]. Эрика знала эти слова, потому что прочла их определения в словаре, после того как кто-то в школе бросил ими ей в спину. Слова-камни, которые ранят сильнее гранита. И пусть многим взрослым кажется, что в десять лет дети мало чем отличаются от глупых младенцев, всё обстоит куда серьёзнее. Десять лет – это очень много. Особенно, если ты успел к этому возрасту прочитать сотни книг и значишься в вершине табелей успеваемости. Пусть и не глубоко одарённый, но точно умеренно.[25]

Да, в их доме не было компьютера и телевизора, может, и ещё чего-то не было, о чём Эрика пока не знала. Но родители никогда не запрещали ей пользоваться древним, как динозавр, телефоном, чей костяной диск трещал при каждом повороте. И проигрыватель пластинок был потрясающий. Всё детство Эрика танцевала под музыку, струящуюся из него, и заворожённо, до тошноты, смотрела, как крутится чёрный блинчик винила. А ещё она стучала буквы на Ремингтоне[26], отбивала на телеграфе секретные послания азбукой Морзе и бродила с компасом в руке по карте в погоне за сокровищами, которую устраивал па…

Ещё год назад все эти древности вызывали у Эрики восторг, весь дом выглядел как логово волшебника и склад магических артефактов. Но теперь, иногда, ей становилось немного стыдно. И потом стыдно за свой стыд. Она не могла объяснить эти новые ощущения, но порою ей страсть как хотелось, чтобы её семья и дом были более обычными и, может даже, умеренно скучными.

Эрика дождалась, когда гудки сменились слегка потрескивающим голосом подруги. Мишель Арно с напускным французским акцентом произнесла:

– Salut[27]! Слушаю.

– Как насчёт погулять?

– И тебе привет, Рика! – раздалось на том конце провода. – Ты опять хочешь обсудить книгу?

– Как ты догадалась? – сконфузилась Эрика.

– Звонки – не твоя фишка, mon chérie[28]. – Мишель усмехнулась. – Выкладывай!

– Миша, ты не поверишь! – взволнованно Эрика вцепилась в трубку так, что пальцы побелели. – Она просто великолепна!

– Словно могло быть иначе, – наигранно-устало проговорила Мишель, и Эрика явственно представила, как подруга закатила глаза.

– Ты не понимаешь, Миша! Эта книга действительно потрясающая! Давай встретимся!

Эта книга действительно была потрясающей. Мишель с сомнением открыла случайную страницу, пробежалась взглядом, перевернула, прочла и зашлась краской. Маленькая Арно стала похожа на помидор! Её глаза пожирали строчки, щеки пылали, а губы округлялись, пока брови ползли на лоб. Мишель с силой и явно против желания захлопнула книгу и вернула Эрике.

– Какая мерзость, Рика! – выдавила Мишель, но Эрика видела, что слова явно противоречат истинным чувствам подруги.

Они встретились в небольшом парке, недалеко от книжного логова Эрики. Из своего же особняка маленькая Арно приехала на чёрной глянцевой машине с личным водителем. Дождь весь вылился и теперь блестел осколками заходящего солнца, покрывая как сусальное золото тёмные камни мостовой.

– Мерзость? – переспросила Эрика. – Эта самая увлекательная книга из всех прочитанных мною! Я никогда не читала так быстро! Я буквально проглотила её! Понимаешь, не могла оторваться! Глянь там, где закладка – этой мой любимый момент!

Лицо Мишель вытянулось, эмоции заходили волнами, то омывая его удивлением, то искривляя рот в гримасе ужаса, то сверкая в глазах каким-то непонятным блеском на грани испуга и любопытства.

– И много ты таких прочла книг? – подруга прищурилась и сложила руки на груди.

– Таких – ни одной! Но похожих – не мало, – пожала плечами Эрика, пытаясь припомнить точно. – Может, семь.

Глаза Мишель вспыхнули, девочка вскинула голову, отчего золотые локоны сверкнули на солнце, а бессчётное множество страз на пронзительно розовой шапке засияли как пыльца фей.

– Семь… – выдохнула Мишель. – Я не могу в это поверить! Семь!

И она всплеснула руками.

– И чем тебе они нравятся? – Мишель вновь залилась краской. – Там ведь… Оно ведь…

– Увлекательно! – Эрика обрадовалась, что наконец-то выпал случай поделиться с подругой. – Я думала, меня разорвёт от эмоций. И это после одной главы! А потом! Всё происходило так быстро, столько страсти, но автор не упустил ни одной детали! Я словно сама была там! Вот смотри.

Эрика открыла книгу, нашла особо запавшую в душу иллюстрацию и повернула к подруге.

– Да уж… – скривилась Мишель, отстраняя от себя книгу. – Рика, ты моя подруга, мизинчиковая сестра, и я приму тебя любой! Но мне всё равно кажется, это, – Мишель кивнула на книгу. – То, как и что там написано. Как нарисовано. Это всё ужасно мерзко и годится только для грязных мальчишек!

– Ничего мерзкого, всё просто замечательно! Ну, может чуть больше реализма, чем в детских книгах. Но лично мне это как раз и нравится. Я обожаю такие истории. Ты посмотри, какие иллюстрации – шедевр! – заключила Эрика, взглянув на книгу.

Мишель следила за ней, всё сильнее округляя глаза. Но вот та толика французской крови, что омывала её сердце, вскипела, чувства выплеснулись наружу:

– Шедевр? И это ты называешь шедевром?! Tu n’es pas mon ami! Pervers[29]!

– Что это значит? – Эрика в отличие от Мишель не была сильна в языке поэзии и любви.

– Значит… значит… ты тоже извращенка!

Изумлённая Эрика смотрела, как подруга резко развернулась и пошла прочь. Хлопнула дверца и автомобиль сорвался с места.

Эрика нахмурилась, покрутила в руках книгу, открыла и пробежала глазами по строчкам: перед ней предстало золотое от заката море, мёртвый штиль, обрушившийся на команду «Ласточки» и мираж острова, где в пещере рогатого демона в конце опасного лабиринта ждали сокровища. Она ощутила кожей и палящий зной солнца, уловила солёный запах океана и услышала крик одинокой чайки…

– Может, и так, – пожала плечами Эрика и решила, что, вернувшись, обязательно спросит у отца, что это означает.

Пират вынырнул из сумки и вскарабкался на плечо Эрике. Он не любил показываться Мишель, ведь та каждый раз пронзительно взвизгивала и пугала зверька.

– Ты тоже считаешь пиратов мерзкими? – обратилась девочка к пушистому комочку.

Эрика пошарила в кармане, достала кусочек печенья и протянула зверьку. Крыс не отказался. Он не знал, кто такие пираты, в честь которых назван, но обожал Эрику и печенье.

Отец, как обычно, сидел в кабинете, зарывшись в работу. Эрика сняла с кресла стопки книг, аккуратно переложила на уже выстроенные башни томиков, и уселась, поёрзав по вытертой обшивке. Пират высунул нос из-за пазухи и зашевелил усами.

– Крысы метят свой путь через каждый шаг, – не отрывая взгляда от книги, проговорил отец. – Пусть твой друг ползает только по тебе или вовсе не заходит в мой кабинет. – Тут мужчина вспомнил запрет и добавил: – И это только сегодня. В честь праздника.

Эрика подумала, что если отец прав, то крыс поступает крайне не по-дружески, и осторожно обнюхала себя. Запах ванили и шоколада перебивал все прочие, и Эрику это более чем устраивало.

– Па-ап, – протянула девочка. – Что такое «извращенка»?

Отец замер и посмотрел на дочь. Очки сползли на кончик носа, и он воспользовался этим, чтобы прикрыть удивление и оттянуть ответ.

– Могу ли я спросить, отчего это тебя тревожит?

– Мишель сказала, что если мне нравится книга, то я извращенка.

– Как понимаю, это была какая-то определённая книга? – уточнил отец.

– Ну да, – пожала плечами Эрика и впервые усомнилась в книге, а не в Мишель.

– Могу ли я на неё взглянуть?

Эрика вынула из сумки томик и протянула отцу. Тот бегло осмотрел переплёт, как делал всегда и с любой книгой, которая попадала к нему в руки.

– Это одна из последней партии? – обратился он больше к самому себе. – Узнаю эту царапину и слетевший уголок, кустарный переплёт и отсутствие всяких выходных данных. Твоя подарочная?

– Да-да, – кивнула Эрика и перешла в наступление: – Моя свобода выбора. Ты же сам разрешил взять любую!

– Да-да, – эхом отозвался отец, поглощённый книгой. – Так-так, – он листал страницы, и глаза его бегали по строчкам в то время, как указательный палец то и дело касался изъянов-ран: залом, надрыв, пятно…

– Возможно, Мишель просто ничего не поняла, – пожал плечами отец, и движение это так точно передалось его дочери, что красноречивее свидетельствовало о родстве, чем самые точные ДНК тесты.

Он закрыл книгу, передал Эрике, а затем снял очки и откинулся в кресло, потирая переносицу. Минуту в кабинете было тихо. Эрика знала, что па обдумывает ответ. Иногда ему требовалось время. Она терпеливо ждала.

– Извращенец – это тот, кто приступает принятые нормы морали самым экстравагантным и шокирующим образом, – сказал отец, глядя в глаза дочери. – И получает от этого удовольствие.

Эрика подумала, уложила услышанное, и уточнила:

– Как Шкура, когда столкнул горшок азалии, и тот чуть не попал тебе по голове?

– Шкура кот, а звери не могут нарушать нормы морали, так как у них её нет.

Эрика нахмурилась:

– Но ему это явно понравилось. Да и шок у тебя был ещё тот.

Отец улыбнулся.

– Кажется, поняла! Это когда Шкура нагадил мистеру Кобальду в туфлю?

Кобальд был одним из постоянных покупателей отца, и даже приятелем, с которым иногда па выпивал в кабинете капельку виски и несколько кружек чая. Был он на дюжину лет старше отца и полностью соответствовал своему имени[30] – серебристо сед, малоросл и уж больно подозрительно похож на очеловеченного духа, охочего до шуток. Так как верования Кобальда не дозволяли ему ходить в уличной обуви по дому, ему даже были выделены специальные тапки, которые после выходки Шкуры пришлось заменить.

– Уже ближе, – усмехнулся па и, слегка понизив голос, добавил: – Так скажем, вот если бы мистер Кобальд нагадил Шкуре в миску, вот тогда б мы назвали мистера Кобальда извращенцем.

Эрика в секунду округлила глаза, а потом так и прыснула. Отец рассмеялся вместе с ней.

– Но иногда люди используют слова не по назначению и не по адресу, а как средство выразить свои эмоции. Помнишь, мы говорили о словах-камнях и словах-палках.

Эрика кивнула:

– Они не оставляют синяков на теле, но ранят душу.

– Всё так, но против них есть…

– Стена защиты, – Эрика сложила руки над головой домиком.

– Именно, которая отталкивает камни, ломает палки или отправляет их обратно. Ты же помнишь, что не всякая обезьяна, взявшая в руки дубину, становится человеком, – отец вздохнул. – Но дубина в руках обезьяны весьма опасна, потому как у зверей нет совести и морали, а значит переступать им нечего.

Эрика кивнула, но не очень уверено: признаться, она не совсем разобрала смысл за цепочкой знакомых слов. Па говорил, что такое бывает, просто они пока говорят на чуть разных языках, и после старался перевести сказанное на язык, более понятный дочери.

Он постучал по подлокотнику своего кресла, и девочка села рядом.

– Когда мы в безопасности и уверены в себе, нам не нужны палки и камни, – отец приобнял Эрику. – Мишель была удивлена и напугана, и страх заставил её схватиться за дубину.

– Но почему? – Эрика вздохнула. – Я ведь ничего не сделала, лишь показала ей книгу.

– Об этом лучше спроси её саму. По мне, так книга тут ни при чём. Вполне безобидные сказки, хотя, может, немного наивные и самую каплю простоваты для тебя. Но вполне добротно изданные, и даже с иллюстрациями в духе Крейна[31], хотя не знаю, насколько такой стиль приятен современному юному читателю…

Отец постучал пальцами по корешку книги и вернул её Эрике:

– А теперь ступай, мне нужно закончить с одной бедняжкой, потерявшей застёжки и уголки.

Эрика вышла из кабинета отца в лёгком недоумении. Она совершенно растерялась от слов Мишель, разговор с отцом её успокоил, но… она отчётливо помнила картинки Крейна и не находила их ни капли похожими на почти живые иллюстрации из её книги. Но, может, она была недостаточно взрослой и не обладала таким опытом, как отец, чтоб уловить сходство. Но назвать пиратские приключения наивной детской сказкой! Раньше па никогда не позволял себе подобных жанровых унижений!

Глава 4

в которой Эрика продолжает постигать книгу

Ту самую, что способна вселять любовь и ненависть, создавать миры и менять реальность… Хотя об этом ещё никто не подозревает

Внизу гулко хлопнула дверь. Иногда, особенно ночью, стены дома и жившие в них шорохи приносили все звуки книжного логова прямо к изголовью кровати Эрики. Девочка их не винила: шорохи не могли иначе. Для них любой звук – добыча, и они, в отличие от мягких ворсистых ковров, не хоронят их в себе, а радостно бегут по перекрытиям, пока не утратят интерес к звуку, не растянут его до предела и не оборвут. Обычно это случалось в правом углу её комнаты: именно тут чаще всего шорохи запинались и обрушивались Эрике на голову.

Девочка вслушивалась в скрип лестницы. Первая ступенька, вторая, третья, вот жалобно всплакнул Скрип-топ, восьмая… последняя тринадцатая. Шаги стали громче, замерли по ту сторону двери, и слегка дрогнула ручка. Эрика затаила дыхание, но дверь не открылась, а шаги стали удаляться, пока их лёгкий шелест не поглотил щелчок замка. Дальняя комната. Ещё один поворот ключа. Тишина. Оттуда даже шорохам не удавалось урвать звуки.

И без того серый день стал ещё колючее и бесцветнее. За окном, вдали, пробила полночь. Часы на ратуше провозгласили начало новых суток. Эрика очень надеялась, что с рассветом она почувствует свою двузначность и значимость. А пока. Пока хорошо было бы поймать за хвост какой-нибудь волшебный сон, завернуться в него как в одеяло и пропасть до утра.

Но глаза упрямо не хотели закрываться. Взгляд блуждал по углам и полкам. Она знала свою комнату, полную разных мелочей, книг и игрушек, так хорошо, что даже сумрак не мешал. Разве что самую малость. Ночь поедала цвета, а память не всегда успевала вернуть их. Эрика остановила взгляд на клетке. Пирата не было видно, даже хвост не торчал. Не ведая бессонницы, крыс дремал в своём домике – затопленном корабле, вообще-то предназначенном для аквариума, но так славно дополнившем его нору.

Внутри заворочался Злобень. Этот мерзкий монстр источал яд обиды и ярости. Неужели ма не может хотя бы на минутку стать прежней? Хотя бы на кусочек торта? Раз в году? И отчего па всегда её покрывает? Да, он старается изо всех сил, так почему бы и ей не постараться? Неужели это так сложно? Неужели она так много просит?

Иногда Эрике казалось, что она ненавидит родителей. И тогда Злобень радостно скалился. Вот и сейчас он расплылся в отвратительной зубастой улыбке.

Эрика сжала кулаки, впилась ногтями в ладошки, зажмурилась изо всех сил, лишь бы не дать пролиться слезам. А по клыкам Злобеня скатились ядовитые капли слюны. «Неужели они не могут быть нормальными? – шипел монстр. – «Так сложно не испортить всего лишь один день в году?».

В груди стало горячо-горячо, словно углей закинули. Пальцы онемели, ладошки ныли от врезавшихся ногтей.

– Они любят меня, – прошептала Эрика и, потянувшись, ухватила за хвост плюшевого тамарина[32].

Она стянула с полки игрушку и прижала к груди. Злобень недовольно отпрянул, притих, растёкся токсичной лужей, из которой тут же вынырнул Обидка. Самый унылый из монстров. Эрике не очень хотелось с ним общаться. Свернувшись рогаликом и зарывшись носом в пушистый бок обезьянки, девочка зажмурилась и постаралась вытолкнуть свой дух из тела. Это была её тайная игра: невидимкой парить по дому.

Шкуры на кухне не было, должно быть, выскользнул на улицу, чтобы позже вернуться с прилипшим к лапам Мокрицей. Па шуршал в своём кабинете, разговаривая с книгой, залечивая её раны, нанесённые временем и дурным обращением. Молчаливые истории смотрели со всех сторон, а сам дом тихо вздыхал от салочек ветреных червей, ветрогрызов, что резвились, летая в трубах и меж стен. Эрика могла проникнуть в любой уголок, увидеть каждый предмет и каждого жильца. Но было одно место, куда она не решалась заглянуть даже бесплотным духом: комната за запертой дверью, в конце коридора, всего в тринадцати шагах от неё.

Ветрогрызы лентами кружили вокруг Эрики, вовлекая в свою чехарду. Старый дымоход, которым никто не пользовался, был как тоннель. Девочка выпорхнула в графитовое оплывшее небо и поёжилась. Усевшись на краешек трубы, она смотрела на чешуйки черепицы, драконьим шипастым хребтом шпилей, башенок и чердаков опоясывающим Корвинград. Дома так плотно жались друг к другу, что можно было скакать с крыши на крышу, пока не закончится город.

Три этажа не такая уж и высота, но и отсюда можно разглядеть серебряную спинку реки и усики мостов. Река Янтарная девочке представлялась ещё одним спящим драконом. Он был похож на тех, что рисуют в азиатских сказках, но без лап и с множеством длинных хвостов по всему телу. А ещё этот дракон виделся ей непременно синим и пернатым, и все его сны были о небе: ведь как ни посмотришь – в реке всегда отражаются то изменчивые облака, то всполохи восходов и закатов, то огни домов и яркие звёзды.

Эрика легко могла представить и крыши, и реку, и даже заплатки парков и площадей. Ведь однажды отец брал её в Золотую Башню, и там, из зала с перламутровыми колоннами в огромное, от потолка до пола, окно она смотрела на Вороний город, не веря, что тонкое стекло – надёжная защита от ветрогрызов. Это было восхитительно! И с тех пор Эрика позволяла себе пускаться в небольшие путешествия духа, как она это называла, чтобы дать пекущему в груди Злобеню остыть.

Вернувшись в тело, Эрика откинулась на подушки, одну большую и две маленьких, и дёрнула хвостик ночника. Мир вспыхнул красками, радостно откликнулся и окружил привычным уютом. Отпустив тамарина, девочка посмотрела на книгу. Ещё ни один деньрожденный подарок не привносил столько суеты в её жизнь. Плетённый хвостик закладки манил и, поддавшись, Эрика ухватила книгу, открывая на отмеченной странице.

Когда Злобень остывал и превращался обратно в маленький чёрный уголёк, вокруг него оставалось так много выжженной пустоты, что, не заполни её немедленно, можно провалиться и падать бесконечно долго. И неизвестно, что ждёт на дне этой кроличьей норы. Вот почему Эрика хотела как можно быстрее залатать эту прореху. А что лучше сгодится для этого, если не хорошая проверенная история?!

Всегда приятно заново погрузиться в восхитительное, заранее известное до мельчайших деталей приключение! Уверенность, что каждая опасность будет преодолена, давала сил и Эрике. Она отчаянно шептала сломленным героям, что не время сдаваться, что всё получится. А эта радость, когда они тебя слышали, вставали и смело смотрели в глаза судьбе, шли и боролись и, конечно, достигали цели и получали награду.

Эрика помнила, какое сильное впечатление испытала от этой истории и жаждала снова ощутить на лице дыхание ночного бриза, увидеть мириады звёзд, сплетённые в созвездия неведомых зверей. Ей хотелось погрузиться в лазурные воды океана, и в опаловой глубине тропического моря замирать от восторга, впитывая чудеса мироздания и наслаждаясь дивными узорами танцующих стаек сверкающих рыбёшек…

Но что-то пошло не так! Пустота, выжженная Злобенем, заполнилась не волшебством рассказа, а загадками, что высыпались на девочку. Колючие вопросы врезались в голову. Эрика насчитала целую дюжину зудящих заноз, но главным было: что это за чертовщина?!

Днём она прочла удивительное морское приключение. Она помнила всё так ярко, как фильм, нет, как часть своей жизни. Ветер в парусах, тяжесть золота из проклятого клада в руках, щупальца кракена, сжимающие так, что трещат ребра и сводит лёгкие в спазме. А зияющая пасть водоворота? Она рыдала, видя, как гибнут друзья, и радовалась, найдя их на другой стороне мира, через три бесконечных главы превозмоганий!

А теперь? Стоило попытаться отыскать особо запавший в сердце момент о древнем храме, сверкающем башнями в глубинах изумрудного моря… как она не только не смогла найти этот фрагмент, но и столкнулась с невероятным! Исчезли корсары и фрегаты, испарились море и чудовища глубин. Буквы сложились в новый узор, и теперь это была совершенно иная история!

Эрика захлопнула книгу, протёрла глаза и аккуратно приоткрыла обложку: на крохотную щёлочку между страницей 16 и 17. Зазор был столь мал, будто девочка и правда боялась, что взбаламученные буквы выпрыгнут ей на колени как муравьи, а может и вовсе вылетят роем рассерженных мух!

Но нет, ничего подобного не произошло, и Эрика раскрыла книгу. Буквы, сложенные в ровные слова, нанизанные на строчки и сшитые в абзацы, были надёжно приклеены к своим местам.

Бегло пробежав взглядом, девочка затаила дыхание, перевернула страницу, ещё одну и шумно выпустила воздух. Вне всяких сомнений это была совершенно другая книга! Па, должно быть, подменил её, чтобы подшутить. Но обложка всё та же, и даже шоколадный кошачий след на месте!

Голова шла кругом. На первом витке мысли танцевали от ухваченного предвкушения волшебства, но уже на следующем сжимались от страха неизвестности и невозможности объяснить происходящее. Тогда Эрика вспомнила, что она хоть и достигла двузначности, прочла сотни книг и имела отличные оценки по всем предметам, всё равно ещё была недостаточно взрослой, чтобы знать обо всём возможном и невозможном на свете. А раз так, значит, некоторые вещи можно принять такими, какими они есть, не пытаясь уместить в знакомые категории, а завести для них новые.

– Ты не сирена, – шепнула девочка книги. – Ты что-то иное. Ты меняешься.

Открыв книгу на начале, Эрика стала читать. В этот раз история текла вдоль берегов Амазонки, сворачиваясь кольцами анаконды, разрываясь криками обезьян и острыми струями дождя. Эрика вместе с героями искала древний забытый храм, а найдя, уворачивалась от хитроумных смертельно-опасных ловушек и преодолевала все подстроенные автором препятствия. Были тут зловещие пророчества и проклятия, поднимающие мёртвых, могущественные артефакты, открывающие врата в иной мир, и злодеи, желающие обрести власть над временем и пространством. А когда книга подошла к концу, Эрика чувствовала, как ветер развевает её волосы, канат впивается в ладонь, а мир внизу становится всё меньше и меньше. Воздушный шар уносил её прочь. А посреди джунглей исчезал в разломе земли таинственный храм вместе со статуей золотого бога и древними тайнами.

Всё было таким выпуклым и осязаемым, будто история утянула девочку в страну грёз. Туда, где стирается грань между обыденным и волшебным, а фантазия не имеет границ и преград.

– Ты волшебная! – шепнула Эрика, всё ещё не до конца веря. – Или я сошла с ума!

Книга выскользнула из её рук, страницы зашелестели и раскрылись. Девочка заглянула и увидела фразу, которую сразу же узнала:

«Тут уж ничего не поделаешь, – сказал Кот. – Мы все здесь сумасшедшие[33]».

– Но как это возможно? – удивилась Эрика и даже не заметила, как стала разговаривать с книгой.

«Есть многое в природе, друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам[34]».

– Кто ты? Как твоё имя?

«Что в имени тебе моем?

Оно умрёт, как шум печальный[35]»

– Знаешь, если ты мне назовёшь своё имя, я буду знать, что ты не демон и экзорцизм мне не понадобится. А это очень важно, надо сказать. Вот меня зовут Эрика.

Книга молчала. Эрика ждала. Отец всегда говорил, что любая книга должна ответить на пять вопросов, прежде чем будет оценена: автор, название, издатель, год издания и последний владелец. И хотя Эрика не нашла ответ ни на один из вопросов оценщика, она поняла кое-что более важное – в её руки попала настоящая волшебная книга, способная не только принимать форму любой истории, но и отвечать на любой вопрос. Цитаты, которыми говорила книга, были знакомы. Она сама могла так ответить, какие-то она выписала в свой читательский дневник, а какие-то часто повторял отец. Эта книга была настоящим морфом! Неизведанной тёмной материей в книжной вселенной.

– Па называет говорящие книги liber susurri, молчащие liber silentii. Но он говорит, что есть таинственные книги liber obscura. – девочка раскрыла книгу. – Ты не против, если я буду звать тебя Ло, по первым буквам этого названия?

Книга промолчала, и Эрика восприняла это как согласие.

– А ты точно не джин, для которого не нашлось лампы? – осторожно поинтересовалась девочка. – Кто создал тебя?

Страницы вновь пришли в движение, но на этот раз книга показывала изящно вырисованные буквицы первых глав истории, сюжет которой Эрика не успевала зацепить даже краем глаза.

– Вэ, эр, е, – складывала буквы в слова девочка, пока не собрала. – Время.

Этот ответ тоже ничего не прояснял, он был в духе слов-камней, из которых складывал стену па, а потому Эрика решила перейти к вопросам более простым и более значимым на настоящий момент.

– Что ты показала Мишель? – сдвинула брови Эрики. – Ты специально хотела нас рассорить?

Страницы Ло схлынули, и Эрика увидела то, что поразило Мишель. Очень-очень откровенные картинки, от которых кровь сразу прилила к ушам и щекам.

– Ясно, – Эрика захлопнула книгу. – Давай договоримся: никакой больше пошлятины!

И перед тем, как открыть книгу, добавила:

– Мишель – моя лучшая подруга, мы мизинчиковые сёстры, – Эрика погрозила пальцем страницам. – Я не хочу с ней ссориться. Я устрою вам новое знакомство, и мы всё исправим.

«Дважды не войти в одну и ту же реку[36]», – ответила книга.

– Уж постарайся! Иначе я отдам тебя па, и он спрячет тебя в чёрную коробку.

– Шококолу, юная леди? – коренастый, похожий на маслину старик Олив улыбнулся Эрике так, что два тонких, как мышиные хвостики, усика взметнулись вверх.

Эрика кивнула, устраиваясь на лиловом псевдо-кожаном диванчике и сверля взглядом Мишель.

– А мне клубничный коктейль, – заказала подруга и, дождавшись, когда Олив уйдёт, вонзила взгляд в Эрику. – В записке сказано «важно, срочно, фатально».

– Это так, – подтвердила Эрика. – Важно, срочно, фатально.

Олив беззвучно поставил напитки перед девочками.

– Мерси! – лучезарно улыбнулась Мишель в ответ, но, когда развернулась к Эрике, лицо её было вновь хмурым. – И вот я здесь.

– Вот ты здесь, – пожала плечами Эрика и шумно втянула шоколадную колу через трубочку.

Мишель фыркнула и тоже сделала глоток из своего стакана.

Они сидели в кафе «Оливка», где подавали бургеры, молочные коктейли и кучу прочей вкусной и нездоровой еды. Нейтральная зона, сюда девочки приходили решать проблемы и недоразумения. Это не кафе на перекрёстке, где они смеялись и ели эклеры, нет, это – стол переговоров, за ним вываливают обиды, запивают их сладкими напитками, задавливают калориями и, если достигнуто соглашение, скрепляют примирительной пиццей. Вот и сейчас, после занятий, они пришли, чтобы разрешить «конфликт». Они даже из школы шли по разным сторонам улицы, чтобы не «усугубить» ситуацию.

Эрика знала, Мишель всё ещё дуется и ждёт от неё… Вот только чего? Извинений? Но она не виновата ни в чем. Будь Мишель не такой упёртой и взбалмошной, они бы разобрались ещё вчера. Эрика закрыла глаза и досчитала до десяти. Этого времени хватило, чтобы угомонить поднявшего голову Злобеня.

– Это мне надо злиться, – буркнула Мишель, впиваясь зубами в коктейльную трубочку.

– Я хочу тебе кое-что показать, – Эрика раскрыла сумку и извлекла из неё книгу. – Эта книга волшебная.

– Да уж, точно волшебная, – Мишель закатила глаза, всем видом демонстрируя разочарование и отвращение.

– Я не знаю, что ты увидела в ней в тот раз, – набрав полную грудь начала Эрика, – Вернее, знаю, но это не то, что видела я. Не могу объяснить, как это произошло. Но ты должна мне поверить…

– Ой, да брось, – зашипела Мишель.

Но Эрика раскрыла книгу и подсунула под нос подруге. Ло, как и уговорились, исполнила обещанное: картинки и буквы перетекали и рождали замысловатые узоры. И вот на странице проявилась строчка:

«– А знаете ли вы, что такое дружба?»

– Что за? – Мишель вытаращила глаза. – Это же из Гюго.

«Это две души, которые соприкасаются, не сливаясь…[37]»

– Как ты это делаешь? – Мишель зыркнула на Эрику, но та показала обе ладони и повела плечами.

– Поверь, я тут не при чем. Это книга.

– Книга? – Мишель недоверчиво покосилась на Эрику, потом на подругу. – Хочешь сказать, она живая?

«Нельзя просто существовать – нужно поддерживать своё существование», – ответила книга строчкой из любимого романа маленькой Арно.

– Знакомься, это Liber Obscura, книга, способная рождать иллюзии и обращать их в реальность, – сказала Эрика. – Ло, это Мишель. Мишель, это Ло.

– Я просто не могу в это поверить! – спустя добрых три четверти часа воскликнула Мишель, чей воздушный клубничный коктейль превратился в унылую приторно-сладкую жижу.

– Но ты ведь сама видела, – шепнула Эрика, закрывая книгу.

– Это-то и пугает меня сильнее всего! – Мишель наклонилась и быстро зашептала. – Меня пугает, что я сама видела, как твоя книга меняется и отвечает. Меня пугает, что она действительно волшебная. Я боюсь, что магия реально существует. Я хочу верить в единорогов, но, если встречу их, буду бежать без оглядки. Я хочу и не хочу одновременно. Это внутреннее противоречие мешает мне принять реальность и двигаться дальше. Но осознание – первый шаг.

Эрика удивлённо посмотрела на Мишель, но та лишь откинулась на диванчик и махнула рукой:

– Не обращай внимание. Доктор Зануда говорит, что проговаривание – ключ к решению проблемы.

– Доктор Зануда? – Эрика покосилась на подругу.

– Mon guerisseur d`ame[38], мой мозгоправ, – та закатила глаза и голосом нарочито вежливым произнесла: – Доктор Александр – лучший специалист в своей области.

– Ты ходишь к психологу? – удивилась Эрика. – Ты не говорила.

– Было бы о чём говорить, – фыркнула Мишель и, отвернувшись к окну, грустно добавила: – Мы все к нему ходим, и это ужасно. Maman таскает меня и papa на это позорище каждую субботу.

– Ох, я не знала, – Эрика потянулась, чтобы взять подругу за руку, но та уже схватила свой стакан и теперь крутила его, всматривалась в розовую жижу:

– И это не помогает. Уж лучше б они просто развелись, а не заботились о моём эмоциональном благополучии.

– Ох, сочувствую, – Эрика почувствовала себя жутко виноватой и беспомощной.

– Тебе в этом плане повезло. Никаких мозгоправов и терапий.

Эрика округлила глаза.

– Хотя, тоже хорошего мало, – подытожила Мишель, сползла с диванчика и зашагала к кассе. – Тебе взять бургер?

– Да, – кивнула Эрика, она притянула к себе книгу, раскрыла и стала листать, вглядываясь в страницы, пока не запнулась за такие знакомые слова. – С сыром, но без лука…

Одна строчка, но стоило её произнести, как трясина памяти захлопнула пасть, пожирая девочку.

– С сыром, но без лука, – лучезарно улыбнулась женщина, ставя поднос с четырьмя стаканами колы и ворохом коробочек.

– Ты просто чудо, – мужчина принялся выгружать стаканы на стол. – Не думаешь, что им рано начинать низвержение в ад фастфуда? – кивнул он на малышей.

– Но па-а-ап, – загалдели дети, и отцу не оставалось иного, как сдаться.

– Милый, – женщина накрыла его ладонь своей. – Мы же в отпуске, а это даёт нам немного манёвра для сумасбродства и вредноты.

– Вреднота! – крикнули дети, зашуршав бумагой и впиваясь в бургеры.

– Туше, – мужчина улыбнулся, переплетая свои пальцы с её. На его лице отразилось беспокойство: – Милая, твои руки как ледышки!

Мужчина удивлённо взглянул на женщину и принялся растирать её изящные пальцы, согревать их своим дыханием. День был солнечный и жаркий, но кисти его спутницы были бледны и холодны.

– Это от колы, милый. Эти напитки такие морозные, словно вода в них с самых тёмных глубин океана, – улыбнулась женщина, изящно высвободила руку и махнула: – Посмотри, какая убийственная красота, какой фатальный простор!

Мужчина и дети разом повернулись. Перед ними растеклась бесконечная лазурь с белыми росчерками чаек. Невозможная высота срывалась и падала в изумрудное море. И эти две бездны объединял лишь тонкий кусочек суши, отважно и одиноко подпирающий небесную твердь алым маяком.

– Здесь великолепно, – вздохнула женщина. – Галечный пляж как разбитое вдребезги небо. Я хотела бы остаться здесь навечно.

– Эй, – Мишель трясла рукой перед лицом Эрики. – Опять истуканишься! Отомри!

Мир вновь запах картофелем фри и ванилью. Эрика захлопала глазами, пытаясь окончательно зацепиться за этот слой реальности и не соскользнуть вновь в небыль.

– Что на этот раз? – Мишель прищурилась. – Я всего на минутку отошла! Стоит лишь отвернуться!

Мишель знала, что иногда подруга увязает, замирает, истуканится и смотрит сны наяву. Глаза её стекленеют, лицо становится отрешённым. Эрика не могла этого объяснить. Она просто отключалась. Или, наоборот, подключалась к какому-то только ей доступному каналу видений. Эти сеансы мешали реальность и выдумку. Одни были похожи на пророчества, другие на кусочки фильмов.

– Опять море и чайки, но в этот раз… Там была моя сестра…

– Сестра? – Мишель выскользнула со своего диванчика и подсела к подруге, зашептав. – Какая сестра? Из всех твоих сестёр я знаю лишь себя!

Мишель рассмеялась, но увидев, что бледное лицо подруги не озарилось улыбкой, тоже стала серьёзной:

– О чём ты?

– Это давняя семейная история, – начала Эрика. – Моя мама писала книгу, когда была беременна мною. И закончила её в тот же день, когда я родилась. Ну и у нас принято считать, что она моя сестра.

– То есть твоя сестра – это книга! – уточнила Мишель. – Подруга, я говорила, tu es bizarre[39], но, похоже, у тебя вся семейка такая. – Сестра-книга!

– Так и есть! – карие глаза Эрики сверкали.

– То есть ты видела книгу? – удивилась Мишель. – Читала её?

– Нет, – затрясла головой Эрика. – Она была живая.

– В смысле живая? – не поняла Мишель. – С руками и ногами, или как эта, – Мишель кивнула на Ло. – Говорящая?

– Нет, то есть да, живая, – Эрика совсем запуталась. – Я видела сестру, как человека! Из плоти и крови, одного с собой возраста.

– Тоже десяти лет?

– Гораздо младше. Нам было года три, ну может пять. Мы ели гамбургеры.

И Эрика, стараясь не упустить деталей, рассказала видение. А когда закончила, подруги ещё немного посидели молча

– Миша, – вздохнула Эрика, и глаза её наполнились слезами. – Вдруг это знак? Вдруг у меня была настоящая сестра-близнец, и с ней стряслось что-то ужасное? Это бы многое объяснило!

– Ох, mon chérie, – Мишель обняла Эрику за плечи. – Вдруг ты сходишь с ума? Дать номерок доктора Александра?

Эрика вывернулась, фыркнула и вцепилась в бургер. Откусила огромный кусок и методично заработала челюстями, глядя на блестящую от луж улицу за окном.

– Не дуйся, Рика, – Мишель ткнула пальцем в плечо подруги. – Ну, сама подумай, какая близнец? Тебе дай волю, ты на пустом месте сочинишь триллер и драму.

Эрика молчала.

– Смотри, лопнешь, – теперь Мишель ткнула пальцем в щеку Эрики и рассмеялась. – Но что бы ты там не придумала и не увидела, ты ведь теперь можешь узнать всё наверняка.

Эрика повернулась к Мишель, перестала жевать и подняла брови.

– Теперь, когда у тебя есть эта книга, – маленькая Арно зашептала с особой горячностью. – Она же всё про всё знает.

Эрика проглотила кусок бургера вместе с вымученной обидой и почувствовала себя тупицей:

– А ведь ты права, Миша! Нужно всего лишь…

Взгляд девочек упал на загадочное издание в коричневом переплёте, и они хором выдохнули:

– Спросить у неё.

– Здесь? – Эрика посмотрела на Мишель.

– Не говори глупости! Мы должны собрать экстренное собрание тайносказов!

– Но до выходных почти целая неделя!

Мишель прищурилась.

– Повод серьёзный! Давай устроим ночёвку прямо сегодня?

– Твои родители не будут против?

– О! Благодаря доктору Зануде, я могу хоть слона попросить, и они его купят. А что насчёт тебя? Давай, позвони и спроси.

Мишель достала из сумки телефон и подтолкнула к подруге.

– У меня же ничего с собой нет!

– Mon chérie, всё, что нужно тебе – это разрешение и книга, а зубную щётку и футболку я тебе найду.

– Миша, – Эрика подняла брови. – Я ведь не одна.

Она приоткрыла сумку и оттуда выглянула острая мордочка Пирата.

– Моя любовь к тебе безгранична, – вздохнула Мишель, сдерживаясь, чтобы не взвизгнуть, но старательно морща нос. – А любопытство ещё больше. Так что я стерплю твою мышь, но только пусть он держится от меня подальше!

Глава 5

в которой тайно-сказы пытаются раскрыть тайны

Но, как известно, подобное никогда и никомуне получается провернуть с первого раза

Отец Эрики не возражал против спонтанной пижамной вечеринки дочери. Чету Арно он знал, пару раз видел на общих собраниях, а Мишель была лучшей и, надо признать, единственной подругой его обезьянки. Маленькая Арно присутствовала в рассказах Эрики так часто, что казалась почти членом семьи. Изредка она заглядывала в книжное логово, но большей частью в дни отсутствия отца или в его кабинетное погружение в очередное детище.

Визиты эти были краткие, измерялись столовой-гостиной и кружкой какао. На второй этаж гостья не поднималась и, конечно же, ночёвок они никогда не устраивали. И причин тому было две. Первая, гласная – в доме Эрики было совершенно некуда поставить вигвам историй, самое важное место для тайносказов; да и на узенькую кровать, устроенную в нише шкафа, девочки вдвоём бы никак не поместились. Вторая, негласная, причина – Жозлин не любила суету и шум, её особое состояние требовало покоя и терпения. А даже самые покладистые и тихие дети – это источник раздражения. И как часто бывает, первая причина была вежливой обёрткой для второй.

Поэтому обычно увлекательные и поворотные события в жизни Эрики случались за пределами дома: в школе, по пути к книжным барахолкам, в кафе на перекрёстке, у Олива и, главное, в гостях у Мишель. Виктор и Анжелика Арно с радостью исполнили желание дочери, заказав девочкам пиццу, колу и отправив «семейного» водителя, чтобы забрать их из «Оливки». И вот чёрный автомобиль скользил в ночи, везя девочек к вигваму историй.

– А она, – Мишель пододвинулась ближе и дёрнула подбородком в сторону зажатой в руках подруги сумки. – Она не шепчет в твоей голове?

Эрика покачала головой. Салон машины пах кожей и пиццей. За окном мелькал Корвинград. Город втягивал в себя сумрак как губка, становясь тёмным, как крыло ворона. Но лишь до момента, пока не вспыхивали огни. Гирлянды лампочек и фонарей, ярких витрин, сдержанных окон. Эрика всматривалась в них, в занавески и цветочные горшки, неясные силуэты жильцов и их любопытных кошек. Пират выскользнул из сумки и спрятался за пазухой, свернулся тёплым комочком, и девочке чудилось, что их сердца стучат в унисон. Этого, безусловно, не могло быть[40], но на грани сна и яви возможно и не такое.

Водитель принял звонок, коротко ответил и сообщил маленькой Арно, что они ещё заедут забрать заказанные Анжеликой пирожные.

Мишель пришла в восторг. Щебетала что-то о симфонии и гармонии вкуса. Предвкушала, что её ждёт. Россыпь птифуров[41] или кремовый мильфей[42]? А может, нежнейшие макароны всех цветов? Точно не сытные саварены[43]! Мать ни за что не позволила бы их есть на ночь.

Хорошо, что речь Мишель не требовала ответов. Эрике сейчас совсем не хотелось говорить, а тем более обсуждать десерты, названия которых в её голове звучали как тарабарщина. Парфе[44] или крокембуш[45], какая разница? Разберёмся на месте, в процессе поедания. Эрика дремала под урчание двигателя, под уютную смесь запахов. От сиденья шло обволакивающее тепло, висок приятно холодило окно, а под её курткой мирно стучали два сердца.

Промелькнула центральная площадь, дорога легла на мост и автомобиль пересёк Янтарную. На небе вдали блеснула золотая башня. Эрика представила, как сейчас смотрит с неё на город и видит крохотную машину, мышкой бегущую по лабиринту улиц.

Остановились, снова поехали и вновь остановились.

Мишель растолкала Эрику:

– Mon cherie, ночёвки тайносказов не для того, чтобы спать! Проснись, мы почти приехали! Нас ждут приключения!

Эрика зевнула, сконфужено улыбнулась и поправила очки. Пират зашевелился и перебрался на шею, прячась в огромном шарфе. Девочка прищурилась, вглядываясь в лобовое стекло. Перед машиной медленно раскрывались ворота, за которыми вилась дорога к дому Мишель.

Особняк Арно находился в живописной части города, имел свою подъездную дорожку, обширный парк и высокий забор. Эрика каждый раз восхищалась, насколько уединённо жило семейство, находясь при этом в самом сердце Корвинграда. Высокая ограда и вековые деревья надёжно укрывали происходящее внутри от посторонних глаз, а если бы кто-то и мог разглядеть стены фасада, то скорее принял его за дворец-музей или может посольство, на крайний случай за резиденцию Бэтмена.

В таком месте явно полно приведений, тайн и секретов. Как шутил отец, стоит лишь капнуть поглубже книгу, и к сотой странице из шкафа послышится бряцанье костей. Сейчас, в густом сумраке весны, дом казался неприветливым и мрачным. Деревья вокруг ещё не распустили крону, узоры клумб не вспыхнули разноцветными россыпями, а мелкий камушек отсыпанной дорожки шуршал так, словно машина ехала по огромной недовольной змее. Особняк Арно сегодня вечером был холоден и мрачен, как выстуженные камни мостовой и старая часть крыла Академии Корвинграда. Может быть, лишь чуточку светлее и обжитее снаружи и, безусловно, уютнее внутри. Хотя уют в понимании Анжелики Арно сплошь состоял в вычурности времён Короля Солнца. Та капля французской крови, что текла в Мишель, досталась ей от матери, урождённой Адлер, чьи предки покинули Францию и перебрались в Вороний городок ещё два века назад. По крайней мере, так гласила легенда.

И если Миша обожала Францию, как некоторые в её возрасте фанатеют от мультяшных волшебниц или смазливых певцов, то страсть её матери не знала границ, а благодаря щедрости и состоянию мужа, реализовалась в полной мере. Орлиное гнездо, как любила называть фамильный особняк Анжелика, обладал богатейшей коллекцией уникальных произведений искусства. Сияющее великолепие Версаля, яркие пятна импрессионистов, изысканные штрихи современности и блага технического прогресса тесно и гармонично сплелись в стенах этого дома, бесконечных коридорах, бессчётных комнатах…

Когда Эрика переступала порог особняка, её не покидало ощущение нереальности. После тесноты их книжного логова, высокие потолки, огромные французские окна, свет, свежесть и простор поражали и опьяняли. Хотелось бы ей жить в таком месте? Как знать. Променяла бы она свой дом на этот? Пожалуй, нет. В особняке Арно было слишком тихо: тут не было всех тех волшебных существ, которые окружали Эрику дома. А ещё девочка чувствовала себя в этих пространствах совершенно маленькой и растерянной. Но ходить в гости к Мишель было потрясающе! Почти как в кинотеатр с отцом – полное погружение в другой мир.

В свой первый визит Эрика ужасно боялась что-либо задеть и разбить. Ступала по паркету и коврам как приговорённый к эшафоту. Держала руки сцепленными в замок, чтобы случайно не смахнуть одну из ваз или статуэток, вдруг они окажутся времён династии Мин и тогда ей всех органов не хватит, чтобы рассчитаться за урон.

Мишель, когда заметила, что подруга ходит только по центру комнаты и ведёт себя как деревянный истукан, ужасно смеялась. Затем забралась на перламутровый, расшитый золотом диван вместе с пиццей и заявила, что вещи – это всего лишь вещи, и их всегда можно заменить. Эрика не стала возражать, но подумала, что маленькую Арно и её, видимо, окружают вещи разного сорта. Ведь отец так часто рассказывал об уникальных книгах, у которых не было аналога. Иллюминированные рукописи, веками кочующие по миру людей, прикованные цепями в библиотеках или украшенные драгоценными камнями и скрытые за пуленепробиваемыми стёклами. К ним прикасались лишь в тонких белых перчатках, испытывая священный трепет от пергамена, видавшего, как сменялись эпохи и правители. И даже более скромные томики, оказывающиеся в руках отца, получали не меньше уважения лишь потому, что именовались «книгой». Отчего же вазы и диваны не заслуживают подобного?

Эрика тогда села на самый краешек, прикоснулась к полированному дереву подлокотника и мысленно попросила прощения за подругу. Такой красивый диван не мог быть просто вещью, он был настоящим произведением искусства, впитавшим душу создателя. Эрика сказала об этом Мишель, но та лишь рассмеялась, добавив, что ещё он явно впитал души сотни известных задниц, на нём сидящих за последний век.

И таких вещей, дорогих и вычурных, был полон дом. Мишель не питала к ним ни любви, ни почтения. Может быть, её мать испытывала иные чувства? Отца Мишель, Виктора Анро, Эрика видела лишь мельком. Чем он занимался, она не знала, но явно не старыми книгами. Недавно девочка поймала себя на мысли, что невольно сравнивает отца Мишель и своего. И задумывалась, сколько же сирен им надо найти, чтобы жить в таком доме. Явно много. Так много, что жизни не хватит.

Машина остановилась у основания мраморной лестницы, ведущей к распахнутым дверям. Пират проснулся, и Эрика вновь спрятала его в сумку, велев не высовываться и не пугать хозяев дома.

Мишель подхватила коробки с пиццей и пирожными, отмахнувшись от предложенной водителем помощи, вручила пакет с колой Эрике, и шустро вбежала по ступеням. Но не успела проскользнуть внутрь: у порога всю добычу, молниеносно и не терпя возражений, перехватила экономка.

– Только не испорть пиццу фарфором! – крикнула вдогонку Мишель и злобно зашептала Эрике: – Ты только представь, Мари умудряется подавать пиццу на этих ужасных минтоновских[46] тарелках с золотым бортиком! Они такие бабушкинские! Заставляет меня есть в столовой! Пиццу в столовой! Самое лучшее изобретение человечества портить столовым серебром и вековыми тарелками!

Эрика не совсем понимала, в чем суть трагедии и потому уточнила.

– Ох, Рика! Самая вкусная пицца – из коробки! Руками! На кровати!

Эрика пожала плечами, поверив подруге на слово: чтобы спорить, нужно было хоть раз попробовать есть слайсы серебром на тарелках девятнадцатого века, сидя в столовой, размер которой как весь её дом. Да, пожалуй, от этого может застрять кусок в горле. А потому Эрика кивнула: когда ешь в таких условиях, явно думаешь не о еде, а как бы не поймать конфуз или совершить моветон.

– Не комильфо, – усмехнулась Эрика, подобрав истинно французское словечко.

Она не могла оторвать взгляд от чёрных стволов деревьев. Эти уж точно были безмолвными свидетелями жизни ни одного поколения Арно. Вот и сейчас глядят с той стороны дорожки и словно напоминают о ночи, до которой не дотягивается ни единый луч света. Территории Хаоса. И эта первозданная Тьма с интересом наблюдала за девочками. Праведный гнев Мишель остановил подруг у входа в дом и сейчас они стояли на грани миров: тёмного, дикого, опасного и светлого, обжитого, уютного. И, признаться, Эрике хотелось уже оказаться в тепле и безопасности.

– А я о чём! – обрадовалась поддержке Мишель, но тут же нахмурилась: – Или это сарказм, Рика?

– Я ещё слишком мала для сарказма, – Эрика вырвалась из цепких когтей морока и улыбнулась подруге.

– Никогда не знаю, где та грань, когда твои слова уже не просто слова, а злые шутки.

Эрика хотела возразить, что слова – это часто просто слова или даже отражения слов в ушах тех, кто их поймал, но не успела. Мысли подруги уже вновь вернулись к пицце.

– Пошли внутрь, а то я начинаю мёрзнуть и от этого ещё больше злиться, – заключила Мишель.

Виктора Арно не было дома, Анжелика же встретила девочек в просторном фойе, расцеловала воздух у их ушей и пожелала доброго вечера. Сама она, прихватив каталог грядущего закрытого аукциона в одну руку и бокал с широкой чашей, по краю которого словно толчёное стекло сверкали белые кристаллики:

– Развлекайтесь, fillettes[47], – Анжелика сделала глоток. – А мы с Марго выберем новую вещичку для нашего гнёздышка.

Она остановилась у дверей и перед тем, как выйти на веранду, крикнула:

– Мари, – раскатистое «р», ударение на последний слог, искажение в угоду Франции. – Принеси мне ещё порцию и плед! Vite!

Эрика дождалась, когда Анжелика скрылась, и тихонько шепнула Мишель:

– У вас гости? – в голосе удивление.

– Ага, – фыркнула Мишель, – Её лучшая подруга «маргарита[48]», ни вечера без неё не обходится.

– А ты как? – участливо спросила Эрика, чувствуя себя вдвойне неловко.

– Отлично! – воскликнула Мишель и улыбнулась, хотя глаза при этом оставались грустными. – Доктор Зануда велел им дать мне свободу, и я пользуюсь этим!

Мишель потянула Эрику к лестнице, что вела на второй этаж.

– Ещё он рекомендовал не делить меня как прочее имущество, чтобы не порвать на части. И теперь мне кажется, я не нужна ни maman, ни papa. Полная свобода! О какой только можно мечтать!

– Это сарказм, Миша? – Эрика нахмурилась.

– Брось, Рика, я слишком глупа для сарказма! – отмахнулась девочка.

Лестница у Арно тоже была с размахом: раскидывала крылья, совсем не заботясь о стоимости ипотечных взносов за каждый жилой квадрат. Эрика подумала, что если перенести эти все ступени и точёные столбики перил к ним в дом, то ни на что другое не останется места. Даже на книги и жильцов.

– Это какое-то поветрие, – сморщилась Эрика. – Пичкать нас свободой.

– Берём, что дают, – пожала плечами Мишель, вваливаясь в комнату. – Magnifique[49]! Вигвам историй не рухнул!

– А должен был? – удивилась Эрика, осматривая натянутую шатром портьеру.

– Знаешь, в этом особняке, ей богу, живут призраки, – зашептала Мишель. – Они переставляют вещи, бьют посуду и ломают то, что дорого.

Эрике показалось, что дело вовсе не в призраках, а скорее в ссорах между родителями, но девочка промолчала. Что тут скажешь? Она потянулась, чтобы погладить подругу по плечу, но та выскользнула, сбросила куртку и потянулась.

– Я ужасно проголодалась! Сколько можно мариновать нашу добычу!

Мишель прошла в другой конец комнаты и рухнула на кровать, раскинув руки.

– Голодна как тысяча чертей! Кажется, так говорят твои пираты, Рика?

Кровать была огромная, под балдахином, словно сошедшая со страниц сказочной истории. Эрика покрутилась. Она так и стояла в куртке и с сумкой через плечо. Вновь чувствуя себя неуютно. Как если бы ненароком попала в будуар настоящей сказочной принцессы. Хотя, если подумать, маленькая Арно с золотыми локонами, большими глазами и светлой кожей легко могла претендовать на роль таковой. Единственное, что в ней выдавало простую смертную – звери к ней не тянулись, как и она к ним. Пират тому свидетель.

Эрика украдкой сунула палец в дырочку сумки, и крысиный носик тут же обнюхал её и ухватился маленькими пальчиками.

– Веди себя хорошо, – чуть слышно выдохнула Эрика, прикидывая, где устроить логово трёхлапого друга.

В дверь постучали. Мишель, ворча, поднялась, выглянула и вернулась с тележкой. Такой, как в кино: для завтраков, с тарелками под большими зеркальными колпаками. На блестящем элегантном металле высилась удивительное трёхъярусное блюдо, заставленное пирожными. А рядом, лишь пришлёпнутая салфетками, коробка пиццы. Приборы ненавязчиво были оставлены рядом.

– Великолепно! – Мишель подхватила пиццу и замурлыкала какой-то мотивчик. – Хватай колу, Рика! Заседание тайносказов начинается!

Эрика сглотнула голод, зачарованная видом сладкого великолепия, и втянула тонкий аромат фруктов, цитруса, ванили. Мишель заметила.

– Что ты смотришь на них, как Каа на бандарлогов[50]! Allez-y![51] Ешь!

Эрика рассмеялась и взяла одну, но замешкалась, вернула. Аккуратно положила сумку у вигвама, стянула с себя куртку, шарф, огляделась.

– Брось, где ляжет, – небрежно махнула в сторону Мишель и выудила из-под кровати коробку.

Там хранилось её сокровище – коллекционные стаканы из кинотеатров и бургерных. Маленькая Арно деловито выбрала два, отвинтила с них крышки, загляну внутрь, сочла вполне чистыми и протянула Эрике.

– Наливай напиток богов!

Эрика попыталась представить тех богов, которым подруга приписывала колу, и рассмеялась:

– Это очень странные боги, Миша!

– Нам вполне сгодятся! А теперь, – Мишель подошла к шкафу и распахнула дверцы. – Время переодеться!

Порывшись, маленькая Арно вытянула две пижамы.

– Тебе с единорогом? – спросила она, демонстрируя одну и, глянув на другую, рассмеялась: – Или с единорогом?

Эрика улыбнулась и выбрала ту, которая была менее блестящая, – непосильная задача, ведь вся одежда Мишель – сплошной вызов волшебной стране. И отчего сороки до сих пор не унесли маленькую Арно, оставалось для Эрики полнейшей загадкой. Наверное, даже для них число блёсток, пайеток и страз было слишком ослепительным.

Переодевшись, разлив по высоким пластиковым бокалам колу и прихватив заботливо разогретую Мари пиццу, девочки забрались под полог шатра.

Мишель зажгла стоящий там фонарь, и вигвам историй наполнился синими призрачными мотыльками. Бабочки парили по кругу под тихую, словно из старой музыкальной шкатулки, мелодию. Арно выскользнула, выключила свет и юркнула обратно. Девочки натянули на ноги мягкие кашемировые пледы и приготовились. Таинственность подкреплялась ночью, окутавшей комнату, да и весь мир за пределами вигвама. Они сидели у очага, готовясь рассказывать и слушать истории, как предки всех людей мира задолго до Короля-Ворона[52] и тем более Короля-Солнца[53].

Пират на плече Эрики вяло грыз орешки из пирожного, которые заботливо выцарапывала Мишель. Крыс так измучился за день, что как только хозяйка вынула из сумки свою книгу и постелила туда шарф, зверёк юркнул в импровизированное гнездо, свернулся и уснул.

Эрика же положила книгу у синего фонаря и окинула взглядом остальных членов клуба. Тайносказов было трое: она сама, Мишель и Глазастик Гю. Гю никогда не говорил, только слушал, потому что Гю был камнем. Гладкий голыш с пятном напоминал сплюснутый глаз циклопа. Он был чем-то вроде трубки мира, рога урожая, чаши победы. Символ власти рассказчика и ядро его уверенности. Он давал право говорить и придавал вес каждому сказанному слову. Девочки нашли Гю в парке Гербария, он выглядел таким потерянным, что было принято решение его забрать, умыть и окультурить. А что подходит для этого лучше, нежели рассказы у костра?

Но сегодня Гю сидел в одном круге с девочками, а в центре лежала книга. Эрика и Мишель жевали пиццу, запивали колой и смотрели на обложку Ло.

– Я до сих пор не могу поверить, – сказала Мишель.

– Но ты ведь сама видела! – ощетинилась Эрика, боясь, что снова придётся бороться с недоверием и отрицанием подруги.

– Видела, – задумчиво произнесла маленькая Арно. – Словно сон, и скоро открою глаза и окажется, что и не было ничего, – и, помолчав, спросила: – Думаешь, она нас слышит?

– Думаю, да, – кивнула Эрика, она тоже ужасно боялась, что всё окажется лишь сном.

– А как? У неё ведь нет ушей. – Мишель чуть наклонилась к книге, но отпрянула. – Мы даже не касаемся её, чтобы она могла считать нашу память.

– Звук – это колебания, – повела плечами Эрика. – Мне кажется, она может чувствовать их.

– А если говорить на другом языке? Как думаешь, сколько языков она знает?

– Не знаю, – вновь пожатие плечами. – Вдруг она уже сотни лет путешествует по миру…

Тут Эрике пришла в голову одна мысль, но пока она её обдумывала, Мишель заговорила и, как бывает со всякой хорошей мыслью, та вздрогнула и спряталась, оставив после себя лишь зудящий след.

– Рика, может, у неё обложка из кожи полиглота и все его знания в ней? – предположила Мишель.

– Это был бы очень большой полиглот, чтобы из него можно было вырезать такой ровный кусок, – девочка поправила очки. – Швов нет и дырки от пупа.

Эрика выпятила брюхо и провела по нему пальцем прямоугольник. На худенькое тельце девочки с трудом уместилась страничка.

– Зато она точно не из детей! – широко и зловеще улыбнулась Эрика.

– Жуть какая, Рика! – Мишель сморщила носик. – Не говори так, иначе страсть как страшно!

– Но ведь это ты сказала, – удивилась Эрика и заглянула в сумку, где, свернувшись, спал Пират.

– Но ты должна была отрицать! Никогда не поддерживай меня в мрачном!

Эрика потянулась и открыла книгу. Титул был чист.

– Думаешь, нам надо на неё руки положить? – спросила Мишель.

– Она ведь не уиджи[54], – ответила Эрика, больше опасаясь, что их пальцы оставят жирные следы после пиццы.

Мишель протянула упаковку влажных салфеток, и Эрика тщательно вытерла руки. Всё-таки, какой бы не была книга, относиться к ней надо со всем уважением.

– Привет, Ло! – Эрика держала аккуратно страничку, пока на ней не появился зверёк, приветственно поднявший лапку. – Мы сейчас в особняке Арно, дома у Мишель. И мы хотим принять тебя в наш клуб. Клуб тайносказов.

Эрика посмотрела на Мишель, и та кивнула. Они договорились заранее, план был в том, чтобы разговорить Ло.

– По правилам клуба, ты должна рассказать историю. Желательно таинственную. Но реально произошедшую. – Ты расскажешь?

Зверёк на страничке показал большой палец и исчез. Вместо него элементы декора заплясали и сложились в оформление скромное, но стильное. Крупными буквами было написано «Дождь», при этом буква «ж» с одной стороны была как открытая книга, а с другой – распахнутые половинки ножниц.

Эрика перевернула страницу, но увидела лишь надпись:

«Трое могут сохранить секрет, если двое из них мертвы»[55].

– И что это значит? – воскликнула Мишель и указала пальцем на страницу. Её рука тряслась. – Она нам угрожает? Она хочет нас убить?

– Мне кажется, что она собирается рассказать нам секрет, – Эрика не была уверена, но помнила наказ Мишель противиться её мрачным выводам. – Давай возьмёмся за руки.

Мишель и Эрика крепко стиснули ладошки друг друга, а свободными руками прикоснулись к книге.

И книга ожила.

Страницы забурлили, становясь то чёрными как сажа, то заполняясь кусочками вырезанных слов, то строчками витиеватого почерка, а то и всем одновременно. А потом появились буквы.

– Она повсюду оставляла следы, – хором прочли девочки и переглянулись.

Это была история про дождь и женщину, читающую книги и вырезающую из них слова. Пальцы девочек онемели, но они не решались их убрать со страницы, пока история не оборвалась ужасной трагедией. И когда прозвучало последнее слово, голоса смолкли. В тишине девочки услышали, как барабанит дождь, и увидели, как строчки текста в книге расплываются, смываются и исчезают. На развороте страниц остался лишь их неясный след, а после и он потонул в луже воды. Теперь капли стучали громко и неистово, а серая вода в книге шла рябью. Уже не было видно сквозь неё ничего, лишь мутный чернильный омут. Всё темнее, всё зловещее.

Мишель и Эрика чувствовали, как влажная прохлада касается их пальцев, тонкое покалывание ледяных игл, обжигающий холод неизвестности. Они смотрели вглубь книги и видели, как лужа наполнилась кровью. Густой, зловещей, багряной. Кровь забурлила, и на её поверхность всплыли вырезанные из книг слова:

«Кем она была?»

Девочки вскрикнули, отдёрнули руки, и книга захлопнулась.

Пират выскочил из сумки, выгнулся и запищал. Мишель накинула на книгу плед и обняла подругу.

– Что за чертовщина? – заикаясь, прошептала маленькая Арно и добавила. – Я ж говорила, она хочет нас убить! А ты мне не верила! Никогда не сомневайся в моей интуиции!

Книга так и осталась в вигваме. Девочки забрались в кровать и прижались друг к другу, как напуганные котята. За окном разразилась гроза. Ветер гнул голые чёрные ветви, деревья стонали, то и дело прокатывались раскаты грома. А вдобавок на особняк Арно навалилась тьма: то ли оборвало кабель, то ли выбило пробки. Анжелика заглянула к девочкам, оставив им изящную электронную свечу, и пожелала доброй ночи. Она не заметила бледных лиц и перепуганных глаз, лишь скорчила гримаску, обнаружив коробку от пиццы на дорогом ковре, и вздохнула, глядя на пустые бутылки колы на инкрустированном перламутром столике. Утром первым делом она отправит Мари убрать это свинство.

От Анжелики пахло лилиями и лимоном, совсем не так, как от Жозлин. Запах матери Эрика помнила, как смесь соли и жасмина. Тяжёлый шлейф разочарования, а не вуаль лёгкой тоски госпожи Арно.

– Ты ведь тоже это видела? – прошептала Эрика, когда дверь за Анжеликой закрылась.

– Да, – Мишель тоже шептала. – Думаешь, она не задушит нас во сне?

– Это будет первый случай, когда книга оказалась убийцей в самом прямом смысле слова, – попыталась пошутить Эрика, но Мишель не рассмеялась.

– А были в кривом?

– Полным-полно, – фыркнула Эрика. – За жажду обладать книгами или же за запрет знаний, которые они несли. А некоторые и вовсе были прокляты.

– Расскажи, – попросила Мишель. – Что-нибудь поужаснее. Чтобы мне не было так страшно от мысли, что в нескольких шагах от меня притаился сущий Diable[56]! – она помолчала и шепнула: – А утром давай её закопаем или лучше сожжём.

Глава 7

полная проклятых книг и книжных проклятий

Большей частью оставленных в прошлом и никак не грозящих нашим героиням, разве что самую малость…

Эрика порылась в библиотеке воспоминаний и припомнила одну историю, что совсем недавно рассказал ей отец.

«Иногда амбиции и есть проклятье. В попытке превзойти прочих мы разрушаем себя. Когда-то давным-давно в Азии, там, где песка ровно столько же, сколько неба, жил мудрый человек. Был он математик и философ. Да-да, не удивляйся, это не так уж и невозможно. Это сейчас всех с лёгкостью разделили на физиков и лириков, технарей и гуманитариев, лево– и правополушарных. Словно других проблем мало. А та же математика в своей сути – песня, а песня – гармония и порядок. Да и не было ещё ни одного человека, у которого была бы только половина мозга. Хотя некоторые умудряются делать вид, что вовсе рождены без этого органа, но биологически это не так.

Так вот, звали того мудрого человека Гияс ад-Дин Абу-ль-Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям Нишапури. В те давние времена и в тех местах было принято давать витиеватые имена, ибо включали они не только само имя, но и место, откуда человек был родом, имя его отца, его ремесло, а также много чего прочего. Это как паспорт сейчас, но который не потеряешь. Сегодня, когда информации так много, что она постоянно гнездится в головах, как голуби на карнизах – незваная, шумная и бесполезная, нам сложно вместить и запомнить такие длинные имена, а потому мы знаем этого неординарного человека просто как Омар Хайям. И хотя его стихам, рубаям, больше десяти веков, народную любовь они получили не так уж давно. Большей частью они были сокрыты от глаз, пока не произошла цепочка событий, но это совсем другая история. Зато сейчас философские и в чем-то хулиганские стихи Хайяма любимы людьми с разных уголков мира, а книги, их содержащие, популярны чуть менее, чем религиозные тексты.

Так вот, однажды владелец одной книжной мастерской Лондона, известной изысканными и дорогими переплётами, принял амбициозный заказ. А как назвать иначе, когда условие одно: не жалей сил и средств, если сможешь превзойти прочих! Фрэнсис Сангорски взялся за создание небывалой по красоте и стоимости книги. Два года он не жалел сил, золота и драгоценных камней. Он творил настоящую магию! К 1911 году работа была закончена. «Великий Омар[57]», так заслуженно назовут книгу, был потрясающ в своём великолепии! Свыше тысячи драгоценных камней и около пяти тысяч кусков кожи. Шедевр во всём! Искусные персидские узоры, переплетения растений и черепов, золотые павлины с перьями тончайшей работы. Жизнь и смерть сплелись в словах и в декоре. Это был вызов, вызов мастера миру. Его детище было призвано стать лучшим переплётом современности! И оно было им! В апреле 1912 года книга отправилась в Нью-Йорк на борту не менее грандиозного судна «Титаник».

– Того самого? – охнула Эрика.

– Того самого, – кивнул отец. – Первый «Великий Омар» вот уже век покоится на глубине Атлантического океана.

– А был второй? – воскликнула девочка.

– О да! – хитро улыбнулся отец, поправляя очки. – И был он столь же прекрасен, и столь же проклят. Воссозданный Стэнли Брэйем в тридцатых годах по эскизам Сангорски. Сам мастер-то умер вскоре после утраты шедевра, по иронии судьбы утонул, а ему ведь было всего 37 лет.

– Не мало, – пожала плечами Эрика.

– Это потому, что тебе девять, – усмехнулся отец. – До определённого момента всё двузначное, кажется нереально далёким. Поверь. И слушай дальше.

Второй «Великий Омар» как раз успел к началу Второй мировой войны. Чтобы спасти бесценную книгу от немецких бомб, её спрятали в надёжном сейфе в хранилище Лондона. Но по роковому стечению обстоятельств, именно оно одним из первых подверглось нападению. Сейф выдержал взрыв, а вот книга внутри него обуглилась, осталась лишь россыпь драгоценных камней.

– Ох! И Стэнли тоже умер? – Эрика горевала вместе с книжными мастерами. – Сгорел в пожаре?

– Однажды, но не тогда. Да и не от пожара, а от старости. Ему было почти девяносто, – отец взял с полки небольшой томик и покрутил его.

– Вот это уж точно не мало! – воскликнула Эрика.

– И в этом я с тобой согласен, обезьянка. Стэнли Брэй прожил долгую жизнь, и он не сдался. Он вновь принялся за работу!

– Но ведь это было безумие! – удивилась Эрика. – Неужели он не понял? Это же было настоящее проклятие!

– Амбиции, обезьянка, амбиции. Они толкают нас в Бездну и возносят к небесам, а порою они неотличимы от ослиного упрямства. Брэй был упрям и следующие сорок лет не знал покоя, пока не закончил третьего «Великого Омара». Он бросил вызов судьбе!

Эрика закусила губу, свела брови, задумалась.

– И книгу похитили инопланетяне? – наконец спросила девочка.

– Пока нет, – рассмеялся отец. – Она мирно хранится в библиотеке Лондона.

– И это всё? – разочарованно уточнила Эрика.

– И это всё, – развёл руками отец. – Может, проклятие устало противостоять упрямым людишкам, или у сверхсил свой особый взгляд на всё.

– Но пока книга существует, у неё есть шанс вляпаться в одну из историй? – не сдавалась девочка.

– Определённо, – согласился отец и раскрыл книгу, что всё это время держал в руках. – Но знаешь, возможно, Брэй был поклонником вот этого рубаи:

В колыбели – младенец,

Покойник в гробу.

Вот и всё, что известно

Про нашу судьбу[58].

– Мы рождаемся и умрём, а всё, что между этим – в наших руках. – Отец протянул томик дочери: – Величие Омара в словах, а не в обложке, помни это, обезьянка, беря в руки любую книгу, – и добавил слегка смущённо: – Хотя, знаешь, по мне, Хайам был просто большой любитель до вина, женщин и рифмы – а это всегда близко народу в любой стране и в любую эпоху.

И хотя в памяти этот разговор был как кинолента, которую она могла смотреть снова и снова, пересказ вышел куда как проще и главное, короче. А когда Эрика закончила историю о «Великом Омаре», она заметила, что Мишель тихонько спит, прижавшись щекой к Пирату.

Однако к самой Эрике сон забыл заглянуть. Она лежала, рассматривая текучие призрачные узоры на балдахине, слушая шум ночи и дождя за окном, пытаясь различить голоса Мокрицы и ветрогрызов. Но все её старые знакомцы куда-то подевались.

Тогда девочка выскользнула из-под одеяла и на цыпочках пробралась в вигвам историй. Пол щипал холодом пятки, комната успела выстудиться. Шатёр таинственно подсвечивался: там всё так же горел синий фонарь. Эрика отодвинула полог и заглянула. Музыка тихо скрипела, и призрачные мотыльки кружили без устали. Эрика удивилась, ведь электричества не было, но мгновением позже решила, что тут нет никакой магии, всего лишь несколько батареек.

Покинутый и оставленный наедине с жуткой книгой Гю укоризненно косил глаз. Эрика взяла камень в руку, он был как кусок льда, и холод пополз вверх от ладони к запястью, оттуда к локтю и плечу, пока не добрался до спины и шеи. Эрика поёжилась, подвинулась к брошенному в центре вигвама пледу, под которым лежала Ло. Девочка покрепче сжала камень и осторожно пощупала книгу через мягкую ткань кашемира. Словно дикарь, проверяющий притихшего в силке зверя, и готовый в случае опасности проломить ему череп камнем. Ло молчала. Тогда Эрика потянула плед, медленно и осторожно, не выпуская из руки Гю. Вот показался уголок, охряной переплёт обнажился.

Ничего необычного, просто старый альбом в потёртой кожаной обложке. Но касаться Ло было боязно.

«Я не причиню тебе зла», – услышала Эрика шорох в голове. – «Я не знала, что вы испугаетесь. Хотела вас впечатлить».

– Ты можешь говорить без великих цитат?

«Могу, но… не так красиво, как великие».

– Но зачем ты хотела нас впечатлить?

«Я хотела стать вашим другом. Мне так одиноко одной».

– Но ведь ты не одна, в тебе столько историй! – изумилась Эрика.

«Все они не мои», – голос притих и поправился. – «Почти все. Моих только три. Остальные мертвы, как и их авторы. Или ещё не рождены, как и их авторы»

– Как такое возможно? – Эрика подтянула коленки и обратилась в слух, хотя голос звучал в её голове, уши сами собой напряглись.

«Там, откуда я, мы все такие. В нас заперты эмоции, они и пробуждают наши характеры и творят наши судьбы».

– Как твоё имя?

«Мне нравится то, что дала ты. Зови меня Ло».

– А откуда ты, Ло?

«Это самая огромная библиотека, вне времени и пространства, откуда черпают вдохновенье и куда падают все рождённые в прошлом, настоящем и будущем истории. Её называют Архив Времени, Арпанлия, Абсолют. Изначальное. Тот свет, в котором возникло Слово, та тьма, которую это слово описало».

– Хотела бы я там побывать! – восхитилась Эрика.

«Я могу показать», – голос Ло был мягкий, ласковый. – «Просто открой меня».

Эрика потянулась и раскрыла книгу. В этот раз все её страницы были расчерчены картами. Какие-то места девочка узнавала, различая названия стран и столиц, а какие-то казались диковинными и незнакомыми. Она листала книгу, и мир приближался. Вот полушарие сменилось континентом, приблизилась страна, регион, город. Она различала улицы Корвинграда, кусочек парка, обрамляющий особняк Арно, план дома, этажа, комнаты… Эрика добралась до страницы, где была нарисована дверь. Не сказать, чтобы какая-то изысканная – обычный синий прямоугольник посреди белого листа. Только замочная скважина сияла лёгким янтарным светом. Дальше книга не листалась.

– Почему она синяя?

«Все волшебные двери синие. Люди раньше знали об этом, но потом забыли. Знание упало так глубоко, что осталось лишь смутное ощущение. Синий, азур, цвет материи, связывающей миры, отпугивающий злые силы, запирающий их в Межмирье».

– Межмирье?

«Бывает, миры неплотно прилегают друг к другу, а иногда и вовсе отталкиваются, а на окраине, в «серой зоне», как сказали бы ваши политики и финансисты, скапливается всякое».

– Монстры? – поёжилась девочка. – Как тараканы и мокрицы в стенах между комнат?

«Да», – Эрика практически почувствовала кивок. – «Раньше синие двери были повсюду, а теперь остались лишь в сказках. Дверь – это безопасный проход, минуя Межмирье. Как по мосту над пропастью».

Девочка склонилась над книгой, рассматривая изображение двери. Теперь она не казалась ей такой уж простой. Вернее, за этой простотой была сила. Эрика осторожно прикоснулась к картинке и ощутила лёгкое покалывание на кончике пальца. Он словно слегка погрузился внутрь, как когда второпях возьмёшься за кусок торта и залезешь невзначай в крем. Девочка отдёрнула руку, и синяя искорка крохотным светлячком сорвалась с пальца и потянулась обратно к книге.

«За ней все чудеса всех миров», – шептала Ло. – «Невероятное множество историй».

В глазах Эрики отражались синие блики, лицо подсвечивалось призрачным светом, струящимся из книги, дверь манила и неотвратимо влекла. Девочка вновь протянула руку и почувствовала под пальцами крохотную прохладную ручку, круглую и гладкую. Маленькую, не больше горошинки. Эрика ухватилась за неё и потянула, но дверь не поддалась.

«Нужен ключ», – деликатно сообщила книга. – «Слишком много недобрых помыслов меж мирами, так что пришлось навесить замки даже на чудеса».

– Понимаю, – Эрике стало стыдно за свою глупость.

«Но ты сможешь её открыть», – как так вышло, что голос теперь напоминал материнский? – «Если готова отправиться в это путешествие».

– Я готова, – шепнула девочка.

«Тогда нужна сущая малость. Всего лишь одна капля, и дверь откроется», – голос Жозлин убаюкивал.

Эрика встала, подошла к сервировочной тележке и взяла серебристый нож.

– Крови?

«Подойдёт», – одобрительно мурлыкнула Жозлин.

Эрика поднесла нож к пальцу, но в голове зашуршало.

«Не твоей, дитя».

Эрика повернулась и посмотрела на мирно спящих Мишель и Пирата.

«Они ничего не почувствует, их сон глубок и прекрасен».

Эрика сделала несколько шагов и остановилась у изголовья. Она занесла серебряный нож и увидела в лезвии блеск синих ледяных глаз. Это были не её глаза! Рука разжалась, и нож выпал, звякнув о кровать.

Мишель заворочалась и приоткрыла глаза.

– Рика? – девочка зевнула. – Что случилось?

Пират встрепенулся, спрыгнул на пол и по штанине залез на Эрику. Добравшись до плеча, крыс начал обнюхивать щеку хозяйки.

«Жаль», – разочарованно произнесла Жозлин, покидая сознание Эрики. – «Ты разочаровала меня. Опять».

Эрика заморгала, посмотрела на сонную подругу.

– Кажется, я ходила во сне, – слова давались с трудом, голова гудела.

Мишель села на кровати, потянулась и взяла руки Эрики в свои.

– Ледяные, – обеспокоилась маленькая Арно. – Ты вся замёрзла.

Она уложила подругу в кровать, подоткнула одеяло, хотела позвать Мари, но было ещё так темно, что Эрика упросила не волноваться и дождаться утра.

– Ты видела дурной сон? – участливо спросила Мишель.

– Похоже на то.

Эрика пыталась хоть что-то вспомнить, но густой туман плотной завесой укрывал мир, и сквозь него пробивались лишь синие призрачные мотыльки. А ещё голос матери: «Ты разочаровала меня. Опять». На глаза навернулись слезы, и девочка всхлипнула.

– О, mon cheri, не плачь, это всего лишь ночной кошмар. Хочешь, я спою тебе колыбельную?

Как подобает сказочной принцессе, голос Мишель был удивительно хорош. Она пела какую-то печальную французскую песню, и Эрика не понимала ни слова. Но мелодия всё равно пробирала до самых костей.

«В нас заперты эмоции, они пробуждают наши характеры и творят наши судьбы».

В ком это нас? Слова всплыли в памяти как пузырьки со дна озера. Но кто сказал их? Откуда они в ней?

Туман сгущался, пока не стал непроницаемой плотной завесой. Эрика провалилась в сон.

Глава 8

в которой тайно-сказы идут по следу

Хотя не мешало бы остановиться и подумать

Ласковое солнце золотило центральную площадь. Там, где обычно разворачивалась рождественская ярмарка, сейчас раскинул шатры и аттракционы луна-парк. Очередь у киоска со сладкой ватой вилась разноцветной змейкой. Дети и родители, подростки, влюблённые, взрослые, охочие до потускневших воспоминаний. Улыбки, смех, удравшие в небо шары.

– Па, а как они умудряются ловить облака? – спросила отца Эрика, провожая взглядом счастливцев с воздушной сладостью на палочке и делая шаг в очереди.

– О, обезьянка, они собирают самые тёплые дожди, самую свежую росу и вытягивают золотые, клубничные, черничные нити из закатов. Но знаешь, какой секретный ингредиент? – подмигнул мужчина и подвинул пальцем сползшие очки.

Сегодня был её шестой день рождения. Погода была удивительно тёплой. Жара, словно март на день поменялся с июнем. Они всей семьёй отправились в парк. И пока Эрика с отцом мариновались в очереди, Жозлин укрылась в тени.

– Какой? – девочка тоже поправила очки, точная копия жеста отца. – Сахар?

– Сахар? Это лишь прикрытие! – мужчина по-шпионски огляделся, наклонился к самому уху дочери и заговорщицки шепнул: – Секретный ингредиент это первые лучи рассвета. – Полные надежды и сладких детских снов.

– Из этого и сделано небо? – взгляд на отца, а затем на облака над головой.

– Из этого сделано счастье, а значит, и весь мир.

Подошла их очередь, и мужчина протянул деньги. Вопреки расхожему мнению, что счастье не купишь, этот вид, тающий на языке и превращающийся в чистый восторг, легко было добыть. Если хватит терпения отстоять очередь, лоток не закроется на перерыв или не кончится густой сироп в машине. Всего три «если» и щепотка удачи. Никто не отменял капризы Фортуны даже в таком простом деле. Как говорится, и на ровной дороге можно сломать шею. Но об этом мужчина умолчал. Он считал, что пока в его власти продлить счастье дочери, он не упустит любой шанс. А главное – сделает всё, чтобы научить её увидеть этот шанс.

– Но разве есть счастье в камне или песке? – нахмурилась девочка, качаясь с пятки на носок, в томительном ожидании, предвкушая близкую победу и чувствуя робкое превосходство над всеми в очереди за спиной.

– Больше, чем можно подумать. Разве не прекрасно лежать на прогретом солнцем пляже у моря, рассматривая в небе облачных китов? А какие чудесные замки получаются из песка! А вспомни, как лихо скачет плоский камень стоит запустить его по глади пруда.

– Значит, счастье везде? – недоверчиво спросила девочка.

– Везде, но не всегда на поверхности. Его нужно видеть и чувствовать. А иногда откапывать! Даже если придётся копать глубоко и долго.

– Как хорошо, что сладкую вату не нужно откапывать! – девочка протянула руку и ухватила тоненькую палочку, на которой держался огромный и невесомый сладкий шар. – Я его вижу и могу съесть!

– Даже не знаю, счастье ли это. Дашь попробовать?

– Па, ты слишком старый для сладкой ваты! Она только для детей! Ой, па, теперь у тебя усы как у зимнего деда.

Смех звенел, и воздух пах попкорном и карамелью. К сладкому запаху праздника примешивался тонкий аромат жасмина. Он пробивался даже через жаркий запах хот-догов и прохладную мяту лимонада, тяжёлый амбре обречённых катать детей лошадей и кислый душок некоторых рабочих, следивших за автоматами.

Эрика остановилась, зажмурилась, нащупала в этой какофонии запахов ниточку жасмина и втянула полной грудью флёр цветов, но закашлялась, выталкивая все прочие нюансы, пролезшие в нос без спроса. А когда вдохнула вновь, то больше не уловила изящные сладкие нотки белых соцветий. Она хотела было сказать, что счастье пахнет жасмином, но сахарное облако было столь велико, что Эрика теперь не видела отца. Кругом гомон и музыка, потоки радости, ярких гирлянд, смеха, выкриков лоточников и шаров. Воздушных, сладких, в руках детей, взрослых, жонглёров. Суета, толкотня, жара.

Одно радует. Кусочек облака в руке. Сколько ни ешь, сладкая вата не заканчивается. Не уменьшается. Не надоедает. Но из-за неё не видно ничего, только ноги прохожих, мелькающие по камням в обе стороны. Маленькие и большие. Туфли, сандалии, кеды, кроссовки, шагающие широко и семенящие. Собачьи лапы, крохотные и огромные. Лапки голубей и павлинов. Клоунские ботинки. Длинные пальцы с острыми когтями. Чёрные руки на камнях, вытянутые узловатые пальцы. Ногти, вырванные и обнажившие плоть. Кровавые следы от стёртых подошв…

– Папа… – к горлу подступает ком, а во рту вкус золы и пепла.

Сладкий шар стал серым, как грязная вата. Запах сахара выветрился, исчез. На палочке кокон из паутины, унизанный шариками. Шарики набухают, лопаются, прыскают сотнями пауков. Черные тельца и длинные тонкие лапки. Они бесшумны, но быстры. Они заполняют кокон.

Крик. Резкий, режущий, отсекающий. Кокон падает на чёрный камень, и ветер подхватывает его, несёт прочь, как перекати поле.

– Папа, – голос проглочен страхом, остался лишь шёпот.

Музыка обернулась шипением, смех и радостный гомон – скрипом, жонглёры замерли, краски выцвели, солнце погасло, а ночь зажгла тусклые ленивые огни.

– Папа! – отчаянье, полное соли.

Парк опустел. Луна откололась, повисла оскаленной мордой на канате. Ветер гонит жухлую листву. Скрюченные листья обращаются в мышей, они бегут как весенние ручьи, черные гладкие тельца с бусинами белых глаз. Паводок страха. Слепой и неудержимый.

Небо больше не пахнет счастьем. Оно налилось свинцом и отчаяньем. Оно истекает кровью, пронзённое частоколом угольных деревьев. В воздухе кружат чёрные перья, сбиваются в стаю, роятся, выписывают фигуры, липнут к грязным плафонам фонарей и осыпаются на землю недвижными мотыльками с опалёнными крыльями.

Впереди силуэт. Шоколадные волосы мягкой волной по плечам, карамельный загар, платье цвета ванили, бусы и браслет – крупные треугольники яркого пластика. Запах жасмина и соли.

– Мама? – всхлипывает девочка. – Мне тут не нравится, забери меня.

Жозлин раскрывает руки для объятий, и Эрика бежит к ней, но камни площади дрожат, вздуваются. Корни деревьев выбиваются на поверхность. Узловатые, тёмные, они выгибаются, лопаются, тянутся к небу, как сотни рук, восстающих по зову мертвецов. Вся площадь – огромная клумба, где всходят цветы, только венчиком им служат сжатые в кулак кисти. Тысячи пальцев разжимаются как по команде, пятипалые соцветия.

Женщина присаживается, срывает один, так легко и небрежно, как обычный тюльпан или астру. Не замечает хруста костей и крови, что льётся на подол её светлого платья. Жозлин подносит цветок к лицу, втягивает аромат и издаёт звук восхищения.

– Ноготки забвения, – мурлыкает она. – Мои любимые. Понюхай.

Ноги Эрики вросли в землю, нет, их держат руки-цветы, язык онемел, сердце того гляди разорвётся. Женщина протягивает цветок прямо к лицу девочки. От него исходит тошнотворное сладкое зловоние. А из сердцевины ладони смотрит глаз.

Эрика пытается закричать, но лишь рыбой беззвучно округляет рот.

– Вдыхай! – приказывает женщина. – Таков мир на самом деле!

Кривые пальцы-лепестки удлиняют ногти, сгибаются для броска, выстреливают, впиваются в лицо девочки и нерождённый крик тонет, задушенный кляпом. Глаз во рту, холодный и мерзкий. Тело сжимается в рвотном позыве, но десятки проросших из земли рук не дают упасть. Держат крепко.

Женщина улыбается, щерится ртом, полным игл-зубов:

– Я вижу тебя изнутри.

Всё, что может девочка – плакать. Задыхаться от соли и страха.

Небо обрушивается потоками дождя, превращая руки-цветы в черные глянцевые волны, безжалостно впившиеся в каждый кусочек тела девочки. Ветер рвёт кожу и режет мир на ленты.

Волосы женщины намокли и похожи на тонких развивающихся червей. Глаза побелели и ослепли. Она смеётся, поглощённая безумием и буйством стихии.

– Я вижу тебя изнутри! – воет она громче ветра.

Эрика задыхается. Руки тянут её вниз, в ледяную бездну тьмы. Мутнеющий взгляд мечется, ища хоть искру надежды. Что это? Свет. Синий, яркий, маяк в ночи. И ещё один. Все ближе. Два светлячка на крыльях тьмы.

Птичьи когтистые лапы впиваются в руку, тисками сжимающую лицо Эрики. Отрывают, швыряют прочь. Клюв вонзается в кляп, вырывает его изо рта девочки. Глаз лопается и исчезает. Но дышать всё ещё не получается. Птица ударяется в грудь, ребра трещат, крылья бьют по щекам.

– Очнись! Очнись! – ревёт буря и кричит ворон.

– Очнись! – пробивается знакомый голос через белое безмолвие.

Возвращение из небытия. Тело ватное, голова гудит, тошнота у самого горла. Кто-то щекочет щеку. С трудом подняв руку, она коснулась шёлковой шёрстки, крохотные лапки обхватили её пальчики. Пират.

Эрика открыла глаза. Не сразу поняла, где она и что происходит.

Над ней нависал мужчина. Отец? Нет. Но она его знает. И ещё кто-то рядом. Золотые локоны, розовые блёстки, испуганные глаза.

– Mon cherie, ты проснулась!

– Мишель, – узнала подругу Эрика.

– Ты так стонала и металась! – в голосе подруги беспокойство. – Я не могла тебя разбудить и ужасно испугалась! Позвала papa.

– Господин Арно, – голос как шорох страниц.

– Выпей, – мужчина мягко отстранил дочь и поднёс к губам Эрики стакан, та сделала глоток. – Молодец.

Поразительно, как они похожи, подумала Эрика. Одни глаза. Но только у него синие. Синие, как у ворона из сна.

– Ты вся горишь! – Мишель приложила ладошку ко лбу подруги.

Виктор Арно достал карманные часы, щёлкнул крышкой и, держа Эрику за запястье, измерил пульс.

– Всё в порядке, – улыбнулся он. – Дурные сны не имеют власти днём.

– Я не хочу в больницу, – промямлила Эрика и, покраснев, добавила. – Простите, что доставила беспокойство. Мне, правда, лучше.

Виктор Арно убрал часы в карман и улыбнулся:

– Как врач, я рекомендую Эрике сегодня воздержаться от посещения школы. А как отец, – он повернулся к Мишель. – Рекомендую тебе составить подруге компанию и присмотреть за ней.

– Папа, ты лучший! – взвизгнула Мишель и кинулась на шею отца. – Рика, ты слышала, школа отменяется!

Эрика взглянула на окна. Тусклое солнце могло принадлежать и утру, и вечеру.

Мишель суетилась вокруг, то приоткрывая, то закрывая шторы, заваливая Эрику одеялами или, наоборот выкапывая из-под них. Предлагала воду, сок, фрукты. И регулярно проверяла жар, прикладывая ладошку ко лбу подруги.

– Сколько времени? – спросила Эрика, убирая со лба руку Мишель. – Брось, Миша, со мной всё в порядке.

– Почти девять, – Мишель заложила руки за спину, но теперь всматривалась в лицо подруги с маниакальной пристальностью, словно ища малейшую тень смертельной болезни. – Но свет так и не дали. Серьёзная авария. Мари пришлось разжигать старую печь.

– Я не знала, что твой отец доктор, – задумалась Эрика.

– Он говорит, у него много работ, так как у его жены много расходов, – рассмеялась Мишель, пытаясь пощупать лоб подруги.

Эрика откинула одеяло и спустила ноги на пол.

– Куда ты? – в ужасе воскликнула Мишель.

– Умываться, – буркнула Эрика. – Это был лишь ночной кошмар, – но подумав, добавила. – И лекарство подействовало. Кроме того, у нас куча дел.

– Дел? – глуповато переспросила Мишель. – Но нам ведь не нужно в школу.

– Да, – кивнула Эрика. – Но нам надо разобраться с Ло. И здорово, что для этого есть целый день.

Тут Эрика замерла, кинула взгляд на вигвам историй.

– Ты не…

– Нет, Рика, я не рассказала отцу про книгу, – фыркнула Мишель. – Я хоть и блондинка, но не идиотка! Но, – девочка закатила глаза. – Я не представляю, какие дела нам помогут разобраться с Ло, кроме как сжечь эту книгу или утопить в Янтарной. И пусть она лежит на дне сто лет как Великий Омар в океане.

– Ты всё-таки меня слушала, – улыбнулась Эрика. – Я думала, ты спишь.

– Я всегда тебя слушаю, – Мишель скорчила гримаску и высунула язык. – Даже когда сплю! Но я, правда, не знаю, с чего начать.

– Я знаю, – сказала Эрика. – Мы должны пойти ко мне домой. Все сыщики начинают расследование с места преступления. Кабинет отца – там я нашла Ло. Мы выясним, откуда она попала к нам в дом!

«А ещё нам не помешает коробка для шептунов», подумала Эрика, но не стала лишний раз пугать подругу.

Мишель охотно кивнула:

– Отличная идея, Шерлок! Но он не будет против, что мы роемся в его вещах?

– Его не будет до самого вечера. Он мне сам сказал. Очередная книжная барахолка или типа того.

А Жозлин всегда исчезала на несколько дней после дня рождения Эрики. По словам отца, врачевала душу и собиралась с мыслями. Но этого говорить не хотелось даже мизинчиковой сестре, и потому Эрика ограничилась:

– Никого не будет дома.

– Magnifique! – оживилась Мишель, но театрально вздохнула и добавила: – Хотя сжечь было бы надёжнее.

– Не знаю, Миша, – мотнула головой Эрика. – Мне кажется, Ло что-то пытается нам рассказать, просто мы пока не понимаем, что.

Что-то в голове кольнуло Эрику, и она сморщилась. Что-то. лежащее на поверхности, но слетевшее в слепую зону. Зуд вертящегося на языке слова, фантом мысли, привкус, которому никак не можешь подобрать воспоминание, но точно знаешь, что оно есть.

– Давай собираться, – предложила Эрика.

Девочки умылись ледяной водой, переоделись, натянули куртки. И замерли. Кто-то должен был положить книгу в сумку и нести.

– Я сделаю это, – решительно кивнула Эрика и почесала крыса на плече. – Но не хочу, чтобы Пират сидел в одной сумке с ней.

– Un moment![59] – Мишель распахнула шкаф, порылась и протянула перчатки и холщовую сумку-рюкзак. – Вот, надень их и засунь это Diable сюда.

Эрика натянула перчатки и, распустив шнурок мешка, подошла к шатру и отодвинула полог. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний о разговоре с Ло. Как она достала в одиночку книгу и говорила с ней. Вспомнила синюю дверь на странице и голубых мотыльков. Но сейчас никакого света внутри не было и электричество всё ещё не починили. Но самое странное, от фонаря шёл шнур, убегая под полог и куда-то дальше в поисках розетки.

– Миша, – окликнула подругу Эрика. – А синий фонарь работает от батареек?

– Не-а, – отозвалась маленькая Арно. – Так что нам повезло завершить сеанс до того, как в Гнезде вырубило свет.

– Видимо, сон, – пробурчала под нос Эрика, глядя на плед, потухший фонарь, Глазастика Гю – ничего не изменилось, и выдавила из памяти эти образы, заменив их картинками книжного логова, и вновь крикнула Мишель: – От тебя далеко пешком до моего дома?

– Рами нас отвезёт, – отозвалась та из другого конца комнаты.

– Рами? – не поняла Эрика, сбрасывая плед и обнажая потёртую обложку Ло.

– Водитель. Мы не пойдём пешком.

– А садовника у вас случаем не Амир зовут? – усмехнулась Эрика, засовывая Ло в мешок, с осторожностью змеелова.

– Как ты узнала? – удивилась Мишель.

– У того, кто их нанимает, определённо есть чувство юмора, – улыбнулась Эрика, затянула шнурок и вернулась, демонстрируя добычу. – Мари – Рами – Амир. Вам нужны Ирма и Рима для полного комплекта.

Мишель сморщила носик, явно не понимая подругу.

– Рика, ты всегда была немного с придурью. Но, – она обняла подругу. – Это мне в тебе и нравится! Ты мне как сестра!

– Ага, – засмущалась Эрика. – Мы же на мизинчиках клялись.

В нос Мишель уткнулась мордочка Пирата.

– И твоя крыса мне тоже почти брат, – маленькая Арно брезгливо сморщилась и отстранилась. – Не саый любимый из родственников, но терпимый.

Девочки почти выскочили на улицу, как дорогу им преградила Мари.

– Завтрак, – сказала она тоном, не терпящим возражения, и упёрла руки в бока.

Мишель хотела возразить, но тут в животе Эрики заурчало, и подруга сконфуженно улыбнулась. Без долгих уговоров и сожалений девочки капитулировали.

Мари умудрилась не просто оживить старую печь, но и приготовить на ней что-то невероятное.

– Блины, – сообщила Мари. – Быстро. Вкусно. Сытно.

Девочки вычистили тарелки и пили горячий шоколад, наполняясь теплом, силами и уверенностью. Не стоит преуменьшать значение завтрака!

Рами домчал их до дома Эрики. Мишель не позволила ему остаться, не зная, как долго они пробудут внутри. Но заверила, что непременно позвонит в случае чего.

Стоило открыть дверь, как под ноги девочкам, под перезвон дверного колокольчика, бросился дымчатый лохматый комок, зашипел и скрылся под крыльцом.

– Шкура! – вскрикнула от неожиданности Эрика.

– У тебя кот? – удивилась Мишель.

– Это мы у него, – фыркнула Эрика, пропуская подругу и закрывая дверь. – Подожди, я отнесу Пирата к нему в логово. Ему нельзя к книгам.

Эрика шустро скинула куртку, нацепила войлочные мягкие тапки и достала пару для Мишель. Пират был рад оказаться в своей клетке. Принялся деловито чистить шёрстку.

– Не скучай, – помахала ему рукой девочка и закрыла дверь.

Выйдя из комнаты, Эрика прислушалась, сделала несколько робких шагов к тёмной двери на противоположной стороне коридора. Замерла.

Тишина.

– Ну и хорошо, – прошептала она, сжимая кулаки. – Никто не помешает.

Внизу Мишель рассматривала одну из книжных полок.

– Удивительно, – Арно показала на корешки.

– Удивительно? – не поняла Эрика.

– Удивительная подборка кулинарных книг. Я глянула парочку – ни картинок, ни рецептов.

Эрика рассмеялась:

– Потому что они не кулинарные.

– Да? – Мишель принялась читать названия: – Пир во время чумы. Клуб любителей пирогов. Шоколад. Вино из одуванчиков. Хлеб с ветчиной. Короли и капуста[60].

– Это отец придумал. Счёл забавным.

– Понятненько, – Мишель хмыкнула. – Особый юмор книжных червей. Куда нам, простым смертным. Вы их и на ужин подаёте вместо жаркого?

– Вместо жаркого у нас «Ужин со змеёй на десерт»[61]. Останешься?

– Это тоже книга? Да? Ты невыносима, Рика! – застонала Мишель.

– Пошли, – Эрика потянула подругу. – Когда в доме так много книг, расставлять их по алфавиту становится слишком скучно. Словно живёшь в картотеке, вот родители и придумали. Если что, у нас есть полка-оранжерея и даже зоопарк.

– Верю на слово!

Девочки протиснулись мимо колонн книг в кабинет, Эрика окинула взглядом букинистический хаос, заметила новые томики.

– Что ж, нам нужен реестр находок, – она извлекла с полки чёрную большую тетрадь, открыла на последней странице с записями. – Тут все данные о покупке книг. Вот как раз свежие! Ло была из партии, – Эрика напрягла память. – Осиротевших.

– Осиротевших?

– Да, хозяин умер, и наследники продали всю библиотеку скопом. Но отец уже перебрал часть книг, раз извлёк самые ценные. Хм.

– Хм?

– Обычно он помечает в описи, что нашёл. В той партии был Профессор. Но я не вижу отметок. Она могла быть в любой из этих трёх партий, – Эрика постучала пальцем по листу.

– Тогда проверим их все, – повела плечами Мишель, вынула из сумки блокнот и ручку, щёлкнула кнопку и переписала последние три фамилии, адреса и телефоны. – Три не тридцать!

– И то верно, – Эрика заглянула за стол, ища тёмную коробку для Ло.

– И что дальше? – маленькая Арно несколько раз щёлкнула ручкой. – Навестим букдиллеров и зададим им неприятные вопросы? Поиграем в хорошего и плохого копа?

Эрика выглянула из-за стопок книг, и вновь скрылась. Распахнула дверцы тумбочки, чихнула и, наконец, нашла коробку с золотой застёжкой

– Пока не знаю. Но если что, на копов мы не похожи.

Эрика поставила коробку на стол и откинула крышку. Мишель заглянула внутрь, подцепила застёжку ручкой, как детектив улику в сериале:

– У моего отца такой же ворон на значке, – сказала маленькая Арно. – Корвин основатель, отлитый в золоте. Если что, золото – это типа янтарь, ну ты помнишь, тот самый камень-основание, испускающий свет и оберегающий Вороний городок. Всем из городского совета дают такие значки.

– Отец относит шептунов в этих коробках, – Эрика держала мешок с Ло. – Они тогда замолкают и не лезут в голову.

– А куда относит? – спросила Мишель.

– Не знаю, – пожала плечами Эрика. – Но ему неплохо платят.

– Наверное, тайному вороньему совету, – прищурилась Мишель, кивнув на застёжку. – В тайную башню, откуда потомки Корвина тайно правят всем городом, а может, и всем миром!

Эрика поёжилась, припомнив свой поход в золотую башню, с которой открывался вид на Корвинград.

– Эй! – Мишель тронула подругу за плечо. – Не истуканься! Я спрашивала, часто ты их слышишь, такие книги?

Эрика втянула голову в плечи, напряглась. Но в голосе подруги не было издёвки и насмешки. Она действительно хотела знать. И потому Эрика ответила без утайки. Рассказала, что книги говорят с ней с самого раннего детства. И что голоса у них разные. Хотя никогда прежде она не встречала таких, как Ло.

– Почему ты никогда не рассказывала мне раньше? – чуть обиженно спросила Мишель.

– А ты бы мне поверила? Если бы сама не увидела Ло?

Мишель не ответила.

– Поэтому и не рассказывала.

Эрика потянула завязки на мешке и аккуратно вытряхнула Ло в коробку. Книга даже пикнуть не успела. А когда крышка закрылась, и замок щёлкнул, Эрика с облегчением выдохнула: теперь книга изолирована и лишена голоса. Но тут же возник другой вопрос: а что дальше? Словно эхо слов Мишель.

– Временщик, Кобальд и Янина, – прочла Мишель и помахала блокнотом. – Наши подозреваемые. Звучат как клички бандитов.

Эрика рассмеялась.

– Не знала, что ты фанатка криминальных драм.

– Я полна сюрпризов, – подмигнула Арно. – Ну, так что? Что ты знаешь о наших подозреваемых?

– Первый – это букинистический магазин у реки. Янина – это владелица похоронного бюро, она сводит наследников с отцом, когда всплывают книги. А Кобальд – приятель отца. Никогда не замечала в нём особой тяги к книгам. Только к чаю, виски и мягким тапкам.

Глава 9

в которой всё обращается в пепел

А расследование заходит в тупик

Эрика заглянула в холодильник и вытащила остатки торта.

– Это, конечно, не пирожные, что заказывает твоя мама, и этому куску уже два дня, но если хочешь…

– С удовольствием! – засмеялась Мишель. – Тем более у меня для тебя кое-что есть!

– Подарок?

– Конечна, глупышка! – Мишель вытащила из сумки ярко-малиновую коробочку с переливающейся лентой. – За всеми этими приключениями мы даже не отметили твою двузначность как следует!

– Но мы ведь не дарим друг другу подарков, – неуверенно возразила Эрика, глядя на коробочку. – Это правило.

– Правило без исключений и не правило вовсе, – отмахнулась Мишель. – Ну же! Allez-y! Открой!

Эрика смущённо приняла коробочку. Та была лёгкой, будто и вовсе пустой. Девочка слегка тряхнула её и прислушалась. Внутри что-то трепыхнулось. Эрика потянула за бантик и сняла яркую обёртку. Под ней оказалась коробочка из-под леденцов, а в ней – монетка. С одной стороны римская цифра десять, с другой – маяк.

– Ты говорила, что в первый год двузначности поедешь к морю. Вот и бросишь её, когда будешь загадывать желание. – Мишель подмигнула. – Так что считай, это и не совсем подарок. А теперь давай есть торт!

– Это так мило, Миша, – Эрика улыбнулась, вставила монетку в глаз, отчего крестик десятки стал поход на стежки, а сама монетка на пуговку. – Заплачу Харону!

– Не говори глупости! – зашипела Мишель и легонько стукнула подружку.

– Я же просто шучу! – Эрика опустила монетку в карман. – Теперь точно пора есть торт!

Она достала нож и занесла над остатками угощения. Увидела на миг своё отражение в лезвии и ощутила, как Мокрица вцепился в хребет холодными пальцами. Вновь этот привкус почти забытого. И страх.

– Ну же! – запротестовала Мишель. – Не вздумай истуканиться! Я желаю испробовать легендарный деньрожденный торт моей мизинчиковой сестры и лучшей подруги!

– Прости, – Эрика вонзила лезвие в корж и отрезала щедрый кусок.

Молока не было, и девочки заварили обычный чай из пакетиков.

– Твой отец потрясающе готовит! – вынесла вердикт Мишель, попросив немного добавки.

Дождавшись, пока Мишель доест, Эрика поманила подругу к стене, где висели тарелки. Она не решилась подать подруге на них угощение. Эта традиция была только её, отца и матери. Мысленно Эрика попросила прощение у Мишель и показала на маяк.

– Вот. Тот самый вид, что я вижу в своих детских воспоминаниях. И в том ожившем сне в «Оливке».

– Красивые, – прищурилась Мишель, разглядывая декоративные тарелки. – Тут гвоздик. Где четвёртая?

– Я не знаю, – пожала плечами Эрика.

– А чья она была?

– Вроде как моей «сестры», – смущённо проговорила Эрика и, увидев удивление на лице подруги, быстро пояснила: – Маминой книги. Ну, я тебе рассказывала. Она закончила её в день, когда родила меня. На несколько часов раньше. И всегда называла её старшей сестрой.

– А теперь книга-сестра превратилась в девочку в видении? – Мишель потрогала гвоздик пальцем, словно чтобы удостовериться в его реальности. – А что было нарисовано на четвёртой?

Эрика покачала головой.

– Я не знаю. Иногда мне кажется, её и вовсе не было.

– Сестры или тарелки? – усмехнулась Мишель.

– Обеих, – робко проговорила Эрика. – И поездки к морю тоже.

– Сейчас проверим!

– Но как?

– Опытным путём! – Мишель оттопырила указательный палец и навела его на стену.

Маленькая Арно подтащила стул, ловко взобралась, и, прежде чем Эрика успела возразить, сняла со стены маяк.

Сердце Эрики бешено забилось, эти тарелки ни разу не покидали стены кроме трёх дней в году. Никогда не оказывались в чужих руках!

– Как я и думала! – радостно воскликнула Мишель. – Тут есть подпись мастера!

Мишель протянула тарелку Эрике и сняла оставшиеся две. Она положила их на стол и покосилась на Эрику:

– Давай сюда свой маяк и тащи лупу! Мориарти берётся за дело!

– Ты хотела сказать, Ватсон? – Эрика заставила себя выпустить из рук маяк.

– Нет, Ватсон ужасно скучный! – Мишель чуть ли не носом елозила по тарелкам, рассматривая картинки. – А вот Мориарти – личность не менее колоритная, чем Холмс.

– Разве что в кино, – фыркнула Эрика, сомневаясь, что подруга читала хоть одно из приключений всемирно известного детектива.

– Признаться, даже Ирен Адлер, – Мишель продолжала творить святотатство и крутить в руках тарелки. – Заметь, почти моя тёзка по бабке, и миссис Хадсон интереснее Ватсона.

– Люди-клей, – прошептала Эрика.

– Что?

– Помнишь, в истории Ло, слова-клей и люди-клей, невзрачные, но оттеняющие гениев.

– А, да, не хочется признавать, но Ло права. Только будь выбор, кто б не променял свой клей на пламя?

Мишель оторвала взгляд от тарелок и пристально взглянула на Эрику.

– Рика, а ты видела ту книгу Жозлин? Которая типа твоя сестра.

Эрика повела плечами и слегка кивнула.

– Вроде как, – в голосе неуверенность, брови нахмурены. – Па рассказывал, что книга вышла, когда мне был год, и ма читала мне её и давала держать.

– А потом, в более сознательном возрасте?

– Потом? Книга провалилась в продажах. У ма случился срыв, и она маниакально скупала все экземпляры, тратя всё, что было отложено на дом. А что не удавалось купить, она умудрялась украсть, – увидев недоумение на лице подруги, Эрика поспешно пояснила: – Пару раз из библиотек. Ничего зловещего.

– Ясно, – протянула Мишель и опять посмотрела на тарелки. – Вот смотри, maman говорит, редкий творец упустит возможность наследить, и потому художники подписывают свои работы. Вот крохотный знак на каждой тарелке – метка автора.

Эрика посмотрела через лупу туда, куда указывала Мишель, увидела красный росчерк художника, похожий на Y с лишней «веточкой». Рядом с символом стояла арабская цифра 2.

– Первая, третья и четвёртая, – ткнула пальчиком Мишель. – Тебе просто нужно найти того, кто их нарисовал, и спросить. Он явно знает, что было на второй тарелке.

– Но это же даже не имя! Какой-то символ, похожий на птичью лапку, – нахмурилась Эрика и вдруг услышала, как щёлкнул замок двери.

Подруги так увлеклись, что совершенно не заметили, как вернулся отец Эрики и звякнул колокольчик, а теперь он стоял со свёртком в руке, сняв с головы шляпу, и удивлённо смотрел на девочек, уставившихся в разложенные на столе декоративные тарелки.

– Ещё ни разу не видел, чтобы с таким энтузиазмом смотрели в пустые тарелки, – усмехнулся мужчина, вешая пальто на крючок.

– Папа? – Эрика уставилась на отца. – Ты рано.

– Да, освободился пораньше, – кивнул мужчина. – А вы чем заняты?

– У нас проект по нео-традиционным промыслам, – с ходу поймала правдоподобную ложь Мишель и обернула её в преимущество. – Эрика говорила, что эти тарелки расписаны вручную.

– Нео-традиционные промыслы, – покрутил на языке слова мужчина и улыбнулся. – Чего только не придумают в современных школах.

Он переобулся и подошёл к столу, взял тарелку с лодкой, сдвинул очки на лоб и принялся разглядывать:

– Помню, этот промысел лихо шёл у туристов. Оказалось, рисовать тарелки с рыбацкой тематикой куда выгоднее, чем промышлять рыбой. Гончарная мастерская и местные умельцы, вот и готовый бизнес.

– А не помните имени художника. Или, где это было куплено? Может, там и помимо тарелок что-то делали? – Мишель быстро достала из сумки тетрадь, щёлкнула ручкой, готовясь записывать. – Вы нам очень поможете. Для эссе. А то в моем доме нет ничего свежее времён опиумных войн, не то, что нео, даже ретро и винтаж ещё не завелись, сплошной антиквариат.

– Да, па, – кивнула Эрика. – Ты б нам очень помог.

– Как же я могу отказать? – отец налил ещё тёплый чай в кружку и взял в руки тарелку с маяком. – Это было восемь… нет, теперь уже почти девять лет назад. На побережье, возле птичьего маяка…

Эрика затаила дыхание, ни разу она ещё не слышала эту историю с этой стороны. Даже дышать было страшно. Что-то было в его рассказе непривычное. Не обычная семейная история-воспоминание, а выхолощенная повесть. Как вырезка из газеты. Уже рассказанная кем-то до тебя. Голая кость, лишённая сока и вкуса. Но вместе с тем не покидало чувство, что это не просто кость, а ископаемое! Эрике казалось, что она сама попала в книгу, и с каждым словом отца шуршание страниц поглощает её, затягивает вглубь, прячет меж строк. Кухня наполнилась шёпотом моря, а перед глазами из тумана выныривал величественный красный маяк, который не боялся шторма, волн и при любой погоде светил, уберегая корабли…

– …Маленький городок с ремесленным базаром, треугольные пироги со свежей треской, мелкая жареная рыбёшка в пергаментных листах, голосистая галька вместо молчаливого песка. Дивное место. Одно из тех, что скрылось от цивилизации и выжило. Бесконечный пирс в нескончаемом море…

– А как называлось место? – Мишель старательно записывала в тетрадь.

– Жозлин придумала ему тогда название Изморье. Шутила, что это заколдованная деревня выброшена океаном, и все жители в ней вовсе не люди, а полу-духи. Объясняла, что люди не могут быть так счастливы в этой дыре и так хороши в своём деле: будь то приготовление пирогов, пышных омлетов или вязание сетей. А местные звали его Аркенкхар. Какая-то легенда для этого бессмысленного набора букв тоже имелась, но я её, если и слышал, то подзабыл.

Мужчина замолчал, снял очки и потёр переносицу. Его взгляд утратил фокус, провалился в воспоминания. Эрика смотрела на отца и пыталась услышать его мысли. О чём он сейчас думал? Вспоминал ту счастливую поездку? Смотрел на маяк?

Комната наполнилась запахом жасмина и моря. Шум прибоя ласкал слух, и где-то высоко кричала одинокая чайка.

– А художник? – тактично напомнила Мишель, и её слова вернули Эрику в реальность, за стол с разложенными декоративными тарелками и недоеденным тортом.

– Тут я вам не помощник, – рассмеялся мужчина, надев очки. – Тарелки покупала Жозлин. Но вы можете описать хемингуэевского старца, и никто вас не осудит.

Девочки переглянулись.

– Кого? – уточнила Мишель.

– Прощу прощения, видно до него вы не дошли. Этакий бывший моряк, просоленный, с суровым обветренным лицом и цепким взглядом. Сидит в тусклом свете керосиновой лампы, держит тоненькую кисть и заготовку в крупных мозолистых руках, и под пение сирен выводит незатейливые рисунки.

– Или же это была женщина, – скептически выгнула бровь Мишель.

– Что в современном мире отрицать никак нельзя, – рассмеялся мужчина. – Прекрасная длинноволосая красавица, лишённая голоса, но наделённая незаурядным талантом.

– Простите, но это женская объективация, – вздёрнула бровь Мишель.

Эрика ухватила подругу за локоть и потащила к лестнице:

– Спасибо за помощь, па, дальше мы сами.

Эрика побежала вперёд, а Мишель остановилась и смущённо сказала:

– У вас что-то на лбу.

Мужчина кивнул, дотронулся до лба и потёр пальцы, озадаченно глядя. На них остался тёмный вязкий след копоти. Пока он задумчиво растирал пепел, скрипнула восьмая ступенька лестницы. Явно под ногой маленькой Арно, ведь Эрика почти никогда не тревожила Скрип-топа. На втором этаже хлопнула дверь.

– Бедные дети. Эссе в начальной школе, – покачал головой мужчина, смывая золу с рук. – Женская объективация. И когда это красота попала в опалу?

Он вернул тарелки на место, критически оглядел стену, поправил лодку, слегка задравшую нос:

– И чем им плох старик, расписывающий тарелки в каморке на маяке? Никакая женщина в здравом уме не стала б заниматься таким.

Он подхватил свёрток, зашагал по коридору в кабинет. Проходя мимо зеркала, увидел своё отражение и снова потёр лоб. Надо привести себя в порядок, прежде чем отправиться на встречу.

– Твой отец милый, – Мишель с любопытством рассматривала комнату Эрики. – И дружелюбнее, чем ты его выставляла.

– Чего это он только вернулся раньше времени? – пробурчала Эрика, открывая дверцу клетки и подставляя Пирату руку.

Крыс вскарабкался на плечо хозяйки и привычно уткнулся носом ей в щеку. Эрика не обратила внимание, она с опаской следила за Мишель. Та рассматривала полки уж слишком пристально, и от этого было не по себе. Эрика чувствовала себя так, словно это разглядывают её. Неприятное чувство, как во сне, когда оказываешься в пижаме и босой посреди людной улицы. Только вот ещё казалось, что цепкий взгляд Мишель не просто вглядывается в вещи, но через них достаёт до самой души.

– У тебя классная комната! – наконец постановила Мишель и улыбнулась. – Она такая твоя.

– Она меньше твоей садовой кладовки, – буркнула Эрика, поправляя тамарина.

– Дело не в размере, – Мишель присела на стул. – Она такая, как ты хочешь, а не лучшая версия тебя, по мнению твоих родителей.

– Твоя комната очень классная! – возразила Эрика.

– Ещё бы, – усмехнулась Мишель. – Всё Гнездо – это большой кукольный домик Анжелики Арно. В нём всё идеально и у всего есть место. Даже у меня.

– Не говори так, Миша, твои родители любят тебя.

– Возможно, – согласилась Мишель. – Но им нет никакого дела до меня.

Эрика растерялась, она совсем не знала, что ответить подруге. Разве могут быть у неё проблемы в её сказочной жизни? И пока она собирала попрятавшиеся слова, момент был упущен. Печаль Мишель схлынула, как и не было. Маленькая Арно тряхнула локонами и весело спросила:

– Что думаешь? Уже пора навестить наших подозреваемых?

Мишель вытянула из сумки тетрадь и помахала ей в воздухе.

– Если поторопимся, успеем до заката! – подхватила Эрика и шепнула: – Думаешь, лучше оставить Ло тут или взять с собой.

– Не помню ни одного детектива, где сыщики таскают с собой труп! – Мишель выглянула в окно и взвизгнула. – Твой кот следит за нами!

Действительно, по ту сторону окна сидел Шкура с видом надменным и презрительным. Глаза горят как прожекторы. Пушистый хвост подрагивает.

Эрика дёрнула за верёвочку, и рулонная штора, зашуршав, упала до самого подоконника, погрузив комнату в полусумрак.

– Это всего лишь кот, – Эрика щёлкнула выключатель. – И отчего-то ему приглянулся наш дом. Давай разберёмся с Ло.

Она посильнее затянула шнурок мешка, хотя книга и была заперта в коробку, а после спрятала в шкаф, за ворохом тетрадей и учебников.

– Я позвоню, чтобы Рами нас отвёз, – Мишель порылась в сумочке, доставая телефон, и отмахнулась от возражений Эрики. – Смотри, какие тучи, Рика. Из них даже снег может пойти.

Карта, разыгранная Мишель о школьном эссе, оказалась пропуском к сердцам взрослых. Кто бы мог подумать, что дотошные зубрилки, порядочные детки с безумным огоньком в глазах и тетрадями в руках, способны умилять, радовать и располагать к беседе лучше мозгоправов. Это сработало с отцом Эрики, родителями Мишель, даже молчаливый Рами улыбнулся, и это наверняка распахнёт двери Янины.

Вопреки ожиданиям увидеть мрачную мумию-библиотекаря на службе Жнеца, дверь перед девочками открыла высокая красотка-старшеклассница, словно сошедшая со страниц глянцевого журнала. Эрика уставилась на разноцветные косички, приручёнными змеями спадающие до самой талии, на кольцо в ноздре и глаза почти красного цвета. А Мишель не могла оторвать взгляд от ботинок на головокружительно высокой платформе, скалящих нарисованные клыки.

– И где ваше печенье? – подняла левую, порезанную на три части бровь девушка.

– Печенье? – опешила Эрика. – У нас нет печенья. Мы за книгами.

– Книгами? – девушка прищурилась. – Вы в курсе, что это похоронное бюро, а не библиотека?

– Да, но, – смутилась Эрика.

На выручку пришла Мишель.

– Мы слышали, что бюро необычное, и все библиофилы-торговцы находят в нем адреса и явки на осиротевшие книжные сокровища.

– Ну, если так, – задумчиво протянула девушка. – Ну, заходите, хотя лучше б у вас было печенье.

– Вы Янина? – спросила Эрика.

– Я Амаранта, Янина моя тётка. Так что вам там надо?

– У нас школьный проект, – улыбнулась Мишель. – И мы пишем о второй жизни книг. Её отец клиент вашей тёти и недавно получил от неё партию книг…

– То-то я думаю, очки у тебя знакомые, – прищурилась Амаранта, присматриваясь к Эрике. – И он тебе не рассказал?

– Не рассказал что? – Эрика окончательно растерялась.

– Что Янина в больнице, – Амаранта кивнула на диван. – Садитесь, я чай заварю.

Эрика и Мишель уселись и завертели головами. Может, только ряд пузатых ваз с крышками, урн для праха, выдавал мрачную направленность заведения. А в остальном приёмная больше напоминала гостиную старой кошатницы, только без кошек, но с ароматом чая. Всё вокруг заставлено безделушками, книгами, вазочками, фотографиями разной степени блеклости. Но если приглядеться внимательнее, всё как-то рвано, резко, не очень вяжется друг с другом. Словно переставлено чужой рукой и утратило изначальный замысел.

Мишель бросила взгляд на дверь, за которой скрылась Амаранта, соскочила и на цыпочках оказалась у полки с фарфоровыми человечками. Каждый из них был с книгой: кто читал, кто держал, а кто, уронив, ревел над ней. Даже был пёс, удирающий с книгой в зубах и ворон, восседающий на стопке книг.

– Пыли нет, – шепнула Мишель. – Совершенно.

Вернулась Амаранта, поставила поднос с чайником и кружками на столик.

– Их было больше, – Амаранта кивнула на статуэтки. – Целая армия читающих троллей. Их бледные лица и поросячьи глаза пугали меня с детства. Но радости при виде их разбитых голов я все равно не испытала.

– А что случилось? – по спине Эрики прополз холодок дурного предчувствия.

– Я нашла её, – Амаранта сделала глоток и скривилась. – Янина пекла чудесные шоколадные печенья. Без них даже чай не тот.

– Нашла? – глаза Мишель округлились.

– Да, приехала в пятницу. На выходные с тёткой повидаться. Дверь не заперта, комнаты перевёрнуты, Янина без сознания на полу у стремянки.

Плечи Амаранты опустились, глаза заблестели, но девушка лишь сжала зубы.

– Грабители? – выдохнула Мишель.

– Полиция сказала, она сама всё перерыла, а потом искала что-то на верху антресоли и упала с лестницы, – Амаранта покрутила кружку в руках, помолчала. – Врачи не знают, очнётся ли она.

– Что она могла искать? – удивилась Мишель. – Чтобы всё перевернуть!

– Я не знаю. Я два дня выгребала мусор и прибиралась, лишь бы не думать о том, что Янина теперь… овощ. Разбитые вазы, фигурки, вывернутые ящики комода, порванные книги… Вы же про книги пришли спросить?

Эрика кивнула:

– Да, мой отец купил партию книг. Они старые. И мы хотим отследить их путь.

– Типа как в той истории? Про книгу, что меняет хозяев и их судьбы?

– В какой истории? – хором спросили девочки и переглянулись.

– Янина мне её часто в детстве рассказывала. Неужели не знаете? О Вороне, чью жену застрелил Охотник. Тогда Ворон обратился к Колдуну. Колдун собрал перья и кости, сделал из них книгу и велел подкинуть дочери Охотника.

Мишель взглянула на полку с фигурками, Амаранта перехватила её взгляд.

– Да, это всё герои той истории. Книга свела с ума всю семью Охотника и исчезла. А Ворон в плату стал вечным слугой Колдуна и вечно ищет ту книгу, в которой заперта душа его возлюбленной.

– Безнаказанно? – удивилась Мишель. – Колдуну и Ворону всё сошло с рук? С лап, крыльев?

– Почти, – Амаранта слегка улыбнулась. – У Охотника был сын, который не умел читать, а потому книга не могла ему навредить. Когда отец погиб, сын стал Охотником, смекнул, что несчастья от книг и принялся их уничтожать, чтобы найти проклятую. Так что он преследует Ворона и ищет Колдуна.

– А когда найдёт? – спросила Эрика.

– Убьёт и сам станет Вороном, – рассмеялась Амаранта. – В дурацких сказках все ходят по кругу.

Она встала:

– Пойдём, глянем, есть ли записи о ваших книгах. Хорошо, что «клиентов» Янина на меня не оставила, а то я бы совсем с ума сошла.

Девочки переглянулись, следуя за Амарантой.

– Она, наверное, про мертвецов, – чуть слышно шепнула Мишель.

– Ага, про них, – отозвалась Амаранта и усмехнулась.

Они прошли в смежную комнату, с книжными стеллажами. Вот только полки уныло сверкали прорехами. В углу стояли мусорные мешки. Чёрные и пузатые, напившиеся крови безногие пауки.

– Ещё не успела вынести, – махнула на них Амаранта. – Она рвала книги так одержимо, что до крови изрезала пальцы.

На небольшом столе стоял монитор. Амаранта застучала по клавиатуре.

– Когда, говорите, ваши книги были проданы?

– На прошлой неделе, – Эрика смотрела на корешки книг в шкафах, и ей чудилось, что стоит лишь перевести взгляд, как на краешке полки мелькал переплёт Ло.

– На прошлой неделе не было продаж. Только покупка. Надо же, – Амаранта закусила губу. – Воронья летопись. Она так называла историю про книгу и охотника. В четверг. Накануне несчастного случая. Цена 11,30.

Амаранта постучала ещё по клавишам и откинулась на спинку стула, скрестив на груди руки.

– Вы уверены, что ваш отец покупал книги у Янины?

– Мы не…, – Эрика хотела поправить Амаранту, что они не сестры, но не успела.

– Мы не уверены, – перебила её Мишель. – У нас есть ещё два адреса, и мы могли напутать.

– А в чем ваш школьный проект-то заключается? – Амаранта прищурилась.

Мишель подтолкнула Эрику к двери.

– Спасибо за чай и соболезнуем. Надеемся, что ваша тётя поправится.

– Да, спасибо, – пролепетала Эрика, выскальзывая на улицу.

Мишель тянула Эрику так быстро, что та чуть ли не падала. Только миновав несколько домов и завернув за угол, Арно прижалась к стене и замахала ладошкой у себя перед лицом.

Эрика дёрнула подругу за рукав:

– Миша, что происходит? Ты странная!

– Ох, Рика, у меня дурные предчувствия!

Мишель закрыла глаза, досчитала по-французски от десяти до одного и выдохнула.

– Пошли! Ещё два адреса!

По второму адресу, где жил Кобальд, девочек ждала запертая дверь и скопившаяся почта. Мишель попыталась заглянуть в окно, но ничего не увидела. Тогда она вытянула один из конвертов и продемонстрировала Эрике штамп: письмо лежало тут уже почти неделю.

– Выходит, – Эрика вернула конверт к остальным. – Получить книгу отец мог только по третьему адресу.

– Ты уверена, что это тот дом? – спросила Мишель, глядя на чёрные от золы стены и выбитые окна.

– Да, – кивнула Эрика и показала на обгоревшую вывеску «Временщик». – Я несколько раз была тут с отцом.

Поднялся холодный ветер, натянул серых туч, и мир погрузился в холодный сумрак.

– Дьявольщина какая-то, – поёжилась Мишель, натягивая капюшон. – Эй, ты куда?

Эрика поднырнула под жёлтую ленту и шмыгнула вглубь здания. Мишель не оставалось ничего другого, как поспешить следом. Предчувствие становилось всё сильнее, вырастало волной, закрывающей горизонт. Всё это уже не могло быть простым совпадением.

Внутри было жутко и пахло гарью. Пол под ногами скрипел. Приходилось ступать осторожно, чтобы не запнуться о мусор. Мишель раньше всегда думала, что при пожаре всё выгорает дочиста, а теперь с удивлением видела почти нетронутые вещи среди полностью уничтоженных фрагментов дома. Она достала телефон, включила фонарик.

– Это ужасно, – прошептала Эрика. – Тут всегда было так много книг. И теперь лишь зола.

Луч скользнул по пепелищу, вспыхнул. Эрика наклонилась, подцепила что-то небольшое, похожее на брошку. Мишель направила свет.

– Это застёжка от тёмной коробки, – сдувая сажу, сказала Эрика.

Расправивший крылья ворон блеснул золотом.

– Смотри, – Мишель коснулась плеча Эрики, и та повернулась.

Впереди, в соседнем зале, крыша обвалилась. Через дыру на пол падал рваный круг света.

– Там что-то есть, – Эрика подалась вперёд. – Кажется, книга.

Вдруг книга зашевелилась, выгнула страницы, зашелестела, подпрыгнула в воздух, подняв облако пепла. С гулким криком на девочек вылетела птица – чёрный ворон пронёсся прямо над их головами. Каркнул несколько раз, описал круг и вырвался в пробитую крышу.

Мишель взвизгнула от неожиданности и закрыла глаза руками. А когда отняла ладони от лица, увидела, что Эрики нет рядом. Подруга сидела в столбе янтарного света, погрузив руки в пепел.

Маленькая Арно пересилила страх и медленно, на ватных ногах, подошла к Эрике. Та что-то держала.

– Что это? – спросила Мишель, опускаясь рядом на корточки.

Эрика не ответила, её руки дрожали, и даже этого лёгкого движения было достаточно, чтобы заставлять пепел взлетать в воздух.

Над головой выглянуло солнце, пепелище засверкало.

– Это она, – голосом, полным волнения, проговорила Эрика.

Мишель вытянула шею, стараясь рассмотреть, что в руках Эрики. Приглядевшись, Арно различила буквы. Как шрамы на пепле. Кривые, накорябанные тонким детским пальцем.

«Жозлин».

– Сестра, – глаза Эрики смотрели в пустоту, а голос стал неживым, как эхо, плутающее в горах.

Там, где на пожарище падал столп света, роились голубые мотыльки, и звучало еле слышное пение. Грустное, притягательное. Оно тянуло к себе. Эрика не противилась. Она знала, что это всё для неё. Мишель не видит этих мотыльков и не слышит пленительного голоса.

Когда она подошла, то крохотные светлячки сорвались с пола, взметнулись вверх языками пламени и обнажили книгу. Её не тронул огонь. Сияющая новизной и глянцем, белоснежными страницами и алой надписью на обложке.

«Сестра».

Две последние буквы крупнее прочих, и от них уходят линии, неровные, как алые дорожки дождя на окне. Линии превращаются в перья, перья складываются в крыло, крыло срывается с края обложки и ломается. А вверху тонкие пепельно-серые буквы.

«Жози Лин»

Псевдоним её матери.

– Ты настоящая, – по щеке сбежала слезинка, сорвалась, полетела.

Книга дрогнула, как водная гладь, от упавшей капли пошли круги. Страницы зашелестели.

«Конечно», – ответила книга.

– Я искала тебя?

«Мы искали друг друга».

– Я так скучаю по ней, – Эрика прикоснулась пальцем к имени матери на обложке. – Так хочу с ней поговорить.

«Просто читай. Здесь её слова и мысли. Всё, что она хотела сказать тебе и мне».

– Тебе? Но кто ты?

«Сестра», – голос в голове превратился в вой, скрежет металла, лезвие бритвы, жар огня.

Книга в руках вспухла. Почернела. Лопнула скверной и тенью. Травой проросли десять пальцев и оплели кисти Эрики. Сжались так, что хрустнули запястья. Вонзили ногти, вспороли плоть. Алая кровь полилась на покрытый золой пол. Линии текли, пока не сложились в два крыла, и тогда пепел в руках ожил и обернулся птицей. Вывернувшись, ворон склевал пальцы, как червей, освободив руки Эрики, и взмыл вверх, к свету, растворившись в янтарном сиянии.

Эрика моргнула и увидела перед собой Мишель. Подруга смотрела на неё со смесью волнения и испуга.

– Рика, ты говорила сама с собой, – Мишель не подходила. – А ещё. У тебя в руках…

– Что? – Эрика перевела взгляд на то, что держала.

Её пальцы сжимали какой-то обугленный комок.

– Мне казалось, это книга, – проговорила Эрика, разглядывая нечто бесформенное.

Мягкое и податливое, хрупкое, тошнотворно пахнущее. Это точно была не книга. Но что?

Пепел принял форму маски. Женское лицо, прекрасное и ужасающее одновременно. Правильные, точёные черты и тёмные глазницы, тонкий нос и острые иглы зубов. Облик матери. Слепок с её лица. Посмертная маска. Жалкая копия живого и печальное эхо его.

Пальцы сжались, и маска рассыпалась, взметнулась пеплом и засияла в свете, как алмазная пыль.

Эрика зажмурилась, чтобы сдержать слёзы, а когда открыла глаза, увидела вокруг пожарище. Потребовались долгие секунды, чтобы вспомнить, где она.

– Ты опять истуканилась, – укоризненно сказала Мишель. – И это было жутко. Сидела и держала эту кучу золы и что-то бормотала. Вот скажи, Рика, куда тебя уносит?

– Прости, – Эрика поднялась, отряхнула руки. – Это как сон наяву, только…

– Только что?

– В этот раз сон был во сне.

– Прямо матрёшка-мечта психиатра. Доктор Зануда обрадуется новому пациенту, – фыркнула Мишель, всё ещё злясь. – Мы торчим тут больше часа, и толку нет. Давай уйдём, пока соседи полицию не вызвали. И, знаешь, я уже с голоду умираю.

– Я видела книгу, – отстранённо произнесла Эрика, чем вызвала ещё больше недовольства подруги.

– Чудеса! – Мишель всплеснула руками. – Ты только и видишь, что книги. Для тебя ничего больше не существует! Может, мне тоже стоит написать книгу, чтобы ты меня заметила? А ещё лучше десять или целую библиотеку! А может, просто стать книгой?

– Ты права! – радостно воскликнула Эрика. – Нам надо в библиотеку!

Эрика почти выбежала на улицу, зашагала в сторону центральной площади, но остановилась. Мишель рядом не было. Подруга так и стояла возле сгоревшего магазина. Эрика вернулась, с раздражением сказала:

– Нам надо спешить, Миша! Пошли!

– Я не пойду, – холодно ответила маленькая Арно.

– Почему? – удивилась Эрика.

Мишель не ответила. Просто развернулась и пошла в другую сторону улицы.

Эрика же пожала плечами. Так даже лучше – никто не будет мешать её поискам.

Глава 10

в которой Эрика просит о помощи

А книга рассказывает свою вторую историю

Поиски в библиотеке были напрасны. Ни в одном из каталогов не было автора Жози Лин, а все найденные «сёстры» не были Эрике родней. Вконец отчаявшись, девочка решилась на крайность. Вот она отрывисто постучала и, переминаясь с ноги на ногу, собрала в пучок отвагу, упорство и смелость, чтобы не дать дёру.

Замок щёлкнул, дверь открылась.

– В этот раз, надеюсь, с печеньем? – усмехнулась Амаранта.

Эрика робко протянула пачку шоколадного бисквита, купленного на карманные деньги в магазине по пути.

– Другое дело! – Амаранта сцапала пачку, но внутрь не пропустила. Прищурилась, окинула гостью цепким взглядом. – А где твоя сестра?

– Ушла. – Эрика передёрнула плечами и неуверенно добавила: – У неё другие важные дела.

Полуправда. Мизинчиковые сёстры ведь тоже сёстры? А объяснения лишь добавят лишних слов. А лишние слова – шум, за ними нужное теряется. Эрика была ужасной лгуньей, никогда не могла так искусно выворачивать правду, сплетать её с неправдой, как Мишель. Как бы Амаранта не заметила. Люди не любят, когда им врут. Вернуться к племяннице Янины было безумием, но а что ей ещё оставалось? И вообще, вдруг эта девица и не племянница вовсе? А тело Янины сейчас в холодильнике в цоколе?

– Ясненько, – хмыкнула Амаранта, шурша упаковкой печенья, и всё ещё не пропуская гостью внутрь.

– Ты могла бы мне помочь? – Эрика потупилась, но тут же подняла глаза, чтобы видеть реакцию девушки.

– С проектом? – усмехнулась Амаранта, отчего нос у неё как-то по-звериному дрогнул и колечко подпрыгнуло.

– С книгой, – вымученно улыбнулась Эрика.

– Ну, заходи, – Амаранта впустила её внутрь. – Я не такой спец, как Янина, но без веских причин к незнакомцам не обращаются. И печеньем не сдабривают. Ведь так?

Эрика кивнула. Переступила порог и замерла.

– Не стой столбом, – окликнула её Амаранта. – Куртку на вешалку повесь, а я чай разогрею. Раз теперь у нас и печенье есть. Только учти, мне через час надо двигать к тётке в больницу.

Амаранта вернулась с двумя кружками, одну сунула в руки Эрике, вторую поставила на стол у монитора. Ловко вскрыла пачку печенья, вытянула сразу две штуки и плюхнулась в кресло. Змеи-косички так и подпрыгнули, сложились в капюшон, прямо как у кобры.

– Ну, рассказывай, – махнула в воздухе печеньем Амаранта. – Шоколадные! Отличный выбор! Значит, слушала меня внимательно. Не люблю подлиз, но обожаю шоколадное печенье!

– Я ищу одну книгу, – Эрика нахмурилась. – Она вышла девять лет назад.

Амаранта глянула в монитор, постучала по клавиатуре.

– А название и автор у этой книги есть?

– Автор моя… Автор Жози Лин. А книга называется «Сестра».

– Сестрен, – поправила Амаранта.

– Что? – непонимающе переспросила Эрика.

– Вот смотри, – Амаранта пододвинулась, чтобы девочка могла заглянуть в монитор. – СестРен.

На экране было небольшое, размером со спичечный коробок, изображение обложки. То же изломанное красное крыло, тонкие буквы, сложенные в имя автора. Но действительно, книга называлась «СестРен». Просто две последние буквы почти сливались, вплетаясь в узор перьев.

– Её сегодня забрали, – пояснила Амаранта. – С утра приходил мужик. В таких же очках, как у тебя. Отец же вроде твой? Нет?

Эрика вздрогнула. Повела плечами. Вспомнила отца и свёрток в его руке. Неужели это он? Неужели сейчас книга в её доме?

– А больше нет? – дурацкий вопрос, но слова сами слетели с губ. Выскользнули, прозвучали и не вернуть.

Амаранта ещё понажимала клавиши и покачала головой.

– Не-а, – протянула она, ещё поклацала, бегая глазами по строчкам на экране. – Приехала сегодня курьером, ну а потом тот мужик за ней шустро прибежал.

Эрика заметно сникла. Амаранта сунула ей в руку печенье.

– Жуй, – улыбнулась девушка. – Сейчас поищем. Всё что раз попало в сеть, остаётся в сети!

Эрика откусила кусочек шоколадного бисквита, пожевала, сделала глоток чая. Амаранта клацала клавишами, бегло просматривала каскады всплывающих окон и хмурилась.

– И в сети нет. Странно, – она ещё некоторое время изучала мелькающую информацию на мониторе. – Странно. Электронной версии книги тоже нет. Прям Моби Дик какой-то!

– А она может появиться? – если уж даже книги Профессора появляются почти спустя сотню лет, то и эта ведь может?

– Рано или поздно всё появляется, – Амаранта потянулась к кружке и сделала глоток. – Если хочешь, я кину в отслеживание.

– А так можно? – удивилась девочка.

– Ты смотришь так, словно я в даркнете Некрономикон на младенца вымениваю, – Амаранта засмеялась и стихла, наклонила голову чуть на сторону. – Ты не особо смыслишь в компьютерах и в интернете?

Эрика покачала головой.

– Совсем не смыслю. У меня дома его нет.

Она хотела было добавить, что Амаранта для неё выглядит не менее таинственно, чем спиритуалист, вступивший в контакт с духами через уиджи. Но сдержалась. Всё-таки одно дело – признать своё невежество и совсем другое – заявить о нём во всеуслышание.

– А телефон есть?

– Телефон есть, – кивнула Эрика. – Но он так не умеет.

Амаранта улыбнулась и протянула листочек с ручкой.

– Запиши номер, если будут новости, я позвоню.

Эрика накарябала номер, поблагодарила и пошла домой. В голове роилось так много мыслей, что было совершенно непонятно, за какую хвататься. Лишь одно не давало покоя, вдруг и правда книга сейчас дома, в том свёртке.

Девочка прибавила шагу.

Вечер зажёг окна в домах, выстудил улицы и разогнал прохожих. Придя домой, Эрика бесшумно прошла до кабинета отца, заглянула в приоткрытую дверь. Свёрток лежал перед отцом. А тот смотрел на него, о чём-то напряжено задумавшись. Эрика не нашла смелости войти и спросить.

Она так устала. Разом всё пережитое нахлынуло: ночные кошмары, пожарище, неясная обида Мишель. В животе заурчало. И голод. С последним она справится.

Вернувшись в кухню, Эрика сделала бутерброд, налила остывший чай и подкрепилась, не включая свет. С подоконника за ней следили кошачьи глаза, но сам Шкура даже ухом не повёл.

Девочка сделала глубокий вдох, втянула полные лёгкие воздуха, задержала дыхание. Запах торта и какао совершенно выветрился, вылинял, как и не было.

Кухня пахла ветчиной и Мокрицей, топтавшимся у порога. И может самую малость – кошачьим презрением.

Эрика порылась в шкафу, нашла консервированные персики и дёрнула металлическое кольцо. Другое дело. Серый унылый вечер стал чуточку более сносным.

После перекуса она тенью скользнула к лестнице, поднялась, не потревожив Скрип-топа, и оказалась у себя в комнате. За секунду как зажегся свет, Эрика увидела, как схлынули монстры: ветрогрызы лентами в приоткрытое окно, круглые пушистые пыльники в укромный угол за шкафом, тонкие закладочники с шестью лапками – в зазоры между недочитанных книг.

– Они тебя не кошмарили? – спросила девочка Пирата, открывая дверцу его клетки и зажимая нос. – Ну и вонь, пора устроить чистку.

Крыс обнюхал её руку и чихнул. Эрика обнюхала себя. Пахло дымом.

– Ты прав, мне тоже чистка не помешает.

Эрика сменила опилки в клетке Пирата, помыла его самого, скинула в стирку свою одежду, приняла душ и, натянув тёплую пижаму, устроилась на кровати в свете гирлянды из звёзд. Пират тыкался мордочкой ей в шею и попискивал.

– Я тоже по тебе скучала, – Эрика почесала зверька. – Сегодня было столько всего. Столько вопросов. И где мне искать на них ответы?

Она знала, где.

Эрика спрыгнула с кровати, опустилась у ящика и достала мешок с чёрной коробкой. Застёжка щёлкнула, крышка откинулась, и девочка прикоснулась к охряному переплёту.

«Я тоже по тебе скучала», – прошелестели в голове слова.

– Ло, откуда ты появилась в моём доме? Кому принадлежала раньше? Ответь честно, в чем твой секрет?

«Иногда то, что мы считаем мёртвым, долго ещё не хочет умирать[62]».

– Я не понимаю, ты шутишь или угрожаешь, – нахмурилась Эрика и хотела захлопнуть книгу, но буквы вновь заплясали.

«Мне никогда не хотелось проникнуть за кулисы, чтобы разгадать секрет фокусника. Мне достаточно было того, что иллюзия существует[63]».

– Ты же в курсе, что в этой истории книги сжигали?

«Со мной такое уже было. Хочешь услышать мою вторую историю?».

– Да, – выдохнула Эрика.

«Мне нужно лишь каплю пепла моих сестёр».

– Пепла твоих сестёр? – холодок пополз по спине девочки.

«Самую малость, лишь чтобы освежить вкус памяти».

– Ты хочешь, чтобы я сожгла одну из моих книг?

«Всего страничку, большего не надо».

Эрику прошиб озноб. Огонь под запретом в их доме. Поджечь книгу – это сродни убийству. Пират юркнул к ней на колени, вцепился в книгу зубами так, что та взвизгнула, рассекая мысли девочки и обжигая разум.

– Пират, нельзя! – Эрика выпустила книгу из рук, та упала на пол и закрылась. – Нельзя портить книги!

Эрика посадила крыса обратно в клетку. Подняла с пола Ло, мысленно извинившись за питомца.

– Эта история будет о тебе?

«Да».

– И в плату тебе нужен пепел книг?

«Да».

– Хорошо.

Эрика оставила Ло, а когда вернулась, в её руках была найденная на пожарище застёжка с вороном. Девочка потрясла её над книгой и частички пепла, золы, останки погибших книг упали на страницы.

«Второй свежести», – капризно возразила Ло.

– Как и твоя история, – парировала Эрика.

«Туше».

Пепел на книге расплавился, втянулся в бумагу, как чернила. Кляксы расползлись, пока не заполнили всю страницу, перекинулись на соседнюю, и вот на чёрном развороте вспыхнули буквы:

«Пламя».

Пламя

Она не оставляла следов. Её движения были столь легки, что даже трава не дрожала под её шагами. Она была тиха, и не было ни одного человека, способного описать её голос. Она знала так много слов, но предпочитала молчать. Будто произнеси хоть одно, и то оживёт, взлетит птицей или упадёт камнем.

Её страшила эта сила и власть, но вместе с тем пленяла красота и мощь. Беззвучно она пробовала вкус слов, постигала их форму, складывая губы и выталкивая языком утратившие голос слоги. Она жадно подпирала взглядом певучие строчки книг, сетчаткой впитывая их мелодию, слыша пение истории внутри себя.

Она выбирала слово, одно, но самое важное, квинтэссенцию книги, и изящным почерком вписывала в альбом. Кремовые листы в охряном кожаном переплёте, чуть замасленном и потёртом. Это был её личный гримуар, её тайная книга теней, номикон её бытия.

Кисть погружалась в чёрную как ночь краску и отточенными движениями выводила слово. Заранее заготовленный пепел покрывал страницу. Тошнотворно едкий клей скреплял этот союз, запечатывая тайну.

Она ждала, пока песчинки не срастутся с волокнами листа. Этот пепел был всем, что осталось от прочитанной книги. Она верила, что, впуская историю через взгляд в себя, она наматывала свою душу на страницы, и прочти кто книгу после неё, он без труда завладеет не только её мыслями, но и всем существом. И единственный способ был обратить слово в пепел, вернуть тело во прах и высвободить душу. Разорвать связь материальную, но не духовную. В языках пламени она видела освобождение и перерождение, в горшке пепла различала оттенки и помнила каждое слово под плотной завесой золы.

Все началось с романа, где горели книги: исчезая в пламени и пылая в умах. Эта книга затронула что-то потаённое в ней, и она перечитала её трижды. Так вдумчиво, что буквально наполнилась ею до краёв. Страницы отпечатались на внутренней стороне век и, закрывая глаза, она видела стройные ряды слов, пульсирующих и звучащих так громко, что голова шла кругом. А вдруг так же, как слова отпечатались в ней, она сама отразилась в книге? Что если она навеки утратила часть себя? И может, от того всё это волнение? А вдруг оно не уйдёт никогда? И тогда она спросила себя, что держит её душу в заточении этой истории? Вдруг сама книга стала темницей.

Украдкой, на заднем дворе, в старом ведре она сожгла томик, зачарованно глядя, как искры мотыльками устремляются ввысь и гаснут, прежде чем успеют коснуться звёзд. Пламя нещадно грызло страницы, но истинный пожар бесновался в отражении глаз смотрящей.

От книги остался лишь пепел. Запустив в него пальцы, она ощутила, насколько он лёгок, и эта лёгкость передалась ей самой.

Она свободна.

Чиста.

Открыта для новой истории.

Вернувшись домой, она пробежалась взглядом по полке. Пальцы коснулись кожаного безымянного переплёта. Она не помнила эту книгу. Тяжёлая, таинственная, ярко-рыжая, словно вобравшая память о только что прогоревшем.

Обложка скрипнула, открылась. Вовсе не книга. Альбом. Чистые листы, нетронутые чужой мыслью. Когда она успела купить его? Откуда он взялся? Возможно, один из бестолковых подарков, что вечно приходят в дом вместе с людьми. С теми, кто знает тебя слишком хорошо, чтобы безнаказанно дарить абсолютно ненужные вещи.

Она уже собиралась вернуть альбом обратно на полку и забыть про него. Но… жар и пепел был ещё с ней. Воспоминания горели, как горн, ждущий глину. Руки, измазанные в золе, подрагивали. Её тянуло к белому безмолвию страниц. Их чистота, идеальная и нетронутая, пробуждала желание… творить, менять, уничтожать одно во имя другого.

Поддавшись порыву, она открыла альбом и приложила ладонь, почувствовала прохладу бумаги, отдёрнула руку и уставилась на пепельный отпечаток. Тонкие линии на кончиках пальцев, как круги от брошенного в воду камня. Острова в белом безмолвии, и где-то меж ними на дне линии сердца и жизни.

Она испугалась, вырвала лист, сожгла. Всё в том же ведре на заднем дворе. И зарыдала. У неё не было повода для печали и потому это были слёзы радости.

Она захотела запомнить, запечатать этот день и потому в третий раз открыла альбом, так долго лежащий без дела. На первой странице она написала слово, что вспыхнуло перед глазами.

«Свобода».

На листе остались отпечатки её пальцев, измазанных в пепле книги. На миг она увидела себя убийцей, а чёрный след на руках – багрянцем крови, но, мотнув головой, отогнала эту мысль. Она освобождала. Дарила крылья огню, что спал внутри истории, раскрывала истинное имя творения и… не желала более делить ни с кем сакральный смысл, увиденный в пламени.

С того дня она читала запойно, истории вспыхивали как спички и, прогорев, оседали в альбоме. Страница за страницей. Слова изящной вязью ложились на белые листы и скрывались за тяжёлым занавесом финала.

Прах к праху.

Но однажды, когда её собственная жизнь прогорела более чем наполовину, она взяла в руки свой драгоценный альбом и увидела в нём лишь пепелище. Ей отчаянно захотелось стать пламенем для кого-то живого, согревающим и оберегающим. Но руки её были черны от золы, а слова утратили голос. Как ни старалась, она не могла произнести и звука. Она выгорела дотла. Изнутри. В ней клубился лишь дым.

– Было слишком поздно.

– Дом вспыхнул, как спичка.

– Когда приехали спасатели, спасать было нечего.

– Кем она была?

– Кто ж его знает.

– Никто из нас, соседей, не знал её имени.

– Точно! Со мной она и вовсе ни разу не заговорила.

– И со мной!

– Да-да, нелюдимая была.

– Может, художница? Говорят, нетронутым остался лишь альбом.

– Вот только все листы были покрыты пеплом.

– Кроме первой страницы.

– Говорят, это её предсмертная записка.

– И что там?

– Лишь одно слово.

– Какое?

– «Свобода».

– Как глупо.

– Как банально.

– А где сейчас этот альбом?

– Кто ж его знает.

Ещё никогда о ней не говорили так много и так долго, и столь разными голосами. Они звучали с экрана и с улицы, с кухонь незнакомых домов и с газетных полос. Шуршали как сухие листья на ветру, а после слетали, падали в зеркала осенних луж и со временем превращались в пепел и тлен. Но те, кто судачили, не могли знать, что иногда чудеса случаются даже с самыми тихими и незаметными. Возможно, и не так, как того бы хотелось, ведь у сверхсил свой особый взгляд на всё, а особенно на волшебство. И зачастую страсти, одержимости и безумия недостаточно. А вот с огнём и жертвой всё получается гораздо лучше.

И ещё до того, как останки не молодой, но окончательно лишённой разума и души женщины закрыли в холодном стальном ящике, альбом в охряном переплёте, вобравший множество миров, обращённых в пепел, обрёл свободу. История, склеенная из тщательно выведенных слов и оживлённая безумной верой, начала свой путь, чтобы однажды навсегда изменить одну тихую жизнь, дав ей голос.

У слёз богов нет вкуса соли. Боги не сожалеют. Оттого дождь пресен. Санитар стоял под козырьком больницы, спасаясь от холодных струй, и спрашивая себя, начнись этот дождь раньше, потушил бы он пожар. На память пришла его первая смертельная смена в совсем другом городе и другом времени. Тогда как раз лило как из ведра.

Так много воды.

Так много смертей.

Пора что-то менять.

Опять.

Глава 11

местами категорически опасная

Хотя всё происходящее в ней уже в прошлом

Эрика широко раскрытыми глазами смотрела в ночь. За окном гудел ветер и дождь, темнота была такая плотная, хоть выжимай. И чернил бы хватило на целую библиотеку рукописей. И вовсе не скромную, личную, как у них в доме, а по-настоящему огромную. Эрика подумала, что хотела бы посетить одну из тех грандиозных библиотек, о которых слышала от отца или читала в книгах. Он говорил, что они куда масштабнее собрания академии Корвинграда, доступной для учеников. Эрика попыталась вообразить залы в два раза больше, стеллажи в три раза выше. Но мысль зацепилась и упала в прошедший день.

«Может, мне тоже стоит написать книгу, чтобы ты меня заметила? А ещё лучше десять или целую библиотеку!»

И чего Мишель взбеленилась? Она же сама предложила взяться за расследование. А потом обиделась на пустом месте.

«А может, просто стать книгой?»

Эрика вздохнула. Странное дело. Понять людей невообразимо сложно, куда как проще с книгами. Но ведь книги пишут люди! Как так выходит, что книги, написанные людьми, в большинстве своём понятнее и приятнее самих людей?

«Чем больше узнаю людей, тем больше люблю книги[64]», – наверное, так бы ответила Ло. Но тёмная книга убрана в коробку. Она не ответит. И Пират не ответит, не только потому, что крысиный язык ещё не расшифровал ни один полиглот, а потому что трёхлапый друг спит в своей клетке. Сон сморил даже шуршащих между стен шорохов. Но не её, Эрику.

Девочка повернулась, посмотрела туда, где должно быть окно. Шторка опущена, и оттого даже смазанные отблески улицы не врываются в комнату. Интересно, Шкура всё ещё сидит по ту сторону? Она попробовала выскользнуть из тела, взобраться на крышу вместе с ветрогрызами, но больно ударилась головой о потолок и рухнула обратно.

Тишина была такой густой, что даже мысли вязли. Вот, на очередном повороте раздумий, Эрика запнулась и свернула не туда. Тёмная комната превратилась в коробку с золотой застёжкой, а она сама – в книгу. Мысли рассыпались на слова и буквы, сложились лесенками строк. Стало ужасно одиноко в ожидании того, кто вызволит тебя из безмолвия и примет твою историю.

– Вдруг этими странными рассказами Ло просит о помощи? – Обратилась Эрика к пустоте вокруг и к самой себе.

Из угла с клеткой Пирата послышалось шуршание.

– А вдруг это предупреждение? Что если эти истории реально произошли с прошлыми её обладателями?

Тишина.

– А может это загадка? Дождь – это вода, пожар – огонь… Вдруг будут ещё кусочки про землю и воздух?

В коридоре послышались шаги. Эрика навострила уши.

– Ма, – позвала девочка, но ответа не последовало.

И прежде, чем Эрика успела выбежать в коридор, дальняя дверь закрылась на ключ.

Вдали, на ратуше, пробили часы. Только десять вечера. Этот бесконечный день всё ещё не закончился. А завтра начнётся новый. Эрика спустилась вниз, выпила стакан воды и уже была у ступеньки с Скрип-топом, когда раздался телефонный звонок. Девочка замерла. Первым порывом было сбежать вниз и схватить трубку, заглушить, пока она не взбудоражила всех, успеть до того, как проснутся ночные подвальные мороки. Но что-то заставило спрятаться и затаиться. В дальнем конце коридора второго этажа щёлкнул замок, дверь открылась. Быстрые шаги, запах жасмина, движение воздуха от волнения атласных складок. Эрика чуть выглянула из своего укрытия. Длинные каштановые волосы, халат-кимоно с крупными лотосами и карпами.

Жозлин спустилась.

Телефон замолчал.

Эрика напрягла слух.

– Что вам надо? – нотки раздражения.

Тишина.

– Нет, Эрика спит, – голос резкий, с лёгкой хрипотцой, как бывает, если долго не говорить. – Да, я передам. Да, узнала. Да, Амаранта. Здоровья вашей тёте.

Амаранта? Эрика вздрогнула, неужели она что-то нашла? Надо ей позвонить!

Эрика застонала. Вот ведь дура, не взяла номер телефона. Хотя нет, это же дом Янины, а значит, номер будет в телефонном справочнике и телефонной книжке отца. Но это потом, а сейчас ей хотелось сбежать вниз и кинуться к матери. У неё столько вопросов!

Шаги внизу.

Дождаться её тут?

Нет, Жозлин не поднимается, она пошла в кабинет отца. Тем лучше! Если мама разозлится, отец всегда защитит.

Лестница казалась бесконечной, ноги дрожали, но вот она внизу. Тонкое жёлтое лезвие света прорезает во тьмы прямоугольник двери.

Эрика потянулась к ручке, но замерла.

Голоса.

– Ты должен ей рассказать, – шипела Жозлин, меряя комнату шагами.

– Ещё не время, – устало ответил отец, Эрика живо представила, как он снимает очки и потирает переносицу.

– Не время? – вскрикнула Жозлин и зашептала. – Она наводит справки, спрашивает. Она взрослеет и ищет ответы!

Вновь шаги. Шлепок. Ещё один. Книги падают на пол. Жозлин ненавидит книги.

– Что ты за отец такой?

– Получше, чем ты мать. Я никогда её не оставлю.

– Не смей обвинять меня! Ты даже не представляешь, что я пережила!

– Ничего ты не пережила, – вздохнул отец. – Ты просто эгоистичная сука.

– О! – взвилась Жозлин. – Образцовый отец! Взгляни на себя! Ты – червь, пожирающий мертвечину. И ей ты скармливаешь весь этот тлен и труху! Я хотя бы попыталась дать ей глоток свежего воздуха и свободы!

– Ты ничего не можешь дать, Жозлин, – холодные, хлёсткие слова. – Ты мертвее своих книг. У тебя нет голоса, нет сердца. Ты призрак.

Ещё гулкий шлепок, и ещё. Бессвязное рычание, словно дикий зверь в клетке. Утробный вой, переходящий в плач. И тишина.

Эрика попятилась, натолкнулась на стопку книг, не успела поймать. Оглушительный шум. Эффект домино. Книги рассыпаются, как колонны древнего храма.

– Эрика? – позвал из-за двери отец. – Это ты?

Девочка не ответила, развернулась и кинулась прочь. Перепрыгивая через томики мёртвых и живых авторов, наступая на известные и позабытые истории, роняя слёзы на обложки и запинаясь о корешки. Словно дождь ворвался в дом и теперь бил по её щекам, будто гром сорвал крышу и теперь сотрясал её тело. Мир дрожал и трещал.

Влетев по лестнице, кинувшись в кровать, Эрика прижала к груди тамарина, свернулась калачиком и натянула одеяло, укрывшись с головой. Её бил озноб. Пусть думает, что это Шкура учинил беспорядок в коридоре, а она спит, как примерная дочь.

Свет, вырвавшийся из кабинета отца, когда тот распахнул дверь, не коснулся убегающей девочки. Янтарный прямоугольник упал на книжные руины, разбился на осколки.

– Что ты наделала, Жозлин, – простонал мужчина.

– Как всегда сделала то, на что тебе не хватило бы духа.

– Моли богов, чтобы это был кот.

– Богам нет до нас дела, – рассмеялась Жозлин и, перешагивая через разбросанные книги, направилась к лестнице. – И никогда не было, – оскалилась она, замерев на восьмой ступеньке, вжимая ногу в пол так, что жалобный скрип разнёсся по всему дому.

Сердце Эрики билось так громко, что даже дождь за окном не был слышен.

Никогда-никогда отец не был так жесток.

Никогда-никогда так не говорил с мамой.

Никогда-никогда.

Никогда.

– И никогда не было! – зловещим смехом откликнулась ночь.

Скрип-топ заплакал, а вместе с ним и Эрика. Она с трудом не всхлипнула, услышав, как приоткрылась дверь. Кто-то смотрел на неё и ждал.

Жозлин или отец?

Спит или притворяется?

Дверь закрылась. Шаги смолкли.

Выждав ещё немного, Эрика откинула одеяло, дёрнула хвостик ночника и вскочила с кровати.

За окном грохотала не свойственная марту гроза. Молнии прорывались даже через зашторенное окно, бросая синие всполохи. Эрики казалось, что эти вспышки оседают на ней, и её кожа светится, как та синяя дверь из сна.

Она вспомнила. Ло предлагала ей выход.

«Нужен ключ».

Ответы на все вопросы. Но какая была плата?

«Сущая малость».

А если она уйдёт?

«Они ничего не почувствуют».

Эрика распахнула шкаф. Старый рюкзак и дождевик. Пачка чипсов. Кружка. Бутылка для воды с похода прошлым летом. Несколько злаковых и шоколадных батончиков. Термокофта и сидушка, чтобы не простудить зад. Пачка корма для грызунов и перчатки. Спички-непромокайки.

Одни вещи она натягивала на себя, другие кидала в рюкзак. Сотни раз мечтала сама отправиться в путешествие. Но справится ли? Она читала кучу историй о выживании. Герои книг постоянно сбегают из дома, и теперь она понимает, почему. Сидя в коробке, не узнать тайн, не получить ответов на вопросы. В руки попался цветастый жилет, и Эрика откинула его. Её жилет. Он жёг пальцы, и заставлял течь слёзы. Злобень внутри радостно зарычал, предлагая пустить вещь на лоскуты, разрезать, уничтожить…

Поколебавшись, Эрика отступила. Вытащила мешок с Ло, раскрыла. Глянула на книгу.

– Мишель была права, – Эрика сжала кулаки. – Я вижу книги и слышу их. И потому я найду её книгу. Я просто хочу услышать её и понять.

«Где мало слов, там вес они имеют», – сказала Ло словами Шекспира.

Эрика качнула головой.

– За все эти годы малым количеством не отделаться.

«Думай о смысле, а слова придут сами. Начни с начала и продолжай, пока не дойдёшь до конца[65]».

– И может, тогда мы сможем поговорить? – задумалась Эрика. – Значит, мне нужно накопить смыслы и слова. Может, и ей тоже?

«Я помогу тебе», – ответила Ло. – «Я никогда тебя не оставлю».

Эрика прикоснулась к обложке. Погладила. Поскребла ногтём отпечаток кошачьей лапы, отчего Ло зашуршала, и звук этот был похож на лёгкий галечный прибой. Наверное, книга смеялась, и потому девочка тоже улыбнулась. Закрыв в тёмную коробку и затянув шнурок на холщовом мешке, Эрика убрала Ло в рюкзак.

Всё собрано. Пора.

Поддавшись порыву, Эрика ухватила тамарина и сунула поверх книги. Вот теперь точно всё. Подойдя к клетке, девочка открыла дверцу, вытащила крыса и посадила себе за пазуху.

– Что ж, Пират, нас ждёт приключение.

Спустившись с лестницы, Эрика уже было направилась к выходу, как заметила тень: на кухне кто-то был. Выглянув из-за угла, девочка увидела отца. Одной рукой он поспешно наматывал на шею шарф, а другой держал свёрток. Тот самый.

Эрика нахмурилась, куда он мог пойти среди ночи. Мужчина тем временем накинул пальто, взял зонт-трость и вышел из дома. Дверной колокольчик предательски молчал. Эрика увидела, как его язычок связан. Надо было спешить! Она выскочила на улицу. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как отец завернул за угол. Эрика побежала за ним.

Дождь шумел так, что можно не опасаться быть услышанной, шлёпая по лужам. Часы пробили одиннадцать. Ещё никогда она не оказывалась на улице так поздно одна. Было немного жутко, но не сильно. Ведь всего в десятке метров от неё отец. Это успокаивало и волновало. Под ногами бурлила вода, омывая серый камень мостовой. Некоторые улочки были светлее от ярких витрин и не уснувших окон, тогда приходилось сбавлять шаг, увеличивать расстояние. В такие моменты Эрика страсть как боялась, что потеряет отца из вида и останется одна не понять где. Ведь признаться, она даже не подумала запоминать маршрут. Но чаще света было так мало, что силуэт мужчины смешивался с ночной тенью, и Эрика подбиралась ближе, чтобы удостовериться, что не гонится за призраком.

К шуму дождя добавилось ещё что-то. И лишь когда дома резко оборвались, а впереди разверзлась чёрная бездна, Эрика поняла, что это река. Янтарная клокотала, вбирая дождевую воду. Чёрные арки моста растворялись где-то на середине, будто ночной мрак пожирал их.

Отец исчез. Эрику охватил ужас, она сделала несколько шагов вперёд, остановилась, боясь сорваться в поток. Она стояла, не ощущая времени, пока очередная вспышка молнии не выхватила щербатые широкие ступени, ведущие вниз. Осторожно девочка спустилась по ним, оказалась на плитах набережной, что убегали в обе стороны. Очередная вспышка, ещё лестница вниз, прямо под мост, на площадку, что была почти вровень с водой. Сам мост защищал этот островок от дождя, но вспененная река подбиралась чернильной тьмой всё ближе и ближе. Под мостом было несколько бочек, какой-то мусор, кривая скамейка и тусклый свет. Серый, безжизненный, но очерчивающий предметы.

Эрика затаилась, наблюдала, как отец свернул зонт, стряхнул и приладил на спинку скамьи. Послышалась недовольная возня, мяуканье и шипение. Тогда мужчина что-то сказал, и коты, а Эрика не представляла, кто это ещё мог быть, успокоились.

Отец достал что-то из кармана, в руке у него заплясал огонёк, упал в бочку и вспыхнул. Алое пламя выхватило лицо мужчины, отразилась в линзах его очков, попробовало дотянуться до моста над собой, но тщетно. Тогда свет выплеснулся и разлился бледной сферой.

Эрика задержала дыхание, сняла рюкзак, чтобы случайно не задеть мусор и не выдать себя. Вытянула шею. Отец достал из-за пазухи свёрток. Сорвал бумагу, бросил её в бочку. Огонь жадно принял подношение. Эрика замерла. В руках отца была книга с алым сломанным крылом. Он открыл её, провёл ладонью, заскользил взглядом, перелистнул страницу, некоторое время спустя ещё одну. Эрика смотрела на отца, который вёл себя так, будто читал у камина в уютном шале, в то время как за стенами бушевала непогода. Вот только всё было не так. Он стоял ночью, перед бочкой под мостом. И небеса разверзлись над ним.

Ещё одна страница. И ещё. Рот мужчины изогнулся, брови сошлись, пальцы впились в книгу, вырвали листы, смяли, швырнули в огонь.

Часы на ратуше пробили полночь. Так громко и так отчётливо, будто находились за спиной Эрики.

Этого не могло быть. Просто не могло.

Огонь под запретом.

Отец, её отец, так бережно и трепетно относящийся к книгам, залечивающий их раны, дающий шанс всякой бульварной книжонке, с упоением и ненавистью вырывал страницы, с презрением швыряя в пламя.

И это были не просто страницы. А сложенные крылья той самой книги. Её книги. Книги, с которой всё началось.

– Не смей!

Услышала Эрика крик, запоздало понимая, что это её голос перекрывает шум ветра, дождя и реки. С удивлением обнаружив, что тело её несётся к бочке с огнём, а дух застыл и наблюдает за этим чуть свысока и издали.

– Не тронь её! – кричала девочка, вцепившись в покалеченную книгу в руках отца.

– Эрика? – выдохнул мужчина, и в глазах его теперь пылало не только пламя, но и удивление с примесью ужаса. – Что ты тут делаешь?

– Отдай! – вопила девочка, обернувшись диким зверьком, а на куртке её метался трёхлапый крыс, пища и щерясь. – Не смей!

Но мужчина не выпускал книгу из рук. Он поднял её выше, чтобы девочка не могла дотянуться, отступил и тогда та, собрав все силы, подпрыгнула, но поскользнулась, потеряла равновесие и рухнула в реку.

Мужчина вскрикнул, выронил книгу, протянул руку, но ухватил лишь пустоту. Девочка скрылась в бурлящих водах Янтарной.

За мгновение до этого дух Эрики вернулся в тело, но лишь за тем, чтобы погрузится в холодную чёрную пустоту.

«Так много воды. Так много смертей. Пора что-то менять. Опять».

«А в море том навек покой, покуда крепок сон», – Так слышал он, скользя средь волн и правя чёлн на мол.

«Приди ты к нам в полночный час, останься до утра.

С рассветом станешь чист, как снег и ярок, как заря.

Умоем мы твоё лицо, чтоб слёз не ведал ты.

Расчешем локоны твои от тяжких дум тоски».

Приди, приди, и лёгок сон среди морских глубин.

Усни, усни в руках моих. Ты счастлив, ты любим.

Ветер принёс песню. Тихую, печальную, но неизмеримо прекрасную. Впереди раскинулось небо и море. Две бесконечности, сливающиеся в одну. Даже белые барашки похожи на опустившиеся на воду облака.

– Теперь ты видишь, как купается облачный слон, которого мы встретили два дня назад на небе в полдень, – отец улыбнулся, глядя в морскую даль, поднял маленький камушек и бросил в воду.

Камушек на удивление пролетел очень далеко и угодил прямо облачному слону в лоб.

– Упс, – произнёс отец. – Неловко вышло.

Эрика вытянула ноги, и камушки зашуршали, уступая место, разбегаясь как бледные черепашки.

– А вон там кто? – отец нахмурился, прищурился, издал возглас ликования. – Кажется, тот двухголовый пёс, который пролетал над площадью у ратуши на прошлой неделе. Смотри, как ему нравится море!

Эрике море тоже нравилось. Оно было одновременно разным и постоянным. В какой бы день не пришёл на пляж – море было тут как тут. Почему-то рядом с ним становилось уютно и спокойно. А ещё ей нравился маяк, бело-красный, такой яркий. Он был похож на трубу калейдоскопа. И так же таинственно манил к себе. Вчера она пробовала дойти до него, но оказалось, маяк дальше, чем прикидывался. Но сразу не понять, насколько. Может тоже неизмеримо?

– Это птичий маяк, – сказал отец, заметив интерес девочки.

– На нем живут птицы? – спросила Эрика.

– И он сплошь покрыт их лапками, – подмигнул отец. – Ты знаешь, что все истории в мире разносят птицы?

Она замотала головой, хоть и слышала эту сказку сотни раз.

– Они вьют гнезда из слов и слухов, высиживают время, и, когда скорлупа трескается, в мире рождается новая история. А когда она оперится и окрепнет, она сможет облететь весь мир!

– Смотри! – Эрика поднялась и показала в море.

На волнах, возле двухголового пса, качалась лодка. Женщина и девочка, ровесница Эрики. На обоих белые лёгкие платья и золотые соломенные шляпки. Они о чём-то весело переговаривались, но их слова подхватывали чайки и глотали так же шустро, как и серебристую рыбёшку.

Эрика радостно помахала. Женщина в лодке встала и подняла руку. Ветер подхватил её шляпку, кинул на волны и взъерошил каштановые волосы.

– Тебе тут нравится? – спросил отец.

Эрика кивнула. Ей очень нравилось. Волны баюкали, камни были тёплые, а ветер неизменно приносил запах жасмина.

– Поэтому ты не возвращаешься? – веселье отца разом пропало, утонуло.

Эрика не поняла его вопрос. Не возвращается? Разве можно захотеть покинуть это место? Она была немного удивлена. Ведь совершенно не знала, куда ей стоит вернуться? Она сунула руку в карман, достала что-то небольшое и круглое. Серебряная монетка. С одной стороны маяк, который сверкает прямо перед ней в море, а с другой – перекрестье.

– Что это? – удивилась девочка.

– Твой подарок на двузначность, – ответил отец.

– Двузначность? – рассмеялась Эрика. – Это ведь ещё так не скоро…

Мужчина покачал головой:

– Пора возвращаться, милая.

– Ещё минуточку, пап.

Песня вновь зазвучала. Вплетаясь в шум волн и шелест гальки, в далёкий крик чаек. Эрика зажмурилась, подставляя лицо солнцу. Тут всё было как эта песня – неизмеримо прекрасно. Словно россыпь счастливых мгновений, спаянных вместе. Как сюжеты на декоративных тарелках, привезённых на память. Маяк, лодка, чайка и…

Эрика вдохнула полной грудью и закашлялась. Воздух опалил лёгкие, застрял внутри как пробка, впился миллионом лезвий. Девочка распахнула глаза. Но вокруг была лишь холодная тьма.

«Не важно, что в твоей груди, огонь или вода,

Ты будешь наш в полночный час. Навеки. Навсегда».

Вот, кажется, лишь закрыл на мгновение глаза, открыл, а мир изменился. Так вышло и теперь. Исчезла ночь и непогода, притих шум воды и погас в бочке огонь. Холод и ветер исчезли, а запах прелой реки сменился терпкими травами. А ещё всё тело было таким вялым, как после простуды. Рука с трудом поднялась, ухватилась как-то неуверенно за одеяло. Потребовалось заставить себя сесть. Босые ноги коснулись пола. Последние ноты морской колыбельной развеялись, и в воздухе остался лишь тонкий, еле заметный, аромат жасмина.

Эрика разглядела на краю стола силуэт очков, потянулась к ним, нацепила на нос. Мир принял форму, собрался, взбодрился. Тут открылась дверь, и на пороге показался отец с подносом в руках. Трудно было сказать, кто удивился больше: девочка тому, что на подносе кроме морса и тарелки с супом соблазнительно мерцала гранями вазочка, полная печенья и конфет. Или мужчина тому, что девочка очнулась.

– Слава всем книжным богам! – воскликнул отец, поставил поднос на письменный стол и заключил Эрику в объятия. – Ты так нас напугала!

Эрика отстранилась, нахмурилась. Мгновение смотрела на поднос, разглядывая букетик нарциссов, сплетённых в шарик и украшенных красной ленточкой. «Комплимент» от Жозлин. Воспоминания о матери пробудили картины пылающих в бочке страниц.

– Ты жёг книгу! – выпалила Эрика. Вопреки ожиданиям, голос прозвучал тихо и пискляво. Пришлось откашляться, добавить басов. – Ты. Жёг. Мамину. Книгу.

– Обезьянка, ложись обратно в кровать, – захлопотал отец, словно не слыша её. – Тебе рано вставать.

Он налил морс, протянул девочке. Эрика выбила стакан. Блеснув, он упал на ковёр, алая жидкость растеклась ярким пятном. Девочка дёрнулась, отступила на шаг. Метнула взгляд на клетку Пирата. Она была пуста. Крыса нигде не было. Медленно Эрика повернулась и посмотрела на отца. Тот молчал.

– Где Пират? – прошептала она, и память наполнилась тьмой.

Крыс за пазухой. Река. Падение.

Ещё один взгляд на отца. Сочувствие в его глазах. Липкий страх по спине.

– Нет, – прошептала Эрика, отступила ещё на шаг, натолкнулась на кровать. – Он не мог…

– Мне так жаль, обезьянка…

Слова отца звучали приговором. Эрика развернулась и бросилась на кровать. Зарылась носом в подушку и зарыдала. Отец сел рядом. Погладил по спине. Его рука была тёплой. Эрике было так холодно! Мороз пробрал до самых костей. Душа заиндевела и больно колола. Но этой утешительной ласки было так мало. Как кружка какао, пролитая на зимний каток. Вовсе недостаточно.

– Ты должна поесть, – ласково сказал отец. – Не прямо сейчас, через пару абзацев. Я уберу пятно, ты намокришь подушку, и потом мы поговорим. Хорошо, обезьянка?

Эрика не ответила. Рука со спины исчезла. Скоро исчезнет и след от тепла. Снова станет неизмеримо холодно. Внутри и снаружи.

Она уснула. Скользнула из бездны горя в небытие. Провалилась в забытьё без картинок. Летела в огромную бездонную нору, а когда поняла, что у неё нет крыльев и это вовсе не полёт, а падение, то вздрогнула и очнулась. Протёрла глаза, увидела размытого отца. Он протянул очки, видимо, снял с неё во сне.

Вот теперь они смотрели друг на друга, спрятавшись за линзы. Как в той сказке «не голая и не одетая», так и их души и мысли были за невидимой защитой. Двойной сплошной стеной. Иллюзорно прозрачной, фактически непробиваемой.

Эрика села, и отец протянул ей тарелку. Прозрачный куриный суп с зелёными горошинками. Её любимый. Ложка с китом, привезённая им с книжного фестиваля в Амбертоне. У кита были янтарные глаза, а сам он был белый и пухлый, как облако. Эрика знала, что все псы попадают в рай. Может, как раз с радуги их забирают киты? Может, не только псов, но и крыс? Ведь небо бесконечно, и там должно хватить места для всех.

Слёзы скатывались по щекам и падали в суп.

Она наполняла пустоту внутри тёплой прозрачной жидкостью с разводами желтых пятен и крохотными кусочками поджаристого лука.

Ложка ударялась о тарелку.

Отец молчал.

– Я так хочу с ней поговорить, – ковыряя оставшиеся на дне горошинки, сказала Эрика. – Мне кажется, она меня ненавидит.

– Она любит тебя, – ответил отец. – Она не отходила от твоей кровати, пока ты спала. И пела тебе.

– Колыбельную о море? – шмыгнула носом Эрика.

Отец кивнул. Девочка тяжело вздохнула и, подцепив горошинку, отправила в рот. Жевала долго, словно самую тугую и тягучую жвачку в мире.

– Долго? – спросила Эрика. – Долго я спала?

– Сегодня четверг.

– В четверг занемог, в пятницу слёг[66], – задумчиво произнесла Эрика, подцепив последнюю горошину.

– Не стоит ориентироваться на господина Гранди, – улыбнулся отец, меняя пустую тарелку на кружку тёплого морса.

– Значит, Пирата забрала река? – глаза Эрики заблестели, готовые снова пролиться.

Она пошарила взглядом по углам. Тамарина нет. Её рюкзак так и остался под мостом, а в нём Ло – единственный ключ ко всему.

– Почему ты жёг мамину книгу? – устало спросила Эрика.

– Потому что обещал ей. Ты же знаешь, она теперь даже прикоснуться к книгам не может.

«Враньё!» – хотела выкрикнуть Эрика, вспомнив ночную ссору в кабинете и то, как Жозлин в ярости кидала книги. Но промолчала. Усталость и обида потушили ярость, обнажили душу, вытолкнули совсем другие слова.

– В них её голос и мысли, – девочка посмотрела в окно. – Я хотела бы прочесть её. Узнать. Та книга – как тень, преследует меня с рождения. Она как призрак меня. А может это я её призрак.

– Ты не призрак, – возразил отец. – Ты моя дочь. И я совсем не хочу быть отцом призрака.

– Как так вышло, что у нас дома нет книг мамы? Ты же мог припрятать хотя бы одну?

– Это было бы не честно. Я обещал ей.

– А сжигать честно?

– Так надо, обезьянка.

– Это не ответ, – Эрика сдвинула брови. – Это не честно по отношению ко мне.

– Это не моя история, а Жозлин.

– Но она-то её мне рассказать не желает, – сморщилась Эрика.

– Хорошо. Я расскажу. Это сложно понять, но постарайся принять.

Эрика кивнула.

– Это была часть терапии. Книжная танатотерапия. Полная аннигиляция писательского начала.

– Танатотерапия? Аннигиляция? – повторила Эрика.

– Терапия смертью. Уничтожение, – пояснил отец. – Liber Obscura – тёмная книга, паразит, пьющий её энергию и жизненную силу. Не настоящая, конечно, а метафоричная. И цель была добраться до неё, вытянуть наружу, выкорчевать и уничтожить.

Эрика замерла, похолодела. Liber Obscura? Ло?

– Но зачем? – дрожащим голосом спросила девочка.

– У Жозлин случился затяжной писательский кризис. Она испробовала все: ретриты[67] на природе, писательские мастерские, изоляцию с блокнотом и ручкой. Антидепрессанты, вино, йогу, фитотерапию, запойное чтение и отказ от него… Ничего не помогало. Потом она нашла «прогрессивного» терапевта, – отец усмехнулся. – И тот предложил ей инновационный метод.

Отец пошарил по столу взглядом, взял жабашару и подбросил, словно бейсбольный мяч.

– Экспериментальная программа «Феникс», – жабка плюхнулась в ладонь и снова взлетела в воздух. – Полное уничтожение, столкновение материи и антиматерии, высвобождение энергии и рождение нового. На первом этапе: обращение мысли в материю, выворачивание материи из изнанки подсознания в реальность, овеществление и убийство. Метафорическое, конечно. С первой частью он справились отлично. Вытянули всё темное, что было внутри Жозлин, слепили из этого кадавра[68], в которого она поверила и уничтожили. А вот восстать из пепла оказалось куда как труднее.

– Поэтому ты находишь и сжигаешь её книги? Нужно больше пепла?

– Наверное, я просто продолжаю надеяться на чудо, – улыбнулся отец.

– Этот доктор, наверное, и деньги за своё «лечение» брал, – фыркнула Эрика.

– Психотерапевт, как казино, никогда не проигрывает, – отец посмотрел в окно. – Но деньги можно заработать, а вот починить твою маму… Уже вряд ли получится.

– И она достала свою Liber Obscura? – Эрика поёрзала. – Свою тёмную книгу?

– Жозлин могла достать своими книгами всех, но вот выкорчевать её из себя, – отец грустно улыбнулся. – Кто его знает? Может быть, она вела дневник, или что-то такое.

– Но если она не ненавидит меня, тогда почему избегает?

– Видишь ли, обезьянка, она любит тебя, но её мир – это кривое зеркало. А в кривых зеркалах всё не так, как на самом деле. В её голове всё перепуталось, и для неё ты книга. Не маленькая, умная и отважная девочка, со своими мыслями, желаниями и жизнью. А её рукопись, её детище, лишённое свободы воли. Она боится, что ты утонешь в потоке других, что будешь забыта, что она не оправдает ожиданий. Потому тебе кажется, что она отрицает тебя, избегает, отталкивает. На самом же деле Жозлин боится обрести тебя и отпустить, чтобы не потерять.

– Я не понимаю, па, – Эрика сдвинула брови, потянулась к полке, чтобы стянуть тамарина, натолкнулась на пустоту и вцепилась в край одеяла. – Разве можно любить и отталкивать одновременно?

– Чаще, чем ты думаешь, – полетав, жабошара вернулась на стол и явно вздохнула с облегчением, избежав падения. – Слышала о дилемме дикобразов?

Эрика отрицательно мотнула головой.

– Чем крепче они обнимают друг друга, тем сильнее колют иголками.

– Но у меня нет иголок, – возразила Эрика.

– Поэтому тебе ещё больнее, – отец пожал плечами, а затем развёл руки. – Но у меня их тоже нет, так что давай, иди ко мне.

Эрика упала в объятия отца, и он прижал её крепко-крепко. Его тепло было уютным и оберегающим.

– Мы просто бритые дикобразы, – шепнула она на ухо отцу. – Не колемся, но иногда царапаем.

– Это не смертельно. Главное, мы есть друг у друга.

– А мне никто не звонил? – спросила Эрика, слушая сердце отца, тайно надеясь, что двухдневное отсутствие в школе вызовет беспокойство у Мишель.

– Нет, Амаранта больше не звонила. Кажется, она покинула город сразу после похорон Янины.

И сердца обоих предательски застучали быстрее.

Глава 12

в которой вновь появляется ворон

И случается невозможное

Стук дождя прорывался даже сквозь сон. Настойчивый, резкий. Так могла бить о стекло рассерженная ветка или когти изморозца. Но за окном Эрики не росло деревьев, а для ледяных демонов был уже не сезон.

Девочка открыла глаза, зевнула. Пятница ещё не наступила. Как известно, любой день начинается с восхода солнца, а чернильное небо даже не думало светлеть. Сонно спустив ноги с кровати, почуяв, как коснулись их сонные ветрогрызы и потревоженные темнушки – духи самых укромных уголков дома, Эрика нашарила тапки и пошаркала до окна.

Взявшись за верёвочку шторы, девочка подумала, что именно в таких моментах глупые герои дешёвых ужастиков встречают свою смерть. Но она же не в фильме. Следом сразу возникла мысль, что глупые герои тоже не знают, что они всего лишь герои малобюджетного ужастика. Эта аналогия показалось жутко забавной, и Эрика, улыбнувшись, дёрнула шнур. Штора взметнулась вверх, зашуршав, сложилась в рулон. По ту сторону стекла сидел ворон. Тот самый, чёрный с синими глазами, роняющими искры. Ворон, который раз за разом появлялся в полуснах девочки, преследуя и нападая…

Птица и девочка уставились друг на друга. А затем ворон каркнул, отвернулся и прыгнул вниз. Угольные крылья раскрылись и начали уменьшаться. Небо стало как патока, в переливах янтарного света, жидкое и густое. Ещё не отвердевшая смола. Увязшее во времени мгновение.

Город отдалился, измельчал: домики стали игрушечными, улочки тоненькими. Эрика поняла, что это не город уменьшился, а она неожиданно оказалась высоко-высоко, на самом верху в башне. И отсюда видела, как чёрная птица летит всё дальше и дальше. К ажурной арке кружевной лентой, переброшенной через реку. Долетев до моста, ворон нырнул под него и исчез.

Девочка распахнула окно, в комнату влетел свежий ветер, а вместе с ним чёрное перо. Перо описало дугу, повисло в воздухе, сверкнув острым стальным концом, и стрелой метнулось прямо ей в лицо.

Эрика моргнула, а когда открыла глаза, то увидела синий взгляд чёрной птицы за окном. И всё повторилось вновь. И ещё раз, и ещё.

Бесконечный сон бежал по кругу. Вот только на каждом витке прилетало новое перо, пока их не скопилось так много, что они заполнили всю комнату.

Перья лежали на столе и полках, подрагивали на корешках книг, заполняли слоями пол так, что Эрика увязла в них почти по пояс. Она пробиралась сквозь колючее пернатое море к окну, когда на пути вырос силуэт. Слепленный из перьев, с крыльями вместо рук, ростом и сложением – точная копия Эрики. Пернатый голем повернул голову, уставился незрячим и лишённым рта лицом на девочку и протянул к ней руки-крылья.

– Сестра, – зашуршали перья. – Верни его!

Эрика отступила, запнулась, рухнула в чёрный поток и закричала. Но слова утратили звук, а рот наполнился перьями. Пепел, зола, отчаянье, страх. Таков был их вкус.

Безликий голем склонил голову, и, будь у него глаза, сейчас бы они смотрели прямо на Эрику.

– Верни, – зашелестел воздух.

Рука-крыло схватило Эрику за шею, сдавливая, душа.

– Верни! – скрежетали перья.

Из глаз Эрики потекли слезы, она не понимала, что нужно этому чудовищу, она не ведала, почему этот страх и ужас душит её.

И тут грудь голема разорвалась, и чёрное сердце вырвалось наружу, покружило в агонии, ударяясь о стены и, окровавленное, рухнуло в ладони Эрики.

Это была птица. Небольшая, похожая на галку, изуродованная и холодная, с бледно-голубыми глазами.

– Верни, – проскрежетала птица и развеялась золой. – Вернись!

Комната вновь стала пустой. Дом сжался до обычных размеров, и за окном был город в привычном своём виде – улица, дома напротив, вылинявшее небо. Эрика стояла у открытого окна и ветер трепал перья её волос. Подоконник по ту сторону был пуст. Не считая дрожащего чёрного пера. Синие всполохи на нём зажигались и гасли, тьма не была чёрной, она сияла множеством цветов и оттенков.

Эрика взглянула вдаль, туда, где текла Янтарная, но за крышами и стенами чужих домов не увидела её. Девочка натянула толстовку и опустила перо в карман. Просто чтобы не забывать, что все кошмары всего лишь сон, а может для того, чтобы помнить, что полусны тоже существуют.

Что она должна вернуть и куда вернуться?

Волоча за собой сумку с тетрадями, Эрика спустилась вниз. На столе в кухне ждал завтрак. Блинчики и сгущёнка. Рядом вазочка с букетиком нарциссов. Жозлин любила цветы. Отец говорил, что в них она нашла некое отвлечение после того, как перестала писать. Первыми всегда появлялись нарциссы, сразу после её, Эрики, дня рождения. Потом были скромные ландыши, пышная черёмуха, яркий аконит…

К вазочке прислонена записка. Пожелание хорошего дня в школе.

Школа.

Эрика сморщилась, прошлые дни прошли вне учебных стен, словно вовсе стерев мир учебников, домашних заданий и одноклассников. Ковыряя ажурный блинчик, девочка смотрела на переливы чёрного пера. У еды не было вкуса, а время неумолимо текло, не желая притормозить.

– Всего один день, и снова будут выходные, – уговаривала она себя. – Пятница. Две математики и литература.

Она же любила красоту и порядок цифр, витиеватость и иллюзию слов. Отчего же сейчас так противилась тому, чтобы выйти из дома?

– В четверг занемог, в пятницу слёг, – вспомнилась считалочка про Соломона Гранди, и кривая усмешка скользнула по лицу.

С её дня рождения ещё и недели не прошло, а столько всего приключилось. Может и правда, стоит пойти в школу, чтобы вернуться в обычную, не такую уж и скучную, но определённо более безопасную жизнь? И хотя внутри всё ещё скреблись острые коготки вопросов, а тяжёлые думы опускали плечи, Эрика допила чай с молоком и, пока не растерялась с таким трудом собранная решимость, натянула куртку и обула ботинки.

Колокольчик молчал. Выйдя за порог, Эрика тоскливо глянула в сторону: унылым скелетом вдали чернела автобусная остановка, подёрнутая лёгкой дымкой. Повернулась и зашагала окружным путём. У неё было время в запасе, а прогулка соберёт мысли и отсрочит неизбежное. Ей не хотелось в школу. И вовсе не из-за занятий, примеров и уравнений, причиной даже не были давно мёртвые поэты. Не этого она хотела избежать, а встречу с Мишель.

Если Арно так и не позвонила, то, значит, или дуется и не знает, что произошло. Или знает, и ей всё равно. Обе ситуации неловкие. Ведь Эрика даже понятие не имела, за что извиняться. А просить прощение за сам не знаешь что – бред.

– Прости Мишель, что ты надулась, хотя я ничего не сделала, – размахивая сумкой, пробубнила Эрика и сморщилась. – Прости, что обидела тебя, но не могла бы ты сказать, чем?

Как ни крути, выходило глупо, а звучало как издёвка.

Стало жарко, пришлось расстегнуть куртку. Март вдруг вспомнил о тепле, испарина поднялась с камня, зависла в воздухе, скучилась. Ночной дождь обратился белой пеленой. Это было необычно и удивительно. Эрика покрутила головой, но весь мир сгладился, слился и пролился. Будто и правда оказался в стакане с молоком! Немного не по себе. Будто плывёшь внутри облака, потеряв все известные ориентиры. Эрика быстро, как ящерка, высунула язык, чтобы проверить, вдруг это облако сладкая вата. Но нет. Никакой сладости не было. И даже мысли о глупой обиде Мишель уже утратили всякий вкус, а думать о книгах, отце или матери было больно.

Кольнуло внутри, и девочка сунула руку за пазуху, чтобы погладить Пирата.

Ничего. Пустота.

Сердце сжалось так сильно, что потекли слёзы. Хорошо, что в белой мгле их никто не видел. И как хорошо, что она никого не видела, чтобы натягивать улыбку и делать доброе утро…

Девочка огляделась. Несколько камней под ногами, ещё немного впереди– вот и весь остров в белом океане. Несколько шагов и яркая вспышка – пушистый венчик на ножке: первоцвет пробился из земли. Эрика опустилась рядом с ним, коснулась бархатных лепестков.

– Тебе не одиноко в этой пустоте? – спросила Эрика цветок. – Как ты растёшь и цветёшь?

Ни фонарей, ни домов. Белое безмолвие. Вот один камень на краю тумана дрогнул, поднялся, налился тьмой.

Из тумана шагнул кот, вяло переставляя лапы, янтарным прищуром буравя девочку.

– Шкура? – удивилась Эрика. – Что ты тут делаешь?

Кот замер, дёрнул хвостом, задранным как труба. А затем прыгнул, приземлившись прямо на цветок, сломав тонкий венчик.

– Шкура! – вскрикнула Эрика.

Но кот уже ластился, тёрся о её ноги, утыкался мордочкой в ладонь и мурчал.

– Да что с тобой не так? – выдохнула Эрика.

Она хотела погладить кота, но тот вывернулся и отпрыгнул, превратившись в дымчатый росчерк.

Эрика поднялась. Задумалась, куда идти. Всё вокруг резко стало одинаковым. Она не помнила, откуда пришла и куда направлялась, где был дом, а где школа. Но тут из тумана донеслось мяуканье. Скрипучее, отрывистое, похожее на голос трещащей птицы. Никаких сомнений – это был Шкура. И вновь Эрика замерла в нерешительности.

– Я уже заблудилась. Так почему бы не отправиться следом за котом? – спросила она себя, поднимая с земли сломанный первоцвет и пряча в карман.

И она пошла. Не видя Шкуру, следуя лишь за его размытым силуэтом, который мог оказаться всего лишь прорехами в тумане. Но стоило Эрике усомниться или растеряться, как раздавался этот полуптичий крик. И она шла на этот звук, всё дальше удаляясь от дома и школы.

– Наверное, это жутко? – вздохнула Эрика, но заглянув в себя, не обнаружила никаких признаков жути. – Или же нелепо? Кто вообще слушает котов? Тем более тех, кто заставил взять проклятую книгу.

Эрика запнулась и чуть не плюхнулась в обманчиво мягкий туман. Как же она раньше не догадалась! Это всё Шкура! Если бы он не опрокинул какао, не прошёлся по книге, то Эрика могла выбрать совершенно другую! Кот просто не оставил ей выбора! А куда он её теперь зовёт? Заманивает к моросящим ходокам? Или хочет уронить в открытый люк канализации? А может, скормить ведьме? А что? Этот кот идеален для фамильяра злобной старой колдуньи. Все эти месяцы он следил за ней, выжидал, строил злобные планы, и вот – настал день для их воплощения. А она покорно идёт за ним, как за гамельнским дудочником[69].

Девочка разозлилась:

– Только попадись мне! – прошипела она, вслушиваясь в туман, но кот молчал.

Молчало всё.

– Шкура? – робко позвала Эрика, отступая прочь от нарастающего гула.

В тумане затаился зверь. Огромный, вездесущий. Голос его примешивался меж весящих капелек и окружал. Налипал, приклеивался. Словно ты уже и не на улице города, а давно проглочен белым облачным китом, просто пока не знаешь, что паришь в километрах над землёй.

А потом от серого камня отделился и пополз страх. Пробрался через толстую подошву ботинок и впился колючими когтями в левую лодыжку. Эрика взвизгнула, брыкнув ногой, ломая лапу монстра, которая тут же превратилаь в сухую ветку. Но страх остался, и девочка рванула от него, побежала, не разбирая дороги.

Она вынырнула из тумана и оказалась перед широкой тёмной полосой.

Река.

Янтарная гудела, словно тысячи пчёл скрывались на её дне. По обе стороны от бездны вода впитала белизну перины, робкие проблески неба, а тут… Эрика задрала голову. Железный остов древнего чудовища.

Мост.

С боку донеслось мяуканье. Несколько кошек тёрлись о чёрный камень. Валун бесформенный и уродливый, на самом краю, и от него тонкая нить в воду. Вот нить дрогнула, взлетела, кнутом рассекая туман, и кусочек серебра затрепыхался на её конце.

– Держите, – прогрохотал валун, и небольшая рыбёшка упала на землю, где её тут же обступили кошки, принялись шипеть и фыркать, забирая добычу друг у друга.

– Говорящий валун, – ошарашенно пролепетала девочка, осторожно огибая чёрную глыбу.

Валун крякнул, и нить, засвистев, впилась в плоть реки.

Эрика ойкнула. Она никогда прежде не видела, чтобы у камня была рука и, кажется даже две. Нет, у статуй это обычное дело, но вот чтобы они шевелились!

– Вы живой? – девочка на всякий случай отступила на шаг, зато кошки засуетились, начали жаться в предвкушении. И правда – мгновением позже леска натянулась.

– Вроде того, – буркнул валун, подсекая рыбку, выдёргивая леску и отдавая улов прожорливой публике.

– И вы не камень?

– Вроде того, – как-то по-медвежьи повёл плечами великан и усмехнулся.

Эрика обшарила его взглядом. Да, теперь он не был похож на камень. То ли туман рассеялся, то ли она привыкла. Груда непонятного тряпья служила одеждой, кожа темнее смолы, морщины, цепкие глаза, как угли, а на голове шапка, что топорщит «уши», словно рога. Вылитый Крампус из рождественских страшилок, пожирающий проказливых детишек. И по виду не ясно, сколько ему лет – полвека или век, а может и вовсе тысяча оборотов, и он вечный, как некоторые из духов, о которых Эрика читала в книжках.

Гигант выглядел как старый тролль, и, как подобает всякому троллю – обитал он под мостом. Но он не боялся солнца, не пытался слопать её или хотя бы одну из кошек. Просто сидел и рыбачил. А такого ни в одной из прочитанных Эрикой книг с троллями не случалось.

– Вы бездомный? – осторожно поинтересовалась девочка, разглядывая длинный шарф незнакомца, который змеился вокруг шеи старика, теряясь в складках то ли пальто, то ли кардигана выжившего из ума тролля-библиотекаря.

– Очень даже домный, – возразил гигант. – Но не запертый в четырёх стенах.

Эрика повела плечами, что тут скажешь: стен и правда здесь не было. Может, только одна, та, что переходила в мост и хоть немного защищала от ветра. Девочка огляделась, прищурилась, стараясь взглядом пробить мглу. Вот проступил силуэт скамьи. В поредевшей кисее тумана стали различимы листы картона под опорой моста, бочки для костра, какие-то мешки, рюкзак…

Рюкзак!

Это был её рюкзак! Тот, что она и не надеялась найти.

Забыв про Крампуса, она уже вцепилась в него руками, потянула завязки, нырнула внутрь и достала плюшевого тамарина. Эрика прижала его к груди и всхлипнула. Эти слёзы было не скрыть.

– Твой? – чёрный тролль мотнул головой, отчего уши-рога шапки подпрыгнули.

– Мой, – утирая нос, кивнула в ответ Эрика. – Я думала, он утонул в реке, как и я.

– Ты не похожа на утопца, – крякнул старик.

– Я выжила, – произнесла девочка и словно впервые поняла, что это действительно так, и что ей удалось избежать гибели, и что её спас отец…

– Река вернула, – согласился гигант.

– Спасибо, – тихонько ответила девочка, не совсем понимая, кого благодарит: старика или реку, а главное, за что: себя или рюкзак.

Ещё одна рыбёшка сверкнула боком и скрылась среди кошачьих вёртких тел. Эрика поёжилась, покопалась в рюкзаке и протянула старику шоколадные батончики. Крампус отложил удочку. Долго смотрел на цветастые фантики, выбирая. Потянулся за одним и осторожно взял, сунул в карман и встал, выпрямившись во весь рост. Теперь он выглядел просто горой. Пошаркав к груде хлама, старик порылся и извлёк термос.

– Мартовский взвар, – кивнул он и отвинтил крышку. – От хвори тела и духа. Даже кошкам помогает.

Эрика не совсем поняла. Взвар был мартовский, ибо месяц таков, или же его сварила некая Марта, которая и испытывала это варево на кошках. А может и то, и другое.

– Кружка есть? – спросил старик.

Эрика порылась в рюкзаке и достала походную кружку. Протянула. Тёмная, похожая на крепкий чай, жидкость полилась, воздух наполнился терпким ароматом, в носу защекотало.

Девочка осторожно сделала глоток. Взвар скользнул внутрь и от него, правда, стало теплее. Эрика прижала тамарина, уставилась на воду. Янтарная была тиха и спокойна.

– Вы знаете моего отца? – спросила Эрика, пережёвывая шоколад, ей попался с малиновой начинкой. – Он приходит к этим бочкам жечь книги.

Старик кивнул. Но больше ничего не сказал. Лишь двигал челюстями, как жерновами, перемалывая угощение, и прихлёбывал взвар. Когда же батончик закончился, гигант аккуратно расправил фантик, сложил несколько раз и спрятал в складках одежды. Эрика протянула ему ещё один. И его фантик Крампус спрятал в карман. Девочка достала пачку чипсов, разорвала, заглянула внутрь. Картофельные лепестки помялись, но не превратились в пыль. Старик взял пакет и высыпал треть себе в рот, тщательно пережёвывая и причмокивая.

Когда и чипсы закончились, он тоже сложил шуршащий пакетик себе в карман. Эрика подумала, что может весь этот валун сплошь внутри состоит из блестящих цветных шоколадных обёрток и упаковок от чипсов. И что вовсе он не детей съедает, а их подарки. Ведь какой урок от того, что тебя съели? Никакого. А если потерять что-то ценное и желанное, то есть шанс сделать правильные выводы.

А какие выводы сделала она?

Кольнуло в глазу, и Эрика поспешно отпила из кружки. Кажется, старик не врал – взвар делал хворь духа чуть слабее и менее навязчивой.

С воды потянуло холодом, и старик крепче вцепился руками в кружку. Эрика увидела, какие старые и потёртые на нем перчатки. Наверное, в них было жутко холодно.

– Как ты нашла меня в тумане? – спросил гигант, и эта фраза была непривычно длинной и сложной из всех произнесённых им.

– Я шла за вороном, а потом за Шкурой, – пожала плечами Эрика. – Шкура – это кот. Он живёт у нас дома.

– Шкура, – усмехнулся старик. – Янтарная говорила, ты вернёшься.

– Янтарная? Вы говорите с рекой?

– Слушаю. Помолчать – нелишне.

Эрика достала из кармана мятый первоцвет и кинула в реку.

– Цветы она любит, – одобрительно кивнул Крампус.

– Это не ей, – буркнула Эрика и спряталась в кружку.

– Кому же? – удивился старик.

– Моему другу, которого она забрала, – процедила Эрика, стараясь спрятать злость и обиду.

– Янтарная не забирает.

– Но Пирата забрала! – не сдержавшись, выкрикнула Эрика.

– Давно я был как ты. Мелкий, вёрткий. Ужик, что в любую дверь без ключа проскользнёт. Давно. – Крампус зашуршал фантиком ещё одной конфеты. – Бабка моя про туман говорила. Пока не развеется, проси, что хошь, вернёт, что просишь. Закрой глаза и желай, что есть духа. Козу она так свою вернула.

– Козу? – удивилась Эрика.

– Козу, – кивнул старик. – Вниз по течению. Городок Янтарный. Но много оборотов вспять. Было ей как тебе. Да и сейчас там время, что смола. А тогда и вовсе жили с земли, чтили лес и реку.

– Коза, получается, утонула? – слишком диковинно говорил старик, как из старых сказок. Да и рассказывал о чудесах, которым место лишь в этих самых сказках.

– Сгинула.

– Сгинула, – повторила Эрика.

Зловещее слово. От него мурашки идут по спине.

– Просто закрыть глаза? – недоверчиво переспросила Эрика, глядя в клочья тумана, который теперь таял слишком быстро.

– И желай, что есть духа.

Эрика зажмурилась так, что даже нос сморщился.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – шептала она.

– Только то, что воротится, – продолжал говорить старик. – Сшито из тумана. Без цвета. Не сама смерть, но касание её. Сгинувшее обретётся, а хладный след исчезнет. Как стужа отступает от тела при доброй кружке взвара.

Слова старика мешались с отчаянной мольбой Эрики и шумом воды, пока не стали эхом друг друга, пока не превратились в неделимое целое. Они утратили форму и смысл, но несли нечто большее. Может, надежду, может, веру, память о былом, пророчество о грядущем. А затем и вовсе рассеялись и превратились в туман.

Когда Эрика открыла глаза, то старика рядом не было. Исчезли удочка и кошки, пропал туман. Янтарная наполнилась небесной синевой и ярким солнцем. Но от края плиты тянулись крохотные мокрые следы, проследив за которыми, Эрика увидела среди тени мусора, в уголке меж потёртой скамьёй и мятой коробкой, серебристого белого зверька. Мокрый крыс смотрел на неё бусинками глаз.

– Пират! – Эрика подхватила его и прижала к себе.

Крыс шевельнул носом. Девочка осмотрела его со всех сторон. Не было сомнений, что это её Пират, точно такой, как в тот день, когда она нашла его зимой – белёсая шкурка, лишённая цвета. Без одной лапки. Только хвост стал короче. А может это ей показалось.

«Без цвета. Не сама смерть, но касание её», – вспомнились слова Крампуса, и Эрика прижала крыса к себе, делясь теплом, чтобы изгнать всякий хлад из крохотного тельца.

– Так вот почему ты сменил шкурку, – зашептала девочка, уткнувшись носом в шёрстку и вдыхая запах реки. – Значит, и зимой тогда ты почти умер.

Пират пискнул в ответ. Тихонечко, но так, словно понимал каждое слово и отвечал на своём мышином языке.

Эрика хотела поблагодарить старика, но того нигде не было. Девочка безрезультатно обошла все бочки и скамью, осторожно глянула вниз с плиты в воду. Старик исчез. Сгинул вместе с туманом.

– Спасибо, – шепнула Эрика реке, сев на краю плиты. – Спасибо тебе, Янтарная.

Солнышко ласково припекало, радость вновь возвращалась, обещая прекрасный день. Жизнь была полна чудес. И об этих чудесах хотелось кричать. Эрика вдруг поняла, как ей не хватает Мишель. И как глупа их ссора. Она тут же пойдёт в школу, найдёт маленькую Арно и попросит прощение. И не имеет значения, за что. Если она причинила боль Мишель, то должна извиниться. А о том, как – они выяснят вместе – за пиццей в «Оливке».

Оставалось проверить лишь одно. Эрика уселась на скамью, нырнула в рюкзак и вытянула холщовый мешок. Она почувствовала Ло раньше, чем открыла книгу, а когда открыла, то чуть не выронила. Буквы на листах книги плясали, то превращаясь в бессвязные фразы, набранные разным шрифтом, то смазываясь, оставляя жирный угольный след, то рассыпались на части, теряя тонкие палочки и петельки, лишаясь изящных завитков и крылышек бабочек.

– Успокойся, – Эрика погладила листы, будто стараясь остановить убегающих во все стороны муравьёв. – Я вернулась.

«Солнце горит каждый день. Оно сжигает Время. Время сжигает годы и людей…[70]»

– Что ты хочешь сказать? Нам нужно спешить? Но куда? Куда мне нужно бежать?

«Лучше тысяча врагов за стенами дома, чем один внутри[71]».

– Домой? – заволновалась Эрика. – Что-то стряслось с отцом?

Перед глазами всплыла картина обугленного магазина, холод пробрал кости, напомнив о тётке Амаранты. Что, если это были не несчастные случаи и зловещие совпадения? Что, если кто-то за этим стоит? И этот кто-то пробрался в их дом, чтобы причинить зло?

Эрика кинулась домой. Рюкзак бил по спине, на плече металась школьная сумка, за пазухой попискивал крыс. Ей казалось, что целая стая чёрных птиц несётся за ней следом, и стоит лишь обернуться, как они накроют её и разорвут на части.

Но улицу заливал яркий свет, никаких преследующих птиц не было, и лишь прохожие недоуменно оборачивались вслед несущейся со всех ног девочки.

Выбившись из сил, Эрика выбежала к дому. Их узенькое книжное логово было цело. Два окна друг над другом, скошенная крыша с крохотным полукруглым глазом, крыльцо с алым почтовым ящиком. Всё выглядело как обычно. Их дом был словно втиснутая на полку книжка, тоненький, но такой дорогой сердцу.

– Ой, – замерла Эрика, увидев у дома чёрную блестящую машину.

Сердце радостно подскочило: за рулём сидел Рами! Мишель не забыла о ней!

Перебежав улицу, девочка подскочила к открытому окну:

– Привет, Рами! – радостно выпалила она.

– Привет, – улыбнулся водитель и кивнул на её сумки. – В поход собралась?

– Уже вернулась, – рассмеялась Эрика. – А ты?

Эрика хитро прищурилась. Конечно, она уже знала, что Рами привёз маленькую Арно. Подруга так волновалась, что, забыв все обиды, приехала её навестить. Сейчас они обнимутся, рассмеются, и отправятся в «Оливку»! Ей столько надо рассказать! Столько всего случилось!

– А я привёз госпожу. Школу прогуливаешь? – Рами подмигнул.

– Ага, – улыбнулась Эрика и подмигнула в ответ. – Только никому не говори!

Рами изобразил, что рот его застегнут, а ключи выкинуты:

– Нем как могила.

Девочка рассмеялась и, махнув рукой, влетела по ступенькам к двери.

Не заперто. Тихо. Эрика скользнула внутрь, хотела было крикнуть, но решила сделать сюрприз. Бросила школьную сумку и рюкзак, оставив лишь холщовый мешок с Ло, и, скинув ботинки, на цыпочках пробралась в кухню.

Пусто.

Странно, подумала Эрика, оглядываясь. Мышкой поднялась к себе в комнату, но и там было пусто. Аккуратно девочка посадила крыса в его клетку, спрятала Ло в шкаф и, сбитая с толку, вышла в коридор. Тут ей послышались голоса. Тихие, почти шёпот, они текли по перекладинам дома. Эрика приложила ухо к стене, и духи донесли до неё обрывки слов.

Девочка, чуть дыша, спустилась вниз. Коридор, заваленный книгами, тёмный и мрачный, после залитой солнцем улицы, был похож на склеп. Голоса стали чуть различимее. Мужской принадлежал её отцу. Женский… Воспоминания накрыли волной. Тот вечер, когда отец и мама ссорились. Но нет, сейчас в словах не было яда и злости. И женский голос был хоть и знаком, но не принадлежал Жозлин.

– Я не знаю, что мне делать, – всхлипывала женщина. – Он заберёт её. Их обоих.

– Тише, тише, – отец никогда не говорил так ласково и печально. – Мы справимся. У нас ещё есть время.

– О, mon amour, время пришло, нет пути вспять. Мы не можем больше скрывать…Ты должен рассказать дочери. Расскажи ей всё, пока не стало поздно…

– Рассказать что? – Эрика распахнула дверь и застыла.

Посреди книг и сумрака её отец держал в объятиях Анжелику Арно, мать Мишель.

– Эрика? – отец нахмурился, Анжелика отпрянула от него, но он не выпустил её руки из своих.

Невыносимый жар прожёг грудь девочки, синяя пелена накрыла весь мир, руки сжались в кулаки, она побежала наверх, влетела в свою комнату и подпёрла ручку двери стулом. После бросилась на кровать и зарылась лицом в подушку.

Она слышала, как хлопнула входная дверь, как заурчал мотор автомобиля. А после в её дверь постучали.

– Эрика, нам надо поговорить, – голос отца был усталым и твёрдым.

Девочка стиснула зубы. Не о чем им говорить. Все слова лживы. Все только и делают, что врут. Врут себе и другим. Врут, когда говорят, когда пишут книги. Слова были созданы для вранья! Она больше не впустит их в себя.

Отец ещё что-то говорил, но Эрика заткнула уши пальцами, чтобы не слышать его. Она хотела, чтобы весь мир растворился в молочном тумане, чтобы все сгинули в реке, чтобы её оставили в покое.

В её руку уткнулся крохотный нос и пискнул. Эрика повернула голову, Пират щекотал усами её солёную щеку. Должно быть, она забыла закрыть клетку.

– Ты единственный не врал мне, – всхлипнула девочка, отпуская уши и гладя зверька.

«Я никогда не врала тебе», – зашуршал голос Ло в голове.

Эрика зажмурилась, выталкивая слова.

– Убирайся прочь из моей головы!

«Но я могу помочь!» – воспротивилась Ло.

– Заткнись! – Эрика вытерла глаза. – Ты должна молчать! Ты заперта в тёмную коробку!

«Я всё могу объяснить!» – не сдавалась книга.

Эрика соскочила с кровати, кинулась к шкафу, выхватила мешок, дёрнула завязки изо всех сил, даже ткань жалобно треснула. Так и есть, она не закрыла застёжку темной коробки.

«Выслушай меня!», – взмолилась книга.

Девочка не понимала, что происходит вокруг. Мишель говорила, что её родители разводятся. А теперь Анжелика Арно в объятиях отца. Откуда они вообще знакомы? А как же Жозлин? Они тоже разводятся? Об этом он должен рассказать? Поэтому мамы никогда нет дома? Жозлин ненавидит её так сильно, что готова оставить отца и забыть? Или она ненавидит их обоих?

– Да что ты можешь знать?! Ты всего лишь книга!

«Я больше, чем книга. Я твоя мать, Эрика! Я – Жозлин!»

Слова

Она нанизывала слова как жемчуг и прятала в них слои смыслов и боли. Перламутровые истории сияли и радовали взоры. Их блеск стирал память о том, из какой тёмной бездны они были подняты, и каким кривым ножом извлечены. Выпотрошены, брошены, оставлены гнить под солнцем. Этот недоступный другим смрад преследовал и отравлял её. Осквернял всё, к чему она прикасалась. Скверной заражая мир вокруг. Мир, в котором сиял жемчуг её слов. Время оборачивало песок в драгоценность, подменяя смыслы и формы.

Слова сплетались в песни и трогали сердца людей, возвращались к ней эхом, как волна, убегающая в море, вновь и вновь возвращается, чтобы обнять берег. Но она слышала лишь скрежет лезвия по кости, вдыхала запах смерти, видела только тьму, из которой черпала вдохновение.

Она платила солью за соль. Капля за каплей. Она знала, что сама океан, и пыталась извлечь из себя главное слово. А когда оно было найдено, то не нашла ему имени. Мёртвое слово, не облачённое в звук. Умершее до рождения. Убитое в чреве предначального.

Рен. Так древние назвали имя. Одна из ипостасей души. Без которой не найти своё место, не оставить след. Невозможно существование без обретения названия. Нет хуже проклятия, чем потеря Рен. Вне бытия, вне времени, вне Абсолюта.

Эта песчинка не успела обернуться перламутром, её время было столь коротко, что имя растворилось в пустоте. Бесконечный океан, лишь выпив который, она смогла бы отыскать утраченное. Пролитый дождём, выжженный пламенем, выстраданный потерей. Но у неё был иной путь. К песчинке на дне мог привести голем. Тёмный близнец, сожравший сестру, выпивший соки, лишивший голоса. Проклятая тварь, вышедшая из тьмы. Ночь, породившая мрак. Сон, давший жизнь кошмару. Начало, ставшее концом.

Как был ясен и прекрасен тот миг, когда две искры вспыхнули в один момент. Как был светел их свет. Две звезды, что сияли и разгорались. Пока одна не уничтожила другую.

Я мать обеих. Породившая зверя и агнца для него. Я жертвенный алтарь. Я нож. Я кровь невинного и плоть убийцы.

Нет горя сильнее, чем скорбь матери по утраченному дитя, нет проклятия страшнее, чем быть матерью Каина и Авеля.

Я верну жемчуг в океан. В бездну вод, во тьму начала. Туда, где никто не найдёт, и не произнесёт их имена. Утратившие рен исчезают. Все будет исправлено, песок вернётся в песок. Лишённый имени не может предстать пред богами.

Меня зовут Жозе Лин. СестРен – моя исповедь. Мой Magnum opus. Моя Liber Obscura, написанная кровью, пеплом и солью. Моя нерождённая дочь, убитая рождённой. Я дам им новое крещение и вместе мы выйдем из вод океана обновлёнными и обрётшими Слово. Мы вернёмся в Океан. Во время, когда всё было единым, и каждый был частью целого. В поисках имени, ради обретения Слова.

Глава 13

которая могла стать последней

Если бы Эрика была обычной девочкой

Эрика откинула книгу и замотала головой.

Нет! Быть того не может! Что такое говорит Ло? Почему называет себя её матерью?

«Поговори со мной», – зашуршала книга. – «Ты ведь хотела этого».

– Ты не она, – Эрика попятилась, натолкнулась спиной на стул у запертой двери. – Ты не она!

«Мысль от мысли. Слово от слова», – шептала книга, и её страницы подрагивали.

– Ты морок! – замотала головой девочка, силясь вытряхнуть голос Ло из себя.

«Я единственный твой друг. Я ключ ко всем дверям. Я ответ на любой вопрос».

Эрика забегала по комнате взглядом. Вот она – тёмная коробка. Лежит у кровати.

«Не смей!» – зашипела книга, выгнула листы, как паук лапы перед броском. – «Я достаточно провела во тьме. Пора написать новую историю. Снова!»

– Что ты такое? – прошептала Эрика, откидывая стул и нащупывая дверной замок.

«Никто прежде не давал мне имени. Никто до тебя. Теперь мы связаны. Я приму твою историю, сплету с другими и…»

– Другими? Эти женщины? Они настоящие?

«Тебе не должно быть до них дела…»

– Жозлин, моя мама, была одной из них?

«О, ты начинаешь понимать… Любая разгаданная загадка кажется потом поразительно лёгкой[72].»

Замок щёлкнул, Эрика вывалилась в коридор, поднялась, снова упала, задыхаясь, побежала к тёмной двери и забарабанила в неё кулаками.

– Мама, мама, открой!

Слёзы текли по щекам, кровь стучала в ушах вместе со словами.

«Я и есть Жозлин»

Эрика обернулась. Книга ползла по коридору. Похожая на мерзкое насекомое с сотнями трепещущих крыльев. Переплёт шаркал и шлёпал по паркету, тонкая лента ляссе извивалась змеиным языком.

– Ты не она, – замотала головой девочка, зажала уши руками и закричала, лишь бы заглушить голос в голове: – Ты не она!

Искры поднялись с пола, синие вспышки. Серебряная молния прыгнула на книгу. Пират впился зубами в страницы, и Ло завизжала. Мгновения хватило, чтобы Эрика перепрыгнула книгу, подхватила крыса и сбежала вниз по лестнице. Она влетела в пустой кабинет отца, кинулась к его столу. Выдёргивала ящики, вытряхивала, пока не нашла их – запасные ключи.

– Мы должны вернуться, – Эрика прижалась щекой к мордочке Пирата. – Мы должны доказать, что она не права.

Но сначала – вооружиться. Ещё одной тёмной коробки в кабинете не нашлось, но в кладовке стояла швабра и ведро. Тут же катушка шнура. Эрика отмерила два локтя, продёрнула через связку ключей и повесила на шею. Теперь обе руки свободны.

– Есть три вещи на свете, которых боится любая книга, – шептала девочка, наполняя ведро из крана: – Забвение, огонь и вода.

Что ещё? Эрика обшарила взглядом кладовку. Потянула коробку с верхней полки шкафа, та перевернулась и из неё высыпалась куча мелочей. Прошлое, к которому она не имела отношение. Вещи из времен до её рождения. Открытки, чёрные пластиковые коробки кассет, болтающие головой звери и трясущие юбками гавайские девушки. А ещё плеер, как из старых фильмов. С наушниками на проводе и кассетой внутри. Эрика нацепила ободок на голову. Поролон такой старый, что крошится.

– Может это заглушит голос Ло? – шепнула девочка крысу и нажала кнопку «play».

Но ничего не произошло. Эрика потрясла плеер, открыла крышечку сбоку – батареек не было. Пришлось ещё перерыть уйму всего, пока ей не повезло найти карманный фонарик и вытрясти батарейки из него.

Наконец-то плеер зашуршал, и по проводам потекла музыка. Что-то не менее, а скорее более древнее, чем сам аппарат, шипело и плевалось звуками в уши девочки.

Эрика сморщила нос.

– В войне все средства хороши, – выдохнула она, беря ведро и швабру.

Ло поджидала на верху лестницы. Коршуном глядя вниз. Эрика чувствовала, что книга пытается влезть в её голову, но шипение кассеты и голоса на плёнке были сильнее. Тогда книга приподнялась, встала, обнажив белоснежный разворот, словно раскрыв объятья. И на её страницах начала проступать надпись. Ажурные полукруги приняли форму бабочки…

«Эрика», – вывела книга почерком Жозлин.

Девочка прибавила громкость на плеере и шагнула на лестницу.

Книга взвилась в воздух и кинулась в лицо, ощетинясь лезвиями листов. Но Эрика взмахнула шваброй и отбила Ло обратно в коридор. Преодолела оставшиеся ступеньки и опрокинула ведро, окатив книгу водой. Эрика кинулась к двери Жозлин, срывая с шеи связку ключей.

Дрожащие пальцы перебирали ключи, пока не нашли нужный. Замок щёлкнул, дверь скрипнула. Задержав дыхание, девочка переступила порог.

Она сидела у окна. Как обычно, устремив взор вдаль и не замечая ничего. Как часто, возвращаясь из школы, Эрика видела её силуэт, радостно махала рукой, но никогда не получала ответа, а потом… Перестала даже смотреть в окно второго этажа, где за лёгкой кружевной занавеской, как за бетонной стеной, находилась она. И вот Эрика за её спиной. Каштановые локоны рассыпаны по кофте цвета топлёного молока, светлое платье касается пола… Густой, приторно сладкий аромат жасмина. На столе справа вазы с цветами, их обрезанные стебли и листья иссыхают рядом, кривой складной нож пускает солнечный зайчик на стену. В воздухе аромат увядания, еле уловимый запах тления. Эрика задержала взгляд на цветах. Нарциссы. Шесть лепестков как два треугольника, ярко жёлтый венчик сердцевины. Они словно кричат, повернув к ней соцветия. А на кровати раскинулось шёлковое кимоно – будто пруд, полный лотосов и бело-красных карпов.

Эрика потянула с головы наушники. Дужка щёлкнула, переломилась, повисла. Тишина. Цветы и стены молчали. Безмолвный фурин у плотно закрытого окна был равнодушен ко всему.

– Мама? – прошептала девочка, делая робкий шаг, пересиливая годами висевший запрет. – Я не знала, что ты дома…

Жозлин не отрывала взгляда от окна. Не единого движения. Ни одного слова.

Пират на плече пискнул, прижался к шее.

– Мама, – голос такой тихий, будто и вовсе его нет. – Эта ужасная книга говорит про тебя дурное.

Эрика сглотнула, сделала ещё шаг, протянула руку, не решаясь прикоснуться.

– Мама, посмотри на меня, – взмолилась она, глотая слезы. – Я ведь твоя дочь…

Жозлин не отвечала, будто не было никого, кроме неё, в этой комнате. Эрика сжалась в комок, ощутив пустоту, сомневаясь в реальности происходящего. Мир начал расплываться, ноги подкашиваться. Почему она не отвечает? Почему не поворачивается? Почему не закричит на неё, осмелившуюся нарушить её уединение?

К горлу подступил комок.

«Потому что меня нет», – ответила сама себе Эрика. – «Потому что я призрак, навсегда отделённый и забытый в другом мире».

– Мама, ведь я настоящая, – голос звучал неуверенно, по щеке скатилась слеза. – Я ведь существую…

И тут Пират оттолкнулся от плеча Эрики, прыгнул, взмыл в воздух, и понёсся прямо на голову Жозлин.

– Нет! Мама! – вскрикнула Эрика, пытаясь поймать крыса, не успела, чуть не упала, ухватилась за плечо матери…

Женщина пошатнулась, накренилась и рухнула на пол. Каштановые локоны разметались по полу, руки распластались, разноцветные бусы звонко стукнули по дереву. Эрика отпрянула. Впервые за столько лет они смотрели в глаза друг другу. Карие глаза девочки и застывшие зелёные Жозлин.

Кажется, она закричала. Или, может, хотела. В ушах шумело, перед глазами плясали белые мухи. Звон стоял такой, что голова лопалась.

– Но как, – пролепетала Эрика, хватая воздух ртом и слепо оглядываясь. – Мама…

Она подползла к ней ближе, коснулась холодной щеки. Старалась не встречаться взглядом с маской, застывшей на лице Жозлин. Но безжизненные глаза манекена находили её повсюду…

Сколько вечностей она провела подле неё? Сидела рядом и пропускала глянцевые локоны сквозь пальцы, шаря взглядом в поисках матери и раз за разом натыкаясь на застывшее пластиковое лицо.

Запах цветов становился гуще и невыносимее. Сладкий до тошноты, до головокружения. Руки дрожали, кривой нож поблёскивал, янтарные пылинки кружили напротив окна, связка ключей на белёсом деревянном полу.

Эрика отвернулась. Уставилась в скопившуюся тьму в углу комнаты. И заметила небольшую дверь. Ярко синюю, как с рисунка Ло. Почему она раньше её не видела? За ней все ответы?

Девочка встала, пошатнулась, чуть не упала, подбирая ключ. Три шага. Три поворота против часовой стрелки. Три щелчка как хруст сломанного мира.

Её двузначность была столь юной, чтобы вместить всё это! Но рука сама потянула ручку и обнажила тёмную узкую лестницу вверх. Почему она раньше никогда не задавалась вопросом, что там, за крохотным чердачным окном? Отчего, сидя в своих полуснах на крыше, ни разу не заглянула в него. А теперь она карабкалась вверх. Ступенька за ступенькой. Но ощущение было, словно нет никакой опоры, а тело её летит по спирали вниз, всё глубже в кроличью нору.

Ещё одна дверь. Небольшая. Высотой с её рост. Без засовов и замков. Без скрипа. Скудный свет из окошка. Трюмо с косметикой, парики на лишённых лиц болванках, фотографии на стенах. Маяк, море, чайки, отец, Жозлин и она. Эрика потянулась, взяла одну, сунула в карман.

И более старые снимки, на которых только Жозлин и отец. А вот новые, дни рождения Эрики в парке, дома, с тортом, среди книг. Она их видела сотни раз, разглядывая альбом.

– Её просто нет дома, – прошептала Эрика, бегая взглядам по счастливым кадрам былого. – Она просто вышла. А кукла – всего лишь кукла. Может, её новый проект? Это же хорошо, что она занята?

Эрика залезла на стул, чтобы поближе рассмотреть фотографии.

– Вот видишь, Пират, та самая кофта, что на кукле, – Эрика дёрнуло фото, положила на стол, перед собой. – А вот то платье.

Ещё один снимок лёг рядом.

– А вот те бусы, – рассмеялась Эрика. – Видишь, Пират, мы просто всё не так поняли.

Девочка оглянулась, но крыса не было рядом. Зато снимки со стены переместились на стол. Эрика любовно разглядывала их, переживая счастливое прошлое.

– Видишь, она тоже скучает, – девочка утирала слезы. – Иначе зачем ей столько фото? Она разглядывает их, как и я. А я же её люблю крепко-крепко. Однажды ей станет лучше, и мы вновь отправимся к морю. Вот увидишь, Пират, так всё и будет. Мы обязательно отправимся к морю…

Проводя пальчиком по лицу матери, улыбалась в ответ на её улыбку. Она знала все эти снимки наизусть. Она помнила эти мгновения в мельчайших деталях. Как часто с отцом они обсуждали самые смешные моменты? Их жемчуг воспоминаний.

Но чем дольше она смотрела, тем сильнее нарастало беспокойство. Что-то было не так. Словно теперь, в этой каморке, они выглядели иначе.

Девочка всмотрелась внимательнее, складка пролегла меж бровей.

Мама. Она везде одинаковая. Как она раньше не замечала? Одни и те же позы и улыбки.

Эрика взяла снимок, где Жозлин в парке раскрывает руки в объятиях, а маленькая Эрика бежит к ней. Она помнила этот момент. Отец так часто пересказывал его, они часами разглядывали альбом и вспоминали. Но эта поза, платье… оно как на кадре из прошлого. Эрика снимала со стены фото за фото, находя копии на более старых снимках. В прошлом, где не было её. Позы Жозлин были не просто похожи, они были неотличимы. Её наряды, эмоции, движения, локоны…

Эрика разбирала снимки, раскладывала, пока на столе перед ней не оказались ровные ряды картинок. Менялся лишь фон, но не Жозлин. Она оставалась безупречна, идеальна, застывшая, как в янтаре. Копии копий, искусные подделки…

Перед лицом всплыл бездушный лик манекена. Назойливый голос в голове твердил, что она не видела Жозлин уже много лет.

– Нет, – мотнула головой Эрика. – Я видела её в ночь, когда звонила Амаранта.

Так ли это? Уверена? Может, это не её, Эрики, не существовало, а Жозлин?

– Всему есть объяснение, Пират! – покачала головой девочка, открыла ящик стола и увидела там шкатулку.

Она достала её, поставила перед собой, открыла крышку. Сверху лежал жемчужный браслет, а под ним дюжина цветных свёрнутых конвертиков. С буквой «Э», бабочкой сложившей крылья. Эрика запустила руку в карман лоскутного жилета, вынула смятую записку и сравнила почерк. Почерк Жозлин.

Один за другим конвертики вскрывались, обнажали текст и падали на пол. Были там поздравления с её совершеннолетием и новым годом через пять лет, пожелания хорошего настроения и отличного утра, пожелания здоровья и радость за её успехи…

Эрика нацепила жемчужный браслет на руку и смахнула цветастые записки:

– Просто кто-то готовится к праздникам заранее, Пират.

И она посмотрела в зеркало. Всё это время молчавшее, оно ожило, приняло облик её двойника и заговорило:

– Истории лишь иллюзии, но иногда они реальнее жизни, – сказало отражение, повторяя слова отца Эрика.

В сумраке ей показалось, что отражение криво усмехнулось. И стало вдруг жутко от того, что не ясно, по какую сторону бытия она сама.

– Но я ведь помню её, – возразила Эрика, касаясь выбившейся белой пряди у уха.

– Так ли это? – спросило отражение, повторяя её жест.

И Эрика не смогла вспомнить ничего, что бы ни рассказывал отец о Жозлин, что бы она сама видела и чего бы он не знал.

– Но я помню её голос, – мотнула головой Эрика.

– Так ли это? – повторило вопрос отражение.

И Эрика подумала, что многие женские персонажи книг, когда отец читал ей их, говорили голосом матери.

– Я помню её запах, – зажмурилась девочка, понимая, что это всегда был всего лишь аромат цветов. – В то лето бурно цвёл жасмин…

Она и сейчас ощущала его аромат. А глянув на стол, заметила флакон духов, брызнула на себя и ощутила знакомый запах грёз.

– Так всё было ложью? – Эрика взглянула в глаза тёмному двойнику. – Она мертва?

Жемчуг воспоминаний обернулся искусно спрятанным песком.

Девочка спустилась с чердака, минула спальню матери, вышла в коридор, подняла мокрую распластанную книгу и встряхнула. Вернулась в комнату Жозлин, села на кресло у окна, положила Ло на колени. Они обе молчали. В словах не было смысла. Более того – к ним не было доверия. Рука потянулась к парику на полу. Эрика нежно провела по ним пальцами и надела себе на голову. Каштановые локоны рассыпались по плечам, как плащ. Она смотрела в окно на город. По ту сторону стекла ничего не изменилось. Мир не рухнул и даже не пошатнулся, а тут, в сумраке комнаты, на полу её, ещё час назад живая, мать превратилась в пластиковое чучело, а вся известная жизнь обернулась ладно скроенной иллюзией. Представление, в котором она была всего лишь обезьянкой.

Пират взобрался на плечо девочки, но она не почувствовала его. Не прижалась щекой, не погладила.

«Хочешь, я расскажу тебе сказку?» – прошелестела Ло.

– Я хочу исчезнуть, – чуть слышно ответила Эрика. – Здесь слишком больно.

«Иди за мной», – позвала Ло, и Эрика услышала, как поёт прибой, и вдали кричат чайки. – «Ступай осторожно по мосту и садись в лодку. Она отнесёт тебя туда, где нет боли».

– Далеко-далеко? – всхлипнула Эрика.

«Далеко-далеко», – улыбнулся голос Ло.

Стены расступились, доски пола выгнулись, замкнулись как лепестки цветка, а когда раскрылись вновь, то Эрика очутилась в небольшой белой лодочке. Из неё она видела, как отец приближается к дому и слышала, как хлопнула входная дверь. Кажется, он позвал её. Всплакнул монстр восьмой ступеньки, скрипнула дверная ручка.

– Эрика? – спросил мужчина. – Что ты тут делаешь?

Девочка не повернулась, когда он вошёл, лишь стянула искусственные волосы с головы.

– Её никогда не было, – бесцветно проговорила Эрика, и парик выпал из её руки. – Это всегда был ты.

Каштановые локоны рассыпались по зеркальной глади. Узел, что держал лодку у причала, развязался. Канат упал в тёмную холодную бездну.

Она смотрела вперёд, в белое безмолвие. От воды поднималась дымка, пока не слилась в непроглядную мглу.

– Прости меня, обезьянка, – слова давались тяжело, грудь разрывала печаль и чувство вины. – Я был должен…

– Ты убил её? – Эрика встала напротив окна, медленно повернулась.

– Что ты такое говоришь?

– Ты убил её, – повторила девочка, хватая со своего плеча крыса и бросая его с неистовой силой о стену. – Опять.

– Что ты творишь, Эрика… Что у тебя…

Сначала он увидел синие, горящие в серости комнаты глаза. Затем книгу, излучающую призрачное сияние. Дыхание перехватило, это была одна из тех, что впивалась в разум, отравляя ядом.

– Почему ты не сказала? – он потянулся к книге, которую срочно следовало поместить в изоляцию и унести из дома, пока не стало слишком поздно.

– Я? – рассмеялась девочка безумным смехом. – Почему ты не сказал?!

Глаза вспыхнули, по лицу трещинами поползли нити синего света, книга запульсировала, выбросила побеги и тонкими жгутиками впилась в руки девочки.

– Эрика, обезьянка, послушай, – он сделал шаг к дочери. – Ты должна отпустить эту книгу. Это сирена, она путает мысли.

– Эрика не хочет говорить с тобой, – прогремел голос.

И хотя слова слетали с губ дочери, он знал, что говорит вовсе не она.

– Эрика, я всегда любил тебя! – он, во что бы то не стало, должен достучаться до дочери. – Оберегал тебя!

– Эрики здесь нет! – голос взвился, хлестнул по ушам, причиняя боль.

– Кто ты и что тебе надо?

– У меня уже всё есть! Имя и тело!

Он отступил, собираясь с мыслями. Как же самонадеян он был, используя дар дочери. Как не хотел слушать предостережения Виктора. Ослеплённый погоней, не заметил врага, что оплёл разум дочери. Но ещё не всё потеряно. Он никогда не бросит её. Никогда. Что бы ни завладело его девочкой, он спасёт её снова. Чего бы это ни стоило!

– Тело? – усмехнулся он. – Тело маленькой девочки, которое ты выжжешь своей силой? Которое обратится в пепел прежде, чем ты расправишь крылья?

Рот девочки скривился, глаза прищурились, голова чуть склонилась на бок.

– Скольких ты уже выжег, иллар[73]? Ты удивлён, что я знаю, кто ты? Дух Межмирья, застывший в предмете, ищущий носителя и жаждущий освобождения.

Девочка обнажила зубы, зашипела, метнув искры из глаз.

– Да, я многих твоих собратьев упрятал в тёмные коробки, – усмехнулся мужчина. – И тебя бы ждала та же участь, не отрави ты хрупкий разум девочки.

– Хватит слов, – прошипел иллар. – Она почти пересекла грань.

Почти. Он зацепился за это «почти».

– Значит, у тебя почти не осталось времени!

– У меня? – удивился иллар.

– Тебя, – кивнул мужчина. – Это тело слабо и тебе уже скоро придётся искать новое.

– Ты хочешь меня провести? Как герои твоих мёртвых книжек?

– Я предлагаю обмен. Возьми моё тело. Оно крепче, больше, сильнее. Ты видишь, я безоружен, и не стану сопротивляться.

– Ты приглашаешь меня? – иллар втянул носом воздух.

– Меньшее, что я могу для неё сделать, – стиснул зубы мужчина, кинул взгляд на стол, потянулся и взял кривой цветочный нож.

Демон в теле девочки прищурился, не сводя взгляда с ножа. А когда лезвие коснулось запястья мужчины, оскалился в безумной улыбке, облизнулся, глядя, как металл рассекает плоть и алыми бусинами выступает сама жизнь.

– Тогда приди в мои объятия! – рассмеялся иллар, освобождая от пут руки девочки.

Книга, раскрывшись, повисла в воздухе. Мужчина протянул раскрытую ладонь, и капли крови, сорвавшись, упали на страницы. Книга выгнулась, зашипела, из неё проросли тонкие побеги, как длинные нити медузы, покрытые ядовитыми коготками. Они потянулись к мужчине, оплели его запястье, вросли в его вены, опутали тело, впрыснули морок и скверну. Но пока не погас его разум, он смотрел на свою дочь, видя, как синий свет покидает её глаза, как кожа на лице вновь становится нежной и чистой.

– Я люблю тебя, обезьянка… Всегда…

– Папа? – удивилась девочка, разглядывая свои крохотные ручки и детский наряд.

Ей было года три. Летнее льняное платьишко с оборками, соломенная шляпка. Она сидела в лодке и болтала босыми ногами. Напротив неё расположился мужчина. Он смотрел на малышку и улыбался, хотя по его щекам катились слёзы.

– Да, обезьянка.

– Почему ты плачешь, папа? – насупилась девочка, отчего между бровок образовалась складочка.

– Я люблю тебя, обезьянка, – мужчина притянул её к себе и крепко обнял.

– Мы плывём к маме? – спросила девочка, крутя головой и всматриваясь в туман.

– Нет, обезьянка, – мужчина вздохнул. – Мамы больше нет. Надо было давно тебе сказать.

– Но где же она? – складочка на лбу стала глубже.

– Она далеко-далеко, там же, где и твоя сестра.

– Сестра? – девочка вывернулась из объятий отца. – Но у меня нет сестры.

– Когда-то была, – мужчина взял девочку за плечи и заглянул ей в глаза. – Я хочу тебе кое-что сказать. Обещай, что запомнишь.

Девочка кивнула.

– Я люблю тебя и всегда буду. И чтобы ни произошло в прошлом и настоящем, ты ни в чем не виновата.

– Ты такой странный, – рассмеялась девочка и обняла его за шею. – Я тоже люблю тебя, папа. И ты тоже ни в чём не виноват.

Мужчина на миг закрыл глаза, а когда открыл, то был совершенно один в лодке.

Эрика моргнула, очнулась, завертела головой. Она стояла посреди комнате, окружённая синим светом. Стены вокруг дрожали, шли рябью, оползали и менялись. Память кусками возвращалась. Преображение книги. Комната Жозлин. Обман. Туман. Лодка.

Перед ней стоял отец и держал в руках Ло.

– Папа?

Эрика прижала руки ко рту, отступила, споткнулась обо что-то твёрдое, упала. Попыталась подняться, увидела тело, закричала, запоздало вспомнив о манекене. Чуть дальше у стены недвижно лежал Пират.

Ноги и руки не слушалась, она барахталась, как рыба на песке. То, что было когда-то её отцом, на глазах превращалась в нечто. Кожа трещала, выворачивалась, обугливалась и вновь срасталась, вены вспухали, бугрились, светились, как неоновые нити, глаза стали чёрными провалами. Части его, как сотни кусочков объёмного пазла, перетекали, пока не находили своё место. И вот всё прекратилось, глаза вспыхнули и погасли, тело замерло.

– Быть или не быть? – рассмеялось нечто, вновь вернувшее облик отца и медленно подняло веки.

Ядовито-синий взгляд прожёг Эрику, губы презрительно скривились, книга в руке захлопнулась.

– Папа, почему ты меня обманывал?

– Обманывал, – мужчина закатил глаза. – Ты убила мою любимую дочь и жену. Я просто тебя ненавидел. Вот и весь сказ.

Эрика вытаращила глаза.

– Это не правда.

– Правда-не правда, – передразнил её отец. – Вот.

Он повёл рукой, и углы исчезли, теперь они стояли в центре круглой комнаты с дюжиной синих дверей.

– Выбирай любую. Иди в любой из миров. Становись какой угодно историей. Шурши страницами, пылись на полке. Считай это моим подарком.

– Твоим подарком?

– Ты мой лучший шедевр! Живая история, идеальная выдумка! Так что иди! Живи!

– Ло? Это ты говоришь со мной? – Эрика посмотрела на книгу в руках отца.

– Знаешь, не зря всё же придумали возрастной рейтинг, – проговорил мужчина. – Эта книга явно оказалась тебе не по зубам. Я всегда предпочитал девушек постарше. Их хватало надолго. Хотя под конец и они утомляли.

Он поднял том в воздух, покрутил, брезгливо сморщился и принялся оттирать обложку, втягивая носом воздух.

– Какао и кошка – что за мерзость! Сколько раз повторять, никакой еды и животных рядом с книгами! Мало того, что убийца, так ещё глупая.

Он ещё что-то говорил, но Эрика не слушала. Она недоуменно смотрела на свои ладони. Они светились синим, будто крохотные светлячки или пыльца фей. И весь мир вокруг был неоновым. Она видела, как вокруг суетились духи. Те самые, которых она встречала в своих полуснах. Вот длинные ленты ветрогрызов, пушистые шарики темнушек, тонкие палочники острых углов и кляксы теневиков, даже Скрип-топ и Хмур вылезли из своих укрытий. Их было так много, больше, чем она могла даже вообразить. Они свободно проходили через синие двери и возвращались, затевали чехарду или делили синие искры. А ещё она видела Шкуру. Кот тоже прошёл через дверь и теперь, прищурившись и выгнув спину, стоял за спиной отца. Вот только Шкура стал в несколько раз крупнее, с торчащими клыками и двумя подрагивающими хвостами. Эрика понятия не имела, как узнала в этом чудовище кота. Просто знала, даже несмотря на рожки на голове и лишнюю пару глаз!

Отец поднял голову, взглянул в глаза Эрики и повернулся. В тот самый момент, когда Шкура совершил прыжок. Кот вцепился в выставленную вперёд книгу и принялся рвать на куски. Страницы разлетались по комнате, как куски живой плоти.

Отец схватил Шкуру, впился руками в его спину, раздался хруст и звериный вой. Духи заметались, смазывая картинку, все двери, кроме одной, вокруг застучали, сорвались с петель, разлетелись щепками и со всех сторон в комнату потянулись черные тени.

Они хватали духов, обращая в сажу, поглощали синий свет, устремляясь к центру. Туда, где застыла Эрика, где сражался с озверевшим раненым зверем её уже-не-отец, и где распласталась израненная Liber Obscura. Но даже тьма замерла, когда открылась последняя дверь.

Через порог перешагнул высокий мужчина. Он выглядел как герой викторианского романа: чёрный сюртук и жилет, бледное лицо с горящими синими глазами, старый шрам на щеке, волосы цвета крыла ворона. В правой руке незнакомец держал трость, в левой – чёрную коробку с золотой застёжкой. Синее пламя взметнулось, поглотило отца Эрики, тени с шипением отпрянули, а стены затянули чернильные раны. Мужчина наклонился, подцепил корешок Ло и захлопнул коробку. Застёжка с вороном блеснула.

Всё заняла несколько мгновений. Не успело стихнуть эхо беснующихся теней, а незнакомец уже с призрением стряхнул невидимую соринку с рукава. Сделал шаг, присел у искалеченного Шкуры, что-то шепнул ему и, отложив коробку, наложил ладони на изуродованное тело. Синий свет окутал зверя, стал непроницаем, а когда потух, то Шкура исчез. Эрика разинула от удивления рот, но не успела и слова сказать, как увидела, что теперь мужчина стоит прямо перед ней.

Девочка сжалась под его пристальным взглядом. Он же молчал, просто смотрел, изучал как любопытный объект.

– Ты должна встать, Эрика, – сказал он ровно и протянул руку в белой тонкой кожаной перчатке.

Большой синий камень кольца в оправе черных птичьих лап блеснул шестью лучами. Эрика зачарованно посмотрела на украшение, перевела взгляд на незнакомца, и волосы на голове зашевелились от страха. Вместо человеческого лица на неё смотрела голова птицы. Чёрной как смоль, с горящими иномирным огнём глазами. Это был ворон из её полуснов.

Эрика, дрожа, протянула руку и ухватилась за эту белую перчатку и синее сияющее кольцо. Ворон вывел её в единственную оставшуюся дверь, помог сойти вниз по лестнице и очутиться на пороге. Вложил в её руки спящего крыса и улыбнулся, подталкивая к выходу. Сам же развернулся и пошёл вверх по лестнице, которая почему-то росла прямо посреди кухни и выходила прямиком к синей распахнутой двери, через которую виднелся мерцающий зал и бледный световой кокон.

Эрика ощутила в руках тепло хрупкого тельца Пирата. Закусила губу и отвернулась. Она знала, что ей пора.

Проход застилал сизый туман, который яростно щипал и выдавливал слёзы. Пришлось зажмуриться, а когда она открыла глаза, то увидела толпу, собравшуюся на улице, огни машин, шум и гомон. Лил дождь, а лужи сияли алым янтарём. К ней со всех сторон кинулись незнакомые люди, подхватили под руки, потащили в сторону. Грудь сжало, воздух закончился, и Эрика закашлялась. Тут же к её лицу приложили кислородную маску. Девочка оглянулась и вскрикнула. Из окон её дома вырывались языки алого пламени, и даже дождь не мог их потушить.

Часть вторая

Маяк кракена

Глава 14

в фрагментах французского окна

В котором видны не только перекладины

Два месяца пролетели как в тумане. Пожар и удивительное спасение девочки из него вызвал небывалый ажиотаж в прессе. Может от того, что в тот день с небо упало несколько мёртвых ворон, а может потому, что часы на ратуше впервые за сто лет остановились. Как бы оно ни было, но событие это получило флёр мистики и тёмного знамения. Хотя никто из жителей Корвинграда не мог точно сказать, в чем заключалось предостережение, однако многие усердно расшифровывали знаки. Шептались о книжном проклятии, вспоминая другой пожар в букинистическом магазине и несчастный случай с ещё одной торговкой книг, той, что ещё держала похоронное бюро.

В срочном порядке те, кто верил приметам и держался за пуговицу каждый раз, когда дорогу перебегала чёрная кошка, вешали рядом с колокольчиком над дверью воронье перо. Некоторые не ограничивались этим и защищали свои дома с помощью сети Корвина. Это был своеобразный оберег, доставшийся ещё от первых поселенцев Вороньего городка. Похожий на ловца снов – прямоугольник с паутиной синей нити, обязательной янтарной бусиной и смоляными черными перьями. Никто уже не помнил, что конкретно он символизирует, но, как полагается, должен был отгонять зло.

К лету шумиха улеглась, а ночные кошмары ослабли. Эрика жила в особняке Арно. Она не помнила, как так вышло, что из палаты больницы очутилась в комнате Мишель, а затем и вовсе в отдельной, специально обставленной под неё спальне. Но возражать не стала.

Арно очень старались. Но ей не хватало сил ответить им. Казалось, она превратилась в камень. Если его, этот камень, толкали, он катился. А если не трогали, то не двигался с места. Камни не чувствуют боли, не имеют глаз и ушей. Быть камнем удобно. А если не удаётся им обернуться всецело, то стоит постараться изо всех сил, чтобы воздвигнуть хотя бы стену вокруг. Невидимую, непроницаемую, щитом укрывающую от внешнего мира.

Мишель постоянно щебетала рядом. Эрика иногда выходила из камня, улыбалась, что-то отвечала и вновь сбегала. Или ей казалось, что отвечала?

Быть камнем – это всё, чего ей хотелось. Истуканиться.

В школу она не вернулась. Никто не заставлял. Кажется, Мишель говорила, что осенью они перейдут в новый класс. Специальный, для одарённых детей. И ещё, что оценки Эрики и так великолепны, и два месяца она наверстает быстро, а может и вовсе ничего не потеряет.

«Одарённых». Интересно, включало ли это слово «проклятых»?

Ей присылали цветы и плюшевых медведей. Цветы вяли, а медведи заполнили уже весь шкаф. Белый, платяной, огромный, в котором было мало одежды, и вся не её. Иногда Эрика забиралась в него и сидела, вглядываясь в бесцветное нечто. Это была её тёмная коробка. А затем шкаф захватили плюшевые звери, напоминающие о том, что она пыталась забыть.

Однажды Анжелика вошла в комнату и увидела, как Эрика остервенело запихивает очередного медведя в шкаф, а десятки мёртвых глаз смотрят на девочку и улыбаются плюшевыми пустыми улыбками. А потом вся эта лавина хлынула вниз, погребая хрупкое тельце. Старшая Арно ничего не сказала, лишь подала руку, помогая подняться. На следующий день игрушки исчезли. Эрика была благодарна.

Анжелика иногда заходила к ней, останавливалась у окна, словно чтобы поправить штору, и замирала. Они вместе были камнями. Кажется, она и приходила, чтобы побыть в тишине и одиночестве. Неожиданные и непреднамеренные союзники, скорбящие каждый по-своему, но очень похоже.

Анжелика иногда плакала. Эрика никогда. В камне нет воды.

Однажды Анжелика сказала:

– Мы встретились благодаря тебе, – она продолжала смотреть в окно и держаться за край портьеры, будто боясь упасть. – Твой дар слышать книги. Он приносил их Виктору.

Эрика подумала, что и расстались они тоже благодаря ей и её проклятию слышать книги.

Анжелика чуть улыбнулась. Эрика видела её профиль. Бледный, тонкий, призрачный.

– Он всегда видел меня, в отличие от…

Она закусила губу и замолчала.

И тогда Эрика прервала молчание, кажется, впервые со дня пожара, и спросила:

– Он умер?

Анжелика покачала головой.

– Нет. Это мы умерли для него, – слезинка скатилась по щеке Арно.

Эрика тогда как-то машинально, словно не сдержав головы, кивнула. Позже она узнает, что отца поместили в психиатрическую лечебницу, и что он стал камнем. Безучастным к внешнему миру, не откликающийся ни на упрёки, ни на мольбы.

Дни прирастали, солнце сияло всё ярче, клумбы поместья Арно вспыхивали цветами и благоухали. Когда Мишель уходила в школу, Эрика часами сидела у окна, невидящим взглядом смотря на подъездную дорожку. Но к приходу подруги старалась спрятаться: в сон, дальний конец сада, тёмный уголок рощицы. Туда, где тишина.

А потом пришло лето, и в саду Арно зацвёл жасмин. Ветер ворвался в окно и окутал спальню сладким ароматом. Невыносимым. От него сдавило грудь и защекотало в носу, глаза набухли, и вся скопленная боль беззвучно пролилась. Затем вернулись слова. Каменный панцирь пошёл трещинами, кое-где облупился и стал пропускать радость.

Анжелика застала её в саду, яростно ломающей ветки куста и топчущей белоснежные соцветия. Эрика замерла, очнулась, взглянула на исцарапанные руки и залилась слезами. Женщина обняла её, а на следующий день все кусты жасмина исчезли, а ветер принёс лишь запах скошенной травы. Эрика была благодарна.

– Помнишь, как мы поклялись быть сёстрами? – спросила Мишель, беря холодные ладони Эрики в свои. – На мизинчиках.

Эрика неуверенно кивнула. Она старалась не вспоминать. Не доверяла чертогам памяти, где скопилось так много ложных и подменных картин.

«Ложных», – язык прилип к нёбу.

Где-то в тёмной коробке покоится Ло. Скрывая правду и ложь.

– Мы тогда были как черти в грязи, – улыбалась Мишель, без страха ныряя в прошлое, доставая золотых рыбок памяти и любуясь ими. – Но мы победили! Отвоевали наше старое дерево!

Эрике хотелось вспороть этим рыбкам-воспоминаниям брюхо, чтобы добраться до сути, сказать о выбитых молочных зубах и содранных коленках, о волнении на лицах родителей, о том, что это дерево им было ни к чему, ведь Мишель ни разу на него не залезала, всегда сидела у корней и сетовала на досаждающих насекомых. Но Эрика сдержалась.

– И поклялись, что отныне мы сёстры, – Мишель уцепилась своим мизинчиком за мизинец Эрики. – Ты моя сестра, Рика, хоть и не по крови.

– Я хочу вернуться, – сказала Эрика.

– Вернуться? – удивилась Мишель. – К дереву?

– Домой.

– Твой дом теперь здесь, – Мишель сжала руки Эрики, но та отшатнулась, высвободилась. – Ты же знаешь, он сгорел.

– Я должна увидеть.

Маленькая Арно нахмурилась. Она сверлила Эрику взглядом, но в итоге тяжело вздохнула:

– Но я пойду с тобой.

Эрика повела плечами.

– Хорошо, завтра.

– Сегодня.

Мишель сдалась.

– После обеда, Рика.

Эрике казалось, что она всё ещё спит. Сон был долгий, вязкий, серый. В доме Арно не было духов. Тех, что всегда окружали её. А ещё тут не было свободно гуляющих книг. Все они обитали в большой библиотеке Виктора Арно. Дорогие, редкие, может, даже сравнимые с Великим Омаром. Они никогда не покидали своей клетки, не путались под ногами, не образовывали шаткие башни. А ещё все они молчали, а может, просто она разучилась их слышать. Со дня пожара Эрика не прочла ни одной истории, не прикоснулась ни к одной книге.

Мишель обещала, что они отправятся к книжному логову сразу, как отец уедет, а мать запрётся в своей комнате с кувшином «маргариты». Мари и Рами тоже будет не до девочек.

Эрика ждала. Без предвкушения, ажиотажа. Ждала тихо. Сидя под раскидистым клёном. Арно гордились своей кленовой рощей и сиропом из неё к утренним блинчикам. Эрике же просто нравилось сидеть, прислонившись к стволу, и дремать под шум листьев. В эти минуты она вновь была собой прежней, и ветрогрызы шептали ей свои истории, а шершавая кора скрывала под собой десятилетия памяти. Просто теперь она не понимала их язык.

Вот и сейчас она выскользнула из особняка и сбежала в эту рощицу, устроилась в корнях. Раскрыла сумку, и из неё высунулась мордочка крыса. Пират встрепенулся, почистил шкурку и поковылял по земле, обнюхивая редкие травинки. Он снова стал такой же чёрный, как и прежде, с ярко оранжевым, как янтарь, брюшком.

Эрика вздохнула, и листья заволновались в ответ.

Теперь она тоже ходила к мозгоправу. Доктор Александр был не так и плох. Он умел молчать. Эрика приходила, усаживалась на диван. Смотрела на картину с яркими нереальными яблоками на стене и застывала. А доктор Александр смотрел на неё, подперев руками подбородок. Глаза у него были уставшие, бледно-голубые, как выцветшее небо. Но чем-то он напоминал того мужчину, что вывел её из пожара. И Виктор Арно напоминал его. И её отец. Все лица слились так, что не отделить, не понять, кто это был. Из-за этого и были эти сеансы.

Полиция вначале отмахнулась от показаний девочки, что в доме был чужак. Списали всё на сумасшествие мужа, лишившегося жены и поддерживающего иллюзию её существования почти семь лет. Но позже, когда нашли связь отца Эрики со сгоревшим магазином «Временщик», с Кобальдом, который просто исчез, и Яниной, вцепились в эту версию, как голодный пёс в кость.

Арно всячески оберегали Эрику. Семейный адвокат улаживал все дела. Деньги и связи не позволили девочке и дня провести в муниципальном приюте. Но полностью избавить её от допросов не удалось. А раз Эрика молчала, то процесс затягивался. Расследование увязло, и полиция ярилась под гнётом общественности и мэра. Виктор и Анжелика не являлись официальными опекунами, на это давил прокурор. Никаких родственников обнаружить не удалось. Фактически, город был волен делать с девочкой, что угодно. Вот только для этого им пришлось бы штурмом брать поместье Арно.

В один из вечеров в Орлином Гнезде Виктор наполнил бокал на треть старым виски с оленем, заперся в своём кабинете и набрал личный номер мэра. Поговорил он с ним не больше десяти минут, напомнив о выборах минувших и грядущих, о его близнецах, не блещущих умом, но всё ещё не вылетевших из академии. А после упомянул о долге оставить в покое девочку, которой на долю выпало слишком много страданий, чтобы терпеть клоунов в форме и их расспросы о вещах, недоступных их редуцированному уму. Мэр признал правоту Арно, они осведомились о благополучии жён друг друга и сговорились опрокинуть стаканчик в загородном клубе в ближайший четверг.

Единственной уступкой со стороны Виктора был психолог. Но и тут Арно настоял на своём. Следователи от ярости скрежетали зубами и метали искры из глаз так, что боги грозы позавидовали бы. Они потребовали присутствия на сеансах, их проведения в допросный, видеозаписей… Адвокат Арно выслушал их как обычно очень внимательно и заинтересованно, ответил отказом и обещал, что они получат заключение психолога в бумажном виде.

На том и сошлись.

И вот теперь два раза в неделю Эрика и доктор Александр молчали друг напротив друга. Хотя один раз они всё-таки поговорили.

Это было на третьей неделе.

– Тебе нравится картина? – спросил доктор, проследив за взглядом Эрики.

Та повела плечами. Нет, картина ей не нравилась, яблоки на ней были не живые, словно вышедшие с другой стороны мира. И смотрела на них Эрика, чтобы не упустить момент, когда они лопнут и из них вылезут чёрные тени, потекут по стене, обовьют шею доктора, сдавят, а когда закончат с ним, примутся за неё.

– Это картина Сезанна. Был такой художник. Ради мечты он бросил всё и шагнул в неизвестность.

Она слышала это имя.

– Долгое время его картины не признавали. Людям было сложно принять его взгляд. А может, они боялись, что мир может быть иным. Вдруг он и правда видел всё вокруг в таких безумных цветах? А что, если мир действительно был таков?

Эрика отвела от картины глаза. Самое время яблокам лопнуть и задушить доктора Зануду.

– Но фокус в том, что каждый из нас видит мир по-своему. Иногда даже то, что не могут увидеть другие.

Эрика отвернулась к окну: большому, до самого пола, собранному из маленьких кусочков стекла.

– Отличный вид, – она почувствовала улыбку в словах доктора. – А главное, когда смотришь через него, то совсем не замечаешь перекладин, просто видишь небо, город и реку.

Он был не прав. Эрика видела перекладины, все до одной. Решётку, за которой сверкала лазурью Янтарная. Как птица в клетке.

– Ты сказала, что тебя вывели из пожара. Кто это был?

Эрика медленно повернула голову, встретилась взглядом с доктором.

– Ворон.

Пять букв, два слога, одно слово. Всё, что сказала Эрика доктору Александру за два месяца.

– Очень хорошо, – кивнул доктор. – Ты потрясающая девочка, Эрика.

Эрика не видела ничего в этом хорошего. Если бы незнакомец не появился, боль давно бы прошла.

Пискнул звонок будильника. Сеанс закончился. Эрика встала, бросила ещё один взгляд в окно, на чудовищные яблоки, на доктора и выскользнула из клетки.

Каждый раз, выходя из кабинета, Эрика попадала в ловушку объятий Мишель. Было неловко. От того, что ей вовсе не хотелось этой близости, но и оттолкнуть подругу она не могла. Просто съёживалась и становилась камнем. Однажды с ними поехала Анжелика, сказала, что надо утрясти с доктором кое-какие вопросы. Старшая Арно молча наблюдала сцену поддержки: искреннее желание её дочери помочь, и вымученное, обречённое принятие этого Эрикой.

Со следующего сеанса у доктора Александра возникли проблемы с расписанием и их встречи, какая незадача, были перенесены на время, когда Миша была в школе. Маленькая Арно расстроилась, заволновалась, запереживала…

Эрика была благодарна. Их молчание с Анжеликой стало ближе и гуще.

Они ехали на трамвае. Эрика натянула капюшон так сильно, что видела только кеды Мишель, стоящей рядом. Маленькая Арно была её поводырём. Город за два месяца словно вывернулся – стал чужим, незнакомым. Или это она изменилась?

Эрика шагала по дорожкам Корвинграда неуверенно, словно в игре «лава». Будто заново учась ходить. Мишель держала её за руку. Ладонь маленькой Арно была тёплой, словно нагретый на солнце камень. И это тепло щедро вливалось в Эрику.

– Не передумала? – спросила Миша, когда они вышли из трамвая и вагончик погрохотал дальше.

Эрика покачала головой.

– Тогда пошли, – Мишель потянула её. – Тут рядом.

Эрика считала шаги и камни под ногами. Сбилась, перевалив за тысячу.

– Пришли, – остановилась Мишель.

Эрика подняла голову, освободилась от тепла Мишель и сняла капюшон. Порыв ветра взлохматил волосы. Её друзья ветрогрызы всё ещё жили тут и радовались её возвращению. Она хотела в это верить.

Жёлтая лента на двери. Окно первого этажа забито досками. Стекло спальни Жозлин выбито. Подоконник и стена в копоти. Чёрный след, как ожог.

Единственный, кто исчез бесследно – Шкура. Вот и сейчас кот не лежал на крыльце и не грел бока, раскинувшись на подоконнике.

Эрика посмотрела на крышу, надеясь увидеть там сидящую и ждущую девочку, ту часть себя, что она забыла тут два месяца назад. Но крыша была пуста.

Эрика перешла улицу, поднялась на ступеньки и толкнула дверь. Заперто.

– Вот, – Мишель протянула ключ. – Стащила у отца, но надо вернуть, чтобы не заметил.

Рука дрожала, когда Эрика поворачивала ключ.

– Отец сказал, что дом чудом не рухнул, – Мишель аккуратно затворила дверь, выглянув и проверив, что свидетелей их проникновения не было. – Книг было так много, что всё вспыхнуло в момент. Удивительно, как пожар не перекинулся на соседние дома, ведь они стоят так близко…

Грустно звякнул дверной колокольчик. Эрика остановилась, задержала дыхание. Огонь вытянул краски. Сжёг уют. Вся прошлая жизнь прогорела и обернулась золой. Осколки посуды, изувеченная мебель, голые гвозди из стены… Она прошла через кухню-гостиную и остановилась. Обугленные доски лестницы на железных костях. Зияющие прорехи, закопчённые чугунные витые столбики. Оставалось лишь надеяться, что Скрип-топ успел спастись.

– Рика, это опасно! – вскрикнула Мишель, стоило Эрике ухватиться за остатки перил и вскарабкаться на треть лестницы.

– Я должна увидеть, – упрямо заявила Эрика, взбираясь дальше. – Это не сложнее, чем лазать по деревьям!

– Даже не думай, что я пойду за тобой! – сердито крикнула Мишель. – Я не хочу свернуть себе шею! И это выглядит куда опаснее любого дерева!

Всего тринадцать ступенек. Эрика добралась до верха, встала и отряхнулась. Из коридора словно выпили весь свет и цвет. Стены почернели, а там, где остались обои – пошли пузырями или же весели уродливыми кусками. Да, огонь и вода уничтожили дом, но тут… Они предали этому месту жути, вывернули его, обезобразили. До двери всего дюжина шагов, но казалось, что она неизмеримо далеко. За гранью этого мира.

Эта дверь всегда стояла стеной между реальностью и вымыслом, между настоящим и прошлым. Дверь, за которой Эрика жаждала найти ответы, но обнаружила одну лишь ложь.

Шаг за шагом. Словно через вязкий туман. И вот холод металла в руке. Не заперто.

Эрика проглотила подступивший комок страха. Запрятала его поглубже. Ещё не время. Она должна быть камнем. Камнем, что не впитает боль и ужас.

Camera Obscura. Тёмная комната, скрывающая перевёрнутое изображение. Что она увидит в ней сейчас? Эрика перешагнула порог. Ветрогрыз ворвался в комнату, ринулся в фурин, и ловец ветра печально застонал. Листок с пожеланием сгорел, теперь никогда не узнать, что на нём было написано. Она зажмурилась при виде останков манекена, так сильно похожих на обгоревшее тело, что горло царапнул запах жжёной плоти. Голова закружилась, подступила тошнота. Эрика чуть не лишилась чувств, но выстояла. Запнулась обо что-то. Наклонилась, подобрала нож для обрезки цветов, провела пальцем по лезвию, и то лениво блеснуло, поймав скудный свет из окна. В нём не было стёкол. Логово Жозлин утратило защиту, и ветер врывался, поднимая в воздух чёрную пыль, рвал фурин, а вместе с ним сердце девочки.

Она сунула нож в карман. Обернулась к маленькой дверце в углу. Что на самом деле она хотела увидеть? Доказательства лжи? Стену поддельных воспоминаний? Убедиться, что её прошлое – лишь выдумка?

«Ты мой лучший шедевр! Живая история, идеальная выдумка».

Эрика вздрогнула. Слова впитались в стены, отпечатались и всё ещё звучали в этой комнате.

Да. Она должна убедиться. Удостовериться, что всё было на самом деле. Что не было очередной иллюзией.

Эрика с трудом открыла потайную дверь и обнаружила, что лестница обвалилось и на чердак не попасть. Вновь тупик. Снова сомнения.

Она вернулась в комнату. Покрутилась, рассматривая следы пламени.

Двенадцать черных всполохов на стенах. Дюжина дверей, ведущих в иные миры.

Выжженный центр. Там, где незнакомец сплёл синий кокон вокруг отца.

Битое стекло, пепел цветов, ошмётки бумаги.

Эрика присела, подобрала опалённый лист, сдула золу. Как он уцелел? Она расправила его, проследила за линиями рисунка, сложила в картинку и отбросила. Синяя дверь. Эрика задрожала, отшатнулась, прижала руки к груди, словно только что держала в них ядовитую змею.

Вспомнила Шкуру, разрывающего Ло. Куски страниц, вылетающие из-под его когтей. Эта была одна из них. Часть тёмной книги. Небольшой фрагмент, но…

Страх приковал Эрику к месту, любопытство заставило наклониться над рисунком. Она всматривалась в картинку. Вся напряжена, как струна, готовая кинуться прочь при малейшей опасности. Но Ло молчала. Её тут не было. Лишь кусок плоти Liber Obscura. Выдранный и лишённый силы.

Девочка протянула руку и робко коснулась нарисованной двери самыми кончиками пальцев.

«За ней все ответы».

Ниточка тока пробежала по руке. Крохотная синяя искра взвилась вверх.

Эрика затворила за собой дверь в комнату Жозлин. На обратном пути заглянула в свою спальню. Разбитая жабошара, обожжённый шкаф, почерневшие стены, обугленный тамарин. И россыпь самоцветов на полу, сверкающих под лучом солнца. Эрика нагнулась, рассматривая браслеты и серьги. Обернулась к полке, увидела оплывший корешок фотоальбома, потянула, и он рассыпался в её руках.

Время обернулось золой. Эрика пыталась сложить отдельные уцелевшие кусочки. Ей даже казалось, что она видит кадры своего детства. Сладкая вата и гул аттракционов. Белая лодка и красный маяк. Соломенная шляпа и девочка посреди моря…

– Пошли, Рика, – рука Мишель легла на плечо. – Мне ужасно тут жутко.

– Миша? – обернулась Эрика, кусая губу. – Но ты же сказала…

– Мало ли, что я говорю! – отмахнулась Арно, откидывая золотые локоны и пачкая лицо сажей.

Мишель опустилась рядом и убрала прогоревшее прошлое из рук Эрики.

– Ты моя подруга, Рика. Я тебя не брошу. Даже если придётся свернуть шею. Хотя я бы и не хотела этого.

Камень треснул. Дыхание перехватило, грудь сжалась, взгляд поплыл, и Эрика зарыдала.

– Ничего не осталось, – худенькое тельце сотрясалось от горя. – Ничего…

Мишель обняла подругу.

– У тебя есть я, Рика. Это чуть больше ничего. Но я буду рядом.

– Мне так больно, Миша, – Эрика уткнулась в плечо подруги. – Почему я не могу стать камнем?

– Может, потому что у нас уже есть камень, – ответила Мишель. – Глазастик Гю не потерпит конкуренцию.

– У меня нет прошлого. Сгорело дотла. Ничего не осталось.

Мишель отстранилась, сняла со спины рюкзачок, расстегнула и достала что-то грязное, круглое и плоское.

– Держи.

Эрика протёрла глаза от слёз, поправила съехавшие очки, мир вновь обрёл чёткость. В руках подруги была тарелка с маяком.

– Но как? – Эрика бережно взяла тарелку и провела пальцем по полоскам моря.

– Всегда что-то да остаётся. С чего можно начать.

– Начать? – непонимающе переспросила Эрика.

– Oui[74], – кивнула Мишель и подмигнула. – Ты забыла о нашем проекте о нео-традиционных промыслах?

Эрика округлила глаза, прижимая тарелку к груди.

– А теперь пошли, – Мишель поднялась и протянула руку. – Я знаю, что нам нужно.

Эрика ухватилась за руку подруги и вновь почувствовала тепло. Оно было чистым, согревающим и дающим силы.

Спуститься по обгоревшей лестнице оказалось труднее, чем подняться. Мишель призналась, что жутко боится высоты. И тогда Эрика стала её поводырём, пока они не оказались внизу. Дюжина ступенек была преодолена и наконец-то подруги выбежали на улицу.

Они зажмурились от яркого солнца, подставили лицо свежему дыханию лета и посмотрели друг на друга.

– Ты выглядишь, как трубочист, Рика! – рассмеялась Мишель.

– Ты тоже, – улыбнулась Эрика, не выпуская из рук тарелку.

– Надеюсь, Олив не примет нас за цыганят и не сдаст полиции.

– Ты же всегда мечтала стать Эсмеральдой, – пожала плечами Эрика. – А полиция будет только рада запереть меня в приют.

– Ни о каком приюте не может быть и речи! Мне нужна моя Джали! – хихикнула Миша.

– Изящно ж ты меня козой обозвала, – Эрика изобразила возмущение.

– Ты и есть коза! – воскликнула Мишель. – Я чуть не умерла от страха на этой лестнице!

Эрика устало улыбнулась.

– Спасибо, Миша.

– Ой, да брось, – отмахнулась маленькая Арно, покраснев. – А теперь пошли. От переизбытка чувств я ужасно хочу есть!

Все началось с натянуто-несуразной улыбки Олива, затем был шепоток за столиком, а потом десятки взглядов ползали мухами по Эрике, и дюжина ртов беззвучно складывались в её имя. А теперь она сидела в кабинке туалета, спрятавшись ото всех и обхватив колени.

От стука Мишель тонкая дверь ходила ходуном:

– Я знаю, что ты там! – заявила маленькая Арно. – Немедленно выходи!

Эрика спустила воду, чтобы она заглушила шум её всхлипов, кое-как вытерла лицо рукавом и вышла. Направилась к раковине. Из зеркала на неё посмотрело чудовище с черными разводами на лице, одежде в пятнах сажи и с волосами, полными пепла. Белая прядь выбилась из-за уха, торчала непослушным пером. Эрика умылась, пригладила волосы, а затем так долго и тщательно мыла руки, что терпение подруги иссякло:

– До кости сотрёшь! – Мишель схватила руку Эрики и поволокла её прочь. Сначала из туалета, затем через весь зал, пока они не оказались на улице.

– Выдыхай! – приказала Мишель, и Эрика послушно выпустила воздух десяток раз. – Всё, ты очищена и свободна.

На другой стороне улицы их ждал Рами. Эрика залезла на заднее сиденье и унюхала запах пиццы.

– Морская, классическая, мясная и сырная, – заявила Мишель. – И я получила тридцать процентов скидки за моральный ущерб!

Эрика вытаращила глаза, но Мишель лишь развела руки:

– Я требовала бесплатно! Так что не считаю это победой, – и, подумав мгновение, добавила. – Но и проигрышем тут тоже не пахнет.

– Пахнет пиццей, – согласилась Эрика.

– Давай сегодня устроим вечер тайносказов, – Мишель заглянула в глаза мизинчиковой сестры, взяла её руки в свои и состроила щенячьи глаза. Эрика не возражала. Она была благодарна.

Синий фонарь вновь сиял в вигваме историй, и у них был один каменный глаз на троих, передавая который, можно было видеть тайносказы и делиться ими. Правда Пират был принят в клуб на правах вольного слушателя и оставался с девочками до тех пор, пока они угощали его вкусностями.

Без книги в центре вигвам казался пустым, лишённым очага. И чтобы заполнить пустоту, подруги водрузили в центр пиццу.

– Я знаю, как вернуть тебе прошлое! – заявила Мишель, вытягивая из круга кусок и глядя, как удлиняются и истончаются нити сыра.

– И что это значит? – недоуменно спросила Эрика.

Наконец-то кусок оборвал свою сырную связь, скрутился в трубочку и был откушен. Пока Мишель жевала, Эрика не сводила с неё глаз. В магическом голубом свете единороги на пижамах плясали, а глаза подруги и вовсе горели запредельным светом. Как у Ворона…

– Они не откажут, – хитро улыбнулась Миша, – Иначе им придётся потратить на доктора Зануду в разы больше. И я сейчас не про твои сеансы, – она подмигнула. – Я мастер спланированных истерик! Если жизнь подсунула тебе развод родителей, извлекай из него всё возможное!

Эрика потупилась, подумав, что причина развода в её отце.

– Но сейчас благодаря тебе, – Мишель взяла ещё один кусок и впихнула в руки Эрики. – Ешь! Сейчас они вроде как передумали. Или типа того. Но!

Мишель откусила, проживала, проглотила, шумно запила колой и продолжила.

– Но. Сейчас все носятся с травмами. Так что я всего лишь в тренде и моя совесть совершенно чиста и спокойна.

– Я всё равно не понимаю, – Эрика скрутила пиццу и тоже откусила. Морская. Кажется, она только что проглотила осьминожку.

– Мы поедем к морю! И найдём твой маяк с тарелки! – выпалила Мишель и замолчала, улыбаясь.

Это заявление произвело эффект. Эрика подавилась, закашлялась. И ликование на лице маленькой Арно сменилось тревогой. Она принялась стучать подругу по спине, заставляя выпить колу.

– Поедем куда? – утирая выступившие от кашля слезы, прохрипела Эрика.

Мишель жестом бывалого фокусника извлекла запрятанную в пижаму карту, развернула и тыкнула пальцем:

– Изморье! Аркенкхар!

– Это же дорого, – Эрика проследила расстояние от Корвинграда до рыбацкого городка. – Как ты этого добьёшься?

– Природное очарование и шантаж, mon chérie! Поверь, им абсолютно всё равно, на что тратить деньги, лишь бы я «была счастлива», – последние слова Миша произнесла с особым французским акцентом, присущим её матери. – Тем более лето, а летом все приличные семьи едут на море!

– А ты счастлива? – Эрике вдруг стало стыдно, что за своими проблемами она ни разу не подумала о переживаниях Мишель.

Дом Мишель был огромен и прекрасен, ноги утопали в мягких коврах, хрустальные подвески люстр сверкали самоцветами, живые цветы в вазах благоухали, полки библиотеки ломились от дорогих книг, а столы от изысканных блюд. А ещё можно было есть пиццу в кровати и совсем не задумываться о деньгах! Но в этом ли счастье? Вдруг Эрика просто не видит решётку в этом огромном и сверкающем французском окне?

Мишель криво усмехнулась.

– Счастье – это наш выбор! И сегодня он со вкусом баварских колбасок, четырёх сыров и морских гадов! Держи ещё кусок и не смей помирать! У меня большие планы на наши приключения!

Девочки рассмеялись и вытянули ещё по куску пиццы из огромной коробки. Их смех наполнил стены дома, коснулся ушей прислуги, гулко ударил в трубы камина. Это умение выбирать счастье ещё не раз поможет Мишель в будущем. Пусть со стороны она будет казаться легкомысленной и избалованной принцессой, но самые близкие друзья будут знать: Миша всегда подставит плечо и подаст руку, чтобы выдернуть из трясины уныния и проблем.

Глава 15

в которой время и пространство ходят по кругу

И сплетают морские узлы и узоры

– Я слышал, что ты едешь в путешествие, – доктор Александр покрутил ручку. – Это хорошо.

– Да, в Изморье, – кивнула Эрика и подумала, что ручку он крутил специально, чтобы она смотрела на неё, а не на него, в то время как доктор пристально наблюдал за ней.

– Должно быть, отличное место, – улыбнулся доктор и убрал ручку, словно подслушав её мысли.

Он был не такой уж и зануда, как говорила Мишель. Признаться, Эрика уже привыкла приходить к нему, и даже яблоки на стене казались привычными и не такими отталкивающими, как раньше. Она не знала, надо будет вернуться в этот кабинет после поездки или это их последний сеанс. А если последний, то испытывает ли она радость? И стоит ли попрощаться?

– Я рад, что к тебе вернулись слова.

Эрика смутилась и пожала плечами. Рассказывать про вылазку в сгоревший дом она не стала. И про тарелку тоже. Если подумать, то слова вернулись, но сама-то она уезжает.

– Ты ведь так и не читаешь? – доктор встал, шагнул к окну, но, не дождавшись ответа, обернулся к Эрике.

Девочка мотнула головой.

– Тогда держи, – он подошёл к ней, достал из кармана и протянул ручку. – Вдруг решишь их записать.

– Их? – Эрика удивлённо округлила глаза и приняла подарок. Ручка была ещё тёплой. Она покрутила её и убрала в карман толстовки. Ручка цокнула, ударившись о складной нож Жозлин.

– Да, слова, – доктор Александр обернулся на звук, но ничего не спросил, вернулся за стол, открыл тумбочку и зашуршал.

Он вынул свёрток, снова встал, подошёл к Эрике, сел рядом и положил свёрток между ними. Эрика задышала часто-часто, чувствуя жар: бумага цвета морской волны, перехваченная ленточкой, опалила память. Девочка вздрогнула.

– Я решил, что тебе и это пригодится, – доктор словно и не замечал её волнения. – Можешь открыть сейчас или после.

Эрика сжала кулаки. Вдруг руки стали лишними, нелепыми, не ведающими своего места. Пришлось засунуть ладони под ноги, усевшись на них. А ещё не смотреть на подарок. Прямоугольный, ровно такой, какой бы потребовался, чтобы спрятать в нём книгу.

Пискнул звонок. Сеанс закончился. Эрика встала и зашагала к двери.

– Эрика, ты забыла, – окликнул её доктор Александр и протянул свёрток.

Пришлось взять, торопливо кивнуть в ответ и выбежать за дверь. Морская бумага жгла руки, сердце выпрыгивало. Выбросить в ведро у стены? Нет, увидит. На улице? Рами может заметить, доложить Мари, а та Анжелике. Ладно, она сделает это позже.

Эрика поспешно сунула свёрток в рюкзак. Выбежала на улицу, дёрнула дверцу машины и плюхнулась в прохладный салон. Рами лишь улыбнулся в зеркало. Его улыбка ранила сочувствием. Таких Эрика получала ещё больше, чем мёртвых цветов и неживых медведей. Жаль, что нельзя было от улыбок избавиться так же легко. Вырезать, вытравить, уничтожить.

Эрика засунула руки в карман, нащупала нож, зацепила ногтем лезвие и потянула. Холодный металл прикоснулся к подушечке пальцев, вытягивая жар и успокаивая.

Позже. Она избавится от свёртка позже.

На крыльце Эрику перехватила Мишель. Закружила так, что тошнота подступила.

– Рика! Всё решено! Мы едем! Я уже собрала вещи! И свои, и твои!

Эрика тряхнула головой. Вещи? Её вещей тут и не было. Вся одежда новая, купленная Анжеликой или подаренная Мишель. Её окружал чужой дом, чужая жизнь. Её собственная обратилась в пепел.

– А Пират?

– Ты можешь взять его с собой. Maman сказала, что для него приготовят шикарную клетку.

Номер люкс для крысы. Пирату такое и не снилось. Ради этого стоило выжить.

Эрика поднялась в комнату. На кровати раскинул половинки чемодан. Аккуратно сложенная одежда. Кажется, несколько новых летних нарядов. Даже сандалии и кеды предусмотрительно убраны. И бутылка крема от солнца.

Розовый лепесток бумаги с сердечком.

Эрика улыбнулась. Мишель квохтала над ней как наседка. Это трогало до глубины нутра, хотя иногда и раздражало.

Собранный чемодан не вызывал чувств. Эрика попыталась вспомнить, как ждала поездку к морю в честь своей двузначности. А теперь ей всё равно. Она подошла к комоду, выдвинула нижний ящик и замерла. Там лежал цветастый кожаный жилет, вычищенный от золы и запаха дыма. Эрика провела по нему рукой и закрыла ящик. Но тут же выдвинула снова, достала жилет, встряхнула. Что-то маленькое и блестящее взметнулось в воздух и покатилось по паркету. Девочка нагнулась и подняла серебряную монетку. Крестик с одной стороны, маяк с другой. Подарок Мишель на её двузначность.

Монетка холодила ладонь. Эрика смотрела на неё как зачарованная. Замерла, утонула в памяти, а когда очнулась, быстро вернула в карман, засунула жилет в чемодан. Зашуршала молния, щёлкнул кодовый замок. Всё-таки кое-что своё у неё ещё осталось.

Время разобраться с подарком доктора. Может, засунуть под матрас?

Мишель застала её со свёртком в руке.

– О! Что это, Рика? – вытянула шею маленькая Арно. – Тайный поклонник?

– Доктор Александр подарил, – пожала плечами Эрика.

– А мне доктор Зануда подарков не делал, – надулась Мишель, но тут же ткнула в морскую бумагу. – Что там?

– Я не знаю, – призналась Эрика.

– Так открывай!

Мишель выхватила свёрток и потянула верёвочку. Бумага зашуршала, упала на пол и обнажила блокнот. Маленькая Арно заглянула внутрь, покрутила и разочарованно вернула Эрике.

– Просто чистый блокнот. Какая пошлятина.

– Вдруг решишь их записать, – задумчиво произнесла Эрика, вспомнив последний сеанс.

– Что? – непонимающе спросила Мишель, стягивая чемодан Эрики с кровати и выкатывая в коридор. – Давай поторапливайся, мне не терпится уже поехать.

Мишель скрылась в коридоре, шорох колёсиков становился всё тише, пока совсем не смолк. Эрика покрутила блокнот. Коричневая кожаная обложка, кремовые страницы, закладка-шнурок. Может, он ей и пригодится, лет через сто. Столь уныло и по-стариковски выглядел подарок.

Эрика вынула из тумбочки пачку корма для Пирата, засунула в рюкзак, достала переноску, посадила крыса. Пошарилась в укромном уголке за кроватью, достала тарелку с маяком, завернула в шёлковый большой шарф, лежащий на кресле, и бережно спрятала в рюкзак. Из другого тайника достала кусок страницы Ло с нарисованной дверью, расправила и положила меж страниц нового блокнота. Пристегнула ручку, засунула к тарелке. Вот и всё. Эрика закинула рюкзак на спину и ойкнула.

– Так вот ты какое, ничего, – криво усмехнулась девочка, поправляя лямки. – Осколки прошлого, оказывается, имеют немалый вес, если тащить их на себе.

Они ехали на поезде. Отдельное купе для девочек, соседнее для родителей Мишель. Но Виктора Арно отвлекли дела, и он обещал приехать лишь к выходным. Его место занял Пират. Анжелика совершенно не боялась крыс, особенно в переносках. Чуть позже старшая Арно заглянула к девочкам с бумажным пакетом, источающим аромат корицы.

– Самый вкусный чай в поезде, – улыбнулась она. – И будет просто преступлением, если вы не попробуете железнодорожные янтарные круассаны.

Как по волшебству появился проводник и поставил три больших стакана в металлических блестящих подстаканниках.

Эрика с удивлением разглядывала переплетения миниатюрных чернёных ветвей, дотронулась до ворона, держащего в клюве ключ – герб Корвинграда.

– Этот поезд едет вдоль Янтарной, – Анжелика притянула свой стакан и сделала маленький глоток. – С самого истока до Изморья, где река впадает в море. Неспешно нанизывает янтарное ожерелье городков.

– Вы тоже зовёте его Изморьем?

– Тоже? – непонимающе вздёрнула брови Анжелика.

Эрика потупилась, не решаясь ответить, что это название придумала Аркенкхару Жозлин. А вдруг она ошибается, и его выдумал отец? А ему сказала Арно. Опять мир перемешался как колода карт: реальное с выдуманным, правдивое с ложным.

– Les croissants sont délicieux, maman[75]! – вмешалась Мишель и сунула один рогалик в руку Эрики. – Ешь! А то ты так исхудала, что тебя чайки унесут!

Эрика послушно откусила, аромат корицы, невесомые слои теста, нежный сливочным крем выдернули её обратно в мир, полный ощущений и красок. Чай, и правда, оказался удивительно вкусным. Круассаны исчезали поразительно быстро, и проводник принёс ещё пакет. Мелькающие за окном пейзажи убаюкивали. Незаметно Эрику сморил сон. Она свернулась калачиком, уставившись в оббитую панель, на мгновение прикрыла глаза, а когда открыла, было уже темно. Ей снилась качающаяся на волнах лодка и она, лежащая на её дне, как в колыбели. Потому, вынырнув из сна, девочка долго вслушивалась в перестук колёс, прежде чем понять, где она находится. Мишель спала напротив, натянув одеяло до самого подбородка. Эрика видела её отчётливо, хоть и в особом зеленоватом сиянии. Девочка взглянула в окно и провалилась в ночь. Долго любовалась удивительно яркими звёздами, сплетающимися в созвездия, а утром, проснувшись, увидела море.

Поезд шёл по самому краю. Дух захватывало от безграничности водной глади. Эрика даже моргать перестала, чтобы не упустить ни единой детали. А потом поезд въехал в тоннель и вынырнул уже среди холмов.

Было раннее утро, когда они сошли на перрон. Их встретил коренастый мужчина, погрузил багаж в машину и через полчаса высадил у белоснежной виллы, в два раза уступающую Орлиному Гнезду в размахе, но не изысканности.

– Этот дом похож на дворец! – хлопнула в ладоши Мишель, вертя головой.

– Рай в шалаше заканчивается гораздо быстрее, чем наступает ад во дворце, – улыбнулась Анжелика, открывая дверь и перешагивая порог, оставляя чемоданы заботам водителя.

– Мы будем совершенно одни? – Мишель заглянула в прохладный холл и не обнаружила никого, кто бы их встречал. – И ты будешь готовить сама нам блинчики?

– Не обольщайся, mon cherie, – Анжелика рассмеялась. – Блинчики я могу готовить тебе хоть каждый день, но Мари и Рами у нас тоже будут.

– Мари и Рами? – удивилась Эрика, удобнее перехватывая переноску с Пиратом.

– Кухарка и водитель, – пояснила Мишель.

– Но приходящие. Ночи они предпочитают проводить с семьями, а днём зарабатывать на туристах вроде нас. – Анжелика дала щедрые чаевые «Рами», поблагодарила и, подхватив свою сумочку, стала подниматься по лестнице, рассказывая, какой чемодан в какую комнату стоит доставить.

– На втором этаже спальни, они уже приготовлены, – сообщила Анжелика, перегнувшись через перила. – Так что, девочки, отдохните и приведите себя в порядок. На завтрак мы отправимся в «Грот русалок». Мне обещали совершенно невообразимый омлет, который затмевает даже шедевр матушки Пуляр[76], брускетты с козьим сыром и креветками, и кофе со щепоткой соли Изморья.

– Прекрати, maman, мы с Рикой сейчас захлебнёмся от одного воображения! – крикнула Мишель, а Анжелика звонко рассмеялась.

Эрика подумала, что впервые слышит смех старшей Арно.

– Откуда русалки берут яйца и молоко? – Мишель разглядывала длинный лист плотной желтоватой бумаги с перечнем блюд и цен.

– Из кур и коз, – Эрика ткнула в меню с другой стороны.

По краю листа, исписанного в меру мелким шрифтом, с обеих сторон вились рисунки в стиле старых гравюр, изображающие русалок, хлопочущих над блюдами, которые предлагались вниманию гостей. Одни несли крынки с молоком и корзинки с яйцами, другие вымешивали тесто и готовили у дровяной печи, третьи кормили коз и кур. И все непременно улыбались, не замечая, что печь стоит у самой воды, а в воздухе летают рыбки.

– Не всем деворыбам достаются принцы, – Анжелика взглянула на дочь из-за края меню. – Кто-то вынужден довольствоваться пастухами, фермерами и рыбаками.

– У них ног нет, – Эрика так и не выбрала себе завтрак, доверившись вкусу Анжелики. – Они тут все с хвостами, хоть и в передниках и чепцах.

– Жизнь – суровая штука, девочки. Но если покинул океан, то гордо неси чепец и улыбайся, – Анжелика покрутила салфеткой, на уголке которой тоже была изображена жизнерадостная русалка.

– Может их пираты похитили и продали в рабство? – предположила Эрика, высматривая подтверждения своей версии в картинках.

– Тогда давайте воспользуемся этим, – Анжелика отложила меню и изящно махнула рукой, подзывая официанта.

Подали заказ. Эрика никогда прежде не видела такого пышного омлета. Он был как облако, заключённое в куб, и таял во рту, как сладкая вата. Девочка не знала, кто такая матушка Пуляр, но вряд ли она бы могла тягаться с деворыбами.

Уходя, Эрика незаметно стянула в карман салфетку и, придя на виллу, вложила её в блокнот, чтобы не помять.

«Не помять память», – усмехнулась про себя девочка и, найдя в кармане рюкзака билетик поезда, добавила его к салфетке. Если память такая ненадёжная штука, она сохранит маячки, по которым будет легко отличить правду от вымысла.

Аркенкхар оказался уютным, небольшим городком, Эрике даже показалось, что все его дома легко бы уместились на площади у ратуши Корвинграда. С одной стороны поселение ласкало море, с другой его обнимали высокие холмы. Железнодорожная станция была в дюжине километров, и шум поездов доносился лишь в самые тихие ночи, когда даже море засыпало мёртвым сном.

В первый день, после трапезы у русалок, они спустились к морю. Вдохнули свежий бриз, дошли по кромке прибоя до дорожки, убегающей к их вилле, и занялись распаковкой чемоданов и знакомством с домом. Позже появилась «Мари», приветливая, загорелая, словно вымоченная в солёной воде и сияющая отражённым в лазури светом. Незаметно наступил вечер. Усталость и впечатления сбили девочек с ног до самого рассвета.

На следующее утро было решено вновь позавтракать у русалок и отправиться изучать городок. Эрика, к удивлению, узнала, что их поездка вовсе не на выходные, а если «не изменится настроение» и «не приключится чего», то продлится до конца лета.

– Всё лето? – не поверила Эрика.

– Прости, Рика, я не думала, что мой план выйдет из-под контроля! – Мишель всплеснула руками. – Даже представить не могла! Родители сочли, что смена обстановки пойдёт на пользу.

Эрика пожала плечами.

– Но здесь очень неплохо, – она посмотрела в чистое небо, провожая взглядом чайку. – И птицы не черные, а белые.

– Ха, – фыркнула Мишель. – Эти? – она ткнула пальцев в сторону птицы. – Эти сожрут кошку и не поморщатся! Так что береги Пирата.

Крыс, словно услышав, втянул мордочку в сумку.

– Но ты права, тут очень красиво! – Мишель улыбнулась и подмигнула. – И будет больше времени на наш проект по местным нео-традиционным промыслам.

Маленькая Арно никогда не ошибалась, и вот они уже оказались на оживлённой улочке с магазинчиками сувениров, уютными кафе и любопытными приезжими, так же как они прибывшими в Аркенкхар в поисках моря, отдыха и покоя.

Эрика остановилась у лавки, сплошь заполненной соломенными шляпами. В памяти всплыл образ Жозлин и маленькой девочки в лодке. На них были точно такие же. Но если мать она видела на фото, то ни одной малышки в шляпке на тех кадрах не было. Откуда этот образ? Вдруг это реальность, и та девочка – она сама?

– Очаровательно, – Анжелика примерила широкополую шляпу, и Эрика вздрогнула, словно призрак Жозлин мелькнул между ними. – Нам не помешает укрыться от солнца.

Пока Анжелика разглядывала и сравнивала модели и обсуждала с продавщицей, где лучше всего отобедать, девочки оглядывались в поисках магазинчиков с декоративными тарелками.

– Maman, – крикнула Мишель. – Можно мы с Рикой погуляем?

Анжелика покрутила в руках шляпу, посмотрела по сторонам – словно проверяя, не добавилось ли в пределах видимости опасностей.

– Bien[77], побродите рядом, но на море пойдём вместе!

Подруги уже отошли на несколько шагов, когда старшая Арно их окликнула и поманила обратно.

– Не дело ходить по магазинам с голодными глазами и пустыми карманами, – сказала она и сунула несколько купюр каждой, после чего водрузила им на голову по шляпке. – И сохраняйте ясную голову!

– Merci[78], – Мишель присела на манер фрейлин из фильмов, приподняв руками с оттопыренными мизинцами подол невидимой юбки.

– Спасибо, – смущённо поблагодарила Эрика, держа в кулачке деньги и испытывая неловкость.

Мишель ухватила её за руку и потащила к магазинчику рядом. Там на витрине стояли рыбацкие лодочки, фигурки рыбок и чаек, а над дверью весела многообещающая вывеска – «Сокровища Изморья».

«Видимо, все называют это место Изморьем», – подумала Эрика. – «Иногда ложь – это просто разукрашенная вымыслом правда».

– И какой план? – спросила Эрика, выйдя на улицу.

В «Сокровищах Изморья» не нашлось ничего ценного для них. Она поправила шляпу, заметила верёвочку с ценником и аккуратно отвязала её, сунув в карман.

– Будем искать, пока не найдём! – заявила Мишель, направляясь к следующему магазинчику.

Они исследовали все сувенирные лавки вокруг. В каждой из них были тарелки, но все были не те, что надо. Время от времени девочки прибегали к Анжелике, которая теперь сидела на веранде кафе, потягивала лимонад из огромного запотевшего бокала и читала роман в мягкой обложке. Видя, что девочки увлечены магазинами, она не стала возражать. Лишь заставила съесть по тарелке макарон с витиеватым названием и убиенными младенцами кракена.

– Может, они вовсе не отсюда? – вздохнула Эрика, доставая из рюкзака тарелку и разглядывая её перед дверями совсем маленькой лавки, у которой даже витрина была словно зеркало в трюмо.

– On ne passe pas[79], Рика! Мы не сдадимся!

Эрика потянулась, чтобы заглянуть, но натолкнулась на своё отражение и отпрянула. Потому что на миг увидела в мутном стекле маленькую девочку в шляпке. Ту самую, что махала рукой с лодки.

– Отсюда, сама посмотри, – Мишель коснулась её плеча и, ухватив внимание, показала в сторону проходящей мимо пары.

На них были белые футболки с принтом, на заднем плане маяк, на переднем – щупальце, выходящее из края и держащее табличку «Я (ИЗ)морье». «Из» помещалось в ярко-красном сердечке, отчего надпись читалась как «Я люблю Изморье».

– Этот маяк тут везде, просто не с красными полосками, а чёрными.

– Все маяки похожи, – Эрика нахмурилась. – Пока мы точно знаем, что здесь есть маяк. Но тот ли это маяк?

Эрика не хотела зря надеяться. Ведь и изображение на тарелке примитивное, больше похожее на детский рисунок. Под такое, как под человечка-огуречика, подойдёт всё, что угодно.

– Во всех фильмах и книжках нужное всегда в самом последнем магазине, – Мишель толкнула дверь.

Колокольчик звякнул. Внутри было прохладно и тихо. Если бы не металлический перезвон, то всё вокруг и вовсе бы казалось неживым и нереальным. Свет тусклый, искусственный. Два стеллажа по обе стороны такого узкого коридора, что идти пришлось по одному, гуськом. Полки заставлены сувенирами. Но какими-то несуразными. Из веточек, камней, ракушек или просто банки с песком, у которых ещё оставались этикетки от кофе или вяленых томатов. А потом они услышали стон. Протяжный, еле слышный, почти не отличимый от выдоха. Переходящий в тоскливый протяжный звук. Как плач моря в витой раковине. Печальная мелодия. Нарастающая с каждым шагом, приближающаяся, но всё равно столь тихая, что приходится вслушиваться изо всех сил.

Но мы похитим навь и явь,

наполним ядом сон.

Мы будем петь, и устоит

пред нами лишь глухой.

– Я знаю эту песню, – шепнула Эрика Мишель и затаилась. – Мне её пела Жозлин.

Пока горит огонь в ночи,

пока стоит маяк

Одно вам не украсть никак,

вовеки не сломать.

– Но словно слова чуть иные.

Подруги замерли, вслушиваясь в напев.

Тянули сети рыбаки.

Заря несла лихой напев.

И Стража щупальца сплетались

от яда злобных морских дев.

Песня оборвалась.

– Выходите, – недовольный окрик.

Правый стеллаж оборвался, и девочки увидели женщину. Из головы её длинными змеями торчали десятки косичек, украшенных ракушками и бусинами, кожа была закопчена солнцем и морским ветром, тонкие длинные пальцы вязали узлы на красном шнуре, сплетая три ниточки в одну.

Женщина вскинула голову, пронзила девочек стальным взглядом – глаза у неё были серые и холодные, как лезвия. А возраст не поддавался определению. Она была не юной, но и не старой. Красивой, но вместе с тем и жуткой.

– Если вам нужны пошлые магниты, то вы ошиблись дверью! – прохрипела она голосом шершавым, как песок.

– Ведьма, – выдохнула Мишель, жадно шаря взглядом по полкам за спиной женщины. – Настоящая ведьма!

– Простите, – Эрика ужасно смутилась, ткнула подругу в бок, чтобы та замолчала. – Нам не нужны магниты.

И пока ведьма не успела возразить, сделала к ней шаг и показала тарелку.

– Мы ищем того, кто их сделал или продал.

– О, – протянула женщина и отложила шнур.

Она обтёрла руки о тряпицу и потянулась к тарелке. Взяла её бережно, ласково провела по рисунку пальцем, улыбнулась.

– Давно я не видела птичьих маяков Кракена, – рассмеялась она. – Где ж вы раздобыли эту тарелку?

Эрика передёрнула плечами. Мишель тянула её за руку и шипела предостережения о том, что не стоит доверять ведьмам и вступать с ними в разговор, выкладывая всю свою жизнь.

– Дома, – Эрика не слушала подругу. – Мои родители были тут давно, когда я была совсем маленькой.

– Ясненько-понятненько, – женщина вернула тарелку.

– Вы сказали, Кракен? Это имя художника?

Женщина фыркнула, возвращаясь к плетению.

– Имя, – она снова шумно выпустила воздух. – Кракеном прозвали, ведь он из моря выходил, только чтоб свои поделки сдать. А имя… Может, оно у него и было, так только никому он его не говорил. Жил на маяке, а потом сгинул.

– А кому он их сдавал? – вмешалась Мишель, протягивая женщине зелёную витую раковину и деньги. – Поделки свои.

Продавщица усмехнулась, зыркнула в глаза маленькой Арно, спрятала купюру под стол, вынула лист бумаги и принялась заворачивать ракушку, рассказывая:

– Сюда и сдавал. Руки у него золотые были, а голова худая. Мастерил из веточек диковинные шарики с кусочком янтаря внутри. Говорил, что оберегают они от проклятого короля со дна океана получше птичьих лапок. Вся его каморка на маяке была увешана этими шариками. Тарелки я ему приносила, братом моим деланные. Гончар он был, тоже рукастый. А Кракен на них знать рисовал, и всегда одно и то же. Маяк, чайка, лодка, рыба. И так по кругу. Как одержимый. До того лета, как несчастье не стряслось. А потом как бабка пошептала, ни одной тарелки. Вернулся к своим шарикам, увешал всё, как паук коконы, и сгинул.

– Какое несчастье? – спросила Эрика, чувствуя, как холодеют ладони.

– О нём все газеты писали, – женщина чиркнула ножницами, перерезая красный шнур и откладывая в сторону готовый браслет. – А до того лодку нашли. Дрейфовала. Без весел, канат перерезан, внутри девочка малая и шляпки две: одна детская, а вторая широкая, женская. Три дня как пропала. Всем городком искали. А лодка та Кракена была. А через сутки море утопленницу вернуло. Была она словно русалка – волосы длинные каштановые, платье белое, как у невесты, глаза открытые, остекленевшие, в небо глядящие.

Повисло молчание. Девочки смотрели на женщину, а она – на красный шнур, сплетающийся узлами. Ещё раз чиркнули ножницы, женщина отложила их, отодвинула моток, и посмотрела своими стальными глазами сначала на Мишель, а потом на Эрику.

– Держите, – она протянула им по красному плетёному браслету. – Изморский узел, оберег. Носите, чтобы русалки вас не видели и не утянули в свою бездну. Нам новой сенсации не нужно, а то от пришлых потом не избавиться.

Эрика взяла браслет, протянула мятую купюру, но женщина покачала головой.

– То дар. Выкуп за дар не просят и не предлагают. Я чую, что ты слышишь их голоса и сама не ведаешь, как это опасно.

– Спасибо, – сказала Эрика, прикусила губу, поглядела, как Мишель уже скрылась в коридоре, звякнул колокольчик, и она осталась одна с ведьмой.

– То, что я скажу тебе, девочка, – женщина смотрела пристально, и от холода её глаз мороз бежал по коже. – Не для ушей твоей подруги.

– Вы? – Эрика поняла, что стоит как вкопанная, и при всём желании не может сделать и шагу. – Что-то сделали?

– Твоя подруга обладает чутьём. В былые времена она б стала охотником на таких, как мы.

– Мы? Вы ведьма?

– Можно и так сказать. Как и ты.

– Я? – Эрика вытаращила глаза, дыхание перехватило.

Женщина усмехнулась.

– Кракен бормотал о сиренах, и все считали его безумцем. Но стоило тебе переступить порог моей лавки, я услышала твой голос. Внутри тебя пустота и тёмное гнездо. Лакомое местечко для непрошеных гостей. Будь осторожна, девочка, не доверяй голосам сладким и льстивым.

– Но как?

– Море вернуло тебя. Но не их.

– Их? Кем была та утопленница? – прошептала Эрика, чувствуя, как возвращается контроль над телом.

– Молодая женщина. Приезжая.

Эрика засунула руку в карман цветастого жилета, нащупала смятый снимок и протянула ведьме:

– Она?

Женщина посмотрела на фотографию. Счастливые лица, маяк вдали, чайка в небе, – идиллия лета и любви. Но их радость не передалась торговке, ведьма смотрела внимательно, цепко, сжав губы.

– Это она? – повторила вопрос Эрика.

– Да, – кивнула женщина.

– Это моя мама, – выдохнула Эрика, показывая на Жозлин, затем ткнула пальцем в ребёнка. – А это я.

Глаза ведьмы погасли, сделались тусклые и печальные. Она покачала головой и постучала пальцем по фото.

– Нет, это уже не ты, девочка. Эта малышка осталась в море.

Глава 16

которая лишний раз доказывает

Как сложно расставлять и собирать точки

Эрика выскочила на улицу, ослепла от яркого света, потеряла ориентиры и чуть не упала.

– Рика, ты чего? – Мишель поймала её. – Так и шею свернуть недолго.

Мишель водрузила на макушку подруги слетевшую шляпу и подхватила её под руку.

– Ну что? Заглянем в следующий магазинчик?

– На сегодня хватит, – подавляя дрожь в голосе, сказала Эрика. – Пошли обратно.

Мишель радостно щебетала, размахивая руками, и Эрика провожала взглядом красный браслет, то и дело вспыхивающий на фоне лазурного неба. Маленькая Арно была уверена, что купили они их в «Сокровищах Изморья» вместе с её витой ракушкой. И вопросы Эрики о последней лавке проваливались как в пустоту. Словно невидимый щит отбивал их, а призрачная метла вымела из головы мизинчиковой сестры любое воспоминание.

Перекусив втроём с Анжеликой, они отправились на пляж, а на следующий день их ждала прогулка на яхте. Но перед этим, Анжелика Арно протянула девочкам по маленькой коробочке.

Зашуршала упаковка, слетели крышки и на свет были извлечены два браслета. Электронные часы с ярким пластиковым ободком. У Мишель розовый, у Эрики неоново-оранжевый.

– Часы? – удивилась Мишель.

– Я знаю, что вы убегаете гулять и любите наведываться в сувенирные магазинчики, – улыбнулась Анжелика. – Давайте договоримся: вы не лезете в море без присмотра. Не пытаетесь утонуть или свернуть себе шею. И всегда приходите домой на обед и ужин.

Девочки переглянулись. Они были так осторожны в своих вылазках! А Анжелика всегда казалась такой отстранённой!

– Согласны? – женщина усмехнулась.

Эрика и Мишель кивнули.

– C’est merveilleux.[80] Кстати, там ещё счётчик шагов, – Анжелика продемонстрировала своё запястье, охваченное бирюзовым ремешком – Меня дьявольски радует, как сжигаются калории. Хотя вам, deux pailles[81], об этом совершенно не стоит заботиться. Скорее о том, чтобы вас чайки не унесли.

Вечером Эрика добавила в блокнот красный шнурок, открытку с маяком и вырезанную картинку из коробочки с часами. А чтобы ничего не выпало, приклеила всё с помощью тоненькой клейкой ленты с морским принтом – ракушки и морские звезды бесконечным хороводом вились по кругу катушки.

Может, доктор Александр был прав, вручая блокнот ей – иногда для истории совсем не нужны слова, достаточно осколков памяти. И Эрика знала, что эти кусочки её жизни настоящие. А ещё они вмещали в себя больше, чем слова: был в них вкус мороженого и свежий бриз, ласковые лучи солнца и плетёная тень шляпы, улыбка незнакомцев и все оттенки зелёного и синего, что вобрало в себя море. Могут ли слова передать это? Кроме того, слова врали, а её трофеи – нет. Они были подобны тайному шифру, ключом, отпирающим дверку её личных воспоминаний.

Пролетел ещё один день и ещё. Они были такие же яркие и солнечные, полные радости и отсутствия забот. Изморье вымыло из Эрики тень Корвинграда, прибавило золотистый загар и высветлило пряди волос. Эрика больше не прятала свой белый клочок за ухом и никто не обращал на него внимания. Тарелка с маяком лежала в шкафу, и девочка даже не вспоминала о ней. Она вклеивала в блокнот лето, радовалась новым впечатлениям и знакомым.

Мишель подружилась с близнецами с соседней виллы, Анжелика с их мамой, а Эрика с большим золотистым лабрадором по кличке Карри. Совершенно случайно это оказалась семья мэра Корвинграда, но глава вороньего городка был так занят, что ни разу не приехал в Изморье. Однако это нисколько не огорчало близнецов, которые хоть и не блистали умом в точных науках, отличались завидной фантазией и выдумывали всё новые забавы. Дети гурьбой ходили на пляж, строили замки из песка, защищали их от Карри и дурачились. Даже Пират обрёл популярность и нашёл большого друга в собаке. И куда бы ни отправлялись девочки, они всегда возвращались к обеду и ужину.

Но вот однажды, пропуская песок через пальцы ног, Эрика вспомнила сон, где пляж был покрыт камушками, а маяк рос из воды. На прогулке на яхте она видела маяк, но он был с другой стороны Изморья, не там, где расположилась их вилла и пляж. И полоски на нем были чёрно-серые, а не красные. Она спросила гида об этом, и тот лишь удивлённо выпучил глаза, заверив, что маяк всегда был таким, как есть.

Прошло ещё два дня, прежде чем зуд в голове стал таким сильным, что ноги сами привели Эрику к сувенирным рядам Аркенкхара. В этот раз дверь показалась девочке ещё меньше, но теперь она заметила облупившуюся вывеску в виде русальего хвоста с фэнтезийными пляшущими буквами «Тай_ _ _мор_». Буквы походили на беззубую старушечью улыбку, и по прорехам Эрика догадалась, что когда-то лавка называлась или «Тайны моря» или «Тайны Изморья», или «Тайны из моря».

– Почему вы не поправите вывеску? – спросила девочка, поравнявшись с прилавком.

Женщина приподняла бровь, она опять плела красные браслеты.

– И зачем вам столько браслетов, если тут нет покупателей?

– Чтоб было о чем болтать с приставучими любопытными девочками, – усмехнулась женщина.

– Меня зовут Эрика, а вас?

– Ты же зовёшь меня ведьма? Это слово не хуже и не лучше прочих.

– Но оно не ваше?

– В твоей истории вполне моё.

– Хорошо, госпожа Ведьма…

– Какой кошмар! – воскликнула женщина. – Оно, и правда, не моё!

– А какое ваше? – не отставала Эрика.

– Хозяин морей, да ты хуже краба! – женщина всплеснула руками так, что моток перелетел через прилавок.

Эрика подняла шнур, смотала и протянула:

– Возьмите, госпожа Ведьма.

– Рыбий потрох с тобой, – проворчала женщина. – Урса, зови меня Урса.

И она ткнула на табличку, что стояла на прилавке. Эрика покраснела: как она не заметила имени хозяйки, всё это время находившегося перед носом. «Амулеты матушки Урсы и тайны Изморья».

– Оу, – протянула Эрика, – На вашей вывеске не хватает больше букв, чем я думала.

Урса махнула рукой, будто прогоняя привязчивую муху.

– Это мне известно.

– Урса – это же от Урсулы? В честь полярной звезды «медведицы»? – Эрика задрала подбородок и хитро улыбнулась.

– А ты не так плоха, девочка Эрика, – рассмеялась Урса.

Эрика пожала плечами:

– Мультик явно вышел после вашего рождения.

Урсула рассмеялась в полную силу. Смех её был громкий и чистый, такой, что поделки на полках дрожали.

– Никто ещё так изящно не намекал на мою старость, – женщина смахнула выступившие от смеха слезинки.

– Какая же это старость? – изобразила удивление Эрика. – Вот если бы пришлось сравнить ваш возраст с «Белоснежкой»[82]…

Урса снова рассмеялась, да так, что козлик из выбеленной морем ветки спрыгнул с полки и чудом остался цел, угодив в пышную шевелюру хозяйки:

– Прекрати, маленькая всезнайка, пока я не лопнула со смеху. Говори уже, что заставило тебя вернуться?

Эрика помогла выпутать козлика, поставила на прилавок между собой и Урсой и, прищурившись, произнесла голосом детектива из старых нуарных фильмов:

– Я видела маяк.

– Я б удивилась, если б мне об этом заявил слепой, – хмыкнула женщина. – А ты вроде глазастая.

Эрика поправила очки, раздула ноздри.

– Я хочу всё знать!

– Всё? – хитро усмехнулась Урса. – А что ты дашь мне взамен?

Эрика вздрогнула, стиснула зубы и нахмурила брови. Очень уж сильно сумрак лавки, хитрый стальной взгляд хозяйки и её имя напоминали сказку о русалочке. А чем обычно заканчиваются все известные сделки с тёмной силой? Ничем хорошим – звучало в голове, но девочка изо всех сил пыталась припомнить обратное.

– А что бы вы хотели? – осторожно спросила Эрика.

Урса прищурилась.

– Я хочу твою тарелку с птичьим маяком Кракена.

– Мою тарелку? – Эрика ушам не поверила. – Мою тарелку? И всё?

– А ты думала, я потребую твой голос или душу? – рассмеялась Урса. – На кой они мне? Со своими бы разобраться. А тарелка – прекрасна, редка и, если повезёт, я продам её за хорошую цену коллекционерам.

– Хорошую цену? – Эрика вытаращила глаза и густо покраснела от того, что испугалась сказок.

– На души нынче не прожить, – пожала плечами Урса. – Антиквариат и легенды идут куда как лучше.

– Значит, тарелка? – Эрика потупила глаза, засомневалась. – Но это всё, что у меня осталось.

Урса прищурилась, заговорила зловеще, театрально, растягивая слова:

– Такова моя цена…

Женщина выпрямилась, откинула за спину дюжину длинных косичек и уже обычным голосом добавила:

– Иди, подумай. И приходи завтра с тарелкой или вовсе не приходи, – Урса отложила шнур, бросила взгляд на запястья девочки. – И браслет мой надень. Чтобы море тебя не прибрало.

Удивительным образом Мишель совсем не вспоминала про ведьму, и даже когда Эрика достала тарелку из шкафа, мазнула по ней взглядом и вернулась к зеркалу, осматривая новый купальник. Сегодня в планы маленькой Арно входило три порции мороженого и пляж.

Эрика сказалась больной и осталась дома. Убедившись, что у неё есть несколько часов, она почесала Пирата, наказав ему не скучать и, выскользнув из дома, поспешила к Урсе.

– Не пожалеешь? – женщина рассматривала тарелку.

Эрика передёрнула плечами. Она понятия не имела, что получит взамен. Какую правду. Но тарелка без двух других и торта пробуждала только тянущее чувство тоски.

– Зачем она вам? – спросила девочка. – Не верю, что вы собираетесь её продать.

– Она часть Изморья, часть моего друга, – женщина посмотрела мимо Эрики, так, словно за спиной девочки был не забитый разными побрякушками шкаф, а бескрайний морской простор. – В какой-то степени часть меня.

Сегодня Урса не плела браслеты. Перед ней лежала книга. Потёртая, старая, читаная-перечитаная, как говорил отец Эрики.

– Почему ты не носишь мой браслет? – прищурилась Урса.

– Я их вижу много на ком. Миша тоже надела. И мигом потеряла всю память о походе в вашу лавку. Если вы правда ведьма, то это не оберег, а какой-то отворот-поворот.

Урса рассмеялась.

– А ты умная девочка. Но отворот и есть иногда оберег. Если не видеть Изнанку, то и соблазна попасть на неё нет.

– Изнанку? – Эрика переступила с ноги на ногу. – Выходит, я её вижу?

– Что-то ты определённо видишь, что-то ещё увидишь, – Урса отстригла кусок красного шнура и сделала петлю на тарелке. – Всему своё время и течение.

Она вышла из-за прилавка и Эрика невольно отступила. Женщина повесила тарелку на стену, поправила и вздохнула.

– А вот ты, – Урса обратилась к тарелке. – Не достанешься пустоголовым туристам.

– Вы поэтому её на красный шнур повесили? – Эрика выглянула из-за спины Урсы, высматривая тарелку и вполне отчётливо её видя. – Чтобы скрыть от глаз?

Урса покачала головой, отчего ракушки и бусины зашуршали.

– Что ж, пошли, любопытная девочка Эрика, – сказала женщина, сделала шаг и исчезла в стене, за лёгким перестуком цветных нитей.

Эрика мотнула головой, как она прежде не заметила этой двери? Подошла, дотронулась до сверкающих бус – множество мелких ракушек, жемчужин и кусочков перламутра. Задержала дыхание и нырнула внутрь.

По ту сторону оказалась просторная кухня: стол, плита, полки с баночками, пузатые горшочки фиалок на окне и потрясающий вид на море. Эрика зачарованно подошла к окну.

– Но как? – вырвалось у девочки, и рука легла на стекло.

По ту сторону сверкал бело-красный маяк с её тарелки, а на волнах рядом с ним покачивалась лодка.

– Я же видела маяк, и он вовсе не красный, а с чёрными полосками.

– Видела ли? – усмехнулась Урса, набирая ложечкой чай из баночки и заваривая его кипятком.

Из кухни вела лестница вверх, и по обе стороны ступеней висели разные диковинные вещи: чучело рыбы и карта, фото и акварельные пейзажи, панно из раковин и даже деревянная маска. А на стене, где окно, была дверь, ярко-синяя, с шестилучевой звездой, что напомнила Эрике кольцо незнакомца, спасшего её из пожара. А ещё рядом по дверной раме вился узор из отпечатков птичьих лапок, словно целая стая пробежала!

– Лапки защищают от врага, что может явиться извне, – сказала Урса, наблюдая, как девочка проводит пальцем по резьбе. – Птичий маяк назван так, потому что его охраняют сотни рун, начертанных руками хранителей.

– Охраняют от чего? – обернулась Эрика и пристально глянула на женщину.

– Присаживайся, – Урса махнула на стул и разлила чай по пузатым кружкам. – За одну кружку всего не рассказать, так что вот, возьми – галька, наше изморское печенье с морской солью, которое пекли ещё до того, как бабка моей бабки научилась ходить.

– Что произошло с моей мамой? – обхватив кружку, выпалила Эрика и втянула голову в плечи.

– Какая ж ты шустрая, девочка Эрика. Что случилось, это конец истории. А в конец книги заглядывает только глупец. Мы начнём с самого начала, – Урса постучала по корешку старой книги. – Пей чай и слушай.

Первый Кракен вошёл в историю Изморья двумя делами. Он появился из моря, в лодке вместе с необычным псом, коих никогда прежде не видели. Рыбаки клялись, что лодка его просто возникла среди волн. Мужчина в ней обнимал пса и сжимал диковинный компас. Ни слова он не мог сказать, лишь показывал на компас. Вот и прозвали его Кракеном в честь изображённого на крышке прибора стража глубин – чудовищного монстра.

Кракен был рукаст, и когда шторм снёс старый ветхий дозорный фонарь, разбил о камни несколько лодок, то сложил маяк. Да и стал первым его хранителем. А потом всех последующих звали точно так же, и псы у них были один в один, как тот первый – мордатые, клыкастые, то ли зверь, то ли ящер, но с сердцем отважным и добрым.

Последний Кракен страсть как любил истории. И все его поделки были их частью. Он видел сюжеты в глубине, закидывая сеть; в узелках нитей, сплетая их; в досках лодки, в которую вываливал улов; и в чешуе рыбы, когда вспарывал той брюхо. Он также появился из моря, спустя семь лет, как сгинул его предшественник, и опять был он не один, а с дивным псом и диковинным компасом. Говорили, что это неупокоенный дух каждый раз выходит из глубин, чтобы защитить Изморье. Что это сам Страж Глубин принимает облик человечий. Одно своё сердце он помещает в тело смертного, второе – в пса, а третье хранит в своём компасе[83].

Как знать.

Но каждый раз являлся Кракен с душой чистой, как у младенца, не знающий языка местного, не умеющий читать и писать. Но мозг его был цепок, как восемь щупалец! Он быстро научился говорить по-нашему, да так складно, что вскоре желающих послушать его была тьма. Каждый приезжий, прознав о маяке и его смотрителе, непременно приходил. Слушал и говорил.

Одна беда – Кракен не умел читать, как и самый первый смотритель, и все прочие до него. А может, это было непременное условие для каждого из них? Как иначе услышать и увидеть совершенно новые истории, если всё время читать чужие? Он немного стыдился этого своего изъяна, но не переставал собирать книги. Хотя и были они для него непостижимым сокровищем, что скапливалось в его доме, заполняя полки и углы, но не спешило обогатить хозяина. Зато память не подводила – впитывала песни и суеверия, байки и сказки, как губка.

И любил он особо одну историю. О рыбаке и русалке. Ту самую, что, истаяв, превратилась в колыбельную. Но изначально, как и бывает со всем произошедшим на самом деле, всё было куда сложнее и запутаннее.

Я была ещё совсем юной, когда впервые услышала эту песню. Помню, шла по берегу и волны сплетались с мелодией. Да такой печальной, что сердце щемило, а слёзы сами текли из глаз. Подкралась я тогда ближе и стала слушать.

Пелось в ней о рыбаке и русалке, в него влюблённой. Рыбак отверг морскую деву, и та обратилась к Бездне за помощью. Кракен поднялся из глубин, чтобы уничтожить рыбацкий городок. Сначала он потопил рыбака, кинув его тело русалкам, а затем направился к поселению людей. Навстречу ему вышла лишь одна девушка. Стояла она на моле, её волосы и платье трепал ветер. Одна против всего мира. Ждала эта дева своего возлюбленного – рыбака, который никогда более не покинет моря.

Не смог кракен её погубить и обернулся островом. Позже на нем построен был маяк, названный Маяк Кракена. И каждый служитель приносил своё имя морю, беря прозвище чудовища. Чтобы защищать вверенное ему. А ещё маяк хранил страшную тайну – проклятую книгу. Одного слова из которой достаточно, чтобы погубить мир. И потому каждый смотритель был безграмотен.

Откуда взялась эта книга? Была сплетена она из любви и ненависти, правды и лжи, сказки и были. И не была она началом отдельной истории, а явилась продолжением многих судеб.

Дева печальная, не дождавшись любимого, обратилась к Ворону. Семь дней разыскивал Ворон следы Рыбака на земле и на воде. А вернулся с чёрными вестями. Рассказала птица, что лежит Рыбак на дне морском, но любовь его так сильна, что даже смерть не может её уничтожить. Раскрыл клюв Ворон, и выпал из него на ладонь девушки вымытый волной янтарь – прозрачный, как слеза, яркий, как закатный свет, тёплый, как объятия Рыбака.

– В нём его слово, – прокаркал Ворон. – В свете маяка на странице книги оно проявится.

Не знала девушка, о какой книге речь, отправилась на маяк и горько заплакала, обещая морю любой дар. Тогда налетел ветер солёный и испросил в дар то, о чём ещё не знает она, но уже обладает. С радостью согласилась девушка, а на следующее утро возникла на маяке книга, с листами белыми, как пена моря, а обложкой цвета кровавого заката.

Возблагодарила Дева океан и уронила кусочек янтаря на раскрытый лист. Тут же проступили буквы и слова. Перечитывала их девушка, пока слёзы тоски и радости, тёкшие по щекам и падающие на книгу, не размыли их полностью. Тогда села она в лодку и, выйдя в море, зашептала в воду слова любви. Достигли те слова самого дна, омыли кости Рыбака.

Вновь принёс Ворон янтарь-послание. И снова рыдала на маяке Дева от горя и счастья, снова шептала морю ответ. И так говорили они, и любовь меж ними лишь крепла. Берегли ветра их тайну, отгоняли русалок от лодки.

Минуло время, и родилась у Девы дочь, и поняла она тогда, что обещала ветру и морю тогда на маяке. Какой ценой была куплена любовь призрака. Испугалась и не исполнила клятву, надеясь, что ветер забыл уговор.

В последний раз она вышла в море, держа дочь на руках, чтобы показать её мужу и проститься с ним навсегда. Хотела покинуть она побережье, уйти далеко. Туда, где даже река не знает о море.

Но ветер не забыл. Ветер помнил уговор и разозлился он, что была клятва нарушена. Не стал заглушать он голос Девы, а напротив, понёс его к русалке.

– Я буду ждать твой ответ до рассвета, любимый, – плакала Дева. – Но с первым лучом отправлюсь в путь, чтобы никогда более не видеть море и не слышать тебя.

Взъярилась русалка и перехватила янтарь-послание Рыбака. Но мало ей было просто уничтожить его. Мести жаждала она. А потому подменила янтарь на проклятую жемчужину. Чёрную, гладкую, драгоценную. Веками росла она вокруг крупицы кости жестокого короля, который правил по локоть в крови и по колено в трупах. И так черна была его душа, что даже после смерти творила зло, великие беды навлекая на живых, пока дюжина магов не запечатала эту тьму на дне морском.

Вместо ворона принесла послание чайка. Верная помощница и подруга русалок. Птица прожорливая и коварная. На исходе ночи влетела она на маяк и выплюнула жемчужину на ладонь матери с младенцем на руках.

Удивилась Дева и серой птице, и сокровищу морскому. Не заподозрила обмана. Подошла к книге и положила жемчужину на её страницу. Треснул перламутр, вырвался проклятый дух и поселился в книге. Теперь он мог шептать голосом любым и пить жизни живых, пока не наберётся сил, пока не оденется в души смертных как перламутр, и не преисполнится могущества, дабы вновь утопить мир в крови.

Никто не хватился жены Рыбака и её ребёнка. Но не было у демона пока сил покинуть книгу, ставшую ему темницей, и был должен он ждать нового смертного, чей разум коснётся страниц и впустит в себя яд слова. А сила Кракена, что покоилась в основании маяка, не давала вынести проклятую книгу в большой мир. Так чудовище морское прониклось любовью к Деве, а через неё и ко всем смертным, что поклялось вечно оберегать этих хрупких созданий с горячей кровью и пылающим сердцем. И пока книга хранилась на маяке, мир был в безопасности.

– А потом она вырвалась? – прошептала Эрика. – Демон-король удрал с маяка!

– Похоже, на этот вопрос ты знаешь ответ лучше меня, – Урса встала, убирая пустые кружки в раковину. – Тебе пора, девочка. Приходи завтра.

И она пришла на следующий день и после. Лето катилось к середине, и Эрике казалось, что она знает уже столько легенд Изморья, что сама может водить экскурсии или рассказывать жуткие истории на пляжных ночных вечеринках с зефирками и костром.

Легенды и сказки моря так врезались ей в сердце, что девочка часто бродила по берегу и высматривала в плавнике застывших духов. Тут пригодился нож Жозлин. Он помогал отсекать ненужное, выпускать на свободу замысел моря. Эрика называла их моряжки – морские коряжки. К ней не вернулась способность видеть и слышать духов по-настоящему, и потому в помощь шло воображение и острое лезвие.

Однажды Урса заметила моряжку, болтающегося на сумке Эрики, и обменяла на круглую перламутровую брошку – резную рыбку, такую чудесную, что можно было разглядеть все чешуйки.

– Мне подарил её Кракен, – улыбнулась Урса, сказал, что получил её от девочки, которую подвёз к маяку. – Ты спрашивала, что было на четвёртой тарелке. Так вот, на ней была эта рыбка. Он говорил, что две рыбки, взявшись за серебряную ленту, способны обрушить небо. Должно быть, это была очередная сказка о созвездиях.

– Спасибо, – Эрика прицепила брошку к жилету. – Рыбы мой знак зодиака, и их на небе, правда, две.

На следующий день Эрика принесла ещё дюжину моряжек и попросила красный шнур, кисть и яркую алую краску, которой рыбаки красят поплавки. И потом они вместе с Урсой молча мастерили.

– Острый нож, – кивнула Урса на блеснувшее лезвие.

– От мамы достался, – девочка чиркнула шнур. – Она им цветы обрезала в букеты.

Больше не говорили. Эрика закончила первой. Взглянула на часы, до обеда оставалось полчаса.

– Моя плата за следующий вопрос, – улыбнулась девочка, пододвигая моряжек Урсе. – Почему Аркенкхар? Это же бессмысленный набор букв?

Урса оценивающе оглядела поделки, усмехнулась и кивнула. Она взяла парочку, чтобы поставить на полку, и начала рассказ:

– Тень чёрных крыльев Корвина достигла конца Янтарной, и увидел он тут городок, что был похож на корабль, устремлённый в море. Корвин Завоеватель спросил, как зовётся маяк, и ему ответили «Кракен Хар», что значило выступ кракена. Но то ли Корвин плохо слышал, то ли не принимал никаких названий, кроме созвучных своему имени. А, может, почудилось ему в маяке сходство с наблюдательной бочкой, закреплённой на мачте. Но назвал он городок Krähennest[84] – «Воронье гнездо». А для местных это мало чем отличалось от Кракенест. Но какое гнездо у кракена? Он же не птица? Потому, как только отбыл новый правитель, все выдохнули, да и вернули привычное Хар, хотя теперь и более скромно – склеив его с кракеном в одно слово, авось Корвин не заметит. А потом какой-то столичный грамотей, составляя карты и вовсе всё перепутал, соединив прошлое с настоящим и добавив хаоса. А что внесено в карты, то уже не так просто исправить. Вот и получился Аркенкхар.

Эрика покрутила слово на языке:

– Кракен-Хар. Он просто буквы поменял местами!

Урса кивнула:

– Вот с тех времён и всё тут пошло наперекосяк, пока местные не стали звать город Изморье.

Эрика полюбила сказки и байки Изморья, одна беда – они не приближали девочку к раскрытию тайны семьи. Скорее наоборот, создавали плотный кокон, в котором было не понять, какая нить к чему ведёт.

И в один из дней Эрика не пошла к Урсе, а направилась в местную библиотеку, а оттуда в архив. Чихая от пыли и щурясь от тусклой лампы, она перебрала ворох старых газет, начав с зимы семь лет назад и двигаясь всё дальше и дальше в прошлое. Сначала ей попалась статья об осуждении старика за убийство женщины и ребёнка. Затем заметки о судебном процессе. Ещё раньше полосы с версиями и маленькие рапорты о ходе расследования. И вот, наконец, статья на первой полосе об исчезновении приезжих: женщины и её дочерей. Эрика нахмурилась, да, в статье было написано о двух детях. Сперва Эрика подумала, что были ещё подобные несчастья, но когда увидела фото, то сомнений не осталось – это была Жозлин. Даже на сером снимке она узнала мать. А на соседнем фото себя. А затем заголовки посыпались один за другим.

«Выжившая девочка продолжает ждать сестру и надеяться».

«По словам лечащего врача Жози Лин, писательница страдала затяжной депрессией».

«Девочка из моря – новая легенда Изморья?»

«Проклятый маяк: легенда о демоне».

«Смотритель маяка признаётся в убийстве».

«Сестра так и не найдена».

«Роман с того света: последняя рукопись Жози Лин».

«Лето смертей: Старый Кракен найден мёртвым».

«Изморье лишилось своего символа: маяк опечатан и закрыт!»

«Торговка сувенирами отрицает причастность Кракена: «Король-демон вернулся!».

«Последний день лета: девочка из моря исчезает».

Эрика листала и листала старые газеты, пытаясь вместить всё прочитанное. Вдруг знакомое лицо мелькнуло в толпе. На снимке был отец! Она трижды перечитала статью и пролистала весь номер. Бесполезно. Ни одного слова о нём. Призрак. Эрика присмотрелась и увидела рядом с отцом ещё одно знакомое лицо – Виктор Арно.

Архив закрылся в четыре. До ужина был ещё час. Эрика решила провести его у моря. Выбралась на набережную, спустилась на песчаный пляж, зашагала до укромного местечка, куда волны выбрасывало всё, что не умещалось на дне, и где никогда не было отдыхающих. Этот кусок берега сплошь зарос плавунами. Эрика выбрала большую белую и гладкую корягу. Она сидела на ней, утопая взглядом в бесконечности моря.

Чем больше она узнавала, тем сильнее вязла в тайнах. Под мутной водой прошлого не было видно дна. Её память была непоправимо испорчена, а из троих свидетелей трагедии одна была мертва, второй заперт в психушке, а третий находился за много миль в Вороньем городе. Мишель часто звонила отцу, выспрашивая, когда же он, наконец, приедет к ним в Изморье. Виктор Арно ссылался на работу, но обещал непременно исправиться в первые возможные выходные. Но пока случались лишь невозможные.

– Мы тебя потеряли.

Эрика оглянулась, к ней шла Анжелика. Женщина присела рядом и тоже взглянула вдаль.

– Потрясающий вид, никогда не надоедает, – сказала она.

Эрика смущённо опустила глаза, посмотрела на часы, убедилась, что совсем потеряла счёт времени, истуканясь в лучах заходящего солнца.

– Я была в библиотеке, а потом в архиве, – призналась девочка, понимая, что поймана.

– Близнецы сказали, что ты только немного поиграла с псом и исчезла.

– Карри классный, – Эрика опустила голову. – А с близнецами мне скучно. Они…

– Они слишком обычные дети? – улыбнулась Анжелика.

Эрика кивнула:

– Слишком.

Анжелика погладила её по плечу.

– Привыкай. Таких большинство. Обычных детей, которым тяжело с математикой и чтением, но легко в салках и простых радостях. Из них вырастают обычные скучные взрослые, на которых держится мир.

– Люди-клей, – вздохнула Эрика и добавила. – Мне больше нравится математика и книги… Но почему Мишель с ними интересно?

– Мишель умудряется извлекать радость из всего подвернувшегося и адаптироваться к любым условиям.

– Делать лимонад из лимонов? – робко улыбнулась Эрика.

– И не только лимонад, – улыбнулась в ответ Анжелика. – В этом её суперсила.

– А моя?

Анжелика снова погладила девочку по плечу.

– Ты сильная, Рика, помни об этом. Тебе всё по плечу. Пойдём, сегодня мы приглашены на ужин к близнецам. Справишься?

Эрика кивнула, нехотя оторвала взгляд от моря, встала с коряги. Они пошли по пляжу, где не было людей, и лишь морские птицы заунывно кричали, провожая день.

– Мой отец давно знает вас? Как вы познакомились?

– Через Виктора, – вздохнула Анжелика. – Твой отец работал с ним, приносил ему старые книги. Странные книги…

Анжелика сделала паузу, бросила взгляд в море, где солнце плавилось янтарём.

– Они не говорили мне о них, но я всегда чувствовала, что Вороний совет меняет людей. Выворачивает наизнанку.

– Я слышала эти книги, – прошептала Эрика. – Они говорили со мной. Это я виновата…

– Даже не смей так говорить! – Анжелика остановилась, присела перед Эрикой, отвела выбившуюся белую прядку порядком отросших волос за ухо девочки. – Никогда! Ты ни в чём не виновата.

– Папа мне сказал так же, – всхлипнула Эрика. – В самый последний раз.

– Твой отец чудесный человек, – Анжелика грустно улыбнулась. – И он любит тебя сильнее всего на свете.

– А вы? – Эрика шмыгнула носом. – Почему вы не ненавидите меня? Вы ведь любили его.

– Именно поэтому, – ответила Анжелика, и глаза её заблестели от слёз, которым она не позволила пролиться.

– Я не понимаю, – девочка принялась кое-как вытирать очки и щёки.

Анжелика протянула ей надушенный платочек. Чуть уловимый аромат розовой воды. Нежный, успокаивающий, вовсе не такой, как удушающая сладость жасмина.

– Даже самые умные девочки бывают такими дурёхами, – Анжелика обняла Эрику. – Как я могу ненавидеть то, что он любит?

Анжелика поднялась, расправила складки платья и протянула Эрике руку. Девочка ухватилась за неё.

– А как же ваш муж? – складка на лбу пыталась вместить в эту историю все кусочки разбросанной мозаики.

– С Виктором у нас давно уже не всё так гладко, как кажется. Но…

Они свернули на отсыпанную дорожку, что вела от моря к вилле, показался двор, и Анжелика чертыхнулась, прорычав:

– Помяни ворона.

У парадного крыльца стоял чёрный автомобиль, а радостные крики Мишель не оставляли сомнений: Виктор Арно наконец-то вырвался из цепких лап Корвинграда, и те самые заветные выходные наступили.

Для Эрики это был отличный шанс спросить о фото в газете и обо всей истории семилетней давности. Осталось только придумать, как!

Глава 17

в которой явное становится тайным

Хотя планировалось наоборот

Виктор Арно сидел в кресле, покручивая в руке стакан виски и глядя на плясавший в камине огонь.

– Ты что-то хотела, Эрика? – заметил он девочку в тёмном провале двери.

Та робко кивнула.

– Проходи, – Арно повёл рукой. – Кажется, где-то тут были припрятаны чипсы.

Он пошарил и достал два пакетика, взял один и протянул второй Эрике.

– Как ты относишься к кукурузным? Все бы пришли в ужас, что я порчу вкус королевского оленя[85], – подмигнул он. – И были бы правы – начос куда лучше.

Эрика достала треугольник и захрустела.

– Так о чем ты хотела спросить?

– Как вы узнали? – закашлялась Эрика.

– У тебя складка между бровей, у твоего отца всегда была такая перед, – Виктор Арно перешёл на отрывистый бас, очень похожий на тот, которым отец отчитывал Эрику. – Нам стоит это обсудить, Виктор!

Эрика рассмеялась, прикрыв рот рукой, чтобы крошки не выскочили.

– Вы были друзьями? – спросила девочка.

– Можно и так сказать, – Виктор покрутил стакан. – В определённый период определённо были.

Эрика подумала о том, что если он знал о любви своей жены к своему другу, то остаться друзьями было бы крайне сложно.

– Вы знали, что моя мама умерла?

Виктор кивнул и сделал глоток.

– И поклялся хранить его тайну.

– А он вашу?

Виктор приподнял бровь, глядя на девочку и усмехнулся.

– Смотря о какой из тайн идёт речь.

– О шепчущих книгах. Он носил их вам.

Виктор помолчал.

– Ему бы всё равно никто не поверил. Ты их ещё слышишь?

Девочка помотала головой.

– Может оно и к лучшему.

Эрика сжала кулаки, собралась с духом и выпалила на одном дыхании:

– Это мой отец убил мою мать? А вы помогли подставить смотрителя маяка.

– Ты читаешь слишком много детективов, Эрика, – устало улыбнулся Виктор.

– Но вы были там! – Эрика вынула из кармана сложенный лист и протянула Виктору.

Мужчина поставил стакан на подлокотник кресла, развернул лист и посмотрел на серую копию статьи из газеты.

– Я всего лишь приехал поддержать друга, – Виктор смял листок и кинул в камин. – Не вороши прошлое, Эрика. Не греми старыми скелетами.

– Но вы должны…

– Должен? – рассмеялся Виктор. – Я сотни раз предупреждал его. Говорил, что его безумие приведёт к катастрофе. Что же, он выбрал Бездну и чуть не утянул в неё тебя. Я ничего ему не должен, особенно после того…

Стакан лопнул в руке Виктора, и Эрика могла поклясться, что видела, как вспыхнули синим его глаза.

Она выбежала из комнаты, влетела вверх по лестнице и закрылась в своей комнате.

Вдруг что-то моргнуло в окне. Эрика подошла, отодвинула тюль и посмотрела вдаль. Светлячком в море горел заброшенный маяк. И она поняла, что из всех знающих, что приключилось на самом деле, остался лишь он.

Тихонько Эрика прокралась к двери в спальню Мишель, проскользнула внутрь и, забравшись на кровать, растолкала подругу.

– Рика? – сонно промямлила девочка. – Что стряслось.

– Я знаю, где искать ответы, – зашептала Эрика. – Нам нужно срочно попасть на маяк.

– В темноте на пляже нас съедят русалки, – Мишель перевернулась на другой бок, укладываясь удобнее и зевая.

– Не спи, Миша! Мне нужно тебе столько рассказать! – Эрика снова принялась тормошить маленькую Арно.

– А до утра это не терпит? – опять зевнула Мишель.

– Нет! Это вопрос жизни и смерти!

– Ну, хорошо, – Мишель снова зевнула, кое-как уселась, с трудом открыла глаза. – Что случилось?

– Мой отец убил мою мать, а твой отец его выгородил, и они подставили безграмотного старика, который сгинул. Но на маяке хранятся доказательства, и мы их найдём!

Мишель хихикнула, но видя, что Эрика не смеётся, нахмурилась.

– Не смешно, Рика.

– А я и не шучу.

– Ты на полном серьёзе обвиняешь своего и моего отца в убийстве?

– Твоего пока только в укрывательстве.

– Бред, – разозлилась Мишель. – Тебе явно солнце голову напекло.

– Нет! Я докажу.

– Ну, давай, – фыркнула Мишель и сложила руки на груди.

Эрика ухватилась взглядом за красный шнурок на её запястье. В руке блеснул нож. В глазах Мишель отразился ужас. Браслет распался и упал на кровать.

– У тебя нож?! – Мишель отползла на другой угол кровати. – Ты совсем с ума сошла!

– Это из-за узла Изморья ты ничего не соображаешь! – Эрика размахивала ножом. – Он туманит разум, оберегает тайны Аркенкхара. Но ничего, сейчас колдовство развеется, и ты все поймёшь!

– Кажется, я уже поняла, – медленно проговорила Мишель. – Ты совсем поехала! Тебе лечиться надо!

– Нам нужно на маяк! – не унималась Эрика. – Вон он, горит. В ночь, когда зажжётся свет, найдёшь на свой вопрос ответ.

Мишель сползла с кровати, подошла к окну и посмотрела в чёрный прямоугольник.

– Я не вижу никакого маяка, Рика. И даже если б он чудом вспыхнул, он ведь совсем с другой стороны.

Эрика спрятала нож в карман, нахмурилась и глянула в окно.

– Но ведь вон он, – она прикоснулась к стеклу, придавив яркий огонёк пальцем.

– Рика, послушай, – голос Мишель стал ласковым, успокаивающим. – Давай я позову maman и мы со всем разберёмся. Вместе. Хорошо?

– Ты под чарами, Миша, – покачала головой Эрика. – Ты просто не видишь правду…

И, развернувшись, выбежала из комнаты.

В своей спальне, Эрика вытряхнула из сумки все вещи, достала свой летний дневник, как обозвала подарок доктора Александра. Нашла кусок страницы Ло с дверью.

– Это вовсе не дверь в комнату Жозлин, – прошептала Эрика, водя пальцем по рисунку. – Это дверь к маяку в лавке Урсы.

Она захлопнула блокнот, бросила его в холщовый рюкзак, нацепила цветастый жилет, просунула руки в лямки и, подобрав фонарик, тихонько спустилась вниз. Выйдя через дверь, ведущую к морю, Эрика старалась наступать на землю, чтобы камушки дорожки не шуршали. Услышав шум волн, она повернула и уже скоро добралась до набережной. Только там она вспомнила о Пирате, но решила, что на вилле крысу будет безопаснее. И хотя она ещё злилась на Мишель, но совсем немного. Ведь если подумать, маленькой Арно тоже будет безопаснее в своей кровати. Никто не обязан рисковать за чужие тайны.

«Мы справимся вместе и без них», – шепнул голос в голове.

Девочка вздрогнула.

– Ло?

Но ответа не было.

– Это воображение и шум моря, – заверила себя Эрика, включила фонарик и пошла к сувенирной лавке.

В темноте хвост русалки выглядел как приколоченный к стене трофей, а надпись подсвечивалась тусклым голубым светом. Все буквы были на месте! Стены расширились, витрина сверкала морскими сокровищами, а дверь выросла, обрела витражные вставки и источала магический свет. Эрика ухватилась за ручку, потянула. Дверь оказалась не запертой.

Девочка прошмыгнула внутрь, и удивилась тому, как всё изменилось. Коридор стал шире, мягкий изумрудный свет подсвечивал раковины на полках, падал сине-зелёными осколками на пол, будто разбиваясь в витражах, или… преломляясь через воду. Эрика посмотрела вверх и увидела, как над ней проносятся стайки рыбёшек. Она будто шла по трубе океанариума! Даже запах изменился. В волосах играл лёгкий ветерок, а вдали был слышен шум прибоя.

Нити жемчуга и перламутра дрожали, перешёптываясь, и Эрика нырнула в них, оказавшись в просторном шумном кафе. За столиками сидели люди и пили кофе. Они разговаривали, смеялись и совсем не обращали внимания на девочку. Синяя дверь была распахнута, и утреннее солнце заливало пляж, играя на белой гладкой гальке.

Тот самый пляж!

Эрика прижала руки к груди, и выбежала на улицу.

Бело-красный маяк, лодка, крик чайки. Всё как на тарелках. Она нашла его, то место, где всё началось.

На берегу у лодки чинил сети старик. Эрика подошла к нему и спросила.

– Вы не могли бы отвезти меня на маяк?

Старик поднял глаза, синие как вода под ясным небом. Его лицо было загорелым, исчерченным морщинами, но добрым.

– Мне очень надо, – вздохнула Эрика, пошарила в кармане и достала мятую купюру. – Я могу заплатить.

Старик покачал головой.

Эрика вновь запустила руку в карман, нащупала серебряную монетку, вынула, провела пальцем по кресту и маяку, мысленно извинилась перед подругой и протянула подарок Мишель рыбаку. Чем не обол Харона[86]?

Но тот снова покачал головой. Видимо, не все перевозчики принимают серебро.

– Но мне очень надо, – Эрика спрятала монетку в карман и закусила губу. – Мне нужно попасть на маяк и узнать правду.

Старик чуть улыбнулся, и его пальцы принялись перебирать нити сетей.

Эрика сжала кулаки. Не отступать! Не сейчас! Может, запрыгнуть в лодку? Она вёрткая и быстрая, старик и опомниться не успеет. Она должна попасть на маяк. Должна!

Тут лучик солнца ударил прямо в лицо девочки, она зажмурилась и опустила глаза. Увидела, как вспыхнул перламутр на круглой брошке, и сверкнула чешуёй миниатюрная рыбка.

«Почему бы и нет. Если время ходит по кругу, то всё получится», – подумала Эрика, улыбнулась и отстегнула булавку.

– Будьте добры, отвезите меня на птичий маяк, – попросила она старика, протягивая блестящую рыбку.

Тот встал, свистнул, и до них долетел лай. Подбежал пёс удивительной породы, похожий на звероящера из книг о древнем мире. Он обнюхал девочку и лизнул ей руку, завиляв хвостом. Старик окликнул пса и тот, вывалив язык, подставил голову под его руку, а после послушно заскочил в лодку. Следом забралась Эрика.

Старик сел последним и отвязал канат. Взяв в руки весла, он повёл лодку к маяку. Эрика жмурилась от солнца и улыбалась.

Выйдя из лодки, она помахала старику, обошла маяк, нашла дверь, которая тоже оказалась не заперта, и переступила порог.

Внутри было сыро и темно. Эрика зажгла фонарик и начала подниматься по спиральной лестнице. Стены вокруг покрыты изображением лапок. Маленьких, больших, глубоких и еле заметных. Чем выше, тем круче ступени и повороты. Будто внутри морской раковины. На очередном витке она оказалась в небольшой комнатке. С потолка свисали плетёные шарики с янтарными бусинами, лучи солнца проникали через крохотные окошки и заставляли камни сверкать. Тут же стояла кровать, стол, стул и кривой шкаф, забитый книгами. Эрика убрала фонарик в карман и принялась исследовать логово Кракена, а в том, что это была комната смотрителя, она не сомневалась.

Всё заросло пылью, будто сюда никто не поднимался годами, но чай в кружке продолжал испускать пар, а мокрые следы пса на деревянном полу не высыхали.

Она подошла к книжному шкафу. Потёртые корешки книг с названиями на разных языках. Эрика прислушалась, не уловила их шёпот, потянулась, вытянула одну. Сборник сказок о море, с картинками. На иллюстрациях деворыбы, занятые обычными делами: стряпней, уборкой, присмотром за козами и курами. Другая книга была историей о летних приключениях близнецов и их пса. Ещё одна – детектив об убийстве на лайнере.

Девочка вернула книги на место и подошла к столу, потянула ручку ящика. В нем лежала металлическая круглая коробочка с кракеном на крышке и потёртый чёрный блокнот.

Коробочка щёлкнула и внутри затрепетала стрелка компаса. Эрика покрутилась с ним вокруг себя, но стрелка продолжала показывать всегда в одну сторону.

Девочка села на стул и раскрыла блокнот. Это оказался дневник. Красивый ровный почерк, такой, каким писал отец.

«Все повторяется. Снова».

Эрика вопреки себе открыла последнюю страницу, чтобы узнать, чем всё закончилось, и прочла:

«Зов Кракена продолжает звучать. Стоит лишь зажечь свет, и он поднимется из глубин».

Что ж, это совершенно ничего не объясняло и пришлось вернуться к началу. Первая история называлась «Дождь», вторая «Пламя», а третья «Слова». Все они были знакомы Эрике, каждую из них она видела в Liber Obscura. А вот четвёртую и последнюю тёмная книга не успела ей показать. Перед глазами мелькнул пустой гвоздик на кухне её сгоревшего дома. Может быть, пришло время вернуть стене недостающий фрагмент?

Лестница Кракена

Она боялась оставить след. Страшилась замарать других собой. Приходила в ужас от мысли, что её касание непоправимо изменит движение чужой души. А что ещё хуже – чужие жизни поглотят её. И все это произошло в последний год. После того, как она дала жизнь. После того, как жизнь внутри неё обернулась смертью. Она породила чудовище, невинную убийцу.

Сколько жизней она прожила до того? Сколько историй и миров было создано? Она играла со словом и знала, что даже на расстоянии способна заставить других страдать, радоваться, испытывать восторг и ужас, брезгливо морщиться и страстно желать. И всё это при помощи слова. Когда её собственные слова заканчивались, она обращалась к своей книге – Liber Obscura, непознанной тёмной материи, рождающей миры. И книга делилась с ней. Вдохновение вливалось через кончики пальцев и наполняло её до предела. Она выплёскивала эту волну во вне, сплетая фразы, творя магию, и после изнеможённо падая в слепой сон без видений, пророчеств и откровений.

Книги выматывали её, пожирали, лишали покоя. Но и дарили жизнь за жизнью. Стали её одержимостью и смыслом.

А теперь.

Она была опустошена, выжжена, вычерпана.

Все прошлые жизни казались обманом, все пройденные пути – лишь сном. Она стояла под серыми облаками и, смеясь, вырывала листы проклятой книги. Страницы неслись над морем, как срезанные крылья чаек. Книга в её руках кровоточила, алые струйки текли по запястьям и срывались в морскую Бездну.

Соль к соли.

Она хохотала, и голос её походил на птичий.

Причёска растрепалась, волосы спутались, шёлковый шарф давно унёс ветер.

Откровение явилось ей в полусне.

Двенадцать ступеней к небу и двенадцать с него. Алые и белые кольца личных кругов Ада. Дюжина монстров, что незрячими лицами смотрят на тебя. Каждый на своей ступени. Они давно потеряли крылья и сбросили чешую, лишились отчаянья и надежды.

Они связь неба и земли. Они чужаки везде. Застрявшие меж миров, застывшие в своём вечном дозоре и ожидании.

Она проделала весь этот путь, чтобы во вспышке света увидеть истину. Истина та была проста и понятна. Тринадцатая ступень на пути к Богу и Дьяволу – та, что ждёт тебя в конце пути.

Белая лодка. Серое небо. Чёрная бездна.

СестРен. Нерождённое дитя, сестра, поглощённая сестрой.

Ка-Рен. Тёмный двойник, доппельгангер[87], лишённый бытия и утративший имя. Душа, запертая в клетке из плоти, запрятанная и забитая. Эрика и Ева, две половинки бабочки по имени Жозлин, две буквы начала имён дочерей, дающих крылья матери.

Вышедшее из моря должно вернуться в него.

Когда спасатели поднялись на маяк, то нашли лишь растерзанный блокнот. От женщины не осталось и следа. Лишь несколько капель крови. Жозлин исчезла, и сложно было сказать – поглотило ли её море или приняло небо.

Он поднял блокнот и долго всматривался в охряную обложку. Он видел его. Помнил. Бежал от него на самый край света. Укрылся на маяке у старика. Нашёл сотни книг и тысячи легенд. Узнал о пределах мира и запредельном. Поверил в невозмоное.

В то лето он встретил её. Самую прекрасную женщину на свете. Талантливую, полную жизни, света и идей. Они покинули Аркенкхар и были счастливы, пока она не превратилась в самую несчастную женщину. Мать, потерявшую одну из близнецов внутри себя. Молчаливую свидетельницу убийства, бессильную помешать судьбе.

Он был готов на всё, чтобы вернуть ей свет.

Он любил её чуть меньше жизни, так как больше жизни любил их общую дочь.

Жозлин всё так же была прекрасна. Но теперь печаль прожигала её, выедала изнутри, лишая света и красок. И она стала избегать дочери. Видя, как та разговаривает с пустотой, называя её сестрой.

Врачи прописывали успокоительное и отдых, ссылались на послеродовую депрессию и истощение. Советовали провести лето на море, вдали от хлопот и забот. И он поверил им. Отвёз её туда, откуда она уже никогда не вернётся.

Он знал, что Жозлин давно кормит внутренних демонов. Но не думал, что один из них, оказавшись у места, его породившего, принесёт её себе в жертву.

Он мог спасти лишь одну. И он сделал выбор.

Она умерла задолго до того, как море вернуло её тело.

Он поклялся уберечь свою дочь от боли.

Уничтожить полную яда к собственному дитя книгу Жози Лин, найти и обезвредить шепчущие фолианты, добраться до иллара и обратить в ничто. Из обрывков памяти он создал Жозлин и вдохнул в неё жизнь, не отпуская лучшее, что любил. Он наполнил дом историями и окружил ими дочь. Где-то во всём этом он забыл себя, пока не встретил Ангела. На одной из ступеней. И глиняный саркофаг треснул.

Тринадцатая ступень – это всегда ад или рай. Но куда ты шёл всю свою жизнь, узнать суждено лишь в конце пути.

Из дневника выпало фото, то самое счастливое, что Эрика держала в кармане цветастого жилета. Девочка вынула своё и сравнила. Это было правдой – Жозлин существовала на самом деле, как и она сама, как и её сестра, пусть и не долго.

Эрика закрыла чёрный блокнот и спрятала фото в карман. Вернула блокнот и компас в стол, вышла из комнаты на лестницу, замерла. Ступеньки уходили вверх и вниз. Она могла вернуться обратно на виллу или подняться на самый верх, туда, где горит огонь.

И она сделала выбор.

Лестница закончилась. Сотни ступеней, редкие площадки, полные книжных стеллажей. И вот она наверху. У самого фонаря, что горит призрачным синим светом. Вокруг стекло и решётка, как клетка французского окна. За ним – ночь и десятки отражений её самой.

Ветер ударил в стекло, завыл, Эрика отшатнулась, спиной ощутила жжение. Скинула рюкзак и ткань расплавилась. Её летний дневник ожил, затрепетал и раскрылся на куске страницы темной книги.

«Всё повторяется. Снова».

Девочка обернулась к морю и услышала рокот. На той стороне бушевал шторм.

– Проклятый король, – Эрика сжала кулаки. – Ты разрушил мою семью!

Свет фонаря дрогнул, втянулся в раскрытую книгу, на миг погаснув и ослепив девочку, но когда разгорелся вновь, то перед Эрикой стояла её точная копия. Лишь глаза у двойника сияли сапфирами, а волосы были белее снега.

– Сестра, – простонал доппельгангер, протягивая в мольбе руки. – Освободи меня.

Эрика отшатнулась. Стёкла вокруг превратились в зеркала, её окружил хоровод отражений. Все они беззвучно раскрывали рты и черными провалами глазниц смотрели на неё. Они требовали обратно своё имя и свою жизнь. А затем закружились, словно неистовая сила принялась вращать маяк, как волчок, вокруг Эрики.

Колени подкосились, девочка рухнула на пол, зажмурилась и закрыла уши руками. Лишь бы не слышать и не видеть. Наступила тишина. Эрика осторожно раскрыла глаза. Посечённый ресницами мир слился в единое белое безмолвие. Она вновь очутилась в лодке. В надежде увидеть отца, Эрика обернулась, но у уключин сидела её сестра-двойник и держала на коленях раскрытую книгу.

– Ты и есть моя сестра? – спросила Эрика, задумалась, вспоминая последнюю историю. – Ева. Так тебя зовут. Правая сторона крыльев Жозлин.

Эрика перегнулась через борт, намочив руку в воде и начертила на дереве лодки две буквы – Э и Е, проведя меж ними вертикальную черту. Символ ожил, превратился в бабочку и вспорхнул.

Покружив над лодкой, бабочка опустилась на палец Эрики, и девочка протянула руку к сестре. Та робко коснулась своим пальцем её, и бабочка перелетела.

– Ева, – прошептала девочка и улыбнулась. – Меня зовут Ева.

Подул ветер, разрывая туман, и Ева схватила руки Эрики.

– Он нашёл нас, надо спешить. Помни, он лишь тлен, вся его сила в чужих жизнях, а сам он – всего крупинка. На маяке его сила и погибель. Зов Кракена. Доверься ему!

Налетевшая волна обрушилась на лодку, разбивая в щепки. И Эрика очутилась вновь на маяке. Одно из стёкол разлетелось, и дождь хлестал прямо на неё.

Демон, принявший облик Евы, стоял неподвижно, оскалившись рядами мелких острых зубов, и сверкал жёлтыми углями глаз.

– Познакомилась с сестричкой? – ехидно спросил он и прикрыл рот рукой. – Упс, что это я? Вы ведь уже знакомы.

Он сделал шаг к Эрике, и голос иллара загрохотал:

– Это ведь ты убила её!

Все стекла вокруг лопнули, разлетелись, осыпались синими мотыльками, и неистовый ветер ворвался на маяк. Но голос чудовища перекрывал всё.

– Пока ты болтала с сестричкой, смотри, кого я нашёл.

Рука демона удлинилась, превратилась в когтистую лапу. Он потянулся за фонарь, что-то ухватил и вытащил.

Эрика не могла поверить в увиденное – чудовище держало Мишель. Рот девочки был залеплен чёрной вязкой смолой, руки связаны канатом, а во влажных от слёз глазах застыл ужас.

– Благодарю за твоё подношение, Рика, – рассмеялся демон и облизнулся. – Ой, не удивляйся! Старая медведица так старалась, плела свои фитюльки-защитюльки. А ты клац!

Пальцы демона обернулись ножницами, и он чиркнул ими в воздухе.

– Клац! И твоя подружка моя!

– Мишель! – не поверила глазам Эрика. – Но как?

– Ты меня не слушаешь? – рыкнул демон. – Я ж говорю – клац и её любопытный нос уже тут!

Маленькая Арно брыкалась, издавая неясные звуки. Иллар прислушался, кивнул.

– Говорит, пошла за тобой. И, – демон вновь закивал. – Лепечет бред про дружбу. Она вообще в курсе, что связалась с убийцей?

– Заткнись! – Эрика выхватила из кармана нож и выставила вперёд. – Отпусти её!

– Ой, – иллар закатил глаза. – Узнаю ножичек. Твой папочка им вспорол себя прежде, чем спалить дом.

Демон принял облик отца, и теперь из запястий его капала чёрная жижа, плавя пол.

– Ты врёшь! – мотнула головой Эрика, второй рукой обхватывая дрожащий нож.

– С чего мне врать? – оскорбился демон. – Ты до чёртиков надоела своему родителю, и он решил покончить со всем разом. Хотя, постой…

Иллар постучал когтём по носу.

– Постой, постой, постой… Твоя матушка поступила так же. Что-то никто не хочет оставаться с тобой, Рика. Пора и тебе отправиться к ним.

– Нет! Ты врёшь! – голос девочки сорвался, но она лишь крепче вцепилась в нож. – Отпусти Мишель!

– Отпустить? Вот так?

Рука демона вытянулась, тело Мишель пролетело мимо в окно и зависло над клокочущим океаном.

– От-пус-ка-ю, – протянул демон, разгибая когтистые пальцы.

– Нет! – вырвался вопль отчаянья у Эрики, нож выпал из рук, и сама она осела на пол. – Что ты хочешь?

– А вот это я понимаю, люблю торги и переговоры, особенно с теми, кому и предложить нечего.

Иллар втянул Мишель обратно, припечатал к решётке, оставшейся от окон, опутал черными жгутами и шагнул к Эрике.

– Признаться, я хочу тебя съесть, Рика, – демон оскалился так, что лицо, маска отца девочки, натянулось и треснуло, обнажая множество игольчатых клыков. – Ты так дивно пахнешь межмирьем, что никакие дурацкие цветы не смогли перебить этот восхитительный аромат.

– Жасмин, – прошептала девочка.

– Как бы он тебя не скрывал, – демон спрятался за ладошки, резко раздвинул их и скорчил рожу. – Я тебя нашёл! Мою драгоценную невинную убийцу. Ты пришла в этот мир, как я – поглощая жизни. И я жажду твою силу, твою боль, твой страх и твоё отчаяние.

По лицу Эрики потекли слёзы.

– Нет-нет, – завопил демон и слизнул их мерзким чёрным языком, шершавым, как наждачная бумага, так, что кожа девочки мигом покраснела и покрылась волдырями. – Мы не должны растрачивать наше сокровище.

Морда чудовища была так близко, что Эрика задыхалась от приторно сладкого тлена его дыхания.

– Моя великолепная убийца, продолжай есть себя изнутри, я чувствую твою вину, что слаще крови. Ты погубила свою сестру, свою мать, своего отца, свою подругу. Всё, к чему ты прикасаешься, обращается в тлен…

Пасть демона продолжала растягиваться, маска человеческого лица хлопьями слетала прочь.

– Позволь мне поглотить тебя всю, без остатка…

Девочка закрыла глаза, желая очутиться посреди белого океана на лодке.

– Ты не виновата, – голос Евы коснулся её разума, а прохладная призрачная ладошка легла на руку. – Я всегда была с тобой. На крыше книжного логова, в чехарде с духами, на восьмой ступеньке нашей лестницы и даже в лодке посреди океана.

– Ты была со мной? – удивилась Эрика, моргая от яркого солнца.

Туман рассеялся, и они были посреди зеркальной глади моря. Ева повела плечами точно так же, как это делала Эрика.

– Я хотела показать тебе моих друзей, – она опустила руку за борт, и из воды вынырнул кругломордый дракончик с тремя парами глаз.

– Ты и есть мой дар? – Эрика переплела свои пальцы с призрачными пальцами сестры. – Благодаря тебе я слышу книги и вижу духов?

Ева рассмеялась.

– Ты такая смешная, Эрика. Ты сама и есть дар. Ты разве не слышала, как иллар проболтался?

Эрика удивлённо округлила глаза.

– Он жаждет твою силу, дурёха, – улыбнулась Ева. – Значит, у тебя есть всё, чтобы противостоять ему. Не уступай!

– Но как мне его победить? – взмолилась Эрика.

– Посмотри страху в лицо и поймёшь.

Эрика раскрыла глаза. Перед ней была тёмная бездна в венце острых клыков. Пасть иллара наполнялась вязкой слюной, язык подрагивал, а в самом центре сверкала чёрная жемчужина.

– Ты лишь крупица тлена в перламутре, – прошептала Эрика и, метнув руку в пасть чудовища, вырвала жемчужину. – On ne passe pas!

Демон взвыл. Маяк задрожал. Эрика отползла, продолжая сжимать частицу иллара. Перламутр прожигал ладонь, пахло палёной кожей.

«На маяке его сила и погибель. Зов Кракена. Призови его!»

Эрика нашарила взглядом Мишель, бросилась к подруге. Свободной рукой принялась рвать жгуты. Подобрала нож, дело пошло быстрее. Мишель отплёвывалась от чёрной слизи, но была цела. Подруги обнялись.

– Нам надо бежать. – Прошептала Эрика. – Возьми.

Она передала нож Мишель, и они кинулись вниз по ступеням, держась за руки и не давая друг другу упасть. Поравнявшись с каморкой смотрителя, Эрика остановилась, и маленькая Арно чуть не сбила её с ног.

– Нам нужен компас! – Эрика метнулась к столу. – Я не могу больше держать иллара, он врастает в меня.

Она выдернула ящик, выворачивая его содержимое. Металлическая коробочка покатилась, Мишель поймала её и щёлкнула замком. Крышка с кракеном откинулась.

Эрика разжала кулак, жемчужина на половину вросла в кожу и продолжала выгрызать плоть девочки. От раны тянулись чёрные нити, опутывали ладонь, поднимались выше по руке.

Эрика выхватила у Мишель нож, и сковырнула частицу проклятого короля. Жемчужина, вместе с каплями крови упала в шкатулку компаса, и девочки захлопнули крышку.

Кракен ожил, его щупальца зашевелились, вышли за край крышки, потянулись ко дну компаса и вросли, намертво запечатав футляр.

Девочки глянули друг на друга глазами, полными страха и слёз.

– У тебя кровь, Рика, – всхлипнула Мишель, беря ладонь подруги.

– Видела бы ты того парня, – вымученно улыбнулась Эрика.

Мишель заплакала и обняла Эрику. Эрика на миг прикрыла глаза, падая в тепло и покой. И в тот миг, она могла поклясться, что чувствует на себе не только дыхание Мишель, но и лёгкое касание Евы.

– А теперь давай сваливать из этого проклятого места, – выдохнула Мишель, отрывая кусок футболки и заматывая кровоточащую ладонь мизинчиковой сестры. – И монетку в море, чтобы вернуться, бросать не будем!

Эрика сунула руку в карман, пошарила и сконфуженно пожала плечами:

– Кажется, поздно, – подарок Мишель исчез. – Она сама выпрыгнула.

От очередного раската грома камень вокруг задрожал, девочки переглянулись и вскочили на ноги. Они выбежали из сотрясаемого дождём и агонией демона маяка, влезли в лодку, отвязали канат, и беснующееся море подхватило их.

Эрика тронула Мишель за плечо:

– Ты видишь это? – прокричала девочка, стараясь пробиться через рокот шторма.

Из моря вырвались огромные щупальца, обвили маяк, сжали и раздавили. Синий фонарь погас.

Девочки легли на дно лодки, вцепившись друг в друга и сжимая компас Кракена. Вокруг и внутри бушевала буря.

– Это покруче битвы за дерево, – рассмеялась Мишель. – И мы опять победили!

Эрика улыбнулась и ухватилась своим мизинцем за мизинец маленькой Арно.

Проснулись они, услышав шум. Яркое солнце обжигало кожу и слепило глаза. Ужасно хотелось пить. Всклокоченные и изнурённые, они ухватились руками за борт лодки и выглянули, всматриваясь в сторону неясного гула, что не походил на привычный крик чаек и плеск волн. Вдали сверкнула точка, которая приближалась, принимая очертания катера. Он становился всё больше и больше, и вот уже на нем было можно разглядеть силуэты.

– Мама, – выдохнула Эрика, увидев женщину в белом развевающемся платье, держащую шляпу.

– Папа, – прошептала Мишель, вглядываясь, и закричала что было сил. – Папа!

«Дрейфующую лодку с девочками обнаружили спустя три дня после их исчезновения. Как им удалось отделаться лишь небольшими солнечными ожогами, осталось загадкой. Как и то, что на протяжении всех дней их браслеты со встроенным gps-трекером молчали. Только на третий появился сигнал.

Они просто возникли посреди моря!

Кроме Эрики и Мишель Арно в лодке был найден небольшой нож и круглая металлическая шкатулка с кракеном, которую так и не удалось открыть.

Дальнейшее расследование не принесло никаких результатов. Комментарии девочек для нашей газеты получить не удалось – Арно оградили их адвокатами и охраной, а спустя пару дней покинули Аркенкхар».

Эпилог

31 августа

Мишель влетела в комнату Эрики и плюхнулась на кровать. На ней была пижама в единорогах, а золотые локоны торчали во все стороны, как стог сена.

– Рика! Быть ранней пташкой в последний день лета – сущее преступление! – воскликнула Мишель.

Она удивлённо смотрела на подругу и, теперь уже официально, а не просто на мизинчиках, сестру. Та стояла у клетки Пирата, расчёсанная и одетая во всё приличное, разве что кроме этого ужасного цветастого жилета. Но Рика так его любила, что снимала разве что на ночь.

– Даже лето сегодня грустит, умирая, – маленькая Арно махнула в сторону окна.

День, и правда, обещал быть хмурым. Небо заволокли тучи, краски выцвели, птицы, и те пели как-то безрадостно, чувствуя приближение осени.

– Доброе утро, Миша, – улыбнулась Эрика, почёсывая крыса, который уже взобрался ей на плечо. – Ты же тоже давно не спишь.

– О да! – маленькая Арно поманила подругу. – И не зря!

Эрика опустилась рядом на кровать и Мишель, склонившись, зашептала:

– Совершенно случайно я услышала разговор отца вчера вечером, – на взлёт бровей Эрики она отмахнулась. – Ты уже спала. А непроверенные факты хуже мокрых ботинок, сплошной дискомфорт и конфуз! Так что я потратила приличный кусок ночи, но всё узнала!

– Узнала что? – любопытство заставило Эрику придвинуться ближе.

Мишель достала планшет, свежий подарок отца и новый предмет постоянных споров-ссор Виктора и Анжелики, и повернула экран к Эрике.

– У нас в классе будет новенькая!

С экрана смотрел мужчина возрастом не младше отца Мишель, но с более открытой улыбкой и весёлым зелёным прищуром.

– Староват он для шестого класса, – хмыкнула Эрика.

– Его дочь – Катарина! – возмутилась Мишель. – Будет учиться с нами!

Эрика присмотрелась к мелкому шрифту у фото:

– Профессор истории, антропологии и культурологии, почётный член Исторического общества Корвинграда…

– Да-да, – перебила её Мишель. – Но там не пишут главное! Что я услышала вчера.

– Совершенно случайно, – иронично напомнила Эрика.

– Совершенно! Как провидение!

– Да рассказывай уже, Миша! – не выдержала Эрика.

– Отец передал ему компас Кракена на анализ! Тот самый!

– О! – только и могла ответить Эрика. – Думаешь, он ради него приехал?

– Как знать! Но мы должны подружиться с новенькой, с этой Катариной, чтобы быть в курсе происходящего!

– Думаешь, она что-то знает о делах и работе отца? – с сомнением спросила Эрика.

– Дети знают больше, чем думают их родители, – Мишель скептически глянула на подругу. – Ну, почти все дети.

– Не все дети случайно подслушивают, – пожала плечами Эрика.

Мишель отмахнулась.

– Ещё будет какой-то пацан из деревни с наследством от деда.

– А про него ты как узнала?

– Совершенно случайно!

Эрика рассмеялась.

– Ты готова, mon cheri? – в дверях появилась Анжелика, но, увидев Мишель, уточнила: – Эрика.

– И тебе доброе утро, maman, – фыркнула Мишель, убирая планшет и всё ещё дуясь на неприятие матери гаджетов по программе 24/7.

На Анжелике было светлое длинное платье. Словно вызов последнему дню лета, который натянул серые тучи над вороньим городком.

– Да, – немного смущённо улыбнулась Эрика, вставая с кровати.

– Тогда пошли, Рами нас уже ждёт.

– И куда это вы вместе собрались? – притворно возмутилась Мишель, прищуриваясь. – Если пойдёте без меня в кафе на перекрёстке, я сбегу из дома и стану экоактивистом!

– Будешь спасать и считать ворон? – Анжелика изобразила ужас, округлив глаза и прикрыв рот руками.

– Нет! – отрезала Мишель. – Если сбегать, то на край света, а если спасать, то китов!

– Не переживай, Миша, – Эрика посадила крыса обратно в клетку и взяла со стула сумку. – Мы точно не пойдём в кафе на перекрёстке без тебя.

– Не берёшь Пирата? – вот теперь Мишель распирало настоящее любопытство, и она крикнула в спину подруге: – Я буду держать его в заложниках! И кормить чипсами!

Дорога заняла почти час. Эрика с любопытством разглядывала сельские пейзажи, сменившие город. Поля цвета старого золота и всё ещё ярко-зелёные луга, тёмный малахит лесов, крохотные белые домики с черепичными крышами, похожие на грибочки с красными шляпками.

Рами обсуждал с Анжеликой черничный пирог Мари и то, как второй год сражается за его рецепт для своей жены. Эрика удивилась, что у Рами за пределами этого чёрного глянцевого автомобиля есть другая жизнь и целый свой мир. Почему эта мысль не приходила ей раньше?

Отец однажды сказал: «У всего есть предыстория и продолжение, а жизнь намного запутаннее и шире книжных страниц».

Теперь же Эрика бы добавила, что хуже всего то, что за пределами обложек и корешков нет всезнающего автора, который расскажет, что произошло на самом деле, а главное – почему.

– Мы выйдем тут, – Анжелика чуть тронула плечо Рами. – У ворот.

Машина остановилась. Эрика выбралась на мягкую подстилку из сосновых иголок и посмотрела вверх. Небо тут было светлее, а может, это лишь казалось из-за великаньих сосен, обступивших её со всех сторон. Таких впечатляющих, что девочка сначала даже не заметила высокий забор, отсекающий часть леса, и ворота. Чугунные, чёрные, с переплетёнными ветвями и чёрной птицей, несимметрично сидящей на самом верху. Но вдруг птица вытянула шею, раскрыла клюв, обнажая алую глотку, и каркнула. Девочка отступила на шаг, налетев на Анжелику, и та погладила её по плечу.

– Всего лишь ворон, милая, пошли.

Арно подошла к воротам, приложила пластиковую карточку, и сбоку открылась небольшая калитка, которую девочка тоже не заметила. Женщина кивнула дежурному в будке и прошла мимо. Эрика держала Анжелику за руку.

Постепенно лес отступил, сменился садом, небольшим прудом с цветущими белыми лилиями и яркими карпами. Кое-где на скамейках сидели люди, многие в неяркой синей униформе. Клумбы с цветами, свежие и ухоженные, уютные беседки, пересвист птиц и треск насекомых. Лето словно не собиралась покидать это место. Затем показалось здание, большое, каменное, с вытянутыми окнами и башенками на крыше. Больше похожее на старый особняк или частный пансионат для избранных, чем на психиатрическую клинику.

Анжелика остановилась и посмотрела на девочку.

– Ты точно готова, милая?

Эрика нерешительно кивнула.

Отец сидел в кресле возле окна. Лёгкий ветерок слегка трепетал невесомую вуаль, отчего весь мир по ту сторону палаты дрожал и казался подёрнутым лёгким туманом.

– Папа, – Эрика обошла кресло и посмотрела ему в лицо.

Взгляд был пустой. Девочка огляделась в поисках его очков, но их нигде не было. Так непривычно смотреть на его обнажённое и неподвижное лицо. Впервые их разделяла лишь одна стеклянная стена.

– Хочешь, чтобы я осталась? – участливо спросила Анжелика, но Эрика покачала головой. – Тогда я буду ждать тебя внизу.

– Красивый вид, – девочка бросила взгляд в окно.

С третьего этажа был виден пруд с карпами, но кусты почти скрывали прогуливающихся пациентов и медперсонал. Если бы не приглушенные редкие голоса, создавалось ощущение, что мир за окном необитаем.

Эрика присела сбоку кресла, обхватила руку отца и вновь заглянула в его глаза.

– Я была в Аркенкхаре, – шепнула девочка. – Я теперь всё знаю.

Она замолчала, но ничего не изменилось в лице отца, не единого движения или тени. Анжелика предупреждала об этом, говорила, что его разум заплутал и не может вернуться в тело. Но Эрика знала, что всему виной иллар, и что сейчас лодка отца где-то там, в бесконечном тумане посреди безмолвного океана, в окружении призраков…

– Я знаю, что произошло, – Эрика зло смахнула незваную слезинку, скатившуюся по щеке. – Ты ни в чем не виноват, папа. А ещё…

Девочка пошарила в сумке, достала красный шнурок с замысловатым узлом и завязала на запястье мужчины, поверх затянувшихся глянцевых шрамов.

– Я найду способ вернуть тебя, – горячо прошептала она и сжала руку отца. – Но обещай мне не сдаваться.

Эрика не могла сказать точно, почудилось ей или всё было на самом деле, но на крохотный миг она почувствовала, как отец сжал её пальцы в ответ, и увидела вспыхнувшую синюю искру.

1 октября

Вернувшись домой, Виктор Арно плеснул себе в стакан виски и проверил почту. Ничего. Сжав кулаки, он посмотрел на телефон. Набрал по памяти номер. Выслушал бесконечную череду долгих гудков. Отшвырнул аппарат, откинулся в кресле, устало прикрыл глаза. Интуиция его никогда не подводила, отчего же он упорно не хотел прислушиваться к ней сейчас?

Нет, время ещё есть.

Он открыл ноутбук, щёлкнул на значок браузера, набрал адрес. Появились мелькающие картинки марок, колонки объявлений, фотографии коллекций пользователей. От безвкусного аляповатого сайта свело зубы. Виктор щёлкнул на личный кабинет, ввёл логин и пароль. Мелькнуло приветствие, высветился аватар и имя Huginn. Он перешёл в раздел сообщений и нашёл пользователя Muninn[88].

Не в сети. Но был вчера, значит, шанс есть.

Пальцы застучали по клавиатуре, набирая письмо:

«Дорогой друг, надеюсь, твоё молчание не предвестник беды. Накануне вновь читал твоё заключение. Вновь не нашёл причин для беспокойства. Да, прогноз туманен, но не столь чёрен, как ты считаешь. Прошло почти три месяца, никаких рецидивов. Безусловно, пережитое не могло не оставить след. Но любые следы со временем бледнеют и зарастают травой, если не перекапывать землю. Да, она продолжает верить в одержимость отца демоном, называя того иллар. Но уже не говорит об этом. По крайней мере, открыто. А. не покидает её и, кажется, между ними установилась связь. Истосковавшаяся по материнской заботе и любви девочка прониклась к А. особой привязанностью. Я оставлю её в гнезде, чтобы проверить, насколько «обычная» жизнь будет способствовать исцелению ран. То, что внутри фантазии она пытается трактовать символы, уже огромный плюс. Но всё это следует держать в рамках. Тут ты прав. Общество М. также благотворно, как мы и предполагали, она подавляет тень. Они вместе ходят на занятия, прорабатывают пережитое через сказительство. Недавно приняли в свою компанию дочь нашего общего друга.

Слышал о твоём новом пациенте. Удивительный случай. Хотел поговорить лично, но твой офис закрыт, а на звонки ты не отвечаешь. Попечители волнуются. И не только они. V переживает, ответь хотя бы ей.

Я видел тебя на записи. Надеюсь, ты проявишь благоразумие и оставишь попытки. Свяжись со мной как можно скорее.

10–11 ~ 11–10

P.S. Скрываться в тёмной комнате можно лишь пока не вспыхнул пожар».

Виктор нажал кнопку «отправить» и плеснул ещё королевского оленя в стакан. Не успел он подумать, насколько необдуманно поступил, как ноутбук пикнул. На сайте филателистов, возле иконки с аватаркой, мигало одно непрочитанное сообщение. Арно открыл его:

«Если хранить все ключи в одной связке, не велик ли шанс потерять доступ ко всем дверям?»

Последняя страница

Она поставила точку. Ещё одна история завершена. Теперь если что и связывает их, так только прошлое, а в будущем каждая из них пойдёт своим путём. Оставляя ли следы, меняя ли судьбы. Так ли это и важно, когда всё, что хотелось, было рассказано.

И каждый раз, когда ты дойдёшь до этих строк, ты тоже ощутишь, что всё позади. Было ли оно правдой или вымыслом, сказкой или былью.

Что показала тебе книга и что получила взамен?

А главное – кем она была?

15 июля 2024

Колыбельная

«А в море том навек покой, покуда крепок сон», —

Так слышал он, скользя средь волн и правя чёлн на мол.

«Приди ты к нам в полночный час, останься до утра.

С рассветом станешь чист как снег и ярок как заря.

Умоем мы твоё лицо, чтоб слёз не ведал ты.

Расчешем локоны твои, от тяжких дум тоски».

Но он упорно отвергал дары морских сирен.

«Не в силах я принять ваш дар, хоть вечность посули.

Там, у зелёных тихих вод, горит огонь моей,

Единственной и на века, прекраснейшей из дев.

С уловом, без, в тоске иль нет, я к милой поспешу.

А ваших хладных рыбьих душ я вовсе не прошу».

Вскипело море, грянул гром, и смолкли голоса.

Завыли ветры, дрогнул чёлн, и нету рыбака.

«Не важно, что в твоей груди, огонь или вода,

Ты будешь наш в полночный час. Навеки. Навсегда».

Горели лёгкие огнём, и сердце холодом сковало,

Но улыбнулись вдруг уста: «Для смертных смерть – всего начало».

В последний миг он видел дом. Свечу в руках у той,

Кто не дождётся в этот раз, и слышал жуткий вой:

«Мы будем звать её к себе, и голос будет твой.

Она придёт к тебе на дно, увидит, что ты мой!

И вдоволь мы возьмём тепла, которым ты манил,

Горячей смертной крови той, которой нас корил.

Мы выпьем жизнь её до дна, и вкусим плоти сласть.

Пусть будет вам дана душа, её нам не отнять.

Но мы похитим навь и явь, наполним ядом сон.

Мы будем петь, и устоит пред нами лишь глухой».

«Пока горит огонь в ночи, пока стоит маяк

Одно вам не украсть никак, вовеки не сломать».

«И что же то?» – взъярились девы,

и волны окатили твердь.

«Что может быть сильнее страсти?

Страшнее смерти? Месть?»

Но рыбака глаза потухли, и сердце прекратило ход.

Минула полночь. Шторм утих, и разгорелся вновь восход.

На моле девушка стояла, и взгляд её тонул

в волнах.

Кричали чайки, провожая улов богатый на чёлнах.

Тянули сети рыбаки. Заря несла лихой напев.

Надежда – вечное проклятье, что хуже

яда морских дев.

Примечания

1

Есть немало названий цветов, доставшихся нам из прошлых веков. Говорят, «медвежье ушко» иначе именовалось Байроновым цветом и орельдурсовым. Что было калькой с французского oreille d’ours – «медвежье ухо». По сути, это близкий к каштановому оттенок коричневого цвета. Отец Эрики любил находить и подчёркивать в дочери особенности, даже в самом обычном, и делал это совершенно прелестным образом.

2

«Тёрнер и Хуч» (англ. Turner & Hooch) – американский художественный фильм 1989 года, невольные напарники: детектив Скотт Тёрнер и свидетель преступления пёс Хуч. Чип и Дейл – бурундуки-напарники, герои мультсериала «Чип и Дейл спешат на помощь» (англ. Chip ‘n Dale: Rescue Rangers), созданного студией Walt Disney; первая серия вышла 4 марта 1989 года.

3

Персонажи трилогии Дж. Р.Р.Толкина «Властелин Колец».

4

Персонажи киноэпопеи «Звёздные Войны», Дарт Вейдер – отец Люка.

5

Эдгар Аллан По – американский писатель, поэт, эссеист, литературный критик и редактор, представитель американского романтизма (1809–1849).

6

Книги смерти (лат).

7

Игон Спенглер и Рэймонд Рэй Стэнц – персонажи американской франшизы «Охотники за приведениями».

8

Рэй Стэнц владелец книжного магазина Ray’s Occult Books.

9

Персонажи цикла романов Джоан Роулинг «Гарри Поттер».

10

Персонажи «Скуби-Ду» (англ. Scooby-Doo) – серии мультипликационных сериалов и полнометражных мультфильмов компании Hanna-Barbera (1969 – н.в.)

11

От тяги основателей к латыни осталось и название – infirmaria corpus, в котором время обглодало «p», превратив в «v», и корпус больницы превратился в лечебницу чёрных птиц. Ещё большему укоренению этого названия способствовала форма медсестёр прошлых веков – часть из них были черны, как галки в своих монашеских одеяниях, другие же, не принявшие постриг и ведущие жизнь мирскую, но служащие на благо общества, серы, как вороны.

12

Стоунхендж – внесённое в список Всемирного наследия каменное мегалитическое сооружение в графстве Уилтшир, Великобритания.

13

Отцу Эрики повезло получить первое издание «Хоббита» Дж. Р. Р. Толкина, выпущенное в 1937 году.

14

Имеется в виду кинотрилогия Питера Джексона «Властелин колец».

15

Фурин (яп. фу: «ветер», рин «колокольчик») – традиционный японский колокольчик, сделанный из металла или стекла, с прикреплённым к язычку листом бумаги, на котором иногда изображают стихотворный текст.

16

Считается, что в 48–47 гг. до н. э. Юлий Цезарь воевал в Египте, в результате чего в Александрийской библиотеке случился пожар. Хотя единого мнения на этот счёт и нет, но, если верить Сенеке, сорок тысяч книг было уничтожено. В любом случае, библиотека выстояла и погибла в пожаре позднее, примерно через три века.

17

Мышь из научно-фантастический рассказа Дэниела Киза «Цветы для Э́лджернона» (англ. Flowers for Algernon).

18

«Рождественская песнь в прозе: святочный рассказ с привидениями» (англ. A Christmas Carol in Prose, Being a Ghost Story of Christmas) или «Рождественская песнь» (англ. A Christmas Carol) – повесть-сказка британского писателя Чарльза Диккенса, вышедшая в 1843 году.

19

«Письма Рождественского Деда» (англ. The Father Christmas Letters) – серия сказочных произведений Дж. Р. Р. Толкина, написанных им для своих детей в форме писем от Рождественского Деда. «Письма» Толкин писал в течение 23 лет. Каждое письмо было доставлено в конверте, с нарисованными Толкином марками и штемпелями.

20

Сильвер на англ. «серебряный», а также имя персонажа романа Роберта Льюиса Стивенсона «Остров сокровищ», пирата XVIII века Долговязого Джона Сильвера (англ. Long John Silver). Потерял левую ногу в сражении.

21

«Кентервильское привидение» (англ. The Canterville Ghost) – сказка Оскара Уайльда.

22

Амиши или амманиты – религиозное движение, зародившееся как самое консервативное направление в меннонитстве и затем ставшее отдельной протестантской религиозной деноминацией. Амиши отличаются простотой жизни и одежды, нежеланием принимать многие современные технологии и удобства.

23

Луддиты – участники стихийных протестов первой четверти XIX века против внедрения машин в ходе промышленной революции в Англии. Сейчас термин применяется к людям, которые борются с достижениями инновационных технологий.

24

Технофобия – страх или неприязнь к передовым технологиям или сложным электронным устройствам. Страх перед техническим прогрессом вообще.

25

Тесты коэффициента интеллекта используют шкалу от «яркого/просветлённого» до «глубоко одарённого». Эрика скромно ставит себя на вторую снизу ступень одарённости.

26

Пишущие машинки Remington начали производить в США с 1897 года. Тот факт, что печатная машинка выпускалась на военном предприятии, не раз заставлял отца Эрики шутить, что слова порой страшнее пуль. В доме Эрики Remington Portable 3 1932 года выпуска: изящная машинка, позволяющая печатать двумя цветами.

27

Привет (фр.)

28

Моя дорогая (фр.)

29

Ты не моя подруга! Извращенка! (фр.)

30

Кобальт – это серебристо-белый, слегка желтоватый переходный металл с розоватым или синеватым отливом, а кобольд – духи в мифологии северной Европы, в том числе, населяющие шахты и похожие на гномов.

31

Уолтер Крейн (1845–1915) – художник английского модерна, график, архитектор-декоратор, живописец, художник по тканям и теоретик искусства.

32

Тамарин – род обезьян из семейства игрунковых. Обитает исключительно в северо-западной Колумбии, в районе у побережья Карибского моря. Находится на гране исчезновения.

33

Льюис Кэрролл. «Приключения Алисы в Стране Чудес», в переводе Н. Демуровой.

34

Уильям Шекспира «Гамлет», в переводе М. Вронченко (1828).

35

Александр Пушкин «Что в имени тебе моем…».

36

Слова приписываются Гераклиту, оригинального сочинения не сохранилось. Цитата широко известна из цитирования в диалоге Платона «Кратил». В пер. Т. В. Васильевой.

37

Виктор Гюго «Собор Парижской Богоматери», пер. Н. Коган.

38

Мой целитель души (фр.)

39

Со странностями (фр.)

40

У крыс сердце бьётся со скоростью 250–400 ударов в минуту, а в норме для десятилетней девочки – 85.

41

Птифур – небольшое сдобное печенье с повышенным содержанием сахара, жира и яиц. Как правило, продаётся набором из разных сортов изделий.

42

Мильфей (мильфёй, от фр. mille-feuille – «тысяча листов», – десерт французской кухни на основе слоёного теста с кремом.

43

Саварен – французский десерт, выпечка из дрожжевого теста кольцеобразной формы. Создан в начале XIX века французскими кондитерами – братьями Жюльен. Назван в честь французского судьи, писателя, гурмана и ресторанного критика Жана Антельма Брийя-Саварена.

44

Парфе́ – холодное сладкое блюдо, известное с 1894 года. Готовится из сливок, взбитых с сахаром и ванилью, а затем замороженных в металлической форме.

45

Крокембу́ш – французский десерт, высокий конус из профитролей с начинкой, скреплённых карамелью или специальным сладким соусом, и украшенный карамельными нитями, фруктами, засахаренными цветами или миндалём. Используется как угощение в свадебных церемониях, при крещении, на Рождество.

46

Ведущая керамическая фабрика Европы в викторианскую эпоху, основанная в 1788 году Томасом Минтоном.

47

Девочки (фр.)

48

«Маргарита» – алкогольный коктейль на основе текилы с апельсиновым ликёром и соком лайма. Часто на ободок бокала добавляют соль, чтобы подчеркнуть вкус лайма и текилы.

49

Волшебно (фр.)

50

Персонажи «Книги Джунглей» Киплинга: питон Каа и вымышленный обезьяний народ Бандарлог, так же исп. «бандерлоги» для множественного числа.

51

Действуй! (фр.)

52

Бран Благословенный (англ. Brân the Blessed, буквально «Благословенный Ворон») – король Британии в уэльской мифологии

53

Людовик XIV – король Франции и Наварры с 14 мая 1643 года по 1 сентября 1715 года.

54

Уиджи – доска, с нанесёнными на неё буквами алфавита, цифрами от 0 до 9, словами «да» и «нет» и со специальной планшеткой-указателем. Использовалась для спиритических сеансов и контакта с духами.

55

Слова, приписываемые Бенджамину Франклину (Three may keep a secret, if two of them are dead).

56

Дьявол (фр.)

57

The Great Omar (англ.)

58

Пер. Германа Плисецкого

59

Момент (фр.)

60

Мишель перечисляет названия романов: А. С. Пушкин «Пир во время чумы», М. Шаффер и Э. Бэрроуз «Клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков», Д. Харрис «Шоколад», Р. Брэдбери «Вино из одуванчиков», Ч. Буковски «Хлеб с ветчиной», О. Генри «Короли и капуста».

61

Сборник небольших юмористических рассказов Д. Даррелла («Филе из палтуса»)

62

Оскар Уайльд «Портрет Дориана Грея», пер. М. Абкин.

63

Рэй Брэдбери «451° по Фаренгейту», пер. Т. Шинкарь.

64

Отсылка к словам, приписываемым Генриху Гейне: «Чем больше я узнаю людей, тем больше мне нравятся собаки».

65

Цитата из книги «Алиса в стране Чудес» Льюиса Кэрролла.

66

«Соломон Гранди» – английская считалка, помогающая запомнить дни недели. Впервые опубликовано Джеймсом Орчардом Холливел-Филипсом в 1842 году. Наиболее известный перевод:

«В понедельник родился,

Во вторник крестился,

В среду женился,

В четверг занемог,

В пятницу слёг,

В субботу скончался,

В воскресенье отпели —

Так жизнь пролетела

Всего за неделю».

67

Ретрит (от англ. «уединение», «удаление от общества») – международное обозначение времяпрепровождения, посвящённого духовной практике.

68

Кадавр (от лат. cadaver – «труп», «мёртвое тело») – наглядный экспонат, изготовленный из трупа человека для анатомических театров и экспериментов, в мифологии и фантастике – ожившие мертвецы или, реже, ожившие неодушевленные предметы.

69

Персонаж средневековой немецкой легенды, который избавил город Гамельн от крыс с помощью волшебной флейты, но, не получив обещанного вознаграждения, увёл детей из города, и никто их больше не видел.

70

Рэй Брэдбери «451 градус по Фаренгейту»

71

Арабская поговорка.

72

Дж. Р. Р. Толкин «Властелин колец. Том 1. Хранители кольца», пер. В. Муравьев, А. Кистяковский.

73

Этимология этого термина, данного исследователями Межмирья (Изнанки) ещё два века назад, до сих пор остаётся загадкой. По одной из версий, оно быть связано с латинским словом «illic», что означает «там». По другой, образовано от Ила (санскр. इला, IAST: Ilā) – означающего персонажа индуистской мифологии, изменяющего свой пол. Тем самым подчёркивалась запредельность сущности и её способность менять тела.

74

Да (фр.)

75

Круассаны восхитительны, мама! (фр.)

76

По утверждению французов – самый воздушный омлет в мире. Рецепт придуман матушкой Пуляр в 19 в. Француженка Аннет открыла гостиницу на острове Мон-Сен-Мишель. Её омлет, больше похожий на воздушное суфле, прославился на всю страну, привлекая гурманов из разных уголков. Гостиница существует до сих пор, рецепт хранится в секрете, а порция знаменитого омлета обойдётся в кругленькую сумму. Готовится блюдо на дровах в медной посуде, а сам омлет достигает высоты несколько дюймов.

77

Хорошо (фр.)

78

Спасибо (фр.)

79

On ne passe pas! (фр. Прохода нет) – военный лозунг Первой мировой войны, как призыв отстоять родную землю. Особую популярность приобрёл после битвы при Вердене. И от этой фразы идёт ¡No pasarán! (исп. (Они) не пройдут!) – лозунг антифашистского движения в Испании в 1936–1939 гг. Мишель использует эти слова в значении «не сдавать позиции», «не отступать от намерения».

80

Вот и чудесно (фр.)

81

Две соломинки (фр.)

82

Анимационный фильм «Русалочка» студии Дисней вышел в 1989 году. Именно в нем ведьму звали Урсула, и она была крайне отрицательным персонажем-полукракеном, в отличии от вполне нейтральной ведьмы сказки Ганса Христина Андерсена. Анимационный фильм «Белоснежка» вышел в 1937 году.

83

У осьминога три сердца: одно находится в голове (главное, которое гонит кровь по телу), а два – жаберных (перекачивают кровь через жаберную капиллярную сеть).

84

Происхождение термина связывают с традициями древних викингов, которые брали с собой в плавание клетки с воронами. В древние времена эти птицы играли роль средств навигации, так как, будучи выпущенными на волю, немедленно устремлялись к земле. Обычно клетки с воронами были закреплены в верхней части мачт. Прошло время, воронов брать перестали, но название закрепилось для наблюдательного пункта в виде открытой бочки, закреплённой над марсовой площадкой фок-мачты парусного судна.

85

По легенде, в 1263 году Колин из Кинтейл, глава клана Маккензи, спас короля Александра III от ярости нападавшего оленя. В знак признания этого благородного поступка король предоставил клану Маккензи право использовать эмблему королевского оленя. Винокурня находится в Шотландии, вблизи г. Инвернесс.

86

Обол Харона – серебряная монета в древней Греции, которую вкладывали усопшим для платы Харону за перевозку души с берега живых на берег мёртвых. Если не заплатить, то можно остаться на этом берегу и вечно метаться неприкаянным.

87

Доппельгангер – в литературе эпохи романтизма двойник человека, проявляющийся как тёмная сторона личности или антитеза ангелу-хранителю. По мнению некоторых исследователей, в египетской структуре души ему соответствует Ка.

88

Huginn и Muninn (Мыслящий и Помнящий) – имена воронов Одина.

Content

Хельга Воджик
Liber Obscura. Тёмная книга

Дождь

Часть первая Город воронов

Глава 1 в которой Эрика достигает двузначности Но даже желанный торт не в силах заменить громкие слова и подсластить тихое разочарование

Глава 2, в которой Эрике предстоит выбор И оказывается, что свобода – вещь весьма обременительная и энергозатратная

Глава 3 в которой Эрика находит книгу И книга та была необычной: способная очаровывать и вызывать отвращение…

Глава 4 в которой Эрика продолжает постигать книгу Ту самую, что способна вселять любовь и ненависть, создавать миры и менять реальность… Хотя об этом ещё никто не подозревает

Глава 5 в которой тайно-сказы пытаются раскрыть тайны Но, как известно, подобное никогда и никомуне получается провернуть с первого раза

Глава 7 полная проклятых книг и книжных проклятий Большей частью оставленных в прошлом и никак не грозящих нашим героиням, разве что самую малость…

Глава 8 в которой тайно-сказы идут по следу Хотя не мешало бы остановиться и подумать

Глава 9 в которой всё обращается в пепел А расследование заходит в тупик

Глава 10 в которой Эрика просит о помощи А книга рассказывает свою вторую историю

Пламя

Глава 11 местами категорически опасная Хотя всё происходящее в ней уже в прошлом

Глава 12 в которой вновь появляется ворон И случается невозможное

Слова

Глава 13 которая могла стать последней Если бы Эрика была обычной девочкой

Часть вторая Маяк кракена

Глава 14 в фрагментах французского окна В котором видны не только перекладины

Глава 15 в которой время и пространство ходят по кругу И сплетают морские узлы и узоры

Глава 16 которая лишний раз доказывает Как сложно расставлять и собирать точки

Глава 17 в которой явное становится тайным Хотя планировалось наоборот

Лестница Кракена

Эпилог

Последняя страница

Колыбельная

Примечания