Эрнст Толлер

Заметки из путешествия в Россию

Эпистолярные мемуары поэта и революционера Эрнста Толлера о поездках в СССР

© С. Тахтарова, Т. Заглядкина, И. Рахимбердиева, М. Сунцова, П. Ахметзянова, М. Васильева, Л. Юсупова, И. Алексеева, перевод, 2024

© Центр современной культуры Смена, Казань, 2024

© libra, 2024

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

© Кирилл Благодатских, дизайн, 2024

* * *

От редактора

Эрнст Толлер (Ernst Toller, 1893–1939) был драматургом и поэтом. А еще добровольцем на Первой мировой, пацифистом, политзаключенным, одним из лидеров Баварской Советской республики, командующим Красной армии, сценаристом Metro-Goldwyn-Meyer и самоубийцей. Ключевые драматические произведения он написал в тюрьме, они снискали ему славу не только главного немецкого экспрессиониста, но и самого известного в Германии политического заключенного. Его пьесы были переведены на 27 языков и ставились по всему миру. Не обошла слава Толлера-драматурга и в СССР: к его приезду на русском было опубликовано 9 его произведений, в московском Театре Революции Мейерхольд уже поставил «Разрушителей машин», в ноябре 1924 года состоялась премьера «Вотана освобожденного» в Большом драматическом театре. Толлер вновь приехал в СССР в 1934 году. Он выступал на Первом Всесоюзном съезде советских писателей. Кроме короткой заметки непосредственно после Конгресса в издававшейся в СССР Deutsche Zentral-Zeitung никаких заявлений или заметок по поводу этого визита он не сделал. Последняя публикация произведений Эрнста Толлера на русском языке относится к 1935 году.

Первый визит Эрнста Толлера в СССР состоялся весной 1926 года (он прибыл в Москву 5 марта) и продлился около 10 недель. Толлер посетил Москву и Ленинград. Формальным поводом послужило приглашение от сестры Троцкого Ольги Каменевой, возглавлявшей Всесоюзное общество культурных связей с заграницей. Жил Толлер в Москве за свой счет, во второсортном, но дорогом отеле «Тироль» (Садовая-Триумфальная, 7, здание не сохранилось), в котором жил и Беньямин. Журнал «Прожектор» вышел с портретом Толлера во весь титульный лист[1].

Досадный финал путешествия Толлер описывает сам, не будем останавливаться на этом эпизоде. Но необходимо отметить, что сторонние рассказы об этих событиях свидетельствуют о весьма противоречивом отношении немецких интеллектуалов к фигуре революционного драматурга. Так, Беньямин в «Московском дневнике» называет историю, случившуюся с Толлером, «кафкианской» (Беньямин в этот период много занимается недавно умершим Кафкой), а в «Путешествии в Советский Союз в 1934 году»[2] Оскара Марии Графа Толлер и вовсе выведен в едва ли не карикатурном свете.

Толлер счел нужным записать путевые впечатления. Неизвестно ни точное время написания «писем», ни причины, по которым Толлер обратился к эпистолярному жанру, ни — мнимый или реальный — адресат. Однако написаны письма либо во время поездки, либо сразу после — письма Толлера в том или ином виде читал, готовясь отправиться в Россию в 1927 году, Йозеф Рот; отсюда пересечение тем, а порой и схожие повествовательные практики. «Заметки из путешествия в Россию» были опубликованы в 1930 году в сборнике «Quer durch», в котором они расположены после путевых заметок из США. При этом в США Толлер побывал парой лет позже, в 1929 году Советскому Союзу, в отличие от Америки, он явно симпатизирует. Не сказать, что сборник Толлера вызвал особенный интерес, да и на сотрудничество писателя с советскими театрами не повлиял. Вероятно, он просто оказался пропущен переводчиками, находясь в тени провокационной, если не скандальной драматургии Толлера (отдельного исследования потребовала бы история переделок, сокращений, купюр и измененных финалов пьес Толлера в русских переводах). Возможно, сказалась и вторичность, избитость тем, некоторые из которых куда ярче и оригинальнее осветили Рот и Беньямин. Однако в защиту Толлера напомним, что количество писем явно было запланировано куда большим.

Второй визит продлился чуть дольше — с 15 сентября по 8 октября. До настоящего времени остается открытым вопрос, где побывал Толлер. В одном из писем он и вовсе заявляет, что пробыл в СССР в 1934 году лишь несколько часов. В другом — благодарит Асю Лацис за сопровождение в ознакомительной поездке по СССР. Впрочем, темных мест в «русской биографии» Толлера еще много.

Например, еще один «русский» эпизод в жизни Толлера связан с его деятельностью в качестве сценариста для MGM. Именно он написал сценарий для американского фильма Алексея Грановского «Приключения царя Павзолия» (1933) по книге Пьера Луиса. Обстоятельства их знакомства и совместной работы пока остаются неизвестными. Скорее всего, они познакомились в 1929 году во время работы в Берлине над постановкой адаптации «Мещанина во дворянстве», над текстом пьесы Толлер работал вместе с Вальтером Хазенклевером. Примечательно, что оригинал пьесы пропал и был восстановлен в ходе обратного перевода с русского авторизованного перевода Давида Марьянова под редакцией Сергея Мятежного. Машинопись под названием «А всё-таки мещанин» сохранилась в РГАЛИ (Ф. 656, оп. I, ед. хр. 2818).

Список советских знакомых Толлера впечатляет и удивляет, но, пожалуй, главным симпатизантом Толлера был не Троцкий и даже не Луначарский, а Илья Эренбург. Их связывала пусть и не близкая, но настоящая дружба. В мемуарах Эренбурга Толлеру посвящена отдельная и проникновенная глава (см. Приложения). В библиотеке Эренбурга сохранились три книги Толлера с дарственными надписями, свидетельствующими о как минимум нескольких встречах писателей, в 1931, 1935 и 1936 годах.

«Заметки из путешествия в Россию» были переведены в ходе II Волжской переводческой резиденции, проведенной Центром современной культуры «Смена» и Домом творчества Переделкино в Казани в июне 2024 года.

Литература

(1) ter Haar C. Ernst Tollers Verhältnis zur Sowjetunion // Exilforschung. Ein einternationales Jahrbuch. Bd. 1. Stalin und die Intellektuellen und andere Themen. Hrsg. im Auftrag der Gesellschaft für Exilforschung v. Th. Koebner, W. Köpke u. J. Radkau. München, edition text + kritik, 1983.

(2) Heeke M. Reisen Zu Den Sowjets: Der Auslandische Tourismus in Russland 1921–1941. Mit einem bio-bibliographischen Anhang zu 96 deutschen Reiseautoren. Münster, LIT, 2003.

(3) Мандельштам О. Революционер в театре // Собр. соч. в 4 тт. М. 1993. Т. 2.

(4) Oberloskamp E. Ernst Toller: «Russische Reisebilder» eines deutschen Pazifisten // Deutsch-russische Kulturbeziehungen im 20. Jahrhundert. Mitteilungen der Gemeinsamen Komission für die Erforschung der jüngeren Geschichte der deutsch-russischen Beziehungen. Bd. 6. Oldenbourg, De Gruyter, 2016.

(5) Стрельникова А. Рецепция творчества Эрнста Толлера в России // Новые российские гуманитарные исследования [электронный ресурс]. 27.10.2011.

(6) Фрезинский Б. Илья Эренбург и Германия // Звезда. 2004. № 9.

Публикации

1923

Человек-масса / пер. Осипа Мандельштама без указания авторства. М.; Петроград: Гос. изд-во, 1923.

Человек-масса / пер. Адриана Пиотровского. М.; Петроград: Гос. изд-во, 1923.

Разрушители машин / пер. С. Городецкого. Иваново-Вознесенск: Основа, 1923.

Эуген Несчастный / пер. А. Пиотровского. Петроград: Прибой, 1923.

1924

Освобожденный Вотан / пер. И. Маркусона. Л.; М.: Книжный угол, 1924.

1925

Освобожденный Вотан / пер. С. Цедербаум. Л.; М.: Книга, 1925.

Тюремные песни / пер. С. Городецкого. М.: ЦК МОПР СССР, 1925.

1926

Штурм голода: Воспоминания и наброски / пер. С. Болеславской. М.: Огонек, 1926. (Библиотека журнала «Огонек» № 139.)

1928

Живем, живем! / пер. А. Горлина. Л.: Гос. изд-во, 1928. (Библиотека всемирной литературы.)

1934

Дело об убийстве / пер. Б. Вакса. М.: Цедрам, 1934.

1935

Гасить котлы! / пер. В. Стенича. М.: Гослитиздат, 1935.

Юность в Германии / пер. В. Стенича. М.: Гослитиздат, 1935.

Cписок (неполный) постановок пьес Толлера на русской сцене

Разрушители машин

[1922] Театр Революции (Москва), реж. П. Репнин, В. Мейерхольд

[1923] Молодой театр (Петроград), реж. Владимир Соловьев

[1924] Машиноборцы — театр «Березиль», реж. Ф. Лопатинский

Человек-масса

[1923] Театр Революции, реж. А. Велижев, В. Мейерхольд

Человек-масса — «Березиль», Г. Игнатович

Эуген Несчастный

[1923] Петроградский академический театр, реж. Э. Радлов

[1923] Национальный академический драматический театр (Киев), реж. Гнат Юра

Вотан освобожденный

[1924] «Девственный лес», БДТ (Петроград), реж. К. Хохлов

Гоп-ля, живем!

[1928] Театр Революции, реж. В. Федоров

[1932] То же — театр «Красный факел» (Новосибирск)

Гаси котлы!

[1932] «Туши топки!» — постановка отменена

Неопубликованные переводы

[1928] Гоп-ля, живем! / пер. Сергея Мятежного (С. Апраксиной-Лавринайтис)

[1932] Туши топки! / пер. А. Петрова — для постановки

[1935] А всё-таки мещанин / пер. Давида Марьянова под редакцией Сергея Мятежного

Предисловие

Я долго не решался публиковать эти письма 1926 года. Могли ли скупые впечатления дополнить образ русской революции, образ столь близкого и столь далекого континента?

Однако я считаю, со странами, как и с людьми, всё решает первое, спонтанное впечатление.

В Советской России происходят события столь масштабные, определяющие нашу эпоху, что любое правдивое повествование, даже такое фрагментарное, становится важным и значительным.

К тому же волна клеветы, подлости, ненависти грозит захлестнуть русскую революцию. По всему миру паразиты истории, наживающиеся на человеческом страдании, готовятся к новым войнам и не в последнюю очередь к крестовому походу на Союз Социалистических Советских Республик[3].

Ultima ratio, последний довод современного общества — война, а предпоследний — эксплуатация человека человеком. Но все, сохранившие ясность ума, все, кто не разделяет слепой веры в неприкосновенный идеал, должны воззвать к власть имущим:

Позвольте каждому народу России идти своим путем, нигде на Земле мы не наблюдаем такого всплеска созидательной энергии.

Если эксперимент не удастся, в истории человечества он останется примером героического творческого духа.

Если удастся, а многое говорит в пользу этого, то на Земле начнется процесс регенерации культур, о многообразии проявлений которых мы сегодня и не подозреваем.

Берлин, июнь 1930 года

Письмо первое. Впечатления от путешествия в Москву

Европейцы терпеливо сносят мытарства при оформлении паспортов, как будто так и должно быть, что свидетельствует об их невероятной покорности.

Первого марта я иду в посольство России, уже предвкушая скорое путешествие. Показываю паспорт российскому атташе, тот задумчиво пролистывает его: «Ни одной действующей визы, все истекли».

Друг мой, вы помните, что я планировал поехать в Россию в январе. Но поездка явно откладывалась.

И что же делать? Билет на поезд Рига — Москва на завтра уже куплен. Бегу. Все паспортные cлужбы закрыты. На следующий день умоляю бюро путешествий выправить мне новые визы. Консульство Латвии требует две новые фотографии. Откуда их взять? Встречаю знакомую, у нее с собой случайно две моих карточки, но… — вот черт! — не одинаковые. Наконец, консул Латвии по телефону разрешает вместе с пошлиной за новую визу подать эти фотографии — путь через Латвию свободен! Бюро путешествий направляет в консульство посыльного с паспортом, деньгами и фотографиями. Уставший, измотанный, иду домой, сажусь на упакованный чемодан и жду. Полчаса, час. Меня зовут к телефону. Посыльный приносит паспорт, однако литовской[4] визы там нет. Снова в бюро путешествий. Мне с сожалением сообщают, что при виде посыльного господин консул достал часы и заявил, что уже две минуты второго, рабочий день окончен, и визу сегодня получить не удастся.

«Плевать я хотел на литовскую визу», — отвечаю я.

Я выезжаю.

Поначалу на границе возникают трудности с документами, но, чувствую, договориться можно. Я плачу за визу на месте (ведь все государства, как известно, вымогают деньги у путешественников, словно мелкое жулье), и несколько минут спустя я уже в поезде на Ригу.

Вечером я уже там.

С нетерпением я ждал сухого северного мороза, но снова топчу грязь и лужи. Полчаса хожу по грязным, раскисшим от дождя рижским улицам. Улицы пустынны, тускло освещены, архитектура города почти не различима. Из кафе слышны мелодии, которые я слышал в Берлине, Каире и Иерусалиме, вижу подозрительных граждан, прожженных жуликов западного образца.

Пересаживаюсь в русский вагон. В глаза бросаются чистота и порядок. В первые годы после революции, до начала нэпа, пассажиру не нужно было платить за проезд. Требовалась лишь справка с работы. При наличии справки ему оставалось только найти место, неважно, в каком классе — в первом, втором или третьем. Сегодня нужно снова покупать билет. Есть два типа вагонов, жесткие и мягкие, а в поездах дальнего следования — иностранные спальные вагоны первого и второго класса. В отличие от западноевропейских поездов все места в купе спальные. Даже пассажир жесткого вагона может ночью прилечь. Почти у всех при себе тюфяк.

Проводник, русский muschik, побывавший в немецком плену, худо-бедно понимает по-немецки. Сразу завязывается разговор. Он интересуется, сколько в Германии безработных и скоро ли «вспыхнет» революция.

Мой попутчик — один из директоров МХАТа, театр сейчас на гастролях в Нью-Йорке. Нас приветствуют генеральный консул России и его секретарь из Риги. Они рассказывают, что на прошлой неделе убили двух фельдъегерей. Один из них защищался, выстроив баррикады из седельных мешков, стрелял в нападавших, убил одного и ранил другого. До прибытия полиции раненому удалось скрыться. В России полагают, что убийцы были белогвардейцами и их наняли похитить важные документы некие иностранные службы.

С нами в поезде едет молодая жена одного из убитых. Она работала шифровальщицей в русском посольстве в Берлине. По трагическому стечению обстоятельств, расшифровав телеграмму, она узнала о судьбе мужа первой. Каковы же русские женщины!.. Она проработала до вечера, работала еще несколько дней, пока не нашелся кто-то на замену, и только после этого отправилась на могилу мужа, которого тем временем похоронили в Москве.

Утро.

Нервы напряжены.

Русская граница, первый красный флаг.

Наконец-то!

Чувства переполняют! И вместе с тем боязно: что тебя ждет? Но опасения рассеивает простая мысль: ты в первой социалистической стране. На границе, наполовину занесенной снегом, — одинокий вагон. Прошу перевести надпись — «Читальня».

Ниже, криво:

Знание — сила!

Все на борьбу с безграмотностью!

За технику!

За культуру!

За мир!

За братство!

За свободу!

Пролетарии всех стран, объединяйтесь!

Поезд останавливается на русской пограничной станции Себеж. Снова отмечаю чистоту и порядок. Таможенники дружелюбны, без намека на подлые уловки, которые приписывают им в европейских газетах и книгах. Они лезут в чемоданы так, как всегда лезут в чемоданы таможенники, профессия обязывает. Однако предсказания русских эмигрантов из Берлина не сбываются — книги не просматривают, письма не читают, одежду не прощупывают, и мне не приходится раздеваться. Здесь к путешественникам относятся едва ли не доброжелательнее, чем на немецкой границе.

Весь день и всю ночь стучат колеса по русским равнинам. Одна деревня сменяется другой такой же, одно поле — другим, один лес — следующим. Мучительное и бесконечное однообразие! Смотри в окно и ни о чем не думай. Растворись в пейзаже, пусть чувства устремятся к земле и небу, напитайся кровью этой чужой земли. Только так ты сможешь постичь великое искусство Достоевского, Толстого, Гоголя.

— Сколько нам еще до Москвы? — интересуюсь у попутчика.

— Сам не знаю.

— Но вы же можете как-то понять это.

— А как?

Долго беседую с русской коммунисткой, которая много лет работает на московской фабрике и руководит там партийной школой.

Ночью прочитал две повести Александры Коллонтай.

— Действительно ли изменились отношения между полами после революции, как пишет Коллонтай?

— Нет. Большинство молодежи идей Коллонтай не разделяет. Сегодня можно говорить о трех направлениях. С одной стороны — Александра Коллонтай, которая признаёт неограниченную сексуальную свободу, с другой — Смидович, которая требует от учащейся молодежи аскезы, а между ними Семашко.

Мы говорим о том, что в Европе рабочий-социалист на собраниях выступает за права женщин, а дома относится к жене и детям как тиран-мещанин.

Когда речь заходит о восточных губерниях России, родившаяся на Кавказе гражданка рассказывает, насколько примитивно трактуются задачи Советов в некоторых горных деревнях. Например, горцы считают, что держаться вместе нужно не только в социальных вопросах, но и если надо помочь товарищу похитить женщину. Коммунисты из Москвы пытались втолковать им, что такое поведение с коммунизмом несовместимо, что они грубо нарушают обязанности членов советского общества. А те лишь удивленно смотрели в ответ.

Муж и жена, оба коммунисты, приехали с севера агитаторами на Кавказ. Через два дня женщина пропала. Муж обратился в милицию и потребовал разыскать ее, невзирая на уговоры кавказских друзей. Несколько дней спустя ему передали письмо и коробочку с женским пальцем. В письме написано: «Жену не ищи. Иначе долго не проживет. Не будешь искать — всё у нее будет хорошо».

Правдива эта история или нет, она лишь симптом того, насколько глубоко укоренены и живучи восточные традиции, несмотря на все социалистические учения, требующие равенства и свободы для женщин.

Первые признаки Москвы, радиобашня. Вспоминаю, как в 1919 году стоял в советском баварском Дахау у радиофургона и слушал секретные точки и тире, которые передавал красный Будапешт, послания из Москвы, отправляемые с этой самой башни.

Локомотив гудит, будто корабль прибыл в гавань. Мы в Москве.

Меня приветствуют делегаты Академии искусств, Всесоюзного общества культурной связи с заграницей, окружают журналисты, фотографы, кинематографисты.

Скорее в сани!

Письмо второе. Первые дни в Москве

Город, нехватка товаров, крестьяне.

Сани везут меня по Москве. Что за варварское смешение деревни и города, безвкусица домов нагромождена в такое безобразие, что оно становится стилем. Хаос домов всевозможных размеров, имитирующих все известные стили (особенно гротескно выглядит немецкий югендштиль) сначала пугает, а потом вызывает смех. Наконец, несколько дней спустя, всё становится привычным и не раздражает.

Я живу в маленькой, довольно бедно обставленной гостинице на Садовой-Триумфальной улице, как я слышал, в царское время здесь был дом свиданий. Гостиница государственная. Номер недешевый, стоит 6 рублей (где-то 13 марок), поесть в ресторане тоже дорого, и это не всегда знаменитая русская кухня. Гостиничный общепит отдан в аренду частному лицу. Когда жалуюсь ему, что он берет за котелок воды 30 копеек (примерно 65 пфеннигов), а за чай и черствый хлеб — рубль (2,16 марки), он отвечает, что иначе не покрыть налоги.

Первое сильное впечатление на улице — отсутствие контраста между роскошью и крайней нищетой. Все одеты скромно, в первые дни кажется, все — рабочие. Однако позже глаз улавливает отличительные нюансы и замечает нэпманов, отщепенцев буржуазии, интеллигентов. И ни в одном московском квартале не заправляют буржуа, как в Берлине, Лондоне, Париже. Город принадлежит рабочим.

В витринах магазинов продукты, деликатесы, одежда. Всё очень дорого. Но в три раза дороже для европейца, курс рубля — треть от реальной стоимости.

Официально инфляции нет, рубль не продается на крупных мировых валютных биржах, инфляция заметна только за счет повышения цен.

Некоторые вещи невозможно достать, например галоши. И это в России! Пару женских галош еще можно заполучить, женщины выстраиваются в очередь к магазинам. Мужские галоши невозможно раздобыть даже втридорога у спекулянтов на полузапрещенных толкучих рынках. Кто-то мне объяснял, что галоши целыми вагонами были отправлены в города на другом конце страны, отсюда и дефицит. Но, вероятнее всего, не хватает сырья или средств производства.

Нехватка сырья и связанный с этим кредитный голод — проблемы, которыми занята русская экономика. Все текстильные фабрики в ближайшие дни закроются на две недели из-за нехватки сырья. Европейские государства не могут и не хотят дать Советской России необходимый кредит, Америка тоже тянет. Если бы России удалось заполучить кредит Америки для развития экономики, она стала бы промышленной и сельскохозяйственной основой Европы.

Возникает вопрос, какие последствия повлекут за собой крупные вложения иностранного капитала. Не будет ли советское правительство вынуждено пойти на уступки, которые со временем поставят под угрозу основы государства рабочих? Коммунистическая партия контролирует весь государственный аппарат и Красную армию, ей не нужно опасаться незамедлительных последствий. Но в будущем? Сегодня правительство вынуждено идти крестьянам на уступки, которые уже сейчас влекут за собой ослабление пролетарских требований. Поскольку 90 % населения — крестьяне и правительство не может быть против них, оно не может избежать уступок. Ленин совершил политический шаг, когда после кронштадтского мятежа официально пошел на уступки, прежде чем крестьяне начали добиваться их. Но сие не означает, что все крестьяне — противники советской власти. Если сегодня их спросят: «Хотите ли вы вернуться к царскому режиму?» — правительству не стоит опасаться даже парламентской демократии, ни одного крестьянского голоса не будет отдано в ее пользу.

Государство оказалось неспособным обеспечить крестьян необходимыми товарами, пришлось дать им возможность купить их. Во времена военного коммунизма крестьянин сдавал излишки зерна, данное государством обещание поставлять взамен товары сдержать не получилось. Следствие — нежелание и сопротивление. Крестьянин всё меньше и меньше возделывает поля. Сегодня он платит часть налогов деньгами, продает зерно на свободном рынке, ловко использует гротескную конкурентную игру артельных и государственных закупщиков в своих интересах. Его больше не вынуждают, как во времена военного коммунизма, против воли покупать кучу ненужных вещей, чтобы купить необходимую.

Однако правительство идет на уступки не только в экономических вопросах. Закон о браке в Советской России подвергается пересмотру — из-за крестьян. Вынесение на рассмотрение вопроса о том, что неузаконенный брак следует приравнять к законному, вызывает недоумение у обывателя. Если бы большинство населения состояло из рабочих, дискуссия была бы бессмысленной. Но для крестьянина этот вопрос имеет огромное значение. Хотя вся земля национализирована, он обрабатывает пашню как своего рода наследный арендатор и подобно землевладельцу, желает, чтобы она не была раздроблена между многочисленными, возможно, враждующими наследниками. Нельзя также забывать, что крестьянин традиционно живет по заветам православной церкви[5].

На заре революции многие большевики верили, что антицерковная пропаганда сотворит чудеса с просвещением крестьян. Они ошиблись, не всякая форма антирелигиозной пропаганды сегодня приветствуется правительством. Тем не менее было бы ошибкой полагать, что поддержка, которую получила примирившаяся с советской властью (переоцененная по влиянию) ветвь православной церкви, представляет нечто большее, чем промежуточный эпизод.

Крестьяне настолько пребывают в суеверных представлениях, что, когда Красная артиллерия стреляла из пушек в грозовые облака, чтобы не допустить осадков в виде града, в деревнях поднялся крик: «Посмотрите только на этих большевиков, они из пушек стреляют в Господа Бога!»

Письмо третье. Небольшой инцидент

Читали ли Вы в берлинских газетах заметку, что меня якобы выслали? Как и большинство новостей о России, эта оказалась уткой. Но я всё же хочу рассказать о действительно имевших место событиях, которые послужили тому поводом. Не конкретных обстоятельств ради, они несущественны, важна атмосфера. Я уже рассказывал Вам, с каким шумным, едва ли не американским восторгом меня принимали. Во всех газетах печатали фотографии и интервью, меня забросали приглашениями, вскоре должен был состояться вечер, на котором планировалось мое выступление с докладом и в почетный президиум которого избрали Клару Цеткин и других вождей революции, различные объединения провозглашали меня своим почетным членом, а Союз корреспондентов-рабочих хотел принять меня в свои ряды на специальном мероприятии.

Не помню точно, кажется, на четвертый или пятый день после приезда я вышел утром из отеля, не подозревая ничего плохого и наблюдая за царящей на московских улицах приятной глазу суетой. Вижу — по другой стороне улицы идут знакомые и как будто меня не замечают. Встречаю других знакомых — отворачиваются. Захожу в Общество культурных связей с заграницей. Все бросают на меня смущенные взгляды. Спрашиваю о чем-то незначительном — отвечают невнятно. Бывают моменты перед неким событием, когда на чувственном и рассудочном уровне уже догадываешься о его сути.

— В чем дело? — прямо спрашиваю я.

— Вы не читали «Правду»?

— Нет.

— «Правда» публикует яростные нападки на вас одного немецкого коммуниста и просит прощения за размещение вашей фотографии на передовице еженедельного иллюстрированного приложения. Описанные автором события были редакции неизвестны.

Мне переводят очерк[6], анонимный автор которого — Пауль Фрёлих[7]. Под псевдонимом Пауль Вернер он выпустил исторически несостоятельную, полную выдуманных подробностей брошюру о Мюнхенской Советской республике[8]. В своем памфлете он обвиняет меня в том, что в 1919 году в Мюнхене я вступил в сговор с белыми, препятствовал защите города, вывел войска из Дахау, что делает меня истинным виновником поражения республики. Всё это ложь. «Сговор с белыми» состоял в том, что я, будучи командармом, выставил белым, которые тогда заняли Дахау, ультиматум: в течение нескольких часов очистить город, иначе мы перейдем в наступление. (Позднее нам так и пришлось поступить.) Такой ультиматум был необходим с политической и военной точек зрения, он давал возможность организовать поспешивших выбежать на ночные улицы рабочих. В свою очередь приказ из Военного министерства немедленно стереть Дахау с лица земли был бесполезным с военной точки зрения, а с политической — бессмысленным. Конечно, у нас имелась артиллерия, и одного моего приказа хватило бы для уничтожения Дахау, но как такой приказ повлиял бы на крестьян, которые не проявляли к нам враждебности? Вызвал бы непреодолимую ненависть. Нас бы сочли вандалами и варварами. После поражения республики выяснилось, что ключевые решения в Генеральном штабе принимались под влиянием агентов белых.

*

Хочу еще раз обозначить в нескольких фразах свое отношение к насилию. Ни одна революция не обходится без насилия. Главное — верно расставить акценты. Убежден, революционер-социалист никогда не использует насилие ради насилия. Оно ему ненавистно, оно вызывает у него отвращение, если он и обращается к насилию, то как к ужасному, трагически неизбежному средству. Он всегда будет применять его только в самом крайнем случае. В этом добродетель социалистической революции — быть великодушной и гуманной. Да, я верю в тысячелетиями живущее в людях чувство свободы и человечности, которое в определенные исторические эпохи бывало утрачено, но всякий раз брало верх. Сегодня такие понятия, как «человечность» и «свобода», высмеивают, называют их жалостливыми, мелкобуржуазными, забывая, что в 1918 году, после 51 месяца войны, они волновали наши сердца и просветляли разум. Сегодня, особенно в Германии, считается, что оправдывать жестокость и героизировать коллективные преступления — это «мужественно», «по-марксистски», «революционно» и «по-народному».

*

Прочие обвинения тоже были ложными. Приказ об отступлении из Дахау отдал не я. Приказ отдал военный министр, командармом я тогда уже не был, я сложил полномочия за несколько дней до этого. Разумеется, я отстаивал точку зрения, что рабочий класс слишком слаб, чтобы противостоять во много раз превосходящим силам противника. Что политическая ситуация в Германии требовала добровольного отступления. Что рабочим следовало спасти всё, что того стоило, и экономить силы. Что поражение, которое другие считали необходимым для продолжения революции, в нашем случае повлекло бы за собой обратное — безразличие широких масс и повод для авантюристов под какими-нибудь лозунгами привлечь рабочих на свою сторону. Что теория поражения происходит не из революционного реализма, а из революционного романтизма. Да и Ленин во время Рурского восстания рабочих в 1921 году назвал эту революционную романтику детской болезнью коммунизма.

Но когда по вине правительства Хоффманна, по вине Носке и белых генералов, которые хотели победить Мюнхен при помощи оружия, дошло до боевых действий, 31 апреля 1919 года я отправился к военкому Эгльхоферу в Военное министерство за разрешением солдатом сражаться за Дахау. Там только я узнал, что мы отступаем. Друзья знают: я пытался присоединиться к войскам, но не удалось.

Услышав перевод статьи Фрёлиха, я сразу понял: закрыть глаза на эти обвинения нельзя, необходимо дать опровержение.

Иду к госпоже Ольге Каменевой, руководительнице Общества. Она тоже неприятно удивлена, показывает мне свежеотпечатанные плакаты с приглашением на мою лекцию, но сразу говорит, что в таких обстоятельствах лекция, во избежание скандала, не состоится.

— Вот что я предлагаю. Признайте в «Правде» свои ошибки, скажите, что действовали тогда против революции, заявите, что сегодня считаете локомотивом революции Коммунистический интернационал, признаёте его политическую линию правильной и обязуетесь всецело ей следовать.

— Каяться мне не в чем, я бы хотел ответить по существу. Поймите, товарищ Каменева, это не соответствует моим убеждениям. Произнеси я это pater peccavi[9], я бы предстал бесхарактерным человеком, пытающимся спасти свою репутацию. Но повторюсь: не о вине речь, мы все совершаем ошибки.

Вечером встречаюсь с Луначарским, он очень раздосадован статьей. Сообщаю ему о желании дать опровержение в «Правде», он пожимает плечами:

— В главном печатном органе партии? Невозможно.

— Именно в «Правде». Если они считают себя вправе оклеветать меня, то и у меня должно быть право ответить. Меня пригласили в Россию, я прибыл сюда в качестве гостя, и вы должны понять, я не останусь и дня, если мне не дадут ответить.

— Сделаю всё возможное.

После бесконечных проволочек — руководители партии, сестра Ленина, Луначарский и, думаю, сам Фрёлих долго совещались в Кремле — мне было позволено опубликовать опровержение. «Правда» напечатала его, хотя и опять с комментарием, которое по смыслу признавало справедливость моих возражений, но тут же добавляло несколько новых обвинений. У этого небольшого происшествия была и хорошая сторона: я научился отличать трусливых и малодушных от смелых и мыслящих. Кроме того, ко мне потянулись люди, которые прежде не отваживались заговорить, а теперь смело критиковали порядки в Советской России. Произошло еще кое-что необычное. Я слышал, что общественность повсюду возмущалась нападками в «Правде». Когда в кинохронике среди гостей Москвы показали и мое фото, публика демонстративно зааплодировала. То же самое произошло на спектакле по моей драме «Калека» в Ленинграде, где я присутствовал лично.

Как бы то ни было, я не позволю исказить мой взгляд на мир и надеюсь сохранить прежнюю объективность.

Позже я обсудил этот инцидент с Радеком.

— Не принимайте близко к сердцу. У нас клеймо контрреволюционера заполучить легче, чем гулящей девке ухажера.

— Но как редактор «Правды» мог принять в печать эти обвинения, не предъявив их мне и не потребовав от меня объяснений?

— Да сидел в ночной редакции какой-нибудь кретин…

Мы еще долго беседовали о революции и революционерах.

Революция куда большее, чем революционеры.

— Массы, — говорит Радек в своей ироничной манере, за которую на него так часто нападают, — всегда хотят видеть вождя героем, хотят верить в него как в героя. Но невозможно постоянно оставаться героем. Если хотя бы иногда оказываешься героем на час-другой, это уже очень много. К тому же это было бы просто скучно. Как если бы обезумевшая от страсти жена требовала от мужа спать с ней трижды в день. Такое кого угодно доведет до отчаяния. Скучно.

Письмо четвертое. Что бросается в глаза на московских улицах. Культ Ленина

Даже здесь женщины начинают пользоваться косметикой и пудрой. Даже здесь женщина достает из сумки пудреницу и пуховку, помаду и карандаш для бровей. Сильнее всего пудрят нос, который становится похож на клоунский.

Среди коммунистов давно идут споры, должны ли мужчины и женщины придавать значение одежде. В первые годы нищенские пролетарские одеяния носили с нарочитой гордостью. Теперь высказываются взгляды, ставящие на первый план внешнюю красоту. Можно было бы сказать, что подчеркнутая бедность первых лет была недостатком, из которого сделали достоинство. Спустя всего два дня после принятия нэпа на улицах появились настолько фантасмагоричные женские костюмы, настолько отвратительная роскошь, что советское правительство было вынуждено принять драконовские меры. Кстати, никакие другие периодические издания не пользовались у женщин таким спросом, как европейские журналы мод.

Редко увидишь на улице проституток. Время от времени полиция устраивает облавы, задержанных увозят. В маленьких периферийных городках стараются приучать девушек к трудовым будням. Бордели запрещены.

*

Иду по Тверской к Иверской часовне, той самой, которую столетиями посещали русские богомольцы, к которой со всех концов России стремились старцы, чтобы умереть возле нее, которая принимала миллионы молитв и пожеланий беспомощных, испуганных и неразумных человеческих сердец. Вижу пару молящихся, батюшку. Исчезли толпы, которые, наверное, осаждали часовню в первые годы революции.

Слева, на стене городской думы, бронзовая доска с надписью: «Религия есть опиум для народа». Проходящие мимо крестьяне крестятся, одни — в уверенности, что там сидит сам черт, другие — что здесь теперь новые святыни.

И вот я стою на Красной площади. Над самым высоким золотым куполом — красное знамя.

Красное знамя над Кремлем: пугающее, ненавидимое, оплеванное, унижаемое всеми буржуазными правительствами мира и любимое там, где всё еще царит угнетение, где люди верят в гуманное будущее.

Что за картина, когда это знамя вечером, словно огненный факел, загорается, хлопая на ветру, пламенеет на фоне неба. Или перед рассветом, когда сумерки уступают место дневному свету, не побежденное ночью, не побежденное днем, — тут-то и понимаешь, что за символ создала себе революция.

Сильное действие оказывает громада кремлевской стены — сложенные друг на друга тесаные камни. Лишь однажды я видел нечто столь же мощное — Папский дворец в Авиньоне.

А там — сказочный Храм Василия Блаженного с красными, синими, фиолетовыми, зелеными куполами.

А это что? Мавзолей Ленина?

Нет, это странное сооружение и всё происходящее в нем не памятник Ленину.

Тело Ленина мумифицировали и поместили в стеклянном гробу на возвышение в задрапированной красным комнате. Мимо двух часовых проходят толпы почитателей или любопытствующих. Он лежит в простом коричневом костюме, лукаво улыбаясь даже в смерти. Потрясенный, ты видишь этого человека, чье имя история не забудет и через тысячи лет, провозвестника новой эры, овеянного легендами.

Почитание Ленина превратилось в культ Ленина. Он — везде. В каждом доме — ленинская комната или ленинский уголок. Даже моя маленькая гостиница щеголяет обитой красной тканью нишей, где, словно на алтаре, стоит бюст Ленина.

Большевики говорят, что народу нужен этот культ, что он заменяет многое, чего народ лишился, что Ленин служит символом единства российского государства, что люди, совершая паломничество к Ленину, приходят к образу великой России.

Может ли социализм желать замены для культа героев буржуазного общества или для мистического почитания святых церкви? Неужели перед нами неподвластное времени стремление народа к обожествлению, которое большевики вынуждены учитывать? Даже политическая тактика имеет пределы. Есть счета, которые с течением времени перестают сходиться. Сейчас удается многое, а послезавтра обнаруживаешь, что удалось слишком мало. Нельзя препятствовать будущему ради настоящего. Ведь культ всегда подавляет личную ответственность, саморазвитие и дает приверженцам веру, что всё, требующее признания и осуществления, уже признано и осуществлено идолом.

Старые большевики никогда не ходят в мавзолей, в их рядах многие высказывались против такой формы почитания Ленина.

В партийных кругах долго обсуждали вопрос, является ли ленинизм чем-то чисто русским, адаптацией марксизма к структуре общества в России или он может претендовать на международное значение, независимо от структуры конкретного государства. Коммунистический интернационал под руководством Сталина выбрал второе.

На улице я снова и снова обращаю внимание на молодежь, на прекрасные лица парней и девушек. Это решающий вопрос: как молодежь будущего будет проживать и строить социализм? Раньше социализм был для молодежи задачей, к которой подходили через внешний опыт и внутреннюю борьбу, через интеллектуальные баталии, идя напролом и сбиваясь с пути. Сегодня российской молодежи это дается легко, и нельзя недооценивать опасность превращения социалистического учения в догмат веры, который принимают без раздумий, как католик — свою догму, тем более что с ним доступны некоторые государственные блага. Иными словами: станут ли заметны несоответствия между верой и образом действий?

Письмо пятое. Женские собрания

В Международный женский день я побывал на четырех собраниях. В первой половине дня — на собрании актрис в Театре Мейерхольда, где выступали Луначарский, Мейерхольд, китайская актриса и я; на собрании работниц в Московском экспериментальном театре; на собрании крестьянок в Центральном доме крестьянина; на собрании журналисток в церкви. (Церковь стала чем-то вроде клуба журналистов: согласно правительственному декрету, если церковная община составляет менее 20 человек, такая церковь должна использоваться в иных целях. Для этой церкви двадцати верующих не нашлось.) Больше всего меня захватило собрание женщин в экспериментальном театре. Мы знаем русских крестьянок от литературы как туповатых созданий, отданных во власть фатума. Я видел здесь женщин, которые с боем пробили себе путь к самосознанию и сознанию общественному. Самое прекрасное — ни одна не повторяла бездумно громкие партийные фразы, каждая находила свои слова и образы.

Там была кавказская горянка с Кубани. Она рассказывала о борьбе женщин из горных селений за новый мир. С еще большей страстью — о борьбе женщин с мужьями, которые в браке упорно и деспотично хотят удержать старый мир.

— Кем мы для мужчин раньше были? — восклицала она. — Домашними шлепанцами, которые мужчины надевали, а когда те становились им малы, снимали и бросали в угол. Они хотят и дальше так обращаться с нами. Но мы, крестьянки, больше такого не потерпим. Мы им говорим: «Хотите строить социализм снаружи — стройте и внутри, в собственных домах».

Крестьянка из Донской области с головой как у скульптур Синтенис докладывает о женском труде. Не хватает домашней утвари, здесь все женщины сходятся во мнении, и после множества неудавшихся попыток они изготавливают посуду своими силами. Она привезла с собой тарелку, на которой в примитивном стиле были изображены серп и молот. Крестьянка дарит ее московским женщинам в знак того, что есть крестьянки, идущие с ними в ногу.

О своих нуждах и желаниях говорят надомницы, работницы фабрик и заводов, домработницы.

И тут выходит маленькая китаянка, трогательная малютка-ласточка, ручки трепещут, как крылышки. Голосок такой слабый, что его едва слышно в первых двух рядах. Люди в большом театральном зале сидят очень тихо, они не понимают ни слова, но маленькая женщина, о которой им известно, что она говорит от имени страны, которая начала тяжелую и страшную борьбу за освобождение, вызывает в них трепет. А русских рабочих нелегко заставить трепетать.

Перед китаянкой выступал старый bolschewik и говорил так вяло, так скучно, так долго, что в конце концов вынужден был сдаться перед выкриками с мест и смехом женщин. На сцену, как это принято на русских собраниях, бросали записки с вопросами. Стоило выступающему приступить к ответам, как ему кричали: «Хватит, хватит! Расскажешь в газете!»

Маленькая китаянка могла бы говорить целый час — и никто не решился бы ей помешать.

Еще одна картина с того собрания стоит у меня перед глазами: неизъяснимый шарм, с которым поклонилась крестьянка из Донской области, с которым скрестила на груди руки, когда 3000 работниц приветствовали ее ликующими возгласами.

Русские женщины пробудились.

Письмо шестое. Завод

Вчера мне довелось побывать на заводе АМО в Ленинграде. До революции автомобили здесь только ремонтировали, теперь собирают. На заводе трудится 15 000 человек, 3000 — коммунисты и 12 000 — беспартийные. Доля коммунистов здесь особенно высока; как правило, таковых всего 10 % от общего числа трудящихся. Коммунистическая партия требует от своих членов армейской дисциплины, на каждого возлагая обязанности и каждого привлекая к труду. Зачастую в пропагандистских целях партия на полгода направляет рабочих из большого города в какую-нибудь деревушку в сотнях километров от ближайшей железнодорожной станции. Новых членов в партию принимают неохотно. Каждого тщательно проверяют, оценивают, каждому предстоит пройти испытательный срок на правах «кандидата». Раз в два года в рядах партии непременно устраивают массовую чистку. Всех ненадежных, колеблющихся, ленивых, уязвимых изгоняют.

На заводе упразднена система надзирателей. Рабочие разбиты на бригады, в каждой выбирают ответственного, он же контролирует работу. Начальник завода — бывший рабочий, его заместитель — «спец», в прошлом инженер. Заместителю платят вдвое больше, чем директору, только потому, что первый в коммунистической партии… не состоит. Ни одному члену партии, будь то народный комиссар или рабочий, не позволено получать больше 180 рублей в месяц.

Запрашиваю ведомость. Самая низкая зарплата — 40 рублей в месяц, самая высокая — 180. Такую сумму получают лишь некоторые специалисты. Меня удивляет разница в зарплатах. Такого разброса в Советской России быть не должно. В среднем месячная зарплата — 60 рублей. На фоне трат на жизнь — совсем немного.

Обращаюсь к анархо-синдикалисту, рассчитывая на бóльшую откровенность и критику.

«В материальном плане жизнь мало изменилась, впрочем, следует помнить: мы платим лишь малую часть от аренды, раньше ее вычитали из зарплаты. Зато рабочий на заводе — человек, а не просто „рабочие руки“, как раньше. Выходные стали разнообразнее: есть клубы, библиотеки, недорогие билеты в театр, есть санатории, где можно оздоровиться в отпуске; мы верим, что с каждым годом условия жизни будут всё лучше. Конечно, было бы гораздо легче, если бы Советскую Россию не бойкотировало столько капиталистических стран, если бы мы могли развивать нашу богатую страну. И пусть европейцы не думают, будто анархо-синдикалисты и оппозиционеры в случае войны с Советской Россией оставят страну в беде. Они будут защищать первое в мире государство рабочих, как и коммунисты. Пусть не мешают трудиться, а всё плохое, что мы найдем в нашей системе, в бюрократии, мы искореним сами».

Заглядываю в библиотеку. В ней несколько сотен книг, как беллетристика, так и социалистические. Здесь и Гоголь, Тургенев, Пушкин, и новые молодые писатели. Из немецких и зарубежных авторов — Барбюс, Бехер, Даудистель, Киш, Роллан, Синклер, Вассерманн, Цвейг.

Рабочие жаждут знаний. Замечаю доску для вопросов. Тот, кто чего-то не знает, задает волнующий его вопрос. Знающий же крепит на доску листок с ответом. Среди вопросов встречаю:

Что такое полярность?

Что есть противоречие?

Что означает «гипотеза»?

Кто может рассказать о Синклере?

Кто знает что-нибудь об Эйнштейне?

Кто может что-нибудь рассказать о Мексике?

Каждый завод, каждая тюрьма, каждая школа, каждый дом выпускает стенгазету. Ее не печатают, члены редколлегия собирают заметки и переписывают их от руки. Стенгазета — это отдушина для критиков: в ней осуждают ненадлежащие условия жизни и труда, порицают поведение отдельных лиц.

Прошу перевести мне очерк на тему, когда произойдет революция в Германии. Он оканчивался фразой: «Красная гвардия готова выступить маршем вместе с немецкими товарищами».

В прочих подобных очерках мне встречаются весьма наивные взгляды на политическую ситуацию. Если меня спрашивают, не стоим ли мы в Германии на пороге революции, я отвечаю отрицательно и удостаиваюсь недоверчивых взглядов.

По словам одного рабочего, надежды на революцию в Германии в октябре 1923 года были столь сильны, что многие студенты с особым рвением стремились овладеть немецким языком, дабы продолжить обучение в Германии.

Уже покидая завод, вижу, как рабочих на выходе обыскивают.

— И рабочие это терпят? — изумленно вопрошаю сопровождающего.

— Так решил коллектив.

Письмо седьмое. Московские университеты

В Московском институте востоковедения есть два отделения: для иностранных и для русских студентов. На русском отделении учатся татары, киргизы, черкесы и другие представители около 200 народностей, которых объединил Советский Союз. На иностранном — ассирийцы, египтяне, аннамиты… — в общей сложности около 75 национальностей. Перед университетом стоит задача взрастить убежденных марксистов, квалифицированных партийцев. Студентам предстоит освоить коллективную, профсоюзную и советскую деятельность, разумеется, в строгом соответствии с линией партии. Обучение длится около трех лет. Помимо марксизма, особенно на первом курсе, читают лекции по общим наукам: математике, алгебре, физиологии, биологии, всемирной истории, литературе, экономической географии. А также историческому материализму, истории революции, истории Коммунистической партии России. Студенты также изучают устройство советской системы, национальный вопрос и империализм. Однако самый главный предмет — ленинизм. Работы студентов тщательно проверяют на соответствие содержания цитатам Ленина.

Подготовительный курс начинают с общих вопросов, обычно на материале газет. На последующих системно изучают теорию и вопросы деятельности партии. Обучение ведется по долтоновской системе, совершенно отличной от западноевропейских методик. Ни лекций, ни семинарских занятий. Предполагается, что учащийся учит себя сам. Он получает задания, ему рекомендуют книги, где можно найти информацию и соответствующие комментарии. По истечении определенного срока он отчитывается о проделанной работе.

Любой желающий поступить в университет обязан иметь начальную партийную подготовку. Прием ведется так: партийная комиссия в Москве отбирает абитуриентов для каждой республики, а решения принимают комиссии на местах. Прошедшие отбор подлежат медицинскому обследованию и сдают еще один экзамен в Москве. Лишь после этого принимается окончательное решение.

В библиотеке передо мной предстала странная картина. В шкафах — книги на бесчисленных языках, за столами — люди белой, желтой, черной, коричневой расы, стройные и высокие, низкорослые и коренастые, с раскосыми глазами и выступающими скулами.

Заведения такого рода есть разве что у католической церкви. Тут воспитывают «поборников веры», которых Москва рассылает по всему миру. Пионеры революции, агитаторы и вожди куда опаснее для империализма, чем батальоны непросвещенных. Они тайно покидают свои страны, учатся в Москве под чужими именами, тайно же возвращаются. Они знают, сколь опасная им уготована судьба. Почти все они обречены, они гибнут на эшафотах, на баррикадах, в тюрьмах, в Китае и Марокко, в Сирии и Корее, в Мексике и Южной Африке.

В Москве есть Университет трудящихся Китая, где учатся 300 молодых китайцев: дети торговцев, государственных служащих и преподавателей. Им и коммунистами-то быть не обязательно. Требование одно — принадлежность к партии Гоминьдан. Все одеты одинаково, все на время учебы дали обет целомудрия, все их силы отданы труду. Еженедельно проходят собрания отдельных групп. Каждый рассказывает, над чем он трудился, что успел сделать, какие завел знакомства и о чем разговаривал. Если группа недовольна, его порицают. Ректор университета Радек как-то обмолвился, что такой аскетичный образ жизни с социализмом ничего общего не имеет. Студенты недоуменно на него уставились. Социализм в их представлении — это не столько экономическая система, сколько великое учение о спасении человечества, которого они фанатично придерживаются. Думаю, Радек для них — воплощение святого духа социализма на земле.

Участвую в общем собрании студентов. Радек выступает с речью о Гоминьдане и Коминтерне. Возникает оживленная дискуссия. Не знаю, способны ли европейские студенты проявить такой же интерес и участие. Радека осыпают вопросами, он, словно Будда, хранит спокойствие. Если посреди дискуссии на русском языке кто-то выкрикивает китайские слова, Радек отвечает. Он, полигистор, за короткий срок выучился по-китайски.

Замечаю существенные различия между китайцами с севера и юга. И вскоре начинаю отличать северных китайцев по широким, плоским лицам от южных, стройных, с четко очерченным профилем. Особенно красивы девушки.

Позже беседую с Радеком.

— Мы поставили перед собой задачу сделать из этих китайцев коммунистов.

— А получится?

Радек пожимает плечами.

— Впрочем, не исключено, что кто-то из них освоит здесь технику революции, а потом применит ее против нас.

Письмо восьмое. ЦИТ

Центральный институт труда, ЦИТ, нацелен на производство продукции наивысшего качества при минимальных затратах. Для этого нужно механизировать каждое движение человека. Около сотни одетых в униформу женщин и мужчин работают за сотней унифицированных серых столов. Единая серая форма позволяет уравнять женщин и мужчин. Надзирателей не видно. Взамен их командам на столе стоит машина, она гудит и скрипит. Рабочие выстраиваются по-военному в четыре сомкнутых ряда, каждый останавливается перед столом. Звучит первый скрип машины. Каждый подходит к своему столу. Второй скрип. Каждый берет в руки свой инструмент. Третий скрип. Каждый приступает к работе. Сначала ритм такой: одна минута работы, две минуты перерыва. Затем: две минуты работы, две минуты перерыва. В конце: пятнадцать минут работы, три минуты перерыва.

Рабочий занимает строго выверенную позу перед столом, ноги точно на отметках на рабочем подиуме. Инструменты справа на столешнице. Группа рабочих, за которой я наблюдаю, трудится «естественным путем». Машина уже не задает им конкретные движения. Перед каждым стоит задача обработать напильником две поверхности стального блока так, чтобы они образовывали прямой угол. День за днем по таблице сверяют, растут или падают точность и скорость работы и каково их соотношение.

До того как рабочий будет допущен к «естественной» работе, он в течение двух месяцев на специальном оборудовании оттачивает двадцать базовых движений.

Вот, например, машина, которая учит правильному положению при работе с молотком. Рука рабочего пристегивается к механически движущемуся молотку. Рука следует за движением молотка полчаса, пока механический ритм не войдет в привычку. Так же отрабатывается движение напильником. Чтобы научиться правильно ударять молотком по зубилу, требуется подготовка. Рука обхватывает рукоятку зубила длиной около 25 см. Она укорачивается до тех пор, пока полностью не исчезнет. Постепенно это приводит к совершенно безопасному удару.

Основатель института Гастев с восторгом описывает мне полученные результаты. Механизация в тридцать раз повысила объем работ, выполняемых за определенный промежуток времени. Меня переполняет чувство тревоги. Должно быть, в этом и состоит цель: механизация труда, уничтожение всего, что в человеке есть творческого? Рассказываю о своих опасениях. Гастев улыбается.

— Мы надеемся, что работнику, которому раньше требовалось восемь часов для выполнения конкретной задачи, в будущем на это потребуется два-три часа.

Как бы я ни противился, мне пришлось признать исключительность метода. В нашем многоотраслевом обществе, нуждающемся в рационализации, внедрившем на всех крупных предприятиях непрерывный рабочий процесс, бессмысленно возрождать маломасштабный ручной труд. Проблема кроется в том, что объем обязательного механического труда должен быть сведен к минимуму, дабы оставить людям простор для творческого развития. Всё зависит от того, ради кого трудится человек: себя, класса, общества или небольшого числа эксплуататоров. И давайте, наконец, развеем опасения: по природе человек далеко не машина. Желание творить в нем противится полной механизации. Человек переймет только те методы труда, которые сможет без ущерба привнести в жизнь. Даже русский, чье восприятие времени, к счастью, так сильно отличается от американского. В России нет более чуждой пословицы, чем «время — деньги».

Письмо девятое. Водка, Коммунистическая партия

Мне трудно понять обстоятельства русской жизни. Я не говорю по-русски, вынужден полагаться на переводы, но наряду с фактами важен и неуловимый подтекст в словах и между строк, который теряется при переводе, а потому моих впечатлений недостаточно.

Разрешение водки в России — дело опасное. Много лет ее запрещали. Люди делали ее подпольно. Отравления некачественным алкоголем были обычным явлением.

В 1924 году правительство водку разрешило, но уже через неделю запретило вновь: начался призыв в армию.

— Так зачем разрешили?

— Нужны же правительству источники дохода.

Объяснение слишком простое.

Я говорил об этом с русским рабочим, который понимал по-немецки. Так вот он сказал, раз всё еще существует в той или иной форме капитализм, раз есть богачи, которые ездят на автомобилях и едят деликатесы, которые мы купить не можем, ведь нам зарплата не позволяет, так дайте рабочему выпить водки и хоть немного забыться. Рабочим и крестьянам хочется водки.

Опасно, что правительство разрешило продавать ее только поллитровками или литрами. Тем самым оно надеялось обуздать пьянство. Не приведет ли это к обратному эффекту? Ведь кто хотел выпить одну-две рюмки, теперь купит и выпьет бутылку.

На улице можно увидеть пьяных, которых милиционеры ведут в участок.

Все руководители знают, что водка — великое зло для рабочих. Она влияет на производительность труда: на некоторых заводах она в понедельник падает до четверти нормы. Но на очередной запрет никто не решается.

Членам партии запрещено пить в общественных местах. Если их заметят пьяными в общественном месте, их немедленно исключат.

Еще одно проявление аскезы в партии.

Не зря партию сравнивают с монашеским орденом. Того, кто знает, как устроен католический орден, кто изучил заветы Игнатия Лойолы, основанные на понимании индивидуальной и массовой психики, такое сравнение не смутит. Как современный педагог знает, что пример убедительнее наставления, так и русские коммунисты, которых можно назвать государственными педагогами, точно знают, что только последовательное применение принципов на практике может укрепить фундамент их учения.

Именно так следует воспринимать строгую, даже бесчеловечную дисциплину в партии. Дисциплина эта зрелая, она обусловлена стремлением к цели, приобретенной властью и ее применением.

Дисциплина в данном случае — духовная функция, в ней, несомненно, есть нечто созидательное. В западноевропейских партиях дисциплина, напротив, зачастую представляет собой простое подражание шаблонам.

Такое отличие нельзя объяснить тем, что у русских власть есть, а у других еще нет. Русские живут с большей преданностью идее; они те, за кого выдают себя немцы, — идеалисты.

Нет для русского цензора понятия более возмутительного, чем «религиозный». Но «религиозный» — это не обязательно связанный с церковью. Веру, героизм русских революционеров можно объяснить разве что их абсолютным идеализмом.

Письмо десятое. Наказания, ГПУ, мужская тюрьма

В Советской России существует два вида наказаний: назначаемые судами или в административном порядке, т. е. без судебного разбирательства. Последний не был изобретением революции; в царской России он применялся на протяжении веков. ГПУ имеет право назначать наказание до двух лет, даже если отсутствуют веские доказательства. Административный арест аналогичен «защитному аресту» в Германии, несведущих это вводит в заблуждение. «Защищен» не арестованный, а лица, которые, видя угрозу своим интересам, утверждают, что государство в опасности. Тем, кто считает защитный арест ужасной, буржуазной мерой, с которой нужно бороться, остается лишь сожалеть, что Советская Россия не отказывается от нее, даже когда победа революции обеспечена. Слышал, что к отмене административного ареста призывают и ведущие коммунисты.

Большинство смертных приговоров, вынесенных судом, заменяют десятью годами лишения свободы. Как правило, осужденного освобождают через пять лет, а то и через два-три года. Публично никого не расстреливают, но и на вопрос о месте казни никто не смог или не захотел мне ответить.

Я хотел посетить здание ГПУ, но разрешения, к сожалению, до отъезда так и не получил. Бывшие заключенные ГПУ рассказывали, что о пытках в тюрьме и речи не было, а все статьи об этом в буржуазных газетах не что иное, как страшные сказки.

Посетил тюрьму в Сокольниках, где отбывают наказание «уголовники». (В тюрьмах для политических заключенных мне побывать не удалось. Мне сказали, что добираться туда несколько дней.)

Если все тюрьмы в России устроены как эта, то, как написала в тюремной книге одна забавная англичанка, гуманизм, может, и не одержал победу, но определенного облегчения участи заключенных добиться удалось, чего не скажешь о Европе.

Тюрьма — это всегда ужасно. Для заключенного не имеет значения, скажет ли ему один адвокат, что наказание — это возмездие за его проступок, или другой — что это не его осудили, это государство на время защищается от антисоциальной личности. Теоретические выкладки ему не важны.

Какой бы сносной ни была тюрьма, она остается тюрьмой. Усомниться в этом могут только те, кто там не был.

Мы не обсуждаем, входят ли тюрьмы в число институтов, которые социализм обязан искоренить. Хотя я считаю именно так.

Речь о том, как обстоят дела.

Первое впечатление: непринужденное поведение заключенных. Ни тебе по стойке смирно, ни раболепства, ни льстивого заискивания. В Европе стараются сломить волю узника, его чувство собственного достоинства, а потом удивляются, что он не способен влиться в общество.

Сначала иду в библиотеку. За столами сидят люди и курят. Подхожу к одному, думая, что это надзиратель, но это заключенный.

— Вам что, разрешают курить?

— Ну да. Если сигареты раздобудешь.

Изучаю библиотеку — в большом шкафу труды Маркса, Энгельса, Ленина, Каутского, и пара шкафов беллетристики, Толстой, Достоевский, Гоголь, Тургенев. Вспоминаю миссионерскую литературу и журналы в духе Gartenlaube в баварских тюрьмах.

Проходим через на удивление чистую кухню. Прошу, чтобы мне дали обед. Я слишком хорошо знаю, как заключенные насмехаются над посетителями, те отправляют в рот ложку-другую и с самодовольным видом заявляют: «Как же вкусно».

На первый раз, может, и вкусно, но если каждый день одно и то же, то на тридцатый раз заключенный давится ею, а на пятидесятый — его воротит от одного вида этой еды.

Я поел щей с куском говядины и каши.

Много и сытно.

Ничего не могу сказать о разнообразии и о том, соблюдаются ли требования современной биохимии. Я в свое время страдал в тюрьме куриной слепотой; врач после освобождения объяснил, что мне не хватало витаминов, свежего масла и молока, которых в баварской тюрьме и в помине не было.

Заключенные за некоторым исключением выглядят довольно крепкими.

Для заключенных организованы различные мастерские. В одной делают кровати, в другой изготавливают фотопластины, в третьей шьют одежду, в четвертом ставят к ботинкам подметки, в пятом мелют овес и пакуют в коробки.

Мастерскими руководят рабочие.

Каждый заключенный занимается своим делом; если он ничего не умеет, его научат.

Половина его дневного заработка зачисляется ему на счет, сбережения выплачиваются после освобождения. На оставшееся он может купить еду, сигареты, марки и писчую бумагу. Ставка обычная; в Нидершёненфельде платили четырнадцать или двадцать пфеннигов в день.

В коридоре встречаю заключенного, умное лицо. Бывший актер, осужденный за взятку.

— Куда вы идете?

— Репетировать спектакль.

— А что за пьеса?

— Мы еще не выбрали.

— А на какую тему?

— На революционную. 18 марта — День Коммуны, нам бы коммунарскую.

Заходим в клуб. Небольшая сцена с кулисами. В соседнем помещении заключенные рисуют новые декорации.

Замечаю двух девушек.

— Эти девушки — тоже заключенные?

— Нет, здесь женщин нет.

— Кто же они?

— Родственницы надзирателей, пришли на репетицию, они тоже заняты в пьесе.

Если не считать редких тюремных свиданий, я уже пять лет не видел женщин так близко, а тем более не прикасался к ним.

Захожу в камеры.

В каждой от шести до десяти заключенных.

Двери открыты в течение дня, заключенным разрешено заходить друг к другу.

Спрашиваю, говорит ли кто-нибудь по-немецки, и в первую очередь разговариваю с ними, чтобы обойтись без посредников.

Меня поражает количество людей, сидящих за растрату. Я выяснил, что в некоторых камерах таких около 25 %.

Сопровождающий меня представитель Наркомата юстиции сообщает, что Советская Россия страдает от настоящей эпидемии казнокрадства. Этим он оправдывает срок наказания, который меня удивляет.

Разве эпидемия хищений не вызвана социальной несправедливостью?

Возможно, некоторым категориям рабочих и служащих платят слишком мало? Ошибкой буржуазного общества была борьба с симптомами вместо искоренения самой болезни.

Заключенный, хорошо говорящий по-немецки, утверждает, что абсолютно невиновен.

— Если вы мне доверяете, расскажите мне вашу историю.

— Я был председателем потребкооператива. Наши давали железнодорожникам на чай, чтобы груз шел быстрее. Я, как положено, заносил эти траты в учетную книгу. При царе всегда давали. А тут суд. Взятка, мол, подкуп. Вот пять лет и дали, два уж отсидел.

Говорю с чиновником из Наркомата юстиции.

— Сажают за любые взятки, и в личных целях, и в интересах предприятия. Перед законом все равны.

Мое внимание привлекают два парня. Обоим около семнадцати. Сидят за изнасилование. Одной было двадцать два, другой — двадцать четыре. А им и шестнадцати не было.

Спорный вопрос, способен ли мужчина изнасиловать женщину, не напоив. Опытные женщины это отрицают.

Спрашиваю парней, как это произошло. Оба раза на сельском празднике. Пили ли они? Да. А девушки? Тоже. Сколько же лет им дали?

Одному — четыре года, другому — три.

Пораженный суровостью приговора, я обратился к своему провожатому, который позволил мне говорить с каждым заключенным и задавать любые вопросы.

— Как это объяснить? Раз государство разрешило продавать водку, оно и несет ответственность за действия людей в пьяном виде. Это же типичные последствия алкогольного опьянения.

— Как же иначе? Не то крестьяне начнут возмущаться: посмотрите, большевики ни на что не годятся! Насилуй — ничего тебе не будет!

О чем это говорит?

Каждое государство должно считаться с людьми, которые его поддерживают, их классовыми интересами, традициями, обычаями.

Вспоминаю законы против браконьерства в Пруссии, которые с чрезмерной строгостью защищали интересы тонкой прослойки феодалов.

В Советской России 90 % крестьян. Советское право тоже несовершенно.

Никто не может его критиковать, ни правые и ни левые радикалы, разве что анархисты, отрицатели любой государственной формы правления; они находят подтверждение своих теорий о государстве в подобных явлениях. Хотя еще неизвестно, допустимо ли безвластие как форма общественного устройства в наше время — время разделения правления и экономики. Не получит ли старая форма власти возможность к новому угнетению слабых? Анархия, безвластие — цель каждого настоящего социалиста.

Заключенных обычно освобождают после отбытия половины срока. Пятеро заключенных подтвердили это.

Я спрашивал у каждого, что в тюрьме самое тяжелое, а что самое приятное.

Все говорят, что приятнее всего отпуск.

После отбытия определенного срока заключенный Советской России имеет право на семь дней поехать домой. Один день в месяц в течение семи месяцев — получается семь дней. После более длительного срока можно уехать домой на целых четырнадцать дней. Почти все заключенные возвращаются из отпуска, побеги случаются редко.

Только бывший заключенный может по-настоящему оценить отпуск.

Один заключенный сказал мне: «Когда я приезжаю домой и вижу, в какой нужде живет моя семья, то иногда и не знаю, был ли мне нужен этот отпуск». Он понятия не имеет, насколько суровее было бы наказание, если бы он ни разу не повидался с женой и детьми. Всякий молодой и здоровый мужчина, который испытал муки долгой разлуки с женщинами, поймет значимость такого смягчения.

Старикам и интеллигенции труднее всего находиться в условиях совместного содержания. Несведущему этого не понять. Он не знает глубин человеческой психики, не имеет ни малейшего представления о яростных стычках между заключенными, загнанными в камеру. Приходит время, когда заключенный с трудом выносит лицо сокамерника и с отвращением наблюдает за каждым его жестом, знает их все и может предугадать до мельчайших деталей. Его воротит от запаха, ему противен собственный голос, не говоря уже о голосе сокамерника.

Для молодых людей сидеть в одной камере всегда легче.

Считаю, что нужно подходить к этому вопросу индивидуально и предоставлять каждому выбор, хочет ли он отбывать срок в условиях совместного содержания или периодически в одиночной камере. Также нужны камеры, рассчитанные для содержания двух-трех заключенных. Слухи о гомосексуальных домогательствах со стороны сокамерников преувеличены. Даже если человек с «нормальной ориентацией» поддастся соблазну, кому от этого плохо? Начнет снова встречаться с женщинами и забудет об этом.

Абсурдно, что тюремные правила составляют люди за зеленым столом. По всем законам, регулирующим организацию и исполнение наказания, нужно привлекать в качестве консультантов бывших заключенных.

Я спросил крестьянского мальчика, которому едва исполнилось семнадцать:

— Что тяжелее всего?

(Со стороны советского правительства было ошибкой сажать шестнадцати- и семнадцатилетних мальчиков в мужские тюрьмы.)

Он молчит.

— Всё.

— А легче всего?

— Ничего.

— Но у вас есть кино и театр, — говорит представитель Наркомата юстиции.

— Зачем мне кино и театр, если у меня нет свободы? Мне ничего не нравится, если нет свободы.

Да, маленький заключенный братец, я тебе верю. Ничто не радует человека, если у него нет свободы.

Письмо одиннадцатое. Женская тюрьма, встреча с попом

В женской тюрьме я тоже побывал.

Начальник тюрьмы — бывший рабочий. В буржуазных странах чиновнику нужно протирать штаны двадцать лет, прежде чем высшее начальство поверит в его способность управлять тюрьмой. Здесь же достаточно здравого смысла и организаторских способностей. Мне было интересно, как мужчина получил должность начальника.

Его делегировала партия.

В одном помещении женщины встречаются с родственниками: два ряда открытых, похожих на коробку кабинок, разделенных небольшими проемами, с одной стороны — заключенные, с другой — посетители. Небольшой проем заставляет всех думать, что нужно говорить очень громко, и комната наполнена шумом сбивчивой речи.

Каждой заключенной разрешены свидания сначала раз в неделю, а затем каждый день.

Если в мужской тюрьме большинство сидит за растрату, то здесь — за кражу.

В основном молодые девушки. Некоторые — рецидивистки, сидят уже в пятый-шестой раз.

В мужской тюрьме порядка больше. Женщины в заключении, кажется, теряют все качества хозяйки. Они не могут обустроить быт, не ухаживают за собой. Правда, тюрьма в день моего визита была переполнена. Сюда перевели заключенных из другого места.

Мастерские — прачечные, гладильные, швейные — более примитивные, чем в мужской тюрьме.

Замечаю играющих детей. Слышал, что некоторые матери приводят с собой детей. Им разрешено свободно передвигаться по тюрьме.

Мне показали женщину, бывшую сотрудницу охранки, приговоренную судом к смертной казни, а затем помилованную до десяти лет лишения свободы.

Советское правительство изучает дела царской полиции и преследует тех, кто состоял на службе в полиции, предавал революционеров за деньги или работал провокатором в рядах рабочего движения.

Акт справедливости, который может отвергнуть только лицемер.

Женщина, с которой я беседовал, после революции работала на ленинградском заводе.

Ее ценили, и она была избрана в Совет. Я верю, что она сожалеет о своем прошлом и серьезно настроена трудиться «новым человеком».

Настаивали, чтобы она вступила в партию. Она всегда отказывалась. В конце концов она доверилась подруге и рассказала ей, чем занималась раньше. Та посоветовала пойти добровольцем в ЧК, чтобы она и другие, кто знал о ее работе, свидетельствовали в ее защиту. Она так и сделала. Подругу тоже осудили.

Жена шпиона, дочь священника, была приговорена к смертной казни, а затем помилована до десяти лет. Цензура перехватила письмо ее мужу, в котором содержалось доказательство того, что он переправлял через границу секретные военные документы на службе польского правительства.

Смотрю на молодую женщину восемнадцати лет.

— А почему вы не заявили на мужа?

— Почему вы этого не сделали? — спрашивает сопровождающий меня надзиратель.

— Я не предам мужа.

Надзиратель, коммунист, качает головой. Для него коллективное превыше частного. Он без колебаний застрелил бы лучшего друга, если бы тот предал общее дело.

По тому, как женщины разговаривают с охранниками, вижу, что воинская субординация здесь отсутствует, преобладает дружелюбный, почти товарищеский тон.

Когда я собирался уходить, начальник тюрьмы спросил меня о впечатлениях. И вот я уже беседую с ним о том, какие новые формы придумает будущее общество вместо тюрьмы. Заключенный, что бы он ни совершил, является несчастным существом, которое расплачивается за нашу вину. Не существует индивидуальной вины, один человек всегда несет ответственность за действия другого. Только случайность одного приводит в тюрьму, а другого нет. Трагическая цепочка событий может превратить каждого из нас в вора, мошенника, убийцу.

Начальник просит меня написать несколько слов в книге посещений. Я листаю страницы. Ранее существовало раболепство перед престолом, сейчас — раболепство перед пролетариатом.

Хочу поделиться с Вами записями некоторых посетителей.

«Это самое интересное место, которое я когда-либо посещала. Чистота невероятная». Сесилия Купер.

«Многие европейские женщины-пролетарии были бы счастливы вести жизнь, подобную той, которая существует в этом исправительном учреждении». Лукас, Вена.

«На меня тюрьма произвела благоприятное впечатление, и если бы она была в новом здании, можно было бы даже опасаться, что некоторые женщины будут чувствовать себя слишком комфортно». Гиза Шульц, сотрудница газеты Prager Tageblatt.

Надеюсь, Вы согласитесь, если я пожелаю этой Гизе Шульц провести несколько лет в женской тюрьме.

Перед тюрьмой я вижу попа, который только что навестил дочь. Завожу с ним беседу. Сначала он относится ко мне с подозрением, затем начинает больше доверять, когда слышит, что я знаю о судьбе его дочери. Мы говорим о стремлениях новой церкви, признающей советскую власть. Священник говорит, что новая церковь терпит крах и до смешного мала. В Москве из четырехсот храмов три принадлежат новой церкви, а из полутора тысяч священников пятнадцать-двадцать — новому течению.

— Вы довольны тем, как посещают церковь?

— Приходит много стариков, молодежь приходит редко. В школах больше нет уроков религии. Поскольку молодым людям не хватает религии, им не хватает морали и устоев. Преобладает сила и грубость. От этого страдаем особенно мы, священники, даже в суде учитываются только интересы рабочих, правы они или нет.

— А при царизме не было классового правосудия? Разве суд не выносил тогда решение в пользу власть имущих?

— Это неправильно. Я жил в рабочем квартале и видел, как обходятся с рабочими. Рабочих эксплуатировали, да, это правда.

— Вы думаете, что многие в Советской России хотят возвращения царизма?

— Так нельзя ставить вопрос. Те, кто не хочет царизма, необязательно хотят советской власти. Церковь осталась могущественной, несмотря на борьбу против нее. Особенно она сильна в сельской местности.

— Молодые сельчане тоже ходят в церковь?

— Редко. Но когда им исполняется двадцать шесть или двадцать семь лет, они возвращаются в церковь. Нам не хватает только денег. Правительство не дает ни копейки…

Письмо двенадцатое. Любовные отношения молодежи

В Западной Европе распространены самые причудливые представления о половых отношениях молодых людей в России. И я имею в виду не бульварные листки, внушающие читателям, что «все узы набожной робости»[10] разорваны, и в безудержном, беспорядочном совокуплении парни и девушки дают волю чувствам.

Вчера я разговаривал с одной юной комсомолкой. (Вы же знаете, что большая часть русской молодежи состоит в комсомольской организации.)

Со всей откровенностью она описала мне перемену в отношениях полов. В первые годы молодые люди резко реагировали на буржуазную скованность и стеснение, им хотелось «перебеситься»; они презирали окольные пути к цели, нежные ухаживания, громкие заверения в любви, стихи под луной и расценивали всё это как буржуазную романтику для приукрашивания «биомеханического процесса». Если парню нравилась девушка, он прямо спрашивал, переспит она с ним или нет, а она отвечала согласием или отказом. Девушки поступали так же. Случалось даже, что из-за отказа парень обвинял девушку в мещанстве. С другой стороны, девушки подавали близость как милостыню, причем даже тем парням, которые им не особенно нравились. «Если хлеба попросит, я ж ему дам, так в чем разница? Мне не повредит, а ему в радость». Такая странная форма взаимоотношений, без сомнения, укрепилась в гражданскую войну. Сегодня парень в городе, а завтра — уже на фронте. Сегодня справляют революционный праздник, завтра оба строят баррикады. Но война подошла к концу, наступили революционные будни. В отношения полов вернулось уважение, встречи стали нежнее, смена партнеров реже. Да-да, вернулись и любовные письма. По словам юной комсомолки, «в настоящий момент формируется новая идеологическая надстройка для половых влечений». Ранние браки чаще, разводы реже.

Большую проблему составляет детский вопрос. Мужчина и женщина — чаще всего молодые рабочие или студенты — едва могут себя прокормить. Если выбывает один из зарабатывающих партнеров, экономический базис брака рушится. И потому очень важен вопрос предохранения от зачатия. В советском государстве он урегулирован законодательно. Предохранительные средства официально пропагандируются. Если женщине противопоказано рожать или оба супруга документально подтвердят, что у них нет возможности заработка, аборт будет произведен в государственной больнице бесплатно. В противном случае аборт может быть сделан на первых месяцах беременности за плату. Примерно 30 рублей. Для этого учреждены специальные клиники.

В докладах, на диспутах и в просветительских фильмах с пугающей ясностью демонстрируется ущерб здоровью женщины от частых абортов и куда более дешевых подпольных операций.

— Замечаете ли вы, — спрашиваю я юную комсомолку, — что в браке люди становятся мещанами и теряют интерес к политическому движению?

— Несомненно. И сегодня от 30 до 40 % превращаются в браке в мещан, остальные, как и прежде, в активе.

Она рассказывает мне очаровательную историю. Место действия — Москва. В одном из перенаселенных сотнями людей доме, в отведенной ему комнате, живет с женой и дочерью бывший царский чиновник. Муж с женой не читают газет, не ходят в театр, в ужасе избегают соприкосновения с любыми проявлениями новой жизни, прячутся дома, ждут конца окружающего их ада, возвращения царя. Муж при этом служит в советской конторе. В разговорах с дочерью жена пренебрежительно роняет: «Он работает „у них“».

Дочь знакомится с молодым человеком с их этажа. Она никогда не читала газет и с удивлением узнает, что происходит за окном. Она бежит к матери и рассказывает об услышанном. Мать в ярости запрещает дочери общаться с «ним» — от лютой ненависти она попросту не может произнести слово «коммунист». Молодые люди тайком встречаются по ночам в коридоре, пока однажды дочь не объявляет родителям, что вступила в коммунистическую молодежную организацию. Потрясение родителей не передать словами.

Письмо тринадцатое. Октябрины

«Синие блузы» — так называются театральные труппы, которые в оригинальной форме, художественными средствами, ведут агитацию и пропаганду. Таких трупп в России примерно четыреста. Артисты — рабочие, днем они на заводе, а вечером — на сцене. Синеблузники агитируют за Красную армию, товарищества, интенсификацию труда, физкультуру и т. д.

(Физкультура — новое название для спорта. Спорт с его манией устанавливать рекорды считается буржуазным, его место заняла физкультура.)

Художественные средства синеблузников — песни, акробатика, танцевальные номера.

Поразительно, но акробатика играет большую роль в советских театрах. В чем тут дело? Не только в мастерстве, гибкости артистов; к этому стоит добавить небывалый восторг от зрелища, как кто-то ставит жизнь на карту, при этом угрозой для жизни можно спокойно наслаждаться со своего места. То есть в том, что идеолог пролетариата назвал бы «мелкобуржуазным».

Не связано ли это с классовой принадлежностью?

Шестеро парней и шесть девушек поют агитационную песню о Красной армии с припевом: «Мы же не милитаристы, мы — защитники труда!»

В движениях — солдатская дисциплина!

Больше всего публику веселит и сильнее всего действует сатира на злобу дня.

Большевики придумали эрзац и для крещения — они «октябрят» детей. Ребенок получает диковинное имя: Майя — от месяца мая, Октобра — от октября, Электрификация, потому что электрификация — требование времени, Трактора, потому что с трактором связываются ожидания стремительного развития в сельском хозяйстве, Ким — от начальных букв Коммунистического интернационала молодежи, женское имя Нинель — от фамилии Ленин, если прочитать ее задом наперед.

Артисты исполнили небольшую сценку под названием «Октябрины».

У молодой рабочей супружеской пары — они называют себя беспартийными, но всюду пекутся о собственной выгоде — рождается ребенок, и они просят октябрить его. Фабрика, на которой работают муж с женой, берет организацию октябрин на себя. Для проведения торжественной церемонии фабрика отправляет делегатов, пятерых товарищей, в квартиру супругов. Мать и отец нарядились по-коммунистически: на матери ярко-красный платок, на отце пиджак, увешанный всевозможными значками с изображением Ленина, Троцкого, Фрунзе, Сталина и других.

Председатель делегации, всем известный бахвал, заводит речь: «Этот младенец, этот красный младенец, этот младенец революции будет солдатом в бою с капитализмом, солдатом мировой революции. Капитализм… вообще капитализм…», и тут, будто на собрании, он держит яростную речь против капитализма.

Другой делегат толкает его в ребра кулаком.

Тот замолкает и начинает сначала: «Мы собрались, чтобы октябрить младенца нашего храброго товарища, красного младенца, младенца революции. Вот что я хотел сказать. И еще: капитализм…», и снова изо рта вырывается ничем не сдерживаемая тирада против капитализма.

— Дурень, вспомни, для чего пришел, — вразумляет его один делегат.

— Итак, мы сюда пришли, потому что наша красная фабрика решила назвать красного младенца, младенца революции Маратом — в память о великом герое французской революции.

Мать в ужасе вскрикивает.

Отец велит ей успокоиться и взглянуть на подарок фабрики — прекрасный отрез ткани.

Мать замолкает.

Делегаты прощаются.

Тетушка подает голос: можно ли наконец выйти попу? Он битый час ждет в уборной.

Мать тотчас срывает с головы красный платок, поднимает отцу воротник, чтобы скрыть все значки и изображения, и, кланяясь, осеняя себя крестным знамением, они распахивают дверь клозета, прося попа войти в комнату. За попом следуют двое крестных, томившихся в том же помещении.

В течение нескольких минут присутствующие целуют попу руки, снова и снова крестятся.

В качестве купели используют ушат.

Женщина рассказывает попу, что большевики вынудили ее октябрить ребенка, и, рыдая, кричит:

— Эти собаки назвали мое дитя Марой!

— Марой! — визжит поп. — Именем разбойника и негодяя! Чтобы христианское дитя звали Марой!

Со всех сторон советуют, как назвать ребенка.

Чтобы большевики не заметили, что ребенок носит другое имя, ищут похожее на Мару. Предлагают: Тара, Рата, Арта, Марта, наконец, сходятся на одном. Только матери оно не нравится. Отец грозит: если она сейчас же не закроет рот — получит затрещину. Мать замолкает.

Таинство начинается: пение хора, крестное знамение, крещение ребенка. Но тут посреди торжественной церемонии отворяется дверь и входит коммунист, забывший галоши.

Отец спешно опускает воротник, выставляя напоказ значки, и в общем переполохе сценка заканчивается.

Письмо четырнадцатое. Крестьянский сатирический театр

Когда я пришел в Дом крестьянина, где каждый крестьянин может получить совет, подсказку и помощь, доклады уже закончились, началась вторая, развлекательная часть. Она непременно бывает на пятничных собраниях.

Актеры-любители играли комедию про крестьян.

Хотел бы рассказать Вам об этом. Мне кажется, никакая книга, никакой разговор не произвели бы на меня такого чувственного впечатления, как один акт этой комедии.

В деревне хозяйничает зажиточный крестьянин, которому удалось избраться председателем сельсовета. Он самовольно обращается с бедными крестьянами: одному отказывает в праве жительства, другому, своему фавориту, это право дает, тратит общественные деньги на покупку инвентаря для себя и т. д.

Один крестьянин нажаловался, и от советской администрации присылают ревизоршу. Ей поручено проверить гроссбухи. Зажиточному крестьянину эта проверка как кость в горле.

— С каких это пор женщины стали ревизорами? — кричит он. — Дай-ка мне свою бумагу!

«Бумага», документ с печатью, играет важную роль в Советской России.

Сам он читать не умеет, велит прочесть «бумагу» секретарю.

Чешет в затылке, на лице его появляется лукавое выражение.

— А номер там есть? — спрашивает секретаря.

— Нету.

— Гляди-ка! Я сразу понял, никакая ты не ревизорша, не то бумага твоя с номером была бы. На всякой официальной бумаге номер есть. Раз на твоей нет, стало быть, ревизорша ты фальшивая.

Женщина пытается возразить.

— Попридержи-ка язык! — орет он. — Как ты смеешь! Я, председатель сельсовета, не давал тебе слова!

Он велит привести крестьянина, написавшего жалобу.

Крестьянин идет пьяной походкой.

— Вот-те и жалобщик! — с важной миной говорит председатель. — Жалуешься и пьешь как свинья.

— Ты прав, я пьян, — говорит крестьянин. — Но пьян не потому, что выпить люблю, а потому, что житья нет от порядков в нашей деревне, в которых ты виноват.

И крестьянин двинулся на председателя, пытаясь ухватить его за плечи.

— Запиши в протокол! — кричит председатель секретарю. — Жалобщик напал на меня.

— Да, холоп, запиши, — бормочет пьяный. — Но запиши и то, что этот милостивый государь покупает себе инвентарь на наши деньги.

«Милостивый государь» склоняется к уху секретаря.

— Не пиши, не надо про инвентарь.

В конце деревенский заправила приказывает посадить крестьянина под арест.

Другие крестьяне советуются, как побороть председателя.

— Есть закон, — говорит один.

— Где же? — вопрошает второй.

— В Москве, — отвечает первый.

— Москва далеко. Власть у председателя, стало быть, закон у него.

— Да, брат, Москва далече.

Я вспоминаю русскую пословицу: «До бога высоко, до царя далеко».

Зная строгость цензуры, удивительно, что советское правительство разрешило поставить эту сатиру, но в то же время это признак большой мудрости. Ведь сатира как социальное средство объективирует недовольство единиц, переводит его на общественный уровень, и недовольный, утешаясь мыслью, что страдает не он один, чувствует в смехе облегчение и обретает смелость для общих действий.

Несомненно, функции сатиры и в том, чтобы подорвать общественные устои и заставить бунтовать. Зависит от того, обличает ли она отдельные явления или же выкристаллизовывает их как свидетельства фундаментального разложения.

Письмо пятнадцатое. Цензура, писатели, новая литература

Всё свидетельствует о том, что цензура в Советской России смягчается. Русский писатель не знал времен без цензуры, но если раньше, как сказал мне Луначарский, она служила интересам меньшинства, то сегодня — большинства.

Цензор постоянно пытается расширить сферу своего влияния и стремится стать и критиком искусства, и блюстителем государственных устоев в одном лице. Он вводит невыполнимые критерии, одну книгу находит слишком сентиментальной, другую — мистической, третью — мелкобуржуазной и все их запрещает. Одного писателя упрекает в том, что тот слишком много говорит о любви, другого — в том, что гражданская война изображена недостаточно ярко.

Советская цензура сыграла злую шутку и с нашим другом Эгоном Эрвином Кишем. Киш написал об одном мещанине из Вены, который, оставшись без жилья, поселился прямо в железнодорожном вагоне. Вскоре он превращается в мелкого буржуа, который ругает большевиков: «Знаю я, зачем большевикам власть — чтобы отнять у меня дом».

Цензор, лишенный чувства юмора, не понял комизма этой фразы и вычеркнул ее.

Пьесы Пиранделло запрещены к изданию на русском языке — цензура заклеймила их как мистические. Таирову, который хотел поставить «Шесть персонажей в поисках автора», пришлось отказаться от своих планов. «Лоэнгрин» и «Мейстерзингеры» снимаются с репертуара. Категорически запрещены произведения философско-идеалистического толка — они вводят в заблуждение и препятствуют восприятию социалистической действительности. Подать жалобу на цензуру можно только в Центральный комитет партии. В последнее время цензура стала мягче, один писатель-коммунист, сам цензор, рассказал мне, что из 2000 книг цензуру не прошла только одна, и это была… драма Луначарского. Здесь перед цензурой все равны — и малоизвестный писатель, и нарком.

Газетная цензура также очень сурова. Журналистам разрешается критиковать разве что мелкие недостатки. Критика внутренней и внешней политики партии запрещена и немедленно пресекается. И не только из соображений революционной безопасности. С введением нэпа, с разрешением инвестиции иностранного капитала в Советскую Россию, начались процессы, которые неизбежно привели бы к разногласиям между интересами правительства и значительной части рабочего класса. Вопрос лишь в том, что разумнее: дать выход недовольству или подавить его. Правительство рабочих должно поощрять живую критику со стороны трудящихся.

Советская власть не терпит никакой активности враждебных ей партий. Запрещены все буржуазные партии, а с ними меньшевики, эсэры, анархисты.

Россия мстит и писателям, которые эмигрировали и пишут в антисоветском духе. Их произведения не читают, имена не упоминают. Создается впечатление, что эмигрантов, к какому бы классу они ни принадлежали, в России не любит никто. Люди самых разных политических взглядов едины во мнении: они покинули Россию и тем самым совершили настоящее предательство. Бежать нельзя.

А как относятся к переменам молодые писатели? Поначалу все они воспевали и прославляли пролетарскую революцию, их лучшие стихи становились военными маршами красногвардейцев, а высказывания — пропагандистскими лозунгами. Нэп принес первые разочарования. Последние иллюзии развеял сам человек. В лучшие дни революции человек был или, по крайней мере, казался хорошим, пролетарий олицетворял идеалы нравственности, был глашатаем нового времени, богом на земле. Повседневная жизнь открыла им глаза, и далеко не все нашли в ней себя. Они не понимали, что хорошее и плохое не являются категориями в контексте борьбы масс, что индивид в общей массе может быть несовершенен, но это не мешает массе продолжить путь к достижению высшей цели. Те, кто не смог идти в ногу, остались в плену старых традиций, мечта о новом человечестве была разбита, они больше не знали, о чем писать. Нередко они кончали самоубийством. Другие уходили в мистику или тосковали по дальним странам, надеясь найти чудо! И Есенин, великий лирик новой России, тоже был в числе отчаявшихся. Он ненавидел город, любил деревню, но деревня не любила ни его самого, ни его песни. А то, что его любили в городе, было ему безразлично. Он отправился в Европу в надежде найти там новый смысл жизни. Когда и эта иллюзия разбилась, он вернулся, уставший и лишенный надежд. Он покончил с собой. Так что неудивительно, что этого поэта читают многие молодые революционеры, а школьники прячут его книги под учебниками марксизма. Его могила всегда украшена цветами, и, говорят, несколько недель там даже стояла охрана, уставшие от жизни люди приходили туда, чтобы покончить с собой.

В своей статье-некрологе «Памяти Сергея Есенина»[11] Троцкий пишет:

«Полунапускной грубостью Есенин прикрывался от сурового времени, в какое родился, — прикрывался, но не прикрылся. „Больше не могу“, — сказал 27 декабря побежденный жизнью поэт, сказал без вызова и упрека… О полунапускной грубости говорить приходится потому, что Есенин не просто выбирал свою форму, а впитывал ее в себя из условий нашего совсем не мягкого, совсем не нежного времени. Прикрываясь маской озорства и отдавая этой маске внутреннюю, значит, неслучайную дань, Есенин всегда, видимо, чувствовал себя не от мира сего. Это не в похвалу, ибо по причине именно этой неотмирности мы лишились Есенина. Но и не в укор: мыслимо ли бросать укор вдогонку лиричнейшему поэту, которого мы не сумели сохранить для себя?

Наше время — суровое время, может быть, одно из суровейших в истории так называемого цивилизованного человечества. Революционер, рожденный для этих десятилетий, одержим неистовым патриотизмом своей эпохи, своего отечества, своего времени. Есенин не был революционером. Автор „Пугачёва“ и „Баллады о двадцати шести“ был интимнейшим лириком. Эпоха же наша — не лирическая. В этом главная причина того, почему самовольно и так рано ушел от нас и от своей эпохи Сергей Есенин.

Кем-то сказано, что каждый носит в себе пружину своей судьбы, а жизнь разворачивает эту пружину до конца. В этом только часть правды. Творческая пружина Есенина, разворачиваясь, натолкнулась на грани эпохи и — сломалась. Его лирическая пружина могла бы развернуться до конца только в условиях гармонического, счастливого, с песней живущего общества, где не борьба царит, а дружба, любовь, нежное, участие. Такое время придет. За нынешней эпохой, в утробе которой скрывается еще много беспощадных и спасительных боев человека с человеком, придут иные времена — те самые, которые нынешней борьбой подготовляются. Личность человеческая расцветет тогда настоящим цветом. А вместе с нею и лирика. Революция впервые отвоюет для каждого человека право не только на хлеб, но и на лирику».

*

Беседую с одним «буржуазным» писателем.

— Вначале мы были наивны, доверчивы. Теперь мы слишком много знаем, и это знание парализует. Нам нужен новый фундамент для творчества.

— Но ведь новый фундамент закладывается именно здесь.

— Для нас это конец старой эпохи, а не зарождение новой.

— Вы же друг Брюсова, а Брюсов до самой смерти был коммунистом.

— Брюсов не сразу пришел к коммунизму. Он считал, что поэт должен быть самым храбрым, идти впереди. И поскольку он считал самыми храбрыми коммунистов, к ним он и присоединился.

Помимо таких «буржуазных» писателей, есть ряд авторов (чаще всего это те, кто приобрел широкую известность за границей), которые не являются идейными коммунистами, но считают революцию необходимой и приветствуют ее. Их называют paputschi, попутчики. Среди них Эренбург, Бабель, Пильняк, Сейфуллина. Нет ни малейшего сомнения в том, что именно эти поэты были идейными вдохновителями русской революции, что именно они наиболее убедительно воспевали Советский Союз. Но именно они подвергались яростным нападкам со стороны «пролетарских» поэтов. Впрочем, это знакомо Вам и по Германии. Никого здесь не смешивают так с грязью, не клеймят так часто предателем и контрреволюционером, как творца, который служит революции и социализму, сохраняя при этом свободу мнения, ответственность и критический ум, иначе говоря, того, кто остается верным идее, не жертвуя здравым смыслом.

Пролетарские писатели объединились в РАПП. Вместо ума у них — партбилет, вместо таланта — критиканство. Они прекрасно подходят на роль функционеров, секретарей, чиновников, агитаторов, они святее папы римского, «революционнее» вождей революции. Но не стоит бросать их в один котел. Среди них тоже есть таланты, верные партии, аскетичные, храбрые, дисциплинированные. Среди них Глебов, Либединский, Бедный, Киршон, Безыменский.

Троцкий и Воронский [Воровский] утверждают, что пролетарское искусство невозможно в переходную эпоху. Пролетарские писатели доказывают обратное. Они считают, что пока неизвестно, как долго продлится переходный период. Как появилось буржуазное искусство, появится и пролетарское.

Повсюду в Советской России открываются школы, где преподают основы пролетарского искусства.

— Чему вы учите на курсах? — спрашиваю я пролетарского писателя.

— Смотреть на революционные события глазами марксиста, подчеркивая роль коммунистической партии.

— Вы действительно думаете, что произведения искусства появляются именно так?

— Произведения буржуазных писателей также пронизаны буржуазными принципами.

— Разумеется. Буржуазный писатель пишет в буржуазном духе, это наследие его культуры. Но великий буржуазный писатель ни в коем случае не нагнетает. И потому я считаю ваши принципы ложными. Лишь в том случае в произведении может возникнуть что-то вроде пролетарской атмосферы, если пролетарские жизненные устои станут чем-то само собой разумеющимся, реальностью, традицией, которую человек принимает, не сомневаясь.

— А вы-то сами верите в пролетарское искусство?

— Я только что сказал, чтó я считаю в произведении пролетарским или буржуазным — атмосферу. Но она в произведении искусства живет вне классовых различий, формируя отношения между человеком и космосом. Не думайте, что я не допускаю агитации в искусстве, я и сам сейчас пишу в таком ключе, возможно, первым в Германии. Но агитатор в искусстве, как и партийный, всегда что-то упрощает, не показывает правоту других. Если мы возьмем термин «произведение искусства», его специфика в многослойности, необходимости каждой сюжетной линии, часто скрытая, но чаще очевидная непреложность, из-за которой каждый персонаж действует так, как он действует, и всё случается так, как случается. О нейтралитете художника и речи быть не может. Нет настоящего художника, который не отдавал бы приоритета какой-то одной идее. Даже греки, или вы считаете Софокла и Еврипида идейно нейтральными?

*

Сегодня меня посетил молодой писатель, который рассказал об одном любопытном событии времен Гражданской войны. На Кавказе, где он жил, отряд красных захватил трех разбойников-чеченцев. Их приговорили к смертной казни. Но вся расстрельная команда тоже была из чеченцев. Когда офицер отдал приказ, разбойники закричали: «Нас убьете — вам самим не жить».

Несмотря на угрозы офицера, стрелять никто не решился. В суматохе двоим удалось бежать, третьего всё-таки расстреляли.

— Вы наблюдали за казнью?

— Да, бедняга скулил, плакал, кричал, растерянные солдаты стреляли мимо, его пришлось добить из револьвера.

— Повлияло ли на вас это событие?

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Сначала было смешно… нерешительность солдат, бегство разбойников… каждый своим занят… то белые придут, то красные… всюду смерть… голод… такое особо и не трогает…

Письмо шестнадцатое. Визит к Радеку

Радека я навестил в Кремле. Он занимает две небольшие комнаты в одном из бывших кавалерийских корпусов. На столах и на полу штабелями книги, на них — газеты из разных стран. Мы говорим о немецкой революции.

— Немецкий рабочий стал скептиком, — говорит Радек, — он больше не верит ни одному вождю, включая коммунистических. Я не исключаю коммунистических лидеров. Тельман мужественно держался во время Хамбургского восстания, он на сегодня исключение. Что вы думаете о развитии революционного движения в Германии? — спрашивает он меня.

— Сейчас вряд ли можно говорить о революционном обострении ситуации. В 1919–1923 годах Антанта настраивала рабочих против государства, а государство — против рабочих. С тех пор как она вложила в Германию значительный капитал, она этим практически не занимается. Она заинтересована в поддержании «покоя и порядка». Безразличие рабочих масс не преодолено. Возможно, оно усилится и создаст ситуацию, когда контрреволюционные лозунги, прячущиеся под маской революции, найдут своих сторонников.

Говорим о молодой литературе Советской России.

— Я знаю много талантливых писателей, которые пишут книги, имеющие ценность для своего времени. Но потом они истощаются в попытках создать что-то новое, и былая слава угасает. Яркий пример — Либединский, написавший действительно хорошую книгу «Неделя». То, что появилось из-под его пера потом, было слабым и скучным. Ни одного образа, который бы остался в памяти. Из молодежи, которая живет здесь, я вижу лишь одного выдающегося: Бабеля. Он пережил революцию и изображает ее, опираясь на свой богатый опыт. Как хороши его рассказы о будённовской коннице. Кстати, только одному человеку они не нравятся — самому Будённому. Он хочет, чтобы Бабель изображал его солдат так, будто они все читали Маркса и ни у кого не было триппера. Но, к сожалению, бывает и наоборот… От молодых немецких писателей толку мало. Немецкие рабочие поэты, вышедшие из пролетариата, не представляют собой ничего стоящего.

— Меня не устраивает это высокомерное разделение поэтов на вышедших из пролетариата и примкнувших к нему. В этом есть что-то фарисейское. Кто был пролетарием: Либкнехт или Носке, Люксембург или Ауэр?

Возвращаемся к политике. Удивительно прозорливо Радек говорит об объективных трудностях немецкой революции.

— Хайльманн верно сказал мне еще в 1919 году: «Вы можете топить свой локомотив дровами, если не хватит людей». Попытайся мы сделать то же самое, провалимся с треском.

Радек верит в подъем национального мышления. Он не исключает, что между участниками национального и революционного движения возникнет взаимопонимание, и эта армия, собранная таким причудливым образом, однажды возглавит борьбу на Райне.

Можно было бы просто улыбнуться в ответ, если бы это предположение не имело столь опасных последствий для немецкого рабочего движения.

*

Вчера вечером случилась забавная ситуация.

Я собрался в театр с одной знакомой. Захожу за ней — она одета в красивое платье. Она извиняется и через пару минут возвращается в простеньком платье, демонстрирующем ее принадлежность к пролетариату.

В этом — ростки пролетарской культуры особого рода, культуры фикции, несоответствия между требованиями идеологии и внутренними потребностями. Тебе нравятся красивые платья, немного роскоши, но ты ведешь себя так, будто это для тебя ничего не значит. Уверен, рано или поздно идеологические требования, придуманные в отрыве от жизни, капитулируют перед естественной силой индивидуальной и коллективной психики.

Духовное высокомерие интеллектуала исчезло. Более того, у интеллектуалов можно заметить нелепое стремление выдать себя за рабочего и натянуть на себя внешние атрибуты пролетарской жизни, включая одежду.

Я поневоле вспомнил своего тюремного товарища Волленберга, бывшего офицера, в одежде которого было штук двадцать дырок. Мне это показалось подозрительным, и я понял, что отверстия, должно быть, сделаны специально ножом.

— Зачем ты это сделал?

Волленберг с пафосом ответствовал:

— Мой долг — придать своей жизни пролетарские формы.

Письмо семнадцатое. Троцкий. Антисемитские течения

Лев Троцкий — самая спорная фигура Советской России. Никто не подвергается таким нападкам, как организатор революционных войск. В годовщину создания Красной армии газеты анонсируют все посвященные ей книги. При этом ни одна книга Троцкого не упоминается. На всех собраниях прославляют создателя Красной армии… Фрунзе, преемника Троцкого. А на одном собрании в Москве докладчик упомянул самую известную цитату Троцкого: «Грызть гранит науки», но, испугавшись, продолжил: «Как говорил великий Фрунзе».

— Почему же вы молчите? — спрашивают Троцкого в момент самой острой полемики.

— Я совершенно здоров и в «отпуск» не собираюсь.

— Почем билет на Кавказ? — спрашивает его сторонник Зиновьева.

— Я-то заплатил как обычно, а вот вам обойдется дешевле, на массовые поездки цена ниже.

На одном собрании я слышал речь Троцкого в честь Сунь Ятсена.

Просторный зал Дома Союзов в бывшем Благородном Дворянском собрании переполнен. Бросается в глаза большое количество людей восточной внешности. Тут же около трехсот китайских студентов. Они организовали в фойе выставку китайской одежды и изделий народных промыслов и по-детски радуются, услышав любую похвалу.

Председательствует Иоффе. После него выступает Радек, ярко, метко, с юмором. За ним — китайский генерал Фэн, знаменитый предводитель революционных войск.

Появляется Троцкий, бурные овации. Троцкий идет к трибуне, коротко кланяется и, несмотря на несмолкающие аплодисменты, стоит прямо, с подчеркнутой твердостью. Решительное выражение лица не портит даже пенсне. Волосы — почти седые. Начинает говорить, сразу чувствуешь: это великий оратор, страстный темперамент соединяется с четкой логикой. Революция его не подчинила. В каждой фразе чувствуется: он вырос вместе с ней, прав он объективно или нет. Лишь немногие революционные деятели имеют такое универсальное образование. О чем бы он ни говорил и ни писал: о политике, об экономике, о литературе, он всегда делает это оригинально и с глубоким знанием предмета. Мысль его настолько стремительна, что слушатель следует за ней безоглядно и лишь потом у него просыпаются сомнения.

Троцкий говорит о Сунь Ятсене.

Вся его речь посвящена угрозе, исходящей от Англии и европейского империализма.

— Если Китай подвергнется нападению, Россия будет на его стороне. Судьба Китая связана с судьбой России. Говорят, мы хотим захватить Маньчжурию. Мы не настолько скромны. Мы хотим захватить весь мир!

Бурные овации.

Троцкий — еврей, но ни единого антисемитского выпада против него не слышно.

Вы спросите: «А в Советской России есть антисемитизм»?

Конечно, антисемитские течения есть и здесь, однако, в отличие от Западной Европы, правительство с ними борется.

При этом обычные граждане часто говорят, что от нэпа больше всего выиграли евреи и все главные посты в государственных трестах заняты ими. Но руководители правительства пытались мне доказать, что такое мнение ошибочно и в процентном соотношении евреев на руководящих постах гораздо меньше, чем русских. В первые годы революции для трестов требовались специалисты и их набирали из бывших банковских служащих, а те по большей части были евреями.

Никто не знал, что я тоже еврей, и часто в компаниях я слышал антисемитские высказывания. Однажды мне рассказали историю, явно выдуманную, но весьма показательную. За одной девушкой ухаживали трое молодых коммунистов. Один сдался, второй был еврей, его девушка и выбрала. Третий стал пить и морально опустился. И вот первый встречает этого пьяницу:

— Ты же коммунист! А сам из-за девки запил и забросил партийную работу?

— Эх, брат… Девкой больше, девкой меньше. А вот что она еврея выбрала, этого я пережить не могу.

А вот во время Гражданской войны ни один белогвардейский мятеж не обходился без еврейских погромов.

Письмо восемнадцатое. Павлов и его учение о рефлексах

Спросите любого русского коммуниста об Иване Петровиче Павлове, он заулыбается: «Ну да, Павлов».

Всемирно известный ученый пользуется в России, так сказать, невероятными привилегиями. Каждый знает, Павлов — противник коммунистов и на лекциях обращается к студентам не «товарищи», а подчеркнуто традиционно «господа». Он враждебно относится к марксизму и критикует его на своих лекциях, подбирая подходящие, со скрытым смыслом слова. Несмотря на это, советское правительство оказывает его институту значительную финансовую поддержку и всяческое содействие его исследованиям.

— Пусть думает всё что ему угодно, — сказал мне Луначарский, — его достижения служат марксистской науке.

В чем же великая заслуга Павлова? До 1900 года все методы изучения психических функций были субъективны, спорны и неточны. Павлов ввел в обиход практические, научно обоснованные, точные методы исследования, которые ранее применялись лишь в физике, химии, биологии. Он доказал существование двух видов рефлексов: условного и безусловного. Исследование головного мозга привело его к предположению, что все рефлексы (для несведущих, вероятно, будет более понятным термин «психические явления») связаны с полушариями головного мозга, верхними отделами центральной нервной системы. Иными словами: все психические функции связаны с головным мозгом. Павлов рассматривает головной мозг не как вместилище таинственной души, но как орган, участвующий в возникновении рефлексов.

Если я обожгу руку, я ее отдерну. Это врожденный, безусловный рефлекс. А результатом суммы накопленного мною опыта является рефлекс условный. Я рефлекторно отдерну руку, едва приблизив ее к пламени.

Павлов считает, что существуют только три врожденных рефлекса: рефлекс голода, рефлекс половой и рефлекс страха, называемый также защитным. Другие же психологически сложные рефлексы приобретены, условны и образуются на основе врожденных, безусловных.

В ленинградском институте Павлова проводятся эксперименты, связанные исключительно с рефлексом голода, его проявления наиболее очевидны и за ним легче всего наблюдать. Эксперименты проводят на собаках.

Когда мы едим хлеб, выделяется слюна. Это врожденный рефлекс. Когда мы голодны и видим хлеб, тоже выделяется слюна. Но этот рефлекс — условный, он связан с деятельностью головного мозга.

Рефлекс можно вызвать и другими способами, а не только показав собаке еду.

Эксперимент: собаке дают корм, и одновременно раздается жужжащий звук. Постепенно собака привыкает соотносить звук с едой. Через некоторое время рефлекс у собаки можно наблюдать даже тогда, когда раздается только звук.

Не стану описывать эксперимент во всех подробностях. В слюнную железу собаки через фистулу вводят канюлю. А выделение слюны и ее количество определяют с помощью измерительного прибора.

Другой эксперимент: собаке дают корм, и одновременно загорается электрическая лампочка. Спустя время у собаки вырабатывается рефлекс, и когда загорается лампочка, у нее выделяется слюна.

Следующий эксперимент проводится для определения способности собаки к дифференциации. Запускают метроном, например, 38, 62, 86 или 104 удара в минуту. При частоте в 62 и 104 удара собака получает корм, а при 38 и 86 ударах — нет. Через некоторое время у собаки при частоте в 62 и 104 удара возникает рефлекс голода, при других частотах — нет.

Способность собаки различать звуки внешнего мира значительно сильнее человеческой. Эксперименты показали, что собака различает до одной восьмой тона. Человек этого не может. Но, в отличие от человека, собака не реагирует на раздражители комплексно. Если, например, определенный звуковой раздражитель сочетается со световым, цветовым или шумовым, собака всё равно реагирует, даже если один из раздражителей имеет другой цвет (например, красный вместо синего) или другие звуковые колебания. У людей же куда более развито комплексное восприятие. На человека постоянно воздействует целый ряд раздражителей. Встретив незнакомца, я получаю слуховые, обонятельные и другие стимулы. Из совокупности всех раздражителей вырабатывается сложный рефлекс. Как правило, сильный раздражитель вызывает сильный рефлекс, слабый — слабый. Исключение составляют неврастеники и истерики, у которых слабые раздражители вызывают сильные рефлексы, а сильные — слабые.

Слова и образы также вызывают условные рефлексы. Более эмоциональные слова вызывают более сильные рефлексы и наоборот. (Вспомним связь между словом-стимулом и половым рефлексом, например, в эротических шутках или фантазиях).

Связь рефлексов с большими полушариями головного мозга Павлов доказывает с помощью ужасного метода — вивисекции. Павлов обнаружил, что на звуковые, шумовые и цветовые раздражители реагируют различные участки головного мозга. Если удалить часть мозга, реагирующую на цветовые раздражители, реакция на определенный цвет пропадет.

Исследования Павлова невероятно важны для философов, педагогов, политиков, судей, художников. Кто вдумается в результаты исследований Павлова, поймет смысл многократного повторения молитв, мантр, перебирания четок и т. д.

На основе учения об условных и безусловных рефлексах должна возникнуть принципиально новая педагогика.

Важнейшие научные выводы Павлова предвосхитил немецкий философ, великий психолог прошлого века Фридрих Ницше.

Письмо девятнадцатое. Освобождение народов. Дети

Даже самый недоброжелательный критик Советской России не может пройти мимо двух явлений: бурного развития народов и столь же бурной заботы о молодежи.

Утверждение, что только в социалистических странах у народа, как культурного и языкового сообщества, есть широкие возможности для роста и самореализации, покажется парадоксальным разве что дилетанту. Для человека сведущего в этом нет ничего удивительного, капитализм тормозит развитие народов. Выгодоприобретатели от государства и экономики составляют меньшинство. Меньшинство тормозит развитие большинства.

В Советском Союзе угнетенные царским режимом народы раскрепощаются и обретают самобытность. Узнают себя в древних произведениях литературы и искусства, в отношении к природе. Стремление интернационалистов освободить народ и преодолеть национализм становится реальностью. В Ленинграде, в Музее этнографии, я разговаривал с хранителем, который открыто заявил, что он против большевиков, но готов признать их заслуги в национальных вопросах.

Нынешнее столетие часто называют в Западной Европе «веком ребенка». Но это всего лишь дань моде. Каждый, кто ознакомится со статистикой детской смертности, туберкулеза, голода, поймет, что это век ребенка богатых родителей.

В каждом городе Советской России есть интернаты, которыми почти самостоятельно управляют дети. Слуг там нет. На кухне мальчики и девочки дежурят по очереди. Хозяйственными вопросами ведает ученический совет, учитель в нем лишь один из делегатов. Педагогический совет, где также есть представитель от учеников, отвечает за вопросы обучения. В детях надо не подавлять чувство собственного достоинства, а развивать. Советская Россия переняла от системы Монтессори и других педагогических институтов лучшее. Система обучения всем известна, не буду описывать ее в деталях. Лучше расскажу Вам историю. Вы же знаете, мне больше нравятся эпизоды из жизни, они куда нагляднее теорий.

По правилам внутреннего распорядка, который дети сами установили, в здании нельзя находиться в головном уборе. Замечает как-то учитель в коридоре мальчика в шапке и бесцеремонно срывает ее. Тот пристально смотрит на учителя и говорит: «Что это вы? Я вам не холоп! Зачем вы меня обижаете?»

Мальчишка созывает суд из числа школьных товарищей. Допрашивают свидетелей, и суд выносит решение: мальчик неправ, шапку надо было снять, его порицают. Но и учитель неправ. Он не имел права, не сделав замечания, срывать шапку.

Из этого примера видно, что школа стремится содействовать непрерывному индивидуальному развитию и жизни в коллективе.

Во второй половине дня иду в детский театр. «Робин Гуд». В пьесе показан разбойник, которого преследуют богачи. Этот разбойник — народный герой. Всё награбленное он раздает бедным крестьянам. Конечно, это политическая пропаганда, но не навязчивая. В конце — восстание крестьян под предводительством Робина Гуда, никакой жестокости, ничто не ранит чувства неискушенного зрителя. По-видимому, постановщик старался не будоражить детское воображение.

Позади слышу тихие возгласы десяти-одиннадцатилетних мальчишек: «Это же Эрнст Толлер!» Спрашиваю одного:

— Ты откуда меня знаешь?

— По фотографиям из газет.

— Ты уже читаешь газеты?

— Я детский корреспондент!

— Это как?

— Ну, взрослые же пишут о том, что думают. А нам почему нельзя?

— Про что же ты пишешь?

— Про всё интересное, про школу, про театр, про клуб, про наших учителей, про нашу страну. Что, разве не интересно? Или ты тоже считаешь, что только взрослые про интересное пишут?

Фотографии

Приветственное слово Эрнста Толлера на Первом Всесоюзном съезде советских писателей[12]

Товарищи, в первые дни съезда, когда вы здесь подводили итоги достижениям советской литературы, я ехал на пароходе «Рыков». Иногда, собираясь с матросами и кочегарами в ленинском уголке, я разговаривал о тех же вопросах, которые вы здесь обсуждаете, о вопросах литературы.

Закоптелые, почерневшие от работы на палубе, от машин, эти люди, пролетарии от станка, рассказывали мне о любимых книгах, о книгах русских классиков, о книгах мировой литературы.

Эренбурга, Пастернака, Третьякова, Федина, Шолохова, Тихонова они знали так же хорошо, как Пушкина, Льва Толстого, Гоголя, Чехова, Горького. Они читали Диккенса, Бальзака, Уэллса и Андре Жида. Этим подтвердилось наличие огромных творческих сил, созидающих новую культуру первого в мире рабочего государства. Где еще в мире имеются люди такой породы?

Когда, сойдя на берег в Ленинграде, я почувствовал великий ритм строительства, его могучее дыхание, в котором переплавляется и вновь строится страна, я понял, на какую высоту поднялся Советский Союз с 1927 года — со времени, когда я впервые имел возможность посетить его. Мне захотелось, чтобы наши массы, живущие под варварским гнетом фашизма, вместе со мной увидели вашу действительность.

Когда по моей просьбе мне перевели газеты, я убедился, в каком объеме здесь ставятся идеологические проблемы. Я снова спросил, где еще в мире делается подобное. Я подумал о капиталистической прессе, насыщенной убийствами, скандальными историями, ежедневно отравляющей своих достойных сожаления читателей.

Товарищи, вы можете гордиться тем, что создали. И мы, писатели, преследуемые фашизмом, который мы ненавидим и против которого будем бороться до последнего вздоха, гордимся вместе с вами. Ваш пример может служить нам одним из сильнейших орудий в борьбе.

Нападение на вас — нападение на всех нас, на всё освобождающееся человечество. Наша обязанность в будущем — защищать то, что вы защищаете. Поэтому я разрешаю себе, как братски связанный с вами товарищ, сказать несколько критических слов.

Я буду говорить как драматург. Передо мной программа предстоящего в сентябре театрального фестиваля. Что я здесь нахожу? «Даму с камелиями» Дюма, «Уриель Акоста» Гуцкова — вещи давно известные. Но я вижу мало постановок молодых советских драматургов. Эта театральная неделя не даст гостям-иностранцам даже отдаленного представления о богатстве театральной литературы, созданной вашими молодыми писателями. Где же их пьесы? Где их интересные пьесы, которых капиталистический театр не осмеливается ставить?

Конечно, тематика западных писателей отличается от вашей. Вы пробуете конкретно оформить проблему новой жизни. После многих лет лишений, героического аскетизма вы в некотором смысле снова открыли жизнь. Вы пробуете на новой основе разрешать старые психологические проблемы брака, любви, материнства и т. д.

Перед нами, живущими в капиталистических странах писателями, стоят другие задачи, другие темы. Мы имели в Германии самые разнообразные формы революционного театра. Сильно опороченный экспрессионизм имел в свое время большое революционизирующее значение. И рабочие прекрасно воспринимали экспрессионистские произведения, если они художественно удавались. Некоторые из этих произведений — «Газ» Кайзера или «Человек-масса» — обошли театры всего мира, расчищая дорогу революционной драме.

Не нужно преуменьшать способности рабочей массы к художественному восприятию.

На смену экспрессионизму пришло новое направление и новая форма — репортажной пьесы, заслуги которой заключались в отборе и подаче новых тем и нового социального материала. Но эта форма оказалась бессильной охватить материал. Из синтеза этих направлений в немецкой драме возник революционный реализм: Фридрих Вольф, Берт Брэхьт, Пливье и Толлер.

Буржуазная критика упрекала их пьесу в тенденциозности. Что же называет буржуазная критика «свободным от тенденций»? Совокупность интересов, мыслей и чувств, оправдывающих капиталистический строй.

Можно представить героем пьесы буржуа, добросердечного, идеально хорошего человека, и, несмотря на это, он, благодаря пропасти между собственным поведением и действующих господствующих сил, обнажит систему общества, в котором живет.

Художник должен воздействовать не сухими тезисами, но полнокровными образами людей. Много великих произведений искусства являются социальными произведениями. Однако не следует смешивать социально насыщенное творчество с пропагандой. Пользующаяся художественными приемами пропаганда направлена только на злободневные темы. Она и больше, и меньше, чем искусство. Пропаганда больше, чем искусство, потому что в ней кроется возможность в случае удачи толкнуть слушателя к немедленному действию. Пропаганда меньше, чем искусство, потому что она никогда не достигает глубины, присущей художественному творчеству. Я говорю, естественно, о пропаганде в условиях капиталистического общества.

Товарищи, ваша радость — наша радость. Наши заботы должны быть и вашими заботами. Как мы у вас учимся, так и вы должны учиться у нас. Да, мы нуждаемся в вашей помощи. В особенности мы, изгнанные из своих стран писатели, жизнь которых скудна и возможности которых ограничены. Мы нуждаемся в ваших издательствах, театрах, в ваших читателях и слушателях.

Я приветствую резолюцию съезда. Очень важно, чтобы вы широко раскрывали двери художникам, бесстрашно борющимся против фашизма, даже тогда, когда их произведения не вполне соответствуют вашим идеологическим установкам. Ибо творчество этих людей охватывает буржуазный интеллигентский слой населения, ту часть юношества, к которой пролетарское искусство редко имеет доступ. Эта категория писателей рисует пустоту, безысходность и усталость буржуазного общества. Она заставляет людей вдумываться и понимать окружающее.

Эти писатели тоже являются пионерами нового мира. Хайнрих Манн, Блок, Дос Пассос, Фойхьтвангер, Синклер Льюис выполнили огромную революционную работу. Революционное дыхание произведения часто оказывает влияние, иногда не подозреваемое автором.

Искусство не является только сознательным рациональным творчеством. Оно возникает из единства сознательного и стихийного в человеке. Если писатель внутренне связан с коллективно-творческими силами времени, то и в творчестве его будет отражаться коллективная мысль эпохи, иногда даже сильнее, чем в произведениях коллектива писателей, безупречных политически, но имеющих небольшой художественный пробел: отсутствие таланта.

Усиливающемуся фашизму сопутствуют произведения не только с обнаженной тенденцией, но и такие, которые пронизаны то тут, то там бациллами фашистской идеологии.

Пользуясь каждым случаем, показывайте загранице вашу жизнь и ваши труды. Посещайте чужие страны, участвуйте даже в съездах буржуазных писателей. Важно, чтобы вы выступили на международной трибуне как пионеры, несущие в жизнь огромный плодотворный опыт.

Однако вам необходимо изучить, охватить проблемы Запада и по-настоящему узнать западного человека. Если бы завтра возникли конфликты с Советским Союзом, то для вас было бы непростительной небрежностью не знать Запада.

Остерегайтесь схематизации. Я знаю, что вы враги схематизации русского человека, но вы также должны бороться со схематизацией западного человека.

Я приветствую вас. Я приветствую всех заточенных товарищей, которым не дано знать, что их здесь по-братски вспоминают в печали и гневе. Мы их не забудем и не будем молчать. Кто в такое время молчит, тот изменяет званию человека.

Мы не падаем духом. Мы покинули страдающую и борющуюся в подполье Германию, но завтра она победит, победит во что бы то ни стало.

Из писем Эрнста Толлера

в редакцию газеты «Известия», [между 1 января и 15 июля] 1924 г.[13]

Ответ на опрос:

К десятой годовщине начала мировой войны.

День, когда началась мировая война, для рабочего класса является днем позора.

В этот день во всех странах было совершено великое преступление против духа Интернационала, в этот день товарищ выступил против товарища, в этот день спасовало целое поколение.

Может ли день десятой годовщины с того момента, как разразилась мировая война, стать днем гордости?

Исполнил ли рабочий класс свою задачу? Выстроил ли он заслоны против обрушившейся лавины, которые защитят мир от превращения в очередное поле брани?

Кто сегодня продолжает верить в миротворческую силу Версальского союза наций, в пацифизм министров-капиталистов?

в редакцию газеты Rote Fahne, 23 апреля 1926 г.

В № 79 Вашей газеты Вы опубликовали материал под заголовком «Социалистический поэт Эрнст Толлер». Убедительно прошу Вас учесть следующее:

1) Я прибыл в Россию по приглашению Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (председатель Каменева) и по личному приглашению Луначарского и Чичерина. Я приехал в качестве писателя, который хочет познакомиться с жизнью в Советской России. Все приглашавшие меня инстанции знали, что я не член коммунистической партии, но были прекрасно осведомлены о том, что я революционный писатель, драмы которого ставятся с 1920 года по всей Советской России.

2) Я не позволял «Комсомольской правде» публиковать мое факсимиле. В первый день по прибытии в Россию некий корреспондент «Комсомольской правды» попросил меня письменно высказать свою точку зрения на задачи пролетарского писателя. Инициатива исходила от «Комсомольской правды».

3) Я не сообщал газете «Вечерняя Москва» мою биографию. Газета «Вечерняя Москва» опубликовала мои автобиографические заметки, позаимствовав их в справочнике немецких театров из раздела, посвященного моим произведениям.

4) В 1919 году, являясь командиром воинского подразделения Красной армии, я ни разу не вел политических переговоров с войсками белых вопреки приказу советского правительства.

5) Я не отдавал приказа об отступлении войскам Дахау. Приказ был отдан 30 апреля, когда я не был представителем никакой военной или административной институции.

Оттомару Гешке, 24 апреля 1926 г.

Уважаемый товарищ Гешке

(Коминтерн, Москва)!

Я уже поговорил с товарищем Кларой Цеткин по поводу заявления относительно обвинений, выдвинутых против меня в Rote Fahne. Я договорился с товарищем Цеткин, что отправлю ей мое заявление, и она обещала дать ему ход. Зная, что товарищу Цеткин предстоит операция, прошу Вас принять участие в моем деле. Для меня очень важно, чтобы заявление по возможности было опубликовано еще до моего прибытия в Германию, поскольку мое положение из-за выдвинутых Rote Fahne обвинений очень осложнилось.

Я встретился в этой связи с различными русскими товарищами, в т. ч. с товарищем Радеком, которые также заверили меня в своей поддержке.

Разумеется, все усилия по публикации моего заявления окажутся совершенно напрасными, если оно будет опубликовано в Rote Fahne вместе с новыми нападками на меня, на которые потребуется новое опровержение.

Я надеюсь, Вы понимаете, в каком неприятном положении я поневоле оказался, и прекрасно осознаёте, насколько важно для меня перед лицом немецкого рабочего класса отразить обвинения, выдвинутые на основании неверной информации.

Благодарю Вас многократно!

Сергею Эйзенштейну, 3 мая 1926 г.[14]

Уважаемый товарищ Эйзенштейн,

я невероятно сожалею, что не познакомился с Вами здесь. Я хотел поблагодарить Вас за «Потёмкина», в художественном отношении самый зрелый в Советской России, первый удавшийся коллективный спектакль! Поздравляю Вас!

Госпожа Ася Лацис, латышский режиссер[15], доставит Вам это письмо. Госпожа Лацис, которую я очень ценю как режиссера, хотела бы подробно поговорить с Вами.

Сердечно Ваш

в изд-во книг русских авторов Ладыжникова в Берлине, 8 июня 1926 г.

Как мне рассказали в Москве, Вы публикуете перевод комедии Эрдмана «Мандат».

Поскольку в очерках о России я обсуждаю постановку этого произведения[16], я был бы Вам очень обязан, если бы Вы в кратчайшие сроки предоставили мне экземпляр для рецензирования.

Если книга еще не вышла, я удовлетворюсь гранками.

Заранее искренне благодарен.

С глубоким уважением

Анатолию Луначарскому, 25 октября 1926 г.

Дорогой товарищ Луначарский!

Несколько месяцев назад я писал Вам, что Джон Голсуорси, председатель международного ПЕН-клуба, говорил со мной о возможности учреждения русского ПЕН-клуба. Я изложил Вам все за и против. Поскольку вероятны ситуации, в которых клубы других стран могут определенно сделать шаги, важные для России (к ним в любом случае принадлежат лица, к слову которых прислушивается общественность), я рекомендовал создать русский клуб. Получили ли Вы мое письмо? Был бы Вам благодарен, если Вы напишете пару строк, проясняющих ситуацию. Так или иначе, прилагаю письмо секретаря английского клуба, который был бы очень рад возможности вступить с Вами в контакт.

Вам и товарищу Луначарской сердечнейшие приветы!

Максиму Горькому, 26 июня 1927 г.

Карл Зеелиг из Цюриха знаком мне уже на протяжении ряда лет. Я знаю, что за становлением Советской России он следит с большой симпатией и хочет приехать в Россию как друг СССР. Вероятно, компетентные инстанции смогут предоставить ему некоторые льготы, поскольку он не располагает большими материальными средствами.

Анатолию Луначарскому, 1 февраля 1928 г.

Глубокоуважаемый товарищ Луначарский,

обращаюсь к Вам с просьбой: несколько месяцев назад я обратился к Союзу русских драматических писателей, членом которого являюсь, спросив, не будут ли они так любезны предложить переводчика для моей драмы «Гоп-ля, мы живем!». Мне была предложена кандидатура товарища Сергея Мятежного, которую я утвердил. Театр Революции[17] принял пьесу к постановке. В Ленинграде ею заинтересовался Академический театр. Одно издательство планирует выпустить пьесу в печатном виде. И тут товарищ Мятежный пишет мне, что тем временем появилось четыре несогласованных перевода и что народный театр в Ленинграде выбрал один из таких несанкционированных переводов, представляющий собой конгломерат из фрагментов драмы, и в ближайшее время покажет на сцене. В таких условиях Академический театр не может ставить эту пьесу.

Прошу Вас о любезности, уважаемый товарищ Луначарский, защитить мои права. Я знаю, что Вы всегда заботились о том, чтобы избежать процессов, подобных описанному, поэтому и обращаюсь к Вам.

И еще один случай приводит Сергей Мятежный, и его я тоже нахожу ненормальным: он предложил государственному издательству мою книгу «Правосудие (Пережитое)», издательство сообщило, что книга будет издана, но заявку подал другой переводчик, и о моих правах речи нет.

Буду благодарен Вам, если Вы напишете мне несколько строк.

Я бесконечно сожалел, что не смог ответить на приглашение приехать в Россию на десятилетний юбилей Революции. Все друзья, побывавшие на нем, сообщают о величии тех дней; но полагаю, что я вскоре восполню пробел и приеду.

Самые сердечные приветы, дорогой товарищ.

Анатолию Луначарскому, 16 октября 1928 г.

Уважаемый товарищ

народный комиссар Луначарский,

в немецких буржуазных газетах распространяется известие о том, что русская газета «Труд» недавно вновь (в связи с обсуждением драмы «Гоп-ля, мы живем!») заклеймила меня как «предателя революции». Я не хочу сегодня останавливаться на подробностях содержания самого произведения, Вы ведь знаете, что сцена, подвергающаяся нападкам, появилась только в ходе репетиций у Пискатора.

С 1918 года, с момента создания русской советской республики я в политическом и литературном плане на бесчисленных собраниях, в очерках, манифестах, резолюциях выступал как друг русской революции. Не только в Германии, но и за границей. Всего две недели назад я выступал в Стокгольме, в атмосфере, которую, как Вам наверняка известно, нельзя, конечно, назвать дружеской (реферат шведской газеты прилагаю). Такие нападки, как в газете «Труд», разумеется, не могут погасить моего рвения, но они для меня непостижимы и вызывают огорчение. Сам я не хотел бы обращаться в «Труд», но доверяю Вам поставить газету в известность об этом моем письме.

Шлю Вам, уважаемый товарищ Луначарский, самые сердечные приветы.

Я счел правильным, полагая, что Вы с этим согласитесь, направить копию этого письма в Общество культурных связей Советского Союза с заграницей и товарищу Чичерину.

в Ленинградское издательство, 16 ноября 1928 г.

Дорогие товарищи,

под печатным листом мы здесь, в Германии, понимаем 16 печатных страниц. Другие расчеты нам неизвестны, в книге, таким образом, одиннадцать печатных листов[18]. Ваше мнение о том, что немецкие авторы обычно получают 50–60 рублей, я подтвердить не могу. Я уже писал Вам, что мне было предложено 100 рублей. Однако, чтобы как-то завершить решение этого вопроса, предлагаю минимум в размере 80 рублей, но при условии указанных выше расчетов. Прошу Вас перечислить мне сумму в размере 880 рублей. Как я уже сообщал Вам, Der Neu-Deutsche Verlag обладает полномочиями, согласно доверенности, любыми средствами блюсти в России мои интересы. Таким образом, Вы можете перечислить деньги на адрес Der Neu-Deutsche Verlag или же напрямую на мой адрес.

Совершенно независимо от этих материальных проблем, я, как только найдется время, напишу Вам ответ на Ваше письмо о послесловии, которое меня сильно задело. Если бы Вы написали мне хоть слово до отправки книги в печать, Вы смогли бы избежать публикации пьесы, на что я давно махнул рукой, а сама пьеса после Берлина вообще больше не ставится.

С приветом

в Ленинградское издательство, 8 января 1929 г.

Дорогие товарищи,

если у Вас практикуются другие расчеты печатного листа, я готов принять Ваши расчеты, но размер гонорара за печатный лист я вынужден отклонить как слишком низкий. До сих пор не было ни одного издательства, которое предлагало бы мне менее 80 рублей за лист. В связи с этим вынужден просить Вас вместо 300 рублей перечислить мне 400 рублей, 200 рублей я уже получил, остаток в 200 рублей прошу выслать мне как можно скорее.

С товарищеским приветом

Константину Станиславскому, 22 апреля 1930 г.

Уважаемый господин Станиславский!

Когда я был в Москве, я обещал передать Вам первую же драму, которая покажется мне пригодной для Вашего театра. Я попросил Союз драматических писателей предложить перевод моей пьесы «Гасить котлы», посвященной восстанию 1917 года на германском флоте, в первую очередь Вам.

С искренним почтением приветствую Вас

Льву Троцкому 13 июля 1933 г.

Уважаемый товарищ Троцкий,

у меня огромное желание Вас посетить. До конца августа я остаюсь в Дубровнике, затем хочу отправиться через Константинополь в Париж и Лондон на доклады, которые организовал Комитет помощи преследуемым нацистами.

Я был бы Вам благодарен, если Вы уведомите меня, возможен ли этот визит. Я передаю это письмо через друга, который едет отсюда в Швейцарию, сам послать не могу. Окажите любезность, ответьте мне сюда. Письмо я использовал бы в консульстве в качестве удостоверения, поэтому было бы хорошо, если бы Вы, уважаемый товарищ, официально сообщили мне, что Вы соглашаетесь на «интервью», о котором я Вас прошу.

С наилучшими приветами

Анатолию Луначарскому[19]

пансион «Наталия»

Дубровник, Югославия

14.7.1933

Уважаемый товарищ Луначарский,

обращаюсь к Вам с большой просьбой. За последние годы в разных издательствах вышли многие мои пьесы отдельными изданиями. Как мне известно, все они распроданы. Нельзя ли выпустить в Госиздате сборник моих пьес? Я был бы признателен Вам, уважаемый товарищ, если бы Вы согласились написать к нему предисловие.

Насколько я знаю, две моих последних пьесы, «Огонь из котла» (Вы имели возможность видеть ее в берлинском Театре на Шиффбауэрдамм[20]) и «Слепая богиня», еще не ставились и не печатались. Нельзя ли сейчас поставить, например, «Огонь из котла» в СССР?

За первые месяцы жизни в изгнании я закончил автобиографический роман «Детство в Германии», он должен выйти в одном из голландских издательств. Я принимал участие в важнейших событиях, происходивших в Германии, и эти события попытался изобразить в художественной форме, поэтому думаю, что эта книга является больше, чем личным свидетельством, скорее документом истории нашего времени.

Я пробуду здесь до начала сентября, а потом поеду в Париж и Лондон с докладами, которые организует Комитет помощи пострадавшим от фашизма[21].

Сердечно приветствую Вас!

Льву Троцкому

Лондон, W. I., 26 сентября 1933 г.

27, Сэквилл-стрит

Уважаемый товарищ Троцкий,

простите, пожалуйста, что я отвечаю Вам только сегодня. Ваше письмо неделями следовало за мной по пятам, между тем начался Лондонский встречный процесс[22], который потребовал от меня много сил.

Мне очень хотелось бы знать, как долго Вы еще пробудете во Франции. И мне очень хотелось бы встретиться с Вами, уважаемый товарищ Троцкий[23].

С почтением и наилучшими пожеланиями

Ваш Эрнст Толлер.

P. S. В ближайшие недели выходит моя новая книга «Юность в Германии», которая, как мне кажется, Вас заинтересует, в ней совершена попытка показать ход немецкой революции и в особенности историю Мюнхенской советской республики. Я пришлю Вам, с Вашего позволения, эту книгу.

Льву Троцкому, 17 ноября 1933 г.

Уважаемый товарищ Троцкий!

Посылаю Вам сегодня той же почтой экземпляр моей книги «Юность в Германии», которая вышла только что, в качестве знака моего уважения к Вам. К сожалению, с момента отправления моего прошлого письма я ничего больше о Вас не слышал и не знаю, находитесь ли Вы еще во Франции.

Я погружен в разнообразную работу, выступаю на всяких собраниях, перед рабочими и студентами. В Англии всё больше дают о себе знать симптомы гитлеровской пропаганды. Между прочим, мне сообщили, что Гёббельс предоставил в распоряжение германского посольства 38 000 фунтов стерлингов для этих целей. Политическая позиция лейбористской партии по отношению к Гитлеру неудачна и губительна. Они не замечают, что являются его лучшими пособниками <…>

С наилучшими пожеланиями

Михаилу Кольцову, 2 августа 1934 г.

Дорогой Кольцов,

я хотел бы, если это возможно, приехать в Москву на театральный фестиваль, но фунтов у меня маловато.

Я поговорил с «Интуристом», и мне посоветовали следующий путь. Поскольку у Вас[24] и в Союзе драматических писателей Советской России так и лежат мои гонорары, необходимо купить мне в Москве билет (на пароход Лондон — Ленинград и в спальный вагон 1-го класса Ленинград — Москва) и отправить его мне.

«Интурист» в Лондоне обменяет этот билет или товарный купон на соответствующие необходимые проездные билеты.

Очень рад буду увидеть Вас снова.

От всего сердца приветствую Вас

Ивану Лупполу[25], 15 октября 1934 г.

Никольская, 10. Москва

Гослитиздат,

Отдел художественной литературы

Дорогой товарищ Луппол,

перед моим отъездом из Москвы Вы любезно обещали, что часть моего гонорара за «Юность в Германии»[26], а именно 500 рублей, будет перечислена мне в валюте. В качестве адреса я указал мой счет в Barklays Bank, 27, Regent Street, London WC I. Деньги до сих пор не пришли. Поскольку я в них срочно нуждаюсь, буду благодарен, если Вы ускорите перевод.

В Ленинграде я говорил со Стеничем, который рассказал, что принятая к изданию драма «Гасить котлы!» уже зимой будет поставлена в Ленинградском большом драматическом театре[27].

С наилучшими пожеланиями

Сергею Третьякову[28], 15 октября 1934 г.

Милый Сережа,

я уже два дня как в Лондоне, и два доклада уже позади. Что я во время путешествия не бездельничал, Ты видишь по прилагаемым вырезкам из газет. Я по-прежнему переполнен впечатлениями от поездки.

Стоит лишь заглянуть в европейские газеты, и ты попадаешь в прежний сумасшедший дом. Тебе и Олиньке еще раз bolschoi spasibo за помощь. Без вас я увидел бы лишь малую долю всего и еще меньшему бы научился.

Эта поездка была для меня во многих отношениях решающей. Между тем пришло известие, что мой чемодан нашелся и находится в Одессе, в «Интуристе». Я попросил московский «Интурист» организовать пересылку чемодана морем из Ленинграда в лондонский «Интурист». Было бы очень мило с Твоей стороны, если Ты разок позвонишь им. И еще просьба. Не мог бы Ты прислать мне копии всех снимков по экземпляру? Одни нужны мне на память, другие — для очерков.

В начале ноября я буду выступать с первым большим докладом о поездке. В Ленинграде я разговаривал со Стеничем, который рассказал мне, что «Гасить котлы!» уже этой зимой будет поставлена в Ленинградском большом драматическом театре.

Брэхьт в Лондоне, увижусь с ним вечером <…>

Ваш

Прилагаю письмо в Союз драматических писателей Советской России с просьбой переправить его дальше. Будь так добр, пришли мне в ответном письме адрес этого общества, чтобы на будущее он у меня был.

в Союз драматических писателей Советской России, 15 октября 1934 г.

Дорогие товарищи,

я заключил договор с кинотовариществом «Межрабпом»[29] о сценарии фильма и попросил перечислить Вам мой гонорар (2500 рублей).

Пожалуйста, дайте мне знать, произошло ли это. В противном случае прошу потребовать этого от «Межрабпома».

С товарищеским приветом

в дирекцию «Интуриста», Москва 15 октября 1934 г.

Я получил телеграмму от «Интуриста» в Одессе, что мой потерянный чемодан нашелся и хранится у них.

Окажите любезность, распорядитесь, чтобы чемодан направили через Ленинград морем в Лондон, в лондонский филиал «Интуриста». Я исключительно заинтересован в быстрой и бережной пересылке чемодана. Наряду с одеждой в чемодане находятся важные записи, а также рукопись новой драмы[30]. Благодарю Вас за Ваши заботы.

Наталье Луначарской-Розенель[31]

1. Lambolle Road

London N. W. 3.

16 октября 1934

Уважаемый товарищ Луначарская,

мне очень огорчительно, что я не мог выполнить обещания посетить Вас. Я вынужден был возвратиться в Англию раньше, нежели предполагал, т. к. не мог отложить лекции, которые обязался там прочитать. В Москве я пробыл всего несколько часов, а на мой телефонный звонок к Вам ответа не было. Вы должны представить, как я был огорчен, что лишился возможности поговорить с Вами. Надеюсь, однако, весной приехать снова, и тогда первый мой визит будет к Вам.

Мою новую вещь будет переводить Стенич[32] (Валентин, Ленинград, канал Грибоедова, 9, кв. 126). Если Вы ею заинтересуетесь, он, конечно, пришлет Вам машинописный экземпляр.

Горячий привет и наилучшие пожелания.

Ваш Эрнст Толлер

Ивану Лупполу, 20 октября 1934 г.

Дорогой товарищ Луппол,

сегодня я получил от банка сообщение, что гонорар перечислен. Искренне благодарю Вас.

Интересует ли Вас «Книга ласточек», о которой я Вам рассказывал? Она особенно подошла бы для детей. Но мне кажется, есть особое издательство для детей. Будьте так любезны, сообщите мне адрес!

С наилучшими пожеланиями

Александру Таирову, 18 декабря 1934 г.

Дорогой Таиров,

благодарю за письмо. Посылаю Вам свою пьесу[33]. Музыка будет готова в конце декабря.

Пожалуйста, как можно скорее информируйте меня о Вашем решении. Возможно, Вас не затруднит ответить мне телеграммой.

Сердечно приветствую Вас, Вашу жену и Г. Рубинштейна

Владимиру Лидину, 17 марта 1935 г.[34]

Отель «Виндзор Этуаль»,

14, ул. Божон,

Париж, 17.3.35.

Дорогой Лидин,

я рад, что Вы в Париже.

С удовольствием выполняю Ваши просьбы и прилагаю несколько писем.

Миссис Де Ла Хэй — русская, вышедшая замуж за бывшего английского полковника и кандидата от лейбористов. Возможно, как раз сейчас она занята как актриса. Но в течение дня у нее наверняка найдется время, и Вы с ее помощью познакомитесь с Лондоном и с некоторыми друзьями.

Мари Сетон Вы, вероятно, знаете по Москве. (Между прочим, Ина Де Ла Хэй — одна из руководительниц Left theatre и прошлым летом была в Москве.)

Александр Хендерсон — молодой писатель, который перевел ряд моих прозаических сочинений.

Хьюберт Гриффит — критик Observer. Он долго жил в России (по-русски говорит немного).

Через этих четырех человек Вы познакомитесь со многими англичанами, поскольку Англия — страна очень гостеприимная.

Жду от Вас звонка в скором времени!

С сердечным приветом

Ивану Лупполу, 12 декабря 1935 г.[35]

Дорогой товарищ Луппол,

спасибо за Ваше приветливое письмо. Немецкое издание «Писем из тюрьмы» составляет 262 страницы, это примерно 15 печатных листов. В английском издании будет 20 п. л., поскольку оно дополнено некоторыми стихотворениями и «Книгой ласточек». Немецкое издание вышло на прошлой неделе, английское выйдет в конце января.

Я предпочел бы, чтобы английское издание вышло в Вашем издательстве. Буду признателен за пересылку мне договора.

Очень любезно с Вашей стороны, что Вы намереваетесь приложить усилия к тому, чтобы часть гонорара была выплачена в фунтах.

Стенич изъявил готовность перевести и «Письма из тюрьмы». Надеюсь, что Вы согласитесь.

Искренне сожалею, что не поговорил с Вами в Париже. Возможно, Вы слышали, что меня задержали собрания в Англии, и я прибыл в Париж только на другой день после конгресса.

Я пришел к Вам в гостиницу, чтобы повидаться, но Вы, к сожалению, вышли.

С наилучшими пожеланиями

Ивану Лупполу, 8 мая 1936 г.[36]

Дорогой товарищ Луппол,

мой издатель по моей просьбе послал Вам английское издание «Letters from Prison». Был бы признателен, если бы Вы подтвердили получение.

Я рад, что книга не только имеет здесь большой успех, но и привлекает внимание к узникам Гитлера.

Будьте так любезны, пришлите мне договор на новую книгу. Я надеюсь, что Стенич переведет и эту книгу.

Если Вы считаете необходимым внести сокращения, я готов согласиться.

Вы ни разу не писали мне о том, как воспринимается и как продается «Юность в Германии». Пожалуйста, дайте мне всё же об этом знать.

С товарищеским приветом

секретарю Союза писателей СССР, 29 августа 1936 г.

Дорогой товарищ,

разрешите представить м-ра Бартольда Флеса, литературного агента из Америки, который представляет мою книгу[37] в Америке. Буду очень Вам обязан, если Вы сможете помочь ему в этом деле в СССР.

Сердечно Ваш

Свидетельства

Вальтер Беньямин. Из «Московского дневника»[38]

С опозданием записываю историю визита в Москву Толлера, которую я слышал в первый день. Он был принят с невероятной пышностью. Плакаты по всему городу возвещали о его прибытии. Ему дают целый штат сопровождающих: переводчицы, секретарши, привлекательные женщины. Объявлены его выступления. Однако в эти дни в Москве проходит заседание Коминтерна. Среди немецких делегатов — Вернер, смертельный враг Толлера. Он сочиняет или инспирирует для «Правды» статью: Толлер, сообщается в ней, предал революцию, виновен в поражении советской республики в Германии. «Правда» дает к этому краткое редакционное примечание: «Извиняемся, мы этого не знали». Толлер становится в Москве нежелательной фигурой. Он отправляется, чтобы выступить с широко объявленным докладом — здание закрыто. Институт Каменевой сообщает ему: «Просим прощения, но зал сегодня не мог быть использован. Вам забыли позвонить».

Виктор Серж. Из книги «От революции к тоталитаризму»

Невозможно передать атмосферу гнетущей тошнотворной глупости на писательских собраниях, сведенных к ревностному служению власти. Однажды в маленьком темном зале Дома Герцена мы слушали доклад Авербаха о большевистском, колхозном, пролетарском духе в литературе. Луначарский, изнывая от безнадежной скуки, посылал мне насмешливые записочки — но не сказал ничего, кроме нескольких квазиофициальных фраз, в более умных выражениях, чем докладчик. Между нами сидел Эрнст Толлер, недавно вышедший из баварской тюрьмы. Ему отрывками переводили одуряющую речь, и его большие черные глаза на лице, исполненном силы и спокойствия, выражали растерянность. Конечно, мятежный поэт в тюрьме представлял себе советскую литературу несколько иначе…

Ася Лацис. Из книги «Красная гвоздика»

О Толлере ходили настоящие легенды. Он был весьма популярным драматургом. В Большом театре-цирке Рейнгардта я видела его «Перевоплощение» и «Разрушителей машин» в постановке Мартина, «Человека-массу». Вспоминаю, как после премьеры «Разрушителей машин» зал взорвался аплодисментами, когда Мартин предложил послать находившемуся в тюрьме автору приветственную телеграмму.

В «Разрушителях машин» драматург изображал бунт луддитов, которых предали. Это наводило на мысль о причинах поражения революции в Германии, о предательской роли в ней социал-демократов. Позже, в 1924–1925 годах пьеса с успехом прошла в Театре Революции.

Эрнст Толлер был внешне очень привлекателен и трогательно нежен с друзьями. Высокий, бледнолицый, он производил впечатление легкоранимого человека. Он часто читал нам свои стихи, рассказывал о том, как, находясь в заключении, писал «Песни о ласточках». Читал он очень выразительно и просто.

Толлера Москва встретила как героя, его буквально носили на руках, приглашали на все торжественные заседания, ставили его пьесы. Знаменитый драматург был вечно окружен толпой друзей и упивался всеобщим вниманием. От полноты чувств он иногда приходил в жизнерадостное, почти мальчишеское настроение. Но внезапно всё кончилось. Говорили, что Толлер, будучи в Баварии, допустил серьезные ошибки, и все сразу отшатнулись от недавнего кумира, вокруг него образовался вакуум. Мы как могли успокаивали его. Но «черные дни» Толлера продолжались недолго. Поддержанный А. В. Луначарским и близкими друзьями, очень скоро он вновь обрел уверенность в себе. Позже он уехал в Америку, где жил очень одиноко. В 1939 году Толлер застрелился.

Илья Эренбург. Из книги «Люди. Годы. Жизнь»

Я смотрю на маленькую выцветшую фотографию. Винный погреб в местечке Монтилья, недалеко от Кордовы. Толстяк хозяин, Люба, Эрнст Толлер. Был такой веселый, легкий день. Мы долго пили вино в прохладном погребе. Толлер рассказывал забавные истории. А хозяин нам говорил, что на свете нет вина лучше, чем монтилья: «Ведь не случайно в Хересе делают вино амонтильядо, но в Монтилье никому не придет в голову изготовлять ахересадо». Это звучало убедительно, можно было, кстати, припомнить рассказ Эдгара По о бочке амонтильядо, можно было попробовать еще один сорт монтильи; можно было на несколько часов забыть о том, что у нас позади и впереди. Мы не спешили уходить, Толлер говорил: «Из рая не уходят, из рая выгоняют»; и вернулись мы в Кордову поздно ночью.

Почему я начал рассказ о Толлере с Монтильи? Ведь я с ним познакомился в 1926 или 1927 году в Берлине; встречались мы в разных городах — в Париже, в Москве, в Лондоне, вели серьезные беседы. А я вспоминаю несколько дней, проведенных вместе в Андалузии (мы встретились в Севилье и расстались в Алхесирасе), тогда я видел Толлера счастливым. Он прожил трудную жизнь, спорил, убеждал, проклинал, верил, отчаивался и вместе с тем был мечтателем, шутником, даже сибаритом, и, говоря о поэте-партизане, я прежде всего вспомнил короткий час перекура.

Толлер был красив, походил на итальянца, веселого и печального, неизменно неудачливого героя неореалистического фильма. Может быть, основной его чертой была необычайная мягкость, а прожил он жизнь очень жесткую. Разные бывают люди: одни вылеплены из воска, другие высечены из камня; это вопрос не убеждений, а природы, и часто человек выбирает путь, мало соответствующий материалу, из которого он сделан. Я знавал людей твердой воли, крепких нервов, решительных, по-своему смелых, облюбовавших тыл жизни; сталь ржавела. Толлер был создан для раздумий, для нежной лирики, а он с ранней молодости выбрал трудный путь действия, борьбы.

Прожил он не так уж много — сорок пять лет, но, кажется, не было дня, когда кто-нибудь не писал о его ошибках. Он не протестовал; как-то он сказал мне: «На самом деле я ошибался во сто раз больше, но половины они не знают. Притом они считают только те глупости, которые я делал в одиночку. А сколько раз ошибались все?..»

Некоторые ошибки Толлера диктовались возрастом, да и временем; он их не только признал, но и перечеркнул поступками. Когда началась Первая мировая война, ему еще не было двадцати двух лет; он был хилым, и его забраковали, но он добился, чтобы его послали на фронт — во Францию: он верил, что Германия защищает правое дело. Барбюсу, когда началась война, было сорок лет, и он верил, что правое дело защищает Франция. Толлер очень быстро понял, что поверил лжи, поддался общему психозу, и начал обличать зачинщиков войны. Его арестовали, посадили в военную тюрьму, потом в сумасшедший дом.

Он был молодым одаренным поэтом: его стихи хвалили Рильке, Томас Манн. Он мог бы писать, прославлять революцию в стихах. А он выбрал другое — стал одним из руководителей баварской революции, заместителем председателя Центрального Совета рабочих и солдатских депутатов. Критики часто говорили, да и поныне говорят, что у Толлера было недостаточно политической подготовки. Это бесспорно. Но у него был избыток совести — обременительное свойство, за которое его обладатели всегда расплачиваются.

Баварская Советская республика просуществовала всего несколько недель; в Мюнхен ворвались белые. За голову Толлера была обещана крупная награда; и его выдали. На суде он сказал: «Битва начата, и никаким штыкам, никаким военно-полевым судам капиталистических правительств не задушить революцию!» Ему было двадцать шесть лет, и пять лет он просидел в Нидершенфельдской тюрьме. Я помню, с каким волнением мы глядели в Берлине пьесу Толлера, написанную им в тюрьме: это было письмо, переданное на волю.

Германская реакция в те годы побеждала повсюду: не только в Баварии, но и в Берлине, в Саксонии, в Гамбурге; слов нет, белый генерал Эпп умел лучше вести военные операции, нежели поэт Толлер. Можно пожалеть, что у баварцев не нашлось своего Щорса или Чапаева, но нелепо винить Толлера: он знал, что бой неравный и что впереди не почести, не власть, а расправа усмирителей. Его называли «сентиментальным революционером»; но ведь в революцию он пришел не из подпольных кружков, где годами обдумывали тактику, разрабатывали планы, а из поэзии; в политике он остался до конца своей жизни самоучкой.

Когда он вышел в 1924 году из тюрьмы, у него было крупное литературное имя; его пьесы шли в театрах различных стран. Может быть, их успех объяснялся не только художественными достоинствами, но и остротой тем; может быть, зрители порой аплодировали не тексту, а биографии автора; но Толлер не был в литературе ни самозванцем, ни случайным гостем. О нем тепло отзывались непохожие друг на друга писатели — Томас Манн, Горький, Ромен Роллан, Синклер Льюис, Фейхтвангер. Он мог бы засесть за работу и стать солидным, почитаемым всеми писателем. Но в нем жила вечная неуспокоенность. Солдатом революции он не стал, да и не мог стать, но продолжал партизанить; совесть оказалась сильнее привязанности к тысячам мелочей легкой и беззаботной жизни.

Он был очень сложным человеком; не будь у него редкого обаяния, наверно, он восстановил бы против себя всех; но противники неожиданно смягчились. Один очень придирчивый критик при мне говорил: «Но ведь это — Толлер! Что с него требовать?..»

Помню путаный и хороший разговор в Кордове. Перед этим мы долго бродили по городу; местный урбанист нам объяснял, что извилистые улицы старой Кордовы были запланированы опытными архитекторами — арабами и евреями: даже в июльский полдень на одной стороне улиц обязательно тень. Наш разговор начался с этого. Толлер восхищался: «Они думали о простых пешеходах!» Потом мы заговорили об отношениях между человеком и обществом. Толлер усмехнулся: «Я написал об этом несколько слабых пьес. Может быть, я и не драматург, но меня тянет к театру — иллюзия действия… Репутацию создать легко. Ибсен это замечательно показал: „Враг народа“ — честнейший человек… Но сколько честолюбцев, эгоистов, пустышек кричат о „правах личности“! Они путают карты… Нужно бороться за такое общество, где у каждого человека право и на солнце, и на тень… Благодетели все предписывают оптом — солнце так солнце, тень так тень… Я видел, как власть, даже эфемерная, деформирует человека…» Он рассказывал смешные истории о своем прошлом, о немецких писателях и вдруг помрачнел: «Боюсь, что победят нацисты. Вы знаете, что это значит? Война…» Он вспомнил книгу о ласточках, которую написал в тюрьме: «Нет, я не о моих стихах. Но вы помните письмо рабочего, каменщика? Начальник тюрьмы отдал приказ уничтожить ласточкины гнезда, и рабочий, сидевший в соседней камере, написал, что ласточки их вьют с трудом, они вообще честные и трудолюбивые птицы. Конечно, письмо не переубедило начальника тюрьмы. Это крохотная картина войны: уничтожение гнезд… Страшно подумать о будущем!..»

В Испании он рассказал мне, что хочет написать пьесу: современный Дон Кихот и Санчо Панса в мире денег, спеси, тупости. Пьесы этой он не написал. Он говорил Фейхтвангеру, что работает над романом о Демосфене — человеке, который хочет отстоять культуру Эллады от варварства. Он не написал и романа. Его всегда лихорадило; он что-то начинал и бросал: слишком беспокойным было время, слишком отзывчивым сердце.

За границей Толлер постоянно защищал Советский Союз, даже когда ему что-либо у нас и не нравилось. У него были в Москве друзья, с ними он подолгу, откровенно беседовал. При последней встрече он сказал мне, что если есть у него надежда, то это — Москва.

В книге о своей юности, написанной в 1933 году, после прихода Гитлера к власти, Толлер писал о своей любви к Германии; его признания сродни признаниям Тувима: «Разве я не люблю эту страну? Разве среди пышных ландшафтов средиземноморского побережья я не тосковал по скупым песчаным лесам с сосной, по тихим, затерянным озерам германского севера? Разве не захватывали меня в детские годы стихи Гёте и Гёльдерлина?.. Немецкий язык — разве он не мой язык, язык, на котором я думаю и чувствую, не часть моего существа, не родина, вскормившая и вырастившая меня?.. Во всех странах поднимают голову слепой национализм и смешное расовое высокомерие. Неужели я дам увлечь себя психозу наших дней?.. Слова „я горжусь тем, что я — немец“ или „я горжусь тем, что я — еврей“ кажутся мне такими же бессмысленными, как если бы человек сказал: „Я горжусь тем, что у меня карие глаза…“».

Нет, он не поддался безумию эпохи: остался подлинным интернационалистом. Незадолго до трагической развязки, больной, отчаявшийся, он с каким-то исступлением собирал деньги на голодавших детей Испании, вырывал фунты или доллары у людей себялюбивых, равнодушных, собрал за короткий срок свыше миллиона долларов. Даже черствые люди мягчели, когда с ними говорил Толлер, от него исходило добро.

Незадолго до начала испанской войны, в июне 1936 года, я был в Лондоне на собрании комитета Антифашистского объединения писателей. Толлер повел меня после заседания к себе; он жил в маленьком домике на окраине города. Как всегда, он был занят множеством неотложных и кропотливых дел, как всегда, окружен людьми и одинок, еще более одинок, чем в камере тюрьмы, в этом он мне признался сразу. Я нашел его осунувшимся, помрачневшим. Его раздражало пренебрежительное, как ему казалось, отношение англичан и французов к немецкой эмиграции. Газеты писали о Гитлере если не благожелательно, то сдержанно, и Толлер сердито отчеркивал красным карандашом статьи, потом швырял газеты на пол. Он вдруг по-детски пожаловался, что в Лондоне очень холодно зимой, нельзя согреться, помню его слова: «Теперь на дворе зима длиннее, чем в Москве, длиннее, чем в Лапландии, на десять или двадцать лет. Люди с крепкими корнями выдержат. А другие вымерзают один за другим…»

Толлер продержался еще три года. Я видел его в последний раз в Париже. На минуту мне показалось, что он выглядит лучше; он пробовал даже шутить. Тогда-то он и собирал деньги на испанских детей. Когда мы прощались, он спросил меня: «Вы спите без снотворного?.. Ужасно ночью: всё видишь острее, чем днем… Ну, ладно… Скоро, наверно, увидимся. Я решил оставить Америку: слишком далеко, там нельзя даже заикнуться о том, что происходит на свете, удивляются, рекомендуют невропатолога… До свидания!..»

Мы больше не встретились. Весной 1939 года в Нью-Йорке был конгресс ПЕН-клубов. На парадном обеде Толлер попытался растревожить всех, напомнил о судьбе Мюзама, Осецкого, Тухольского. Несколько дней спустя, 22 мая, он повесился в ванной комнате гостиницы.

Я вспоминаю Толлера и тихо улыбаюсь; добрый человек, друг, поэт, не только в книгах — в жизни. Я люблю его книгу стихов, написанную в тюрьме «Книгу ласточек».

Строители готических соборов,

гордитесь вы. Дробили камень бедняки

и стеклодувы, полные тоски,

скрывали солнце горечью узоров,

и колокола отливали медью,

и к небу рвался свод, чтоб умереть,

вы посвящали ваши камни смерти.

А ласточки, роняя свист и вздох,

из глины строят, прутиков, соломы

и жизни посвящают те хоромы —

земное счастье, теплое гнездо.

Толлер сам походил на ласточку, может быть, на ту «одну», что прилетает слишком рано и не делает весны.

Об авторе

Эрнст Толлер (1893–1939) — немецкий поэт, драматург-экспрессионист, революционер, глава Баварской Советской Республики. Пьесы Толлера не сходили с советской сцены. В СССР Толлер побывал дважды, в 1926 и в 1934 гг. Его мемуары о поездках в СССР, США, Индию и Палестину вошли в книгу «Вдоль и поперек».

Мемуары Толлера полны неоднозначных впечатлений о стране, поднимающей голову после Гражданской войны, стране, переживающей небывалый технический рост, развитие городов, университетов, науки, прессы. Особое внимание он уделяет изменившейся роли женщины, ребенка. Толлер бережно передает обстоятельства встреч с деятелями революции, ведущими писателями 1920-х, людьми театра.

Книга переведена в рамках II Волжской переводческой мастерской в Казани.

Выходные данные

Эрнст Толлер

Заметки из путешествия в Россию

Редактор-составитель: Александр Филиппов-Чехов

Корректоры: Елизавета Григорьева, Наталья Иванникова

Дизайн: Кирилл Благодатских

Кураторы серии: Александр Филиппов-Чехов, Кирилл Маевский

Ранее в серии вышли:

• Брюс Чатвин, Йозеф Рот, Хеннинг Кейлер. Вниз по Волге

• Йозеф Рот. Путешествие в Россию

Центр современной культуры «Смена» s-m-e-n-a.org

420111, Казань, Бурхана Шахиди, 7

+7 (843) 249-50-23

ООО «Ад Маргинем Пресс», Резидент ЦТИ «Фабрика»

105082, Москва, Переведеновский пер., д. 18,

+7 (499) 763-35-95

www.admarginem.ru

info@admarginem.ru

libra

t.me/libra_verlag

vk.com/libraverlag

Переделкино

Дом творчества Переделкино

pro-peredelkino.org

108816, Москва, Погодина, 4

Примечания

1

Прожектор, № 5 (75), 1926 г.

2

Oskar Maria Graf. Reise nach Sowjetrußland (Reise in die Sowjetunion 1934). Darmstadt, Neuwied, 1974.

3

Sic!

4

Еще одна оплошность Толлера.

5

Сегодня в результате принятия пятилетнего плана и коллективизации сельского хозяйства часть описанных здесь проблем можно считать решенными. — Примеч. авт.

6

Вернер П. Правда об Эрнсте Толлере // Правда. № 64 от 20 марта 1926 г. С. 4.

7

Фрёлиха считают сегодня представителем «правой оппозиции», и ни московские, ни немецкие коммунистические газеты ни за что не поддались бы соблазну напечатать его портрет. «Классовый враг», «контрреволюционер», «предатель», «лакей социал-фашистов», «пособник буржуазии» — самые мягкие титулы, которыми награждают его эти издания. — Примеч. авт.

8

То же, что Баварская Советская республика.

9

Pater, peccāvi. = «Отец, я согрешил». Формула признания своей вины и раскаяния. Евангелие от Луки, 15:18.

10

См. «Песнь о колоколе» Шиллера.

11

Правда, 19 января 1926 г.

12

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. М.: Худ. лит., 1934. Перевод Козакова.

13

Письмо конфисковано. Вошло в книгу «Письма из тюрьмы». Здесь и далее, если не указано иное, перевод писем осуществлен по изданию Ernst Toller. Briefe, 1915–1939. 2 Bd. Göttingen, Wallstein, 2018.

14

РГАЛИ, ф. 1923, оп. 1, ед. хр. 2147.

15

Лацис cопровождала Толлера в поездке по СССР.

16

Хотя экземпляр был Толлеру выслан, эта пьеса в его очерках не упоминается.

17

Перевод Мятежного был поставлен на сцене Ленинградского драматического театра 14 февраля 1928 г. Премьера в Театре Революции в Москве состоялась 16 декабря 1928 г.

18

О какой книге идет речь, непонятно.

19

РГАЛИ, ф. 279, оп. 2, ед. хр. 488.

20

Премьера состоялась 31 августа 1930 г.

21

В начале сентября Толлер жил в Цюрихе у Владимира Розенбаума (1894–1984), адвоката, торговца антиквариатом и выходцем из Минска. Розенбаум был одноклассником Фридриха Глаузера.

22

Процесс о поджоге рейхстага шел в Лондоне. Толлер на процессе выступал с речью.

23

В июле 1933 г. Троцкий получил убежище от французского правительства и до июня 1935 г. оставался во Франции. О его встрече с Толлером ничего не известно.

24

В газете «Правда», где работал Кольцов.

25

Русский и советский ученый-философ, литературовед. Профессор, академик АН СССР. Один из авторов концепции диалектического материализма. Умер в исправительно-трудовом лагере в Мордовии. На момент написания письма был главным редактором Государственного издательства художественной литературы.

26

Пер. В. Стенича, М.: Худ. лит., 1935.

27

Судя по всему, постановка не состоялась. Однако в БДТ был поставлен «Вотан освобожденный».

28

Сергей Третьяков (1892–1937) — драматург, публицист, издатель. С 1933 г. редактор журнала «Интернациональная литература», сотрудник иностранной комиссии Союза писателей. По завершении Первого съезда советских писателей сопровождал Оскара Марию Графа, Эрнста Толлера, Теодора Пливье, Эрнста Отвальта, Адама Шарера в поездке по югу страны.

29

Не найдено.

30

Предположительно, пьеса «Мира не будет!».

31

РГАЛИ, ф. 2648, оп. 1, ед. хр. 180.

32

Неясно, о каком именно произведении пишет Толлер. Стенич перевел «Гасить котлы» и «Юность в Германии».

33

«Мира не будет!». Таиров пьесу не поставил.

34

РГАЛИ, Лидин, Владимир Германович, оп. I, ед. хр. 996.

35

РГАЛИ, фонд 613, оп. I, ед. хр. 18.

36

РГАЛИ, фонд 613, оп. I, ед. хр. 18.

37

Возможно, Seven Plays.

38

Беньямин В. Московский дневник / Пер. С. Ромашко. М.: Ad Marginem, 2012.

Content

Эрнст Толлер
Заметки из путешествия в Россию
Эпистолярные мемуары поэта и революционера Эрнста Толлера о поездках в СССР

От редактора

Предисловие

Письмо первое. Впечатления от путешествия в Москву

Письмо второе. Первые дни в Москве

Письмо третье. Небольшой инцидент

Письмо четвертое. Что бросается в глаза на московских улицах. Культ Ленина

Письмо пятое. Женские собрания

Письмо шестое. Завод

Письмо седьмое. Московские университеты

Письмо восьмое. ЦИТ

Письмо девятое. Водка, Коммунистическая партия

Письмо десятое. Наказания, ГПУ, мужская тюрьма

Письмо одиннадцатое. Женская тюрьма, встреча с попом

Письмо двенадцатое. Любовные отношения молодежи

Письмо тринадцатое. Октябрины

Письмо четырнадцатое. Крестьянский сатирический театр

Письмо пятнадцатое. Цензура, писатели, новая литература

Письмо шестнадцатое. Визит к Радеку

Письмо семнадцатое. Троцкий. Антисемитские течения

Письмо восемнадцатое. Павлов и его учение о рефлексах

Письмо девятнадцатое. Освобождение народов. Дети

Фотографии

Приветственное слово Эрнста Толлера на Первом Всесоюзном съезде советских писателей

Из писем Эрнста Толлера

в редакцию газеты «Известия», 1924 г.

в редакцию газеты Rote Fahne, 23 апреля 1926 г.

Оттомару Гешке, 24 апреля 1926 г.

Сергею Эйзенштейну, 3 мая 1926 г.

в изд-во книг русских авторов Ладыжникова в Берлине, 8 июня 1926 г.

Анатолию Луначарскому, 25 октября 1926 г.

Максиму Горькому, 26 июня 1927 г.

Анатолию Луначарскому, 1 февраля 1928 г.

Анатолию Луначарскому, 16 октября 1928 г.

в Ленинградское издательство, 16 ноября 1928 г.

в Ленинградское издательство, 8 января 1929 г.

Константину Станиславскому, 22 апреля 1930 г.

Анатолию Луначарскому

Льву Троцкому

Льву Троцкому, 17 ноября 1933 г.

Михаилу Кольцову, 2 августа 1934 г.

Ивану Лупполу, 15 октября 1934 г.

Сергею Третьякову, 15 октября 1934 г.

в Союз драматических писателей Советской России, 15 октября 1934 г.

в дирекцию «Интуриста», Москва 15 октября 1934 г.

Наталье Луначарской-Розенель

Ивану Лупполу, 20 октября 1934 г.

Александру Таирову, 18 декабря 1934 г.

Владимиру Лидину, 17 марта 1935 г.

Ивану Лупполу, 12 декабря 1935 г.

Ивану Лупполу, 8 мая 1936 г.

секретарю Союза писателей СССР, 29 августа 1936 г.

Свидетельства

Вальтер Беньямин. Из «Московского дневника»

Виктор Серж. Из книги «От революции к тоталитаризму»

Ася Лацис. Из книги «Красная гвоздика»

Илья Эренбург. Из книги «Люди. Годы. Жизнь»

Об авторе

Выходные данные

Примечания