За что любят Родину

© Квашин В., 2024

© Левитес И., 2024,

© Ирвинг Г., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

* * *

Солдатки

Юлия Кожева

1916

– А ли подвезти? – чуть впереди остановилась телега.

– Да и подвези, – весело заторопилась Мария. – Ты, что ли, Федор Иванович?

– Я, али не признала? – отозвался старик. – Куда в такую рань правишь?

– Знамо, на базар, в Бежецк. Может, чего поторгую.

Молодая, ладно сложенная крестьянка, с небольшими серыми глазами, красивыми пухлыми губами и темно-русыми волосами, убранными под светлую косынку, удобно устроилась на подстилке из сена.

– Так и я туда. От Василия есть известия?

– Давно письма не было. А то под Ровно стояли против германцев.

Низкорослая рыжая лошадка тихонько бежала по пыльной сухой дороге мимо золотисто-белых полей ржи, бедных придорожных деревенек, редких перелесков из нежных прозрачных берез и темных кудрявых осин.

Еще с вечера Мария разложила по бумажным кулечкам свежие летние ягоды, приготовила корзину яиц да отрез нарядного сатина. Хорошо бы распродать нехитрый товар или сменять на мыло или соль.

До города от деревни было почти двадцать пять верст, но молодая женщина привыкла ходить пешком. Вставала пораньше, чтобы успеть на воскресную службу в светлый воздушный пятиглавый Воскресенский собор.

Ей нравилась и длинная дорога, когда можно побыть одной, обдумать житье-бытье, и торжественная служба, и возможность поговорить на базаре с разными людьми – узнать последние новости.

В церкви она всегда стояла справа от главного входа, не близко к алтарю, у иконы Николая Чудотворца. Его, заступника, да Божью Матерь просила уберечь мужа, Василия Федоровича от вражеской пули, болезней и бед.

Мария молилась и изредка, в задумчивости, оглядывала храм. Иногда замечала знакомые лица – она хорошо запоминала людей и была приметлива на наряды. Вот бабы из близкой к Бежецку деревни Лютницы. Они часто бывают на службе. А эти старики живут далековато, в Чижово, что в семи верстах от ее родного Миновского, знать, приехали, как она, по делам и не стали пропускать обедню.

Молоденькая барыня в простом темном наряде с красивыми бусами темно-зеленого цвета и скромной черной шляпке привлекла внимание Марии. Ее она впервые в журнале видела и раньше. Обычно летом – наверное, та приезжала погостить. Тонкая фигурка, нос с горбинкой и всегда задумчивый взгляд выделял ее среди простых привычных лиц. Иногда барынька приходила с маленьким мальчиком, но сегодня стояла одна – сосредоточенная, прямая, устремив глаза на царские врата. Оттуда как раз вышел с Чашей священник, призывая благословение на Святые Дары.

После службы Мария сразу пошла на рынок – выбрала место, разложила товар и принялась выкрикивать – зазывать покупателей:

– А вот ягоды сладкие, только вчера солнышку кланялись! На полянке про житье-бытье с ветром шептались, птицам лесным тайны свои сказывали!

У нее находились присказки на все случаи жизни. Так что родня и знакомые только диву давались – как она все это выдумывает.

– Как интересно вы, милая, сказываете, – Мария и не заметила, что к ней подошла давешняя барыня из церкви. – Дайте-ка мне этих синих ягодок.

– Голубички-то? Вот, возьмите. А хотите, может, купить отрез на платье? С самого Петербурга привезла.

– Из Петербурга? Вот как, а что, бывали вы там? – заинтересовалась покупательница.

– Как же, с Василием моим жили – не тужили, пока немец, проклятый, войну не начал.

Мария была рада поговорить с новым человеком. Да еще с таким непростым – видно, из высокого общества.

– Это муж ваш? Василий?

– Муж, верно.

– Воюет?

– Уж второй год как забрали.

– И мой воюет, Николай, – барыня заметно погрустнела.

«Вишь, – подумала Мария, – барин, значит, военный у нее».

– А что, есть у вас детки? – помолчав, спросила интересная собеседница.

– Как же, Танюшка, дочка. Уж второй год ей.

– А моему Левушке четвертый.

Оказалось, они очень похожи – простая крестьянка и столичная гостья, волею судьбы попавшая в старинный провинциальный городок, тихо дремлющий вдалеке от оживленных торговых дорог.

– Значит, обе мы солдатки с вами, – печально улыбнулась барыня, принимая кулечек с ягодами.

– Выходит, что так.

Мария быстро расторговалась и собиралась в обратный путь. Она сидела на ступенях большого каменного магазина – поджидала своего утреннего попутчика, который обещал довезти до села Поречье. А там до деревни рукой подать.

– Милая, не знаю, как вас зовут, – вдруг окликнул ее знакомый голос. – Возьмите-ка гостинчик для доченьки.

– Марией, – она машинально протянула руку и приняла кулечек конфет.

– А меня Анной.

– Будем знакомы, – улыбнулась Мария, – очень вам благодарные.

Белые с серой каймой облака окрасились розовым цветом, когда довольная удачным днем Мария вернулась домой.

Маленькая Танечка сразу запросилась на руки, хотя скучать ей особо не пришлось. В деревне было много ребятни ее возраста, которая целыми летними днями пропадала на улице под присмотром девчат постарше.

– А вот погляди, какой гостинец тебе лисичка прислала, – Мария уселась к столу и высыпала горсть конфет в ярких обертках. – Угости бабушку и дедушку, а эти отложим до поры.

Женщина присмотрелась к бумаге – это была не привычная газета, в которую заворачивают покупки. Белая, плотная, с каким-то текстом. Мария, которая умела и любила читать, с любопытством стала разбирать чернильную вязь.

Небо мелкий дождик сеет

На зацветшую сирень.

За окном крылами веет

Белый, белый Духов день.

Нынче другу возвратиться

Из-за моря – крайний срок.

Все мне дальний берег снится,

Камни, башни и песок.

«Как вроде песня, только непривычная, не наша», – решила она и вложила аккуратно сложенный листок в старинную книгу.

Вторую неделю в Благодати стояли немцы

Алёна Кубарева

Вторую неделю в Благодати[1] стояли немцы. И вторую неделю Дарья сидела в насквозь промерзшем погребе[2]. Пряталась.

Ей было чего опасаться. Четверо сыновей служили на фронте. Четверо богатырей. Трое коммунистов, один – комсомол…

Колька, Володька, Ляксей… И младший, Борис. Красавец. Первый гармонист. Как затянет колхозную кадрель –

Три-та-ти – дри-та,

Три-та-ти – дри-та!

– все девки в пляс. Пойдет играть ямочками на щеках – ни одна не устоит…

Дарья – из городских, из тульских. Родители умерли. Воспитали чужие. Пятнадцать минуло – отправили в деревню. Замуж. В городе бесприданницу никто не брал.

Дарья сначала никак не могла привыкнуть. Все из рук валилось – ничего не умела. Но главное – не рожала долго. Ей и кличку дали – Дашка-неродеха. А потом, после двадцати – пошло, пошло!.. Одного за другим – Маньку, Кольку, Володьку, Ольгу, Ляксея, Бориса, Клавдю… Все выжили. Андрей – муж – бранился:

– Куда ж ты мне – прорву?!!! Как кормить?!!

А то еще ревновал. Выпьет:

– Энти – мои, на меня похожи. А энтот (кивает в сторону Бориса) – не знаю чей! Чернявый черт… Армяшка… Говори, от кого прижила! Не то!..

– Как это – Борис не твой?!! – Закусывала губу от обиды. Молодая была, глупая – оправдывалась. А оправдываться – хуже нет.

– Ага-а! – Заносил Андрей руку… Забывал, что цыган по отцу.

Но Дарья скоро стала отвечать. Тяжел кулачок оказался… Даром сама – два вершка.

…До войны Андрей не дожил. На фронт провожала одна. Всех четверых – в один день. Старшие попрыгали сразу в вагон. А Борис стоял перед ней на перроне, переминался с ноги на ногу. То краснел, то бледнел. Усы не отросли… Восемнадцать только… Дарья больше всех его оплакивала – еще живого.

… – Мама-ань!

Это Манька. Поесть принесла. Одна Манька в погреб и ходит. Одна не боится.

Дарья мгновенно вскипятилась – приготовилась ругать. Другие-то дочери отмахнутся, а то и матюкнутся в ответ. Манька – кисель, тихоня. Терпит. Такую грызть – одно удовольствие. За все. За войну. За холод. За сыновей…

Дарья и жалела ее. Маньке – двадцать седьмой. И так-то охотников мало, а еще – война… И все ж не могла злобно не шикнуть:

– Ах, паралик тя расшиби! Чего орешь-то! Немцы ж кругом! Еще услышат!..

Смягчилась:

– Весточки нет?

– От кого, мамань? – Манька уж спустилась. Аккуратно идет. Уточкой. Пол земляной – скользкий, а она крынку несет – молока матери достала. Боится пролить.

– Дура ты стоеросовая! Руки-ноги отрастила – голове не дала… От Бориса!

Хм-м…

Поперхнулась. Стыдно одного младшего любить.

– От Кольки, Володьки. От всех!

– Не-е, – Манька горестно вздохнула, поставила крынку на колченогий табурет. Сама села на перквырнутое ведро.

Дарья взяла крынку, отхлебнула. Вку-у-сно!.. Всё-всё до капли выпила.

– Стреляли седни?

– Стреляли.

– Далеко ль?

– Далеко пока, – Манька, потупившись, ковыряла передник. – Оттель, – махнула в сторону Каширы.

– А кто стрелял-то?

– Почем я знаю! – Манька смутилась, покраснела. Будто одна и виновата, что никак свои Благодать не отобьют.

Летом Маньку с другими девками отправили рыть противотанковые – под Дорогобужем. Говорят, бомбили… Манька вернулась. Одна из немногих… Угрюмая. Ничего не рассказала.

– Меня-то ищут? – прошептала Дарья.

– Ищут, – Манька снова занялась передником. – Комиссар ихний старшой все ходит, спрашивает. «Во ист, – говорит, – Ташка? Ди муттер дер коммунистен? Вер загт – бекомт ди шоколаде тафель!» Жамки, значит, за тя предлагает.

– Во память! – удивилась Дарья. – Над-был тя тоже учиться отдать, а то – только три года… А имя-то мое – откуда? Кто сказал?

– Не знаю.

Помолчали.

– А что наши? Показывают? – нахмурилась Дарья.

– Показывают. Сгинула, мол. В болоте.

– Дурни! – невольно рассмеялась Дарья. – Где ж тут у нас болота?

Манька тоже улыбнулась, прикрыла рот ладошкой.

– Почем немцы знают – есть тут болота, нет? – озорно подмигнула.

– Ну, ты… Не регочи! – посерьезнела Дарья. – Еще сглазишь…

– Пойду я, – Манька встрепенулась, схватила пустую крынку, метнулась к выходу.

– Да! – вернулась, опустила глаза. – Там, мамань… Клавдя на фронт собралась…

– Как это? – Дарья схватилась за сердце. – Девка ж. Куда?

– У Клавди немецкий – хорошо. Она энтим, – взглянула наверх, – переводила. «Не хочу, – говорит, – на фашистов работать. В разведку пойду…»

– Так поезда ж на фронт не… – оторопела Дарья.

– Она пешком.

Дарья – за голову. Про себя завыла. О-о-о! Война проклятая! Четырех сыновей отдала – еще и дочь?!! Так детей не напасешься!

Манькин тулупчик мелькнул у выхода. Высунулась, огляделась. Шасть! И только дверь закрылась – сдавленный визг.

Похолодела Дарья. «Видать…» Не додумала. В погреб ворвались трое. В серой мышастой форме.

«Конец. Эх, Манька!..»

– Ти есть Ташка?

Дарья встала, огладила юбку. Посмотрела прямо в белесые ненавистные глаза.

– Я есть.

Короткий удар в переносицу. Дарья охнула, повалилась.

Спустя два дня немцы бежали. Побросали все – танки, оружие, боеприпасы. Даже скотину. Она теперь – одуревшая, тощая – одиноко и голодно кричала на все голоса.

В овраге – трупы.

…Немцы никого не подпускали. Манька уж издергалась, изрыдалась – все юлила, вывихливала перед охраной:

– Дайте маманьку схоронить! Битте…

Немцы смеялись, попыхивали «Экштайном».

Один раз Манька уж почти подползла. Протянула руку…

– Halt! Zurück![3] Дуло автомата. Круглое, ровное. Равнодушно-черное. Смерть.

…Их собрали в одном сарае. Человек двадцать. Из Мягкого, Дудина, Благодати. Кто чем провинился. Кто козу не отдал, кто хлеб прятал. Кто дочь защищал…

Сутки держали без воды. О еде – нечего и думать.

Все бабы. Все молчат. Один только мужичонка. Колготился – вскакивал, подбегал к двери, прикладывал к прорехам губы, шептал: «Братцы!» Как молился… Потом – обратно. Руки потные об колени тер. Вращал глазами, а то – суживал до змеиных щелей. «Тэ-тэ-тэ-тэ-э!» – пел ли, захлебывался?

«Убогой», – думала Дарья.

– Энтот сдал когой-то, – сквозь зубы процедила Ганька Калгушкина (Дарья ее знала – дальняя родственница по мужу). – Вот и места не находит.

С улицы доносилась песня:

Ja, wir sehen uns in Berlin,

Nach Berlin geht unsere Reise![4]

Дарья – ни слова по-немецки. Но догадалась, почуяла: гибель себе поют.

«Так вам, окаянные! Войте, кликайте беду! Вернется!»

…На рассвете открыли дверь:

– Nacheinander raus![5]

Никто не сдвинулся с места.

– Komm schon, schnell! Kommt raus![6]

Дарья поднялась первой. За ней гуськом – остальные. Прошли несколько шагов.

Сзади послышались крики. Дарья невольно оглянулась.

Мужичонка никак не хотел выходить. Плевался, вырывался. Вопил:

– Братцы, братцы!

Немцы его – прикладами по голове. Потом подхватили – поволокли.

Шли молча. Дарья смотрела под ноги.

– Даш!.. – Ганька догнала, хоть конвойный и вскинулся: «Halt!» Отмахнулась.

– Помнишь, как Андрея хоронили?

Дарья помнила. Был июль. Жарило-парило всю неделю, пока лежал. А как помер – дождь полил. Сильный! Всю дорогу до кладбища развезло. Чернозем жирный, липкий. Так и хватал за ноги. Будто не хотел пускать. Тонула в грязи…

Дарья взглянула вокруг. Морозное солнце поднялось. Снег розово-желто-голубой. А то – темно-синий, как глаза Андрея, когда молодой был…

Избы кончились. «К лоску идем, – догадалась. Лоск – напротив кладбища. – Вот и Андрей посмотрит…»

Поставили в ряд, спиной к обрыву. Десять убийц.

– Achtung!

Дарья нахмурила лоб. Что-то соображала. Вдруг глаза – к небу.

Господи Боже!.. Всех люблю! Главное – никого не забыть!

Колька, Володька, Ляксей…

– Feuer!

Борис…

На два фронта

Виктор Квашин

Михаилу Васильевичу Ярцеву дали путевку в военный санаторий. А чего бы не съездить? Лет десять уже никуда не выбирался. Жена умерла, потом инфаркт, теперь вот врачи разрешили, сами рекомендуют. Дочь отговаривала: что там в декабре мерзнуть? Но он решил ехать. В его возрасте лета можно и не дождаться, а на Черном море и зимой не холодно.

Аэропорт ослепил чистотой и комфортом. В самолет посадка по закрытому переходу – хоть в домашних тапочках иди, не замерзнешь. В «Боинге» Михаил Васильевич летел первый раз в жизни. Место досталось у иллюминатора. Кресла удобные, ноги вытянуть можно. Стюардессы улыбаются, не знают чем угодить.

Молоденькая соседка (хотя для него теперь почти все «молоденькие») заметно нервничала, и Михаил Васильевич попытался ее успокоить:

– Вот, дожили, какие самолеты стали! Одно удовольствие, даже уши на взлете не болят.

Соседка бросила на него презрительный взгляд.

– Полный отстой! Так некомфортно я еще не летала. Никогда больше не полечу этой компанией!

«Избаловались! Трудностей не знают», – подумал Михаил Васильевич, но, вспомнив о больном сердце, спорить не стал. Уставился в иллюминатор.

Внизу медленно проплывали заснеженные извилистые речки, поселки, дороги, рощицы. «А ведь в начале войны здесь был фронт. От Балтики до Черного моря. Надо же, куда немец дошел! И как выстояли?» Но и воспоминания пришлось отогнать – нельзя нервничать, и так нарушил запрет врачей лететь самолетом.

Санаторий был шикарный. Видимо, еще сталинских времен. Расположен в тихом распадке между гор, на окраине города. Здания украшены колоннами, лепниной и статуями, прославляющими мирный труд советских граждан. Па-латы на двоих. Питание четыре раза в день самое разнообразное, с фруктами и соками.

Михаил Васильевич был доволен. Только фронтовиков было мало. Были военные пенсионеры, были «афганцы» и «чеченцы», но у них другая война. Соседом по палате оказался ветеран труда, насквозь больной. Он постоянно смотрел телевизор и говорил о маленькой пенсии, больших ценах и все жаловался на жизнь.

Михаил Васильевич твердо решил ни с кем не спорить, не расстраиваться, поправлять здоровье. Он гулял по дорожкам санаторного парка, обсаженным кипарисами и другими южными деревьями, большинство которых были зелеными, или шел в город, на берег моря к портовому молу.

Зимнее море было темным, штормило. Он подолгу наблюдал, как длинные волны одна за другой бились в бетонный мол, взлетали широкими фонтанами вверх и осыпались мелкими брызгами. Пахло водорослями и солью. «Вот так и мы волна за волной били в фашистскую стену, разбивались в пыль, но за нам и шли другие и сломали, и затопили собой вражеское логово и Европу. Жаль, что не всю. Не тявкали бы теперь, не мешали бы жить». Такие рассуждения он прерывал, чтобы не нервничать, шел обратно в санаторий или просто гулял по улицам города.

Магазин «Кавказские вина». Зашел. Любил когда-то. Витрины с подсветками, и чего только нет! «Не то, что в наше время…»

– Дед, долго ты тут зевать будешь? Подвинься! – молодой, самоуверенный, наглый.

Михаил Васильевич молча пошел к выходу. «главное – не нервничать».

– Извинись перед стариком! – раздалось за спиной.

– Да задолбали эти ветераны!

Раздался глухой удар. Продавщица взвизгнула. Михаил Васильевич обернулся.

Двое крепких мужчин подняли с пола парня с разбитой губой, подтащили к нему.

– Извинись!

– Отпустите его, ребята, он все равно не поймет, – сказал Михаил Васильевич.

– Ладно, живи, тварь! – сказал тот, что был повыше. – А вы сейчас в санаторий? Пойдемте вместе. А то такие, как этот, мстительные.

– Спасибо, я сам. Я медленно хожу.

– А мы не спешим, правда, Егор?

– Откуда вы знаете, что я в санатории?

– А мы тоже там.

– Ну, тогда давайте знакомиться. гвардии старший сержант Ярцев Михаил Васильевич. Второй Украинский, затем Первый Белорусский фронты.

– Лейтенант Виктор Самойлов. Кандагар, – в тон ветерану ответил высокий.

– Рядовой Кравченко, – Егор протянул левую руку.

Только сейчас Михаил Васильевич заметил, что правая рука Егора в перчатке и выглядит неестественно – протез.

– А вы с какой войны? – спросил Егора Михаил Васильевич.

– Все мы оттуда.

– И сколько вас «всех»?

– Четверо, – ответил Виктор. – Михаил Васильевич, присоединяйтесь к нашей компании. Мы тут местечко разведали в лесу. Посидим вечером по-походному у костра, шашлык будет.

Было в этих мужчинах нечто располагающее, и он согласился, тем более что сосед по комнате уже надоел своим нытьем о плохой жизни.

Виктор зашел за Михаилом Васильевичем после ужина.

За территорией санатория в изгибе распадка уже горел костер, на обломке фанеры был накрыт импровизированный стол.

Поздоровались.

– Ваше место, Михаил Васильевич, – указал Виктор на единственный стул, видимо, специально принесенный. – Присаживайтесь.

Михаилу Васильевичу хотелось быть равным среди равных.

– Что ж вы меня совсем старым-немощным считаете? Я как все.

– Мы не возраст уважаем, а заслуги, – сказал коренастый Серега.

– Откуда тебе знать о моих заслугах?

– Мы ваши орденские планки видели, у вас на пиджаке. Только боевых орденов пять. Мы все вместе не дотягиваем.

– Этот аргумент принимаю, – согласился Михаил Васильевич и уселся.

– Шашлык готов! – прокричал от костра чернявый Казбек. – Наливай, командир!

– Позвольте узнать, по какому поводу праздник? – спросил Михаил Васильевич.

– Мы не празднуем, мы отмечаем, – сказал Егор.

– Годовщину гибели роты, – добавил Виктор, – от которой мы четверо только и остались. А соответственно, и наш общий день рожденья.

Виктор налил стопку в центре стола, прикрыл хлебом, затем стал разливать остальным. Михаил Васильевич прикрыл свою стопку ладонью.

– Я свою бочку выпил… а впрочем, по такому поводу налей глоток. Один раз живем. И другу моему, не возражаете?

Виктор молча налил две стопки. Михаил Васильевич положил на одну кусочек хлеба.

Помолчали.

– Вечная память, – не выдержал Михаил Васильевич и выпил.

Четверо друзей выпили молча.

Спирт ожег нутро, расслабил нервы. Шашлык был превосходный. Послышались шутки. Михаилу Васильевичу стало хорошо, как давно уже не было. Он был среди своих.

– Отец, расскажи, как орден Славы добыл, – попросил Казбек.

Михаил Васильевич вдруг стал серьезным, помолчал в раздумье.

– Нет, ребята, про «Славу» в другой раз. Давайте я вам про свой первый бой расскажу. В тему будет.

На фронт я попал в начале сорок второго. И сразу в гвардейский полк. Учили нас, молодых, прямо на марше, во время привалов и дневок. Ну, пока учили, казалось, все понятно…

На передний край прибыли в конце февраля. Деревня там была Коркачево, и речка, как сейчас помню, Порусья называлась. Задача – реку форсировать, захватить плацдарм.

Речку перескочили, с ходу немца из первых траншей выбили. И все. У них эшелонированная оборона, доты, дзоты, блиндажи, вся местность пристреляна. Мы на голом месте, и снег выше колена. Простреливают наши позиции насквозь – головы не поднять. Потери большие. Короче, завязли мы.

Был там овраг пологий. По нему и снабжение, и пополнение ночами получали, в него и раненых стаскивали. Потом немцы с двух сторон поджали, потеснили, овражек этот простреливать стали. Совсем плохо стало, связь и снабжение с «большой землей» только ночами, под обстрелом. Этот овраг «дорогой смерти» у нас прозвали. А приказ: плацдарм держать! Мы и держали, на два фронта, почти в окружении.

Наш ротный решил ночную вылазку организовать, чтоб немцев от оврага отбросить. Удачно вышло: подползли по снегу – и в рукопашную, молча. Ошеломили. Выбили. И уже бой почти закончился, я очередь автоматную «словил» – три пули: в грудь, в правую руку и правую ногу.

Очнулся утром в овраге. Осмотрелся как мог – вокруг меня целый госпиталь, только без медперсонала. Раненые все тяжелые, кто стонет, кто без сознания. У меня тоже сил нет шевелиться. Ну, стало мне ясно, что до темноты нас отсюда не вытащат. Мороз крепчает. Чувствую, замерзаю. Да еще сосед в бреду без перерыва: «Укрой, замерзну! Укрой, замерзну!» В общем, деморализовал он меня. Понимаю, что не дожить мне до вечера, ноги уже перестал чувствовать. Слышу, сосед затих. глянул на него – мертвый, и слеза на скуле замерзла. Жалко себя стало…

Через какое-то время движение в овраге заметил: ползет солдат, за собой на веревке мешок подтягивает. Я давай ему кричать, а губы не слушаются, и вместо голоса хрип только. Кое-как здоровую руку поднял и держу. Подполз он ко мне. Оказалось, земляк мой из минометного взвода, Колька Рогачев, призывались вместе.

Он мне первым делом глоток спирта дал и сухарь большой. Потом с соседа мертвого шинель снял, укутал меня и снегом привалил. «Лежи, – говорит, – я роту покормлю, на обратном пути тебя вытащу».

Мне вроде и вправду теплей стало, заснул, наверно. Очнулся уже в госпитале, через сутки. Спрашиваю: «Меня Рогачев вынес?» «Нет, – говорят, – санитары ночью вывезли». Потом узнал, не мог Колька меня забрать, убило его в тот день.

Михаил Васильевич замолчал.

– Это ему? – показал на стопку Виктор.

– Ему. А от нашей роты тогда осталось одиннадцать человек. И на меня домой похоронка пришла. Это я уже после войны узнал. А тогда четыре месяца по госпиталям, потом в другую часть попал. Еще дважды ранен был. Войну в Кенигсберге окончил. А если б не Колька…

Домой Михаил Васильевич возвращался поездом, через Старую Руссу. До Коркачево добрался двумя автобусами с пересадкой в районном поселке. Деревня не сильно изменилась, разве что появился ряд двухквартирных домов советского периода, да пара коттеджей последних лет. Зашел в магазин, купил бутылку водки.

– Скажите, здесь во время войны бои были…

– Да, да, говорят, много наших погибло. Памятник на бугре за речкой. Раньше на девятое мая там митинг устраивали, всем селом ходили.

– А где?

– По мосту перейдете, он недалеко, у дороги. Снегом, наверно, завалило.

С моста хорошо было видно и реку, занесенную снегом, и овраг. Михаил Васильевич попытался отыскать взглядом место, где лежал раненый. «Наверно, вон там…»

Памятник – бетонная пирамидка с жестяной звездочкой – стоял на возвышенности, метрах в пятнадцати от дороги. Эти метры дались Михаилу Васильевичу с трудом. Снег выше колена, «как тогда». «Дойду, все равно дойду, раз уж приехал. Там Колька, надо повидаться. Другого раза, может, и не будет уже».

Вокруг обелиска, выкрашенного серебрином, по всему периметру плиты с надписями. Расчистил снег.

«Авакян А.В. гв. сержант, Аверьянов… Аверченко, Абакумов…»

– Сколько же вас здесь, ребята!

Расчистил другую плиту: «Иванов, Иванов, Иванов, Искандеров…»

– Где же ты, Коля? Вот он.

«Рогачев Н.И. гв. рядовой».

– Здравствуй, Коля!

Сердце кольнуло и заныло противно. Михаил Васильевич опустился на плиту.

– Прости, Коля, что не приходил. Все дела да заботы земные. Все казалось, что жизнь впереди… Вот, добрался, наконец.

Он откупорил водку, поставил на плиту три пластиковых стаканчика.

– Это вам всем, ребята. А это тебе лично, Коля. Спасибо тебе за жизнь мою.

Троих детей вырастил, и внуков народилось семеро, и уже правнуков двое. Так что не зря ты тогда постарался.

Михаил Васильевич выпил. Посидел еще молча. Потом глубоко вдохнул морозный воздух, поднялся, обошел памятник, очищая все плиты. И все читал, читал фамилии, и перед глазами стоял тот бой во всех подробностях. На два фронта.

Последняя плита. «Яворский, Яковец, Яковлев, Якушин… Ярцев М.В. гв. рядовой». Михаил Васильевич не сразу сообразил, проскочил дальше по списку. Задело что-то знакомое, перечитал.

– Да это же я!

Он постоял над своей фамилией, затем вернулся к Коле, налил себе еще.

– Так вот что выходит, дорогой ты мой Коля! Оказывается, всю жизнь я здесь за тебя жил, старался память твою не опорочить, а ты там – за меня, тоже за двоих. Как в том бою – на два фронта. Ну, держись, Колек, недолго осталось, скоро вместе повоюем!

Штопор

Федор Ошевнев

Подходит к концу срок моей действительной армейской службы. И все острее и чаще внутреннее «я» ставит вопрос: как же жить дальше?

События, круто изменившие мою судьбу, произошли около года назад. Я тогда заканчивал первый курс высшего военного авиационного училища. То памятное лето выдалось на редкость жарким, и – как специально для полетов – постоянно безоблачное небо. В один из таких непривычно для августа знойных дней после предварительной подготовки к полетам второй смены я в компании еще нескольких курсантов нашей летной группы праздно сидел в курилке. В казарму, на обязательный предполетный отдых в койках, мы не торопились: в духоте засыпаешь трудно, а то еще и всякая чушь в сновидения лезет. По времени дежурный врач уже должен был нас разогнать «по матрасам», но эскулап непонятно почему запаздывал.

Разговор в курилке, как зачастую бывало, вертелся вокруг предстоящих полетов. Неожиданно кто-то высказался про мусульманское поверье, будто судьба каждого из летчиков «записана на небесах пером Провидения» и коль уж тебе по этой записи определено гробануться – да хотя бы сегодня, – то никакое умение пилотирования не поможет.

Тут беседа неожиданно оживилась: каждый из нас принялся высказываться по этому поводу pro и contra. А кто-то вообще додумался до мысли, что раз поверье это мусульманское, то на нас, христиан, не распространяется.

– Все это, господа будущие офицеры, – заявил, подводя итог, Валерка градов, один из лидеров летной группы, – есть чепуха и даже без постного масла. Никто из вас лично не был свидетелем сверхъестественных случаев, о которых все столь живо разглагольствуют, все только исключительно понаслышке.

– Да нет, конечно, – загалдели мы. – Но ведь столько говорят.

– Вздор! – оборвал галдеж Валерка. – Покажите не пересказчиков, а настоящих, реальных очевидцев подобных чудес. И если уж на то пошло, что кто-то всерьез допускает существование фатальной предопределенности, зачем тогда зубрить действия при особых случаях в полете? Зачем, спрашивается, катапульта и голова на плечах? Зачем вообще было выбирать рисковую профессию летчика-истребителя? С такими взглядами в кабине самолета просто делать нечего.

В это время, явно чтобы привлечь общее внимание, с лавочки поднялся до того не принимавший участия в разговоре Андрюха Сказкин. Картинно затянулся остатком импортной сигареты, щелчком артистично отправил бычок в урну (диск от автомобильного колеса, врытый посреди курилки), торжественно-спокойно оглядел присутствующих и снова сел.

Андрюха был рожден от смешанного брака. Мать-гречанка одарила его смуглой кожей, большими агатовыми глазами под крутыми ресницами, правильным античным профилем и черными, слегка вьющимися волосами. От отца же – потомственного москвича – сокурсник унаследовал высокий рост, худощавое телосложение и приятный бархатный голос.

Чуть ли не министром был отец у Андрюхи. И потому, когда его родители приезжали на церемонию принятия сыном военной присяги, комбат сам водил их по всей казарме, соловьем заливаясь об «идеальных условиях жизни курсантов».

Характер Сказкина вполне соответствовал неординарной наружности парня. Он первым лез через училищный забор в «самоход», первым пил водку за шторой окна в Доме офицеров в перерыве какого-нибудь культмероприятия, первым уводил понравившуюся девушку с танцев и в учебе тоже был первым.

От остальных курсантов Андрюха держался обособленно, не откровенничал и был сух с официантками летной столовой, хотя одна из них, симпатичная «разведенка», прямо-таки таяла под взглядом его агатовых глаз. Однако, услышав недвусмысленный намек на эту тему, Сказкин кисло поморщился, грубовато заявив, что хороший вор в своем квартале не ворует.

Была, впрочем, и у него своя слабинка, которой он не таил: страсть к игре на бильярде. Над зеленым сукном забывал обо всем, а шары катать предпочитал только на интерес; в крайнем случае, на щелчки.

Однажды вечером, когда Андрюха и Валерка градов заканчивали в курсантском клубе очередную партию «американки», завыл сигнал «Сбор». Так в тот раз Сказкин чуть не силой удержал Валерку у стола, пока они не «добили» партию, и Андрюха – редкий случай – победу уступил. Тем временем эскадрилья построилась, экипированная для выхода в район рассредоточения, комэск в горячке костерил запаздывающего (градов уже успел с тыла просочиться в строй), а Сказкин, наконец появившись после получения оружия, первым делом подбежал к Валерке и сунул ему в руки свой проигрыш – банку сгущенного молока. И лишь «расплатившись» за игру и демонстративно игнорируя угрожающие крики комэска, занял свое место в строю.

Что ж, самоуверенности Андрюхе было не занимать. Тем более он точно знал, что под покровительством родственников, которые «с верхних слоев» тихо и ненавязчиво «наводили погоду» у сына над головой, ему сойдет с рук еще и не такое.

Со Сказкиным я попал в одну летную группу, и сюда же – Валерка Градов, у которого родитель тоже какой-то большой шишкой был. И началось у нас троих, стремящихся быть лидерами хотя бы в нашем малом коллективе, тайное соперничество. В том негласном противостоянии уступал я обоим сокурсникам разве лишь в наглости.

Сказкин оглядел собравшихся в курилке, вновь уселся на лавочку и холодно улыбнулся кончиками губ, как бы подчеркивая, что он – существо особенное и лишь по неведомой причине на минуту решил снизойти к «случайным жизненным попутчикам», дабы высказать кое-какие, нам неведомые мысли, до которых успел дорасти лишь он один.

Точно выдержав паузу, Андрюха заговорил в своей привычной манере кратко и резко:

– Мужики! – И в интонации, с какой он произнес это, в общем-то, обычное меж курсантами слово-обращение, сразу почувствовалась нотка пренебрежения. – К чему заниматься болтологией? Предлагаю эксперимент: на деле выяснить, существует ли в этом мире фатальное предопределение. То есть расписан ли всякому в полете смертный час. Угодно будет рискнуть?

– Вот дурак, – хмыкнул курсант по прозвищу Витамин – «погоняло» прилепилось к нему из-за детского пристрастия к сладкому, он и сейчас яростно чмокал ириской. – И придумает же.

– Дурак в штанах, и тот полковник, – отрезал Андрюха. – Ну, так как? Смелых нет?

– А чего ж ты другим неизвестно что предлагаешь? Для начала на себе свой эксперимент и спробуй, – резонно заметил курсант-тяжеловес по прозвищу гиря. – А мы оценим.

– Я-то всегда готов, – гордо заявил Андрюха, саркастически смотря как бы сквозь тяжеловеса. – С кем спорим, что предопределение есть?

– Спорю, что нет, – дернул черт меня за язык. – На весь летный шоколад, двенадцать плиток.

– Так. Ладно, – согласился Андрюха и пригладил кончиками длинных пальцев маленький косой бакенбард, привилегию «позвоночного» сынка. – градов, а ну, разбей. Если проиграю, десять плиток у меня в наличии, да ты, Витамин, две должен, прибавишь.

– Ну, хорошо, – сказал я, когда мы торжественно ударили по рукам. – А теперь объясни: каким макаром ты собираешься меня заставить поверить в предопределение?

– Я сделаю «штопор». На «элке». Без инструктора. Прямо сегодня, – раздельно-лаконично ответил Андрюха. Чуть тише добавил: – Любой из вас разбился бы, рискни на это. А я – нет! Я в свою счастливую звезду твердо верю.

Все замолчали, лишь Витамин продолжал по инерции чуть слышно чмокать ириской.

– Во дает форсаж! – наконец уважительно пробасил гиря.

– Тебя ж после этого из училища точно выпрут, – тихо сказал мой сосед справа.

– Кого? Меня-а? – растянув последнее слово, переспросил Андрюха, и всем сразу стало ясно: нет, именно Сказкина-то, в отличие от любого из нас, даже при самом худшем раскладе не выпрут.

Градов не произнес ни единого слова. А Витамин, судорожно сглотнув конфетку, вытянулся вперед, почти привстав с лавочки, и открыто высказал мысль, которая в тот миг явно вертелась на языке не только у меня:

– Но… Если все-таки, того… гробанешься? Ты ж его никогда…

Поверх наших голов Андрюха презрительно смотрел в голубое небо.

– Тебе угодно выложить за меня двенадцать плиток? – наконец снизошел он до ответа, который процедил, даже не удостоив Витамина взглядом. И курсант-сладкоежка, который шоколад сжирал, чуть ли не едва успев его получить, и каждому из нас был должен по одной-две плитке, осел, как лопнувшая автомобильная шина.

Тут заговорили все разом, поднялся гвалт, а я подумал, что после своего заявления Сказкин как бы получил над нами некую необъяснимую власть, от которой если и освободимся, то только лишь подытожив пари.

Почти против воли я молча взглянул на Андрюху, он жестко встретил мой взор, и – клянусь! – мне показалось, что печать смерти уже коснулась смуглого лица.

«Ведь и в самом деле гробанешься!» – безмолвно прокричали-предупредили мои глаза.

«Скорее – точно нет», – прочел я ответ по глазам зачинщика спора, вслух же спросил:

– И как мы узнаем, делал ты в натуре «штопор» или нет?

– САРПП, – пояснил Сказкин. – Как расшифруют – сразу шум поднимется.

Я мысленно обозвал себя идиотом: не мог сразу догадаться.

И тут возле курилки появился припозднившийся военврач. После краткого, но выразительного менторского монолога на тему внутренней дисциплинированности будущего летчика нас разогнали по койкам.

Наверное, мало кто из свидетелей спора спал перед теми полетами. Сам я лежал на койке второго яруса, смотрел на выбеленный потолок казармы, по которому прямо надо мной змеилась еле заметная трещина, и думал, что скандал после расшифровки пленки САРППа и точно должен подняться немалый. Ведь «штопор», неуправляемую фигуру высшего пилотажа, во время исполнения которой самолет одновременно вращается в трех плоскостях да при этом еще весь трясется, как отбойный молоток, на «элке», учебном чехословацком самолете «Л-39», на котором мы летали в конце первого курса, – нам категорически самостоятельно делать запрещено. Хотя для опытного инструктора исполнить эту фигуру не составило бы особого труда. Но мы-то «штопор» лишь в теории изучали – при действиях в особых случаях.

Я перегнулся через край койки и посмотрел на нижнюю, по диагонали от меня, кровать. Андрюха ровно дышал, глаза его были закрыты, и я поразился непритворному спокойствию парня и его уверенности в собственных силах-возможностях.

Андрюхина «элка» в глубоком «штопоре» прожгла землю под зоной полетов на глубину четырех метров. Очевидцы взрыва – рабочие совхоза – уверяли потом, что впечатление было такое, будто взорвался огромный резервуар с бензином.

В момент воздушной катастрофы я, как и другие курсанты нашей летной группы, находился в воздухе. Всем по радиосвязи приказали немедленно прекратить выполнение задания и произвести посадку с ходу. После приземления группу быстро собрали в классе предполетных указаний и объявили о первой смерти на нашем курсе и о том, что мы вместе со всеми сейчас поедем на поиски САРППа. Ах, как тогда все свидетели спора в курилке старались спрятать глаза друг от друга!

САРПП – это система автоматической регистрации параметров полета. Даже в случае авиакатастрофы, как правило, сохраняется пригодной для расшифровки, размещаясь в специальном защитном футляре, находящемся в хвосте самолета. В просторечии САРПП часто называют «черным ящиком», хотя на военных самолетах его футляр окрашен в ярко-оранжевый цвет.

Мой инструктор – всю жизнь буду помнить человека, дарившего крылья, – однажды в разговоре предупредил-посоветовал: «Никогда не соглашайся искать САРПП, старайся уклониться под любыми предлогами». По его словам, иной курсант, увидев своими глазами последствия катастрофы и реально устрашившись возможности собственной гибели в будущем (хотя он и раньше прекрасно сознавал это теоретически, однако ум – не сердце), потом длительное время боится летать. А кто и вовсе списывается с летного факультета.

Но мне надо – надо было все увидеть, чтобы потом не пытать себя неизвестностью. Поэтому я не стал отказываться от участия в поисках. градов и еще несколько курсантов успешно отвертелись от этой миссии. Нас, вместе с солдатами из батальона авиатехнического обеспечения, повезли к месту катастрофы, на совхозное поле под зоной полетов.

Увиденное меня и потрясло, и, как ни странно, успокоило: наверное, потому, что теперь я сам как бы зрительно подвел итог спора. Куски самолета далеко разлетелись от черной воронки с обугленными краями по пшеничному полю. В стороне от всех, отброшенное страшной силой взрыва, валялось исковерканное, едва угадываемое по форме кресло летчика.

Кресло, в котором сидел Андрюха, размазанный по щитку приборов при ударе крылатой машины о землю. И рядом с этим креслом нашли фрагмент человеческого лица: лоскут кожи в форме почти правильного треугольника – часть щеки, ото рта до глаза и уха, с чудом сохранившимся на коже опаленным клочком косого бакенбарда.

Плюс – собрали еще несколько обугленных кусков человеческого мяса и обломков костей.

Вот так я воочию увидел то, что в нашей летной среде давно цинично окрестили «жареным железом». Витамина и еще одного из свидетелей спора в курилке жутко рвало. Увы, после взрыва военного самолета от его пилота обычно остается немногим больше, нежели после кремации.

Позднее, когда мы уже возвращались в училище, глядя из кузова крытого тентом «КАМАЗа» на шафранное море спелых колосьев, я впервые в жизни – видимо, довольно поздно по возрасту – неожиданно испытал ужас понимания: смерть неминуема! В тот миг мне неистово захотелось выскочить из грузовика и с криком бежать, бежать… Куда? Зачем? От кого? От неизбежности будущего? Я еле сдержал рвущееся изнутри паническое чувство. Показалось, что через Андрюхину кончину моя собственная, как бы превентивно, погрозила пальцем-косточкой. И только тогда я вдруг с особенной четкостью осознал, что самолет – это отнюдь не большая супердорогая игрушка, а профессия военного летчика не на словах, а на деле и несет в себе постоянный процент смертельного риска.

А кассету САРППа нашел солдат из хозяйственного взвода.

В ночь после авиакатастрофы меня разбудил Витамин. Он шепотом сказал, что надо выйти и посовещаться, как будем завтра отвечать на опросах. Я догадался, что зовут меня вовсе не затем, однако пошел.

В курилке уже топтались Валерка градов и гиря. Я усмехнулся, спросив:

– А где же остальные?

– Не твое собачье дело, – тяжело буркнул гиря и громко засопел.

Мне стало противно: я догадался, что именно курсанты собираются сделать, но вот как это будет происходить?

Тут Градов протянул мне толстую стопку шоколадных плиток.

– Твой выигрыш. Бери, скотина. Жри и радуйся, что из-за тебя человек разбился.

Видя, что я отнюдь не тороплюсь получить причитающееся, Валерка швырнул шоколад, метя мне в лицо. Но сей «благородно-возмущенный» жест я угадал и успел резво отпрыгнуть в сторону, а затем, подскочив к сокурснику, саданул его кулаком по скуле. «Обличитель» перелетел через стоящую позади него скамейку и растянулся на земле.

Вряд ли кто из моих сослуживцев предполагал, что я первым нарушу правило «вето». Драка в нашем летном училище обычно заканчивалась однозначно: всех ее участников безжалостно вышвыривали за борт военного вуза. И потому меж нами, курсантами, существовал негласный уговор: любую конфликтную ситуацию стараться разрешить без помощи кулаков. Теперь же получалось, что на подлость сослуживцев я тоже ответил подлостью, да еще такой, которая ставила под угрозу дальнейшее пребывание в училище сразу четырех человек.

На секунду мои вероятные противники опешили, застыли окаменевшей скульптурной группой – кто стоя, кто лежа возле скамейки. Я перепрыгнул ее и, развернувшись, крикнул двоим ринувшимся за мной:

– Ах, как велика смелость, когда видишь спину убегающего врага, – а я им стал уже для сокурсников. – Стойте, сейчас такое скажу!

Парни резко остановились: слишком многообещающи были мои слова. Кряхтя и матерясь, поднялся градов и тоже присоединился к сотоварищам.

– Если в натуре считаете, что в случившемся виноват я один, – отцедил я, презрительно взирая на сгрудившихся передо мною курсантов, – давайте, мочите. Только до смерти все одно не забьете. А я потом пусть ползком, но доберусь до дежурного по училищу, потребую, чтобы он вызвал генерала, и просвещу его о споре и прочем. А и дешевка же ты, градов! Авторитета вонючим путем добиться захотел, одним махом двух побивахом! Забыл, как сам нам руки разбивал? И остальные… Эхма! Повыгонят – так пусть уж всех разом!

Витамин тут же отшагнул от Градова и Гири и испуганно зачастил:

– Они меня заставили! А Андрюху я честно предупреждал, помнишь?

– Заткнись, авитаминоз, – скривившись, оборвал его Валерка. Он «прокачал» мысленно ситуацию и наконец прошипел:

– Ну, смотри! Повезло тебе, гад. А вякнешь если кому слово… Не было никакого спора, понял? Не было! Вообще ничего не было! Молча в курилке кантовались!

– Молча так молча, – с видимой покорностью согласился я, понимая, что на сей момент градов смирился с поражением, но при случае не преминет сотворить какую-нибудь подлянку. – Только доктора ты в этом вряд ли убедишь: вон как разорялись, когда он в курилку зарулил. И насчет гада – один из нас, согласен, он и есть. Только я уверен, что «он» – точно не я…

– Ах ты! – задохнувшись в гримасе злобы, выпалил градов. – Тебя… Тебя вообще судить надо!

На что я словами классика, с издевкой ответил-поинтересовался:

– А судьи кто?

Трое «самосудей» отмолчались и, потусовавшись еще несколько секунд, нестройно затопали из курилки, причем Витамин на ходу слабо заканючил:

– Валер, а Валер. Надо ж придумать, что завтра говорить.

На что Градов недовольно отрубил:

– Не вой! Время пока терпит.

А Гиря уже еле слышно резюмировал:

– Я же толковал: зря ты все это.

Проводив взглядом трех несостоявшихся мстителей, я собрал разлетевшиеся и частично раздавленные яловыми сапогами плитки летного шоколада, отнес их на мусорку и присыпал сверху отбросами. Это был мой честный выигрыш, доставшийся чрезвычайно дорогой ценой, которую, впрочем, заплатить довелось другому смертному. Тем не менее шоколадом я вправе был распорядиться по усмотрению.

И еще: меня прямо-таки терзало желание надкусить хотя бы одну плитку, чтобы прочувствовать вкус сласти, замешанной на человеческой гибели. Однако я четко осознавал, что, сделав это, перешагну некую запретную границу, откуда назад возврата нет. Так что с трудом, а перемог, удержался от искушения.

Медленно, неспокойно шел я к казарме по стиснутой свежевыбеленными бордюрами асфальтовой дорожке, окаймленной тщательно подстриженными кустами самшита. Кровавый ущербный месяц высунул свой рог из-за стоянки самолетов. Отрешенно, как и, надо полагать, много тысячелетий назад, сияли в непостижимой вышине соцветья созвездий. А меня неотступно преследовал лоскут-треугольник человеческой кожи с остатком косого бакенбарда на нем.

У кого-то из классиков однажды я читал: мол, предкам нашим, с их слепой верой, что небесные светила активно участвуют в их жестоких и зачастую вовсе мелких спорах – за какие-нибудь гроши или в угоду ущемленному самолюбию, – жить было проще. Верил ли во что-то в этом роде Андрюха? Да, сам же говорил про свою счастливую звезду. И наверняка мысленно не допускал возможности, сваливая самолет в «штопор», что звезда-то эта сегодня ночью так и будет продолжать холодно-ярко светиться, а сам Сказкин на мгновение вспыхнет в факеле взрыва и разом исчезнет для всех землян – вместе со своим внутренним миром, страстями и надеждами.

Но какая смелость была у парня! А может, всего лишь глупое безрассудство? Или это я в кошки-мышки со своей совестью играю, норовя замаскировать гнездящуюся в глубинах души трусость? Смог бы – пусть за неизмеримо большую ставку – рискнуть на «штопор» сам, даже сбрось со счетов последующий разбор полетов с вероятным исключением из училища?

Пойти на столь неоправданный риск… Нет, далеко не всегда цель оправдывает средства… Дурной иезуитский лозунг… Ведь одна только стискивающая сердце мысль о неизбежном телесном конце тошнотворным страхом обволакивает разум и уже при жизни многое прекрасное убивает в нас.

Потому, однажды осознав личную обреченность, нахождение внутри сужающегося и не размыкаемого круга, мы потом до последнего вздоха не в силах забыть это… Все там будем… Memento mori – «Помни о смерти». А помня о ней, невольно избегаем настоящего, истинного, чрезвычайного риска – даже во имя исполнения великих целей будущего, даже во имя личного счастья, не веруя в их осуществление, возможность. И слепо-бесполезно бродим в настоящем меж тремя глаголами: есть-пить-спать, добавляя к ним время от времени четвертый: совокупляться, плодя себе подобных, обреченных.

В то время я почти поверил в фатальное предопределение, хотя по итогам спора, в сути, выходило обратное. Поверил, поскольку в «дипломате», принадлежащем ушедшему от нас в бессрочный отпуск, нашли толстую записную книжицу в бордовом переплете, а в ней – кто бы мог подумать! – были Андрюхины стихи. И последним, как бы венчая безвременную кончину человека, косые, торопливые, бежали строки:

Мой след на миг прочерчен в небе,

Как чуткий сон, истаял он.

След оборвался в спелом хлебе,

Что самолетом был сожжен.

Ниже стояла дата: день катастрофы. Разительное доказательство, не правда ли? Но вот до или после спора перед роковым вылетом были написаны эти кричащие строки?

Казалось бы, события последних дней должны были твердо убедить меня поверить в судьбу – счастливую или наоборот, не столь важно, – но я еще сомневался. Опять-таки где-то было читано, что мы часто промахиваемся в своих убеждениях, ибо не знаем точных границ и критериев чувств и рассудка. Впрочем, абсолютно точно это ведает один лишь Бог, имя которому – космические законы, что довлеют над человечеством. И ни познать их, ни тем паче изменить оно не в силах, а накапливаемые в течение жизни каждым из индивидуумов какие-то крохи информации, знаний неизменно уносятся вместе с ним в небытие.

Остаются, правда, слова в книгах и голоса на кассетах, изображения в кинолентах и ущербная, быстро стирающаяся временем память о тебе твоих близких. Ну, долго ли мы, сокурсники, будем помнить Андрюху, рискнувшего на эксперимент в условиях пограничной ситуации и проигравшего? Размазанный по щитку приборов, он уже пересек границу не размыкаемого круга.

Из-за авиакатастрофы все полеты в училище временно отменили: разбирались её последствиях.

Спустя неделю нашу летную группу, издерганную постоянными расспросами-допросами, как и остальных курсантов-первогодков, собрали в зимнем клубе. На разбор причин авиакатастрофы прилетел даже командующий авиацией округа.

Мы сидели в задних рядах клубных кресел, а впереди – офицеры и прапорщики. На сцене стояли три накрытых кумачом стола и полированная трибуна с золоченым государственным гербом на фасаде. Сзади, за столами, густо навешали плакатов по летной подготовке и укрепили склейку, по которой детально отслеживался ход рокового полета.

Командующий объемно растекся мыслями о грандиозных задачах, поставленных перед нами, будущими летчиками, и о том, что мы их из рук вон плохо выполняем. Потом на трибуну поднялся полковник, прилетевший из Москвы во главе комиссии, назначенной для расследования причин авиакатастрофы. Сверяясь со склейкой, старший офицер разложил полет Андрюхи чуть ли не по секундам: как он на вираже перетянул ручку управления и на скорости «четыреста» вошел в устойчивый «штопор», быстро попытался вывести самолет из него, но неграмотно действовал рулями и, по всей видимости, растерялся. Однако, надеясь на способность самолета самостоятельно выходить из «штопора», если поставить ручку управления на нейтраль, управление бросил. К сожалению, то ли изменение полетных характеристик крыла после грубых курсантских посадок «элки» с сильными ударами шасси о бетон «взлетки» свело на нет свойство крылатой машины самопроизвольно переходить из «штопора» в пике, то ли попросту испугался Андрюха, не успев дождаться этого, но так или иначе, а снова взялся хаотично действовать рулями и, борясь с самолетом, врезался в землю.

Была ли у курсанта возможность катапультироваться? Несомненно. Почему не использовалась? Скорее всего, Сказкин надеялся спасти самолет.

В заключение доклада-разбора председатель комиссии подвел черту под авиакатастрофой: причинами ее посчитали летную личную недоученность и недисциплинированность Андрюхи, а отсюда – его неграмотность в действиях при попытке вывода летательного аппарата из «штопора» и в итоге – паника. Вот что стало известно после тщательного изучения расшифрованной кассеты САРППа.

На мой взгляд, полковник в основном все проанализировал верно, только до истинной причины, почему курсант самовольно свалил «элку» в «штопор», комиссия таки не докопалась. И частично именно потому, что на следующее утро после попытки ночного обвинения меня в смерти сослуживца ко мне подошел один из свидетелей идиотского пари и вручил шпаргалку с примерным текстом общей беседы в курилке. По листочку выходило, что трепались обо всем и ни о чем, Андрюха же, значит, тогда больше молчал – что, впрочем, на Сказкина было весьма похоже.

У остальных присутствовавших при споре тоже имелись подобные «инструкции» авторства Валерки Градова. Посему, хотя наш врач и поведал следователю военной прокуратуры о каком-то неясном разговоре нескольких первокурсников перед тем злополучным полетом, правды при опросах не выявили.

Я, конечно, чувствовал себя косвенно виновным в смерти Андрюхи. Но молчал – в первую очередь, спасая собственную шкуру. Кому же охота, чтобы его вытурили из училища? Скорее всего, по той же причине молчали и остальные курсанты. А может, рот на замке они держали еще и потому, что Сказкина в летной группе сильно не жаловали за «позвоночность», исключительность и заносчивость. Особенно Валерка Градов, тот его почти ненавидел. Стеной, которую ни обойти, ни перепрыгнуть, и мертвым стоял перед ним Андрюха, мешая вскарабкаться на пьедестал неформального лидера.

В конце разбора авиакатастрофы командующий поднял несколько курсантов, зачитав их фамилии по листку, разнес в пух и прах за халатную летную подготовку и приказал начальнику училища «наложить на бездельников дисциплинарное взыскание своей властью». В список штрафников угодил и Витамин.

После этого нас, курсантов, выпроводили из клуба, а командующий и члены комиссии еще с полчаса оставались там с офицерами. О чем был продолжившийся разговор, мы догадывались: все на ту же тему.

Полетов не проводили еще неделю. Наконец на утреннем разводе в понедельник выстроили весь учебный полк. Начальник штаба училища зачитал приказ о наказании тех курсантов, которых в клубе поднимал командующий. Всем им вкатили по строгому выговору. По курсировавшим слухам, были наказаны также и все офицеры, имевшие непосредственное отношение к летному обучению Андрюхи.

Вот и оправдалась издевательско-глумливая поговорка, ходившая в кулуарах меж летчиками-инструкторами: «Разобьется курсант – мне выговор, ему – цветы» (на могилу).

После авиакатастрофы курсантский состав по приказу начальника училища сдавал многочисленные дополнительные зачеты и проверялся, что называется, по всем показателям. Мы повторно изучили всю летную документацию, и, наконец, нас осторожно, от простого к сложному, страхуясь и перестраховываясь, начали допускать к полетам.

Сначала выполнялась дополнительная вывозная программа (полеты вместе с инструктором), и только после нее уже приступили к одиночным полетам в зоне – на простой и сложный пилотаж, по маршруту и в составе пары. А все эти дни, как и раньше, во время зубрежки летной теории, меня не покидала неотвязная мысль: точно ли пошел на свой опрометчивый «штопор» Андрюха, желая эдаким макаром в очередной раз доказать свое превосходство и самоуверенно полагаясь в большей мере не на знания и опыт, а на судьбу, которая действительно написана на небесах?

«Неужели на этом свете так оно и есть: каждому – свое?» – думал и раздумывал я.

И крепла, крепла во мне мысль: к самостоятельному исполнению одной из самых сложных фигур высшего пилотажа Сказкин ни теоретически, ни практически не был готов. Небо же – прописная истина – ошибок не прощает!

А жизнь в военном училище постепенно налаживала обычный ритм. Только курсанты нашей летной группы – свидетели памятного спора – продолжали коситься на меня, и в том, я уверен, не последнюю роль играл Валерка градов. Правда, один из них – но не тот, что передавал мне листочек-шпаргалку, а который после обещания Сказкина сделать «штопор» предупреждал Андрюху, что его могут выгнать из военного вуза, – подошел ко мне вечером и сказал:

– Слушай, не казнись чересчур. Все мы, кто тогда там был, одинаково виноваты.

На что я довольно грубо ответил:

– Ну, вот иди и скажи об этом Градову. А еще лучше – начальнику училища.

Сокурсник непонимающе посмотрел на меня и предостерег:

– Не буди лиха, пока тихо.

А я, признаться, со дня на день ожидал, что кто-то да и не выдержит распирающей его тайны, где-то обмолвится словом о роковом споре, слово пойдет гулять по летной группе, потом по соседним и в конечном итоге неминуемо доберется до офицерских ушей. И тогда…

Пока же, из страха быть отчисленными из училища, молчали все свидетели пари. И я тоже.

Первым в эскадрилье пройдя вывозную дополнительную программу, я приступил к одиночным самостоятельным полетам в зоне. Через несколько дней меня уже допустили к сложному пилотажу, в то время как другие курсанты (и в их числе Витамин и Валерка Градов – да-да, который после Андрюхиной смерти однозначно стал бояться полетов) еще носились по маршруту и бесконечным кругам.

И вот, незадолго до каникулярного отпуска, второго октября, с утра, когда солнце еще только высветило на горизонте синеющие горы, подернутые белесой дымкой, мне на полетах первой смены досталась та самая проклятая четвертая зона, под которой разбился Андрюха. Впрочем, на деле эта зона ничем и не отличалась от всех других.

Под ней проходил один из маршрутов, и, бывало, когда курсант выполнял задание в зоне, а второй приближался к ней заданным курсом на более низкой высоте, в эфир летела команда руководителя полетов: «Такому-то ниже 2500 не снижаться, под вами такой-то».

Левым разворотом я занял зону и доложил в микрофон:

– 7-51-й четвертую занял, 3500, задание.

– 7-51-й, выполняйте, – раздался в наушниках голос руководителя полетов.

Далеко внизу, под крылом «элки», были разбросаны неправильные многоугольники свежевспаханных черноземных полей. Медно-золотистые кроны защитной лесополосы длинной прямой линией разрезали поля. Кирпично-красные, а больше серые шиферные крыши домов, казавшихся сверху игрушечными, виднелись в стороне, за пашнями. А на сходящемся горизонте аквамариновые, просвечивающиеся сквозь дымку, важно высились горы. И меня больно кольнула мысль: всего этого больше никогда не увидит Андрюха, и даже его могилу – настоящую, а не ту, на родине, куда опустили цинковый гроб с лоскутом кожи и толикой спекшейся почвы, – теперь уж и не найти в этом черном вспаханном поле: «Его зарыли в шар земной».

И это – наш всеобщий и неизбежный жизненный итог.

В наушниках раздался голос руководителя полетов, предупреждающий:

– 7-51-й, ниже 2500 не снижаться. Под вами 7-38-й.

Оказывается, внизу, по маршруту, вместе с летчиком-инструктором сейчас должен был пролететь Валерка Градов. Этот скот в смерти Сказкина винил меня и только меня и наверняка с удовольствием заложил бы про спор в курилке, не будь у самого рыльце в пушку.

«Вот на-ка, выкуси, – злорадно подумал я, вглядываясь вниз, хотя и понимал, что камуфлированный самолетик в воздушном океане найти – задача не из легких. – А не хочешь мышь белую съесть?».

И как бы разом отключился у меня контролирующий поступки центр. Я резко дал своему «альбатросу» крен восемьдесят градусов вправо, поставив «элку» крылом под углом к земле, и с силой потянул ручку управления на себя. Самолет затрясло, умная машина как бы предупреждала меня о возможных последствиях. Но граница благоразумия осталась позади, и я решительно убрал обороты двигателя до семидесяти процентов. Стрелка указателя скорости теперь слабо дрожала на отметке «300».

Словно бы нехотя перевалившись через правое крыло, самолет встал почти перпендикулярно земле и на мгновение замер, подобно ныряльщику, взлетевшему вверх с трамплина с раскинутыми руками, уже перевернувшемуся в воздухе головой вниз и начинающему свободное падение. Медленно пройдя точку неустойчивого равновесия, «элка» начала второй виток «штопора» и, постепенно набирая скорость его оборотов, забилась, словно в предсмертной агонии. Педали колотили меня по ногам, самолет вибрировал и крутился так, что я, трясясь в кресле и мертво вцепившись в ручку управления, быстро потерял всякую ориентировку. Аспидные поля, медные кроны лесополосы, аквамариновые горы и светлое небо с неярким диском утреннего солнца на нем слились в разноцветное месиво вокруг меня – как на плохой дискотеке.

Жестко ткнувшись затылком о заголовник кресла, я несколько протрезвел от болтанки, поняв, что меня крутит вправо и что я уже в устойчивом «штопоре».

«РУД (рычаг управления двигателем) на малый газ… – вместе с самолетом вертелись и мысли в голове. – Так, есть… Левую педаль отжать до упора… Ручку управления в нейтраль… Готово… Ну же, давай! Сейчас, сейчас… Что это? Он же не слушается! Не слушается!!! Бросать управление? Катапультироваться, пока есть время? Нет, угроблю самолет! Или иначе угроблюсь сам! Катапультироваться? Ну, нет! Тогда трусость будет грызть меня до могилы! Бог мой, да я уже лечу в нее и на страшной скорости!»

Не слыша, держит ли со мной связь руководитель полетов, я переживал тогда, видимо, то же, что и Андрюха в свои последние секунды жизни. Обруч не размыкаемого круга, в котором бушует не в силах вырваться за его пределы жизнь и который десятилетиями сжимается, постепенно приближая человека к смертному часу. Но он готов лопнуть ежесекундно, внезапно. Он сдавил мой мозг, вытеснив из него все мысли, кроме единственной, заполнившей каждую клеточку тела: «Неужели сейчас я умру?! Не хочу, не-е-е-т!!!»

Показалось или нет, что вращение замедлилось? Вращение замедлилось… Замедлилось вращение! Еще, еще…

«Так, – уже гораздо спокойнее подумал я. – А теперь – резко педали в нейтральное положение».

Самолет уже устойчиво пикировал, теряя высоту, а земля и небо заняли привычные места. Я дал «элке» обороты максимал, собираясь выводить ее из пике.

– 7-51-й, ниже 2500 не снижаться! 7-51-й, ниже 2500 не снижаться! – ворвалась в наушники близкая к истеричной команда руководителя полетов.

Я мгновенно взглянул на высотомер: 1600! А на 1500 – маршрутчик! О боже! Самолет с ним прямо подо мной!

«Ручку управления на себя», – подумал я одновременно с движением. И в каких-то десяти-пятнадцати метрах я пронесся перед маршрутчиком, пересекая ему путь под углом вправо. Еще не успевшее исказиться от страха и удивления, но уже застывшее маской, мелькнуло сбоку лицо Валерки Градова за стеклом фонаря (лица летчика-инструктора рассмотреть не успел), и, просев еще ниже, я «горкой» ушел вверх, а в наушниках бился в крике голос руководителя полетов:

– 7-51-й, ниже 2500 не снижаться, задание прекратить, стать в левый вираж с креном в тридцать градусов, 2500 до команды…

– Выполняю, – наконец кое-как смог ответить я.

– 7-38-й, высота 1200, следовать на точку, посадка с ходу, – это уже касалось Валерки.

Набрав нужную высоту и став в левый вираж, я повел самолет по дуге. И тут же подумалось: так, выходит, я сам сделал то, что обещал и не сумел сделать Андрюха? То, на чем он зарвался и взорвался, да простит меня покойный за этот невольный каламбур… Что ж, репутацию свою я точно восстановил. Но… Теперь моя летная карьера, скорее всего, накрылась окончательно и бесповоротно: «наводить погоду» над головой некому. Тем более что в запрещенный «штопор» самолет я свалил уже после печального опыта Сказкина и всех последствий-разбирательств, связанных с его гибелью.

И еще три жизни плюс две единицы дорогостоящей техники чуть было не угробил. «Три плюс два»… Только получился бы не комедийный фильм прошлого, а реальная трагедия настоящего. И прогремело бы тогда наше училище на все Вооруженные Силы. Оно, впрочем, и без того прогремело, но два случая подряд – ну, в этом была бы непременно усмотрена система. С дальнейшими оргвыводами.

– 7-51-й, – услышал я новую команду, – спираль до 2000, следуйте на точку 1500.

– Выполняю…

Заняв назначенную высоту и согласовав компас, я доложил – теперь уже совсем ровно:

– 7-51-й, четвертую освободил, иду на точку 1500.

– 7-51-й, займите к третьему развороту 600, посадка с ходу, – тоже спокойно приказал руководитель полетов.

– Выполняю!

Посадка получилась, как и обычно у меня, мягко. Когда освобождал «взлетку», голос в наушниках пригласил:

– 7-51-й, с пленкой и командиром звена – немедленно ко мне! – и коротко-устало добавил: – Больше не летаешь.

Это знаменовало начало конца.

Когда я по рулежной дорожке докатил «элку» до стоянки и выключил двигатель, то почувствовал, что весь взмок, а колени дрожат, будто после капитальной драки. Довольно запоздалая реакция на стресс.

Техник самолета открыл фонарь кабины и, несколько удивленно глядя на меня – видимо, печать пережитого отложилась на лице, – принялся ставить защитные чеки на кресло (чтобы в случае чего не смогла сработать система катапультирования).

Освободившись от подвесной системы, я медленно вылез из кабины. Почувствовал под собой бетон аэродрома, и меня слегка шатнуло на родной и безопасной сейчас земле. Расписавшись в бортовом журнале, сказал технику, что замечаний нет, снял ЗШ (защитный шлем) и шлемофон. И пошел.

Перед классом предполетных указаний стояли Валерка градов и его летчик-инструктор старший лейтенант Зорин. Узкоплечий, как мальчишка-подросток. Офицер, имевший репутацию опытного летчика, злобно вперился в меня: еще бы, по милости какого-то идиота пережить смертный страх! Взора Градова я не видел: сослуживец отвернулся в сторону, насколько позволяли шейные позвонки.

Валеркин инструктор осторожно двинулся ко мне, бочком, агрессивно выпятив подбородок, но тут из класса выскочил мой командир звена. Опередив Зорина, капитан уцепил меня за грудки и яростно затряс, выплескивая в лицо:

– Ты что, с ума сошел? Смерти захотел?

И, видимо, не находя от возмущения дальнейших слов, резко оттолкнул, почти отбросил от себя.

Отшатнувшись назад, я еще пытался удержаться на ногах, но зацепился за выбеленный бордюр и растянулся на поблекшей восковой траве, растеряв все, что было в руках. Лежа, глупо подумал: «Можно ли считать это рукоприкладством?»

Встав, хотел подобрать свою амуницию, но командир звена отрывисто бросил:

– Оставь! – схватил, как пацана, меня за руку и потащил в класс.

Проскакивая мимо Градова, я попытался все же взглянуть одногруппнику в глаза, но теперь Валерка впился взглядом в пожухлую траву за алебастровым бордюром.

К классу предполетных указаний уже спешил солдат из ГОМОК (группа материалов объективного контроля) с кассетой САРППа, снятой с моей «элки».

Нудный рассказ о том, как меня таскали по всем инстанциям, опрашивая и допрашивая, опускаю. Что сорвал самолет в «штопор» нарочно, рассказал с глазу на глаз только в беседе с начальником училища, хотя по расшифрованной кассете это и так было отлично видно.

– Причина? – коротко спросил генерал-майор авиации.

– Не верил в судьбу. Но хотел ее проверить: через летную подготовку, – признался я и – гори оно все синим пламенем! – рассказал о споре в курилке. Подробно.

Конечно, по сути, я предавал тогда остальных свидетелей пари, но одному быть козлом отпущения… Нет уж, позвольте! Тем паче о попытке ночного самосуда умолчал.

Начальник училища слушал мою исповедь, не перебивая и вертя в руках огромную восьмицветную авторучку, а когда я замолчал, неожиданно грохнул кулаком по толстому оргстеклу, покрывавшему полированный стол, так, что подпрыгнул перекидной календарь и стопка каких-то бумаг, а бронзовый «Миг»-сувенир чуть не стартовал с постамента.

– Мальчишка! И уже настолько нравственно глух! Моя бы воля – драл до костей! – И генерал-майор коротко выругался. А поостыв, добавил: – Что ж, случай с курсантом Сказкиным теперь вполне ясен. Но, хотя летчик и не может быть пай-мальчиком, тебя все же придется отчислить.

Услышав эти страшные для меня слова, я одновременно прочел в генеральском взгляде искреннее сочувствие: летчика к летчику.

– Знаю, – обреченно кивнул я, заглушая боль обманутой надежды, до этой секунды еще теплившейся во мне.

– Что ты знаешь? Что ты еще знаешь? – неожиданно вновь разбушевался начальник училища. – Да на тебя государство уже такие деньги положило, а ты!.. За смерть товарища вины не осознал, себя и еще двоих, «за компанию», едва не угробил! О летной технике вообще молчу!

И подытожил:

– Отслужишь год солдатом – пиши рапорт, возвращайся. Из тебя должен получиться толковый летчик.

– Хотелось бы, конечно, – пожал я плечами и поинтересовался: – Товарищ генерал-майор авиации, а… что теперь будет Градову и остальным?

– Разберемся, – отрубил начальника училища. – Тебя данное уже не касается.

Что ж, все было именно так, как оно и должно было быть.

Моя история подошла к концу. Это сейчас, по прошествии года, за который так много раз возвращался в мыслях к пережитому, я пытаюсь логично оценить ситуацию, которую спровоцировал сам, даже не приняв во внимание, как она отзовется на многих других людях.

Тогда же, выходя из кабинета начальника училища, не удержался и, подзуживаемый острым внутренним желанием, задал вопрос:

– Товарищ генерал-майор авиации… А вот как вы сами считаете, есть на свете фатум или?..

Однако вместо какого-либо ответа начальник училища после короткой заминки громко приказал:

– В эскадрилью!

Генерал, по-видимому, был не любитель философских прений.

Дембель

Николай Тарасов

Жизнь продолжалась, и как-то зашел к нам в гости майор-строитель. Познакомились. Сказал, что очень уважает литературу, в частности поэзию, и есть у него в Южно-Сахалинске знакомый поэт Александр Мандрик. И он хочет отвезти меня к нему, чтобы тот посмотрел мои стихи – может, окажет какое-нибудь содействие. У меня уже была приличная по объему рукопись.

Майор строил в поселке новую гауптвахту. Выписал мне командировку на день по строительным делам, и мы поехали.

Мандрик жил в крохотной квартирке недалеко от остановки «Южный гастроном». Видно было, что с майором они действительно приятели. Хозяин засел читать мои стихи, а мы пили чай. Забегала девчушка в пионерском галстуке – дочка Мандрика Татьяна. Александр Климентьевич производил впечатление человека несильного, говорил тихим голосом: «Мне тебя учить нечему… Все, что надо поэту, у тебя есть…» В итоге подарил свою книжку «Рассвет над Сахалином» с надписью: «Коле Тарасову, самобытному поэту с пожеланием творческих успехов, 7 октября 1968 г.», и мы распрощались.

«Ну съездили, чайку попили, развеялись, – тоже неплохо», – думал я, трясясь на рейсовом автобусе по дороге в Сокол.

После сентябрьского приказа министра обороны мой призывной год начал потихоньку убывать на родину. Мы попали как раз на перемену с трех лет службы на два, поэтому служить нам выпало два года с половиной. Нормальные ребята готовились на дембель: добывали «чешуху» – чистой шерсти гимнастерки и штаны. Особым шиком были пилотки «чш» – чистая шерсть – из темно-зеленого благородного материала. Выменивали и собирали себе на грудь знаки классности и просто значки, готовили дембельские фотоальбомы. Однако меня почему-то все это не увлекало.

Мой черед настал только в ноябре. Это значит – зимняя форма одежды. В кассе полка небольшой нашей группе отъезжающих выдали немного денег на дорожный прокорм. На крытой машине поехали прямо в аэропорт. Там сопровождающий раздал билеты – и прощай, остров!

Перелетели до Хабаровска на Ил-18, а там – кто куда, по своим направлениям. Я с двумя земляками – на рейс Ту-104 Хабаровск – Ташкент с посадками в Иркутске, Новосибирске, Алма-Ате.

В хабаровском аэропорту мелькнул элегантный лейтенант – Толя Рыжов. После военного училища он летел служить на Сахалин. Очень улыбчивый и жизнерадостный. Подумалось: «Жене с ним весело будет». Единственное, что смущало, – казалось, что он все время заглядывает тебе за спину. «Ну, будь здоров, ефрейтор». И разлетелись.

В Иркутске застряли на двое суток. Было холодно. Слонялись по аэропорту, спали где придется. Иногда везло устроиться на каменном подоконнике. Очень выручала солдатская шинель. В киосках с большим интересом разглядывал сувенирные наборы самоцветов и даже купил самую маленькую коробочку.

Новосибирский аэропорт Толмачево и Алма-Ату проскочили без особых задержек. Самолет был тот еще. Заходы на посадку просто изнуряли своей бесконечностью. Они стали серьезным испытанием для моей глупости. Ведь я до того всего один раз летал. А здесь сразу столько взлетов и посадок. Особенно муторной была посадка в Ташкенте. Ту-104 вовсю болтало в ноябрьской непогоде – то разворачивало чуть ли не боком, то подкидывало вверх или бросало вниз.

– Похоже, на одной турбине идем, – как можно спокойнее сообщил я соседке, озабоченно глядя в иллюминатор на почти машущие крылья лайнера.

Она сурово посмотрела на меня и отодвинулась. Со временем я понял почему… Ведь таких несдержанных болтунов и паникеров в боевых условиях запросто ставят к стенке.

Дочь командира

Ирина Левитес

(глава из повести «Мама, папа и китайцы»)

Папа прикончил военную академию. За это его повысили, и мы оказались за колючей проволокой. Посреди бескрайнего кукурузного поля спрятались казарма и четыре офицерских домика. В самом дальнем живут холостяки. Папа ходит их шугать, чтоб не пили водку и не водили баб. Интересно, откуда они их приводят? Наверное, из Кринычек. Далеко вести: целых двенадцать километров. У нас только офицерские жены (не считаются) и две телефонистки. Они никакие не бабы, а солдатки. Ходят в военной форме, но в юбках. Когда мама уезжает в Днепродзержинск по делам, телефонистка Люся варит нам с братиком картошку на примусе. Солдат Федя шугает Люсю. Выбрасывает картошку и варит нам другую. Потому что Люся – плохое слово. С ней не спит только ленивый. А кто у нас самый ленивый? Всем известно – братик.

Мы с мамой копаем огород, а он сачкует. Делает вид, будто ловит тарантулов. Они ядовитые и могут укусить, если бегать босиком. Братик тычет в норки прутиком. тарантул не дурак, его прутиком не выманишь. Надо к толстой нитке прилепить пластилиновый комочек и опустить в норку, тогда он лапками увязнет.

Вчера Шурик с Валеркой почти половину бутылки наловили. Братику лишь бы от работы отлынивать.

Копать тяжело. Я немного приспособилась. Ставлю лопату торчком и со всей силы прыгаю обеими ногами. Иногда получается вогнать ее глубоко в землю. Чернозем послушный как пластилин. Но мы мало вскопали. Если бы мама не прогнала солдат, давно бы закончили. Прибежала Роза ругаться:

– Ты чего выпендриваешься, драга? – «Драга» – значит «дорогая». У Розы часто незнакомые словечки проскакивают. Наверное, потому, что она молдаванка.

– Будешь тут до морковкина заговенья копаться.

– Ничего не выпендриваюсь, – мама разогнулась и потерла спину. – Просто неудобно как-то.

– Неудобно штаны через голову надевать. Роза отобрала у меня лопату и поплевала на ладошки. Раз! Целый пласт земли свалился набок, выпустив на свободу извивающихся дождевых червей. Два! Три! Мама ее прогонять не стала. Все равно день кончился. Солнце сползло в кукурузу, Роза убежала загонять кур, а то рассядутся под кустами, яиц не соберешь. Уходя, мы оглянулись. Сиротливые кучки земли скучали на краю нашего участка.

– Ма… Ну пусть солдаты помогут. Я уже замучилась. Все болит. И мозоли вон какие.

Мама взяла меня за плечо, крутнула к себе и, глядя в глаза, отрезала:

– Подло пользоваться чужой зависимостью.

– Ну все же пользуются…

– Все меня не волнуют. Заруби себе на носу: ты – дочь командира.

Наутро пришли – а огород весь вскопан. Роза притащила целый ящик рассады и всякие семена.

– Это что за безобразие? – спросила мама.

– Безобразие было вчера, драга, – Роза блеснула золотой улыбкой. – тоже мне, моду взяла – от бесплатной рабсилы отказываться.

– Чтоб больше этого не было!

– Слушаюсь, товарищ генерал! Сажать будем или как?

Мы посадили огурцы, помидоры, лук, укроп и неизвестно что. Вырастет – узнаем. только надо поливать как следует. Главное – не проворонить водовозку. Такую серую цистерну, приделанную к машине. Приезжает по утрам. Надо бегом натаскать воды в огромный алюминиевый бидон на веранде и в гигантскую железную бочку в огороде. Водовозкой рулит сержант Галиуллин. Называет меня шайтанкой за то, что езжу на лошади без седла. А где его взять?

Днем поливать нельзя. только рано утром, пока солнце сонное, и вечером, когда усталое. Утром приходим, а под каждым росточком уже влажное пятнышко.

– Уже успокой своих гномов, – возмутилась мама.

– Каких еще гномов? – не понял папа.

– Тех самых, что в огороде пашут. Не гарнизон, а колхоз «Дружба». ты зачем заставляешь солдат вкалывать?

– Я не заставлял. Честное слово. Разберусь.

– И разберись. А то я уже прямо Салтычиха. Стыд и позор!

– Вот я им хвоста накручу! – разозлился папа.

И накрутил. Даже пригрозил на губу посадить. Но каждое утро земля по-прежнему была мокрой, а бочка полна воды. Наверное, по ночам шел дождь, а мы его не слышали…

…Ночью шел дождь. Шелестел сквозь сон, прилежно отмывал от пыли листву, всхлипывал в лужах, потом развеселился и забарабанил по подоконнику. К утру угомонился. «Козлик», поднимая волны, приплыл прямо к подъезду. Я еле втиснулась на заднее сиденье – в воинскую часть кроме меня пригласили самодеятельный вокальный дуэт с гитарой в придачу. Правильно: выступать, так с музыкой. И певицы симпатичные: пухленькие, в ярких цветастых сарафанах, с роскошными гривами черных вьющихся волос. Общительные артистки всю дорогу щебетали. Выяснилось, что в свободное от гастролей время они работают воспитательницами в детском саду, а поют исключительно для души. А что еще делать? На этот риторический вопрос я ответить не успела, потому что мы приехали.

Нас ждали. В клуб набился весь личный состав, свободный от несения службы. Майор объявил, что у нас в гостях дорогие гости. И давайте поддержим их дружными аплодисментами. Под дружные аплодисменты на сцену вышел дуэт, а я за кулисами облегченно вздохнула: есть время собраться с мыслями. Не начнешь ведь с места в карьер рассказ читать. Надо что-нибудь умное придумать, пока «мохнатый шмель на душистый хмель, цапля серая в камыши»… Ах, какие чудесные голоса! Сильные, бархатные, завораживающие. Я перебирала листочки с текстами и сначала тихонько подпевала про цыганскую дочь, а потом и не заметила, как стала петь во весь голос. Очи черные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные… нет, этот рассказ слишком скучный.

«Гори-гори, моя звезда, звезда любви заветная…» – а этот чересчур сухой, романтики не хватает. «Вот мчится тройка удалая…» – и этот никуда не годится, сплошное легкомыслие. «Он говорил мне: будь ты моею, и стану жить я, страстью сгорая…» – может, этот?

Дорогой длинною,

Да ночкой лунною,

Да с песней той, что вдаль летит, звеня,

Да с той старинною,

С той семиструнною,

Что по ночам так мучила меня!

Я самозабвенно пела и плясала, размахивая своими листочками. Бурю оваций остановил голос майора: выражаю благодарность замечательным артистам за то, что они несут культуру и укрепляют боевой дух, и концерт окончен. Солдаты организованно встали, и в считанные минуты клуб опустел. Я вышла из своего пыльного закутка. Майор растерялся:

– Писателя забыли…

– Да не расстраивайтесь, – меня душил смех. – Зато я пела и даже танцевала. «Дорогой длинною, да ночкой лунною!» Здорово!

– Эх… – еще больше расстроился майор. – Незадача вышла. Но вы не переживайте. У нас запланирован обед на базе отдыха. Парадный. Эх, как же так вышло…

– А давайте к нам в ансамбль, – предложили певицы. – Втроем-то мы как запоем!

– С удовольствием!

Домики стоят у озера. Вода застыла как отшлифованный черный агат в камышовой оправе. Распластанные водомерки скользят по гладкой поверхности, судорожно трепыхая лапками, и вода расходится концентрическими кругами. Камыши спускаются с пологого берега, купаются толпой. Певицы тоже хотят. А я – увольте. В это болото не полезу ни за какие коврижки. того и гляди, из зарослей появится Дуремар с сачком, полным пиявок. Стою на мостках, слушаю кокетливые взвизги.

– Не рискнули? – подчеркнуто вежливо спрашивает капитан. Ему велено развлекать гостей. Приказ есть приказ.

– Да ну… там крокодилы. И анаконды.

– И бегемоты, – оживляется капитан. – А вы правда писатель?

– Не знаю… Как служба? Говорят, в армии сейчас сложно.

– Говорят, – безнадежно машет рукой капитан. – Наговорили кучу дров.

Сделали из нас каких-то отморозков. Вот не поверите: мы с солдатами как няньки носимся.

– Поверю. У меня папа военный…

Стол предусмотрительно накрыт под навесом. Опять моросит. Не дождь – а так, намек. туман приглушает черное сияние озера, обволакивает осоку, прячет водомерок, только камыши любопытно выныривают и кивают бархатными головами. Рассаживаемся на длинных деревянных скамейках. Майор постарался: угощение царское. Офицеры за нами ухаживают, добросовестно ведут светскую беседу. Дамы любезно снисходят до военной тематики.

– Я так мечтала покататься на танке!

– Организуем, – обещает майор.

– Ой, а я стрелять хочу. По мишеням.

– Организуем.

– А вдруг мы узнаем военную тайну? Мы никому не скажем!

– А правда, что в армию берут умственно отсталых?

У стола суетится солдатик: приносит шашлыки, меняет грязную посуду. Обслуживает как официант, только неопытный. Смущается и оттого неловок. Он совсем мальчик – лопоухий, веснушчатый, худенький. тоненькая шейка беззащитно тянется из великоватого ворота. Наконец приносит чай и торт, щедро украшенный белыми лебедями и жирными масляными розами.

– Эй, как вас там? – капризно тянет певица.

– Фарид, – испуганно признается солдат.

– Так вот, Фарид. Я. такие. Помои. Не пью.

Чай действительно слабо заварен. В чашке плещется желтоватая жидкость. Уши Фарида становятся такими же алыми, как розы на торте. Он забирает злополучную чашку и идет в кухню.

– Стойте! – я вскакиваю и бегу за ним. – Фарид, подождите. Давайте сюда. Очень люблю некрепкий чай.

– А вы правда писатель? – робко улыбается солдат.

– Я дочь командира…

Давай договоримся

Валентин Бердичевский

Ранним утром, пятого января, в ударивший накануне тридцатиградусный мороз еду я в психбольницу.

Праздники, не перевалив еще Рождества, словно выдохлись. И, прежде чем рухнуть через пару дней к неизбежной своей кончине, с ее агонизирующими фейерверками, отвратительно судорожным шампанским и пугающими собак ночными стрельбами, оцепенели теперь в ледяной взвеси.

В семь утра город почти не подает признаков жизни. В полутемном, промороженном, как рефрижератор, троллейбусе лишь я да кондуктор – нахохлившаяся груда тряпок на сварном насесте.

Водителя не видно. Его словно и нет вовсе. И легко представить, как неуправляемый, но неумолимо влекомый гигантским, укрытым в самой сердцевине ночи магнитом, мчит в никуда дребезжащий троллейбус, все убыстряя ход, мимо переметенных снегом остановок, по бесконечным черным улицам вечно ночного города…

Картина, скажем прямо, встает вполне себе безумная. Ну, да ведь я и сам большую часть своей жизни провожу на обочине здравого смысла, по ту сторону реальности, которая и на торной дороге не совсем то, что она позволяет о себе думать.

И маршрутом этим я езжу без малого двадцать три года. А сумасшедшие и вовсе мой хлеб…

Я психиатр. Веду прием в диспансерном отделении областной психиатрической больницы. Дважды признавался лучшим по профессии, имею высшую категорию, недописанную, в силу природной своей лености и недостаточной материальной мотивации, кандидатскую, кучу грамот и звание почетного донора.

Я здоров. Нахожусь, как известный персонаж, в самом расцвете сил, и ничего меня здесь особо не напрягает.

Место моей работы после ремонта сильно похорошело. Не так давно больничка с размахом отметила свое первое столетие, и от большого пирога нам тоже кое-что перепало.

Плитка, пластиковый водопровод, подвесные потолки сменили вздутый линолеум, облезлые, не крашенные со времен коллективизации стены и круглогодичную капель прогнивших труб.

Даже раздолбанные дорожки, по которым и посуху-то было не пройти, совместно с подвергнутыми трудотерапии больными к осени заасфальтировали.

Полгода диспансер лихорадило. Шум, пыль, долбежка. Регистратура ютилась в закутке, справа от входа, из которого на время убрали аптеку. толчея, неразбериха с карточками; очередь спускалась с лестницы, кольцами тянулась во двор.

Но уж теперь… Аптеку, правда, назад так и не вернули. Пусть сумасшедшие с рецептами по городу помотаются. Зато в фойе просторнее.

Открываю заиндевелую железную дверь. На первом этаже прохладно, светло, непривычно пустынно. В регистратуре вместо шатких стеллажей установлены теперь бутафорские сейфы со сдвигающимися дверцами и колесиками вместо ручек. Обновленная конструкция, вероятно, символизирует новый уровень защиты врачебной тайны.

За стеклом – одинокая регистраторша Амина.

– С Новым годом! – она глотает гласные и улыбается. Впрочем, улыбается Амина всегда. Даже в будни, когда сражается с клубящейся очередью.

За стойкой, напротив, под щитом с расписанием врачей – охранник в тельнике и камуфляже, он же вахтер Петрович, с полгода как уволившийся из армии прапорщик. У него круглое красное лицо, толстая серебряная цепь с крестом и испепеляющая страсть к зимней рыбалке.

Здороваюсь, беру ключи от кабинета. Даже сегодня он все о своем: подлещики, чебаки, окунь…

– Олег Петрович, голубчик, – говорю я по-отечески строго, – грань между увлечением и манией тонкая, как апрельский ледок…

Пока поднимаюсь к себе на второй этаж, слушаю эхо собственных шагов. Пятиэтажное, чисто вымытое здание пусто. Даже дневной стационар, он наверху, распустили на каникулы.

Забавно, но не все мои коллеги с легким сердцем соглашаются дежурить в такие вот праздничные дни. Ну, кого сейчас можно встретить? Разве что тень отца Гамлета забредет? А ведь в будни на прием запросто может заглянуть не только сам принц Датский, но даже его автор собственной персоной, а то и в нескольких ипостасях.

В кабинете сажусь, наконец, за свой стол. Прием до двенадцати тридцати. Медсестры Леночки сегодня нет, и некому будет скрасить мужское одиночество.

Женщины – по злой воле Эльвиры Николаевны, нашего завотделением – с первого по десятое отдыхают. Завтра дежурить придет Леша Колбышев и до одиннадцатого все врачи вне зоны доступа. Если что – вызывайте скорую психиатрическую помощь.

Пока же я извлекаю из тумбочки подаренную мне в канун Нового года бутылку «Дойны» – чудесного, девятилетней выдержки, молдавского коньяка. «Дойна», как и многие ее собратья, несколько лет как исчезла с прилавков, и теперь меня гложет тревога: а не коснулся ли ветер перемен ее когда-то превосходного качества?

Есть, конечно, проверенный способ определить выдержку коньяка. Встряхнув бутылку, надо посмотреть, с какой скоростью стекают капли по стеклу. Но бутылка заполнена почти доверху, и это сильно затрудняет расчеты.

Пробовать же коньяк, по крайней мере, до конца рабочего дня в мои планы не входит.

Слаб человек и немощны усилия его, – вздохнув, я определяю бутылку в нишу на стеллаже между толстенным желтым томом Гурджиева и серо-зеленым избранным дедушки Фрейда. Выглядит очень гармонично, и видно бутылку только с моего места. Если и принесет сегодня кого-нибудь, то – будьте любезны! – присаживайтесь.

Стул для посетителей стоит напротив, и содержимое полок скрыто от них боковой стенкой шкафа.

Я же, усевшись прямо, упираю кончик языка в небо над верхними зубами, уголки рта приподняты, и впериваю немигающий взгляд чуть выше коричневой этикетки, в кристаллик света, мерцающий в глубине золотисто-медовой жидкости.

Солнце Дубоссарских виноградников. Горячий дурман луговых трав. Тяжелые головки цветов, запах просыхающего ночного дождя в глянцево-красных лепестках. Запах щекочет ноздри. На языке, уже в горле тягучая обжигающая влага.

Кожу на лице пощипывает горячее полуденное солнце. Обволакивающее тепло, волна за волной, поднимается к темени…

Если я до конца приема не напьюсь, это будет означать сокрушительную победу моего несгибаемого духа над моей же изнемогающей от жажды плотью, но куда важнее был бы совсем иной результат.

Когда-то, еще в бытность мою студентом-медиком, писал я курсовую по теме «Влияние внушенных органолептических ощущений на биохимический состав крови».

Суть работы была предельно простой. Я погружал своего товарища по комнате в общежитии в состояние гипнотического сна, после чего он выпивал 100 (сто) граммов чистого медицинского спирта. Для молодого, привыкшего к большим нагрузкам организма доза, разумеется, опасности не представляла.

Установка, которую он получал, была нехитрой: «В стакане вода!»

Пробужденный по моей команде, он не только оставался трезв, но смело мог бы дохнуть в трубочку самого озабоченного гаишника.

Спирт полностью расщеплялся на воду и сахара!

Обратный же ход у меня решительно не получался, что приводило меня к мысли о том, что разница между сотворенным Спасителем чудом обращения воды в вино и медицинским экспериментом все-таки существует.

Но боль давней неудачи не смогла убить во мне исследователя. Получить доступную методику дистанционного опьянения – это ли не цель для настоящего ученого?

Вот уж поистине был бы вклад в сокровищницу мировой культуры. А где, как не в психбольнице, его и вносить?

Иногда мне кажется, еще один подобный юбилей – и пафосную литую надпись над главным входом: «Учреждение высокой медицинской культуры» можно будет оптимизировать до простого «Учреждения культуры».

Да если б в память о каждом ее деятеле, когда-либо зависавшем в этих кирпичных, цвета свежих внутренностей, корпусах, осталось хотя бы по скромной мемориальной доске, безобразный административный корпус облагородился бы мрамором, по крайней мере, по самые свои решетки…

Вот, говорят обыватели, пока не побывавшие у нас, – дурка, психушка, клейкая лента для потерявшихся насекомых…

Невежи!!! Да психбольница – тот же театр! В регистратуре, точно в театральных кассах, – всегда аншлаг. Залитые ярким светом коридоры полны. тихие стайки погруженных в себя пациентов-зрителей плавают в ожидании как будто одного, и все же каждый надеется получить здесь свое.

Кажется, большинство из них я встречаю в обоих этих местах. Некоторые верят в излечение. Иные надеются по билетам получить ответы на вечные вопросы от вечных же, как персонажи Стокера, каких-нибудь «трех сестер».

Но, главное, что роднит оба учреждения – сговор! Сговор о взаимном доверии. Разве не о нем взывал классик: «Верю – не верю?!»

Больной верит врачу. Зритель режиссеру. Психиатрия и театр заняты одним делом, имя которому – экзорцизм (примитивная форма целительства).

Актеры – то же евангельское стадо свиней! Разве не сказал Чехов о них: «Пустые, насквозь прожженные самолюбием люди»? Именно внутренняя пустота – суть актерской профессии. Чтобы было куда войти временно покинувшей зрителя нечисти.

Конечно, впрямую ее никто из зрителя не изгоняет. Это иной уровень исполнения. На сцене клубятся акцентуализированные личности-психопаты всех мастей, параноики, больные всеми формами шизофрении, психозами, депрессиями, навязчивыми состояниями и прочая, прочая… из списка психических заболеваний, приводящих в жизни, в лучшем случае, к инвалидизации больного.

Страсти, смерть, сгусток всех мыслимых грехов – репертуар любого успешного театра!

И вот, повинуясь всеобщему физическому закону, согласно которому все вращается вокруг собственной оси и падает, одновременно, к ближайшему центру тяготения, отдельные сущности исходят из зрительного зала на сцену, к сгущению себе подобных.

Актера никак нельзя лишать роли! Лишь в роли он заполнен, пусть временно, пускай и чужой личностью, и только этим жив бывает. Без роли пустота его пожирает душу его. Что это, как не грех лицемерия, возведенный в образ жизни? Но и это жизнь…

«Актеры – скот, – сказал как-то один очень маститый режиссер. – А скот или стригут, или режут».

Цинично, но понимание сути вопроса у него сопоставимо только с врачебным. Правда, и сам мэтр лишь старая клистирная трубка. А хороший спектакль только клизма для души.

Ну, и ладно…

Мысли мои постепенно рассеиваются, бегут, как легкие облачка, не задерживаясь, легко скользя по прозрачному голубому небу. Я уже чувствую: я на пороге, вот-вот все у меня получится.

Волны, нет, еще только их предощущение, предвкушение такого долгожданного опьянения подступает, начинает окружать, легко отрывает меня от пола.

И тут дверь в кабинет открывается. Входит, не постучав, Амина.

– Скучаете, Виктор Васильевич? А я вам больного привела!

И жестом Деда Мороза, раздающего подарки на детском утреннике, она кладет передо мной тонкую белую папку.

– Некогда нам скучать. Представляешь, по данным ВОЗ, сорок процентов населения Земли нуждается в психолого-психиатрической помощи.

Узкие, сильно загруженные макияжем глаза Амины округляются до миндалевидных. Но она все еще улыбается.

– А остальные, – я зловеще поднимаю палец, – у нас просто не обследовались! Она наконец исчезает.

Твою мать! Похоже, просветления мне сегодня не достичь. У нас, конечно, не театр, мы тут ничьих тараканов не сублимируем…

Потерев лицо, чтобы окончательно «вернуться», я водружаю на нос бутафорские очки в тяжелой роговой оправе. Настоящие очки мне пока не нужны, но так солидней и у некоторых больных отбивает охоту праздно изливать душу психиатру.

– Заходите…

Посетитель молод, худ, сильно сутулится. Прежде, чем он успевает присесть, замечаю, что голова его мелко подрагивает.

– Со сном у меня плохо, – говорит он глухо и замолкает. Лицо его, потухнув, сжимается в кулак.

Я никак не могу его разглядеть:

– И вы пришли за снотворным…

– Нет. Я сплю много. Я все время сплю… Но во сне я становлюсь другим… человеком.

– Солнце мое, и наяву-то люди не такие, как о них думают!

– Я его знаю. Мы в армии вместе служили. Во сне я в нем. Я даже он, но одновременно я еще я. только меня теперь совсем мало…

– Там народу есть?

– Где?

– В регистратуре…

– Нет там никого…

– Ну, тогда все сначала и по порядку.

Поерзав, он начинает что-то рассказывать, монотонно, очень глухо, почти не интонируя.

А я рассеянно, чтобы не смутить, рассматриваю его. Среди моих коллег бытует мнение, что опытному психиатру достаточно двух минут, чтобы определить, болен человек или нет. И для этого даже не так важно, что он говорит. Мне, обычно, хватает минуты. Но тут, кроме следов многолетних занятий боксом и землистого, ни кровинки, цвета лица, я ничего не вижу. Слиппер хренов! И я начинаю прислушиваться.

…Служить я попал в Волгоградскую область, во внутренние войска. После курса молодого бойца ребята стали проситься, кто в артиллерию, кто в саперы. А мы, впятером, только в разведку.

Мы еще в поезде, когда ехали, думали, как бы нам в спортроту попасть. Нас там пять спортсменов было. Офицер с нами ехал, сопровождающий, сказал, – спортроты нет. Есть разведрота, тренировки каждый день. Мало не покажется.

А тут канун двадцать третьего февраля. Впереди первенство части по рукопашному бою.

Нам говорят: в разведку, – тесты разные. Или в соревнованиях поучаствуйте, мы посмотрим.

Выступили мы хорошо, нас заметили. Я даже в сборную части сразу попал.

А в разведроте служить было интересно. Стрельбы, тактика. Налет, разведка, засада, поиск. Горная, водная подготовка. Постоянные марш-броски с полной боевой.

Учили нас не по шаблону. Офицеры свой опыт передавали. Им и по тридцать не было, а у каждого по три-четыре войны за плечами. три взвода у нас было. Один – условный противник, второй, третий – догоняют. У каждого свои вводные.

Выбросят нас за Дон, и начинается. А кормили нас хорошо, вкусно кормили. В разведроте еще и доппаек, – сгущенка, соки, масла двойная норма.

А потом в Дагестан перебросили.

Поучаствовали мы… Много операций и ни одного раненого, ни одного убитого. Брали объекты, засады устраивали.

Дошло до того, что за голову комроты пятьдесят тысяч долларов обещали. Кизляр, Махачкала.…

Пока в сентябре не получили приказ – захватить ретранслятор в горах. Вышка там с радиоаппаратурой стояла. Народ к войне призывали.

Разведрота наша захватывает гору, бригада село штурмует. Мы сверху огнем поддерживаем.

Погрузили нас в крытые КамАЗы, скрытно провезли через блокпосты. Десантировали уже в горах.

Всю ночь поднимались, ни одного привала. Проводника местного взяли, он такими тропками вел, дух захватывало.

Ближе к рассвету он уперся: – Все. Дальше не пойду… Метров, – говорит, – сто пятьдесят, и вышка будет…

Пошли мы. Ядро группы, головной, боковой дозор.

Головной докладывает: – Вижу боевиков.

Уточняет: – Вижу ретранслятор. Охраняет один человек.

Рота разделилась. Нас, второй взвод, с одной, первый и третий с другой стороны.

Тут комвзвода подзывает двоих наших снайперов и еще одного, прикомандированного, из спецназа «Русь». У него винтовка бесшумная, без вспышки.

А дождь все моросит, скользко. толком еще не рассвело, видимость никакая.

У вагончика боевик топчется. Здоровый такой, бородатый, как в кино показывают. Да еще и ОЗК натянул, человек-гора.

Командир говорит: – Если он промажет (снайпер из «Руси»), с первого не убьет, тогда наши стреляют. Все равно себя обнаружим.

Но он не промазал. КМС по стрельбе, и винтовка не то, что у наших, «Драгунов»… точно в шею попал, с первого выстрела уложил.

За руки, за ноги в сторону его перетащили. Командир одними губами: – Вы, снайперы, в те окопы. Мы врываемся в вагончик. Вы нас, если что, огнем поддержите.

И пошел первым.

Ребята тихо все сделали. Ветка нигде не хрустнула, да и сумерки еще не разошлись. Как тени вагончик окружили – и к двери.

Только внутрь, а оттуда такой огонь!..

Парни назад отошли, а лейтенант лежать остался, он первым был, на себя все принял.

Огонь настолько плотный был, что залегли все за камни. И тут, Илюха, пулеметчик наш, пулемет свой бросил и под таким огнем, согнувшись, обратно к вагончику. Под пули.

– Куда?! – орем. – Ложись!!

Вытащил он старшего лейтенанта. В руку и в голову тот ранен оказался. У него мозг уже из раны вытекать начал. Он потом в госпитале умер.

А два боевика, что в вагончике оставались, выскочили и вниз, к селению. Как раз на первый взвод. Их в упор и расстреляли…

А мы начали окапываться. Почва – камень. Хороший окоп не выкопать. Я копал, пока лопатка саперная пополам не согнулась. А туман такой, – три метра и ничего не видно.

Торопились, надо было к рассвету успеть. Бригаду огнем сверху поддержать. Но что-то там не срослось.

Как после сказали, боевиков в селе оказалось в разы больше, чем было известно из разведданных. На штурм идти – надо хотя бы четырехкратное преимущество иметь. А получилось примерно поровну. Все равно бы село не взяли. Все бы там полегли. И на штурм не пошли…

А боевики, поняв, что вышка захвачена, пошли ее отвоевывать.

Поднялись они быстро – местность для них знакомая, туман не помеха. С соседней вершины мы хорошо просматривались.

Нас у вышки было пятьдесят четыре, с контрактником пятьдесят пять. А их около пятисот.

Но мы ничего этого не знали! Окопы, как могли, выкопали, костер развели, завтрак готовить начали, тушенку разогреваем.

Неожиданно туман рассеялся. Резко так, минуты не прошло. Стало так красиво! Кругом зелень после дождя блестит. Внизу село как на ладони. Ясно так, как только в горах бывает. Все даже замерли. Замолчали. тишина несколько секунд стояла полная…

И вдруг началось. такой огонь ударил!..

Боевики с соседней горы били. Работали двойками – снайпер и пулеметчик. Ребята только успели в окопы попрыгать. Лежим, в камни вжимаемся. Окопчики мелкие, голову не поднять. Пули над нами, только камни сыпятся.

Остальные боевики взяли гору в кольцо и поднимаются.

Отстреливаться толком невозможно. Чуть шевельнулся, снайпер с соседней вершины бьет. так, автомат выставишь, постреляешь. Гранату бросишь.

Долго держались. Часа четыре. Потом из соседнего окопа к нам Витька Соломатин перебежал. До сих пор удивляюсь, как он при таком плотном огне перебежать смог? И не ранило, не убило его…

Витька кричит:

– Парни, Колю убило!!

А у них окопчик впереди был. Коля – пулеметчик, он боевиков первым встречал. Из-за него они к нам подойти не могли.

– Может, показалось?

– Нет, убили. Я ему сам глаза закрыл. Когда ленту менять стал, его снайпер точно в глаз убил.

В том окопе еще Паша Птицын оставался, один. Он кричит:

– Пацаны, прикройте! Я к вам бегу!

А мы ему:

– Паша, подожди! Прикрыть не можем пока!

Так и перекрикивались через грохот.

– Птица, ты как?!

– Нормально!

– Смотри, чтобы через тебя не прошли!

– Хрен пройдут через меня! Устанут проходить!..

И вдруг он замолчал.

Мы ему:

– Птица, ты как?

Тут грохот на миг прекратился. А в ответ стоны:

– А-а-а…

Ему в окоп граната попала. Таз ему весь разворотило. Умер он быстро…

А боевики идут. Совсем близко уже. Голоса слышны. Слова отдельные разобрать можно.

Нас в окопе восемь человек было. У каждого свой сектор обзора, чтоб не пропустить. Чтоб не подбежали близко, в упор нас не расстреляли. Лежим мы так, каждый на свой участок между камнями бруствера смотрит. Вдруг, не знаю зачем, голову назад поворачиваю.

Смотрю, у Артема Каледина, он с другого края лежал, на спине граната лежит, Ф-1. Гранаты и до того падали. то дальше, то ближе, со всех сторон сыпались. А тут точно. И на спину ему.…

А он не чувствует ничего. там же боль, грохот, горячка. Подумал, может, его кто прикладом или локтем задел. Или еще что…

Ф-1 граната серьезная, оборонительного действия. У нее разлет двести – двести пятьдесят метров. Если б взорвалась, там месиво было бы…

Когда чеку выдернешь, кидаешь, три-четыре секунды – и взрыв. А боевики, что поопытней, выдернут чеку, одну-две секунды подождут и бросают. Чтоб уж наверняка. Чтоб обратно не выбросить…

Но, тут, видно, неопытный кидал. Хотя время в бою по-другому течет. Это правда. Я смотрю – она лежит.

Я к нему, через ребят, но тут Вова, снайпер наш, он рядом лежал, как почувствовал что-то. Схватил гранату и донес до бруствера. Медленно, показалось, медленно… Взрыв…

Головы подняли, он кричит:

– Ребята, я гранату выкинул!..

Смотрим, а у него правой кисти нет. Ногу ему еще посекло, кровь штаны заливает.

Еще Женьку ранило. У него больше двадцати осколков из головы достали. Но он жив остался. только левую сторону парализовало. Правда, потом она разработалась. Но и сейчас видно: идет, а одна сторона не догоняет.

А мы все лежим, отстреливаемся, но патроны уже кончаются. По рации подмогу запрашиваем, а нам одно:

– Инициативу не отдавать! Держаться до последнего!

А до последнего – что ж? Мы, когда служили, нам офицеры, что не одну войну прошли, говорили:

– В плен сдаваться не вздумайте! Последний патрон для себя, только не плен. Замучают…

Ну, лежим мы так, а Женька, он же в голову раненный, лежит лицом вниз. Его тошнить начало. Он стал захлебываться. Локтем ему голову чуть поднимешь, чтобы рвота наружу вытекала, и снова вниз.

Потом Ленька Мухин кричит:

– Пацаны! Что у меня с глазом?!

А ему глаз выбило. Мы ему:

– Муха, терпи! Нету глаза!

А боли тогда не было. Ни у кого боли не было. Шок, адреналин. Боль в бою не чувствуешь. Боль потом приходит…

Артему, у которого гранату со спины сняли, и Коле-пулеметчику, которого первым убили, им родители повязали такие черные пояса-обереги. там еще молитва написана.

И везде они с этими оберегами. В баню ходили, кушать… Никогда их не снимали. И вот Артем начал молиться. И, видно, позу поменял. Чуть приподнялся ненароком. Голову повернул так неудачно. И его снайпер в голову убил.

А мы все лежим. Лежим, уже не надеемся. Все. Помощь не придет. Последний патрон берегли. Если что, в себя…

Мне кажется, я уже тогда умер… За минуту до того, как снайпер мне в голову попал.

Наших в том бою пятеро погибли. трое там и двое потом в госпитале от ран умерли. А всего двадцать шесть раненых. Разной тяжести…

Радиста нашего, когда последний раз помощь у бригады просил, его другие услышали. На нашей волне были. Услышали, что разведка помощи просит. Отряд спецназа «Русь» нас услышал.

Видно, где-то неподалеку были, со своим заданием. Они со своим командованием связались, запросили:

– Там разведка в окружение попала. Разрешите помочь?

Командование дало добро…

А боевики нас уже в плотное кольцо взяли. Поняли, что патроны у нас кончаются, почти вплотную подошли.

Все, думаем… Еще минута, две… и последняя пуля…

И тут спецназ вышел со стороны леса и шквальным огнем отбросил боевиков.

Подошли к нам. Собрали раненых, убитых. тогда только подполз к нам наш санинструктор, старший прапорщик, и вколол промедол.

Боль все не приходила, но ребята боялись – вот-вот начнется.

Вовка, у которого кисть оторвало, просит:

– Уколите еще!

А у прапорщика слезы по бороде текут:

– Вован, там столько раненых! Промедола на всех может не хватить. Давай я всех обколю, если что останется, я тебе еще вколю!

Ну и все… Собрали нас, раненых, убитых, расстелили плащ-палатки, положили и понесли. Разделились на две группы, одна прикрывает отход (боевики нас все время преследовали), другая уносит убитых и раненых. Кто устает нести, идет прикрывать отход.

Меня Паша Филимонов нес. Сам раненый, его снайпер по касательной в голень ранил. А там кочки, кочки… Плащ-палатка подо мной о них терлась, терлась и прорвалась. Я из нее и вылетел. Был бы жив, снова убился бы, наверное.

Тогда пацаны взяли автоматы, по двое за дуло и приклад, а ремни мне под спину. так меня на этих автоматах и тащили. Часов пять тащили, высота-то большая. Мы отходим, а боевики все время следом, не отстают.

Когда к подножью спустились, там уже ждали нас. Внутренние войска. Дагестанский ОМОН. тогда только отстали.

Нас сразу в машины погрузили. Ребята, кто цел остался, рядом. На руки взяли, бушлатами накрыли, и в госпиталь… там анестезия, и стали к операции готовить…

Кажется, я с тех пор и сплю. А как жить, если все спишь, и сны эти душу до корки высасывают? Если не умер, так жить надо, или уж умереть совсем, успокоиться… Устал я от такого, не могу больше лежать, понять хочу.

Как все так вышло? Рота наша уже ночью в горы пошла. Утром штурм начаться должен был. А на рассвете вдруг оказалось, что боевиков слишком много. Кто за ночь их посчитал? Какая разведка? Мы сами разведка… Когда пять сотен в гору пошли, ретранслятор отбивать, село, выходит, пустым осталось?

Что ж, нас подыхать бросили и сами в село не вошли. Может, я чего не понимаю, думал. Не солдатское это дело, понимать.

Сам искал им оправдания, мне оно нужней было: раз боевики ушли, зачем в село входить? Знаю, слыхали: каждый мнит себя стратегом…

Но нас-то даже не пытались спасти! «Держитесь, – говорили, – до последнего!»

Знали ведь, выбора у нас нет. так и так в ад, всех пацанов, строем!

После бы роту геройски погибшей объявили. Срам свой за чужими могилами спрятали.

Почему боевики не сами себя, а друг друга. Чтоб живыми не сдаваться.… Веруют разве больше?

Почему «Русь» только нас услышала? Почему бригада сама помощи у соседей не запросила?

Может, пацаны бы живы остались, может, и я бы пулю поймать не успел…

Парни, что с оберегами погибли, говорили: на все воля Божья. Как же это? Они ведь молились все время. Родители их, знаю, молебны разные заказывали.

Взводный наш, что в вагончик первым ворвался, он Афганистан прошел, первую Чеченскую, вторую, а тут…

Пулеметчик, он их несколько часов сдерживал, мы голову поднять не могли. Птица один в окопе отстреливался, мы ему перебежать не дали, может, жив бы остался.

Гранаты все обратно выкидывали, почему Вован – Герой? Он, что, собой ее накрыл? Свою жизнь спасал, наши только заодно со своей. А нужна мне такая жизнь, ни жить, ни умереть, меня об этом спросили?! Может, лучше остался бы там, у вышки, и конец мороке…

Я с тех пор и не живу, сплю только. Ну и ладно бы. Но во сне другая жизнь приходит, не моя. С этим-то что делать?

Вначале я даже радовался. Во снах жизнь была, девушки.

Вот я вроде курсант. Жив, здоров, форма на мне снова. Вот на машине новой по городу еду, и лихо так. В президиуме сижу, все вокруг суетятся, а я сижу. Я будто всё наверху, выше других. И хорошо мне от этого. Запомнить старался, как-то историю выстроить из мелькания, впрок жизнью запастись. Жить-то, на самом деле, хотелось, наверное.

Но скоро понял, сны не мои! то есть сны-то мои, но жизнь в них чужая. И я уже догадывался, чья. Во сне я все левой делал, и ловко так делал, будто с детства левша.

Пригляделся, – я уже научился тогда «картинку» останавливать, мир чужими глазами видеть, – а на правой-то у меня протез!

Тогда и сложилось все. Вован письмо министру нашему написал. Для него, как для Героя, исключение сделали. Он в училище наше поступил. Куда-то там избрали его, председателем обществ разных сделался. Свадебный генерал, короче, и все у него в шоколаде.

И я его возненавидел! Может, больше за то, что так долго его жизнь за свою принимал. Умом понимаю, не за что мне его ненавидеть, любой бы на его месте гранату выкинул. так фишка легла. Но ненависть не проходит! Куда-то мне выместить ее надо. Ломает меня от этого! Я убить его хочу. И знаю теперь, что могу. Во сне я в нем. Вижу его глазами, руль одной левой кручу, лихачу. Баб его…

Вот он жениться осенью собрался, дом строит. Невеста его, то ли Юля, то ли Вика, я во сне плохо слова разбираю, больше вижу или так знаю. Он с ней или ночью в парке, или на людях почти, чтобы на нерве. Просто так не может.

А у меня невесты нет. У меня ничего нет, даже жизни своей нет! только одно желание осталось – убить. И ведь могу! Я за него теперь не только в постели обломаться могу, я руль повернуть могу. Раз… и на встречку! И все кончится. Сны мои кончатся…

А убить хочу. Хочу и могу, оттого, наверное, не убиваю…

Он замолчал, будто раздумывая, продолжать ли еще. Но темные губы уже слиплись, взгляд сделался потухшим. Невидящими глазами уставился он за мое плечо, в черное по-ночному окно.

– Ну да, ну да…

Подождав немного, я отложил ручку. Пока он говорил, я все черкал на листе какие-то рисунки, значки. Непонятные мне самому схемы, мудреные спиралевидные конструкции.

Сумасшедший наоборот на мою голову! А ведь так хорошо день начинался…У нормальных-то психов в их больную голову обычно другой кто-то подселяется, мысли разные нашептывает, картинки показывает. Этот же сам в чужой голове окопался, и я его теперь оттуда выуживать должен. Не то он, видите ли, убьет Героя в собственном сне. Верю – не верю?.. Станиславский, твою мать!..

Галлюцинаторный бред! Срочная госпитализация! Галоперидолом тебя лечить надо, в лошадиных дозах, пока не поздно. Впрочем, поздно уже давно было…

Этого я ему, конечно, не говорю. Лучше так, на его языке.

Вот твои вводные. Несправедливость. Противоположные чувства к одному и тому же человеку. И, наконец, сны.

Касаемо несправедливости. Не секрет, что подвиг обычно результат чьего-то разгильдяйства. Часто он совершается из страха. Страха за других, за себя, страха подвиг не совершить, струсить, проявить слабость. Бывают спонтанные, почти мгновенные действия, не связанные с осознанным самопожертвованием. Это случай.

Несправедливость в чем? На войне атеистов не бывает. По крайней мере, в судьбу верят все. так вот, ваши окопные жизни оказались нужны этой самой Судьбе. Зачем, вопрос не к психиатру. И Герой ваш, вернее, рука его, – всего лишь рука Судьбы, которая, после совершения действия, руку свою обратно у него забрала.

Блага же, свалившиеся на него, всего лишь небольшая компенсация за ваши, нужные, возможно, куда больше, чем его, жизни. Вряд ли бы он сам, добровольно, совершил бы этот обмен. Он только орудие! А орудие ненавидеть глупо.

Командование, что вас бросило, – Бог им судья. Парни же, что обереги носили, да и погибшие все, – это Господь их спас!

Уберег души их от невозвратных потерь, от греха самоубийства. Даже «смотрящие» на небесах до конца точно не знали, чем дело кончится. Не все на Земле предрешено.

«…да будет воля твоя, – сказано, – яко на Небеси, и на Земли…» Молится, выходит, остается за то, чтобы здесь было, как там, наверху, и делать то, что надо делать. Что вы и делали…

Раз ты спасен был, значит, нужен был. А если нужен, значит – должен. Нужен и должен – достаточный смысл жизни.

Теперь о твоем желании убить. Хочу убить и не убиваю. А у кого не так? «Царь в голове» – нынче большая редкость. Чаще с утра один, в обед другой, вечером вообще пиво пить пошел. И каждый косячит, как халиф на час, в полной уверенности, что имеет право. А расплачиваться-то другому или всему целому. И хорошо, если не всю оставшуюся жизнь.

Отсутствие единства заложено в нас природой.

Отче наш… Мы, выходит, дети Его. Но мы и рабы Его, что вовсе не одно и то же.

Весь вопрос в умении договариваться. В доверии, но никак не в вере.

Вера спасает лишь, когда весь ты веришь, но кто теперь так верит?

С доверием много проще. Доверие – это вера на разумных началах. Мы еще не верим, но уже доверяем, доходим до веры, добираем ее разумом, осознанием жизненной необходимости веры.

Доверяем – значит, верим тому, что думаем, но при этом всегда думаем о том, чему верим.

Доверие помогает сохранить рассудок. Доверие лучше маловерия.

Маловерие – игра с верой, игра в веру. Лицемерие, актерство – суть внутренняя пустота. А пустота необходимо заполняется. И, перекрестившись, мы идем к гадалкам, магам, экстрасенсам.

Мы сами садимся между стульями, а после недоумеваем: что это с нами?! Откуда такой аншлаг в психушке?

Доверие – единственный способ примирить разум и веру, не проломить хрупкий лед над бездной безумия…

Этого, однако, я тоже ему не сказал. Пока речь готовил, передумал. Краткость, говорил мой завкафедрой, и психиатру сестра.

Что ж, выходит, в семье не без урода. Но парню при всем желании столько не съесть. В его голову и так много чего прилетело.

И я говорю:

– Солнце мое! Этого бояться не надо. Выпишу таблеточки, азалептин, по 0,25 мг.

Доза минимальная, почитаешь инструкцию, будет нужно, увеличишь до 100. Через месяц ко мне. Современный нейролептик, легкий, плющить не будет. И снотворное попьешь. Шесть-семь часов сна, утром встаешь, как огурчик, и без привыкания.

Знал бы ты, кто в этом кабинете на твоем месте сиживал. И у больших людей проблемы случаются.

Возьми хоть Наталью Бехтереву, да-да, внучку того самого, великого. А ведь директор института мозга была! По молодости тоже чужие мысли слышать начинала, даже развивать способности пыталась. так вот! Вовремя спохватилась. Ни одних переговоров провести не могла, ни одного совещания.

Представляешь, что она о себе слышала? Но, попила таблеточки, сама себе, благо, и выписать могла, способности и ушли. И сны чужие у тебя уйдут, свои-то видеть перестанешь.

Положив перед собою чистые рецептурные бланки, достаю из сейфа коробочку с печатями.

О, времена! Четыре печати на рецепт! По спецназначению… тяжела ты, жизнь психиатра…

Но мой больной неожиданно поднимается.

– Я ухожу.

Голос его звучит нутряно, глухо. темные губы не шевелятся, как у чревовещателя.

– Леонид Петрович! Вам совершенно необходимо лечиться! Не хотите в больницу, я вас в дневной стационар после праздников устрою. А пока, – я стараюсь быть убедительным, – если хотите вернуться к нормальной жизни, попринимайте лекарства. Аптека на Иркутской, в двух шагах отсюда…

– Вернуться, – повторяет он эхом. – Пора вернуться…

Тусклые, замутившиеся глаза его становятся незрячими. Пятясь на негнущихся ногах, он исчезает, забыв притворить за собой дверь.

Я еще слышу, гулко, издалека:

– Он просто рука…

И шаги его затихают в чисто вымытом пустом коридоре.

«Просто рука…» Кажется, парень, действительно, слышит мысли.

– Прием окончен, – говорю я и достаю телефон. Мне срочно нужен Интернет, а компьютеры в кабинетах выхода в сеть не имеют. Вдруг злодеи решат похитить персональные данные тысяч наших больных…

Торопливо набираю: «Лопухин Леонид Петрович».

Перехожу по ссылке.

«…смертью храбрых… в 1999 году… во время проведения спецоперации… награжден… посмертно…»

Смотрю еще раз, не веря, в карточку: «Лопухин Леонид Петрович. 1980 года рождения…»

Звоню по внутреннему:

– Амина!! Мой больной не проходил?!

– Только что вышел…. А что вы на меня кричите, случилось что? – в голосе регистраторши сквозит неподдельная обида.

– Ничего…

Я кладу трубку, и на этом мои душевные силы иссякают. Даже сталь без присадок – штука довольно хрупкая.

И я достаю «Дойну».

Вытащив пробку, щедро, до стограммовой риски и выше, до краев, наполняю узкую лабораторную мензурку. Подхожу с коньяком к новому белому платяному шкафу, распахиваю створки.

С обратной стороны большое зеркало медсестры Леночки. Не люблю пить в одиночку.

Из зазеркалья на меня смотрит высоченный справный мужик в бутафорских роговых очках, толстом исландском свитере (дресс-кода у нас нет) и с седой щетиной на круглой розовой голове.

Во что мы верим, то для нас и реальность. И потому иногда, как антидот, необходима не вера и даже не хваленое мною доверие, а неверие!

Неверие даже очевидному. Но «…дедушка говорит: бурундук – птичка, значит, – летат?!» С этим-то что прикажете делать?

А выкусить! Бурундуки не летают. И даже когда я своими собственными глазами (а зрение у меня, как я уже говорил, до сих пор «единица») увижу парящего в небе грызуна, я не поверю им!

Иллюзия, обман зрения, пить надо меньше… – скажу я себе и пойду дальше своей дорогой.

Раз и навсегда я договариваюсь, вступаю с собой в сокровенный и самый нерушимый изо всех возможных сговор: я не верю в то, что не укладывается в рамки моего персонального представления об этом мире.

Не верю, значит, и быть такого не может!

– Так выпьем за сговор! – с пафосом предлагаю я своему отражению. – Сговор между верой и неверием, между разумом и безумием. За тонкую невидимую грань, разделяющую два мира, за единственную границу, которую человеку лучше не нарушать.

За рассудительность, которая больше мудрости!

И бережно, чтобы не пролить ни капли, я поднимаю наполненную до краев мензурку.

Двойник в зазеркалье, с точностью повторяя мои движения, охотно тянется ко мне.

И коньяк при этом, поправ законы отражения, он тоже держит в правой руке…

Айсберг

Алексей Курганов

От шельфового ледника Эймери в Восточной Антарктиде откололся исполинский айсберг массой 315 миллиардов тонн и площадью поверхности более 2,5 тысяч квадратных километров, что подтверждается спутниковыми снимками. Об этом сообщил в Twitter Океанографический институт Скриппса (США).

– Айсберг откололся, – сказала Люба. – Слышишь, Пахомов?

– Чего? – не понял Пахомов. Он был в погребе, набирал в ведро картошку.

– Ничего, – сказала Люба и почему-то вздохнула. – И моркови возьми. Пару штук. Щи сварю.

– Чего ты бормочешь? – крикнул Пахомов. – Не слышу я ни хрена!

– Ничего, – сказала Люба. – Все нормально.

Пахомов вылез из подпола, поставил к умывалке ведро.

– Чего ты говорила? – спросил Любу. – Там из вытяжки свистит. Ничего не слышно.

– Ничего, – пожала Люба плечами. – Ерунда всякая.

– Я пошел, – сказал Пахомов. – Пока.

Люба на это дурацкое «пока» никак не отреагировала. Больше того: повернулась к окну. Интересно, что там такого необычного она увидела, что даже не захотела поздравить его с теперь уже окончательным расставанием? Пахомов подозревал, что ничего, а вся ее равнодушная неподвижность – это всего лишь поза, игра, демонстрация. Дескать, решил уходить – уходи. Скатертью дорога. И совершено не хочет понять, что он уже невероятно устал от всех этих демонстраций. Уже год как устал.

– Пойду, – повторил Пахомов, наклонился, взялся за ручки дорожной сумки. – Счастливо оставаться. Ты, Люб, это… А, ладно…

Он вышел на лестничную площадку (Люба жила на первом этаже, отсюда и подпол), поднял воротник пальто, вышел из подъезда и пошел на автобусную остановку.

Из окна серого блочного дома вслед ему смотрела невысокая, худая, темноволосая женщина в старомодных очках с роговой оправой. Женщине было тридцать пять лет, ее звали Любой, она работала лаборанткой на военном заводе, выпускавшем резиновые части для орудий и танков. С Пахомовым она прожила один год и два месяца, и вот сегодня наконец они окончательно расстались. Почему именно сегодня и почему «наконец»? Да не почему! По кочану. Просто так. Устали друг от друга. Надоели. А значит, хватит. Они же в конце концов не пингвины, которые прыгай не прыгай, а с этой конкретной льдины никуда деться не могут. А даже если бы и смогли, что толку? На другой – то же самое. И на всех остальных – тоже.

Пахомов работал там же, на «почтовом ящике», но только не лаборантом, как Люба, а инженером, одно время даже ведущим. Кого он вел или вывел, и куда (а может, откуда) – так для него и осталось глубоко засекреченной военной тайной. Это было то далекое молодежное время, когда он, Пахомов, относился и к своей должности, и к работе вообще не просто уважительно и трепетно – он без нее не мог существовать как активная биологическая единица. Во всяком случае, так считал он сам, этим своим мнением гордился и этой гордости не скрывал. Инженер-конструктор, да еще и ведущий, да еще на «почтовом ящике», – это будет покруче любого Ги де Мопассана! Его бюро (Его! Бюро! Класс!) занималось тогда технологическими разработками совершенно новой модификации ракет «земля – воздух», но об этом строжайше не рекомендовалось не то что говорить – даже думать. Тем более что в самом скором времени правительство планировало в очередной раз «утереть» наших вечных и самых заклятых друзей-империалистов, возглавляемых, конечно же, Соединенными Штатами постоянно грозящей всем подряд Америки.

По этой, государственной значимости и важности причине бюро работало с совершенно непонятными сегодняшнему поколению молодых циников энтузиазмом и молодым задором, куя очередной ракетный щит горячо любимой Родины. Отковав и выковав, они получили тогда неслабые денежные премии, которые дружно пропили на заводской туристической базе в течение двух веселых отпускных недель. Наступившее после триумфа легкое отупение приняло хроническую форму, во всяком случае работать с прежним энтузиазмом почему-то решительно расхотелось. И не только ему, Пахомову: некогда дружный коллектив некогда молодых единомышленников постепенно распался на несколько вяло пикировавшихся между собой кучек, каждая из которых по инерции страдала щенячьим высокомерием и непонятным снобизмом. Опять же постепенно кучки развалились на конкретных индивидуумов, а это в считающем себя творческим коллективе вообще караул. Все правильно, все закономерно: индивидуализм – не наш метод работы, поэтому никаких новых искрометных идей больше не возникало. Да и ну их к шутам, эти идеи! Жизнь идет, завод пыхтит, зарплата ощутимо не дотягивает до удовлетворения насущных потребностей – на том и остановимся. Богу – богово, снобам – снобово, а ему, Пахомову – пахомово и пофигомово. Диалектика. Еще бы пить поменьше, тогда будет вообще красота.

Постепенно он втянулся в эти восхитительные в своей необязательности дни среднестатистического российского обывателя. Пахомов работал, ел, пил, спал, ходил в баню и катался на велосипеде – то есть выполнял все положенные постсоветскому гомо сапиенсу физиологические функции. Однажды он допустил слабость, серьезно увлекся супругой начальника отдела, энергичной и современной женщиной, которую тоже звали Люба, но после первого и бурного постельного знакомства чего-то испугался и, трусливо поджав свой интеллигентный хвост, быстренько уполз в сторону. Чем поверг Любу-первую в состояние полного недоумения и насмешливого отношения со стороны его, Пахомова, коллег, которым эта самая Люба рассказала все и во всех подробностях, вплоть до того, какой расцветки и какой степени износа были на Пахомове трусы.

Интеллигентные люди так, конечно, не поступают, поэтому Пахомов стал панически, до легкой истерики, бояться представительниц слабого пола, постоянно ожидая от них, ветреных, самых разнообразных подлянок – и вот как раз в этот момент на его тернистом жизненном пути появилась она, Люба-вторая. В то время у нее не было ни одной конкретной постельно-мужской кандидатуры, а те, что были, представляли из себя нечто аморфное, зыбкое, постоянно исчезающее из виду и до обидного легко ускользающее из рук. С чего она взяла, что он, Пахомов, от этих «медуз» чем-то кардинально отличается, была еще одна загадка ее загадочной женской натуры, но факт остается фактом – через месяц вялого знакомства они стали жить вместе и первое время на работу ходили даже взявшись за руки.

Пахомов проехал на автобусе три остановки, вышел на четвертой и через пару минут очутился в родном заводском общежитии. Несмотря на всю свою «теплость», у него хватило ума отсюда не выписываться, хотя Люба-вторая и предлагала ему прописку на своей жилплощади. Он хмуро кивнул сидевшей в стеклянном «стакане» вахтерше, поднялся на второй этаж и, пройдя длинным боковым коридором, очутился в своей комнате.

Вечером, вернувшись с работы, Пахомов поужинал, уселся в кресло и тупо уставился в «ящик для идиотов». «Ящик» был моднючим, с плоским экраном, семьдесят два сантиметра по диагонали. Это было одним из двух шикарных приобретений, которые Пахомов смог себе позволить за последние три года. Второй дорогой вещью являлся супернавороченный велосипед японско-корейского производства стоимостью двенадцать тысяч естественно рублей. На нем Пахомов по выходным совершал дальние и бессмысленные, километров под сорок в один конец, поездки, а иногда ездил целенаправленно, за грибами, в Маливский лес или в богатые груздями перелески на Конев Бор.

Впрочем, и первые «бессмысленные» поездки были не такими уж бессмысленными, потому что время от времени Пахомов начинал серьезно задумываться о своем здоровье и тогда же начинал яростно крутить педали, пытаясь стать если не атлетом, то хотя бы убежать-уехать от инфаркта с инсультом, этих грозных и, увы, неминуемых следствий малоподвижного образа жизни. Своего железного японо-корейского «коня» Пахомов холил и лелеял, лишний раз не напрягал, не запрягал, поэтому, например, бутылки и банки ходил сдавать пешком, хотя до приемного пункта стеклотары было топать и топать. Тем не менее ездить туда на велосипеде Пахомов опасался, потому что могли запросто спереть.

– Уважаемые мужчины! – заговорил «ящик» торжественно-радостным рекламным голосом. – Приглашаем вас на службу по контракту в Вооруженные силы! Заработная плата… Единовременное пособие… Полный пакет социальных льгот… И совсем необязательно, что вы будете служить в «горячих точках»! (Прозвучало это так радостно-бодренько, что не оставалось никаких сомнений: именно в эти самые «точки» соблазнившихся и воткнут.) Ждем вас по адресу: переулок Минометчиков, городской военный комиссариат, комната номер тринадцать. Ежедневно, кроме воскресенья, с девяти до восемнадцати без всякого перерыва на обед. Родина ждет!

Ага, противно подумал Пахомов. Ждет. Все ждут. То они, военкоматские, то Родина. И кто кого – без бутылки не разберешься. Темнилы хреновы. Сходить, что ли? Я как-никак капитан запаса… И что значит – «без перерыва на обед»? А когда же они обедают? Или не обедают? Или питаются, как на фронте, сухим пайком. Чтобы не пропустить неприятеля, пришедшего записаться по контракту. Черт их разберет, этих армейских. Те еще фокусники…

Он поднялся (кресло недовольно заскрипело. Скоро отскрипишься, вдруг злорадно подумал Пахомов. Вот уеду с автоматом – и будешь здесь стоять, пылиться. А если мне там, в горах, голову отрежут, – выбросят тебя на помойку или сожгут. Вспомнишь тогда хозяина. Пожалеешь, что скрипело), достал из холодильника пельмени, с полки кастрюлю и пошел на кухню. Кухня была общей на восемь квартир, в ней постоянно работал приемник и постоянно пахло сушащимся бельем. Запах белья Пахомова раздражал, работающий приемник – тоже, к соседям он относился вежливо-безразлично, они, в свою очередь, тоже целоваться не лезли.

Сейчас на кухне находилась лишь одна соседка, Ленка Крещеная, молодая некультурная женщина с подбитым глазом. Ленка жарила яичницу и что-то негромко, но бодро напевала. Фингал так же бодро и гордо сверкал на окружающих своим фиолетовым цветом. Музыкальным слухом Крещеная совершенно не обладала, а фингал был ее визитной карточкой, потому что постоянно присутствовал на краснощеком жизнерадостном лице: Ленкины регулярно меняющиеся сожители все как один любили, подвыпив, помахать кулаками. Убьют они тебя когда-нибудь по этой самой пьянке, жалели Ленку соседи (хотя им-то, доброхотам, какое дело? Их же убивать никто не собирается. Хотя время от времени надо бы. «Не, – отвечала Ленка жизнерадостно, – я живучая. В беззаботном детстве и тонула, и горела, и под поезд попадала, и самогонкой травилась. Выжила. Не убьют. Если только изувечат, так значит – судьба. Против нее не попрешь».

– Здравствуй, Лена, – вежливо поздоровался Пахомов.

– Здоров, – ответила Ленка. – Пахомов, у тебя масло есть?

– Маргарин.

– Пойдет, – согласилась соседка. Она вообще была женщиной покладистой. У нее масла никогда не было.

– Сегодня наши играют. «Динамо» Москва – «Боависту» Португалия. Не забудь, Пахомов.

– Хорошо. Посмотрим.

– А чего ты такой смурной? С бабой поругался?

– Нет. Нормально все. Устал.

– А-а-а… – понимающе протянула Ленка. – А я подумала – глисты…

Сама Ленка никогда не уставала. Она крановщицей на стройке работала, в перерывах между периодически бравшимися больничными. Чем таким хронически смертельным она болеет, что больничные ей дают без звука, – это была большая государственная тайна. Пахомова соседка справа – госпожа Шварценгольд по кличке Терминатор, женщина совершенно непонятно какой народонациональности, потому что звалась по паспорту Жульеттой Ивановной, обладательница шикарных усов и огромного, уныло обвисшего фиолетового носа (да и вообще непонятно как она попала в их сугубо пролетарское общежитие с такой совсем непролетарской фамилией) – утверждала, что Ленка спит с поликлиническим главным врачом. Это была та еще Шварценгольд! В ответ Ленка везде, где возможно и где не надо бы, называла «Шварца» старой проституткой. Это была та еще Елена! Хитрости и изворотливости что у той, что у другой – ума палаты. Их просто так, без хрена, хрен сожрешь. Одна другой стоит.

Сварив пельмени и равнодушно их сожрав (кушать культурно, не спеша, с запивкой и умеренным количеством соли и специй Пахомов начал отвыкать еще в студенческие годы, питаясь в студенческой столовой, и окончательно разучился уже здесь – в заводской), он полистал медицинско-популярную книжку про случайные половые связи, которую нашел там же, на кухне (наверное, Ленкина. Или шварценгольдина. Они обе были большими любительницами этого увлекательного занятия), и завалился спать. Завтра у него был выходной, и хотелось посвятить его чему-то кардинально жизненно важному. Например, напиться.

На следующий день, в девять часов утра, Пахомов стоял перед старинным двухэтажным зданием в стиле то ли позднего классицизма, то ли раннего рококо, где размещалось здание городского военкомата. Движимый внезапно возникшим под влиянием телевизора любопытством, он все же решил послужить горячо любимой Родине по предлагаемому телевизионной рекламой контракту, но одновременно опасался того, что члены вооруженных бандитствующих формирований в результате его, Пахомова, не до конца продуманной инициативы, все же отрежут ему голову. Поэтому и пришел сегодня всего лишь с ознакомительно-любопытствующей целью: а вдруг что-то доселе неведомое да и сподвигнет его на это безумное геройство? Да, была в его сегодняшнем поступке определенная доля самого настоящего авантюризма, но, с другой стороны, ведь когда-нибудь надо и взбрыкнуть назло натуре и рутине!

Сначала он хотел приехать сюда на своем японо-корейском чуде техники и инженерно-спортивной мысли, но подумал, что, во-первых, могут возникнуть сложности с парковкой (а легкомысленно оставлять двенадцать тысяч рублей просто так, без присмотра, на улице, это, знаете ли, не знаешь, подберешь ли ты их потом, при выходе). А во-вторых, армейские работники, известные своими традиционными консервативными взглядами, могли его неправильно понять. Вот если бы он прикатил, скажем, на танке или боевой машине пехоты, тогда совсем другое дело. А так… С другой стороны, это их понимание-непонимание было ему, Пахомову, в общем-то, по барабану (он в конце концов не в баню приехал, а по серьезному, можно сказать – почти государственной важности делу), но все же не хотелось с самого начала производить на здешних работников легкомысленное впечатление. Ведь, возможно, в дальнейшем с ними придется дружить.

Комната номер тринадцать оказалась длинной, узкой и со скудной мебелью, изготовленной во времена расцвета эпохи «застоя». В торце длинного, составленного буквой «тэ» заседательского стола, неподвижно уставившись в компьютер допотопной марки, сидел очень упитанный подполковник средних лет и, судя по его радостно-возбужденному лицу, играл в виртуальные «стрелялки», а может быть, смотрел порнографический фильм. Отсюда, от порога, Пахомову было не видно, что это было конкретно. В конце концов каждый имеет право на пятиминутный физкультурно-производственный перерыв. Увлеченный своим занятием, офицер не сразу понял, что пришел посетитель, а когда все же заметил Пахомова, то почему-то испуганно, словно школьник, застигнутый за чем-то очень непотребным и вообще несовместимым со званием пионера или комсомольца, по-заячьи вздрогнул. Поняв, что это не вышестоящее начальство и постановки карательной клизмы не будет, он посмотрел на вошедшего очень неприязненно, по-рабочему устало вздохнул и наконец казенно-приветливо изогнул губы.

– Вы ко мне? – спросил он.

А что, здесь еще кто-то есть, хотелось спросить Пахомову (в кабинете, кроме него и подполковника, больше никого не было. Только мухи и кактус в пыльном цветочном горшке), но не спросил, опасаясь того, что служивый может не совсем правильно понять подоплеку его вроде бы абсолютно безобидного вопроса.

– К вам, – сказал Пахомов и для убедительности кивнул. – Разрешите?

– Так ведь все равно зашли! – вдруг широко, можно сказать, запанибратски улыбнулся офицер (дескать, ну чего ж теперь делать, если ты, такой наглый козел, имел такую необыкновенную наглость припереться в такое уважаемое учреждение!).

– Проходите, проходите! Слушаю вас.

И голос у него оказался на удивление приятным и даже располагающим. У Пахомова был друг, бывший кандидат физико-математических наук (сейчас он вышел на пенсию и подрабатывал кассиром-вахтером в общественном туалете на автомобильном вокзале). Так вот голос у него был точь-в-точь как у этого подполковника – мягкий, бархатный, какой-то ласково-журчащий, как вода, вытекающая из туалетного бачка, в котором клапан неплотно закрывает сливное отверстие.

– Я, собственно, узнать насчет контракта… – промямлил Пахомов. Высоко патриотичное желание послужить Родине вдруг показалось ему настолько незначительным, что он заметно стушевался, и вообще… Кто знает, а вдруг электронные игры или просмотр порнографии входит в непосредственные служебные обязанности сидящего напротив него человека, да к тому же одетого в старшие офицерские погоны?

– Ничего, ничего! – словно прочитав его мысли, ободряюще сказал подполковник, и если бы не ширина стола, то обязательно похлопал бы Пахомова по плечу. – Это бывает! Как мне вас звать-величать?

– Величать не надо, – слегка пошутил Пахомов (этакий изящный прогиб перед значимым в своей должности человеком.). – А звать Александр. (Ему почему-то очень захотелось сказать – Шурик.)

– А по батюшке?

– Исаевич, – признался Пахомов, неизвестно чего смущаясь.

– О! – опять развеселился подполковник. – Как писателя! Читал, читал! А как же! Случаем, не родственники?

– Что вы… – смутился Пахомов окончательно. – Конечно, нет.

– А похожи! – бесцеремонно продолжил деликатно-скользкую тему офицер. – Ну ничего, ничего! Все на свете бывает! Все мы по большому счету дети планеты Земля. Да! Так вы по вопросу э-э-э…

– Контракта…

– Да! Служили?

– Два месяца. Военные сборы (Пахомов почувствовал себя предателем горячо любимой Родины. Что такое два месяца? Пыль. Это не два года. И не двадцать пять, которые служились при царе-батюшке Петре Алексеевиче. Да, были времена!).

– Военная кафедра? – понимающе подмигнул подполковник. Он все понимал. Этакий запоганенный Вольфганг Мессинг. С ним становилось просто страшно.

– Она.

– А какой вуз?

Пахомов назвал.

– О! – уважительно покачал головой офицер. – Солидно! Специальность?

– Инженер-электронщик.

– Звание?

– Капитан. Запаса.

– Вы нам подходите, – сразу подвел решительный и бесповоротный итог подполковник. Он и сказал-то это таким уверенно-твердым тоном, словно следующими его словами должен был быть приказ Пахомову выйти в коридор, взять уже приготовленные для него рюкзак, автомат и срочно отправляться на войну.

– Отлично, отлично! У вас документы с собой?

– Я, собственно, лишь узнать… – промямлил Пахомов (в этот момент он был противен самому себе).

– Понимаю, понимаю! – энергично сказал подполковник. Даже чересчур энергично. Так – нельзя. ТАК – выдает его истинные намерения.

– Что? – спросил Пахомов. Разговор все больше напоминал диалог немого с глухим.

– Документики свои покажите, – сказал-приказал подполковник. И, чуть помолчав, этак вкрадчиво добавил: – Уж пожалуйста.

– Вот и ладушки, – продолжил он через пару минут, возвращая Пахомову паспорт, военный билет и диплом о высшем образовании. – Все нормально. Все так и должно быть… – и, прищурив глаза, неожиданно засмеялся. – А я ведь вам сначала не поверил! У нас здесь, знаете ли, этих контрактных шутников… Нет, я не то чтобы совсем, а так… засомневался. Что-то, думаю, здесь не то! И чего этому человеку, то есть вам, на самом деле надо? А сейчас вижу – нет, действительно надо именно то. Как раз то! Молодец! (Почему я молодец, подумал Пахомов. Почему он сказал, что сначала не поверил? И почему сейчас разоткровенничался? Что здесь, в конце концов, происходит? Где я?)

– Медкомиссия собирается как раз сегодня с двух до пяти, – сказал подполковник. – Вот направление, – и теперь уже откровенно хищно посмотрел ему в лицо. – Пожалуйста.

– Да я, может, еще и не соберусь, – проблеял, собравшись с духом, Пахомов. – Я вообще сюда пришел… с ознакомительной целью.

Он ожидал, что полковник в ответ нахмурится, рассердится, может быть даже будет ругаться самыми грязными солдафонскими словами – и опять ошибся. Тот опять широко и приветливо улыбнулся (он вообще любит улыбаться, подумал Пахомов. Таких людей надо опасаться. Это опасно, когда такие частые улыбки. Это навевает на мысль) и понятливо кивнул.

– А сюда… – и многозначительно похлопал ладонью по столу, – …все приходят ознакомиться. Человек, он вообще существо любопытное. Вот придет такой, сядет, спросит, а потом смотришь – и все…

– Что «все»? – почему-то шепотом спросил Пахомов. У него, кажется, пересохло во рту.

– Просто – все, – ответил подполковник и опять (да что же это такое на самом деле!) улыбнулся. – Но вы не думайте! Как говорится, не принимайте близко к сердцу! Все – и точка! Вы поняли насчет медкомиссии?

– Могила, – кивнул будущий несчастный военный герой. – Но пасаран. Них шиссен. Найн эсэс. Спасибо большое. Можно я пойду?

Он, словно загипнотизированный, машинально вернулся в общежитие, машинально поставил на журнальный столик кастрюлю с недоеденными пельменями, не видя кресла, уселся в него и включил «ящик».

– Уважаемые мужчины! – заговорил «ящик» таким торжественно-радостным рекламным голосом, словно уже и не надеялся снова увидеть своего хозяина живым и здоровым. – Приглашаем вас на службу по контракту в Вооруженные силы! Заработная плата… Единовременное пособие… Полный пакет социальных льгот… И совсем необязательно, что вы будете служить в «горячих точках»! (Нет, не было сомнений: именно в эти самые «точки» вы, ребята, и поедете!) Ждем вас по адресу: переулок Минометчиков, городской военный комиссариат, комната номер тринадцать. Ежедневно, кроме воскресенья, с девяти до восемнадцати без всякого перерыва на обед. Родина ждет! А сейчас – песня! «И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная тишина!»

– И Родина щедро поила меня березовым соком, березовым соком! – послышался из коридора отчаянный в своем хмельном веселье голос Гришки-водопроводчика. Гришка был соседом Шварценгольд, имел на содержании жену Маньку, детей Пашку, Паньку, Петьку и Польку и старую, глухую и слепую тещу Марию Остаповну, бывшую многолетнюю заведующую баней в женской колонии строгого режима, награжденную почетным знаком «Заслуженный работник жилищно-коммунального хозяйства», которая не выговаривала звук «гэ» и, прожив всю свою взрослую сознательную жизнь в России, все равно по-хохляцки громогласно «хэкала». До водопроводчика Гришка служил на военном полигоне за городом в должности заведующего подсобным хозяйством воинской части аэродромного обслуживания. Это было хорошее место, там было много возможностей для воровства. Гришка этими возможностями, конечно, пользовался (что он, дурак, что ли, чтобы мимо проходить?), а поскольку делал это очень умело и так же умело прогинался перед вышестоящим командованием, то оно, командование, Гришку хотя и не уважало, но все-таки ценило и даже ласково называло «нашим сукиным котом», что совершенная нелепость с физиологической точки зрения. Впрочем, на физиологию Гришкиному командованию было глубоко наплевать, и какой он там кот, и от какого животного произошел – это уже тонкости, но случился некий недопустимый и непонятный казус: то ли Гришка перестарался с облизыванием командирской ж…пы, то ли облизал, как всегда, умело, но она оказалась не командирской… В общем, все случилось по классической театрально-криминальной схеме: то ли он украл, то ли у него украли, но что-то нехорошее там было наверняка. В результате этого непонятно чьего облизывания Гришку с треском прогнали от жирной кормушки и велели говорить спасибо, что не отдали под уголовную статью. Он сначала просто буянил, потом жутко запил, отчего разбуянился еще больше, довыеживался до того, что попал в наркологию, откуда вышел мятым, бледным, с горящими глазами и угомонившимся лишь на самую малость.

– И Родина щерда-а-а…! – взорвался коридор очередным патриотическим куплетом.

– Хрыша, прекратите, – услышал Пахомов сердитый Маривановнин голос. – У меня же двести на сто двадцать.

– А мне пое…ть! – легкомысленно ответил «Хрыша». Он уважал тещу, но оставался по-армейски крут. – «Березовым соком, березовым соком!». А сами, козлы, как будто не воруют! Волки позорные! А еще в галифе!

Скоро голос его потух где-то в переплетеньях общежитских коридоров.

– Добавлять пошел, – пояснила Ленка, когда Пахомов появился на кухне, чтобы поставить чайник. – Пахомов, у тебя масло есть?

– Нет, – сказал Пахомов. Он соврал, но это не имело принципиального значения.

– Ну и ладно. Давай, – ответила Ленка, победно сверкнув начинающим желтеть фингалом.

Пахомов сходил в комнату и вернулся с начатой пачкой маргарина.

– Скучно ты живешь, Пахомов, – неожиданно сказала вечно подбитая соседка. – Неинтересно.

– Мне нравится, – пожал плечами он. – Во всяком случае.

– В каком случае? – насмешливо произнесла Ленка и отчекрыжила от Пахомовой пачки неслабый кусок. – У тебя и случаев-то никаких нет. Так, одни недоразумения. Тебе, Пахомов, надо бабу завести, – вдруг сказала она и выпятила не него неожиданно расширившиеся от такого нелепого предложения глаза. – И обязательно хорошую. И чтобы пила не так уж чтобы очень много.

– Заводят собаку, – ответил Пахомов, моментально обижаясь. – Или глистов.

– А мы, бабы, думаешь лучше? – неприятно засмеялась Ленка. – Хуже! Потом никаким лекарством не выгонишь! Только ты и бабу-то завести не можешь. А чего ты можешь а, Пахомов? Вообще?

Могу не пойти на медицинскую комиссию, подумал Пахомов. Могу, и очень даже запросто. Я вообще много чего могу. Могу вот сейчас напиться чаю и завалиться спать. А в ближайший выходной сесть на велосипед японско-корейского производства стоимостью двенадцать тысяч рублей и поехать кататься вокруг городского кладбища. Тем более что я уже давно думал освоить этот заманчивый маршрут. И отцепитесь вы от меня абсолютно все. Надоели. Я действительно спать хочу. Под рокот телевизионного космодрома.

– Это я, – сказал Пахомов, снимая ботинки. Люба не ответила, молчала, только смотрела – и во взгляде этом не было ничего, кроме самой констатации факта его прихода. Это было неприятно, но вполне терпимо.

– Поесть бы, – сказал Пахомов. – Сегодня целый день на ногах.

– Картошку будешь? – спросила Люба.

– Буду.

– Сейчас разогрею.

Она ушла на кухню, а Пахомов отправился в ванную мыть руки. Он был образцово чистоплотным человеком. Руки мыл долго и тщательно, потом так же тщательно вытирал их большим вафельным полотенцем. Такие продавались в комиссионном магазине на вокзальном рынке по сорок пять рублей одна штука. С такими симпатичными розовыми попугайчиками по краям… Идти на военкоматскую медкомиссию он решительно и бесповоротно передумал. Сам на нее иди, мысленно послал он военкоматского подполковника. Заманильщик хренов. Пусть тебе голову отрезают. А я не хочу. Она у меня одна. Мне и с ней неплохо.

Через пять минут он сидел на кухне и жадно пожирал разогретую картошку. Люба достала из трехлитровой банки большой мягкий огурец. Огурец был один, а Пахомову хотелось еще, но он промолчал. Один все-таки лучше, чем совсем ничего.

– Ешь, – сказал она. – В нем витамины. Я недавно прочитала, что есть такая старинная примета: если человека укусит волк, то со временем этот человек сам становится волком.

– Интересно, – промычал Пахомов набитым ртом. – Познавательно. А меня в детстве укусила корова.

– Ну?

– Чего «ну»?

– К чему ты это сказал?

– К тому, что укусила.

– К твоему сведению, коровы не кусаются. Они жуют. Жвачные животные.

– Интересно, – повторил Пахомов. – Нет, все правильно! В этом действительно что-то есть!

– В чем?

– А хотя бы в том, что я молоко очень люблю. Обожаю! А равно и другие молочные продукты.

Он тщательно вытер сковородку куском хлеба, сунул его в рот и пошел спать.

Люба вздохнула и уставилась в окно. И чего она там нашла интересного? Совершенно непредсказуемая женщина.

Добровольцы

Яков Шафран

Артем уволился в запас в июле в звании младшего сержанта и, когда вернулся домой (ощущение родного, теплого, уютного семейного гнезда, к которому тянуло все время службы, не оставляло его), чувствовал себя поначалу как бы не в своей тарелке – отвык от свободы. «Ты куда так летишь?» – удивлялись родные, видя, что он все делает чересчур уж быстро и с озабоченным выражением лица. Да, ответственность и организованность… Армия усилила в нем эти качества. Потому ему не нравилось, когда мать, убираясь в его комнате, по-женски, как ей казалось правильным, перекладывала все на столе, на полках и в шкафу. Ведь служба – третий, а кому и второй родитель – приучила: любая вещь должна лежать на своем месте, чтобы потом, когда понадобится, легко найти ее.

Так вышло, что друзья Артема, в общем-то дружелюбного, общительного и умеющего верховодить сверстниками, были старше его по возрасту. Уже в школьные годы серьезный и рассудительный, он любил подвижные игры – но не в «дыр-дыр», а футбол и волейбол по-настоящему, – и каждую свободную минуту проводил на школьном стадионе рядом с их домом. Благодаря его уличным тренажерам заметно вытянулся в росте; там он и познакомился с заядлыми игроками – нынешними своими друзьями, охотно принявшими в свою команду умного и уважительного паренька. Эта дружба осталась на всю жизнь. Потому для него, вернувшегося из армии, сразу нашлась и работа в автосервисе, и компания для отдыха, не в пример одногодкам с их пьяными гулянками и на все согласными девочками. А поскольку Артем не любил прохлаждаться, то и не тянул с началом работы. Ремонтировать машины ему нравилось, но себя он мыслил в ином качестве – мечтал «ремонтировать» людей. Он и к машинам-то относился как к людям: поглаживал их, как бы похлопывая по плечу и мысленно разговаривая с ними, – и готовился через год поступать в медицинский институт. Как-то он проговорился об этом в мастерской, чем вызвал насмешки и некоторое охлаждение к нему.

– Ты поменьше рассказывай о своих планах. Мало ли кто кем хотел или хочет, да не может быть! – говорил ему Виктор, друг, который и устроил его на работу.

– Мне можно рассказывать все, вот и рассказывай мне!

Через пару месяцев Виктор пришел в мастерскую чернее тучи. На расспросы Артема вначале ничего не отвечал, только желваки ходили на скулах, резко выступивших на осунувшемся лице, да взгляд из-под прикрытых ресниц был какой-то затравленный. Но, когда немного пришел в себя, глубоко вздохнув, произнес:

– Серегу привезли…

– Как привезли? Что значит – привезли?!

– В гробу привезли, в цинковом…

– Серегу?! Откуда?

– С Донбасса. Он там добровольцем воевал, пока ты служил.

…Впервые со смертью товарища (друзьями они не были – невозможно дружить с абсолютно закрытым, постоянно пребывающим в себе человеком) Артем столкнулся в армии. Но то было самоубийство – суицид, как официально выражались командиры. Было даже возбуждено уголовное дело – «доведение до суицида». Алексею до дембеля оставалось полгода. Тем не менее он повесился… При этом дедовщины в части не было и в помине, и со стороны офицеров рукоприкладства и вымогательства, как пишут в СМИ, не наблюдалось. А вот происшествия были, и несколько – буквально одно за другим: то солдата задавило грузовой машиной, еще три человека погибли при взрыве танка на полигоне, а то взорвалась БМП… Психологически тяжело было всем – такое не на войне, а в мирное время! Однако у Алексея не выдержала психика, и…

Но здесь была другая смерть. Сергей, один из самых близких друзей, находился, как сказали Артему, в командировке и вскоре должен был приехать. Артем очень ждал встречи с ним… А встретил в гробу, в оцинкованном запаянном гробу, который находился внутри деревянного, открытого. В изголовье среди живых цветов стоял портрет Сергея в красивой рамке. Как выяснилось, он погиб на Донбассе в знаменитом бою за Саур-Могилу двадцать шестого августа 2014 года, почти через месяц после прихода Артема из армии…

Дверь была открыта настежь: входили родные, соседи, друзья и просто знакомые. Мать, седая женщина в простом пальто и накинутой на голову шали, сидя у гроба, причитала и при появлении всякого нового человека начинала голосить. Рядом, держа ее за руку, беззвучно плакал старик отец. Девочка лет десяти, племянница Сергея, удивленно и испуганно смотрела на бабушку и как-то пыталась успокоить ее. Артем подошел, по-солдатски, мужественно, как мог, выразил соболезнование родителям и встал у гроба. «Прощай, Серега!» – плакала его душа, но он крепился, стараясь не проронить ни слезинки. Только, как в калейдоскопе, в сознании сменяли друг друга картины их встреч, совместных дел, дружеских шуток, улыбчивое, веселое лицо фактически ставшего ему старшим братом Сергея. И вдруг спазм перехватил дыхание: «Вот и свиделись, друг, а сколько я сказать тебе хотел…» Слезы, скатившейся по щеке, он ни стесняться, ни вытирать не стал и, выйдя во двор, затянулся взятой у кого-то сигаретой, хотя до того не курил.

Все украинские события начались, когда Артем еще служил. Солдаты по армейскому распорядку каждый вечер с 21.00 по 21.15 просматривали первую часть программы «Время». Киевский майдан буквально приковал ребят к экрану, ставшему для них окном в иной, чужой и кошмарный мир. Ведь после слабой попытки прекратить безобразие все перешло в форму чуть ли не восстания. Только много позже Артем понял, что главное происходило не на площадях и улицах, а за всем этим, как за ширмой, совсем другие люди устроили госпереворот, далеко не в интересах скакавших на майдане. Эти скачущие, их глумливые выкрики «москаляку на гиляку» – производили тягостное впечатление. Артем с детства был воспитан дружелюбии к людям любой национальности – а в его родне были и русские, и украинцы, и поляки, и евреи, то есть весь малороссийский интернационал. Такие же чувства в той или иной степени испытывали и все солдаты и офицеры.

Но вот пришла весна и события в Крыму. Настроение ребят заметно изменилось. А когда объявили о воссоединении Крыма с Россией, ликование охватило всех – даже самые скучные и серьезные улыбались. Конечно, и среди ребят находились те, кто кривился при информации с полуострова. Ну, не «пятая колонна», а только отдельные единицы ее все же были среди сослуживцев Артема… Но общей радости это не портило. А командование устроило праздничный ужин с пирожными и лимонадом в честь долгожданного исторического события.

Однако затем оптимизм и светлые ожидания того, что крымский сценарий повторится на Донбассе, явно пошли на убыль. А дело было так. Жители Донецкой и Луганской областей провели референдумы, провозгласили себя суверенными республиками, – ими двигало желание объединиться в Новороссию и войти в состав России. В основной массе своей, как и крымчане, люди считают себя русскими. Они воспротивились насильственной украинизации, «великой украинской истории» и ее бандеровским «героям» и не поддержали хунту, захватившую в Киеве власть. Но их мечты воссоединиться с Россией не сбылись.

Дальнейшие же события на Донбассе – на Артема особенно повлияли бои за Николаевку вплоть до отхода ополченцев из Славянска, – когда начался бесконечный «сериал»: бои, обстрелы украинскими военными гражданских объектов, гибель людей, искалеченные тела, сгоревшие дома, разрушенные школы и больницы, – ввергли ребят в настоящую депрессию, все в части ходили как в воду опущенные. Пришлось начальству даже меры принимать насчет дисциплины…

Но через некоторое время на Донбасс поехали добровольцы, в том числе контрактники из их части. А обратно – по письмам из дома – стали иногда приходить «грузы-200». Вот и Артем встретил Сергея…

Артем похоронил, потом помянул друга вначале в кругу его родных и близких, а затем отдельно, среди общих друзей. Он тосковал по Сергею. В свободное от работы время ходил по аллеям парка, где когда-то гуляли с друзьями в теплые летние вечера и где однажды они с Сергеем вступились за знакомую девчонку и вдвоем отлупили троих хулиганов, пристававших к ней. У паромщика дяди Василия он одолжил на время ту самую старую лодку, все так же переваливавшуюся с бока на бок у берега и знакомо, словно ворча на седоков, скрипевшую уключинами: на ней они с Сережкой любили кататься по реке или, сидя в ней, удить рыбу. Много, много было таких мест, вызывавших в его душе грустные воспоминания… Но не только ими жил в эти дни Артем.

В город приехала семья беженцев из Краматорска: мужчина лет сорока с женой и тремя детьми от пяти до десяти лет. Он говорил, что хотел остаться, воевать, но жена не пустила – куда, мол, одна с детьми, а кто работать, кормить будет… И правда, отец семейства сразу же пошел работать на стройку, как и на родине, главным механиком – отвечал за все машины и трактора, за все механизмы и сам, вместе со слесарями, ремонтировал их. Потому уходил из дома чуть свет и возвращался около девяти вечера, а то и позже.

Они поселились по соседству с Артемом, сняв недорогую однокомнатную квартиру – для такой-то семьи! Как-то в воскресенье на детской площадке, где супруги сидели, наблюдая за ребятами, он разговорился с ними. Понятно, на тему, которая его больше всего интересовала. Александр и Мария рассказали, как с детьми прятались от бомбежек в сыром и темном подвале их «сталинки», среди таких же растерянных и подавленных горем людей. У всех одна страшная, гложущая беда – война, и в глазах: «За что?!» и «Доколе?!», и неизбывный страх за детей… Среди них были и те, у кого дети погибли, порой прямо у них на глазах.

– Говорить о том больно, а тем более пережить. Страшно, когда бомбы падают: стекла вылетают, дом ходуном ходит… – Слезы катились по щекам Марии. – Мы ж боимся прежде всего за них, а то б ушли к ополченцам, кабы не они, – она с тревогой и лаской взглянула на играющих детей.

Александр сидел молча, понурясь, с силой сжимая сцепленные в замок пальцы.

– С нами приехала сюда моя подруга, – продолжала Мария. – Ой, Господи, как она выжила – не описать. У нее двоих детей, вот таких, как наши, убило снарядом, – голос ее прервался, с трудом проглотив слезы, она продолжила: – Муж-то Ольги в ополченцах, и уж неделя как не было звонка от него, а мобильник недоступен. Мучается: кроме мужа, у нее никого… И все мы так: жили, работали, а нынче не знаем, будет ли куда вернуться, может, у нас и дома уж нет. Если бы не Россия, что бы было, куда бы мы с дитями?

– Когда же эти гады порошенковские увидят, что убивают простых, ни в чем не повинных людей?! – не выдержав, воскликнул Александр. – Это, Артем, настоящий геноцид нас, русских!

– И горше всего, что и на той стороне много русских… – промолвила Мария.

– А вот брат звонил из «ихней» донецкой зоны, рассказывал, как зашли «укропы» в Славянск, а у них уж списки на руках, кто в ополчении. Поймали женщину и мужчину, сын которых воюет, привязали их к машине за ноги и тащили на скорости по площади, потом окровавленных бросили и уехали, – глухо, с тоской стал рассказывать Александр. – Зашли в дом, где отец был ополченцем, забрали пятилетнего дитя, вынесли его на ту же площадь и прибили гвоздями к рекламному стенду. Прибегла мать, и ее на глазах у всех расстреляли. Что делается, Артем? Заходят с собаками в жилье, мужиков до тридцати пяти без разбора убивают! Получается, бомбежка погуманнее будет, чем то, что они творят…

– Так что же ты тут сидишь?! – не выдержав, забыв на миг все объяснения соседей, возмутился Артем и вскочил.

– Да я бы с радостью взял автомат… – тихо промолвил Александр, и видно было, как давно и сильно страдает он. – Но куда ей, – кивнул на жену, – хворая и слабая она больно, особенно после третьего дитя, не потянет так работать, чтобы прокормить семью…

– Извини, брат, – сказал Артем и, сочувственно поглядев на них, попрощался и ушел.

Но теперь он не пропускал ни одного репортажа о событиях на Донбассе. Вглядывался в лица людей, ополченцев, словно пытаясь разглядеть знакомых или сослуживцев по армии. А передачи сопровождались страшными кадрами: искалеченные трупы стариков, женщин и детей, кровь, кровь и кровь…

По Интернету он нашел репортажи и о событиях второго мая в Одессе, когда звериная толпа националистов и соотносящих себя с ними загнала сотню людей в здание Дома профсоюзов и, предварительно вовсю поиздевавшись над ними, сожгла заживо за то, что они посмели объявить себя русскими и отстаивать свои, русские, права. Ужас объял Артема, смотревшего эти кадры. В этом горящем здании он увидел образ пылающей России – то, во что хотели превратить ее эти безумные «плясуны». И он понял, что именно эта безнаказанная бойня послужила стимулом для подавления, вплоть до физической зачистки, любых прорусских выступлений местных жителей. Потому велика была его радость, когда наступления «укропов» на Донбасском фронте захлебывались. «Побольше бы им таких «иловайских котлов!» – думал он.

Артем знал себя, знал, что безучастно смотреть на все это долго не сможет. Он должен быть там, где такие же, как погибший Сергей, люди защищают право русских быть самими собой, говорить на родном языке, любить, заводить семьи и рожать детей – в общем, жить и радоваться жизни. Это желание крепло в нем с каждым днем все больше и больше, пока не стало настолько непреодолимым, что он уже не мог ни дня, ни часа жить спокойно. Где-то в уголке сознания появлялась мысль о матери: «Как она, ведь одна останется?» Но он убеждал себя: «Попрошу ребят, чтобы присмотрели и, если что, помогли». И в первых числах октября Артем решился пойти к знакомому Сергея, который, как он знал, помогал тому отправиться на Донбасс.

Знакомого звали Кирилл. Он принял Артема доброжелательно, но все же в первую очередь спросил:

– Ты серьезно решил?

– А что, я похож на несерьезного? – поначалу даже обиделся Артем.

– Ну, не обижайся, всяко бывает… – сказал Кирилл, и было ясно, что он имеет опыт общения с теми, кто решил ехать и воевать за Донбасс.

Кирилл угостил гостя чаем и начал свой рассказ.

Переправляться на Донбасс, понял Артем, придется через Ростов-на-Дону. Но предварительно нужно написать по электронному адресу, чтобы получить контакты координатора, с которым там надо будет связаться, – не будет же он бегать по городу и спрашивать: «Где здесь отправляют на Донбасс?» Как группа соберется, так и поедут на ростовском автотранспорте, и далее – на разные участки фронта, куда требуются бойцы. Главное требование: возраст не меньше двадцати одного года (при этом Кирилл пытливо посмотрел на Артема, и тот утвердительно кивнул: ему недавно исполнилось требуемое число лет, он в армию пошел двадцатилетним). И обязательно – отсутствие серьезных болезней и всего, не дающего права на выезд за границу, то бишь судимости, условного срока, нахождения в розыске, штрафов и долгов по кредитам или алиментам, и, наоборот, чтоб наличествовала хорошая физическая форма, выносливость и владение стрелковым оружием. Опять же, срок служения, именно служения, сказал Кирилл, – не менее трех месяцев, а лучше больше. Потом он подробно объяснил Артему, какие документы обязательно иметь при себе и что из обмундирования, защитных средств, медикаментов и бытовых принадлежностей с собой брать, так как ополчение испытывает в том нужду. Ну и до Ростова добираться нужно самостоятельно, остерегаясь мошенников, вовсю обещающих за определенную плату переброску и обустройство на месте. И еще: получить деньги с «большой земли» будет весьма проблематично, потому должен быть при себе запас дензнаков: рублей, гривен и долларов.

– И запомни: нет гарантии, – продолжал Кирилл, – что нынешнее руководство республик или одной из них не продалось с потрохами олигархам, что тот или иной полевой командир не посылает бойцов на задание, спущенное сверху от предателей и врагов народа. Поэтому сегодня в ополчении требуются те, кто умеет критически смотреть на происходящее и думать своей головой… Если ты согласен со всем, что я сказал, то можем начать.

– Да, согласен, начнем! – ответил Артем.

И Кирилл, включив компьютер, набрал в Интернете адрес координатора в Ростове.

Артем добрался до Москвы, на Курском вокзале взял билет до Ростова и, переночевав в зале ожидания, в семь утра был уже в поезде «Санкт-Петербург – Анапа». В плацкартном купе, кроме него, ехали еще муж с женой, где-то лет по сорок, и парень примерно одного возраста с Артемом. Все они ехали из северной столицы – супруги на отдых «дикарями», а парень – его звали Степан – ответил как-то уклончиво.

За окном моросил нудный осенний дождь, которому, наверное, и самому уже надоело моросить, а непроницаемо серое небо только усиливало тоску. Супруги, позавтракав, спешно убирали со стола, предлагая парням место для еды. Артем перекусил на вокзале, потому вежливо отказался, а Степан с удовольствием уселся на освободившееся место у окна, развернул свой сверток, достал из него хлеб, кусок сала с желтыми кругляшками, соленые огурцы и стал аккуратно нарезать все это на матерчатой салфетке. В купе сразу вкусно запахло чесноком.

– Сало по-белорусски? – спросил Артем: у них в городе такое продавалось на рынке, и он несколько раз покупал.

– Нет, украинское! – почему-то с некоторым вызовом ответил Степан и предложил, обращаясь ко всем соседям по купе: – Угощайтесь!

Все отказались по причине сытости, и Степан, отвернувшись к окну, стал быстро есть.

– А вы с Украины? – спросила женщина. – У меня сестра в Луганской области живет…

– Да, я из Украины, – жуя, ответил парень, делая ударение на предлоге.

– А откуда, если не секрет? – спросил муж женщины.

– Из Тернопольской области…

– А-а…

– В России на заработках? – в свою очередь спросил Артем.

– Был. Родители позвонили, что повестка пришла.

– Ну и проигнорировал бы! Что, охота воевать?

– Охота! – ответил Степан, зло свернув глазами как-то поверх голов собеседников.

В купе наступила тишина. Парень закончил завтрак и, свернув остатки еды в пакет, сел на свое прежнее место у прохода.

Мужчина, которого звали Николаем, долгим и внимательным взглядом посмотрел вначале на жену Светлану, затем на Артема, но ничего не сказал. Артем тоже понял, кто перед ним, но решил возразить.

– Значит, воевать хочешь? С кем же и за что?

– Как с кем? С оккупантами, кто отжал наши земли и хочет отжать еще! – дернулся парень и уставился на Артема, сидевшего напротив.

– Ты сам-то не воевал еще?

– Нет.

– Значит, хочешь убивать… А знаешь, сколько ваши поубивали уже на Донбассе? Может, ты видел фотографии или тебе рассказывали?

– Это все пропаганда! Это ваши «гиви» и «моторолы» пришли и превратили восток моей страны в бойню! – Степан был явно не в себе: зрачки его были сужены, плотно сжатые губы побелели, а глаза – ну разве что не метали молний.

– Ты ври, да не завирайся. Когда вы, прыгая на майдане, начали кричать свои «москаляку на гиляку» и крушить все, хоть чем-то напоминавшее вам Россию, тогда еще никакой войны на Донбассе даже близко не было. И его в Сомали превратили вы сами! – твердо сказал Артем.

Степан задергался и так плотно сжал кулаки, что костяшки пальцев побелели.

– Ты представь, – спокойно продолжал Артем, – что в твой родной Тернополь приехали вооруженные люди, под страхом расправы запретили тебе говорить на своем языке, запретили голосовать за тех, за кого ты хочешь, и стали во всем устанавливать свой порядок… Тебе это понравилось бы?

– Ты мне своей «ватой» рот не забивай! – парень вскочил и уже хотел было кинуться на оппонента, но тут Николай поднялся со своего места и своим грузным телом мягко встал между ними.

Степан с разбегу уперся в его широкую грудь, отодвинулся и, ожидая, видимо, что мужчина пройдет, продолжал стоять в боевой стойке. Но Николай никуда не шел, и тот, подергавшись, сел.

– Пойдем, выйдем, – обратился Николай к Артему.

Они вышли в тамбур. Дождя за окном уже не было, выглянуло солнце и стало глядеться в капли влаги на стекле, играя в них всеми цветами радуги.

– Не связывайся с ним, парень, ты же видишь, что он – «фонарь», да к тому же еще и неадекватен.

– Николай, но ведь слушать этот бред невозможно! Ладно бы он это у себя на родине нес, а то здесь, у нас говорит и не смущается даже. Я бы посмотрел, что они сделают с нашим, говорящим там, у них, за Россию.

– А я в их «сало в шоколаде» вообще не заглядываю, своя психика дороже… Зато много общался с западными украинцами – их у нас много на стройках работает, возле моего дома общага, где строители живут. Так они говорят, что, в отличие от части населения – таких, как этот Степан, – большинство хорошо или просто спокойно относятся к русским и к России. А в СМИ, конечно, только тупая хохлопропаганда, и больше ничего. Удивительно, но ее, во всей красе, допускают на наших телеканалах. Я же на эти телешоу и на их свидомитский бред тратить время не хочу.

– Я уже жалею, что связался с ним – больным на голову «укропом». Пусть думает и говорит что хочет.

– А ты куда, Артем, едешь?

– На Донбасс.

– В ополчение?

– Ну да!

– Будь с разговорами поосторожнее, тем более в Ростове – там у них рук много. Они ведь знают, что оттуда в основном переправляются ополченцы. Могут все что угодно с тобой сделать.

– Я понял, Николай.

– Вот и хорошо! А таким, как этот Степан, хоть кол на голове теши – свои «ще не вмерла» и «слава Украине» орать будут. Таким помочь может только доктор или сама жизнь. Может, попадет в ситуацию, когда мозги на место встанут…

– Это было бы полезно, и не только ему!

Вернувшись в купе, Артем достал из рюкзака книгу и погрузился в чтение. Так с перерывом на еду прошла оставшаяся часть дня. Ночь набегавшийся в хлопотах парень проспал на своей второй полке как убитый. Разбудил его голос проводника, объявившего о скором прибытии в Ростов.

С администратором группы, занимающейся доставкой добровольцев и грузов в Донбасс, Артем связался еще дома по Интернету. А прибыв в Ростов, он по телефону взял у него контакт координатора, непосредственно осуществляющего переправку. Тот сообщил, что ехать можно уже на следующий день. Чтобы не тратиться, Артем решил переночевать на вокзале, из которого он, собственно, и не выходил.

Утром он проснулся по мобильнику – звонил координатор, сказал, что необходимо скорее прибыть к парковке гипермаркета «Мега» на Аксайском проспекте. И Артем, пользуясь лучшим путеводителем – языком, быстро добрался до места сбора. Там уже стояли человек пятнадцать парней и мужчин в камуфляжной форме и с рюкзаками. Через несколько минут они погрузились в два автомобиля и, сопровождаемые ополченцем, отправились в сторону границы.

В машине Артема ехал один новгородец, капитан-пехотинец, брат которого второго мая сгорел заживо в Одессе в Доме профсоюзов. А еще один парень, такой же, как и Артем, демобилизованный, отслуживший в ВМФ, рассказал, что на его решение сильно повлиял увиденный по ТВ видеоматериал о том, как в Мариуполе с ветеранов Великой Отечественной сдирали ордена и медали, обещая следующий раз содрать вместе с кожей…

У границы они увидели лагерь беженцев и идущих к нему по дороге людей. Это были уже прошедшие пункт пропуска. А на луганской стороне стояла большая очередь и колонна автомобилей почти на километр. Артем, увидев, что там были не только женщины и дети, но и много мужчин, был поражен. Он подумал: «А ведь вот они, дезертиры! Крепкие мужики, и сваливают. Тьфу!» – сплюнул он в приоткрытое окно. Но тут же вспомнил семью из Краматорска и сдержал готовые вырваться наружу слова. «Видно, ситуация у всех разная…» – решил он.

Пересекли границу возле российского Донецка и поселка Изварино Луганской республики. Проблем никаких не возникло: беглый досмотр, проверка личных вещей, документов – на все ушло не более часа.

У пропускного пункта на территории ЛНР получили оружие, но пока временно – для безопасности в пути: автоматы Калашникова, пистолеты, гранаты и бронежилеты. Однако у рядовых ополченцев есть проблемы с оружием и снаряжением, рассказывал сопровождающий. Применяются даже самозарядные карабины Симонова (СКС) 1949 года и уже давно, казалось бы, забытые автоматы ППШ. А с техникой еще хуже. И это при том, что украинские части на Донбассе по численности в четыре раза превосходят ополчение. Идет, конечно, и техника, и оружие, но нужно бы гораздо больше.

Группу предупредили: двигаться будем без остановок, при обстреле выпрыгивать – и в заросли, уж какие попадутся. Путь лежал от Краснодона, через Шахтерск и до Донецка по разбитой дороге, поэтому ехали достаточно медленно. По пути они увидели несколько женщин в форме и с автоматами, и Артем все же опять с неприязнью подумал о мужчинах в толпе беженцев. Сопровождающий сказал: ввиду действия диверсионных отрядов по Донецку ходить не менее чем по трое.

На зданиях и даже частных домах висели флаги Новороссии, ДНР и ЛНР, России и даже СССР. Часто попадалась уничтоженная техника, разрушенные здания…Шахтерск, на окраинах которого еще шли бои, выглядел как Сталинград в 1942 году.

В Донецке, остановившись на одной из баз ополченцев, передали коменданту свои данные для внесения в компьютерную базу. Там же, по согласованию со Стрелковым, началось распределение добровольцев по отрядам. Как Артем узнал потом, у каждого подразделения есть своя специфика, определенная самостоятельность и привязка к территории.

Отряд, куда попал Артем двадцатого октября, после обороны от атак ВСУ со стороны Песков хорошо проявил себя в длительной осаде Донецкого аэропорта. С погодой повезло. Стояла осенняя, но не такая, как в средней полосе России, более теплая погода. Однако ночью спасались спальными мешками.

Артем добрым словом вспоминал знакомого с его советом купить ботинки и хорошие носки, а то бы измучился и ноги покалечил в сапогах – портянки он мотать не умел. В отряде был деревенский парнишка, которого отец научил хорошо мотать их. Быть может, если бы Артем умел, то попробовал и сапоги, но от добра добра не ищут, поэтому с ногами у него все было в порядке. С питанием тоже вроде нормально для войны – голод не испытывали, несмотря на то, что приходилось пару раз и одними галетами обходиться; после боевых действий можно было и подкупить кое-что. Кухня в отряде работала – повар с двумя помощниками, на «базе» действовал водопровод. Сюда же, на терминал – на «боевую», – воду взяли с собой в бидонах, а пищу готовили на перевозной печке (в «поле» же и на костре можно). Только плохо, что на базе не было горячей воды, и мыться было не в кайф. А на дворе уже поздняя осень и зима катила в глаза. Пользовались влажными салфетками, одежду же им стирали местные, за отдельную плату, конечно. А вот с медицинской службой дело было так. Среди ополченцев оказался фельдшер – именно оказался, так как специальной единицы такой не было. Да еще пару санитаров из своей среды выдвинули, как говорится, без отрыва от основной службы, фельдшер обучил их оказанию первой медпомощи и использованию лекарств, которых было достаточно. Индивидуальные пакеты и аптечки – это святое, они были у всех.

Недели две было затишье, вернее, вялотекущие действия – перестрелки, попытки вылазок… В это время Артем часто думал: если его убьют, мать этого не переживет, ведь он у нее один. Кроме того, с ним вместе канут в небытие все его чаяния и задумки и, главное, он не сможет выполнить то, ради чего приехал сюда. Мучило еще, что здесь, на войне, Артем уже хорошо это понял, лишить кого-то жизни так же легко, как раздавить козявку. Потому стали приходить непрошеные мысли о том, что, убив другого, он уничтожит и чей-то чужой клубок желаний, забот и, может быть, хороших качеств, к тому же, возможно, и чьего-то близкого друга. Эта мысль снова вызвала в памяти образ Сергея. Он сердился на себя из-за этих мыслей и предчувствий, но избавиться от них не мог. Потому Артем очень не любил находиться в карауле, так как там было много времени для раздумий. Вот и сейчас, когда ушел сменившийся боец, он почувствовал гнетущее одиночество. Глаза после ярко освещенного помещения не сразу привыкли к темноте. Бледный свет молодого месяца лишь обозначал контуры построек и деревьев вокруг. Вначале из их здания, находившегося на расстоянии примерно двухсот метров, еще слышались громкие разговоры, смех и редкие ругательства, но через некоторое время – все же начало первого – наступила тишина: значит, уснули. Артем залез в специально вырытый окопчик и стал вглядываться в окружающее. Вокруг все было спокойно, но чем дольше он находился в тишине, тем сильнее обострялся его слух. Вот он уже уловил какой-то звук. Артем вспомнил слова своего старослужащего сержанта в армии, когда он лопоухим новобранцем прибыл в часть и то и дело с любопытством все разглядывал. «Закрой варежку! – учил тот. – Батя мой, афганец, говорил, мол, можешь не успеть даже подумать о чем-то, но перед тем, как отдать концы, обязательно пожалеешь, что не был бдительным. Сейчас хоть и мирное время, но в армии мы, чтобы готовиться к худшему…» И Артема охватил страх. Он стал напряженно оглядываться вокруг себя, стараясь определить, откуда доносится звук. Шла минута за минутой, прошел час, но ничего не случилось. Артем начал успокаиваться, прислонился к стенке окопчика и немного расслабил мышцы ног. И, как обычно бывает после напряжения, его стал одолевать сон. Но он крепился и выстоял. Так постепенно шло его привыкание к военной обстановке.

В эти дни Артем познакомился с девушкой-ополченкой из соседнего взвода, Ольгой. Светловолосая и черноглазая, она сразу запала ему в сердце, может быть и потому, что была очень похожа на его мать в молодости на единственной ее цветной фотографии. Еще ему понравилось, хотя вначале и несколько удивило, ее отношение к войне. «Народ на Украине хороший, добрый, братский, – я была несколько раз в Полтавской области, даже уже после начала войны, у нас там родные живут, – но их политики как с ума посходили все. Что делается, а?! Людей жалко. А наши бабушки, старики и дети так привыкли к бомбежкам, что уже в подвал идут, как за продуктами, лишь в глазах – тоска и боль…» – с горечью рассказывала она, когда они неспешно, пока позволяла обстановка, беседовали.

А вскоре началось то, ради чего Артем и приехал сюда, – боевые действия. На участке отряда возобновились ожесточенные бои за аэропорт. Отряд разделили на две части – у каждой было свое задание, – и они с Ольгой попали в разные. Он не знал, что чувствовала Оля, но у него было ощущение, что она все время находится рядом.

Для Артема все теперь было непривычно – служба в армии казалась детским садом по сравнению с теперешним. Снаряды, мины и гранаты летели туда и обратно. Снаряд, как ему объяснили, летит в три раза быстрее звука, его полет не успеваешь услышать, слышишь только взрыв. Мина же падает, как бомба, и, если слышен визг, летит она не в тебя, просто падай и накрывай голову руками, а если свистит, то убегай подальше, а там уж… И здесь очень нужен навык, которому не научишься нигде, кроме как в бою: после первой же мины можно определиться по звуку, куда летит следующая, опасно ли оставаться на месте или лучше отскочить. Артем стал прислушиваться к каждому свисту мины и взрыву. И действительно, оказалось, звук летящей мины зависит от направления полета. Он, кажется, на всю жизнь запомнил первый обстрел. Это было ночью. Мины летели точно на расположение отряда. Слышны были хлопки выстрелов, затем – неприятный тонкий визг, переходящий в нарастающий вой и, становясь все грубее, заканчивающийся взрывом. Казалось, будто сама ночь разрывается на осколки, а земля корчится гигантскими судорогами.

– А-а, чтоб им ни дна ни покрышки, этим чертовым нацикам! – разразился кто-то бранью.

Артема предупредили, что прилетают не только мины, но и много других боеприпасов. «Это плохо, так как нужно быстро учиться различать, а времени на это нет… Вот, например, звук «града» в полете похож на шорох, и его слышно издалека».

На следующий день наряду с хлопками минометов и гранатометов стали бухать орудия. Земля заходила ходуном, и все вибрировало от взрывных волн. А вот протяжный, очень низкий звук и сильные вибрации наполнили собой все пространство, отзываясь в каждой клеточке тела, будто кто-то невидимый накрыл землю гигантским колоколом и ударял в него, и что-то настолько сотрясло землю, что казалось, взорвался весь мир. За ним раздался новый нарастающий вой, услышав который, все, словно по беззвучной команде, легли. Артем тоже бросился в снег, зарываясь в него лицом, абсолютно не чувствуя холода. Взрыв раздался в ста метрах от них. Но люди не вставали, снова прислушиваясь к раздирающему вою… Он приподнялся, открыл глаза и сильно сжал кулаки, почувствовав сильную боль в пальцах. «Господи, помилуй!» – пробормотал он молитву, чего раньше никогда не делал, ибо не был верующим. Со лба, хотя был морозец, ручейками стекал пот, а во рту было сухо и ощущался неприятный вкус. Он пошевелился, чтобы катящаяся по спине струйка пота не щекотала нервы. Во всем теле ощущалось сильное напряжение и непонятно откуда появившееся – ведь раньше он не воевал – довольно странное, но приятное предвкушение боя…

«Как там Оля? – подумал Артем и представил ее лицо, глаза, чуть тронутые улыбкой губы. – Как она все это воспринимает? Женщина все же, хоть и два года уже в ополчении…»

Вот опять «запели». Конечно, опасаться следует только взрыва, однако сам звук летящей мины, ракеты, когда в течение нескольких секунд, затаив дыхание, слушаешь их «песню», сильно действует на нервы, изматывает тебя… Но вот, наконец, наступает тишина, совсем не слышно птиц – вся живность давно исчезла с этой «территории»… Где-то далеко-далеко бухает артиллерийская стрельба, похожая на глухие раскаты грома. А вот в расположении их отряда застрочили автоматы, значит, настало время близкого боя и тяжелого обстрела не будет.

Вдруг небо заволокло тучами, хотя до сих пор была легкая пасмурная дымка, и поднялся сильный шквальный ветер, порывы которого буквально валили людей с ног. Деревья, и без того переломанные от обстрелов, сильно прогибались, казалось, вот-вот треснут пополам. Артем однажды в детстве с ребятами оказался в поле, когда разразилась сильная гроза с ураганным ветром – молнии били в землю рядом с ними. Они сильно испугались, потому что никогда ничего подобного не видели. Этот детский испуг оставил след на всю жизнь… Вот и сейчас ветер дул очень сильно – будто некий великан, сердясь на беспокойство, которое люди причинили ему своей стрельбой, пытался сдуть их с лица земли, – и им приходилось пригибаться к земле. Тем не менее на небольшом участке неба, не закрытом тучами, Артем заметил почти совсем над горизонтом ярко-красное закатное солнце, и даже мгновение полюбовался им. Но сейчас было не до того. Под автоматным обстрелом они с напарником перебежками стали продвигаться от укрытия к укрытию, с трудом держась на ногах. К тому же приходилось громко кричать, пересиливая ветер, чтобы услышать друг друга.

Вскоре, как-то сразу, замолчали автоматы и опять начали говорить наши пушки и минометы. Ополченцы передохнули и после хорошей артподготовки снова вышли из укрытия, и под проливным дождем, в промокшей до нитки одежде, стреляя, пошли вперед уже в полный рост против ветра. Подойдя к старому терминалу, они стали прицельно вести огонь по окнам, когда замечали там лицо или силуэт. У Артема кончились патроны, и он под прикрытием напарника отбежал за полуразрушенную кирпичную кладку перезарядиться. После они продолжили огонь вдвоем.

Ветер и дождь так же внезапно прекратились, как и начались. Подошли свои с ручными гранатометами и начали бить по окнам, так как противник прятался от автоматных очередей и боялся высунуться. Гранатометы сделали свое дело, и вэсэушники стали выскакивать из здания и ввязываться в открытый бой. Ополченцы стреляли с колена или в полный рост, прикрываясь только своим огнем, а когда кончались патроны или гранаты, отбегали к ящикам с боезарядом. Вот подошел ополченец с гранатометом и из-за спин автоматчиков спокойно запустил гранату из ствола точно в окно, откуда еще велась стрельба. «Есть!» – радостно показал он известным движением кулака и предплечья. Парня по соседству ранило в плечо он тут же, прихватив автомат, отбежал за укрытие, перетянул руку жгутом выше места ранения и продолжил стрельбу.

Артем и его напарник заняли позицию на углу бывшего небольшого здания и по очереди – один шел на перезарядку, другой палил – стреляли по засевшим «укропам». «Лови кошмар!» – еще раз выстрелив, сказал гранатометчик. Несколько гранат и зажигательный патрон удачно попали в цель, и огонь оттуда временно прекратился, что позволило ополченцам вперебежку переместиться ближе, прячась за мертвую технику. Некоторые проникли в здание терминала и вели огонь там. Появился танк и стал на исходную позицию. Скорее для устрашения, ибо Артем с товарищами были уже в здании. Оттуда гулко раздавались хлопки выстрелов и очереди. Однако выкурить основные силы из здания не удалось, и бойцы вышли. Тогда прикатили пушку, и из нее, и из танка стали стрелять по терминалу. Артем видел, как тяжелый снаряд загонялся заряжающим в пушку, как ребята, затыкая уши, разбегались от нее, как один из них дергал за длинный шнур, слышал его крик: «Во имя народа! За русских! За свободу!» – после чего следовал оглушительный залп, и в обстреливаемом здании терминала – вспышка, дым и брешь в стене. А что было там внутри – может быть, трупы, разорванные в клочья тела, кровь людей – он не видел и не хотел думать об этом. Перед его глазами стояло лицо друга, Сергея, которого, может быть, вот так же разорвало; и фотографии, а теперь уж и не только они, бесчинств, пыток, казней и массовых захоронений замученных и расстрелянных людей. Но все равно было гадко на душе…

На подмогу пушке появился расчет с минометом. Один из ополченцев изучает здание старого терминала в бинокль, затем корректирует наведение на цель, и звучит возглас: «Подавай снаряд!» И вот серебристо-зелено-белый снаряд входит в казенник, он закрывается. «Колпачок со взрывателя снял?» – кричит командир. «Снял! Готовы?» – «Да!» – раздается несколько голосов расчета. «Залп!» – и снаряд уходит к цели. Заряжающий железякой открывает горячий казенник и очищает его. Далее все повторяется, пока цель не перестает подавать «признаки жизни».

Но «укры» снова появляются в окнах и продолжают обстрел ополченцев. «Сколько же их там?» – спрашивает себя Артем. Командование меняет тактику боя: приходят два танка, бойцы надевают каски, вешают на пояс боеприпасы и с автоматами в руках садятся на броню. Отряд направляется к терминалу.

И тут Артему показалось, что он видит Ольгу – вдалеке вроде бы показалась ее фигура. Он хотел было соскочить с танка и броситься к ней, обнять, поцеловать в сухие, потрескавшиеся на ветру губы, сказать пару слов и услышать в ответ ее голос – так душа истосковалась. Но сосед крепко ухватил его за руку: «Ты что, парень?!» И Артем затих, с тоской вглядываясь в даль, где скрылась девичья фигура…

На подъезде к терминалу слышится команда: «По секторам смотрим! Круговая оборона!» После рекогносцировки на местности начинается стрельба из танков, из пушек, а ополченцы стараются обойти старый терминал по периметру и подавить огонь «укров» из автоматов, целясь, одиночными выстрелами, сберегая патроны. Артем ведет прицельный огонь из-за укрытия. Слышится уханье орудий, глухие звуки взрывов, звон стекол и падающих на бетон гильз, хлопки автоматов… Вот застрочил пулемет – это его друг, Дмитрий, приладился тут неподалеку. Но вдруг он падает, хватаясь за плечо. «Что-то снайперское в плечо сработало, – крикнул он. – Мяса оттяпало чуть ли не с кулак. И прямо в раненое плечо!..»

Новенький, из пополнения, которое получил их батальон, увидев кровь, побледнел. И Артем решил, что тот боится, так как при звуке летящих снарядов и взрывах, хотя они были теперь далеко, он нервно вздрагивал, то и дело почесывался и не мог стоять спокойно, а вертелся, будто заведенный. «Пришел, видимо, чисто на эмоциях, не готовый к такому… Интересно, можно ли будет положиться на него?» – подумал он…

Но когда неожиданно, почти над самой головой, послышался истошный визг, так похожий на звук резко тормозящей машины, во рту у самого Артема пересохло и сердце бешено забилось. Он инстинктивно сжался в комок, и если бы мог, то закопался бы в землю. Вдруг раздался страшный взрыв, было такое ощущение, что взорвался сам его мозг. Земля содрогнулась и заходила ходуном. Он услышал, как над ним пролетели осколки и куски земли, а затем ударила взрывная волна. Перед Артемом явственно возникли лица матери и друзей и мгновенно, как в ускоренной прокрутке киноленты, пролетели в сознании картинки его недолгой жизни, причем в обратном порядке – от настоящего к раннему детству. Еще и еще были взрывы, и будто каждый раз кто-то подбрасывал его в воздух. Рядом раздался крик: «Не надо, не надо!» По голосу он узнал того новобранца. Обстрел так же неожиданно прекратился, как и начался, мины больше не взрывались, но Артем еще некоторое время лежал. Неподалеку кто-то упал лицом вниз. Раздался взрыв одинокой, видимо, запоздавшей за своими «подругами» мины. Наверное, тот, упавший, услышал ее полет раньше, чем осколок разворотил ему туловище. Когда все прекратилось окончательно, он подполз к погибшему. При виде растерзанного новобранца, а это был он, у Артема закружилась голова и тошнота подступила к горлу. Весь день он думал об этом пареньке, погибшем в первый же день боя, и чувствовал душевное оцепенение.

Артем прекрасно сознавал, что может погибнуть, со смертью он уже свыкся и не размышлял о том, что может случиться в следующую минуту. Но интуитивно тревога не оставляла его. Пока на его глазах не убили этого паренька, он понимал смерть как просто отъезд или уход человека куда-то. Теперь же, когда Артем сам видел убитого, разорванное тело его, он стал ощущать тайный страх, в ушах звучал голос новобранца, его слова…

«Оля, Оля, где ты, как ты? – мысленно обратился к ней Артем. – Здесь и мужику-то тяжело…» Перед ним встало ее лицо, черные глаза искрились улыбкой, но взгляд их был тверд.

Это придало ему уверенности, ибо к тому времени многих ребят, с которыми успел сдружиться, потерял Артем в боях за терминал, как и не было их.

Притупилась от этого боль от гибели Сергея, однако не забылась…

…И вот тридцатого ноября бойцы водрузили флаг ДНР над старым терминалом. Однако это был еще не конец. После месячного затишья, после двухдневных украинских обстрелов Донецка силы ополченцев начали бои за новый терминал. Взвод Артема участвовал в уничтожении диспетчерской вышки. И бои шли до момента, когда украинские военные получили приказ об оставлении поселка Пески, из которого они прикрывали объект. Так девятнадцатого января Донецкий аэропорт был полностью освобожден.

А уже через три недели их батальон, занимая позиции в Углегорске, участвовал в дебальцевской операции. И вновь небо и земля сотрясались от залпов танковых пушек, тяжелой артиллерии и ракет. Но Артем уже гораздо спокойнее воспринимал их, он теперь был обстрелянным бойцом. Командование поставило перед ополченцами цель – во что бы то ни стало окружить плацдарм украинских военных, проще говоря, создать еще один «котел».

До того разделенный их батальон соединился, и он наконец встретился с Ольгой. Казалось, прошел по меньшей мере год с их последней встречи, хотя они не виделись всего полтора месяца. Они обнялись. Ольга глядела на него с той же искоркой во взгляде, но тепло и ласково. Они держались за руки и не хотели отпускать друг друга. Этот час затишья они были вместе…

Война не место и не время для любви, однако она случается и на войне. Но вот вновь раздается свист, гул и грохот – эти ставшие уже привычными звуки сражений, снова потери, много раненых, потому что украинские военные используют кассетные боеприпасы, которые приводят к массовому поражению людей. Они запрещены, но… Сами «укры» в ближний бой не идут, из автоматов почти не стреляют, бьют минами, кассетными снарядами и палят издалека из танков.

Артем ни за что не хотел отпускать Ольгу от себя и добился перевода ее в свой взвод. Им разрешили, и она с радостью приняла это…

В нескольких сотнях метров от въезда в Углегорск на перекрестке стоял разбитый дом с проваленными пролетами. Обычный трехэтажный кирпичный дом-старина, каких много в уездных городах всего бывшего Союза. В нем засели «укры» и вели огонь. Рядом с этим зданием – детский сад и школа, поэтому одной из целей противника было вызвать, при дальнем обстреле, попадание снарядов по детским учреждениям. Когда отряд приблизился, Артем увидел в окнах автоматчиков, а под крышей – гнезда пулеметов. Начался длительный бой: из минометов и танков равномерно обстреливали уровень за уровнем, а из автоматов, экономя патроны, стреляли только по явно видневшимся в окнах силуэтам. Этаж за этажом они заняли весь дом, часть бойцов противной стороны сдалась в плен.

Когда перестали свистеть пули и «хлопать» минометы, Артем увидел, как этот дом похож на тот, где он родился и жил… И этот чудом уцелевший балкон напомнил ему: вот он в детстве, опершись на такие же вот перила, смотрит в небо и мечтает стать героем, летчиком, космонавтом… а там беззвучно, оставляя за собой белый шлейф, летит сверхзвуковой самолет. «Когда я вырасту, буду строить самолеты…» – тут же меняет свое решение Артем. Учительница на уроках хвалит его за сообразительность, а мама говорит: «Да, ты будешь специалистом, но для этого нужно хорошо учиться и хорошо есть. Сбегай за хлебом и садись за уроки…»

Немного передохнув, ополченцы двинулись в Углегорск. И первое, что услышали Артем с Ольгой, когда вошли в город, – плач женщины, у которой снарядом в одно мгновение был разрушен дом. Она стояла у плетня и, так как некому было больше пожаловаться, показывала проходившим мимо бойцам на огород: «Вот все мое достояние, сыночки, – копаю, сажаю, пропалываю и поливаю. Нам с детками, – она показала на троих белобрысых ребятишек, – миллионерами с этого не стать. А теперь вот и дома лишились… – Рыдания прервали ее слова. – Это все из-за тех, кто хочет за наш счет стать миллионером!..» – выкрикнула она.

…Артем вспомнил, как он, шестнадцатилетний, с матерью ехал в другой город к родным умершего отца, чтобы попросить устроить его в их бизнес. Те были владельцами небольшой фабрики. Но с этим ничего не вышло – бедные родственники никому не нужны. Позже Артем понял – таким людям легче без оглядки эксплуатировать чужих… На обратном пути они с матерью решали, куда ему до армии пойти работать. Об окончании школы и речи не было, так как больная мать одна потянуть их двоих не могла…

«Мама, мама, как ты там?» – подумал он: вот уже месяц как нет писем от нее…

Затишье длилось недолго, начались бои, цель – добить остатки «укров», сидящих в Углегорске. Рядом с Артемом и Ольгой пару раз от взрывов высоко вздымалась земля. В ответ, стреляя на ходу, вперед двинулись три танка. У одного из них – видимо, часто стрелял – раскалился ствол и вокруг него появились языки пламени. К месту боя ополченцы пошли цепочками вдоль двух сторон улицы рядом с ее проезжей частью. Подойдя ближе, сгруппировались и построились. После получения вводной, группой, подбадривая себя криками, побежали вперед. Их догнал танк, и они сели на его броню, тесно прижавшись друг к другу…

Взяв Углегорск, ополченцы поставили на господствующие высоты артиллерию. Это уже было полдела. А пока готовились к дальнейшему, выяснилось, что когда военнослужащие ВСУ покидали эти места, то в балку под полуразрушенным мостом они сбросили нескольких сотен тел своих погибших и техникой сровняли с землей. Артема, узнавшего об этом, объял гнев и омерзение к сотворившим такое нелюдям, а затем вдруг охватило чувство горького сострадания к людям, которых они, ополченцы, здесь защищали.

После отряд участвовал в боях по взятию перешейка… Лобовой атаки не планировали, шли по лугу – трава выше колен, – стреляя из автоматов. Остановились, увидев впереди горящее поле пшеницы, за которым «работали» минометы. Подъехал грузовик с легкой артиллерийской установкой в кузове и два танка. Пришло подкрепление и в живой силе – машины с ополченцами в кузовах. Заняли позицию в линию…

И вот Артем видит, как «укры» собираются как раз в том месте, куда направлен его автомат. Он облизывает сухие потрескавшиеся губы, судорожно сглатывает и поудобнее устраивается для стрельбы. Но команды все нет. «А жаль! Что они там, заснули?» – думает о начальстве. Слышит: «Дзи-и-нь, дзи-и-нь» – это одна за одной пролетают над головой пули. Зажатая в руке граната кажется тяжелой и холодной. Артем, не дожидаясь приказа, бросает гранату вперед, быстро прячет голову и прикрывает ее руками. Ба-а-бах! «Я попал в них?» – спрашивает он у соседа. «Попал», – отвечает тот.

Небо стали накрывать грозовые тучи, солнце скрылось, может, погромыхивал гром, но его не было слышно из-за разрывов снарядов…

Затем при поддержке бронетехники пошли в атаку. У Дебальцево, определив наиболее уязвимые места в обороне противника, организовали несколько отвлекающих штурмов, что позволило ополченцам войти в город и начать его зачистку… И все. Дебальцево, наполовину оставленное жителями, постепенно, в течение недели, перешло под управление ДНР. По улицам бродило много собак, которые разрывали на куски трупы и растаскивали их. Видеть это было жутко. Когда Оля увидела собаку с человеческой рукой в пасти, ее вырвало. «Да, привыкнуть к такому, хоть годы будь на войне, видимо, невозможно», – с тяжелым чувством подумал Артем.

…А одиннадцатого – двенадцатого февраля в результате новых Минских договоренностей успешное и многообещающее наступление войск ополченцев было неожиданно остановлено, и обе стороны должны были пятнадцатого февраля отвести тяжелое вооружение с линии соприкосновения.

В конце месяца Артема и Ольгу отпустили в отпуск. Эти две недели были их медовым месяцем. Они поехали на родину Оли, в шахтерский городок Снежное. В 1990-х посчитали, что добывать уголь невыгодно, и закрыли множество шахт в Донбассе. Позже, в 2000-х, многие шахты в городе открыли снова, но уже, конечно, как частные. А крупнейшая, с двумя тысячами работников в прошлом, шахта «Снежнянская» – так и осталась закрытой. Сейчас территория постепенно разрушается и временем, и людьми, а халатность чиновников привела к ее затоплению. Несколько крупных предприятий, как «Химмаш» и «Мотор Сич», работают. И все же часто жители, бросив свои дома и квартиры, уезжают.

Погода была неважной – ночью легкий морозец, но зато днем ростепель, когда солнечные дни чередовались с дождливыми или с мокрым снегом, – и было довольно уныло. Однако после боевых действий и снег с дождем казались божьей благодатью.

Но погода интересовала молодых людей постольку-поскольку. Этим вечером мать Оли ушла на дежурство в котельную, и они остались одни. В комнате, в которой все сохранилось так же, как было до отъезда девушки в ополчение, царил полумрак. Оля включила музыку, и она наполнила собой все – и комнату, и их души. Артем обнял ее и стал целовать в губы, лицо, шею… Они не заметили, как освободились от одежды, и их обнаженные обнимающиеся тела были теперь чем-то единым, выходящим за пределы окружающего и в то же время безраздельно сливающимся с ним. Их движения стали танцем – плавным, сладостным и одновременно таящим в себе неизрасходованную мощь их любви. Артем целовал любимую без конца, и его губы никогда не попадали в одно и то же место. Он чувствовал, что Оля все более и более сливается с ним, и от этого мужественность возрастала в нем.

– А ты настоящий любовник… – прошептала девушка.

В ответ Артем долго и страстно целовал ее. Они, потеряв счет времени, вели интимный разговор двух людей, которых Бог сотворил мужчиной и женщиной.

Музыка давно смолкла, но в душах их звучала иная музыка, напоминающая молитву, и эта все возвышающаяся и возвышающаяся молитва наконец завершилась единым выдохом любви, которая слилась с великой Любовью, наполняющей Вселенную.

И сон объял их…

…Они с Ольгой стоят у высокой и длинной стены, вокруг ребята из их отряда и, странно, мирные жители: женщины с детьми, старики… По ним стреляют, и не уйти, потому что выстрелы раздаются не только спереди, но и слева и справа. Стрелков не видно. Кто-то из стоящих у стены падает замертво, кто-то ранен, но в основном пули пролетают рядом с головой, рядом с рукой или ногой, и люди стараются увернуться от них. Словно цель стреляющих – подольше поиздеваться над людьми, прежде чем убить их. Артем оглядывается на стену: в ней много отверстий, но… все они малы, не пролезть, только руку можно просунуть. И вот, как бы в ответ на его мысль, невидимые руки из-за стены просовывают пакетики с продуктами, медикаментами и санитарными принадлежностями. Люди поспешно хватают их, ибо очень хочется есть, и многие ранены и истекают кровью… И никуда не уйти… И перспектива: рано или поздно – смерть…

Долго ли они спали, Артем не знал. Проснулся в холодном поту, когда Оля потрясла его за плечо и тревожно спросила:

– Что с тобой, милый?

Артем молча встал и подошел к окну. За ним была уже глубокая ночь. Звезд мало на небе, и черными тенями стояли дома. Он открыл форточку, в комнату резко пахнуло свежим весенним воздухом.

– Послезавтра уже март, – проговорил Артем.

– Да, весна… Тебе что-то приснилось?

– Ты знаешь, Оля, я решил остаться здесь, на Донбассе, и биться до конца. До победного конца, – поправился он.

– А как же твой город, друзья, родные? Ты мне столько рассказывал о них.

– Мой город там, где беды русских людей, – чуть помолчав, сказал Артем и обнял Олю: – А главные мои друзья и родные теперь – это ты и наши будущие дети.

Из-за облака выглянула яркая звезда. Ольга и Артем, обнявшись, долго смотрели на нее. Это был Юпитер – планета успеха и оптимизма.

Контрабасы или дикие гуси войны

Алексей Герман

(главы из повести)

ПРОЛОГ

«Дикие гуси» – так в средневековье именовали ирландских солдат, отправлявшихся воевать на чужбине. Российских солдат-контрактников, воевавших в Чечне, называют «контрабасами». Наверное, потому, что слова «контракт» и «контрабас» cозвучны. Да и Чечня де-юре территория России. Кое-кто пробовал называть контрактников на западный манер – «псами войны» или «дикими гусями». Но это не прижилось. Контрабасы – лучше.

А вот чеченцев называют «чехами». Но об этом, думаю, все знают.

В 42-й мотострелковой дивизии, совсем недавно воевавшей в Чечне, солдат-контрактников было около четырнадцати тысяч. Возраст в основном от девятнадцати до тридцати, но встречались и сорокалетние. В первую войну в Чечне воевал 694-й мотострелковый батальон, который неофициально называли «Казачий батальон имени Ермолова». Отчаянно сражался, безбашенно. «чехи» его реально побаивались. Так там даже пятидесятилетние дядьки служили.

Когда Путин стал Верховным главнокомандующим, в Чечне стало меньше голодных и запуганных срочников. Воевали уже взрослые мужики, у большинства из которых за спиной была не одна война.

Но, избавившись от одной болячки, военное руководство нажило себе другую. Это только в газете «Красная звезда» контрактников называют профессиональной армией, на самом деле – это стихия. Ее не помордуешь, как солдат-срочников, не поморишь голодом.

Зимой 2000-го на моих глазах пьяные контрактники подняли c постели военного коменданта Северной зоны безопасности и чудом не набили ему морду за невыплату зарплаты. Я был свидетелем того, как осенью девяносто девятого перед отправкой в Чечню солдат-контрактник напрямую спросил генерал-лейтенанта Бабичева, почему туда посылают неподготовленные подразделения? Стоящий рядом комбат от страха впал в ступор. Мысленно он попрощался с должностью и готовился к самому худшему. Хотя, казалось бы, что может быть хуже Чечни?!

Но обошлось. Бабичев никого наказывать не стал. Среди генералов тоже ведь есть нормальные мужики. Ну а комбат, после того как мы вошли в Чечню и обустроились, на радостях пил неделю.

Кто шел в контрактники? Первая и очень немногочисленная категория – вояки. Как говорит Дима Пушкарев: «Война – она, как наркотик, – затягивает». Сам Пушкарев срочную служил «за речкой», потом несколько лет в ментовке, из которой его уволили за несдержанность и отмороженность, потом Чечня. В моей роте есть еще несколько таких, как он.

Для них война стала профессией. Для тех, кто прошел Афганистан, Приднестровье, первую чеченскую кампанию. Деньги для них – дело второстепенное. Спустить за отпуск в кабаках тридцать, сорок, пятьдесят тысяч – не проблема! Поехать к морю на такси? Легко!

Кончились заработанные потом и кровью «боевые» – новый контракт на полгода или год.

Но практически никто из них не собирается всю жизнь оставаться на контракте. Если у кого и есть такие мысли, то очень быстро пропадают. Да и отцы-командиры после военных действий оставлять у себя людей воевавших не собираются. На контрактников смотрят как на пушечное мясо недолговременного хранения. И не более.

Но есть и такие, как инструктор разведки Игорь Прибный, или просто Степаныч.

Бывший подполковник РУБОПа, пенсионер по выслуге. Ему сорок четыре года. Война – это его состояние души. В каком Степаныч здесь статусе – никто не знает, но боевые он не получает, несмотря на то что делает самую нужную и опасную работу: ищет и снимает растяжки, ползает с разведчиками к «чехам», натаскивает их, как снимать часовых, учит, как убивать ножом и еще многому другому. Я спрашиваю:

– Степаныч, ты сколько раз на войне был?

– Пять.

– Не надоело?

– Надоело.

– А чего же опять здесь?

– Профессия у меня такая, призвание. Родину защищать.

– А-аааа! Тогда понятно.

Еще есть несколько хлопцев с татуированными пальцами. Перстни там всякие, что они означают, точно не знаю, но Степаныч просвещает:

– Ага, вот это – гоп-стоп, грабеж то есть. А это – малолетка.

– Степаныч, а ты дискомфорта не испытываешь? Все-таки мент, хоть и бывший. А это – урки.

Степаныч усмехается в свои вислые хохляцкие усы:

– Ну и шшо, Алоша?

Он зовет меня Алоша. Когда Степаныч в настроении, то говорит на какой-то русско-украинско-белорусской смеси. Он называет ее балачкой.

– Это они там были расп…дяи, а здесь солдаты. У нас полстраны сидело. Если усих сидевших не брать, кто Россию захищаты буде?

Все правильно, кто тогда будет защищать Россию?

Основная категория – это те, кто поехал на войну подзаработать. В России очередной кризис.

КАК Я СТАЛ «КОНТÐАБАСОМ»

Сколько водки можно выпить за три дня? Одному. Три бутылки? Шесть? Десять? Ошибаетесь – ящик. Именно столько пустых бутылок я обнаружил однажды утром рядом с диваном. Прошедшее вспоминается с трудом, какими-то лоскутьями.

После первых пьяных суток водка идет уже как вода. Организм не реагирует на вкус и запах. Я отрываю голову от подушки, наливаю половину граненого стакана, выпиваю, отрубаюсь. через час просыпаюсь, наливаю снова и снова отрубаюсь. Ночью просыпаюсь, вспоминаю, что живу почти в прифронтовой полосе. Здесь по ночам исчезают люди, угоняют скот, взрывают дома. Решил – живым не сдамся. Сваливаюсь с дивана, доползаю до шкафа, вытягиваю карабин. Здесь же и патроны. Один загоняю в ствол. Карабин кладу под подушку. Держитесь, суки!

Днем просыпаюсь от головной боли. Подушка сползла, и голова моя лежит на деревянном прикладе. Вот блин, карабин-то мне зачем?

На пороге сидит кот. Смотрит на меня голодными, злыми глазами. Тоже укоряет, сука!

Решаю напугать неблагодарную тварь, два года назад спасенную мной от голодной смерти. Навожу на него ствол, плавно выжимаю спуск, хочу выкрикнуть – пуф-ф!

Не успел. Карабин дергается в руках, сноп пламени и дыма. Ба-бах! Бля…! Забыл про патрон.

За секунду до выстрела кот испарился из комнаты. Вот что значит пройти школу выживания! На обоях аккуратная дырочка с ровными краями. чуть не оглох. В комнате воняет порохом. Пытаюсь высчитать, какой сегодня день недели – воскресенье или понедельник. Если выходной, тогда плохо. Все соседи дома, слышали выстрел, сейчас вызовут ментовку.

Звонок в дверь раздается минут через пятнадцать. Вот, суки, быстро же они, когда не надо! Превозмогая тошноту, плетусь открывать. Я никогда не спрашиваю через дверь – кто?

Все равно, если это за мной, то найдут. Не в квартире, так на улице. Или в подъезде. Или в лифте.

На пороге стоит Гена Щекотин. В руках у него полиэтиленовый пакет с характерными выпуклостями. Видать, Гена пришел неспроста. Он – в прошлом офицер, замполит. Поговорить за жизнь – это у него в крови. Прямо с порога начинается погрузка.

– Зашел к тебе сегодня в офис, а секретарша говорит, что ты три дня глаз не кажешь. Телефон молчит. Вот я и подумал, что надо зайти. Может, заболел. Твоя-то не вернулась?

– Не-е, Ген, не вернулась. И не вернется. На прошлой неделе звонила, сказала, что разводится.

– Да-а, Леха, дела. И чего им надо, дурам? Моя тоже сбрендила, говорит, забирай вещи и уходи. Можно, я у тебя с недельку перекантуюсь? А?

– Да живи, места хватит.

Гена достает из пакета бутылку пива – «Балтика», девятка. Это значит, что сегодня я вряд ли буду трезв.

Гена смотрит на стенку, его взгляд фокусируется на отверстии. Глазастый!

– А ты чего, не успел ремонт сделать, уже дырки в стене ковыряешь?

– Соседей слушаю, у меня там прокурор живет. Так я теперь обо всех преступлениях в городе знаю.

Приятель начинает меня утомлять, хочу закрыть глаза и никого не слышать. Значит – развод, и Машка останется с ней. Никакой суд не оставит пятилетнюю дочь с отцом.

Ловлю себя на мысли, что совершенно не слушаю Генкин треп. Пытаюсь сконцентрироваться.

– Вчера вечером видел Сашку Мартынова, у нас гаражи рядом.

Вот Генка, мудак, одно слово – замполит. Никак не может коротко. Мартынова я знаю, мой гараж тоже рядом. Сашка служит в военкомате. А чего он с дырки в обоях переключился на военкомат?

– Так вот, Сашка сказал, что с Чечни будут выводить всех срочников, теперь воевать будут только профессионалы, контрактники. Военкомат уже объявил набор. Вот я и говорю, давай наших ребят наберем с десяток – офицеров, спортсменов, афганцев – и пойдем.

Перспектива посвятить свою жизнь армии как-то не улыбается. Спрашиваю:

– А на сколько контракт?

– На полгода всего. Смотри, я уже все продумал. Сейчас поживу у тебя, завтра поеду к Сашке, напишу заявление. через пару недель уеду. Моя кикимора хватится, а меня – тю-тю – нет. Где? В Чечне. Вот тогда она локти кусать и начнет. Еще и капусты срублю, обещают хорошие деньги платить, каждый день по штуке боевых закрывать.

У меня перед глазами качается потолок. А что? Может быть, это выход? Почему бы не съездить, не повоевать и, если уж погибнуть, то умереть, как мужчина, на войне!

Утром я отправляюсь в городской военкомат. Городок у нас небольшой, все друг друга знают. Встретили меня если и не хлебом-солью, то с необычайной вежливостью, и через пару недель я уже был на базе 135-го мотострелкового полка, где формировались и проходили боевое слаживание контрактные роты. Из моего города здесь человек пятнадцать, многих я знаю. У Рашида Шарипова в прошлом – Афган, он входил туда в декабре семьдесят девятого, с мусульманским батальоном. Андрей Шашорин воевал в Осетии, Митя Першин в первую войну попал в мясорубку под Орехово с Ермоловским батальоном.

Нас ждут палатки, получение обмундирования, техники, оружия. За неделю мы должны снова научиться стрелять, ползать, кидать гранаты, убивать ножом, прикладом, саперной лопатой. В нас должны проснуться рефлексы, некогда привитые в могучей и непобедимой Советской армии, но это в теории. На самом же деле первые полдня мы проводим на вещевом складе, где долго и нудно переругиваемся с пройдошистого вида прапорщиком. Обмундирование выдается по старому армейскому принципу: большим – маленькое, маленьким – большое. Мне достается бушлат шестьдесят второго размера и такая же шапка. Этот принцип в русской армии соблюдается с незапамятных времен. Скорее всего, своим внешним видом мы должны устрашить противника.

Кого-то осеняет налить прапору.

Из моей сумки извлекается фляжка со спиртом, после этого дело идет веселее. Во второй половине дня поступает команда: пристрелять оружие. Подобревшие после каши и кильки в томате российские рейнджеры тянутся в сторону стрельбища. Офицеров почему-то не видно, занятия проводит Прибный.

– Хлопцы, едем на войну. А там самый верный друг и товарищ – это ваш автомат. Вы с ним спите, ходите в сортир и, если очень повезет, даже к бл…м. Из него вам придется стрелять, чтобы защитить себя и своих товарищей. Чтобы убить врага. чтобы остаться в живых. А чтобы автомат не подвел вас в решающую минуту, он должен быть вычищен, смазан и пристрелян…

Из автомата он стреляет как бог. С правого плеча, с левого. Садит с обеих рук. Одиночными. Короткими очередями. Длинными.

После стрельбища я знакомлюсь с вверенной мне боевой единицей.

По штатному расписанию я старший стрелок БРДМ-2, то есть бронированной разведывательно-дозорной машины, или, как ее еще называют в войсках, «Бардак». Машина мне нравится, классный такой агрегат. Защищенная бронелистами, со всеми ведущими колесами, плавающая, прыгающая да еще и вооруженная двумя пулеметами. Собственно, эти-то пулеметы и ввергли меня в смущение. Срочную я служил в спортроте, пулеметы видел лишь в кино, поэтому имею о них самое смутное представление.

Как же из них стрелять?

Я сижу на броне, ногами в люке, и считаю птиц, ворон, другие здесь почему-то не водятся. Приходит мысль изучить матчасть на практике. Соскальзываю в люк, прыгаю на «табуретку». Припадаю к резинке триплекса, в перекрестье прицела вижу брезентовые палатки, снующих людей.

– Огонь!

Поочередно жму кнопки электроспуска на рукоятке вращения башни. «Та-та-та-та-та!» – в моем воображении это бьет «малый» пулемет. И следом грохочет крупнокалиберный КПВТ: «Дах-дах-дах-дах!» Представляю, как пахнет порохом, слышу, как по броне стучат стреляные гильзы. В ту же секунду понимаю: это не гильзы, по броне бьют железякой. Высовываю голову из люка. Рядом с машиной толпа офицеров. В центре некто, в костюме с галстуком и шляпе. На заднем плане мелькает испуганное лицо комбата. Меня озаряет: таким важным и с такой свитой может быть только… президент России! Прыгаю на землю.

Шляпа укоризненно качает головой.

– Это же потенциальный убийца, и таких людей вы посылаете в Чечню для наведения конституционного порядка? Понимаешь…

Ко мне подбегает какой-то подполковник, с совершенно белыми глазами.

– Кто такой?! Какого х… ты тут на людей пулеметы наводишь?

– Да я… стрелок…

– Какой мудак ему пулеметы доверил? Хотите, чтобы он всех перестрелял? Немедленно снять!

Комбат делает страшное лицо, машет рукой:

– Брысь!

Свора движется дальше. Уф-фф! Пронесло.

Спрашиваю дневального, стоящего под грибком:

– Сеня, что это было?

– Чего?..

– Кто этот, в шляпе? Главное лицо государства?..

– Нет. Хуже! Правозащитник. Из Москвы.

Под вечер разбредаемся по палаткам. В печке-буржуйке потрескивают дрова, в открытом пологе виднеется холодное звездное небо.

Утром появляется командир роты. Майор! Косая сажень в плечах. Красавец!

Прямо хоть сейчас на плакат: «Армия – это школа жизни!»

У нашего командира изрядно помятое лицо, зато он в новом комке, сверкающих гуталином берцах.

– Здравствуйте, товарищи солдаты!

– Здра-ра-ра!

Кто-то крикнул: «Генерал», кто-то: «Полковник». Шашорин, кажется, вообще послал его к матери, в общем, всем было по фигу. Ротный почему-то сразу начал кричать.

– Я, майор Дронов, буду командовать вашей ротой!

Ну что ж, командуй. Посмотрим.

Шашорин толкает меня плечом: «Смотри, у ротного трясутся колени». У нашего командира действительно наблюдался тремор конечностей. Причина, скорее всего, в глубоком похмелье.

– Бойцы, за неделю вы должны научиться воевать! Незаконные бандформирования… тра-та-тата… вы с честью… тра-та-та… мирное население… тра-та-та…тра-та-та… Нас ждут в Чечне, очень ждут! Мирные жители Чечни устали от войны… тра-та-та ждут, когда вы освободите их от ваххабитов… Руководство государства приняло решение!.. тра-та-та…

– Блин, где-то я уже это слышал.

После завтрака мы чистим оружие, собираем. Потом разбираем и снова чистим. Новенькие автоматы пахнут железом и ружейным маслом.

К вечеру пошел дождь. На сапоги налипли комья грязи, бушлат стал похож на тряпку, которой вымыли пол. Пропахшая дымом палатка кажется раем. Пришлось выделить всем по пятьдесят грамм из заветной фляжки.

Ночью проснулись от стрельбы. часовой застрелил корову, которая ночью не захотела остановиться на окрик «Стой! Стрелять буду!» и при выстреле в воздух рванула с перепугу на часового. «Нарушитель» был убит.

Утром корова была отправлена на кухню, а бдительный часовой на утреннем построении получил благодарность от командира роты и пожизненный позывной – Убийца.

После построения Прибный придумал развлекалочку. Приказал притащить с кухни внутренности убиенного животного. Коровьи кишки затолкали в солдатское обмундирование. Нам ставилась задача – обыскать чучело и найти спрятанные документы.

Копаться в осклизлых кишках неприятно, но надо через это переступить, иначе как потом убивать людей, то есть бандитов?

Степаныч много рассказывает о первой чеченской и о новогоднем штурме Грозного. Большие потери были потому, что мальчишки-срочники были не готовы убивать, их не готовили к войне в собственной стране.

Прибный вбивает в наши головы:

– Разведка называется разведкой не потому, что быстро бегает, бесшумно ползает и метко стреляет. Разведка выполняет специальные задачи – те, которые никакой суперловкий и супербыстрый спортсмен выполнить не сможет в силу их полной аморальности. Настоящий разведчик, чтобы не засветить группу, должен суметь убить невинного человека. Пусть даже это будет женщина или ребенок. И делать это надо спокойно, без истерик, соплей и сантиментов. Настоящий разведчик ради выполнения боевой задачи должен уметь преступать закон. Иногда врать. Поступаться принципами морали! Забыть о том, что такое хорошо и что плохо! Ради одного – выполнения боевой задачи! Получения информации или уничтожения противника! Это надо запомнить всем.

Мы дружно киваем головами. Все понятно. Хотя лично мне непонятно. Как это: убивать детей?! Мы что, беспредельщики? Или фашисты?

– Перекур.

Мы закуриваем. Прибный прячет сигарету в кулаке, чтобы не был виден огонек. Ловлю себя на мысли, что копирую его жесты.

Степаныч докуривает сигарету, бережно заворачивает ее в клочок бумажки, прячет в карман.

– Продолжим, головорезы.

Мы сдержанно гогочем.

– При работе с объектом, его задержании, допросе, конвоировании вы должны задавить в себе все чувства к нему, иначе появится психоэмоциональная зависимость. Рано или поздно вам станет его жалко, потом начнете ему сочувствовать, потом появится желание помочь. В конечном итоге, вы просто не сможете заставить себя нажать на спусковой крючок. Или наоборот. Сначала объект вызовет антипатию, потом стойкую неприязнь, потом ненависть. В итоге вместо хладнокровного проведения операции начинается фейерверк эмоций. А где эмоции, там нет места трезвому расчету и прогнозированию ситуации. Это почти всегда ведет к срыву операции.

Я начинаю размышлять: смогу ли я убить ножом? Не животное, а человека? И отвечаю без колебаний. Да! Смогу! Мысль об этом почему-то не заставляет содрогнуться.

Так прошло семь дней.

…Однажды утром нас разбудил прапорщик – старший по лагерю. Было жутко и холодно. В морозном ноябрьском небе, над огромным военным муравейником, над заиндевелыми стволами пушек и пулеметов бронемашин, косящихся в сторону гор, над трубами остывших буржуек тускло мерцала луна – солнце мертвых. Не хватало только красноликого всадника с копьем и Сатаны, разрушающего город.

Тайный отпуск майора Самолетова

Генрих Ирвинг

Сознание вернулось к Самолетову мгновенно, без перехода, без всякой сумеречной мути. Еще секунду назад в его голове была пустота, и вдруг, как по щелчку выключателя, нейроны в мозгу Евгения Львовича выстроились в правильные цепочки и подключили органы чувств. Первыми возобновили работу слух и осязание. Осязание подсказало, что он сидит привязанным к стулу, а возвращение слуха наполнило пространство вокруг пленника голосами. К помощи зрения Евгений решил пока не прибегать и остался сидеть с закрытыми глазами, с безвольно поникшей головой.

Рядом с Самолетовым разговаривали двое мужчин.

– Наши боссы в Лэнгли определенно рехнулись. Ну скажи на милость, какие тайны может знать эта образина? Что вообще секретного может знать какой-то полицейский из Сибири? Он, кстати, еще не очнулся?

– Пока вроде бы нет.

– Даю гарантию, – послышалось бульканье жидкости из бутылки, – главная тайна нашего «нового друга» – это возраст, в котором он в первый раз занялся онанизмом.

Собеседник вульгарного незнакомца засмеялся. Шутку оценил.

«Это американцы, – догадался Евгений Львович. – Только они считают пошлость в разговорной речи неотъемлемым признаком свободы слова и демократии».

– У него, кажется, веко дернулось, – заметил один из похитителей.

– Женя, – Самолетова легонько похлопали по щеке, – или ты сейчас подашь признаки жизни, или мы тебе на работу сообщим, что ты без разрешения начальства за границу выехал.

Евгений Львович бросил притворяться и открыл глаза.

Прямо перед ним стоял высокий седовласый мужчина лет сорока, одетый в рубашку-поло с расстегнутым воротом. Немного поодаль, на стуле, с бокалом виски в руке, сидел второй американец, в темных очках, в светлом пиджаке при галстуке. У обоих похитителей к одежде были прикреплены пластиковые карточки с именами.

«ЦРУ США. Специальный агент Джон», – прочитал Самолетов у седовласого. Щеголь на стуле оказался агентом Гарри.

«Строго у них, в ЦРУ, – решил Евгений Львович. – У нас бейджики только перед приездом большого начальства нацепляют, а тут, видать, постоянно носят».

– Что-то ты нерадостный, Женя. Переживаешь, что к нам попал? – «участливо» спросил агент Джон. – Ты не горюй, Женек! Мы с тобой немного поработаем и отпустим. Мы же не изверги какие-то, хорошему человеку отпуск портить.

«Влип!» – подумал о себе как о ком-то постороннем Самолетов.

– Майк! – властно позвал человек с бокалом. – Заходи, пора за дело браться!

В комнату вошел огромный, обнаженный по пояс лысый негр с резиновой дубинкой в руках. Эбонитовая кожа палача лоснилась от пота, накачанные анаболиками мышцы угрожающе бугрились. Бейджик «Майк» был прицеплен к поясу широких, свисающих сзади штанов.

«Вот теперь точно влип! – пленник облизал пересохшие губы. – Бить будут, сволочи. Дернул же меня черт приехать на этот остров Родос! А ведь как все хорошо начиналось!»

Началось все в Новый 2014 год, который Евгений Львович встречал в кругу семьи. Результатами прошедшего года глава семейства был доволен: его повысили в должности до начальника штаба районного отдела полиции, дети хорошо учились, со здоровьем проблем не было. Отношения с супругой, Натальей Павловной, неприятностей не предвещали.

Примерно часа в три ночи, когда дети ушли спать, жена, как бы между прочим, заявила, что ждет исполнения своей давней мечты.

– Я готов! – бодрячком встрепенулся Евгений. Он, наивный, подумал, что жене взбрело в голову заняться в новогоднюю ночь любовью.

– Если готов, то купишь мне в этом году норковую шубу. Длинную. С капюшоном.

– Наташа, ты представляешь, сколько такая шуба стоит? – начал было сбитый с толку Самолетов.

Начал – и тут же проиграл. Наталья Павловна была хорошим стратегом, и в семейных спорах счет был неизменно в ее пользу.

– Хорошо, Наташа, я согласен, – после скоротечного выяснения отношений сдался Самолетов. – Будет тебе шуба. Но на какие шиши? Потратим деньги, которые отложили на ремонт квартиры?

– Женя, не волнуйся, я все продумала! Никакие ремонтные деньги трогать не будем. Мы поступим проще, как все нормальные люди: поедем в отпуск в Грецию и там все купим. В Греции, в сезон летних распродаж, отличная шуба обойдется нам не дороже полутора тысяч евро.

– Полторы тысячи евро – это сколько в рублях? – подавленно осведомился Евгений.

– Немного. Семейный бюджет выдержит.

В начале марта супруги забронировали тур на двоих на остров Родос. Сына и дочь-студентку решили с собой не брать, да они и не выказывали особого желания поплескаться в море под пристальным надзором родителей. Дома нравоучения надоели.

Беда пришла, откуда не ждали: уже в апреле, в связи с присоединением Крыма и обострением отношений с Украиной, всем полицейским России запретили выезд за границу.

– Неужели во все страны запретили? – Наталья Павловна была ошарашена такой подлостью правительства. Шуба, долгожданная шуба, уплывала прямо из-под носа.

– Только в Китай и Вьетнам можно.

– Ты издеваешься, Женя, какие во Вьетнаме шубы? Какой Китай? Меня в китайской шубе все знакомые засмеют. – Наталья представила, как подружки зубоскалят, обсуждая ее в ощипанной китайской шубенке, и застонала от отчаяния: – Только не в Китай! Ни за что!

У Самолетова и самого на душе было невесело. Он уже морально настроился понежиться на ласковом средиземноморском бережку, попить хорошего вина, поглазеть на древние замки, а тут на тебе, такой облом!

– Женя, я что-то не пойму, а в честь чего вам выезд за границу запретили? Раньше же ничего подобного не было.

– Говорят, что за границей против нас сотрудники западных разведслужб готовят провокации.

– Чушь какая-то! Кому вы там нужны.

– Да все это понимают, Наташа! Не в провокациях дело. Этим летом в Крыму туристов явно поубавится, вот нам и намекают, куда надо ехать отдыхать. Представь, в стране миллиона два сотрудников силовых ведомств, плюс члены их семей. Даже если треть из них поедет в Крым, то все санатории на полуострове будут заполнены, и экономика Крыма безболезненно выдержит переходный период. Это политика, дорогая, тут ничего не поделать!

– Плевала я на твою политику, понял! Оставайся дома, без тебя поеду. – Наталья взбешенной пантерой прошлась по дому, прикидывая, как бы ей не пролететь с шубой. – Кстати, а как насчет того, что у нас уже тур оплачен?

– Сказали, что турагентства все вернут. Кто хоть копейку себе оставит, всех позакрывают. Да ты не волнуйся, Наташа, получим назад деньги и купим тебе шубу.

– Ну уж нет! Я уже на отпуск настроилась. Если ты не поедешь, то сына с собой возьму.

– Нет! – раздался из дальней комнаты вопль подслушивавшего отрока. – Гальку с собой бери!

– У Гали экзамены будут, она поехать не сможет. Ладно, если с тобой, Женя, не получится, то я одна съезжу, отдохну от вашего дурдома.

– Поезжай, – пожал плечами Самолетов.

Он был уверен, что без него супруга никуда не полетит.

Но что-то нехорошее закралось в душу. Какие-то сомнения стали одолевать его: «А вдруг Наташка рискнет и поедет без меня? Что она там делать будет, скучать или…»

На службе Евгений Львович нашел повод поговорить с одной сослуживицей, годами немного постарше его Натальи. Коллега эта, как слышал Самолетов, в прошлогодний отпуск ездила одна, без мужа, который остался сдавать какой-то шибко важный строительный объект.

– Ты не в Греции давеча отдыхала? И как там?

– О! – сослуживица картинно закатила глаза. – Слов нет, как там классно! Средиземноморские острова – это рай на земле!

– Ни с каким там греком не познакомилась? – игриво подмигнул Самолетов.

– Какие греки, Евгений Львович, там русских мужиков полным-полно! И все как на подбор: и холостые, и при деньгах. Но я девушка строгих правил, от мужского общества держалась подальше. Так что намеки ваши беспочвенны!

Сослуживица так засмеялась, что было понятно: у мужа ее, после этой Греции, отростков в рогах заметно прибавилось. Ветреная была коллега. Не то что Наталья.

«А с другой стороны, Наталья что – не женщина, что ли? – все больше и больше мрачнел Самолетов. – Вино ведь на отдыхе всем голову кружит. Пойдет Наташка после пляжа в бар, познакомится там с каким-нибудь нефтяником, у которого все карманы евро набиты. Он ее коктейлем угостит, потанцуют, погуляют вдоль берега моря… При желании даже в отель можно не возвращаться. На любом пляже пустых лежаков полным-полно».

Как ни гнал от себя Евгений Львович дурные мысли, все равно они лезли в голову.

«Одну жену отпускать нельзя, – решил Самолетов. – Даже если она святая, то все равно нельзя. Даже если она будет себя вести на отдыхе как примерная пионерка, то и тогда нельзя. Ни к чему рисковать на ровном месте. Пусть лучше дома посидит, ремонтом займется».

Но не тут-то было! Наталью Павловну свернуть с намеченного пути оказалось так же невозможно, как плевком остановить паровоз.

– Черт с ним, едем вместе! – окончательно сдался не выдержавший натиска муж. – Напишу в рапорте на отпуск, что проведу его в деревне у родителей, а сами рванем в Грецию. Бог не выдаст, свинья не съест!

Весной 2014 года все российские туристы, намеревающиеся отдохнуть в странах Европы, находились в подвешенном состоянии. Каждый день телевидение доносило до них вести о введении странами Евросоюза все новых и новых санкций в отношении России и ее отдельных граждан. К лету супруги Самолетовы стали серьезно опасаться, что развитие событий пойдет по худшему для них сценарию: либо страны ЕС запретят русским въезд на свою территорию, либо собственное правительство запретит выезд из страны.

Призрак «железного занавеса» возвращался. Санкции крепчали.

Второго июня украинские войска пошли на штурм Славянска, но получили там по зубам и на время затихли, зализывая раны и готовясь к новому наступлению.

Посмотрев репортаж об отражении атак на Славянск, Евгений Львович воскликнул:

– Все, привет, это начало гражданской войны! Теперь они не успокоятся, пока не разгромят повстанцев.

– Не могли они немного попозже войну начать, когда мы уедем! – сокрушалась Наталья. – Теперь точно границу перекроют. Далась Евросоюзу эта Украина, нашли из-за кого санкции вводить! Что-то когда они наш газ воровали, на них никто санкции не накладывал.

– Они же наш газ воровали, вот вся Европа и закрывала на это глаза. Попробовали бы хохлы у немцев газ спереть, те бы их живо придушили…

По телевизору между тем шел репортаж, что украинские националисты клеймят всех русских словами «ватники» и «колорады», мол, все русские ходят в стеганых телогрейках с георгиевскими ленточками на груди. «Колорадо» звучало из уст вчерашних братьев-украинцев особенно глупо, ведь колорадский жук-вредитель пришел на их поля не из России, а из горячо любимой Америки.

– Я думаю, Наташа, что в этом году нам выехать удастся, а вот на следующий год границу точно перекроют.

– Женя, – супруга обняла мужа, потерлась носом о его щеку, – если опасно, то черт с ней, с шубой, давай никуда не поедем! Посмотри, что в мире делается! Везде нас, русских, притеснять будут.

– Не говори ерунды и не путай бытовые отношения с политикой! Кто тебя в Греции притеснять будет, служащие отеля, что ли? Или торговцы сувенирами? Мы едем в самую дружелюбную к русским страну Европы, а не на Украину. Это на Украину теперь русским въезд запрещен, а в Грецию – добро пожаловать! Особенно, если деньги есть.

Будучи штабным офицером, Евгений Львович подошел к обеспечению безопасности отъезда со всей ответственностью. Уже за месяц до начала отпуска он, как бы между делом, оповестил всех сослуживцев, что этим летом будет отдыхать у родителей в отдаленной глухой деревне в соседней области. Сотовой связи в этой деревне нет, так что удивляться его отсутствию в зоне доступа не стоит. Тщательное изучение документов о запрещении сотрудникам полиции выезда за границу показало, что официального приказа на этот счет нет, а есть только директива с «рекомендациями». Отсутствие приказа гарантировало, что из МВД в пограничную службу не передали списки сотрудников, которым запрещен выезд за рубеж, то есть граница для него открыта.

«Итак, – рассуждал Самолетов, – я ухожу в отпуск и на две недели выпадаю из зоны общения с внешним миром. За две недели, надеюсь, катастрофы не произойдет, так что мое отсутствие в стране никто не заметит».

Под «катастрофой» Евгений подразумевал начало войны между Украиной и Россией или общегосударственный мятеж по примеру киевского майдана. Об опасностях, которые могут подстерегать российского полицейского в стране НАТО, он даже и не думал. Да и совершенно никто в стране не верил, что западные разведки спят и видят, как бы им опорочить честь какого-нибудь сотрудника ГАИ из поселка на реке Чулым.

И вот в середине июля долгожданный час настал, и супруги Самолетовы совершили семичасовой перелет из Новосибирска в аэропорт города Родос. Побег состоялся. Отпуск начался!

Евгений Львович и Наталья были за границей в первый раз. Они морально приготовились удивляться, но, что чудеса начнутся так быстро, честно говоря, не ожидали: вместо придирчивого и бдительного таможенного контроля не было ничего. Ничего в прямом смысле слова. Никто, ни единый служащий, не поинтересовался содержимым их багажа. Мало того, на всем пути от трапа самолета до выхода из аэропорта им не встретилось ни одной рамки металлоискателя. К туристам греки относились исключительно лояльно.

В автобусе, развозившем гостей острова по отелям, была приятная прохлада. За окном слева простиралось безбрежное море, справа высились горы, расчерченные рядами оливковых деревьев. Экзотика! А после серой мрачной Сибири действительно сказка.

Но все это только начало. Минут через десять автобус въехал в город Родос, который встретил туристов высоченными крепостными стенами и средневековыми башнями Дворца Великих Магистров.

– Мать его, – пробормотал пораженный Евгений, – это же настоящая крепость! Как на картинке!

И крепость эта была впритык от дороги, метрах в пяти от окна. Напротив въезда в цитадель, в порту, стоял военный катер, немного подальше высились громады океанских лайнеров.

Самолетов как-то в детстве побывал на Красной площади в Москве и был не мало удивлен тем, что она в действительности гораздо меньше, чем казалась по телевизору. Кремль на него впечатления не произвел. Здесь же был обратный эффект – Старый Родос пленил Евгения Львовича, очаровал, околдовал, одурманил. Ему захотелось немедленно выйти из автобуса и проверить, что же скрывается за крепостными стенами, не ходят ли по узким улочкам рыцари в сверкающих доспехах, не продают ли на главной площади невольников.

– Мать его, стоило рискнуть, чтобы увидеть такое!

– Женя, – прервала восторги супруга, – что ты всю дорогу лаешься, как сапожник! Сиди тихонько и слушай гида.

Сопровождающая туристов девушка заученно вещала:

– На том месте, где вы можете сейчас видеть колонны с оленями, по преданию, стояла огромная статуя бога Солнца – Колосс Родосский. Еще в древние века, во время землетрясения, статуя была разрушена, но ее восстановили. Потом она еще раз сломалась, и чинить ее уже не стали.

– Наташа, что мне ее слушать, она же чушь несет! Как можно «чинить» одно из чудес света? Электропроводку в нем поменять, что ли? Статуя сломалась! Бред какой-то.

Если бы Евгений Львович был опытным туристом, то он бы знал, что гиды, как правило, рассказывают свою версию исторических событий и ради пущего эффекта привирают кто во что горазд. Опытные туристы гидов не слушают, а все полезные сведения узнают из путеводителей.

Отель, где разместились Самолетовы, был расположен километрах в пяти от города Родоса, на берегу уютной бухты. В отеле супругам понравилось абсолютно все: номер, обслуживание, еда в столовой. Немного передохнув после перелета, они отправились на море.

– Что скажешь? – спросила вечером Наталья. – Не жалко, что столько денег вбухали?

– Знаешь, дорогая, я ощущаю себя дураком. Столько лет мы имели возможность ездить по заграницам, а сидели дома. Теперь, когда мы поняли, какой должен быть настоящий отдых, все накроется медным тазом.

– Ты думаешь, границу перекроют?

– Сама послушай! – Евгений Львович прибавил звук у телевизора.

Шла новостная программа Би-Би-Си. Кадры заседания украинского парламента перемежались с кадрами боевых действий на Востоке Украины. О чем говорили дикторы, было не понять, супруги английского языка не знали, но каждое третье-четвертое слово было «раша». Вся передача: «раша», «раша», «раша». И каждый раз это слово произносилось или с презрением, или с ненавистью, или с угрозой.

Английских репортеров сменили украинские политические деятели, дававшие интервью на родном языке. Судя по интонациям, хорошего о России они тоже ничего не говорили.

– Послушай, Женя, а почему все говорят, что украинский язык родственный нашему? Я ничегошеньки не поняла, что этот лысый толковал.

– Он говорил, что русские – это исторически главные враги независимости Украины.

– Вот ведь сволочи, столько лет на нашей шее сидели, и нас теперь во всем винят! Нужна нам эта Украина! Давно бы границу перекрыли и выгнали бы всех их гастарбайтеров назад. Жень, а ты что, по-украински понимаешь?

– А чего тут понимать! У этого кролика только что жало змеиное изо рта не высовывается, а так весь ядом исходит. Все, других событий в мире нет? Только мы и Украина? Асад больше не актуален, в Ираке мир наступил? А мы еще жалуемся, что у нас все события предвзято показывают. Тут то же самое, только с другой стороны.

Выключив телевизор, супруги пошли в бар, где, выпив по паре коктейлей, забыли о политике.

Несколько дней Самолетовы посвятили пляжному отдыху. Соседями по облюбованному им лежаку частенько оказывалась семейная пара с Урала. Мужчина представился Григорием, бывшим военным. Жену звали Вера.

Григорий на Родосе вел жизнь человека-амфибии. Приходя на пляж, он надевал маску, ласты и уходил исследовать подводный мир. Отсутствовал он подолгу, иногда больше часа. Супруга его предпочитала нежиться на солнце.

Волей-неволей русские разговорились о политике и санкциях.

– Женя, – посоветовал новому знакомцу отставной военный, – могу тебе дать дельный совет: спрячь пульт от телевизора и не смотри никаких новостей.

Ничего хорошего западные телекомпании о России не скажут. Отдыхай, наслаждайся жизнью, а с Украиной как-нибудь без тебя разберутся.

– А если война начнется?

– Кого с кем? Кто будет воевать с Россией, у которой есть ядерное оружие и решительный президент? Украина на нас нападет, решит Крым силой отобрать? Так для них это самоубийство – недели не пройдет, как наши танки в Киев войдут. Или думаешь, войска НАТО в Севастополе высадятся? Ничего подобного не будет. Никакая Украина, ни с Крымом, ни без Крыма, НАТО даром не нужна. Им нужна безопасность газовой трубы, а не территориальная целостность государства, где местные олигархи не могут выяснить, кто из них главнее. А то, что нас американцы с англичанами не любят, так, по большому счету, им и любить-то нас не за что.

Мы же не голландцы какие-нибудь, чтобы им сапоги лизать.

– А Украина…

– Женя, – жестко перебил Самолетова Григорий, – никакой Украины как единого сложившегося веками государства нет, не было и не будет. Есть две части Украины: одна из них – Восточная, которая не знает, чего больше хочет – жить задарма за счет Запада или по старинке с России соки сосать. А другая часть – это Западная Украина, исторически часть Польши. Так вот, западные украинцы нас всегда ненавидели и будут ненавидеть. На кой черт Сталин их присоединил, до сих пор ума не приложу.

– Мужики, – вмешалась жена Григория, – вам больше поговорить не о чем? Идите лучше пива попейте, а то на вас уже люди стали оборачиваться.

Самолетов последовал совету бывшего военного и телевизор больше не включал.

На пятый день отпуска Евгений Львович и Наталья решили съездить в город. К услугам экскурсоводов, после рассказа о сломанном Колоссе Родосском, прибегать не стали.

Ранним утром, пока не наступила изнуряющая жара, они на обычном рейсовом автобусе доехали до центра города Родос. Неподалеку от конечной остановки высились крепостные стены, так влекущие Евгения Львовича. С другой стороны дороги пестрели витринами магазины модной одежды. Посоветовавшись, супруги решили, что вначале осмотрят Старый Город, а в оставшееся время походят по магазинам.

На входе в крепость, около арочных ворот, среди потока туристов суетились женщины в длинных цветастых одеждах, играли на гармошке смуглолицые дети. Евгений не захотел идти мимо попрошаек и свернул направо, вдоль крепостной стены. Благо посмотреть там было на что!

Высота и мощь стен крепости Родос поражала. Но еще более удивился провинциальный полицейский фортификационному устройству Старого Города. До того, как шагнуть под стены Родоса, Евгений Львович полагал, что «крепостной ров» – это нечто наподобие канавы, вырытой с наружной стороны крепости. Но оказалось все не так. Древние строители Родосской крепости не могли возвести ее на возвышенности, так как крепость должна была защищать гавань, то есть низину. Высота стен также была ограничена технологиями средневековья, когда не было ни подъемных кранов, ни бетона. Венецианские военные архитекторы, по заказу крестоносцев возводившие укрепления, пошли другим путем – периметр города они обнесли широким глубоким рвом, скаты которого обложили массивным камнем. Со стороны города венецианцы возвели невысокую стену, а с другой стороны рва ничего строить не стали. Теперь завоевателям, чтобы проникнуть в город, необходимо было вначале спуститься в ров, а потом каким-то образом карабкаться на стены, уходившие в небеса. И все это под обстрелом, под градом камней и пуль. Немудрено, что Родосская крепость за три столетия выдержала множество штурмов и осад.

Евгений Львович радовался прогулке как мальчишка. Каждый рыцарский герб, каждая башня вызывали у него неподдельное восхищение. Наталье же поход вдоль бесконечной стены стал быстро надоедать. Ничего достопримечательного во рву она не заметила.

– Женя, давай отсюда выходить, – потребовала супруга после очередного поворота. – Посмотри вокруг, мы одни тут бродим!

Самолетов уже и сам понял, что опрометчиво свернул с главной дороги. Под палящим солнцем восторгов у него поубавилось, а главное, было совершенно непонятно, как же выбраться из этого рва. Не назад же идти!

– Наташа, что ты ныть начала! Можно подумать, каждый день вдоль такой крепости ходишь! Потерпи немного, сейчас подойдем к другому входу в город. Представь лучше, каково было древним воинам в полном облачении стоять на этих стенах.

– Воинам твоим деньги платили, а я задарма за тобой уже битый час по солнцепеку плетусь.

Но тут показался мостик, перекинутый от городских ворот, и супруги поднялись наверх, где за крепостной стеной бурлила жизнь и процветала торговля всякой всячиной.

В Старом Городе, ориентируясь по указателям, Евгений вывел жену к площади с фонтаном.

– Удобное место встречаться, если потеряешься, – заметил он. – Посмотри, сколько тут вокруг всяких ресторанчиков.

Словно уловив, о чем он говорит, от каждого заведения к ним направилось по зазывале. На всех мыслимых языках они стали наперебой предлагать зайти внутрь, покушать, попить вина. Некоторые из зазывал говорили по-русски.

– Пошли отсюда! – Наталья устала от этой экскурсии, ей хотелось вернуться в отель, в тишину и прохладу. Бесцеремонные зазывалы ее просто пугали. Навязчивость их вызывала раздражение.

Быстрым шагом покинув площадь с фонтаном, супруги вышли на прямую, как стрела, но неширокую улицу Рыцарей. До Дворца Великих Магистров, конечной точки их путешествия, оставалось совсем ничего, пара кварталов.

На главной улице Родоса Самолетовы разделились: потерявшая всякий интерес к памятникам средневековья Наталья пошла вперед, а Евгений Львович немного отстал, фотографируя на память всех горгулий на фасадах зданий.

У какого-то проулка, ведущего во дворы, Евгений почувствовал несильный укол в спину. Он даже не успел обернуться и узнать, что происходит, как потерял сознание. Последнее, что запечатлел его угасающий мозг, была фигурка ничего не подозревающей Натальи, отдалявшейся все дальше и дальше.

Открыв рот в немом крике, Евгений Львович стал заваливаться набок, но двое шедших позади мужчин ловко подхватили его под руки и завели-занесли в узкий проулок между домами.

Дойдя до входа во Дворец Магистров, Наталья обнаружила, что любимый муж пропал. За те несколько секунд, пока она беспомощно озиралась по сторонам, какие только мысли не посетили ее! О чем только она не подумала! Но факт оставался фактом – муж бесследно исчез, растворился, бросил ее одну в чужом, полном опасностей городе.

«Если это шутка и он где-то спрятался, чтобы посмотреть на мою реакцию, то сегодня настанет последний день в его жизни, – решила Наталья Павловна. – Я сама, собственноручно убью его. Лучше отсижу в местной тюрьме, но такого издевательства над собой терпеть не буду!»

Прошла минута, другая, но провинившийся супруг не появлялся.

«А если с ним стало плохо и его увезли в больницу? Может, у него сердце прихватило, а я о нем всякие гадости думаю?»

Потоптавшись на одном месте, Наталья в поисках мужа пошла обратной дорогой, в начало улицы. Она пошла бы и дальше, но была у Натальи Павловны одна особенность: она совершенно не могла ориентироваться в незнакомом городе. Посмеиваясь, муж называл это «пространственным кретинизмом».

Возвращение к исходной точке ничего не дало. Супруга не было.

Еще не осознав наступившую катастрофу, одинокая русская туристка вернулась к Дворцу.

«Мать его! – как и все сибирячки, в стрессовой ситуации Наталья переходила на ненормативную лексику. – Я так по этой улочке буду до ночи шастать туда-сюда. Надо что-то делать. Может, попросить помощи у полицейского?»

И тут до нее дошло, что любая просьба о помощи к официальным властям обернется для мужа большими неприятностями: в отпуск-то он уехал нелегально, втайне от начальства. Местная полиция, конечно же, начнет поиск Евгения Львовича, но информация об этом инциденте просочится в российское консульство, оттуда в Москву – и все, карьера мужа в МВД будет досрочно окончена. Выгонят без выходного пособия.

Рядом с застывшей у ворот Дворца Натальей прошла группка девушек, разговаривавших между собой по-русски. Встрепенувшись, она догнала соотечественниц и спросила, как пройти на площадь с фонтаном, вокруг которой расположено множество ресторанчиков и кафе.

Посмеиваясь, девушки указали ей дорогу и объяснили, куда нужно будет повернуть. Отойдя на несколько шагов, Наталья услышала, как одна из девчонок бросила ей вслед: «Колорадо!» Но значения этому не придала. Жара и обреченность притупляют бдительность.

Доверчивая Наталья пошла в указанном направлении и быстро заблудилась в дебрях Старого Города.

Так уж устроен исторический центр Родоса, что, свернув с оживленной улицы с рядами сувенирных лавок и навязчивыми продавцами, попадаешь в совсем другой мир, где время остановилось в период правления крестоносцев. Здесь пред взором любопытного путешественника предстанут выстроенные пятьсот лет назад дома, в которых, как ни странно, до сих пор живут люди. Здесь полно разрушающихся зданий и снуют субъекты подозрительной наружности. Здесь не место для прогулок одинокой женщине.

Мобилизуя остатки силы воли, Наталья бодрым шагом пошла куда глаза глядят, лишь бы выбраться в людное место.

«Значит, так, – рассуждала она, – муж сказал, что если потеряемся, у фонтана самое удобное место для встречи. Я пошла к фонтану, а пришла черт знает куда. Меня сюда направили девушки с желто-голубыми ленточками. Украинки. Зря я купилась на родную речь, ох зря! Специально ведь, стервы, в другую сторону дорогу указали. Мстят за Крым, что ли»

И тут перед ее глазами предстала знакомая улица Рыцарей, на которую она вышла из какой-то подворотни. Ура, победа! Оживившаяся Наталья уверенно пошла в центр города и через несколько минут самостоятельно вышла на площадь с фонтаном.

Но мужа, горячо любимого супруга, тут не было. Призрачная надежда на встречу в оговоренном месте растаяла, как туман над утренним морем. А жаль, она уже была готова ему все простить.

Обессилевшая Наталья Павловна подошла к фонтану, опустила в прохладную воду руки. Что делать дальше, она не знала.

– Вам нужно уйти с солнцепека, – раздался приятный мужской голос за спиной. – Пойдемте к нам в ресторан, посидите в тени, отдохнете.

Наталья обернулась. Перед ней стоял пожилой усатый мужчина в белоснежной рубашке и черных брюках. Лицо незнакомца внушало доверие.

Наталья Павловна посмотрела на свои покрасневшие плечи, кивнула в знак согласия и покорно пошла следом за обычнейшим зазывалой, тонко уловившим беспомощность в ее поведении.

«Просто посижу, ничего заказывать не буду. Стакан воды, поди, бесплатно дадут».

Официант пристроил русскую туристку за отдельный столик на веранде второго этажа, ненавязчиво положил перед ней меню на русском. Через пару минут он появился снова и предложил сделать заказ.

«Пожалуй, стоит перекусить, а то с самого утра маковой росинки во рту не было. Закажу совсем немного, так, чисто символически: салатик и кофе».

Выслушав заказ, официант осведомился, какое вино будет пить гостья: красное, белое, розовое?

Наталья, «на автомате», выбрала розовое.

«Черт, зачем я вино-то заказала? Да ладно, с одного бокала со мной ничего не будет».

За обедом, рассматривая в ожидании мужа площадь, Наталья краем глаза изучала веранду. Периодически на ней появлялся крепкий кудрявый мужчина лет тридцати пяти, лично приносивший счет посетителям. Официанты называли его Димитрис.

Доев и допив, Наталья полезла в сумочку и с ужасом вспомнила, что у нее с собой нет местной валюты. Да откуда ей появиться, если за все покупки в отпуске всегда рассчитывался муж!

Счет за скромный перекус потянул на двенадцать евро.

«Офигеть! Ну и цены здесь! Салат с креветками, кофе и бокал кислого вина – двенадцать евро. И тех, как нарочно, нет. И мужа, с деньгами или без денег, нет! Что за день такой!»

Заметив, что у посетительницы какие-то трудности, Димитрис с улицы позвал русскоговорящего зазывалу.

– Элла! – воскликнул тот, узнав в чем дело. – Совсем нет денег? Нисколько?

– Элла! – вторили ему официанты. – Как можно кушать, если с собой нет денег? А что в сумке?

Димитрис бесцеремонно отобрал у Натальи дамскую сумочку и вытряхнул ее содержимое на стол. Оказалось, что в кошельке есть две тысячерублевые купюры и несколько российских монет. Евро не было ни цента.

– Забирайте две тысячи, и хватит с вас! – взбрыкнула Наталья. – Две наших тысячи – это больше, чем ваших сорок евро. Сдачу себе оставите.

– Какую сдачу! – возмущались рестораторы. – Где мы тебе эти рубли обменивать будем, у нас их ни один банк не примет! Ты, если такая умная, вначале бы обменяла свои бумажки на евро, а потом бы есть садилась. Если не заплатишь, мы сейчас полицию вызовем. Тебя в тюрьму посадят!

– Вызывай кого хочешь! – парировала Наталья. – Сказано тебе, нет денег, и точка!

На шум и гам пришел управляющий рестораном. Не успел он сказать свое веское слово, как на веранду поднялся полицейский в форменной бейсболке.

Все разом стихли. Вмешательства в конфликт полиции никто не хотел: Наталья боялась подставить мужа, а рестораторы не желали портить репутацию заведения.

Сев за столик, полицейский закурил, сделал ближайшему официанту заказ. Управляющий жестом позвал Наталью за собой.

– Значит так, – через переводчика сказал он, – если у тебя нет денег, то до вечера будешь работать на кухне. Если не согласна, то мы обращаемся в полицию.

– Жлобы! Позоритесь из-за каких-то двенадцати евро!

Но делать было нечего, и Наталья пошла в подсобку.

На кухне «новенькую» поставили на самую грязную работу: очищать и мыть тарелки, сковороды и кастрюли. На этом посту она сменила молодую светловолосую женщину, переместившуюся на протирку посуды. В волосах у светловолосой было две заколки: голубая и желтая. Говорила она, обращаясь к еще одной женщине, по-украински. Наталья так решила, что по-украински.

Светловолосая посудомойка сразу же невзлюбила Наталью: пару раз заставила перемыть совершенно чистые тарелки, специально опрокинула ей на ноги таз с мыльной водой, к месту и не к месту злобно, сквозь зубы шипела: «Колорадо!»

Час-другой Наталья не обращала внимания на придирки, потом ей это стало надоедать. Но поговорить со злобной соседкой, словесно выяснить отношения она не могла – трудна и непонятна была для Натальи «украинская мова».

«Чего она, сволочь, ко мне придирается? Что я ей-то плохого сделала? – внутренне негодовала Наталья Павловна. – Понятно было бы, если бы ей зарплату из-за меня урезали. Так я на ее заработок не покушаюсь. И к присоединению Крыма я отношения не имею».

На кухню зашел Димитрис, налил себе горячего чая, сел в углу, рассматривая новую работницу.

Наталья показалась ему хрупкой, поникшей и беззащитной. Но зря, зря он так подумал! Внешность обманчива. Наталья Павловна была женщиной крепких сибирских кровей. В роду у нее все умели за себя постоять.

«Или я сейчас им дам отпор, или они меня заклюют, и я до вечера не доживу», – решила Наталья.

Она опустила в воду полотенце, сложила его вдвое и скрутила в плотный жгут. Получилось подобие гибкой, но увесистой дубинки.

«Кто первый начнет, тот и получит». – В глазах Натальи Павловны появился стальной отблеск, губы сжались, мышцы напряглись.

Ничего не подозревающая украинка издевательски бросила в мойку перемывать еще одну тарелку и, потрясая перед собой кулаком, завыла: «У, колорадо!»

Наталья взмахнула жгутом и крепко врезала посудомойке по зубам.

– Вот тебе, сволочь, за «колорадо»! А вот тебе за тарелку! – Второй удар пришелся куда-то в область уха.

Димитрис, опрокинув чай, вскочил и бросился нейтрализовать взбесившуюся русскую, но получил отпор: кончиком жгута, как кистенем, наотмашь, Наталья поразила его прямо в висок. Грек охнул, уходя в нокаут, глупо улыбнулся и плавно сложился на грязном мокром полу.

На кухне все разом завопили, наступил хаос и бардак.

Вмиг обессилевшая Наталья отшвырнула полотенце и заплакала.

– Ты чего дерешься? – вытирая кровь с разбитого носа, по-русски спросила посудомойка.

– А ты чего обзываешься? – огрызнулась новенькая.

– Я обзываюсь? – Установление речевого контакта позволило установить многое.

Во-первых, потерпевшая оказалась не украинкой, а полячкой (тут разница невелика). Во-вторых, что самое обидное, «колорадо» оказалось не жуком и не ругательством, а известным родосским казино, где сожитель посудомойки вчера просадил всю недельную зарплату.

Улаживать конфликт прибежал сам управляющий. Он, коротко расспросив стороны, вынес вердикт – русскую скандалистку выгнать вон, обед считать отработанным.

Пришедший в себя после нокаута Димитрис взял Наталью за руку и вывел из ресторана на сверкающую огнями ночную улицу. Нигде не останавливаясь, он повел ее по закоулкам Старого Города, но вместо того, чтобы вывести несостоявшуюся работницу к остановке, привел к себе домой.

Наталья не протестовала ни когда шла, ни когда поняла, куда пришли. А что ей еще оставалось делать, одной, без денег, в чужом незнакомом городе? Рвануть в отель пешком? Так она совершенно не представляла, в какую сторону надо идти. Пространственный кретинизм, ничего не попишешь!

Ресторатор жил один, в небольшой комнате на втором этаже двухэтажного дома. Окна его жилища были закрыты от солнца деревянными ставнями, на улицу выходил крошечный балкончик. Со времен владычества крестоносцев в этом жилище изменилось немного: часть комнаты переделали под санузел, провели электричество, стены оштукатурили. Остальные блага цивилизации прошли мимо.

Димитрис мог бы объяснить смущенной спартанской обстановкой гостье, что у него есть другая, большая просторная квартира в современной части города, а эту он использует только для определенных целей. Но он не говорил по-русски, а Наталья по-гречески знала только «доброе утро» и «спасибо». Еще она выучила слово «элла», которое у островитян означает избыток чувств различного происхождения.

Как хозяин, грек быстро накрыл стол, откупорил бутылку вина. Наталья, намучавшаяся за день, успокоилась, досыта поела, выпила. После второго бокала она почувствовала легкое приятное опьянение.

«А мужик он вроде бы ничего, симпатичный… Один раз, никто же не узнает… Женька сам виноват, бросил меня тут одну, на съедение волкам».

Она встала, сняла через голову платье и пошла в душ.

Наутро, едва забрезжил рассвет, Димитрис вывел Наталью на автобусную остановку. После бессонной ночи чувствовал он себя неважно, опустошенным морально и физически. Случайная любовница выжала из него все соки. Сексуальные фантазии русской были неистощимы.

– Ну что ж, давай прощаться! – Наталья притянула грека к себе, чувственно поцеловала. – Как знать, может, еще свидимся.

По пустынной трассе автобус мигом домчал Наталью до отеля. Войдя в номер, она убедилась, что муж не появлялся. Если бы он оказался на месте, то это создало бы определенные проблемы, а так…

Через пять минут она крепко спала в своей кровати.

…Сколько времени продолжался допрос, Самолетов не знал. Часы у него отобрали, окон в комнате не было.

Утомившись, американцы сделали перерыв. Евгения Львовича освободили от пут, дали закурить. Гарри, который был главным среди цэрэушников, вышел позвонить жене. Майк развалился на стуле и играл телефоном. Джон причастился оставленным без присмотра виски, стал благодушнее.

– А почему между собой вы разговариваете по-русски? – воспользовавшись паузой, попытался навести контакт с похитителями Евгений Львович.

– Внутренняя инструкция ЦРУ запрещает в присутствии допрашиваемого общаться между собой на непонятном ему языке. – Джон подумал и плеснул себе еще виски. – Ты же английский в школе как учил, на троечку? Вот мы и вынуждены, чтобы не ущемлять твои гражданские права, говорить исключительно по-русски.

– А Майк мне два раза дубиной по ребрам съездил тоже из уважения к моим правам?

Чернокожий, услышав свое имя, встрепенулся, как гончая при звуке охотничьего рожка.

– Майк был вынужден прибегнуть к физическому воздействию, чтобы побыстрее избавить тебя от пагубного воздействия путинской пропаганды. К нашему сожалению, путь к познанию истинных демократических ценностей иногда лежит через применение силы.

«Как в Ираке и Ливии?» – чуть было не съязвил Самолетов, но вовремя сдержался.

– Джон, я вот что-то не пойму, а с чего это вы, американцы, вдруг встали горой за Украину? Раньше как-то с прохладцей к ней относились, а сейчас защищаете ее, как штат Колорадо.

– Путин, конечно же, во всем виноват. Зубы стал показывать, дерзить. Шучу, шучу, Евгений! Не в Путине дело. У нас, в Америке, проживает около миллиона выходцев из Украины. Из Западной Украины, если быть точным. И этот миллион украинцев имеет наше гражданство, то есть все они являются избирателями, и все они, естественно, не любят Россию. Конгресс просто вынужден учитывать их пожелания во внешней политике. Избиратели, они такие – чуть что не так, махом на выборах за другую партию проголосуют. Был бы у нас, Евгений, миллион киргизов, сейчас бы Госдеп за них рубашку на груди рвал.

Вернулся недовольный Гарри.

– Что за народ женщины! Сказал же: ужинай одна. Нет, началось: где ты, с кем ты, не придешь ли опять поддатым… Женя, у вас такая же фигня? Ладно, вернемся к нашим баранам. Итак, мой русский друг, тебе запретили выезд за границу.

– Не мне одному, а всем полицейским. Я уже объяснял…

– Помню, помню! Но, согласись, должна же быть какая-то логика в этом запрете.

– Вопрос не ко мне, я дурацкие директивы не издаю. Но давайте посмотрим на все с другой стороны – вы-то меня зачем похитили? Думали, что я носитель сверхсекретных сведений государственной важности? С моей-то должностью?

– А мы-то тут при чем? – изумились американцы. – Нам приказали, мы тебя и похитили. У нас как в Лэнгли думают: если русским полицейским запретили выезд, значит, на то есть веская причина. Причина, как выясняется, в перераспределении туристических потоков, а не в секретности и провокациях наших спецслужб. Клянусь, кроме русского правительства, до такого никто бы не смог додуматься. Джон, что в центр докладывать будем? Этот бред, что он несет про Крым?

– Скандал будет с моим похищением, – мстительно вставил Самолетов.

– Пошутил, что ли? Кто тебе поверит, что ты не пьяный где-то под забором валялся, а у нас был? И кому ты будешь жаловаться, русскому консулу, что ли? Не забудь ему покаяться, что самовольно в Грецию выехал, он тебя похвалит.

– Гарри, – предложил второй агент, – а давай напишем в донесении, что он занимался разведывательной деятельностью? Приехал сюда под видом полицейского, а сам шпионил за объектами НАТО. Все какой-то прок с его поимки будет.

– Где ты здесь видел военные объекты?

– Катер с пушкой в порту стоит, – неожиданно для себя сказал Самолетов.

– Чушь! – отмахнулся Гарри. – Этот катер спустили на воду в тот год, когда ты самостоятельно в первый раз на горшок сходил. Чего в нем разведывать-то?

Сколько он еще на воде продержится, пока не затонет?

– Гарри, пойдем выйдем, – агент Джон вывел коллегу в другую комнату.

Отсутствовали они минут десять и вернулись с долговязым субъектом в очках. Не говоря ни слова, незнакомец подошел к Самолетову и уколол его в шею. В считанные секунды сознание покинуло пленника. Как и на улице Рыцарей, цэрэушники не дали Евгению Львовичу упасть: подхватили под руки, аккуратно положили на пол.

Ранним утром, едва над горизонтом взошло солнце, цыгане Яннис и Лука, с мальчиками двенадцати, десяти и шести лет, на стареньком потрепанном пикапе приехали на городскую свалку. Выйдя из машины, мужчины закурили, а пацаны пошли промышлять по свежим кучам мусора, выискивая все, что можно продать съесть или обменять. Цыгане кормились и одевались со свалки, она была их местом постоянной «работы».

Неожиданно ближайшая куча пустых коробок зашевелилась, и оттуда вылез человек в одних трусах.

– Царица небесная! – набожно перекрестились мужики. – Не дай повториться этой истории с пьяным немецким туристом! В прошлый раз полдня в полиции провели, ничего не заработали!

В прошлый раз перепивший турист был одет и имел при себе сотовый телефон, с которого вызвал полицию. Прибывшим стражам порядка немец объяснил, что цыгане отобрали у него все деньги, которые он на самом деле пропил. Благо полицейские знали безобидный нрав цыган и после недолгого разбирательства отпустили их.

– Дети! – крикнул Лука. – Быстро в машину и мотаем отсюда!

Не успели они занять места в пикапе, как услышали грозный рык:

– Стоять!

Евгений Львович, а из мусора вылез именно он, вырос в неблагополучном районе, начинал карьеру в полиции участковым и прекрасно знал, как нужно разговаривать с маргиналами.

– Стоять! – Евгений рыкнул так, что мужики пригнулись от страха, дети заплакали, а младшенький цыганенок от испуга сикнул в штаны и заревел громче остальных.

– Где море? Сколько времени? Далеко до города? – В глазах у Самолетова цыгане двоились и троились. Детей вокруг машины прыгало не меньше десятка.

– Лука, Лука, – забеспокоился второй цыган, – ты только ему не перечь, отдай ему все, что попросит. Я снова в полицию загреметь не хочу.

– А чего он спрашивает? – Цыгане по-русски, естественно, не понимали.

– «More» говорит. По-английски это значит, что, мол, еще ему надо, добавить хочет. – Яннис интернационально пощелкал пальцем по горлу. – Пьяница проклятый! Как только таких алкоголиков земля носит.

– Яннис, его же голого никуда не пустят. Придется своей одежкой пожертвовать, иначе мы от него не избавимся.

Самолетову цыгане отдали практически новую футболку (Лука носил ее всего второй месяц), сандалии и начатую пачку сигарет с зажигалкой. Младшенький цыганенок хотел отдать грозному иностранцу запрятанные за щекой пятьдесят центов, но передумал в последний момент и остался при деньгах.

Не успел Евгений Львович прикурить дармовую сигарету, а мусоросборщиков уже и след простыл. Плохо соображая, куда надо идти и где искать дорогу к отелю, Самолетов побрел по склону горы вниз, в сторону моря и трассы, что вела вокруг всего острова.

Внешний вид одинокого путника не привлекал внимания – цветастые трусы Самолетова со стороны можно было принять за шорты неудачного покроя, футболка была относительно чистой, а в непритязательных сандалиях на босу ногу на Родосе ходят практически все.

На развилке Евгений Львович осмотрелся, сориентировался по дорожному указателю и пошел от города на юг, в сторону отеля. Не прошло и часа, как он осторожно постучал в дверь своего номера.

Заспанная Наталья была ошарашена внешним видом мужа.

– Женя, что с тобой? Ты откуда в таком виде? Что за мерзкий запах от тебя?

– Мать твою, – психанул Самолетов, – какой еще запах! Ты не видишь, что ли, что меня цыгане ограбили и избили? Хорошо хоть живой остался…

Супруги обменялись заранее приготовленными версиями и сделали вид, что поверили друг другу. Евгений Львович не стал расспрашивать, как это Наталья исхитрилась одна ночью пешком дойти до отеля, а супруга не высказала удивления, почему у «избитого» мужа нет ни одного синяка и где он, «в беспамятстве», провел всю ночь.

На другой день отпуск вошел в свой обычный ритм: столовая – пляж – коктейли у бассейна.

Отставной военный Григорий уезжал раньше Самолетовых. В последний день пребывания на Родосе он пригласил Евгения Львовича с супругой в небольшой уютный ресторанчик на берегу моря.

– Как ты думаешь, – спросил подвыпивший Самолетов, – запрет на выезд за границу точно связан с Крымом или нет?

– Крым тут ни при чем! – уверенно ответил Григорий. – Правительство готовится опустить «железный занавес», вот и тренируется на силовиках. Вначале, как водится, проверят реакцию общества на людях подневольных – полицейских и военных, потом запретят выезд госслужащим, а потом и всем подряд.

– Зачем? – Евгений Львович как-то не думал о такой подоплеке запрета.

– Чтобы несознательные граждане на ПМЖ за бугор не свалили. В России-матушке с каждым днем жизнь становится все труднее и, как бы это сказать, некомфортнее, что ли…

Быстро опустилась ночь. На обезлюдевшем пляже, скудно освещаемом фонарями с набережной, на лежаках стали располагаться на ночевку туристы-экстремалы. Двое влюбленных с бутылкой шампанского прошли по кромке прибоя в сторону искусственной пещеры. В соседнем отеле началась дискотека.

– Наш народ, Женя, способен стойко выдержать любые невзгоды. Санкциями нас не сломить. Но когда простые граждане не понимают, на кой черт их каждый божий день душат новыми и новыми запретами, вот тогда и появляется мыслишка – а не послать ли всех по известному адресу да не рвануть ли в страну, где парламент – это выборный орган, а депутаты не ищут член на купюрах. Где нас, русских, считают братьями. Например, сюда, в Грецию. Или на Кипр. Был я на Кипре, там каждая вторая вывеска на русском языке и в каждой забегаловке меню на русском. Но, друг мой, хватит о грустном! Здесь не то место, где надо лить слезы о трудностях бытия!

Вскоре супруги Самолетовы в составе большой организованной группы совершили вояж за шубой. Цена за обновку приятно порадовала главу семейства, а Наталья просто была на седьмом небе от счастья. Отпуск удался, мечты сбылись! Про Димитриса муж не догадывался.

По прибытии на родину Евгений Львович обратился в ФСБ и честно рассказал о своих контактах с агентами ЦРУ. Ему велели молчать до поры до времени и ждать, не выплывет ли эта история наружу. Из Сибири депеша о злоключениях нарушившего запрет полицейского ушла в Москву, и там успели подготовиться к любому развитию событий.

Неприятности не заставили себя ждать.

На очередном брифинге для иностранных журналистов официальный представитель Госдепа США Джейн Псаки заявила:

– На Родосе сотрудниками спецслужб разоблачен тайный агент российской разведки по фамилии Самолетов, который собирал сведения о военно-морских силах стран НАТО. Я уполномочена предъявить вам, господа, вещественные доказательства его шпионской деятельности. Пред вами на слайдах фотографии, сделанные Самолетовым. Вот он сам на фоне крепостных стен, вот на этих фотографиях его жена. А вот это военный корабль ВМС Греции, за которым российский шпион вел наблюдение.

– Какой корабль, – удивились журналисты, – вот этот старый патрульный катер? А чего за ним наблюдать-то, он у самой городской стены стоит, у всех на виду.

– Вы не желаете понять очевидного, – стала злиться Псаки. – Старый корабль или новый, разницы нет. Главное, что русский шпион его фотографировал и был разоблачен.

– А кто сказал, что он шпион?

– У наших разведслужб на этот счет есть неопровержимые доказательства, которые я, по понятным причинам, пока не могу вам представить.

– А куда делся шпион, его арестовали?

– У меня про это ничего не написано. – Псаки дурашливо перебрала бумаги перед собой. – Я выясню этот вопрос и на следующем брифинге проинформирую вас.

В Москве, на пресс-конференции в МИДе, тоже затронули тему разоблачения Самолетова. Отвечал, ни много ни мало, заместитель министра Лаврова.

– Ситуация, коллеги, очень проста – гражданин России Евгений Самолетов по туристической путевке отдыхал на острове Родос. Там у него украли фотоаппарат. На этом фотоаппарате, до момента его похищения, были засняты обычные греческие пейзажи и исторические достопримечательности. А вот после того как этот фотоаппарат попал в руки нечистоплотных агентов ЦРУ, на нем появляются снимки загадочного военного катера. Это мелкое жульничество, господа, – выдавать пару фотографий катера в порту за разоблачение шпионской деятельности.

– Хорошо, хоть фотографий кабинета директора ЦРУ не предъявили! – пошутил соведущий пресс-конференции.

– Что, что? – Сквозь хохот представитель МИДа еле расслышал вопрос из зала. – Коллеги, я уже в который раз вынужден опровергать эти слухи. Нет и не было никакого приказа о запрещении сотрудникам силовых ведомств выезжать в отпуск за границу. Да, была рекомендация, но она никакой силы приказа не имеет. Поездка Самолетова на Родос тому наглядное подтверждение. Захотел человек – и поехал…

Судьба Евгения Львовича решалась не где-нибудь, а в Администрации Президента России.

– Его надо гнать из органов за нарушение приказа! – горячился один из референтов.

– Кого ты гнать собрался? – оппонировал другой. – Самолетов – это истинный патриот нашей Родины: его били, пытали в застенках ЦРУ, но он не сломался и не опозорил честь российского офицера! Его надо наградить. Орденом. Или медалью.

– За то, что самовольно за границу выехал? – нахмурил брови глава Администрации.

– Его еще и ограбили, – упорствовал защитник Самолетова. – Раздели, разули, фотоаппарат отобрали. Давайте ему хоть убытки компенсируем…

К ноябрю, когда мировые СМИ позабыли о Самолетове, Евгения Львовича перевели на работу в аппарат областного УВД и без лишнего шума досрочно уволили на пенсию.

«Легко отделался!» – единодушно решили все, кто знал об этой истории.

Осень цвета георгиевской ленты

Влада Ладная

Посвящается Евгении Александровне Васильевой,

члену поискового отряда «Единорог»

Осень. Боль почти физическая от расставания с зеленью, летом. Беспомощность природы перед смертью. жалобы мироздания на несправедливую судьбу. Депрессняк, в общем.

И каждый год именно осенью я, обычный юрист, беру отпуск и с поисковым отрядом отправляюсь на поля славы искать останки солдат, погибших в Великую Отечественную и до сих пор числящихся пропавшими без вести.

Мне кажется, что вся моя жизнь здесь и прошла, под дождем, усыпляющим, как угарный газ, в этих раскисших от воды раскопах, в жидкой глине, в песчаных осыпях, в болотах и перелесках, глухих и полысевших.

В общем, почти так и есть. я сюда повадилась выезжать еще студенткой. Здесь познакомилась со своим мужем, тоже студентом, но историко-архивного факультета. Можно сказать, раскопки нас и повенчали, и сына нам подарили. Венчание, правда, вышло нескладным: мы через год развелись. Странно, бывший муж Игорь, такой зрелый и ответственный, когда речь идет о стране, об истории и предках, – в семье оказался инфантильным, безалаберным. Патриота воспитывать у нас научились, а семьянина – нет.

Кстати, мы с Игорем до сих пор работаем в одном поисковом отряде, и вполне благополучно. на этой почве мы не конфликтуем.

Сыну Ваське – тринадцать: возраст засранцев, самый невыносимый возраст. я в этот раз парня впервые на раскопки взяла. Романтика, песни у костра вечером, военные железяки. Мальчишке должно понравиться. а он истерит.

Лес – брошенный дом. Птицы – в эмиграции. звери – в коме. ушли в четвертое измерение.

Дом, трухлявый дом этот лес. Бытие разваливается на глазах. так будут выглядеть человеческие города, когда последний их житель канет в Лету.

Безграничная отрешенность вокруг. словно цивилизация заканчивается, сворачивает манатки.

До грядущих новых миров.

До зарождения запасного человечества. которое опять научится стрелять само в себя?..

Продырявленный мир. а в земле – продырявленные когда-то, изрешеченные пулями останки. тела и листья вперемешку – и по одной цене.

Люди не дороже палого листа.

Наверное, мне всегда хотелось это опровергнуть, оспорить, переформатировать.

Может, поэтому я с такой страстью раскопками занимаюсь? я и сама не знаю. сын меня из-за этого и пилит.

– И чего мы сюда приперлись? Добро бы деньги платили. а то одно ж разоренье. Все: палатки, металлоискатели, лопаты – сами купили. Дорогу, и ту, из своего кармана оплачиваем. зачем? сидели бы дома! нет, в холод, в грязь лазаем тут по топям, как кикиморы. ты опять простудишься, будешь соплями греметь. Дома пустой холодильник. устанем, как собаки, а мне в понедельник в школу. Мертвым все равно, где лежать.

Это я Ваську вырвала с корнем из интернета и не дала резаться в очередную игру. После такого пацан способен зудеть сутками.

– Хватит бухтеть, как старый дед. Рой, давай.

– Нет, ради чего все это? – надсаживается светлый отрок. – какая нам от этого выгода? объясни, чего мы мучаемся?!

Продвинутое поколение. на ходу подметки рвет. своего не упустит.

– Ты скоро договоришься до того, что не только труд поисковиков никому не нужен, но и подвиг этих солдат бессмыслен.

– А может, и так. что они тут защищали: сталинизм? ГуЛаГ? а я считаю, если страна плохо ко мне относится – не стоит ее отстаивать.

Да и теперь все то же самое. Вспомни, как тебя по сокращению уволили, и тебе пришлось уборщицей целый год вкалывать. Много тебе государство помогло в трудную минуту? или бабушка – как она раком болела, а ее никто лечить не хотел, пока ты взятку не дала.

…слушайте, а страшно ведь.

Может, это возрастное.

А если нет? Если он таким и останется?

Ну, какими словами ему объяснить?

– Мам, – мгновенно переключается Васька, – ребята у костра байки травили о том, что по ночам здесь слышна далеко-далеко немецкая речь. что белые тени здесь бродят, вроде привидений. это правда?

Парень думает, что это забавно. Бесплатное шоу.

– Я голосов не слышала и теней никаких никогда не видала, врать не буду, – безапелляционно отрезала я.

– У-у, – разочарованно завыл сын.

На самом деле я кое-что недоговариваю.

Ведь то, чем мы тут занимаемся, – все-таки тяжело. Попробуй-ка смотреть в глазницы человеческих черепов регулярно. Мягко говоря, неуютно себя чувствуешь.

Встречаться со смертью всегда муторно.

Я думаю, каждый из нас на подсознательном уровне защищается, как умеет. кто-то воображает голоса и верить в это начинает. Раз голоса – значит, не все после смерти заканчивается. и, когда мы в землю ляжем, можно надеяться: какая-то часть нашего «я» тоже уцелеет.

Я до такого не дошла. но – живой же человек – и у меня бывали странные ощущения. словно я начала угадывать настроения деревьев, облаков, кочек.

«И чего вы тут все елозите, – чудится мне иногда ворчанье лесных обитателей, – чего егозите? не троньте детей. Мы их еле убаюкали, едва угомонили.

Пусть спят. они устали после боя», – и веткой по рукам – хлест!

Но неокрепшая подростковая психика…

– Голосов я не слышала, – повторила я вслух с нажимом. – и никогда не верила в привидения и в предчувствия.

А на следующий день случилась странная вещь. Ваське доверили металлоискатель и обозначили маршрут.

А сына вдруг потянуло в сторону, качнуло даже. что-то его позвало. зазвенело.

В земле нечто было. стали копать – наткнулись на две фляги. Под ними нашелся и хозяин.

Он, видно, отстреливался из воронки, и его осколками накрыло. скелет лежал в легкомысленной позе птенца, который учится летать. или птеродактиля, который вот-вот пустится плясать вприсядку. Противоречие между ужасом смерти и каким-то разухабисто веселым положением тела делало находку еще страшней. Бойца потом то ли взрывом засыпало, то ли своим некогда было хоронить по-человечески, и труп лишь слегка забросали землей прямо в яме. там он и пролежал больше семидесяти лет.

Для Васьки это был его первый поднятый солдат.

Мы вместе с сыном собрали останки в мешок. Васька понес его сам в соседнюю деревню на погост.

И все время молчал.

А уж потом мне в голову пришло: почему фляги было две?

Потрясла одну, вторую… Во второй что-то было. на бумагу по звуку похожее.

Самое главное в таких случаях не открывать сосуд в полевых условиях. Если там, и правда, какие-то документы, то, пролежав семьдесят лет в земле, на воздухе они тут же рассыпаются в прах, пропадают. надо везти записи в специальную лабораторию. так есть шанс что-то узнать о человеке.

Повезло! Во фляге, как в бутылке, брошенной в море с берега необитаемого острова потерпевшим кораблекрушение, – оказалось послание.

Мы узнали имя погибшего: Прохоров Сергей. Был даже адрес, где тот жил в Москве до войны, у Рогожской заставы, рядом с Андронниковым монастырем.

А дальше – несколько страниц то ли предсмертного послания, то ли дневника, без начала и конца, как будто бой начался внезапно, и солдат прервался, когда писал, и поспешно спрятал бумаги во фляжку.

«…что бы ни случилось, сохраню я жизнь или нет, – я все делаю для тебя и для страны.

Я – патриот непутевой Родины.

В тридцать седьмом расстреляли моего отца, якобы английского шпиона. Все вранье. это был самый порядочный человек из всех, кого я знал.

И вот я воюю за государство, которое так с нами обращается.

Я был в Англии вместе с отцом, в детстве, когда он работал там. За границей сытнее, безопаснее, комфортнее. у нас хуже. но люблю я эту страну.

Почему Родина творит с нами такое, а мы все равно любим ее?

Мазохисты мы, что ли?

Но есть что-то необъяснимое.

Названия: жимолость, череда, полынь, ромашка, лебеда, подорожник.

Родина, это когда даже имена былинок нравятся. звучат, как музыка, как волшебство.

Это когда сны пахнут грибной прелью. Ели, как зеленые ерши, плавают в тумане. тишина говорит больше всех речей на свете.

Мне в городе нечасто приходило в голову, что я люблю Родину.

А здесь, в лесу – да.

И это не в уме.

В каждой клетке.

Это какое-то тепло внутри. и даже самая холодная осень бессильна его погасить.

Душа вибрирует. словно струна в сердце. и именно тут она звучит так, что не услышать невозможно, нельзя это заглушить.

Или мы любим не эту страну. а шанс, что она когда-нибудь станет лучше. Ту страну, в какую она позже превратится. Мать, у которой все ее дети счастливы. Только надо ее сохранить. Дать ей время измениться к лучшему…»

Во фляге были еще стихи, несколько, посвященные жене Ане.

Корявые и не очень складные.

Но человек писал их под разрывами бомб и снарядов. Где же еще говорить правду о любви?

Мы с вездесущим Васькой через архивы разыскали семью солдата. жена Анна давно умерла. Дочери уже было больше семидесяти.

Когда она приехала на похороны отца, плакала.

– Счастье, что дожила. Много лет мать и меня попрекали, что мы родственники предателя, дезертира. Мама знала, что такого быть не могло, чувствовала, что отца уже нет в живых. но как докажешь? В последние годы она молилась о том, чтобы правда об отце открылась. чтобы все знали: я дочь не труса, а героя. Чтобы я могла гордиться им.

Осенью я снова вернусь в лес. Вместе с сыном, который собирается ехать туда теперь не из-под палки. сам.

Нет, цивилизация не сгинула. Погибшие спасли ее ценой собственной жизни.

И да, павшим уже все равно.

А мне, а всем нам?..

Там, в лесу, я чувствую себя дома, как будто вернулась из путешествия – к самой себе.

Что бы мы ни искали – мы ищем себя.

И вокруг опять будут река, березы в росчерках и письменах, как рукописи, которые не горят. Лес, черно-оранжевый, как георгиевская лента. Лес цвета Победы.

А еще будут заря. Дети. жизнь.

Все то, что мы получили в наследство от погибших. самые важные сокровища на земле.

Сноски

1

Благодать – деревня в южном Подмосковье, Серебряно-Прудский район.

2

Начало действия – четвертое декабря 1941 года; тогда резко похолодало – до минус тридцати градусов.

3

«Стой! Назад!» (нем.).

4

«Да, увидимся в Берлине! Да, в Берлин лежит наш путь!» (перевод с нем. автора).

5

«Выходить по одному!» (нем.).

6

«А ну, живо! Выходите!» (нем.).

Content

За что любят Родину

Солдатки Юлия Кожева

Вторую неделю в Благодати стояли немцы Алёна Кубарева

На два фронта Виктор Квашин

Штопор Федор Ошевнев

Дембель Николай Тарасов

Дочь командира Ирина Левитес

Давай договоримся Валентин Бердичевский

Айсберг Алексей Курганов

Добровольцы Яков Шафран

Контрабасы или дикие гуси войны Алексей Герман

Тайный отпуск майора Самолетова Генрих Ирвинг

Осень цвета георгиевской ленты Влада Ладная

Сноски