Надежда Гусева

Жемчуга

Сборник

* * *

© Гусева Н., текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

В. В.

Учителю.

С любовью.

Зубы-жемчуга

Роман

Предисловие

Записки нерва

Жила на свете Женщина, и было у нее трое детей. Старший – мальчик, средняя – девочка, а младший… он и человеком-то зваться не мог. Ни рук, ни ног, ни глаз, ни ушей. И не было у него ни души, ни сердца. Ни живой по-настоящему, ни мертвый – просто груда камней да случайные вещи. Но Женщина все равно любила и жалела его, младшего и желанного.

Больше всего на свете желала она вдохнуть жизнь в свое дитя. Надо сказать, была она мудра, да к тому же немножко колдунья. Имелись у нее способы. Неживое станет живым, каменное заговорит и прозреет, странное дитя научится смеяться и плакать, если много-много счастливых людей добровольно и радостно поделятся с ним частичками своих душ и сердец.

Души и сердца счастливых людей – они такие… Чем щедрее себя раздают, тем богаче становятся.

Только где же взять столько счастливцев? Много вокруг разных людей – деловых, требовательных, усталых, унылых, умных, глупых, рассеянных… а вот тех, кто лучится счастьем, – раз-два и обчелся.

Тогда Женщина решила научить их создавать свое счастье. Она очень старалась, но, оказалось, не каждому нужен такой подарок. Взрослые люди уже успели полюбить свои проблемы и болячки. А вот дети… Дети еще не разучились смеяться. И Женщина собрала множество детей и постаралась научить их радости. Но и тут возникла проблема. Ведь мало самому быть счастливым – нужно еще и уметь дарить радость. А это под силу лишь людям добрым, волевым, сильным и трудолюбивым.

«Так пусть они и будут такими», – решила Женщина. И взялась за дело. Вскоре она трудилась уже не одна. Множество помощников работало с ней рука об руку. Хорошая идея всегда найдет отклик.

Трудное это было дело, очень трудное. Но если во что-то верить, это свершается. И дитя начало жить. Иногда болело, иногда не слушалось, иногда страдало, но жило. Оно видело, слышало и радовалось. Оно стало настоящим, смотрело на мир тысячами глаз, говорило разными голосами, играло и работало тысячами рук.

И все были рады стать на время его частью. Ведь пока люди помогали ему, жили с ним одной жизнью, они оставались сильны и едины.

Я тоже была такой частицей. Иногда – зорким глазом, иногда – чутким ухом, иногда – мурашками на коленке, иногда нервом.

Я была там.

Я все помню…

Эпизод 1

Зубы-жемчуга

А может быть – есть такой закон? Не озвученный с трибун, не пропечатанный в солидных книгах с твердыми, как железо, корешками. Неписаный закон.

Очень простой – все не случайно.

А может и нет. Может, все события, имена, улыбки, перемены погоды, чей-то остановившийся взгляд, потерянные книги, странные сны – может, все это сыплется на всех, как ледяная крупа в ноябре, и только один из тысячи догадается глупо высунуть язык и попробовать – каково это на вкус?

Не знаю.

Просто иногда что-то случается. Привычный мир перестает однообразно вращаться и поворачивается незнакомым бочком. Стоп. Отправная точка. Дальше сам решай. Быть или не быть. Только скорее, не то решат за тебя. И поплывешь ты как галоша до первого поворота – думая о том, что ты и не галоша вовсе, а старинная каравелла с поскрипывающими мачтами.

Страна менялась, законы менялись, все менялось. И каждый плыл в меру сил – как мог. Менялась и школа, конечно. Потому что нужно меняться и людям. Какими они должны были стать, эти новые люди, виделось весьма туманно, но все старались как могли.

Поэтому на нас, как на сухумских обезьянках, часто делались эксперименты.

Чего только в то время не было!

Система Шаталова – конспекты, конспекты, бесконечные конспекты, схемы и рисунки – наизусть, до одури. Это потом, много лет спустя, внезапно оказалось: Шаталов был психически нормальным человеком, а не скрытым фашистом, как мы его себе представляли.

Уроки родного края. Ну, это просто луч света. Сидишь себе, втихомолку делаешь домашку по математике, а милый усатый нянь тихо читает татарские народные сказки.

Музейные уроки. Тоже хорошее дело. Потому что мы вообще не учимся, а едем, естественно, в музей. Очень хорошая задумка, потому что целый день нет алгебры.

Уроки профориентации. Тут, друзья мои, тесты. Море тестов. Хитро зашифрованных и жутко времязатратных. А в результате тебе выносят вердикт: «человек – природа» или «человек – машина».

И полный апофеоз – уроки сексологии. Да-да, потому что начало девяностых, и без этого никуда и никак. Ведет их странно накрашенная нервная женщина, которая, к слову, оказывается одноклассницей моего папы. Дома я изображаю ее, а папа валяется со смеху.

И вот, наконец, приплыли. МХК. Мировая художественная культура.

Она не вошла в класс, а впрыгнула. Перескочила порог кабинета физики и улыбнулась.

За окнами висел осенний полумрак, синие вельветовые занавески вызывали тоску, но включить свет никто не удосужился. Шестой урок как-никак, народ подустал. Народ домой хотел. И в нашем родном классном кабинете удерживало только обещание новизны, этакой экспериментальной свежатинки.

Итак, она впрыгнула. И сразу засмеялась. Была она маленькая, худая и кудрявая. А когда заговорила – быстро и весело, то показалось, заговорили и ее руки – так легко и красиво они жестикулировали.

– Моя фамилия Гринбаум. Вы можете перевести слово «гринбаум»?

Мы настороженно молчали. Неизвестно, чего ждать от такой непонятной женщины. За восемь лет в школе всякого насмотришься, видали мы и таких: на вид-то добрая да веселая, а потом прижмет – только держись.

Она быстро нарисовала на доске дерево с листочками.

– Ну вот. С немецкого это переводится как «зеленое дерево».

– Мы будем учить немецкий? – спросил кто-то с вызовом.

– Нет. Мы будем заниматься культурой.

Несколько человек закатили глаза.

Но она заговорила – быстро, складно, смешно, – и сразу стало понятно: и скучно не будет, и семь шкур не сдерут.

А потом объявила викторину.

Кошмар.

При словах «викторина», «конкурс», «соревнование» на меня всегда находили нервное остолбенение, приступ тупизма и желание залезть в шкаф. Только раз в жизни, в первом классе, я победила в каком-то очень локальном конкурсе и получила награду – картонный кружочек с нарисованным котенком, подвязанный на шерстяную нитку. И эту, прости господи, медаль я хранила в шкатулке вместе с другими ценными вещицами много лет!

– Кто назовет автора картины?

Молчание. Я подняла глаза на репродукцию, и давно знакомый образ радостно отозвался в памяти. Я робко подняла руку.

– Рафаэль?

– Правильно! – обрадовалась Гринбаум. – А теперь… В углах этого дома нет ни одного острого угла. Архитектор, конечно же…

– Гауди! – выкрикнула я.

– И это! Тоже! Правильно! А теперь фото!

На фото изогнулась балерина. Вот и все, привет. Балерин я не знала.

– Плисецкая, – сказала Вера.

Конечно, человек лет десять в танцевалку ходит, еще бы не знать!

– Да, Майя Плисецкая. А теперь…

«Ее глаза на звезды не похожи,

Нельзя уста кораллами назвать,

Не белоснежна плеч открытых кожа,

И черной проволокой вьется прядь»[1].

Тут уж я неприлично возликовала, ибо только на днях наткнулась на этот сонет в журнале «Работница».

– Шекспир!

Действо продолжалось долго. Наконец Гринбаум шумно обрушила на стол ворох репродукций и вырезок из газет и журналов, порылась в сумке, что-то извлекла и указала на меня.

– Как тебя зовут?

Я назвалась.

– Выйди, пожалуйста, сюда.

Я потащилась к доске, меняя окраску, как больной хамелеон, и запинаясь о раскиданные сумки одноклассников.

Гринбаум подняла мою руку – как на ринге.

– Наш сегодняшний победитель и несомненный эрудит. Все похлопали!

Ах, провались-ка ты пропадом! Как мило – «похлопали»… Жуть.

– А это приз победителю.

Приз. Мне. Ага. Впервые после картонного котенка. В мои руки легла маленькая блестящая книжица. Я замерла и, наверное, даже забыла поблагодарить.

Как мало надо для счастья. На моем столе лежал приз.

– Дай посмотреть!

– Это кто, а?

– Красиво…

– Круто, держи.

Когда каждый сосед дежурно полапал мою прелесть, я проморгалась и попыталась разобраться – чем меня, собственно, одарили. Владимир Набоков. Ничего не говорящее имя. Я раскрыла книгу. Стихи. Полистала. Еще и проза. Тонкие летящие иллюстрации.

И я открыла посередине. Всегда так делайте, когда хотите проверить – стоящая книга или нет.

«На годовщину смерти Достоевского…»

Скучновато. Достоевского я еще не читала, но его портрет в кабинете литературы не сулил ничего хорошего – угрюмое худое лицо, неухоженная борода и все это – на мрачном коричневом фоне. Кто-то сказал, что в тюрьме он сам вырезал деревянное кресло с подлокотниками в виде топоров. Невеселый, должно быть, был человек.

Садом шел Христос с учениками…

Меж кустов, на солнечном песке,

вытканном павлиньими глазками,

песий труп лежал невдалеке.

И резцы белели из-под черной

складки, и зловонным торжеством

смерти заглушен был ладан сладкий

теплых миртов, млеющих кругом.

Предчувствие меня не обмануло. Жуть жуткая. Только на ночь читать.

Труп гниющий, трескаясь, раздулся,

полный склизких, слипшихся червей.

Иоанн, как дева, отвернулся,

сгорбленный поморщился Матфей…

Но, однако же, это затягивало, как затягивает фильм ужасов. Я не могла оторваться от странного чтива и уже не слышала, что там еще говорила Гринбаум.

Говорил апостолу апостол:

«Злой был пес, и смерть его нага, мерзостна…»

Христос же молвил просто:

«Зубы у него – как жемчуга…»

Стоп. Это как? Тут только что говорилось о тлене и разложении. Зубы-жемчуга?

Я перечитала еще раз. Потом еще.

И закрыла книгу. Потому что прозвенел звонок. Урок был последним, и все ринулись в раздевалку.

До меня дошло на полдороге домой. Дошло и застряло навсегда в голове.

В самом гадком и мерзостном можно и нужно увидеть прекрасное. Надо только хотеть это увидеть.

И спустя годы я поняла – Достоевский мог. И мог Набоков. И могла, конечно же, Софья Максимовна Гринбаум, которая радовала нас так недолго. Через несколько лет она умерла от рака.

Ее единственный сын сейчас живет в Израиле. Это все, что я знаю о ее семье.

А книжка Набокова стоит до сих пор на самом видном месте в старом книжном шкафу. По одну сторону от нее – «Моби Дик», любимая книга мужа, по другую – «Мастер и Маргарита». Подходящие соседи, мне кажется.

Эпизод 2

Снег

Думаете, так просто ответить на вопрос – что острее всего запомнилось из школьной жизни?

За рюмкой чая в хорошей компании – да, конечно!

– А помнишь… Вот был прикол!

– А помнишь, как рыжему мусорку на голову?

– А как завуч шлепнулась?

– А-ха-ха! Гы-гы-гы!

А если через двадцать лет вам встречается ваш школьный учитель и спрашивает об этом самом? А если это человек, которого вы всегда вспоминали с теплотой. Что ему расскажете? Про мусорку на чьей-то башке? Про спрятанную в туалете сменку? Про драки?

Нет. Вы будете врать.

И вам не будет стыдно, потому что это вроде бы и не вранье. Ведь было же, было на самом деле…

Вы расскажете про творческие вечера и про поездки в музеи, и про грамоту за успехи в чем-то там, и про таких хороших друзей. Да, и про учителей не забудьте! Это самое главное. Это прямо бальзам на душу.

Покопайтесь в памяти – там точно есть такие файлы. Они аккуратно хранятся на своих полочках, их можно разархивировать и удивиться – вот это да!

Только это не то, что врезалось в память остро и навсегда.

И только изредка учителя так удивляют, так озадачивают, что и за шумным столом, проржавшись, похлопав по спине соседа и закусив огурчиком, кто-то встрепенется – а помнишь? И все примолкнут.

Историк у нас был пожилой. Он преподавал недолго, всего год, и вел историю Средних веков. Мы даже считали, что он старый, но дети в тринадцать лет весьма субъективны в таких оценках. Должно быть, ему было около шестидесяти, а может, и гораздо меньше.

В школе одно то уже удивительно, что преподаватель – мужчина, а когда он еще похож на учителя из старых фильмов, типа «Доживем до понедельника», это, скажу я вам, придает ему отдельную ноту романтизма. Поэтому он мне сразу понравился. И история Средних веков мне нравилась. Я даже по возможности приползала на первую парту – для меня действие, равносильное прыжку через огненное кольцо.

Иногда он орал на нас. Иногда мучил вереницами всяких дат. Ну что ж, на то он и историк.

Зато он красиво говорил. Он был артист.

– В маленькой деревушке под названием Домреми жила простая крестьянская девочка. Она была самая обыкновенная – пасла гусей, носила грубое серое платье, бегала босиком по мокрой траве…

(Эти слова особенно врезались – именно «босиком по мокрой траве». До сих пор, честное слово, когда хожу по траве босиком, вспоминаю Жанну д'Арк!)

Он еще некоторое время усыпляет нас красивыми картинками.

А потом останавливается и обводит класс безумным взглядом.

– А были ли у вас видения?!

Все молчат. Я сглатываю.

– А вещие сны?

Про вещие сны мы знаем много чего. Все начинают «А вот у меня…», «А вот был случай…», но историк быстро перебивает фонтан.

– А кто видел себя во сне героем? Героем, спасающим мир? Ладно. Кто хочет стать героем? Но с условием – в конце не жди награды. Вас просто убьют.

И через пять минут:

– Почему ты? – взывал он неистовым голосом. И сам себе смиренно отвечал: – Кто, если не я…

Представляете себе? Нам слышался треск костра. К концу урока мы глотали горючие слезы.

Но это – именно те файлы с полочек. А теперь главное.

Случилось это в конце октября.

Надо сказать, историка мы, в общем-то, любили. Но это не означало отличного знания предмета и железной дисциплины. Класс-то был сборный (всегда, когда так говорят, подразумевается – ду-ра-ки).

Он чего-то объяснял, а мы слегка шебуршились – не потому, что неинтересно, а просто так. И вдруг он замолчал. Пауза была долгой, достаточной, чтобы все недоуменно подняли глаза, а потом начали переглядываться. Наверняка кто-то конкретно накосячил и сейчас получит сполна.

– Поздравьте меня.

Что за?..

– И себя.

Переглядываемся. Чудак, конечно, вот и пойми…

– Первый снег! – вдруг закричал он.

И все посмотрели в окно. Там густо и медленно кружились пушистые хлопья.

– Первый снег!

– Ура!

А он смотрел и смеялся.

– К окну идите, так же лучше видно.

И мы ринулись, роняя стулья и парты. Кто-то залез с ногами на стол, кто-то повис на товарище…

Он не ругался. Он просто стоял и ждал, пока мы нарадуемся и наоремся.

Взял и подарил праздник.

Однажды, в самом начале работы в маленькой сельской школе, во время моего урока пошел первый снег. У меня в это время сидел пятый класс – мелкие, разношерстные, ушастые человечки. И я замолчала, заранее зная, что будет потом. Ничего ведь, по сути, не меняется. А когда все ребята, радостно вереща, зависли у подоконника, от счастья мне захотелось плакать.

Эпизод 3

Кто бы ты ни был

Писали и рисовали – на чем могли и как могли – на скамейках, партах, стенах, на бумажках, приклеенных к чужой спине. Пресловутые три буквы – это для совсем умственно отсталых. Шедевры эпистолярности, карикатуры, призыв к бунту и насилию, признания в любви – в общем, все, что душа пожелает. И опасность, конечно, – вдруг застукают!

«Если ты не голубой, нарисуй вагон другой» (по парте стыдливо корячатся разношерстные вагончики – целый товарняк).

«Весь мир – бардак. Все люди – б…и. И Солнце – гребаный фонарь».

«Ответы на тесты по математике № 8, 6 класс (Георгиевна) 1а, 2а, 3в, 4а, 5б… ДоброжИлатель».

«– Мартынова, обрати внимание на Зюзю.

– Он козел.

– Ты тоже коза. Кто согласен, ставьте +

– + + + + +…»

В раздевалке – роскошная голая девица. Кто-то скромно подрисовал трусики помадой.

На последней парте в углу – узнаваемая толстая тетка со зверским лицом, увешанная автоматами и гранатами, – «В.А. всех порвет!!!» (к слову – это наша завуч).

И совсем шедеврально – печальный Гитлер стреляет себе в висок. Кабинет истории, естественно.

Переполненный актовый зал. Какое-то мероприятие. Наш класс, естественно, пришел последним, и приличных мест не хватило. Приличные были в начале зала – новенькие кресла, обшитые коричневым дерматином. Мы же забились на последние ряды допотопных скрипучек, да и то не всем повезло – многие подпирали стенку.

Мне досталось последнее кресло. Только сев на него, я поняла, отчего сегодня такая везуха. Сиденье было сломано, и, чтобы не провалиться попой, приходилось неудобно опираться на ноги.

Само собой, сидя враскорячку в самом конце зала, ничего ценного не услышишь. Я и не пыталась. Под общий гул и скрип сидений хотелось спать. От нечего делать я вперила взгляд в спинку впередистоящего кресла.

И обомлела.

Вот это да! Кто-то нарисовал рисунок необычайной красоты. Всего несколько росчерков синей шариковой. Что-то между девочкой и кошкой – легкая, красивая, с серьезным взглядом раскосых глаз, с вытянутым хвостом и торчащими острыми ушами, сказочная и реальная. Вот это да!

Минут пять я рассматривала рисунок.

Потом огляделась по сторонам, убедилась, что никто не смотрит, и быстро написала под рисунком: «Кто бы ты ни был(а) – молодец, рисуй еще».

Ух. Я только что написала на кресле. При всех.

Оставшееся время меня немилосердно трясло. Я опасливо озиралась по сторонам – а вдруг кто увидел и сдал? Но ничего страшного не случилось. Я покинула зал, жалея только о том, что у меня нет маленького шпионского фотоаппаратика (кто бы сказал тогда, что через двадцать лет их у каждого будет что грязи, – ни за что бы не поверила!)

Вечером я попыталась воспроизвести рисунок по памяти, но только потеряла время, скомкала кучу бумажек и очень расстроилась.

В актовый зал я смогла попасть только дня через три. Закончилась вторая смена, по коридорам разбредались последние ученики, а сердитые уборщицы их подгоняли. Дверь была открыта. Оттуда только что вышла техничка с ведром и пошла в туалет менять воду. У меня было минут пять. Я бросилась к последнему ряду.

«Спасибо! Вот тебе еще».

Рядом сидела, опустив голову, изящная лиса. Я замерла от восторга.

Ручка тряслась в руках.

«Круто! Ты мальчик или девочка?»

И бежать – пока не накрыли с поличным.

Можете себе представить, каким длинным был следующий день?

«Мальчик. А ты?»

И никаких рисунков. Видно, тоже торопился.

«Девочка. Нарисуй еще что-нибудь».

– Ты чего тут забыла?!

Господи! Меня сейчас убьют…

– Обувь потеряла…

– Бестолковые… Иди отсюда, я все в раздевалку отнесла.

На следующий день я приглядывалась к каждому мальчику. Этот тупой, и круг не нарисует. Этот спортсмен, только свой футбол и знает. Этот… очень может быть, он тихоня, а в тихом омуте… Этот… злой, какая уж тут лиса. Тот ведь точно добрый, только добрый человек сможет так нарисовать. Этот… тоже бездарь.

Какие уж тут уроки.

Вечером ждало разочарование – зал был закрыт.

Я еще немного пошаталась по сумрачным коридорам. Бесполезно.

На кресле не хватило места, но художник не растерялся и взялся за другое. Там, между брутальным «Бей рогатую контру!» и тупым «Маша-какаша» высунула голову скучающая пучеглазая рыба с сигаретой во рту. А еще изо рта выходило «разговорное» облачко: «Довольна?»

«Да. В каком ты классе?»

И бесшумно – бегом в раздевалку.

Долгие выходные.

На этот раз я успела в пересменок. Людей было – будь здоров. Из актового зала выходила толпа огромных старшеклассников. Я по стеночке прошмыгнула на задний ряд.

«В 9».

В девятом! Блин. Все. Конец света.

Я начала страдать. Не хотелось ни есть, ни гулять, ни уж, тем более – думать об уроках. Девятый класс! Нереальная, недосягаемая высота, практически взрослые люди. А я в шестом, у меня прыщи, и почти нет друзей, и двойки по математике…

И все-таки я прокралась в актовый зал.

Я хорошо подготовилась. Взяла целый пучок ручек – ведь не всякая ручка пишет на вертикальной лакированной поверхности; хорошую красную стерку – любой дурак знает, что прежде, чем рисовать на фанерке, нужно потереть; и даже кусочек шкурки-нулевки – мало ли.

Замирая от каждого звука, в ожидании кары злой технички, я нарисовала другую рыбу, поменьше, и «разговорное» облачко: «Привет, я шпрот».

До сих пор не знаю – было ли оценено мое художество. Когда я пришла в школу после Нового года (специально пришла в каникулы!), старые кресла уносили в подвал. Я потыкалась около сваленной в коридоре кучи, но так и не нашла спинки с заднего ряда.

Идиоты, не могли немного подождать.

Эпизод 4

Лак

В каникулы приводили в порядок кабинеты. Работа находилась всем: и учителям, и детям, и их родителям. В осенние каникулы первоочередная задача – затыкать окна ватой и поролоном, чтоб не дуло. Это самое главное. Остальное – второстепенно.

Учительница русского и литературы решила еще покрасить парты лаком. Классного руководства у неё не было, а это значило – все надо делать самой. Ну, мы иногда помогали, если попросит. Но красить лаком – ни-ни. Лак – штука ядовитая, детей к ней близко не пускают.

Да к тому же его и не достать.

У кого классное руководство – тем, конечно, легче. Бросил клич, и найдется хоть один родитель со стройки, склада или из магазина.

Наверно, у Светланы Юрьевны не было знакомых со строек, потому что лак она раздобыла из рук вон плохой.

Во-первых, он вонял. Как только мы пришли после каникул, сразу окунулись в тяжелое химическое облако. Лаком пахло на весь этаж.

В этом не было ничего страшного. Мы, простые суровые дети, привыкли делать ремонт с родителями, лепить колобки из цементного раствора, жевать гудрон и кидать дымовухи из пластмассы с балкона. Что нам с лака-то сделается? Проветрили, голова немного у всех поболела, но в целом – нормально, без жертв.

Второе свойство лака проявилось примерно через неделю.

Шел урок русского языка. Мы что-то усиленно писали. Вдруг тишину нарушил странный звук – одновременно трескучий и мелодичный. Мы повертели головами, не нашли источника его возникновения и снова уткнули носы в тетради. Минуты через две звук повторился. Потом красиво протрещало с другой стороны. И тишина.

Когда протрещало сразу с трех сторон, учительница прошлась по классу, внимательно приглядываясь к каждому. Бесполезно. Все старательно писали. Она села за свой стол.

Вскоре снова негромко – тыр-р-рдс-с-с… Это уже интриговало. Все завозились и стали переглядываться. Учительница подняла голову. Вновь стало подозрительно тихо.

И вдруг – зараза! – звук раздался совсем рядом.

– Тыс-с-ср-р-р… Тыр-р-рдс-с-с…

Я посмотрела на соседа по парте. Правой рукой он вроде как писал, а ногтем левой подцепил лак и быстро отодрал тонкую полоску – трыс-с. За одну секунду!

Вот оно что! Лак был такого отвратного качества, что, высохнув, легко и красиво отдирался прозрачными стрекочущими полосками. Я нащупала край, ковырнула, и под ногтем застрял прозрачный завиток. За ним поползла лаковая полоска. Она была похожа на тонкую льдинку, только не хрупкую, а гибкую и мерцающую. И звучащую!

Сосед ткнул меня локтем. Надо мной стояла Светлана Юрьевна. Накрытая с поличным, я глупо уставилась на нее.

И вдруг, как спасение, с последнего ряда – откровенно – тыс-с-ср-р-р!!!

Все обернулись. В руках моего нечаянного спасителя был кусок лака размером с альбом! Вот это мастерство!

– Значит, так. – Светлана Юрьевна обвела взглядом класс. – Пяти минут вам хватит?

Все смотрели на нее, не понимая.

– Слушайте внимательно. Сейчас все обдираем лак. Заодно соревнуемся – кто быстрее и у кого кусок больше. Победители обдирают мой стол. И еще – никому чтоб ни слова! Военная тайна! Понятно? Поехали! Пять минут.

Да еще как понятно! Да, любезная вы наша Светлана Юрьевна! До чего же мудра! Не орала, не шумела, а элегантно вышла из положения. И урок не сорвала, и нервы сберегла, и подарила нам кучу новых и приятных ощущений, и целую игру затеяла, и от дурацкого лака избавилась.

Мы ей в благодарность еще и парты содой помыли.

Эпизод 5

Ручка

Акты вандализма имеют разные причины.

Человек ломает памятник, мотивируя это тем, что отстаивает свои политические взгляды. Понятно, что это и не политика вовсе, а эпатаж, трусость и бравада. Не в этом дело. Тут хотя бы есть формальная причина.

Человек рисует красные лампасы на памятнике. Если он кадет, не будем его ругать – у них своя атмосфера, непонятная гражданским.

Человек пишет большое слово из трех букв. Я однажды поймала с поличным такого человечка (весьма мелкого и сопливого) и вежливо поинтересовалась: зачем? И знаете, что он ответил? Потому что нельзя вслух говорить.

Есть еще две причины – примитивные и тупые до зевоты. Это «как все» и «слабо?». Тут не отнять и не прибавить.

А самая страшная причина – месть.

Нет, это не направленная месть, где все ясно и понятно. Изменила девушка – разбить ей окно, водитель-хам – гвоздь ему в покрышку. Месть вандала – это отраженное зло. Она летит согласно теории вероятности и может коснуться тех, кто вообще ни при чем.

Может, я и не сильна была в математике, может, и к доске выходила как на казнь, и со всяких активных мероприятий старалась увиливать, зато у меня было хорошее поведение – процентов на девяносто. И когда в конце недели наша классная собирала дневники, мне за поведение ставили пять. Не абы что, но ткнуть пальцем можно – вот, смотрите, мама с папой, дочь-то вас хоть чем-то радует. Они, конечно, вздыхали, но что делать? – не придерешься.

Громко я не разговаривала, на уроках не болтала, а когда было скучно – тихо рисовала и не мешала никому. Никаких опозданий – приходила за полчаса до начала уроков. Дежурила старательно. И не дралась… ну, почти.

Поэтому, когда меня с позором выгнали с урока, да еще и влепили две двойки, да еще и ни за что… Это было концу света подобно.

И что самое обидное – географию я очень любила. Любила именно до того случая. А после просто перестала учить и скатилась с пятерки на тройку.

А класс у нас был особенный. Хорошие были ребята, добрые, веселые, даже слишком, человек пять на комиссии состояли, а почти вся мужская половина ошивалась вечерами по группировкам. В общем, народ непростой. Классные руководители нас больше года не выдерживали.

На уроках почти никогда не было тихо. На кого-то орали. Кого-то непременно выгоняли. Зачастую нарывались одни и те же, и им все было как с гуся вода. Ну, выгнали и выгнали – пошел да покурил.

А мне не повезло. У меня упала ручка. И я полезла за ней в самый острый момент распекания очередного троечника-пофигиста. Ничего, полезла и нашла. Но тут проклятая ручка упала снова. И я снова полезла под парту, долго шарилась, снова нашла и вылезла обратно довольная.

Начали работать в тетради. И угадайте что? Правильно. Бог троицу любит. Ручка снова шлепнулась на пол. Мой сосед начал ржать. Я обреченно полезла под стол. Где же эта пластмассовая тварь? Ага, увидела. И, поползав немного, я показалась над столешницей, представ пред ясны очи доведенной до белого каления географички.

– Дневник – на стол.

Я молча сидела за партой.

– Я сказала. Дневник. На стол.

Я не шевелилась. Люди шушукались.

– Встать!

Ладно, встала.

– Быстро дневник!

– У меня просто ручка упала.

– У вас, дураков, голова скоро упадет, и вы не заметите. Дневник, я сказала.

Иногда даже у мелких норных зверьков что-то тренькает в голове.

– Не дам.

– Че-го?! Ты что себе позволяешь! Да ты!.. Да я!..

Град слов ударял, ранил, напирал, я уже ничего не понимала. На меня орали. Это вводило в ступор, это дезактивировало. Я знала только одно – я права. И стояла, вцепившись в свой дневник.

Однако силы были неравны. Дневник у меня вырвали. Ручка снова брякнулась на пол.

– Выйди вон и закрой дверь с другой стороны.

И я пошла вон. Наверное, стоило поплакать. Но я и плакать не могла. Внутри было отвратительно пусто, и только одна мысль скакала как безумная, извивалась и топала в голове каблуками: «Я же ничего плохого не делала! Это же ручка! Просто ручка упала – и все! А я же ничего плохого…»

Я пошла в туалет и села на батарею. А мысль все скакала и скакала, пока не подбила на действия другие мысли – мрачные и злые.

Я ненавижу географичку. Я ненавижу школу. Я все здесь ненавижу.

Я огляделась по сторонам и увидела, что штукатурка на стене кое-где потрескалась и отделилась. Ага! Сейчас я вам покажу. И я стала ногтями отдирать эту недавно побеленную чистую штукатурку. Осколки падали на пол, и на чистой стене обнажались безобразные пятна серого цемента. Вот так! Ненавижу школу! У меня всего лишь упала ручка. А теперь дома меня убьют. «Два» по поведению и «два» по географии. Ведь всего-то ручка!

Потом мне под ноготь попал кусок цемента, и боль слегка отрезвила. Злость никуда не делась, я просто подумала, что будет еще хуже, если меня застукают на месте преступления.

Следующий вандальный акт был более продуман. Я заткнула раковину куском половой тряпки, открыла горячую воду на полную мощность и гордо удалилась из туалета. Это был знатный потоп.

Думала ли я о том, что последствия предстоит удалять ни в чем не повинным пожилым техничкам? Нет, конечно.

Много лет спустя, когда все та же учительница географии пыталась рассказать мне о своей несказанной любви к детям, я не выдержала и не без ехидства напомнила ей ту историю.

Зря, конечно. Это я сваляла дурака. Не помнила она ничего подобного и только удивленно пожала полными плечами. Разве упомнишь за сорок лет ударного педагогического стажа каждую оброненную ручку?

Эпизод 6

Чижики

В мае сбылась мечта идиота. Мне вручили ключи от магического места.

Учителя не то чтобы любят тихих исполнительных учеников, но охотно им доверяют. Вероятность учиняемых ими проблем низка, они легко взваливают на себя дополнительную работу и никогда не опаздывают. Поэтому мне вручили ключи от теплицы. По вторникам и пятницам я должна была поливать все, что там растет.

Поливать полагалось отстоявшейся в бочке теплой водичкой из маленькой леечки, и лить аккуратно под корень, чтоб, не дай бог, не нарушить развитие придаточных корней. Я выглядывала из дверей, убеждалась, что поблизости никого нет, и… врубала воду, сжимая шланг леденеющими пальцами. Струя била в потолок, разбивалась на радужные брызги, по стеклянным стенам струились потоки, капли сухо скатывались по тугим стрелам лука, помидорная рассада неистово пахла, бархатцы тонко дрожали резными листочками, заблудившиеся бабочки метались в поисках сухого места. Все растения радовались – у них был настоящий дождь, а не какое-то там глупое впрыскивание под корневую систему! Потом я била водой по полу, и от накалившегося за день бетона поднимался пар.

Перед уходом я ловила бабочек. Это были перепуганные белянки и крапивницы, забившиеся в самые укромные уголки. Я осторожно накрывала их ладонями и несла к распахнутой двери. Руки раскрывались. Живые бархатные существа медленно и нервно поднимались в воздух. На коже оставались тонкие следы – осыпавшиеся частички трепетавших крыльев, пыльца фей.

– Возьми помощника. Что ты все время одна?

– Нет, что вы! Мне совсем не трудно.

(Еще чего не хватало!)

– Ты куда? С тобой можно?

– Да ты что! Мне ключи дали – строго-настрого! Пущу кого – биологичка убьет, ты ж ее знаешь!

(Иди-иди, не подмазывайся.)

И вот однажды свершилось настоящее чудо. Под потолком бились не бабочки, а три птички. Это были необыкновенные птички – маленькие, хрупкие, блестящие. И ярко-желто-зеленые – вот что важно. Я даже подумала, что у нас вдруг завелись колибри.

Зеленые птички в моей теплице! Невиданные, удивительные создания.

Желая прогнать их к дверям, я забиралась на грядки и подтягивалась по трубам отопления. Я кидала в них свою кофту и спортивные штаны, пыталась сделать сачок из бумаги, приманивала остатками печенья. Бесполезно. Птицы – не бабочки. Они слишком умны, чтоб дать себя поймать, но слишком глупы, чтобы принять человеческую помощь. Они безумно бились о стекла, ударялись маленькими клювами и никак не желали понять, что я гоню их в открытую дверь. Они уже устали, выбились из сил, но не давались в руки.

И тогда я решилась на крайние меры. Я развернула шланг и врубила воду.

Я не сразу поняла, что все пошло не так. Просто забыла прижать пальцем отверстие на шланге, и вода, вместо того чтобы разлетаться мягким веером, ударила жесткой струей.

И разбила птичек о стекло.

Позабыв отключить шланг, утопая туфлями в холодной воде, я кинулась в угол. Там неподвижно лежали три ярких мокрых тельца с поднятыми кверху тоненькими лапками.

Я сложила их в пластмассовое ведерко, прижала к себе, села на бетонное крылечко и горько заплакала.

Чья-то рука легла на мое плечо.

– Ты чего это, а? Обидел кто?

Я только трясла головой и прятала лицо в ведерко.

– Ну! Такая большая… Что случилось?

Кто-то сел рядом.

Сквозь слезы я увидела совсем молодого мужчину. И узнала его – он работал в школе, но у нас ничего не вел. Я запомнила его во время поездки на картошку в колхоз. Тогда его класс ехал с нами в кузове грузовичка. Все наши сидели молча или угрюмо переругивались, а его ребята пели вместе с ним. Я тогда даже позавидовала – вот повезло кому-то! – и молодой, и добрый, да еще и поет со всеми.

– Птички. Я убила птичек.

– Ох ты! Ну, это ты маху дала. Дай-ка посмотреть.

Ведерко перекочевало в чужие руки. И вот маленькая птичка стала не видна из-за осторожно сжатых пальцев.

– Ну-ка дай палец. Сюда положи, на грудку. Чувствуешь? Это у него сердечко. Бьется… Ма-а-аленькое-то какое, а! Ты их не убила, хотя и дура, конечно. Разве можно их было водой? Ну, не реви. Бери другую. Ну, что я говорил? Сердечко! Еле трепыхается… Напугала ты их, и все. Они сознание потеряли от страха. Они же мелкие! У меня вот так же попугайчик… Сейчас мы их реанимируем. Вот так делай.

И он стал осторожно массировать зеленую грудку. Под моими пальцами тоже были нежные перышки. Сердечко билось быстро-быстро, еще быстрее…

– Ах!

Птичка молниеносно взмыла из моих рук. А за ней другая – из рук учителя. Они описали круг над нашими головами и мелодично зачирикали, скрывшись в ветках березы. Только последняя птичка еще лежала лапками кверху.

– Ну что ты, друг! Давай, ждут же тебя.

Третья птица в больших руках подняла головку и раскрыла черные бусинки-глазки. Раз – и ее не стало.

На березе шевелились листья. Это порхали маленькие, спасенные человеком птички. Мы сидели на горячем крыльце теплицы и вглядывались в листву.

– Это чижики, – мечтательно сказал учитель. – С ума сойти! Ни разу в жизни чижиков в руках не держал!

Эпизод 7

Прелесть

Бесполезно что-либо объяснять на последнем уроке. Конечно, учителю можно расстараться. Запугать до полусмерти. Заорать без всякого повода. Засмеяться, как Фантомас. Частушку спеть тоже можно – было как-то и такое на уроке русского языка. Но это все недолговременные меры с крайне низким КПД. Смирись уже, учитель! На свой последний урок к тебе приходят безнадежно тупые дети.

Седьмой урок. Седьмой! Думать головой? Что вы такое говорите! Человек семь часов сидел задницей на стуле в плохо проветриваемом помещении. Человек перенес несколько стрессов. У него глазки слипаются. Ему жарко. Да просто кушать уже охота!

А седьмой урок – это английский. Подгруппа – не класс, шансы быть опрошенным увеличиваются ровно вдвое. Думай, голова, думай… Но голова не думает – она устала. Она еще не отключается, но разные мысли – одна несвоевременнее другой – осаждают, нагло дергают, лезут во все стороны…

А хорошо бы, если все учителя носили кринолины и шляпы с перьями. Я представила в этаком прикиде нашу толстую завуч и тут же нарисовала ее на полях.

А здорово будет, если я приду домой, а там торт…

А вот будет классно, если я вдруг за месяц вырасту на двадцать сантиметров…

А когда вырасту, непременно буду красавицей…

– Please to the blackboard!

О-ох… Три минуты терзаний.

– Sit down please. Молодец, глаголы учила.

А теперь… теперь самое время расслабиться. Руку можно дать на отсечение – больше не спросят. Тайный взгляд на часы. До конца урока еще целых двадцать минут. Двадцать. Минут. Седьмого. Урока.

Сначала я еще пытаюсь уследить за текстом и пояснениями. Потом мозг говорит: «С меня хватит!» И велит рисовать, рисовать, потому что иначе уснет. С завучем еще не закончено. Подружка глядит через плечо и хихикает.

Учительница на кого-то повышает голос. Я невольно отвлекаюсь и гляжу по сторонам.

И тут вижу кольцо.

Ешкин кот, кольцо! И, похоже, серебряное. Оно лежит под первым стулом среднего ряда – прямо под ногами ничего не подозревающей одноклассницы.

Да черт! Вот это удача! Стоп. Не делать резких движений. Его пока никто не заметил. А если заметят? Долежит ли до звонка? Блестит. Это плохо.

Я незаметно смотрю на каждого. Нет, никто не обратил внимания. Никто? А это что за косой взгляд?! Девочка с первого ряда чуть возится и наклоняет голову! Вот зараза.

Теперь у меня появляется конкурент. И эта нахалка сидит ближе, чем я! Вот в кои-то веки стоит найти действительно ценную штуку – и на тебе!

Английского больше не существует. Мир замер. Время замедлилось. Только кольцо, я и эта девочка. Я вижу, как она поджимает губы и оглядывается по сторонам. Тоже разведывает обстановку.

В голове рождаются стратегии. Думай, мозг! Проснись уже! До звонка – три минуты.

– Можно выйти? – невинный голосок с первого ряда.

– Soon the lesson will end.

– А?

Сиди уже, дура! Сказано же – скоро валим.

Две минуты. Взгляд вправо. Вот чео-о-орт!!! Соседка нагло смотрит на пол под первым стулом. Да чтоб тебя! Ну, тебе-то уж не отломится, только через мой труп.

Одна минута.

Шепот сзади.

– А че это там? Кольцо вроде.

Мальчишки. Не конкуренты. Хотя…

Звонок вот-вот! Она опередит меня, вот уже вся подтянулась…

Я с силой толкаю на пол пенал. Все вздрагивают. Карандаши и ручки разлетаются в стороны. «Я помогу!» – знакомый нежный голосок… Ага, счас! Я уже лечу головой под стул – к заветной цели, к призу, к мечте…

Вот она – секунда торжества. Неуловимое движение, и кольцо (оно оказалось не серебряным, простым – ну да бог с ним!) ловко опоясывает палец. Над головой, будоража наадреналиненные нервы, гремит звонок с урока – призыв к свободе и заслуженному отдыху.

В раздевалку я врываюсь ликующим победителем. В углу обиженно возится моя недавняя соперница.

– Я вообще-то первая увидела, – никчемная звуковая волна впустую сотрясает воздух.

Я не удостаиваю одноклассницу ответом.

– Хотя… думала, оно серебряное. А оно ведь…

Я оборачиваюсь. Не головой – всем корпусом. И она замолкает. Правильно делает, хоть что-то соображает!

Эпизод 8

Тучка

Эту девочку не любили. Она была отдельно от всех – тихая, нелюдимая, молчаливая. И вся серая. Серыми были ее глаза. И волосы были самого мышиного оттенка. Сероватой, несвежей была кожа. И сама она была похожа на картофелину из сырого погреба, на норную мышь, на высохшую прошлогоднюю траву. Она сидела позади всех и никогда ничего не говорила. И непонятно было – глупа она или умна. Никакая. Тень. Призрак. Когда она представилась в классе, ее смешное редкое имя прозвучало так, будто кто-то прошептал его в сырую огородную землю. Глухо и скованно – Тучка Ульяна.

Сапоги были новые – красные, с дутым верхом, в общем, вполне приличные, – по крайней мере, с утра было так. А ближе к вечеру, когда я последней спустилась в раздевалку, их было не узнать. В углу стояли какие-то облупленные грязнухи. Как же так? И только натянув сапог на ногу, я сообразила: сапоги не мои. И кто эта сволочь?! Мои, новые, надела, а эти мне подсунула! Да еще и велики!

Я села на лавку и стала прикидывать, что лучше: побороть неприязнь и отправиться домой в чужих обносках или по-быстрому добежать в туфлях. Лучше второе. И в магазины можно забегать греться. А взбучка дома ожидает в любом случае.

И тут в раздевалку ввалилась эта девочка.

– Я… это… твои взяла. Нечаянно.

Она тяжело дышала, видно, бежала всю дорогу. Потом села на лавку и принялась снимать мои сапоги. После чужих ног они были неприятно теплыми.

– Спасибо, – сердито сказала я.

Она будто хотела еще что-то сказать. Но только махнула рукой и убежала.

Я шагала домой и думала – как же так? Совсем, что ли, не соображает? Ну ладно – запачканные. Но как можно нацепить обувь на размер меньше и ничего не заметить? И вообще странная какая-то. Непонятная. Пришла посреди года, сидит в углу как сова, ни с кем не разговаривает. Может, просто дура?

А потом нас назначили вместе дежурить.

Обычно мне в пару назначали мальчика, и это было замечательно. Стулья поднял – молодец, можешь валить; совсем сбежал – тоже не велика потеря. Класс я любила мыть одна.

Ведь дежурство – это целое приключение.

Сначала, конечно, вымыть. Быстро, чтобы отвязаться. Поплескать воду на цветы.

Доску – напоследок. Доска – самое главное.

Однажды я рисовала мелом часа два и спохватилась, только когда он кончился. Бегом, пока еще был открыт соседний кабинет, нагребла из чужой коробки. Все, шито-крыто. Даже лучше, чем было.

А еще были шкафы с книгами. Книги были чужие, затрепанные и не очень интересные. Мне нравилось ставить стул на парту, забираться на него и листать страницы на этой предпотолочной высоте, на шатком троне, на одинокой пирамиде. Запах побелки, сквозняк из распахнутого окна, Гоголь, меланхолично глядящий из-под подрисованных очков. Красота.

Теперь же мне в пару добавили странную Тучку. Я не знала, что с ней делать и о чем говорить. Мне и с нормальными-то детьми было не всегда удобно, а эта девочка, казалось, просто отрезала кусками мое корявое личное пространство.

Приятно ли ей было мое присутствие, или она так же обреченно смирилась с навязанным обществом – не знаю. Она просто начала мыть. Никогда – ни до, ни после – я не видела, чтобы люди так драили полы. Ульяна убиралась с каким-то бешеным остервенением – быстро, ловко, старательно и до абсурда чисто. Я только успевала менять воду.

Все было молчком. Она бесшумно шарила тряпкой по углам, я молча уносила и приносила ведро. Потом она бросила у порога простиранную тряпку. Мы огляделись. Вот это да! Будто ремонт сделали.

– Красотища, – сказала я.

И Ульяна наконец-то показала свою улыбку.

Наверное, я никогда не вспомню, каким образом мы разговорились и зачем отправились ко мне в гости. Некоторые вещи память не бережет – тоже затевает очередную генеральную уборку и нещадно выкидывает все ненужное на помойку вечности. Может, мы над чем-то посмеялись вместе – смех, как ничто другое, сближает двух подростков. А может, я рассказала какую-то свою историю. Потому что Ульяне можно было доверять.

Сначала мы пили чай с вареньем. Уж чего-чего, а варенья у нас было всегда полно. Потом – обязательная часть программы первого посещения – экскурсия по квартире. А это что у вас? Ух ты! Вот это да! А это можно посмотреть? А работает? Потом – комната. Ногой я незаметно задвинула под кровать разбросанные вещи.

– А это?

– Это моего брата. Обожает всякие железки! Тащит и тащит отовсюду. Наверное, целый трактор уже можно собрать.

– Младший?

– Ага. На шесть лет.

– Ты любишь его?

Я удивленно посмотрела на Тучку.

– Люблю, конечно, куда денешься. Хотя он и придурочный бывает… Ты че это?

Ульяна потерянно стояла посреди комнаты – серая фигурка, мышиные волосы.

А потом заплакала.

Я не знала, что делать. Чем я ее обидела? Что сказала не так? А может, и впрямь – ненормальная. А я привела ее домой, и она только что смеялась…

– Ты че это, а?

Плотно закрытое руками лицо, глухие всхлипы.

– А меня бьет.

– Кто?

– Брат.

История была так дика и ужасна, что не укладывалась в голове. В семье Тучки было три брата – двое постарше и маленький. Ульяну только ждали на свет. Однажды старшие братья ушли гулять и не вернулись. Их искали и нашли на другой день. Каким образом они убрели так далеко по железнодорожному полотну, ушли сами или им «помогли» – тайна, покрытая мраком. Их сшибло поездом, сразу двоих, насмерть.

Младший брат горевал больше всех. Непонятно, где тут искать логику, но всю свою обиду на судьбу, всю злость он обратил на маленькую Ульяну. Может, казалось ему, что мать любит ее больше, а он такой же, как братья, – пропадет, и все снова научатся улыбаться. Он ненавидел ее. Пока мать была рядом, Ульяне доставались только щипки да редкие тумаки. Но дети росли, и росла ненависть. Он бил ее постоянно. Каждый день.

– Смотри.

И под задранным школьным платьем я с ужасом увидела синие и черные пятна на ребрах. Это лишило дара речи. Я не знала, не желала знать, что вот так просто, совсем рядом творятся такие вещи.

– Почему ты не скажешь никому?

– Ты что! Он меня убьет.

И такая уверенность была в ответе. Убьет. Я сразу поверила.

– Что же делать?

– Ничего. Он сильно бьет, только когда трезвый. А так – ниче, терпимо.

– А мама?

Ульяна равнодушно махнула рукой. Понятно. Маме не было до них дела.

Мы сидели на диване плечом к плечу – молча, как два камня. Слов не было. Были мысли – тяжелые, неизменно уводящие в тупик. Каждый думал о своем. Если б можно было совершить чудо! Взмахнуть палочкой – вжух! – зло наказано, все счастливы, мир спасен. Если б можно было забрать Ульяну к нам… Если б можно было поколотить ее братца… Если б… Но все разбивалось, как тонкий лед. Серая Ульяна, махнувшая рукой, – некому помочь.

– Хочешь, заколку подарю. Мама из Москвы привезла.

Я положила ей на юбку автоматическую диковинку.

– Классная… Не. Тебя заругают.

– Не заругают. Бери уже.

– Спасибо.

И снова – словно тень улыбки. Хоть что-то. А что я еще могу, кроме варенья и красной заколки?

Мы медленно шли по обледенелой осенней земле. Холодное солнце садилось за нашими спинами. Ветер пронизывал до костей. И у нас были одинаковые сапоги – красные, с дутым верхом. Просто у нее чуть постарше.

– Дальше я одна пойду. Пока.

– Пока.

Так я и не попала в страшную квартиру. Только запомнила три несвежих глухо занавешенных окна на первом этаже панельной многоэтажки.

Потом мы еще несколько раз гуляли после школы. Но недолго. Ноябрь не терпит коротких курточек и тонких шапок.

Вскоре я заболела, а когда пришла в школу – Ульяны не было. Не было ее и через неделю, и через две.

Она исчезла.

Сначала никто не хватился. Потом, конечно, стали интересоваться – что да как. И я сама не поняла, как оказалась посреди очень неприятной ситуации – только я одна, оказывается, знала, где Тучка живет.

Наша классная собрала совет учебного сектора. Четыре неприятные мне девочки стояли у доски с горящими глазами – впереди намечалось приключение.

– Может, она еще придет, – я тащила за хвост последнего кота. – Может, болеет.

– Она прогульщица, – отрезала классная. – И двоечница. А тебе на будущее: с кем поведешься, от того и наберешься. Смотри, тоже по наклонной едешь. Какая по счету двойка?

Во мне закипала злоба.

– Вторая.

– Где вторая, там и десятая! Нашла себе подружку!

Девочки кивали головами, плохо сдерживая злорадство. Мне хотелось их побить.

– В общем, так: ведешь всех к Тучке. И там говорите с ней хорошенько. Должны повлиять! А если ей трудно заниматься, поможете ей. Вы коллектив!

Уж это да! Конечно! Прямо кинутся помогать, всемером не удержишь!

Мы шагали по тонкому свежему снегу. На душе было все поганее и поганее. Ближе к Тучкиному дому возникла последняя надежда.

– Далеко обходить. Полезли в дыру.

Два блочных дома были так глупо размещены, что стояли, плотно прижавшись углами друг к другу. Между ними неумные строители оставили узкую зловещую щель. Можно, конечно, взять и обойти…

– А пролезем?

– Легко.

Я первая протиснулась головой и с трудом протащила тело. Чтоб вы все тут застряли!

Сначала пролезли худенькие, потом девочка покрупнее. Самая толстая мялась по ту сторону, не решаясь на игру в Винни Пуха.

– Давай скорее! Околеем.

Девочка пыталась протиснуться то так, то сяк. Мы хохотали от души.

– А ну вас!

План не сработал. Толстушка скинула пальто и кофту, сняла теплые штаны и, кряхтя и наливаясь краснотой, пролезла-таки в бетонную ловушку.

Мы стояли под окнами Тучки.

– Нет никого, не видите?

– Еще постучи, тебе откроет.

– Вы дуры, что ли?

– Да там она, точно! Где еще-то? Ну, мы ей покажем…

– Что ты покажешь ей, мымра?

– Сама такая, поговори-ка еще! Она наш класс позорит.

– И одевается как бомжара!

– Вообще овца!

– Может, она в больнице.

– Ага, в психушке… Давай еще стучать.

– Позорище!

На окнах грязные, плотные занавески словно чугунные заслонки. Другой мир. Не пустят. Туда никого не пускают. Девочки перебирали ногами на холодном ветру.

– Стучим еще!

– Да задолбались уже!

– Стучим-стучим. Вылезет. Там она, точно.

Дети злы. Злы и любопытны. Их не пугает мороз, не смущают опущенные шторы.

Зачем меня отправили сюда? Что вам всем от меня надо? Почему никто не понял, что Тучке живется плохо? За что меня сделали предательницей, пустили во главе оголтелой своры?

Все ушли, а я еще приплясывала на морозе. Серые сумерки опускались на город, выстужали острым снегом, холодным ветром. Вот досчитаю до ста и уйду. Досчитала. Посмотрела в глухое окно.

На окне кухни незаметно дернулась занавеска. Так и знала. Она все время была там – притихшая и серая. Пускать нас в дом она не могла и не хотела. Но все слышала.

Раз за разом я отправлялась вечерами гулять и брела одна по зимним улицам – туда, к трем зашторенным окнам. Один раз я даже взяла палку и постучала в стекло. Бесполезно.

Тучка больше не появилась, и в школе о ней вскоре забыли, как забывается в юности все неяркое и незначительное. Я не знаю, куда она делась.

Вскоре я заявила, что красные сапоги мне жмут. На самом деле их можно было еще поносить, ноги уже перестали расти. Но я не хотела. И после зимних каникул мне купили новые.

Эпизод 9

Медведица

Математика не шла. Не шла она в пятом классе и в шестом, а в седьмом я смирилась. Ну, тупая. Что ж теперь? Не судьба.

Кабинет математики я терпеть не могла. Там было невероятно уютно и всегда тепло. Стены, обшитые вагонкой, напоминали о бане. Желтые подкрахмаленные шторы плотно закрывали вид из окон. По стенам висели портреты ученых и полочки со стереометрическими моделями. Все было красиво. Все было до безумия чисто и аккуратно. И как только я перешагивала порог этого жаркого желто-медового рая, у меня отказывали мозги. Я сразу хотела спать, невообразимо тупила и ничего не могла с этим поделать.

Но в седьмом классе в жизни наметились хоть какие-то перемены. Алгебру мы по-прежнему отсиживали в том же деревянном улье, а по геометрии учительница сменилась. Теперь мы посещали и другой кабинет – давно не крашенный и совершенно голый.

И тут я поняла, что геометрия – интересная штука.

Дело было, конечно, не в кабинете. Может, я просто дозрела. Может, сменилась атмосфера. А скорее всего, дело было в новой учительнице.

Она была похожа на бурую медведицу – большая, плотная, краснощекая, с лихими темными кудрями, с тяжелым взглядом глубоко посаженных глаз. Говорила громко, басовито и быстро – как будто вместе с человеческими словами в груди намечалось опасное звериное рычание.

С такой не забалуешь – от звонка до звонка мы повисали в состоянии хорошего стресса, приправленного страхом. Могла рявкнуть. Могла так хлопнуть журналом по столу, что нас подбрасывало. Но могла и посмеяться, и подбодрить. По-хорошему так. От души. Ради этих моментов стоило приходить.

Где-то в конце осени я заподозрила, что геометрия не так уж плоха. Дальше больше – начала понимать. И в один прекрасный день что-то щелкнуло в голове, и до меня вдруг дошло, что это красиво, что вот он – закон гармонии. Оказывается, все это можно представить у себя в голове и потом решить. Словом, я воспряла. Не сказать, чтобы это принесло скорые и вкусные плоды. Они вообще не созрели – меня так и не озарило. Зато я перестала испытывать отвращение к математике, а это было уже кое-что.

Но случилось это не на геометрии, а на уроке труда.

Это были уроки… Нет, это был душевный санаторий. Там никогда не вызывали к доске, не ругали, не требовали дневник и даже не повышали голос. Что-то не получается – терпеливо помогут, получается лучше других – просто бери другое задание и радуйся. Уроки, пахнущие новой шерстью и хрустящим ситцем, ванильным печеньем и рыхлым сметанником, портняжным мелком и прорезиненным сантиметром; уроки, полные стрекота машинок, аккуратных стежков и хруста кальки…

Распластавшись на закроечном столе, я переделывала чертеж выкройки на свой мелкий рост. Работа была кропотливая – правильно перенести все четыре вытачки. Вдруг сзади пахнуло холодом, и на плечо тяжело легла рука. Я обернулась и увидела ее – в черной шубе и каракулевой кубанке поверх жестких кудрей. Шапка и шуба были обсыпаны водяными бусинками – она пришла с метели, и теперь снежинки растаяли. Настоящая Медведица.

– Пошли. По поводу контрольной работы.

И я поняла – это все. Так и знала. Нечего было и стараться.

Брошены на стол булавки. Мелок скатился и упал. Я потащилась к выходу из кабинета. Медведица дышала сзади духом талого снега и мокрого мутона.

– Уже полдороги прошла, – басила она, и низкие нотки терялись на границе инфразвука. – Потом думаю – не-ет, надо вернуться. Вот.

Она протянула двойной листок. Моя контрольная работа за полугодие. Руки у меня дрожали. Разворот.

Пять. Пять!

– Специально вернулась, хотела похвалить. Очень хорошая работа, постаралась. Есть, конечно, неровности, потом подойдешь, обсудим, но… молодец. Молодец, говорю! Эй, мадмуазель, выходите из транса!

В горле застыл комок. Из транса я вышла не скоро. А она развернулась и пошла – в злой декабрь, в колючую метель.

Она вернулась в школу из-за меня. Просто для того, чтобы порадовать.

Эпизод 10

Айратик

Люди не делятся на добрых и злых, на плохих и хороших. Не делятся они и на красивых и некрасивых, на глупых и добрых. Все качества субъективны и относительны – невозможно провести грань. Все так просто, но мало кто об этом думает. Многие будто всю жизнь живут в сказке, где лиса – хитрая, а волк – злой.

И этого не понимают дети! Они еще дикие, в них не до конца подавилось первобытное животное чувство, помогающее выживать в самых невообразимых условиях.

Они живут в человеческой стае. Они детеныши. Они должны завоевать и занять свое место. Потом, много позже, если повезет, они смогут идти спокойным шагом, поглядывать по сторонам, взвешивать поступки и покупать блага. Но это потом. А пока… они зверьки. В ком-то животного больше, в ком-то меньше. Идет борьба за существование – острые зубки, сжатые кулаки, колкие слова. Устоишь ли царем горы? Успеешь ли укусить первым? Хватит ли ума объединиться, чтобы стать сильнее? Или быть тебе вечным омегой, подпоркой для стены и товарищем плинтуса? Все мы были зверьками.

В стае самым мелким и слабым зверьком был Айратик – мелкорослый, тонкокостный, с нежным маленьким личиком, тонкой рыжеватой челкой под линейку и коричневыми веснушками. Айратик был омегой. Он был парией. Он проигрывал еще и в том, что его поведение – набор искренних и естественных человеческих реакций – было неприемлемым в стае, нарушало ее законы. В стае можно быть слабым, но нельзя казаться слабым. Никогда. Айратик не хотел этого понимать. Он был не очень умный – обижался, кричал на всех высоким голосом, а потом плакал. Его личико сморщивалось, он закрывался руками и ложился головой на парту.

Мне было его жаль. Жаль – и все. Подойти и утешить я не просто не догадывалась. Я не знала, что так делается. У нас никто никого не жалел. Айратик тихо вздрагивал и визгливо отбивался, а вокруг уже гоготали молодые, более успешные самцы, генотип которых вовремя выстрелил высоким ростом, огрубевшим голосом и бурым пушком над верхней губой. Они не были злы по сути. Но в тот момент были воплощенным злом.

Однажды над Айратиком подшутили – налили сзади на пиджак розовый лак для ногтей. На следующий день он пришел в свитере.

– Так. А это что за вид? – классная с утра пораньше обходила наши ряды. Я судорожно доплетала косу и прицепляла на рукав красную дежурную повязку. – На сельскую дискотеку собрался?

Айратик молчал. Молчали все.

– Ты, ты и ты. Привести себя в порядок. Кто разрешил распущенные волосы? Тебе подстричься. Костюм погладь. Айрат, свитер снять.

И доходяга Айратик шесть уроков сидел в тонкой рубашке на последней парте, на первом от окна ряду. На улице стояли морозы. В школе было чертовски холодно.

В другой раз у Айратика пропал портфель. Он потерянно озирался и робко спрашивал у всех: «Ты не брал? Ты не видел?» Все пожимали плечами с каменными лицами. Айратик был в панике, звонок на математику уже прозвенел.

– А ты что, в гости пришел? Где тетрадь? Дневник? Что-о?! Кто взял портфель? Вот видишь – никто не брал. Конечно, иди ищи. За вещами смотреть надо. Итак, открыли тетради…

И Айратик плелся в коридор. Его не было до конца урока, и он, конечно, огреб по полной. А портфель был в женском туалете. Робкий Айратик не посмел туда зайти и попросить кого-то тоже не смог.

Однажды Айратику надели спортивные штаны на голову и втолкнули в женскую раздевалку.

Однажды в его столовский компот высыпали всю солонку. Мальчишки напряженно ждали – вот смеху будет, когда хлебнет!

Так и жил этот мальчик. И однажды его маленькая жизнь чуть не прервалась. Потому что любому терпению приходит конец.

На физике в любую погоду было тепло. Третий этаж, крепкие стены, хорошие окна. Даже зимой на переменах проветривали – открывали крайнюю створку…

Не известно, что произошло. Несколько парней окружили Айратика, на несколько секунд он совсем исчез за их согнутыми спинами. А потом раздалось громкое ржание. Айратик выскочил весь красный, вслед ему раздался свист. Самый высокий сделал вид, что пнул его ниже спины.

Все произошло моментально. Айратик кинулся к открытому окну. Летя на всклокоченных, возмущенных нервах, он хотел сейчас только одного – покончить с этим раз и навсегда. И он бы сделал это. Сделал бы, не будь он такого маленького роста. Просто не смог перескочить высокий подоконник. Тогда Айратик схватил ближайший стул и потащил его к окну. Эта заминка спасла ему жизнь. Я оказалась ближе всех и завизжала – высоко, пронзительно, не своим голосом. Я никак не успела бы его спасти: от ужаса происходящего меня просто приклеило к стулу. Но один из парней успел. Он ринулся через весь класс и схватил Айратика за ногу, когда она уже покидала подоконник.

Все замерло в немой сцене. Ушибленный Айратик сжался комком на полу. Высокий одноклассник стоял над ним – нелепый и побелевший.

– Ты че, а? – он был сам не свой. – Ты зачем, а? Ты вообще, что ли… Да Айрат, блин! Да ты че?!

Сцену эту я не досмотрела – выскочила в коридор, хлопнула дверью, не пошла на физику и весь урок просидела в подвальной раздевалке.

Про этот случай не узнал никто из учителей. Подростки умеют хранить свои нехорошие звериные секреты.

А между тем приближался Новый год. У нас должно было состояться чаепитие и танцы. А еще каждый должен был приготовить открытки одноклассникам. Сколько хочешь открыток. Да еще и без подписи – инкогнито. Так мило.

Я сидела за письменным столом и смотрела на рыбок в аквариуме. Они плавали, не ведая проблем, и было в их жизни одно незатейливое счастье – время кормления. Я хотела сделать открытку Айратику, и не одну, а несколько – разными почерками. Очень хотелось, чтобы он обрадовался. Но это было тяжело, потому что Айратик совершенно мне не нравился и даже был неприятен.

Нужно сделать хоть что-нибудь, ну хоть что-то… пусть только он не прыгает больше в окно! И вот на столе лежала кучка порванных, испорченных открыток, купленных за три и пять копеек – сани летят в вихре снега, румяно улыбается Дед Мороз, вокруг елки суетятся счастливые зайчатки-медвежатки… Все не то. Каждый раз, когда я начинала писать, что-то зажималось в голове, мозг бунтовал и напрочь отказывал в креативности, и я писала одну и ту же фразу в разных ее вариантах.

«Айратик, ты очень хороший…»

«Айратик, ты на самом деле очень хороший…»

«Ты хороший, Айратик, поздравляю…»

Мне казалось – я безнадежно тупая.

Поздно вечером я собрала все рваные кусочки и выкинула в мусорное ведро. И на вечеринку не пошла – не было настроения.

Так до сих пор и не знаю – получил ли Айратик хоть одну открытку. И получила ли открытки я.

Эпизод 11

Аскорбинка

Я проснулась от дикой боли, сползла с кровати на пол, прижала ноги к животу и завыла. Внутри все полыхало, голова кружилась, перед глазами плыли желтые круги.

– Ы-ы-ы-ы!

Мама и папа ворвались в комнату и включили свет. По глазам неприятно резануло. В своей кровати вскочил перепуганный брат.

– Что случилось?!

– Ы-ы-у-у-у! Умираю!

– Как? Что? Где болит?

– Дайте таз! – проорала я хриплым голосом.

Мама соображала быстро. Она тут же притащила трехлитровую банку теплой воды с солью и марганцовкой и так промыла желудок, что я лежала без сил, как выжатая губка. Потом меня тщательно осмотрели и пришли в ужас. По всему телу расцвела мелкая сыпь. Под глазами отложились мешки и синяки. Белки помутнели и приобрели желтоватый оттенок.

Семья решала – как быть? По всем статьям полагалось вызвать скорую, но у нас не было телефона, ближайший работающий автомат был неизвестно где, а будить соседей в три ночи не позволяло воспитание. К тому же мне вроде полегчало. Да и случалось такое довольно часто и в разных вариациях. Я частенько съедала что-то не то, легко травилась, а потом устраивала всей семье полуночные бдения с воем, тошнотой и поеданием пачек активированного угля.

Я валялась на кровати под тремя одеялами, дико мерзла и поглаживала выжатый живот.

– Что ты ела? Вспомни!

– Не помню… как все…

– В столовой что давали?

– Не помню… кашу. Я кашу не ем.

На следующий день я не пошла в школу. Наблюдать за мной позвали бабушку. Первым делом я отправилась к зеркалу любоваться на сыпь. Ее стало значительно меньше – это радовало. Да и отеки под глазами втянулись обратно. Все было бы хорошо, просто замечательно, если бы не чувство тревоги и неизвестности. А вдруг моя подруга лежит при смерти или уже… того?

Бабушка вязала и рассказывала всякие истории. Я забилась в уголок и пускала слезу в подушку.

Какие мы дураки! Никогда больше! Большеникогда-большеникогда!!!

А как хорошо все начиналось! В кои-то веки нас назначили дежурить на вахте. Не в столовой – разносить макарошки с подливкой и обливаться чаем с подноса; не по этажам – уныло торчать по углам в повязках и огребать щелбаны от старшаков. На вахте. Сидеть за партой, как белые люди, заниматься всякой ерундой и только иногда милостиво провожать заблудившихся родителей до пункта назначения. Но и это было не главное. Нас назначили на понедельник. Боже, на понедельник. Впервые в жизни.

Утром к нам подошла медсестра с двумя склянками коричневого стекла. В одной были желтые драже, в другой – мелкие белые таблетки. Драже назывались «ревит» – кислота аскорбиновая в растворимой оболочке, предназначение – профилактика ОРВИ и поддержка иммунитета в зимний период. Мелкие белые таблеточки – «антиструмин». Как нам объясняли – чтобы йода хватало и голова работала. Препараты требовалось разнести во все классы – строго по одной штуке в каждый рот. И мы разносили – с важным видом спасителей человечества неторопливо перемещались по проходам, не обращая внимания на всякое «Эй, дай две», «Дай сам возьму» и «Я другу занесу, он болеет». Щелк по рукам. Куда лезешь? Все как доктор прописал.

Классы мы обошли быстро, потому что на улице был мороз, а в школе свирепствовал грипп – не так уж много было народу. В коричневых банках осталось немало ценного лекарственного сырья. Мы заслужили свой приз и съели аж по четыре штуки каждого сорта. Подождали пятнадцать минут. Ничего не случилось. Съели еще по две.

Потом была перемена, и к нам подошел Фарид.

– Везуха вам.

– Везуха.

– Дай штуки три.

– Да иди-ка ты.

– Да ладно!

– Вот тебе две. Вали.

Фарид не обиделся.

– А чего сами не едите?

– Вредно много.

– Ниче не вредно. Я маленький две банки сожрал, и хоть бы что.

– Не ври-ка.

– Слово пацана. Фигня все это. Не помер же.

Мы посмотрели на Фарида. Высокий, смуглый, похожий на безумного цыгана, он и впрямь мог выкинуть такое. Хотя чего ему будет? Такой всю аптечку съест и не икнет. Фарид убежал наверх. Мы остались со своими банками. В наши души закрались сомнения. Мы съели еще по штуке антиструмина и ревита.

– Это не антибиотик, – сказала подружка.

– И что?

– Антибиотики могут убить. Остальное – нет.

– Яд – тоже не антибиотик.

– Это же не яд.

Умозаключение звучало логично. Мы съели еще по две. Потом почитали геометрию, заскучали и съели еще несколько. Ничего не случилось. Медсестра не торопилась за своими склянками.

– Фарид говорит – съел две банки.

– Врет, поди.

– Вообще-то он никогда не врет. Сколько в одной?

– Сто штук.

– Значит – двести. И не умер.

Мы посчитали таблетки – их тоже осталось штук по сто в каждой банке. Мы решили не рисковать, потому что Фарид вряд ли имел в виду антиструмин. А вот ревита съели штук по тридцать. Не знаю почему. Так захотелось. Просто было интересно.

К вечеру зачесались пальцы, шея и подмышки. И все. Я уверилась, что нас запугивали зря.

В три ночи я уже так не думала.

Бабушка вязала. Я отвернулась к стене. Пусть думает, что сплю. Наверное, мою подругу увезли в больницу. Наверное, спасли. Никогда больше!

Звонок. Мама пришла на обед? Нет, не мама. Услышав знакомый голос, я проглотила подступившие слезы…

– Здравствуйте… Я вот уроки принесла… А можно? Спит, да?

Можно, конечно, можно! Не забыла. Пришла. Живая!

Эпизод 12

Туман

Голова весит двадцать килограмм и размером с хорошую тыкву. Она не может больше держаться на шее, она клонится вниз – тяжелая, горячая, гудящая. Я утыкаюсь лбом в учебник. Это невозможно.

Пять уроков. Сдача нормативов по лыжам. Бегом домой. Уроки… нет, врать не буду, уроки кое-как и кое-какие. Главное – геометрия. Сегодня в четыре вечера – зачет по геометрии. С ужасом смотрю на часы. Пора.

Потому что кое-кому пришло в голову выносить все зачеты на время после уроков, чтоб не загромождать опросами учебный процесс! «Меня в семье из-за вас не видят! В школе до ночи с вами сижу. А у меня, между прочим, тоже дети!». Ага, мы же еще и виноваты, красота просто!

Зимние сумерки чернильно-синие, прозрачные и хрустящие. На свежем воздухе головная боль проходит. Понятно, что ненадолго. Как только я окажусь в теплом душном кабинете среди гудения голосов и однообразных ответов, она вернется – я точно это знаю. В висках мучительно заломит, лоб нальется горячим. И я перестану соображать.

В прямоугольниках окон – теплый свет. Счастливые люди! Хочешь – сиди у телевизора, хочешь – чай пей, хочешь – в потолок плюй. А я иду на геометрию. Морозец щиплет за нос, коленки становятся стеклянными, на ресницах оседает иней. На холоде сразу хочется есть. В кармане позвякивает мелочь, хлебный магазин обволакивает теплом, кекс в руках вкусно крошится, изюм похож на засахаренных жучков. Скорее, опаздывать нельзя.

И вот мы сидим в тепле, окна зашторены, желтый свет ярок, учебники закрыты. Мы разделены, снабжены методичками и карточками, мы должны пройти уровни, должны заслужить звездочки и плюсики, и – господи! – чего только еще не должны сделать!

Площадь трапеции равна произведению полусуммы оснований на ее высоту.

Ага. Полусуммы на ее высоту… полусумма… соображаю с трудом. На этот раз пронесло. Мигрень не вернулась. Прошло два часа, сделано уже две попытки пересдачи, а голова, как ни странно, еще не стала раскаленной тыквой.

Доказательство. Рассмотрим трапецию ABCD…

Я пытаюсь понять. Трапеция похожа на палатку с подпорками. Какая мне от нее польза?

– Нет. Вернись на место. Внимательно читай, ты не поняла.

Да черт! Трапеция ABCD… ага… рисунок. Что-то должно тут быть… Наконец, до меня доходит. Эти подпорки… это же прямоугольник и два треугольника! А ну-ка… Где-то такое уже было, помнится…

Четвертая попытка.

– Так как отрезок DH равен… (быстро пишу на доске, мел срывается и крошится)… таким образом (быстрее-быстрее, пока не забыла)… теорема доказана (уф!).

Отпустите меня, а. Я хочу домой.

– Хорошо, будем считать, что сдала. Теперь задачи.

Веер карточек.

Через вершину А проведите две прямые так, чтобы они…

Докажите, что площадь ромба равна половине его…

В выпуклом четырехугольнике диагонали взаимно перпендикулярны. Докажите, что площадь…

Докажите, что отношение периметров подобных треугольников равно…

Через вершину левого полушария мозга провели перпендикуляр. Докажите, что шизофрения наступит в четверг после захода солнца…

– Каких треугольников?

Подруга нехотя отрывается от тетради. В глазах тоска.

– Подобных, дура. Страница семьдесят.

– Спасибочки.

Я ложусь головой на парту и пальцем оттопыриваю креповую занавеску. За окном густая тьма. Жара и гудение усыпляют. Сколько мы уже сидим в этом душном царстве? Два часа? Три? Сутки? А может, вся жизнь прошла здесь, и больше ничего нет, и только ромбы и подобные треугольники топорщатся враждебным забором, криво ухмыляются биссектрисами, сплевывают, как семечковую шелуху, круглые обозначения углов? Может, нет и не было свежего холода и искристого снега? Только занавески цвета беж и раскаленные калориферы?

Допустим, искомый треугольник ABC построен…

Допустим! Конечно, построен, вот же он! Долго пытаюсь въехать в хитросплетение отношений катетов и гипотенуз. Кто это придумал вообще?

– Я решила.

– Так… Вот здесь недоработочка, – сладкий-сладкий голос. – Да. Иди оформи аккуратно.

Да как так?!

Я отворачиваюсь от учительского стола, закатываю глаза к потолку и поэтому не сразу вижу толпу людей в проеме двери. Впереди мой папа. По бокам от него, как гвардейцы гренадерского полка, – две очень толстые и большие чужие мамы. За ними – еще человек пять родителей.

– Десять. Часов. Вечера, – раздельно произносит мой отец.

Лично я пугаюсь, когда он начинает так говорить.

– Да что вообще тут происходит?! – вскрикивает мама-гренадер. – Мы с ума сходим! Ночь на дворе!

Нас пришли освобождать. Скоро Бастилия падет, и мы попляшем на ее руинах.

Ага, не тут-то было.

Она разворачивается медленно, с достоинством потревоженной чернью королевы. Она вся круглая и мягкая – круглые очки, круглые опавшие щеки, большая круглая грудь, пухлые руки, ноги как молочные бутылки, сиреневые волосы завиты колечками.

– Очень приятно, что вы подошли. Давно пора было… побеспокоиться. Особенно вам. – Строгий взгляд выхватывает чужую маму, и та вдруг делается меньше ростом. – Приходите чаще, интересуйтесь успехами вашей девочки. – Голос глубокий и сладкий, как столовая ложка старого меда, и ядовитый, как порция цианида. – Знаете, у меня есть семья. Муж. И дети. А я занимаюсь с ребятами до ночи. С вашими детьми. Совершенно бесплатно и без всякой благодарности. Я тут с самого утра. На ногах.

Чужая мама хлопает глазами из-под норковой шапки. Королева отворачивается. Аудиенция окончена.

– Будьте любезны, подождите в коридоре, – говорит она лежащим на столе методичкам. – Возможно, мы скоро освободимся.

Эй, куда вы? Черт, вы же взрослые! А как же спасти? Папа, ты-то чего очканул? Как за тройки отчитывать, так хлебом не корми… Но двери бесшумно закрываются.

– Нет, подумай еще… Какая это теорема?.. А тут?.. Эту задачу можно решить вторым способом…

Я вываливаюсь через полчаса и, волоча пальто по полу, молча прохожу мимо папы. Мы выходим в городскую ночь.

И от восторга у меня перехватывает дыхание.

Пока мы чертили трапеции, в мире произошло чудо. Ударил мороз – настоящий, колкий, сухо пронизывающий до самых костей. Он опустился на город в виде густого звездно-искристого тумана. Он окутал улицы и дома. И город превратился в сияющий, волшебный, инопланетный мир!

Боже, как красиво. Мы медленно идем сквозь звездный сумрак. Над нами сияют фонари – невероятные живые шары рассеянного белого, желтого и голубого света. Свет ощутим, осязаем – он висит в воздухе, переливаясь, медленно подрагивая…

– Пап, давай погуляем.

– Околеем.

– Не околеем.

– Мама с ума сходит.

– Она, наверное, уже сошла. Давай!

– Давай.

Мы бредем по пустынным улицам. Пар восходит от лица и сливается с туманом. Тишина и пустота. Машин нет, и мы шагаем прямо по проезжей части. Световые шары медленно плывут мимо нас.

– Пап, тебе меня жалко?

– Еще бы. Вообще дурдом!

– А я все сдала…

Медленно-медленно – сквозь звездную пыль. Молча. Каждый – о своем. Все позади. Это награда. Я поднимаю голову и провожаю глазами последний шар молочного света. Мы почти у дома.

Эпизод 13

Воровайка

Уроки кончились. Солнце светило нестерпимо. За окном капала вода. Хотелось туда – на слепящий свет, к ноздреватому сырому снегу, к хрустящим ледяным корочкам…

А мы сидели в классе как дураки – из-за какой-то ерунды.

– Мне просто интересно. Вот кому это надо, а? – учительница английского уперлась руками о стол и, чуть покачиваясь на каблуках, пристально оглядывала каждого.

Мне тоже это было интересно, но не так, как ее платье. Вот умеют же люди одеваться. И где только берут такое? Темно-алую ткань хотелось потрогать. Казалось, одежда сделана из пролитой масляной краски.

– Ладно. Никто не сознается, и не надо. Значит, среди вас вор и трус. Да к тому же – дурачок. Не вор – воровайка! Нормальный вор хоть бы деньги взял. Идите уже.

– Goodbye, teacher, – сказали мы нескладно.

Она не ответила.

А ведь и правда – вот на фига? Ну, понятно еще – книгу стырить. Книгу можно читать. С деньгами тоже все ясно… Позор, конечно, но ведь на деньги можно накупить всякого. У меня вот недавно кеды украли – это тоже понятно. Но тетрадь с конспектами уроков! Это же каким надо быть придурком, чтоб стащить из-под носа у учителя тетрадь, исписанную непонятным почерком, да к тому же на непонятном языке! Псих, полный псих.

Лучше бы стянул конспекты с алгебры, честное слово. Хоть какое-то моральное удовлетворение. Но у англичанки – молоденькой, милой англичанки, которая так красиво одевается, которая ни разу и голос-то на нас не повысила! Какая скотина.

Через три дня у историка пропал чехол для очков. Вот это уже было возмутительно. Историк, интеллигентнейший человек, хороший рассказчик и просто… дедушка беспомощно перетряхивал свои бумажки на столе. И опять же – понятно бы очки! Чехол – глупость, абсолютно никчемная вещь.

Да, еще сборник задач по физике. Сборников должно было быть тридцать – по числу учеников в классе. А стало двадцать девять.

– Посмотрите внимательно! Может, кто-то случайно положил. Дома проверьте. Для вас же стараюсь, на свои деньги покупаю!

Но задачник – слишком скучно на фоне прочего, можно было и не упоминать.

С воровайкой я познакомилась на следующий год. Вернее, я и раньше с ней была знакома, но не знала, что вот она, воровайка, рядом – сидит себе, улыбается, пишет в тетрадку и так же возмущенно поглядывает на всех – вот гады, историка обидели!

Мы вместе рисовали стенгазету. Был вечер, сумерки, огромная пустая квартира, горка фантиков от ирисок. И желание пооткровенничать. Воровайке давно хотелось кому-то открыться, она была одинока и недоверчива. Воровайка многого боялась. Она боялась насмешек, мальчишек, мужчин в лифте, бродячих собак, отравленных конфет, группировщиков, колдунов, двоек, черной руки, живых мертвецов, лесных муравьев, ядерной зимы и своих родителей. Еще боялась растолстеть, покрыться прыщами, заболеть раком, потерять часы и не выйти замуж до двадцати лет. Но больше всего она боялась того, что вот сейчас, сию минуту у нее есть что-то хорошее, а потом этого не будет. Никогда.

– Хочешь, что-то покажу? – таинственным шепотом.

– Хочу.

– Только никому не говори.

– Хорошо.

– Не скажешь? Поклянись.

– Клянусь.

И я сдержала клятву. Никто никогда так и не узнал – кто был воровайкой.

Она поставила на стол обувную коробку. Свет настольной лампы выхватывал ее из полутьмы, словно это был ящик фокусника на сцене.

– Смотри.

Все было там. Английский конспект, методичка, чехол от очков, синий бант, пластмассовая линейка, поломанный циркуль, резинка для волос, сигаретная пачка, варежка…

– Ой, моя варежка.

Воровайка смутилась.

– Возьми. Извини.

Я не знала, что и думать. Забирать варежку было как-то стыдно. Да и ее пару я давно посеяла.

– Это все не очень-то нужные вещи, – рассуждала воровайка, нежно перебирая свои сокровища. – По ним никто не станет долго горевать. А если бы горевали – я бы вернула, честно! И… это ведь не деньги. Вот деньги брать – это настоящее воровство, я таких воров ненавижу…

– Но почему? – в пустой квартире вопрос прозвучал слишком громко, слишком грубо.

Воровайка еще больше смутилась и пожала плечами.

– Просто все это вещи хороших людей. Все эти люди очень хорошие, понимаешь?

Я кивнула.

– А вдруг они потом уйдут, уедут или… историк наш, он же старенький. А так у меня будут… кусочки.

Эпизод 14

Подростки

С утра уроков не было. Мы толпились возле школы – радостные, неспокойные, отсыревшие. В воздухе висела вода – не дождь, не туман, а мелкие теплые живые капельки, быстро оседающие на ресницах и волосах. По асфальту шоркали десятки резиновых сапог. В теплом весеннем воздухе все звуки звучали резко, пронзительно, как со сцены. Пахло водой, землей и тополиными почками.

На крыльцо вышла завуч, посмотрела на бесконечно-сумрачное небо и опустила глаза на нас. Подумала. Запахнула видавшую виды рабочую куртку.

– Ребята, может, не пойдем? Может, лучше на уроки?

– Не-е-е-е-ет!!!

– Промокнете…

– Не-е-е-е-ет!!!

Она улыбнулась и махнула рукой. Пошли!

Наша классная уже суетилась у склада. За широкими спинами ее, маленькую, совсем не было видно, только слышалось монотонное бубнящее ворчание.

– Лопаты несем осторожно! Не вози по асфальту, новую не купишь! Девочкам – мешки, мальчикам – лопаты. Я сказала – мешки девочкам. Аккуратнее, аккуратнее… Опусти лезвие, подписывал технику безопасности…

Никто ее не слушал. Каждый получал свое и шагал к воротам – не на уроки, а на волю, в сырой лес, прямо в теплую сумрачную весну!

Сначала шли по асфальту. По дороге мерили мелкие лужи и смеялись. У кого-то появился фотоаппарат.

– Девчонки! – один из парней заговорщицки подмигнул. – У нас тут красная пленка.

И заржал. Мы сразу напряглись и сбились в кучу. Даже в седьмом классе мы еще сомневались в мифологичности сего загадочного материала. Поговаривали, что это такая специальная шпионская пленка – кого ни снимут, все на фото будут голыми.

Парни просто покатывались со смеху. Подловили – пять баллов.

Гладкая дорога закончилась. Теперь шли по грязной тропе. К ногам липли тяжелые комья рыжей земли и прошлогодняя трава. Впереди в спортивном костюме и в огромных черных сапогах бодро шагал физрук. За ним – тяжелой поступью притомившегося медведя – наша завуч. Замыкала шествие классная – маленькая, запыхавшаяся, похожая в своем синем дождевике с поднятым капюшоном на садового гнома. И странное дело – все они будто стали другими – ближе, роднее, понятнее. Потому что всем нравился этот день. Все были рады уйти с уроков и шагать посреди мороси, земляных запахов и внезапных заливистых трелей лесных зябликов.

– Всем стоять! При-шли!

– Где?

– Это в овраг, что ли?! Ой, мать-перемать…

– Туркин, не выражайся!

И, соскальзывая руками по мокрой траве и поминутно шлепаясь на задницы, мы весело съехали на сырое дно. На противоположном склоне оврага росли деревца. Это были березки – тонкие, вытянутые, не избалованные солнечным светом. Их-то и наметил наш физрук во время очередного спортивного ориентирования.

– Ниче се… Я думал, они маленькие…

– Дылды какие.

– Думали, дети? А вот вам – подростки.

– Тащить-то таких…

– Да ниче, утащим.

Пока мальчики потели и махали лопатами, девочки разбрелись по оврагу. Мы поделили между собой пряник, пакетик драже и – тайком, пока никто не видит, – горстку семечек. Над нами пели птицы. Голые ветки торчали из дымки. Далеко и гулко разлетались звуки.

– Нет-нет-нет, не оголяйте корневую систему! Понесем в мешках.

– Да тяжелые же они!

– Одному, конечно, тяжело. По двое, по двое…

– А я один!

– Пупок порвешь!

На обратном пути молчали. Самые сильные несли по одному дереву. Кто послабее – вдвоем одну крупную березку. Девочки по двое тащили самые хилые деревца, но нам и этого хватало. Куртки взмокли изнутри и пропитались водой снаружи, на каждой ноге висел килограмм грязи, деревца цеплялись ветками за кусты, кололи руки и задевали землю. Деревья хотелось бросить. Но мы уперто пыхтели без отдыха до самой школы.

– Внимание! Копаем здесь, здесь и здесь. Я намечаю лунки… Ну, что ты бросил его посреди дороги?! Это же дерево, оно живое… тебя бы так!

Песчаная земля вылетала рассыпчато и скоро. Физрук притащил охапку старых лыжных палок на колышки, но они не подошли – слишком вытянутыми и хрупкими были деревца. Пришлось идти за старым штакетником.

И вот мы отошли, встали у школьного забора и смотрели на дело рук своих – пятнадцать тоненьких голых березок с обтрепанными ветками, с липкими набухающими почками.

– Давайте сфоткаемся!

– Пленка кончилась…

– Вот блин.

– Что, даже красной не осталось?

Они были маленькие, эти березки. Было интересно, как они будут расти. И они росли. В положенный срок у них появились листья – чуть позже, чем у других деревьев, но появились. Я показывала деревья маме и папе.

– Как мы их тащили! Ужас просто! А вон мое дерево.

Дистрофически худая береза опасно качалась на ветру. Я покрепче примотала ее веревкой к старой штакетине.

А через год подростков осталось только четверо. Оказалось, что замысел посадки был не умен, и мы навтыкали березы аккурат на линию теплотрассы. Там, естественно, прорвало какую-то трубу, приехал бульдозер и…

Они валялись в рыжей грязи, поломанные, молоденькие, только научившиеся по-настоящему шуметь листвой.

А вдруг и правда – у деревьев что-то есть… там, под грубой корой, и… они помнят. Помнят, как их вытаскивали из скользкого сырого оврага, из родной глуши, обрывали тонкие корешки, пугали, ранили; помнят, как в тумане заливисто пели птицы, как мы хохотали, как были счастливы…

Иду мимо четырех деревьев. Среди них – моя береза. До сих пор растет.

Эпизод 15

Розовая блузка

Все меня бросили. Осталась я одна. Что тут сказать? Подлюки. А ведь как хорошо все задумывалось: пойдем мы бодро и весело, скинемся денежкой, купим конфет, печенья… В идеале бы – апельсинов, но какие уж у нас апельсины… Яблок еще можно бы…

А сейчас чего? Ни людей, ни яблок. И ведь не придерешься! Одну свалил грипп, другая укатила в деревню на все каникулы, у третьей брат в армию идет. Из всей выбранной делегации со мной одной ничего не случилось. К несчастью. И в третий день промозглых осенних каникул я тащилась в битком набитом автобусе через весь город, сжимая в одной руке сумку, а в другой – измятую бумажку с адресом.

Мы не любили нашу классную руководительницу. Не потому, что она была ворчливой и нудной. И не потому, что мы в принципе никого особо не любили. Мы просто не успели к ней привыкнуть. У детей закон простой – они как миленькие привязываются к любому чудовищу, которое провело с ними достаточно долгое время. Но такого случая нам никак не представлялось. На нашем классе лежало мрачное проклятье – никто у нас долго не задерживался. За три года сменилось четверо классных руководителей, эта была пятая.

Первого сентября нас с трудом загнала в кабинет маленькая чужая крикливая женщина неопределенного возраста. Мы обреченно смотрели на нее – не все ли равно, какой помещик купил деревню крестьян? На ее лице тоже не замечалось особых восторгов, что можно понять: перед самым учебным годом человеку всучили сложный класс – народ сборный, слабый, недисциплинированный и дикий.

Сказать по чести – она с нами честно пробовала обойтись по-человечески. Мы даже однажды сходили в кино. Но надолго ее не хватило. Уже в конце сентября все пошло-поехало. Поначалу, ясное дело, она орала, стыдила, а потом… видимо, махнула рукой и перестала вмешиваться без особой надобности.

Установившийся швейцарский нейтралитет до поры до времени всех устраивал – мы особо не выпендривались, она нас особо не напрягала. Каждый учился и вел себя в меру сил и потребностей.

Так продолжалось недели две, а потом грянул гром. Сразу два мальчика попали в милицию за участие в групповой драке (легендарный махач «Королей» и «Столичников»), одна девочка попала в больницу с алкогольным опьянением, а другую застукали за кражей жвачек Love is… в частном магазине. Эти печальные события осени вкупе со вполне предсказуемым падением успеваемости подкосили хрупкое здоровье нашей маленькой классной. Она, конечно, собрала всех, долго кричала и стучала кулаком по столу, нудно выговаривала каждому, тыкала носом в журнал… а на следующий день не пришла в школу.

На время ее болезни нас отдали в распоряжение сердитого физкультурника, который в первый же классный час погнал всех бегать в противогазах под дождем. А больше ничего не изменилось.

Заканчивалась четверть. Все, кому было еще не наплевать, суетились насчет оценок.

Приближались каникулы. Классная не возвращалась. И внезапно в нас проснулось подобие сострадания.

– Долго она. Совсем пропала.

– Все от нервов. А неча было такую работу выбирать.

– Рот закрой-ка! Из-за тебя все началось.

– А че я-то сразу? Я, что ли, один?

– Да ладно… придет, куда денется.

– Неудобно как-то. Может, навестить ее?

– Ага, припремся всей командой! Вот обрадуется!

– Здрасте, вот мы вам варенье малиновое!

– Ну и малиновое! И что?

– Правильно, надо сходить. А адрес в канцелярии возьмем.

– Надо! Ей приятно будет.

– А кто пойдет? Я – нет, она меня сразу убьет.

– Да она сама помрет, как тебя увидит!

– И я не пойду! Я к бабушке уезжаю.

И после долгих споров выбрали четырех делегатов – условно нормальных девочек, не замеченных в пьянстве, воровстве и резком падении успеваемости.

Итак, нас было четверо. А осталась я одна.

Дома тут были все старые, сырые, покрытые желтой облупленной штукатуркой. Я посмотрела на бумажку с адресом – все правильно, нечетная сторона, три, пять, семь…

Дверь казалась древней, но крепилась она новой, блестящей и очень тугой пружиной. Видно, жители дома совсем не терпели сквозняков. Я изо всех сил потянула за ручку и быстро проскользнула внутрь – прямо в сырую вонючую мглу старого подъезда. Тьма окутала меня. Вокруг не было ни одного источника света. Я вытянула руку, нащупала деревянные перила и стала осторожно подниматься по ветхой лестнице. Вдруг прямо у моих ног раздалось чавканье и урчание. Потом кто-то прошмыгнул рядом – быстрое движение маленьких ножек. Крысы! Я обмерла, на секунду прижалась к перилам, бросилась было наверх, споткнулась, упала на что-то мягкое…

– Ма-а-а-а!!!! – дико заорало существо.

– А-а-а-а-а-а! – заорала я.

Наверху хлопнула дверь.

– Кто там?!

В прямоугольнике света стоял старый пузатый человек в драной майке и в кальсонах.

– Я… я из школы… тут живет наша…

– Вон та дверь, – крикнул мне мужчина. – Стучи! Звонок не работает.

Снова оставшись в полной темноте, я сразу изо всех сил забарабанила по глухому дерматину. Шаркающие тапки. Щелчок замка. Полутьма заставленного коридора. Фланелевый халат. Запах супа и эвкалиптовых капель.

– Здравствуйте… это я… можно?

– Можно-можно. Здравствуй. Проходи.

– Мы хотели вчетвером прийти. От всего класса. Вот. Вас долго не было… Мы это… Это вам. От всего класса.

Собственно, от класса была плитка шоколада «Юбилейный», а от меня – пресловутая банка варенья и домашнее печенье, завернутое в хрустящую кальку.

– Спасибо. Ну что вы, не нужно было… Тапочки надень, пол холодный. Сейчас чай поставлю.

– Да я ненадолго, не нужно.

– Значит, попьем недолго… Это ты кричала?

– Да. Кот там… напугал.

– Он всегда орет. Совсем обезумел – старый, слепой… Прикармливаю его, а то пропадет. Осторожно, не наткнись, у меня тут разбросано…

– В подъезде у вас темно.

– Да. Мы привыкли.

Квартира была очень маленькой, просто крошечной, будто построенной для гномиков. Маленькая учительница, маленькая квартира… Тесный коридорчик, увешанный верхней одеждой и уставленный коробками, нависающие антресоли, плотно заставленная кухонька, тусклая лампочка над клеенчатым столиком. Но мы пошли дальше – на полтора шага вперед – в единственную комнату. Щелкнул выключатель торшера. Я осталась посередине. Хозяйка поспешила на кухню.

Чужое жилище впустило меня очень настороженно – наверное, оно не привыкло к посетителям и боялось лишнего шума и беспокойства.

Это была комната, тяжелая от занавесок и начищенной полировки; пропахшая бумагой, старыми духами, лекарствами и отпаренным бельем; заставленная с пола до потолка; полная книг, статуэток, хрустальных вазочек, шкатулочек, куколок, альбомов и рамочек, – комната одинокой женщины, не очень красивой и не очень счастливой. Закрытый мирок, теплый уголок, уютное и печальное пристанище. Вот тут она спит – узкий диванчик затянут красным плюшем. А за этим письменным столом, наверное, проверяет наши тетради. И телевизор – старый, пучеглазый, укрыт крахмальной салфеткой.

А вот это… Я рот раскрыла, уставившись на единственное яркое пятно в этом неприметном мирке.

На углу шкафа, на деревянной вешалке, чуть прикрытое льдистым целлофаном, висело оно – нелепое чудо, невиданный цветок. То была розовая шелковая блузка, самого нежного, приятного глазу цвета, того самого, что бывает в небе на закате, да еще в оттенке дорогого малинового зефира, привезенного из Москвы. А под воротником и на манжетах пеной морской – тонкие кружева. Какая красота.

Учительница поставила на письменный стол чашки с чаем, принесла пряники и мое печенье.

– Красиво?

– Да.

– Купила по случаю. Но ни разу не надела.

– Почему?

– А куда? В школу слишком нарядно, а так… больше некуда.

Мы пили чай. Пряники были свежие, с орешками – мои любимые. За окном лил дождь. Свет торшера играл на хрустале. Она все уговаривала посидеть еще – беспокоилась, как я дойду до остановки. На углу шкафа висела розовая блузка, которую некуда надеть.

Эпизод 16

Ударение

Девочку звали Леля. Она стояла у доски. Справа висели потертые учебные таблицы. Слева полустершимся мелом написана была тема прошлого урока – «Типы соцветий».

Может, Леля и не была самой умной в классе, но очень старалась стать таковой и делала все как положено – ходила в библиотеку, поднимала руку и всегда вовремя готовила домашнее задание.

Была она невысокая, полненькая и аккуратная до чрезвычайности. Про таких говорят – миленькая. Всё, абсолютно всё в ней дышало опрятностью и соблюдением приличий – тщательно отглаженные складочки платья, белоснежный воротничок, туфельки без единой царапинки, тугая и тонкая шелковая косичка, ровно подстриженная челка и чистое фарфоровое личико румяной куколки. Даже говорила она всегда так красиво и правильно, будто во время простого разговора разбирала предложение по составу.

Девочка не волновалась. Она сама подняла руку и уверенно вышла к доске. Биологию растений она знала отлично.

– Расскажи нам о соцветиях, – учительница ободряюще кивнула. Ясное дело, слушать Лелю ей было приятно.

Леля от удовольствия качнулась с пятки на носок и закатила глаза к потолку, будто там были начертаны одной ей видимые письмена.

– Мелкие невзрачные цветки обычно собираются в соцветия, чтобы быть заметными насекомым, – голос Лели был чист и очень высок, ударные гласные неизменно протягивались. Он звенел и возносился, как будто она вот-вот запоет церковный псалом. – Здесь мы видим несколько типов соцветий… – красивый, полный достоинства жест рукой. – Простой зонтик, как у вишни. Простая кисть, например, у колокольчика. Сложная кисть, или метелка…

Мы любовались Лелей. Она действительно была очень милой, даже на наш гамадрильский взгляд.

– …Сложный колос состоит из нескольких простых колосков. Сложный колос мы можем видеть у пшеницы и ржи.

Пауза.

– Все.

Довольная Леля снова покачалась на каблучках.

– Молодец, все правильно. Только одно забыла. Посмотри внимательно на таблицу.

Слова упали в разворот журнала, рука уже выводила пятерку.

Девочка еще раз пробежалась глазами. Что же она упустила?

– Да, действительно, – улыбнулась она.

– Что же это?

И тут Леля, умница Леля, сделала ошибку, которая надолго поломала ей жизнь. После одного-единственного слова, а вернее, после одного-единственного в ее жизни неправильного ударения, она навсегда потеряла свое певучее светлое имя. Оно, словно сладкая груша, упало в дикий лес нашего безумного класса и пропало навсегда.

– Початóк, – сказала она, высоко растянув последнюю «О», и изящным жестом показала на нарисованную кукурузу.

Ведь такая, в сущности, ерунда. Початóк! Подумаешь! Ведь как только мы сами не коверкали слова и фразы! Но в исполнении Лели это было просто шедеврально.

Класс грохнул.

Мы ржали до колик и никак не могли остановиться. Напрасно обиженно взирала милая Леля. Напрасно взывала к совести наша учительница биологии. Мы-то видели – она и сама давится смехом, и от этого нас несло еще сильнее. Это был редкий случай спонтанной и совершенно бессмысленной истерии, захватывающей каждого человека – глупая вирусная зараза, пожирающая разум.

– Початóк! – стонали мы и складывались в слезном приступе пополам. – А-а-а-а!!! Почато-о-ок!!!

Так из-за глупого случая милая кукольная девочка впервые и навсегда обзавелась прозвищем и перестала быть Лелей. И, как ни странно, это было самое удачное и уместное прозвище на свете! Как будто раньше мы были слепы и не видели, как она похожа на плотный блестящий аккуратный кукурузный початок! Теперь по всякой надобности выходило абсолютно естественно:

– А Початкý сказали?

– А Початóк в курсе, что субботник?

– Початóк, дай матику списать!

Двери кафе открывались и закрывались, пропуская принарядившихся по такому случаю мужчин и женщин. Дружеские похлопывания, красивые салатики, музыка под заказ, звон казенного стекла, облако парфюма, шутки-прибаутки. Как-никак пятнадцать лет не виделись. Все лица – как сквозь мутное стекло. И тот человек, и не тот…

– А Початóк где? Ей звонили?

– Початóк-то? Не, она не сможет, где-то в Москве, что ли…

– Жалко…

Эпизод 17

Нищие

Все пройдет…

Пройдет и это…

Ничего не проходит…

(Надписи на кольце Соломона)

– А ну все назад! По классам выстроились!

У нас закончился шестой урок. Хотелось прочь из школы – по своим нужным делам. В спину давили, сзади напирали.

– Что там, а?

– Ходынка!

– Опять проверка?

– Да надоело!

– Молчи уже…

От взрослых девочек справа удушливо пахло клубничным дезодорантом, от парней слева – носками и постфизкультурными подмышками. За чужими спинами ничего не было видно.

– Я сказала – по классам!!! Выстроились! Пропускаю группами. И приготовить дневники.

Ну, началось…

Моя высокая подруга вытянула белесую голову. Я вообще ничего не видела.

– Ну, что там, Светк?

– Да… завуч. Счас будет шерстить.

То, что это наша завуч, и баран бы понял. Такое ни с чем не спутаешь. Я нашла отверстие между спинами, подтянулась и оказалась у перил – как раз над глубоким входом в подвальную раздевалку.

Она стояла внизу, широко раскинув руки и выпятив могучую грудь. Страх-то какой… Сейчас кого-нибудь съест. Невероятная, большая, пугающая женщина, яркая, как алый мак. Я облокотилась на перила и наблюдала, как внизу медленно протискивается людской ручеек. Один за другим, один за другим…

Две скромные девочки. Робкое «Здравствуйте».

– Проходим.

Рыжий парнишка.

– Постричься. Проходим. Не задерживаемся.

Полненькая старшеклассница на каблучках.

– Ста-ять. Что за вид?! Что за вид, я тебя спрашиваю! На гулянку собралась? Почему без формы?

– Я постирала!

Слишком дерзко. Зря она так.

– Отойди в сторону и жди. Потом поговорим от-дель-но.

– Но я…

– Я сказала – стой.

Вот так. Как кирпич положила. Сама виновата, девочка. Стой уже и не задерживай. Всем домой надо.

– Куда? Серьги снять. Увижу еще раз… Без формы, отойди. Ничего-ничего… проходим. Я потом с родителями поговорю… опаздывают они… Дальше! Стоять! Что за прическа?! Это что за помело? «Химия»?!

Робкий писк:

– У меня свои такие.

Страшная женщина запустила свои красные ногти прямо в пушистый одуванчик светлой головы.

Сверкнуло золото и малиновый рубин размером с орех. Худая спина сразу ссутулилась, сквозь школьное платье проступили уголки лопаток.

– Хм… действительно свои. Пригладь… ходишь как лахудра. Иди.

Парни басовито загоготали.

– Это кто у нас там такой громкий? В конец очереди отошли. Отошли, сказала! Я все вижу.

Как мы ее ненавидим. Как мы ее боимся. Она может ворваться в класс, окинуть всех хищным взглядом, выдернуть и отчитать за что угодно. Причин масса. Распущенные волосы (вшей разводишь!), красные колготки (босиком будешь ходить!), сережки золотые (богатые стали? деньги некуда девать?), сережки простые (нацепят всякую ерунду, думают – умнее станут!), часы (до конца урока минуты считаешь?). Если косметика или завивка – это уж… свят-свят-свят. А если уж у кого-то сигареты – вообще кино и немцы.

Она проносится по школе. Она огромная, грудастая и громкая. На ней ярко-розовая кофта и юбка из черного кружева, на груди – пластмассовые бусы в три ряда, на ушах – кислотные клипсы. Сухие желтые волосы взбиты космическим начесом. Губы – жирные, длинные, ярко-малиновые, ногти – красные, щеки пушисты от тонального крема, а веки покрыты густой перламутровой краской – синей и сиреневой. Да, вот так-то! Кто-то что-то имеет против косметики?

Мы ненавидим ее. На следующий год у нас начинается физика. Только не она… только не она… только не она… божечки…

– Следующий. Что такое?! Дневник. И ты тоже. Ага, нарядилась она, идет… Сейчас всю помаду половой тряпкой сотру.

Это она может. Ну, допустим, не половой, но в раковину макнуть – запросто. Девочка рядом со мной завернула край фартука, смачно плюнула на него и принялась вытирать свои неосторожно подкрашенные глазки. Другая аккуратно заперла золотые сережки в пенал и пригладила волосы. Круглый мальчишка покраснел от натуги, стараясь застегнуть верхнюю пуговку рубашки.

Очередь медленно сползает вниз.

Я пристроилась за спиной Светы. Мы не особо напрягаемся – выглядим по всем статьям, все нормально. Одна ступенька, еще две… Скоро куртка, сапоги и свобода.

– Ста-ять!

Я уткнулась носом в длинную тощую спину.

– А это у нас что такое?

Да что она там еще нашла? Все же путем!

Розовая фурия брезгливо подцепила сумку с плеча моей подружки и медленно вознесла над головой.

– Что. Это. Такое.

А что это может быть?! Это сумка. Замечательная сумка через плечо. Не портфель. Не дипломат. Сумка с карманами и красивой застежкой. Эту сумку ей сшила мама. Сама. Из где-то раздобытой мебельной ткани. Потому что у них в семье трое детей, а на дворе – переход из восьмидесятых в девяностые – суровое время вечных поисков хоть чего-то приличного, хоть чего-то, что можно съесть или надеть. И эта мастеровитая изобретательная мама поняла желание своей подросшей красивой девочки – закинуть детский портфель куда подальше, и сшила ей сумку из ткани, предназначенной для обивки кресел и диванов. Сумка была ярко-горчичного цвета и очень шла к красной курточке; в нее умещалось все, что надо, и был специальный кармашек для пары бутербродов; она была грамотно покроена и аккуратно прострочена. А на собачке молнии висело блестящее металлическое сердечко – милая деталь, оставшаяся от старой ланкомовской косметички.

– Кто разрешил с таким в школу? Что еще за переметная сума? В другой раз мешок притащите! Распустились. Ходите как нищие! Проходите.

И горчичная сумка летит в железный проход раздевалки. Падает на утоптанный пол. Из нее весело выкатывается румяное яблочко. Кто-то смеется. И моя подружка – тонкая, высокая, с легкой светлой косичкой, склоняется, поднимает сумку и молча идет к нашей секции. Она не замечает упавшее яблоко. Я поднимаю его и вытираю о платье.

Потом она тихо и долго плачет, забившись под ворох висящих курток.

– Все пройдет, – только и говорю я ей. Больше ничего не приходит на ум. – Не плачь, всё пройдет.

Эпизод 18

Что хотел сказать художник?

Первой была «Дочь Советской Киргизии»[2] – упертая девица в голубой бархатной безрукавке, шагающая по выжженной желтой земле. В руках она сжимала книги.

Что это могут быть за книги? Почему она так одета? Как вы думаете – эта девочка из бедной или богатой семьи?

Уж точно не любовный роман. Конечно, учебники. Непонятно только, почему бы не убрать их в сумку. Лицо-то какое… сердитое, но просветленное, – наверняка первая отличница в своем ауле. Конечно, из бедной семьи. Вон и платье с безрукавкой все стертые да застиранные.

И, наконец, под занавес. Что хотел сказать художник этой картиной? А действительно – что? Если с книгами и социальным положением все было ясно, то художнику в душу не заглянешь. Мне вот казалось, что девочка была ему просто симпатична. Да, потертая и грязная. Да, не красавица. И выражение лица такое, что лучше не подходи. Но было что-то в ней, было… темный румянец на обветренной щеке, коричневые руки, удивленно поднятые брови… теплая, простая, хорошая девочка.

Оказывается, нет. Оказывается, художник хотел сказать, что тянется к образованию темная аульская молодежь, что не прост путь к свету знаний, что суровые испытания ложатся на хрупкие плечи девочки, решившей ходить в школу. Вон оно, оказывается, что! А так сразу и не скажешь.

И мы послушно записывали – что хотел сказать художник.

В общем-то, это было даже весело. Весь учебник русского языка был без картинок, и только в конце, на цветных вкладках, красовались шишкинские леса, раненые солдаты и дочери Советской Киргизии. Нам нравилось их рассматривать. Кое-кто даже что-то подрисовывал – людям тоже было что сказать.

Мы уже описали и «Дочь…», и чудесное «Утро» Яблонской, и шишкинскую «Рожь»…

«Этой картиной художник хотел сказать…»

«В этой картине хорошо раскрывается образ…»

«Эта картина несет в себе идею…»

И все было мило и красиво. А потом к нам прислали практикантку – молоденькую, худую, как ветка, с лихим начесом желтой челки. Ее запустили в наш класс и неосмотрительно оставили один на один с диким непонятным коллективом. И вот она стояла у доски, поминутно открывала и закрывала тетрадку со своими записями и смотрела на нас. А мы выжидали.

Она начала несмело. Сразу стало понятно, что надолго ее не хватит. Пока в сумрачной душе коллектива не до конца угасло любопытство, ее, конечно, послушают. Может, даже минут десять. А потом… потом потонет эта девочка в шуме, гвалте и безразличии. Потому что с нами так нельзя. Зря ее так бросили одну, зря…

– А теперь откройте цветную вкладку номер пять. Все открыли?

Это была довольно скучная, совсем несовременная и донельзя понятная картина – «Спасение знамени». Тут даже не нужно было гадать – что хотел сказать художник. Выразился он предельно ясно, молодец, все равно что буквами на заборе прописал. Началась возня и перешептывание. Всем стало скучно. Мы не хотели про детей, которые прячут знамя. Сейчас мы возьмемся за поиск прилагательных и определений. А вот они, и не ищи: гордый, настороженный, отважный…

И вдруг она потрогала за плечо моего соседа.

– Вот ты… можно тебя?

– А че я-то?

– Как тебя зовут?

– Ну, Павлик.

– Без «ну»! – она постаралась сказать строго, но не получилось. – И лучше «Павел».

– Павел.

В классе зашушукались. Павлик был мастер строить из себя дурака. Практикантка сунула ему в руки свой капроновый шарфик.

– Держи, Павел. Представь, что это знамя. Если его найдут враги, тебя убьют. Что ты сделаешь?

– Да выкину! – по лицу Павлика уже разливалась дурацкая улыбка. Сейчас что-то будет.

– Нельзя, это же знамя. И куда ты его выкинешь? Дом окружен.

Павлик все улыбался. Она смотрела просто и серьезно. Мне было жаль ее.

– Ну, спрячу.

– Без «ну». Прячь.

Недолго думая, сосед сунул синий комок мне в руки. Я растерялась.

– Теперь ты. А враги все ближе…

– Держи! – я кинула комок однокласснице.

– Прекрасно, – сказала ей практикантка. – Теперь тебя подставили. А теперь я считаю до пяти, открывается дверь и… у кого окажется знамя… Раз. Два. Три…

Шарф летал по классу. Игра заразила всех.

– Четыре… Четыре с половиной… Пять!

Павел застыл с синим шарфом в руках. Практикантка направила на него карандаш.

– Знамя у тебя. Твоя участь решена. А ведь оно даже не нужно тебе. Оно для тебя ничего не значит. А для них, – она постучала по учебнику, – значит! Вам, конечно, этого не понять. Вы занимались тем, что подставляли друг друга. Кто угодно, только не я. А они нет. Потому что они не гниленькие.

– А мы, значит, гниленькие?

– Как будто вы нас знаете!

Все старались выразить возмущение, стало шумно, но она не ругалась. Просто стояла и смотрела.

– Конечно, не знаю. Я вас в первый раз вижу. И вообще, не про вас сейчас речь. Понимать надо, – она сделала паузу и оглядела нас. – Они ведь тоже дети.

Как по-разному можно сказать одну-единственную фразу. Всего четыре слова. Она сказала так, как надо. Сказала так, что по спине прокрался холодок, а на руках встопорщились невидимые волоски. Они ведь тоже дети. Должно быть, так только показалось – не мог ее голос слезно дрогнуть, это совсем ни к чему. Это всего лишь картинка в учебнике – запоздалый глоток махрового советского реализма.

Но они-то дети. Им страшно. Вот-вот откроется дверь, и тогда… А знамя, кусок красной ткани – быстрее, под рубашку… Не только для того, чтоб сохранить. Чтобы никто не заметил.

– А теперь напишите, что они чувствуют. Напишите про них.

И мы писали до конца урока.

Эпизод 19

Тревога

Однажды осенью нас, еще пятиклассников, собрали в актовом зале и показали фильм про атомную войну. Это была жуткая картина. Особо страшными были два эпизода. Первый – волна ослепительного света в секунду сожгла лес. Второй – тени людей. Да, именно тени. Нам объяснили, что когда человек оказывается близко к эпицентру взрыва, то он сгорает за долю секунды и от него остается только тень – очертания, где асфальт и земля не слишком оплавились.

Потом нас повели смотреть школьное бомбоубежище. Мы спустились в подвал, долго плутали по пахнущим свежим цементом лабиринтам и достигли небольшой комнаты. Посреди убежища стояли сдвинутые парты. На них горкой лежали противогазы и марлевые повязки. Так начался предмет ОБЖ – основы безопасности жизнедеятельности.

Новые противогазы воняли резиной и тальком, стекла в них запотевали, нос чесался, глаза слезились. Учитель был молодой, шустрый, худенький, с маленькими черными усиками и блестящими черными волосами. Нам он понравился.

– А если мы не успеем спрятаться?

– Вы умрете от страшного радиоактивного излучения. Кожа человека покрывается болячками, глаза слепнут, волосы вылезают клочками, а потом он заболевает раком.

– А если противогаз не наденем?

– Тоже умрете. Поднимется облако ядовитой пыли, и вы задохнетесь.

Мы призадумались.

– А если мы спрячемся и успеем надеть противогаз, а потом – раз! – и наша школа рухнет от взрыва? Что тогда? – спросил самый настырный.

– Мы не сможем выбраться, – сурово выдал ОБЖист.

– Мы умрем?

– Конечно умрем! – не выдержала одна из девочек. – Что тут есть-то? И воды нет! Мы проживем без воды только три дня. Правда ведь?

– Наверное… Давайте не будем об этом. Войны пока нет… но! Нужно быть готовым на всякий случай. Давайте еще потренируемся с противогазами. Знаю, что воняет…

Мы поняли, что обречены.

Это происходило на первом занятии. А на втором уроке нам объяснили, что когда случится беда – пожар, землетрясение или, не приведи господи, ядерный взрыв где-то неподалеку, – то раздастся три сигнальных звонка. В этом случае нужно по-быстрому брать самое ценное и бежать на улицу или в подвал – это уж по ситуации. Мы кивали головами и грызли ногти. Мы прониклись чувством ежеминутной опасности.

Первую неделю мы ждали известия о начале атомной войны. Идти домой было страшно. По дороге не было ни одного подвала!

Через пару недель возникли первые шутки-прибаутки.

– Завтра контрольная… хоть бы войну объявили.

– В подвале выживет Леха. Потому что всех сожрет.

– После взрыва специально выживу. И поплюю на твой облезлый труп.

Еще через неделю все забыли про ядерные бомбы. Случилось куда более реальное и страшное событие – землетрясение в Армении. Мы несли в школу теплые вещи и игрушки. И ужасались газетным статьям, прочитанным на классном часу. Теперь на уроках ОБЖ нас учили в случае сейсмических толчков становиться в проеме двери или убегать на открытое пространство.

Мы дежурили в классе. Первая смена уже ушла, вторая разбрелась по кабинетам. В школе царило спокойствие. Пол блестел разводами воды, чистая доска досыхала на зимнем солнышке. Осталось только цветочки полить.

Вдруг тишину взорвали звонки. Их было три. И мы знали, что это означает.

В коридоре захлопали двери. Пространство наполнилось топотом и людскими голосами.

– Нам тоже надо бежать!

– Да! Надо бежать!

Мы пристроились к какому-то взрослому классу и пошли вниз по лестнице. Людской поток заворачивал в подвал. Значит, война, а не пожар! Я уже настроилась терпеть взаперти голод и жажду (об этом не страшно думать, если только что съел ватрушку в столовой), как вдруг моя напарница развернулась и побежала по лестнице вверх.

– Стой! Куда?

Секунду я колебалась, потом бросилась за ней.

– Куда тебя несет?! Там все уже в подвале!

– Да подожди! Ценные вещи надо забрать! – она уже открывала кабинет.

– Да какие ценные!

– Журнал… А где он? Он же тут лежал…

– Да плевать на журнал! Ты дура, что ли?!

Но она заметалась как безумная, тыкаясь во все углы.

– Пошли! – орала я.

– Он, наверное, в учительской…

И ринулась вон.

– Бли-и-ин! Пошли!

– Я сейчас, ты иди.

– Нет уж!

Мы ввалились в учительскую, привычным движением выдернули дерматиновую красную корку из ячейки и помчались вниз. Нам казалось – с секунды на секунду послышатся зловещие завывания. Нас пугала тишина.

В подвале никого не было. Люди забыли про нас, вошли в убежище и заперли за собой дверь. Мы замерли. Подружка вцепилась в проклятый журнал. Мне хотелось ее убить. Какой надо быть овцой, чтобы в такой момент помчаться спасать эту теперь уже никчемную вещицу?!

Потом мы стучали. Но нам никто не открыл.

Мы стояли у запертой двери. Несколько долгих минут.

Потом повернулся ключ. Из убежища высунулась усатенькая физиономия ОБЖиста.

– Девочки? А вы почему не эвакуировались? Не напираем там, тихо! Стро-о-о-йся! Все выходим по классам! Парами, парами… А вы посторонитесь.

И толпа гомонящих школьников пошла мимо нас наверх.

Просто нам забыли объяснить очень важную деталь – тревога бывает учебной.

Эпизод 20

Странствия великой мечты

Неисповедимы пути Господни. И уж тем более – внезапны и непонятны пути людей. Только-только начался курс философии, а на меня указали пальцем и оставили после звонка. Хотя ничего плохого я не делала. Впрочем, и хорошего тоже.

Я просто сидела на задней парте и осторожно решала химию под столом. Это не мешало мне слушать. Не слушать и не слышать было нельзя, ибо вела философию женщина-огонь, холерик в чистом виде, буря эмоций и фонтан чувств, – из той редкой породы учителей, что бегают по классу, поминутно всплескивают руками, вскрикивают, суетятся, сами себе задают вопросы и сами же радостно отвечают на них. В общем, прелесть. Такие люди меня просто завораживали. К тому же у нее были лохматые черные кудри, кольца в ушах и браслеты на руках – это навевало чудные мысли об Испании, фламенко и бое быков.

И вот эта дуэнья Мадридского двора ни за что ни про что избрала меня.

– У нас в школе! Скоро! Состоится конференция! – возрадовалась она.

Я вежливо кивнула. Что-то от меня было надо – наверное, плакат нарисовать.

– У меня есть потрясающая тема! Ты должна ее представить!

Опа! Я проморгалась и уставилась на нее. Вы, сеньора, ничего не попутали?

– Садись сюда! Слушай внимательно! – она подтащила меня к столу и вытряхнула парочку книг. – Интереснейшая тема! Назовем работу «Странствия великой мечты»! У нас – у тебя! – есть две недели. Возьмешь эту книжку. И эту. Тут я список напишу – поищешь в библиотеке… Если в нашей нет, то в городской… Ты поняла, кто это?! Ты знаешь, о чем эти книги?!

Я совсем перепугалась.

– Нет.

– Это утопии! Мировая мечта человечества! Светлый путь! Платон! Томмазо Кампанелла! Томас Мор!

Я вежливо кивнула.

– И ты проследишь его! Сделаешь выводы! Держи! За выходные прочтешь и выскажешь свое мнение.

И все. Вот тебе книги, вот тебе конференция… Да в нашей школе вообще никогда конференций не было! Что там делают? Я даже не спросила. Просто сгребла книги и ушла.

Вечером папа раскрыл мне глаза. Лучше бы он загадочно помолчал. Он рассказал, что на конференции нужно красиво выступить перед большим скоплением народа, а потом отвечать на вопросы.

Я пришла в ужас и немедленно захотела умереть.

Выходные были потрачены на книги. Прочитанное было временами интересно, но в целом не вдохновляло. Липкий страх возился в животе. Дурная обида на жизнь выедала мозг. Я прекрасно знала, что выступить не смогу.

В понедельник я явилась на урок к дуэнье, надеясь, что про меня позабыли напрочь. Ага, сейчас! Учительница затащила меня в класс и принялась подробно выспрашивать о прочитанном. Я отвечала вежливо, мрачно и односложно. Да, понравилось. Очень интересно. Да, идея замечательная.

Внезапно она замолчала Довольно надолго.

Я подняла глаза. И поняла, что наплевала человеку в душу.

Она смотрела оскорбленно и чуть ли не злобно.

– Так ты читала «Государство»? – спросили меня, и нехорошие нотки прозвучали в вопросе.

– Ну… в общем, да…

– Да или нет?!

– Да… не все.

– И тебе понравилось?

Она так хватила по столу, что пальцы хрустнули. Мне страстно захотелось сбежать.

– Мне… да.

– Да? Ты! Общие женщины и дети – это, по-твоему, хорошо?! Поздние дети уничтожаются – это хорошо?!

– Нет…

– Нет?! А что! Что там понравилось?

– Я не…

– Что ты как курица?! Что ты тут мямлишь?!

Тут уж я совсем перепугалась. Ей в дурке место, факт.

– И ты! Мне! Говоришь, что нравилось! Что? Говори?

– Образование, – прошептала я.

– Что?! Вот. Во-о-от! Образование! Школы для народа! А что потом? Цель? Молчишь? Главное – цель! Для чего все? Так для чего? Что ты cебе уяснила?!

Все больше распаляясь, она вскочила и пробежалась по классу туда и обратно. Плюхнулась на стул. Черные волосы торчали во все стороны. Уставилась на меня.

– Надо видеть между строк! Надо чувствовать! Так что ты увидела? Валяй, говори!

Как она меня достала. Больше, чем алгебра. Больше, чем наша завуч.

– Да ничего! – вдруг заорала я. – Ничего там умного нет! Головой никто не думает! Идеальное общество?! Так не бы-ва-ет!

– Почему это не бывает?

– Потому что глупо! Потому что нельзя всем поровну! Потому что все разные!

– Так! А Мор-то… ведь он говорил…

– Мор еще ничего! На таком-то фоне!

– А что Мор?!

– Да то! Все общее – да! А за косметику и каблуки – смертная казнь!

– Это не Мор, а Кампанелла!

– Да, Кампанелла… И все равно!..

За окнами капало. В окно било солнце. В кабинете истории стояла жара. Воздух был спертым и нагретым. Мы сидели и орали друг на друга.

– Ты должна понять! Почувствовать! Почему они так писали! Что было не так! Ведь они были не дураки, нет! Думай! Думай!

И я думала. Громко и сердито.

Я чувствовала, что вспотела. Надо лбом учительницы склеились кудряшки. Я забыла, что еще полчаса назад боялась рот раскрыть. Забыла все страхи публичности. Я кричала и спорила. Тыкала пальцем в книги, сбивалась, путалась – это злило и распаляло еще больше… Иногда мы хохотали как две придурочные, иногда вскакивали и теперь уже я делала круг между рядами…

Как ушла – не помню. Дверь хлопнула. Навстречу выскочила подружка.

– Эй! Она тебя покусала?

– Отвали!

Как прошла конференция? Не помню. Честно. Актовый зал был переполнен. Я – на грани обморока. Бумажки перепутались – от них все равно не было никакого толку.

Но я выступила. Худо ли, бедно ли – не знаю. Мне даже дали какую-то грамоту, а также блокнот и ручку в подарок.

Но зато было, было, как будто вчера, – кабинет истории, слепящий солнечный свет, Томас Мор, равенство, государство, какие-то глупые браки, духовенство у власти, личные рабы, какой-то бред… странствие великой мечты.

Эпизод 21

Про кефир

Довольно трудно развить хорошую скорость, если на одном плече ноутбук, на другом сумка, в руках пакет с бумагами и зонтом, а ноги разъезжаются по ледяному асфальту. В свободной руке включенный телефон. Черт. До автобуса минут пять. Еще можно успеть. С неба накрапывает холодный дождь. Сейчас не до зонта, вообще зря взяла… Осторожнее, только не грохнуться. Если разобьется ноут…

Междугородний автобус медленно выруливает из-за угла и заворачивает в сторону трассы. Я стою, раскрыв рот. Да как так-то! Мысленно покрываю матюками не в меру торопливого водителя. Потом поднимаю глаза на расписание – ну конечно, не раньше и не позже, именно сегодня! – следующий рейс отменен, автобус будет только через час двадцать. Безнадега.

Ну, облом. Не смертельно, переживем. Пора сворачивать на автовокзал – убивать время в сонном тепле и запахе пирожков. Но идут минуты, капает вода, а я все не ухожу – стою посреди площади и как дура надеюсь на чудо.

И вот добрая фея на облачке пафосно взмахивает палочкой, и напротив останавливается серая замызганная машина.

– По маршруту? Привет, залезай.

Я хлопаю глазами. Это кто это у нас такой не в меру фамильярный? Из-за опущенного стекла – небритое лицо с толстыми красными щеками. Какой-то алкаш.

– Залезай, говорю. Вещи положи на заднее сиденье, только осторожнее, у меня там ребенок спит.

Ребенок – это хорошо. Алкашам детей не доверят. Леший с ней, с фамильярностью, человек реально выручает. Я осторожно открываю дверь. На детском кресле вольготно раскинулась маленькая девочка – рыжие волосы вспотели, заяц выпал из рук на грязный пол. Поднимаю игрушку и пристраиваю свои вещи.

Мы рассекаем холодную пыль. Дворники мечутся как безумные. Мужчина едет быстро, но осторожно. Понятное дело, ребенок. Звонит телефон.

– Привет… Знаю… А уроки сделала? Нет, нельзя. Ладно, но только полчаса. Приду проверю… Нет, никаких подружек. У кого-то тройка выходит! Ты поела? Да. Поешь, что мама оставила. Там еще вкусняшка на холодильнике.

Отбой. Дорога прямая и туманная. В машине тепло.

– Не узнала, что ли?

Неприятно, неловко… среди тысяч мимолетных знакомых всегда найдется такой, кого в упор не узнаешь.

– Нет. Извините.

– Андреев.

Этого быть не может. Этого просто не может быть! Вот этот большой красный небритый бюргер… это Андреев.

Я смотрю на него, потом оборачиваюсь на спящую девочку. Ребенок причмокивает во сне. Постепенно прихожу в себя.

– А-ха-ха! Зашибись – физиономия! Эй! Я вроде живой, не покойник! Так постарел, что ли?

– Есть немного.

– Ну так! Жизнь-то… не масло с медом. А лет-то прошло!

– Это твоя? – глупо киваю на девочку.

Конечно, чья же еще? Не в лесу же под елкой нашел.

– Младшая, – с гордостью. – Средняя в шестом, старшая в десятом.

– Ух ты.

И мы начинаем говорить – осторожно, касаясь нейтральных тем. Семья, дети, работа. Кого видели из наших. Где отдыхали. Ехать далеко. На середине дороги попадаем в пробку.

Если бы кто-то двадцать лет назад мне сказал, что я проведу с Андреевым два часа в замкнутом пространстве, я бы плюнула этому человеку в глаз.

В шестом классе перед уроком истории я обнаружила в портфеле… кефир. Холодный столовский кефир. И явно не полстакана обычной порции – там было гораздо больше. Некоторое время я ошарашенно смотрела на свою белую кислую руку. Слов не было. Мыслей тоже. Потом осторожно стала доставать вещи. В кефире было все – учебники, тетради, дневник. Обложки немного помогли, но не спасли.

– Это Андреев, – сказала подружка. – Вон он ржет.

Я повернулась. Его довольная улыбочка сразу растаяла.

– А че я-то сразу?! Сразу я! Да вон – спроси! Меня вообще тут не было! Сразу я!

И ничего ведь не докажешь. Мальчишки дружно поддакивали. В глазах – готовый взорваться смех.

Через два дня, лихо вскочив из-за стола после звонка, я взвыла от боли, ничего не поняла, снова дернулась и снова заорала. На спинке стула остался хороший клочок волос, которые весь урок старательно приклеивали скотчем. За моей спиной ухмылялся Андреев.

Мою сменку закинули на крышу сарая. Злая и замерзшая, я ползла на стену по спинам подруг и проклинала этого сукиного сына.

Когда все начинали смеяться, я сразу догадывалась – над кем. К спине была приклеена какая-нибудь гадость.

Андреев не оскорблял и не дрался. Он подло делал гадость и тут же оказывался вроде и не при делах. Он делал меня посмешищем. Он просто измывался.

А я ничего не могла поделать. Драться? Бесполезно. Он же больше меня раза в два. Битва слона и моськи. Еще одно триумфальное позорище. Обозвать? Было дело. Об стену горох. Просто ржет.

Одно я уяснила сразу – он ждет, что я заплачу. Ну уж дудки, облезешь. Поперек горла вставал комок, обида душила, но я посылала врага подальше и гордо удалялась под обидный ломкий смех – на моей спине опять что-то висело.

Нервы сдали, когда посреди холодной зимы пришлось бежать до дома в тонких потрепанных кедах. Это уж было слишком. Засунув синие ноги в ванну, я обдумывала месть. Ты достал, парень, ты очень меня достал. И уж я точно не стану клеить тебе на спину записочки.

На следующий день я прокралась в раздевалку, срезала с новой куртки все клепки, сломала молнию, а в карманы налила конторский клей. Привет семье, амигос.

Рев стоял отменный. Андреев рыдал и сквозь слезы выкрикивал проклятия и угрозы.

– Кто?! Кто, блин?! Убью-у-у-у!

Мне стало страшно. А если реально узнает – кто?

И тут он обернулся и увидел меня. Мне бы пройти мимо – как будто тоже не при делах. Но нервы сдали – я струхнула и бросилась бежать. Я мчалась по подвальной лестнице вверх и слышала за спиной тяжелые шаги. Кто-то присвистнул. Точно убьет.

Он, конечно, нагнал меня наверху. И тут я проделала такое, чего, слава богу, ни разу не повторила в жизни. Что-то щелкнуло в голове, и я, вместо того чтобы бежать дальше или просить пощады, просто подпрыгнула и вцепилась в Андреева, царапая шею и отрывая уши. Он дико взвыл, потерял равновесие, и мы полетели на бетонную лестницу.

Своими ребрами, головами, руками, ногами мы пересчитали каждую ступеньку – двадцать две острых ступеньки из крашеного бетона и край железной двери. Лодыжкой по железке – жуткая штука. Разнимали нас всем классом. Если бы не это, мы бы на самом деле поубивали друг друга. Учителей поблизости не оказалось. Технички орали, но каким-то чудом потом все-таки не донесли завучам. Все юные свидетели происшествия тоже молчали, как камни.

На следующий день все тело было в синяках. Это я еще приземлилась на мягкое, то есть на Андреева. Две недели я изворачивалась, чтобы не заголиться при родителях. Разборок не хотелось. Спасло то, что в квартире было холодно и не нужно было объяснять постоянное ношение спортивного костюма под горло.

Больше Андреев не делал мне гадостей. Вернулась нормальная спокойная жизнь. И вскоре я про него забыла. Других приключений хватало.

Из-под колес летят брызги. В машине жарко. Дешевый ароматизатор пахнет апельсинами.

– У меня тогда было сотрясение мозга, – говорит Андреев. – Мать орала, хотела с милицией в школу заявиться.

– Зачем?

– Думала, меня избили. Еле отговорил от скандала. Сказал – с лестницы упал.

Он многозначительно посмотрел в мою сторону.

– А что… надо было, пусть бы шла. Фига с два бы ты сейчас в школе работала. Был бы привод в милицию.

– Да ладно! За что это?

– Ты же на меня набросилась. Ага, скажешь, нет? Там бы не разбирались! У меня тетка в милиции работала, между прочим…

Засмеяться? Посмотреть как на дурачка?

– И что – спасибо тебе сказать? Оно тебе сейчас надо?

Андреев пожимает тяжелыми плечами. Сейчас ему это, конечно, не надо.

– Зачем ты налил мне кефир?

Молчит.

– Я бежала километр в кедах. В январе!

– Могла бы в магазине погреться. Или потеряшки в раздевалке взять. Я кстати, потом всё принес и на место положил.

– Ты был злым человеком.

– Не-а!

– Злым и очень глупым.

– Вот последнее – в точку.

Молчим. Мимо – мокро-ледяной город.

– Ну, извини.

– Ну, прощаю.

Мы еле тащимся по оживленной трассе.

Снова раздается звонок. Средняя девочка что-то явно выпрашивает, Андреев терпеливо отвечает. Мы почти приехали. Ребенок в кресле начинает недовольно возиться.

– Надеюсь, их матери повезло больше. Или ты ее тоже… кефиром?

– Ну что ты! Я же был уже взрослый, поумнел. Это тогда дурак был. Нет, я красиво ухаживал. Даже один раз стихотворение написал. Правда, не в рифму. Как это…

– Белый стих.

– Точно. Белый стих.

Эпизод 22

Сюрприз

Когда старшие девчонки поколотили Машку возле гаражей, никто не удивился. Потому что сама виновата. Нечего было нарываться! Это ж какую наглость надо иметь – плюнуть с третьего этажа в пролет лестницы. И попасть! Ну и что, что матом послали? Тоже послала бы – и все по-честному.

Конечно, мы и сами виноваты – не уберегли. Ведь они же объяснили ей популярно: «Все, ты попала. Тебе не жить. Поняла, нет?» Ясно, как летний день. Взрослые, между прочим, тетки – класс восьмой! Три дня мы Машку честно пасли – шли вчетвером до самого дома. А на четвертый – расслабились, и дура Машка отправилась домой одна. Далеко от школы она уйти не успела. Когда мы выскочили, все было кончено. Она сидела вся в грязи и размазывала по щекам рыжую строительную глину. Надо сказать, досталось ей не сильно – так, больше припугнули. Но вот одежда… это был полный кошмар.

Мы стояли и смотрели. А что тут скажешь? Жизнь…

Мимо шла женщина, остановилась и принялась нас ругать. Мы раскрыли рты и уставились на нее. Потребовалось минуты три, чтобы разобраться – бедную девочку отделали не мы. Женщина подошла ближе и присела возле Машки.

– Кто это был?

– Ы-ы-ы-ы… не знаю-у-у…

Все правильно. Молодец. Кодекс чести.

Женщина была знакомая, но не очень. Очевидно, она работала в школе, уж больно примелькавшееся лицо. Но точно не в старшем блоке – там мы почти всех знали.

– Пошли, – сказала она.

– Куда?

– Обратно в школу. Не можешь же ты так домой идти.

И мы пошли за ней. На вахте застыла удивленная техничка. Какой-то мелкий так долго оборачивался, что врезался боком в стену. Мы шли в младший блок. На втором этаже незнакомая учительница дала нам пятьдесят копеек и велела купить в столовой колобки. Когда мы, удивленные столь внезапной добротой, прибежали с покупками, она уже чистила в туалете Машкину куртку и сапоги, а сама Машка сидела за ее столом, листала детский журнал и выглядела жутко довольной – от ее расстройства и следа не осталось.

Потом мы ели колобки и пили остывший чай из эмалированного чайника – там осталось ровно на один стакан, и мы честно отпили из него каждая по три глоточка. Потом куртка немного просохла, и мы ушли.

Нам было легко, хорошо и весело.

– А хорошая она, правда?

– Ага. Вот бы нам такую. Добрая.

– Да-а.

И тут Машка сказала:

– Вот я дура! Даже не спросила, как ее зовут!

– Да на что тебе?

– Хочу ее отблагодарить.

– Ну, и как ты отблагодаришь? И вообще… Ты же «спасибо» сказала?

– Сказала.

– И мы сказали. Вот и все!

Но Машка так прониклась чувством благодарности, что и слушать не стала. А мы не стали спорить.

На следующий день она явилась вся загадочная.

– Сегодня после уроков пойдем к той учительнице. Я подарок приготовила.

Мы посмотрели к ней в портфель.

– Не пойду, – решительно заявила я. – Глупость какая.

– Че это – глупость?! Мне бабушка сама отдала.

– Вот и отнеси обратно бабушке своей. Нормально, нет? Незнакомому человеку полотенце дарить? Ты бы еще носки принесла.

– Во-во… бабушкины!

– А-ха-ха!

Машка надулась, но серьезно не обиделась. Она вообще была человеком широкой души. Конечно, она не унялась и на следующий день пришла с новыми дарами. В портфеле была книга.

– Марина Цветаева, – прочитала я. – «Осыпались листья над Вашей могилой…» Маша, ты дура.

– Че это?

– Да ниче! Кто нормальный такие книжки дарит? Фу, я даже читать бы не стала, а сразу кинула бы в твою башку.

После третьего урока Машка подошла ко мне. Она, конечно, снова не обижалась.

– Слушай, у тебя деньги есть?

– Есть немного.

– Дай, я потом отдам.

Я вытряхнула из карманов мелочь. Во время перемены Машка обошла всех и наскребла один рубль сорок восемь копеек. Мы покрутили пальцем у виска. Добрая учительница еще не знала, с кем связалась.

После уроков мы пошли в магазин. На полках было голо и уныло. Только консервы «Завтрак туриста» возвышались правильными пирамидками да в углу стоял стеллаж с уксусом и подсолнечным маслом.

– Пошли смотреть конфеты.

Конфеты оказались только одного вида, да и те так себе – карамель «Студенческая», восемьдесят пять копеек за килограмм. Нас они не вдохновили.

В «Канцтоварах» было интереснее, мы даже предложили купить фломастеры. Но Машка брезгливо отвернула нос.

В «Галантерейном» она было раскатала губенку на духи. Наивная. С ее-то деньгами!

Повезло Машке в «Хлебном».

– Четыре пирожных, пожалуйста…

Мы вышли из магазина. Машка пошла налево, а мы направо.

– Не подарит, сто десять процентов, – сказала я.

И моя подруга кивнула. Мы-то знали Машу с первого класса. Особа она была восторженная, романтичная и очень добрая. Но при этом жутко стеснительная. У нее были самые изгрызенные ногти в школе – когда она волновалась, дурная привычка тут же проявляла себя.

И нам стало ее жаль. Ведь человек так искренне пекся о подарке, а подарить не сможет. Мы-то знали.

– Может, все-таки сходим вместе с ней?

– Вот еще! Людей дивить. Нас-то от глины не отчищали.

На следующий день Машка не пришла на первый урок, а на второй явилась гордая, как орел.

– Ну, что? – спросили мы.

– Подарила, – выдохнула она.

– А она что?

– Не знаю.

– Как это – не знаешь?!

Загадочная улыбка.

– Я ей подбросила. Будет сюрприз.

Через пять минут мы подыхали от смеха. Романтичная душа меткой плевательницы искала приключений и нашла. Целый урок Машка караулила неизвестную учительницу. Та сидела одна, а ее дети бегали на физкультуре. Наконец, женщина вышла за какой-то надобностью, а Машка кинулась исполнять свое предназначение. Куда сунуть? В сумку? Неприлично. Еще подумают, что она по сумкам лазает! На стол? А вдруг вернутся мелкие школьники да и растащат. В углу стояли сапоги на каблуках. Маша положила пирожные в них. По две штуки в каждый. А в правый сапог еще и засунула записку – «От неизвестного благотворителя».

Эпизод 23

Радиоприемник

По воскресеньям он бегал. Всегда один и тот же спортивный костюм – синие штаны с белыми лампасами, олимпийка на молнии, из-под старых кед торчат толстые носки – ноги должны быть в тепле. В холодные дни на голове красовалась шапочка домиком, в теплые – вязаная повязка, чтобы волосы не мешались. Их много было, волос. Мы спорили – крашеные или нет? По возрасту должны быть седые, а не рыжие. Но проверить, само собой, никак не получалось – не будешь же спрашивать или щупать.

По будням он тоже бегал, но не так долго. В основном производил всякие полезные для здоровья упражнения – приседания, наклоны и прочее. Иногда делал совсем странные вещи. Например, замирал, раскинув руки, будто парящий орел. И так стоял довольно долго. Мы решили, что это такая йога.

После уроков и всяких прочих школьных дел мы смотрели из окон на спортивную площадку – на то, как он выгибает спину и поднимает одну ногу к груди; как бегает специальным бегом, высоко подкидывая ноги. Рыжие эйнштейновские волосы трепал ветер. Чудак.

Ну а в школе он носил пиджак, начищенные ботинки и квадратные очки в толстой коричневой оправе. Преподавал он физику.

Я пропустила по болезни две недели, пришла и ничего не поняла. Совершенно ничего. Собственно, я и раньше мало что понимала, но теперь все было совсем плохо. На столах лежали странные детали и потрепанные методички с инструкциями и чертежами. На подносе – с десяток цветных проводков с рожками клемм. Ужас. И у меня не было напарника – я сидела одна.

Урок был последним, а девиз простым: раньше сделал – раньше ушел. Время от времени кто-то вставал, проходил к учительскому столу и с гордостью ставил на него плату с собранным устройством. Учитель поправлял тяжелые очки, придирчиво осматривал изделие, поворачивал рычажки, раздавалось шипение, голоса или музыка. Молодец, пять. Следующий.

Народу было все меньше. Это настораживало. Я все еще тупо вертела в руках проводки, никак не понимая, куда еще их можно приладить, а люди уже сделали задание!

После звонка нас осталось трое. Я поняла, что попала в связку к совсем уж темным двоечникам, и в пятый раз попыталась разобраться в методичке. С таким же успехом ее могли бы написать и на китайском. Один из отстающих встал и принес к учительскому столу свою штуковину. Рычажок повернули, раздались плевки, кашель и что-то похожее на отдаленную ругань. Молодец, свободен. Как?!

Когда еще один ученик покинул класс, мы остались тет-а-тет. Учителю дела до меня не было. На его столе громоздилось пачек пять тетрадей и столько же классных журналов. По-моему, он вообще не замечал, что в помещении еще кто-то есть. Я немного подождала и двинулась к нему.

– У меня не получается.

– Почему? – не поднимая головы от журнала.

– Не знаю. Не понимаю.

– Почему?

– Ну… тут сложно. Меня же не было.

– Тогда прочитай параграф.

– Хорошо.

Прошло полчаса. Я прочла параграф дважды. В классе стояла гнетущая тишина. Только иногда сухо переворачивались страницы чужих тетрадей. Я сделала вторую попытку.

– Вот тут… я не совсем поняла.

– Почему?

Это уже бесило. Он даже глаз не поднимал.

– Не знаю! Непонятно!

– Ну так прочти еще раз. А если непонятно, то и предыдущие темы.

– Хорошо.

Еще полчаса ушло на то, чтобы укрепить на плате конденсатор переменной емкости. Я по-прежнему весьма туманно понимала его назначение, но хотя бы поняла схему и прицепила к нему клемму заземления. Дальше было опять непонятно.

Солнце повернуло на закат. Учитель заполнял второй журнал. Лучше бы он бегал по спортплощадке и занимался своей йогой! Ах я дура! Надо же правильно попросить!

– Помогите мне, пожалуйста.

– Зачем?

– Я не понимаю.

– Почему? Там русским языком написано.

Да бли-и-ин! Не русским! И потому что не понимаю! Потому что не прет все техническое! Потому что дома умудряюсь ломать даже мясорубку!

– Вы… не поможете?

– Нет. У меня много дел.

– Но я не…

– Ты не дура. Другие смогли, и ты сможешь.

И передвинул к себе очередную стопку тетрадей. Черт. Ну, ладно.

Я была изрядно зла. На этого очкастого спортсмена, на себя-дуру, на это дебильное радио. Я знала, что могу встать и уйти. Подумаешь – двойка, не помру с горя. Но теперь я уйти не могла. Ни за что! Если я уйду, он и головы не поднимет – так и будет копошиться в своих трепаных тетрадках. А я как была пустым местом, так и буду! Чертова физика! Я впилась глазами в схемы методички и оторвала неправильно закрепленные клеммы.

На то, чтобы собрать радиоприемник, ушел еще час. Я вспотела и была зла на весь мир. Наконец, аппарат стоял на учительском столе. Физик повернул рычажок. Молчание и тишина в кабинете совершенно не нарушились. За окном смеркалось.

– Ну?

– Что – ну? – опешила я.

– Это что?

– Радиоприемник.

– А что он должен делать?

– Э… ловить? Петь?

– Ну?

Р-р-р-р-р!!! Сейчас я стукну его этой штуковиной.

Приемник я разобрала. Прочитала два параграфа. Прочитала инструкцию. Собрала снова. Поставила на стол. Синее небо висело за окном. Из открытой форточки тянуло холодом.

– Ну?

Я сама повернула рычажок. Приемник закашлял, затарахтел и где-то там, на другом конце Вселенной, заиграла веселенькая песенка. Я уставилась на него, как на говорящую собаку. Физик тоже поднял голову. Приемник давился помехами, но выдавал свою песенку, даже некоторые слова можно было разобрать.

– Молодец. Пять.

Я просидела три часа. Осталась последней, поняла с шестисотого раза, истрепала методичку и испортила проводки!

– Пять?!

– Да. Дневник давай.

– Но я же…

– Что должен делать радиоприемник?

– Ловить радиоволны, воспроизводить звук…

– Правильно. У тебя он это делает?

– Да.

– И ты его САМА собрала. Значит – «пять».

Он захлопнул последний журнал и сложил тетрадки аккуратной башенкой.

Вечером я гуляла возле школы и видела, как физик бегает по кругу, смешно подкидывая колени и описывая руками круги. Курчавые волосы выбились из-под повязки и торчали во все стороны. Он двигался необычно, чудаковато – что хотел, то и творил.

Эпизод 24

Натрий

Не оставляйте детей одних.

Дети балуются – пожар от них.

(обугленный плакат на стене погоревшего деревянного барака)

Раз в месяц проводилась генеральная уборка. Это означало, что группа из четырех человек оставалась после уроков и не просто мыла пол, а мыла ВСЕ. Парты следовало натереть содой, отмыть все надписи, отковырять жвачки, подоконники привести в порядок, а цветы попрыскать. И самое ненавистное – удалить с линолеума черные полосы от шаркающих подошв. В общем, сущее наказание. Но оно случалось только раз в год, по очереди – можно было пережить.

Стояла зима. За окном похрустывал солнечный морозец. В сухом тепле кабинета химии медленно перемешивались запахи йода, хлорки и еще чего-то – неведомого и загадочного. Мы честно пришли убираться. Все как положено – чистые тряпки из дома, приготовленное ведро с водой и коробка соды за пятнадцать копеек. Первая белая содовая горка уже появилась на последней парте, и тут…

Распахнутая дверь, наша очередная временная классная в белом халате, шумная толпа старшеклассников, отодвигаемые стулья…

– Девочки, уже пришли? А у нас еще лабораторная работа… Погуляйте пока, уроки сделайте в библиотеке.

Ага, счас. У них лабораторная работа, а мы гуляй!

– Можно здесь посидеть? Мы тихо.

– Хорошо, только не мешайте.

И мы старались не мешать. Даже пытались решить математику. А потом… Это был восьмой класс, и у них была химия! У этих взрослых существ на столах стояла чертова куча склянок и пробирок. Эти счастливые люди перешептывались, листали учебники, что-то переливали, в пробирках шипело и белело, девочки восторженно вскрикивали…

По классу сердито носилась наша классная.

– Как мы переливаем? Я кому говорила – кислоту в воду, а не наоборот… правильно… начинайте оформлять… внимательнее, коэффициенты…

Колдовство. Школа волшебников.

Сначала мы сидели, открыв рты. Потом не выдержали и тоже двинулись по классу.

– Ух ты. Смотри-смотри…

– Гляди, цвет другой стал…

– Эй, мелочь, валите в пень!

– Людмила Геннадьевна, а они мешают!

Как будто жалко! Мы обиженно забились на последние парты.

Но это было не все! Посреди урока учительница химии притащила огромный стеклянный таз, налила в него воды, а потом… На стол встала тусклая жестяная коробка, в коробке оказалась еще одна, из белого материала, в ней – темный пузырек, в нем – мутное масло. И из этого масла на картонную тарелочку тяжело вывалился тяжелый оплывающий серый комок.

– Натрий – активный металл. Он настолько мягкий, что режется ножом. Берем один ма-а-аленький кусочек, осторо-о-ожно… не больше половины горошинки… внимание… помещаем в воду…

Быдыш-ш-ш!!!

Мы прямо подскочили. Даже восьмиклассники удивленно загалдели. Этот натрий был вообще неведомо что! Он носился по тазу, пускал пары и шипел как ненормальный. Мама дорогая!

Потом в таз что-то плеснули, и вода окрасилась в розовый цвет. Но это было уже так себе – ерунда, детские игрушки.

Восьмиклассники торопливо писали. Кто-то тайком заглядывал в тетрадку соседа. И вот раздался звонок, задвигалась мебель, заворочались широкие спины, тонко зазвенели пробирки.

– Все подносы – в лаборантскую! Все за собой убираем! Тетради – на стол.

Ну, наконец-то. Мы остались одни посреди разоренного кабинета, на руинах непознанного волшебства – забытые Золушки, внештатные технички.

– Ну, что… парты?

Горки соды, мокрые тряпки, пасту от ручек – красной стеркой, жвачки – тупым ножом. На полу не нашлось ни одного черного развода, хоть в этом повезло.

– Вроде все.

– Вон там еще…

– Жирно будет. И так пусть спасибо скажут.

– Где наша-то? Придерется еще.

– В столовке ест.

– Теперь вот жди ее еще…

Время шло, а учительницы все не было. За окнами синело. Мы не имели права уйти, не закрыв кабинет. Нам было скучно. Куда же она пропала?

– А может, в лаборантской приберемся?

– Ага. Нанимались!

– Да ладно! Интересно же.

– Пошли, сделаем человеку приятное – придет, а у нее порядок.

Конечно, альтруизмом тут и не пахло. Мы неплохо относились к своей классной руководительнице, но не настолько любили, чтоб затевать целую уборку ради ее красивых глаз. Нас влекла лаборатория. Нас притягивали подносы с реактивами.

– Огребем по полной! Нельзя тут лазать.

– Мы не лазаем, а убираемся. Наводим порядок. Всем счастье.

Вот оно. Странный мир. Какие тут шкафы. Настоящий сейф. И вот они – подносы.

– Надо все вымыть.

– А можно? Это же химия.

– Ну и что теперь? Это, что ли, не наш кабинет? Значит, и лаборантская наша. Посуду же ты дома моешь.

– Ладно. А куда это все сливать?

В пробирках застыли бледные осадки и желтоватые взвеси.

– В раковину можно, но… запачкаем.

– Придумала! А давайте – в ведро! А потом – в туалет.

– И посмотрим заодно – что получится!

Тс-с-с… Вот об этом вслух не надо. И так все понятно.

– Ни фига себе.

– Вот это да!

Чем больше мы сливали в ведро, тем невероятнее закручивался мутный осадок.

– Сейчас это лей!

– А-а-а-а-а! Класс!

Раствор расцвел алым цветом и зашипел.

– А-бал-деть…

– Все?

– Все.

– Я же говорила. А вы боялись.

– И склянки чистые. Ща помоем, вообще красота. Она точно будет рада.

– Несем в унитаз?

– По-до-жди…

Было кое-что еще, эх было… Не сговариваясь, мы обратили взоры на облезлый сейф. В замочной скважине торчал ключ. Какая непростительная неосторожность.

– Нет.

– Да.

Щелк. Ух ты! А на верхней-то полке маленьким серым египетским саркофагом притаилась знакомая жестяная коробочка!

– Нас убьют.

– А мы по-быстрому.

– Ага…

Руки дрожали. На столе возник коричневый пузырек.

– Ты вытаскивай.

– Нет, ты.

– Он не взорвется?

– Давно бы уж взорвался, если бы надо было.

– Тяни-тяни-тяни… помогайте, че!

– Бли-и-ин, мы дуры.

На тряпке (спасибо, что сухой тряпке!) обливался маслом НАТРИЙ – его можно резать ножом, он бегает по воде…

– Чур я режу!

– Давай.

– Эй! Она что говорила! С половину горошинки!

– Ну! А это что?

– Это, что ли, горошинка?! Картоха!

– Ой, да не лезьте вы под руки!

– И куда мы его?

– Как это куда? В ведро!

Сейчас мы кинем ЭТО в ведро. Мы переглянулись. В этот момент мы не думали о гневе классной, которая может накрыть нас за такими нехорошими делами. Мы вообще не думали об опасности. Перед глазами был летающий серебряный шарик, с шумом несущийся по воде стеклянного тазика.

– Один. Два. Три.

«Аш-ш-ш-ш!» – натрий издал резкий звук, похожий на крик. И взорвался со страшной силой.

Мы забились по углам – ни живы ни мертвы. В ведре еще раздавалось глухое шипение. Мы боялись к нему подойти. Только сейчас до нас дошло, с какой адской штуковиной мы решили поиграться.

– Куда ведро?

– Ну его на фиг. Я лично в туалет не потащу.

– Блин. Пол мыть надо. И еще эта коробка…

– Вот мы тупые! Давайте коробку в сейф, как было, а ведро в раковину.

– Быстро.

– Быстро!

Ведро обернули тряпками и осторожно подняли. Странная субстанция медленно провалилась в слив и на прощанье зловеще булькнула. Ничего не случилось. Вздох облегчения. На всякий случай мы не стали трогать раковину и сбегали за свежей водой в туалет.

А через пять минут после вытирания последней капли в кабинет влетела наша легкомысленная классная руководительница. Она застала совершеннейшую идиллию – мы сидели в полумраке, с учебниками в руках – одинаково прямые и тихие.

– Извините, девочки, задержали на совещании. А чем это пахнет? Ничего не случилось?

– Нет. Нет!

– Людмила Геннадьевна, а мы в лаборантской убрались!

– И посудки ваши все помыли!

– Девочки! Я кому говорила – никогда без учителя не входить… Я же вам говорила…

Все, понеслась… Ну, это не страшно, пусть ворчит. Главное, мы остались живы – с глазами и с руками. Руки, кстати, нещадно щипало. Нам ведь никто еще не говорил о первой помощи в кабинете химии. На коже зудели странные поскрипывающие мыльные разводы. Мы еще не знали, какой он – щелочной ожог и как немыслимо будут гореть вечером пальцы и ладони. Дома я залезла в ванну и там, скрипя зубами, осторожно размачивала руки в теплой воде. От кожи отдирались тонкие кусочки. На глаза наворачивались слезы, но попросить нормальной помощи у родителей было стыдно. А вдруг бы они догадались. У мамы-то по химии была пятерка!

А в кабинете химии посыпалась канализация. Пришел сантехник и долго ругался. Классная наша тоже ругалась – на строителей. Понаставили, понимаешь, не трубы, а какую-то ерунду! Им бы только тащить со стройки все ценное. А еще новая школа. И на год не хватило!

Эпизод 25

Пирог с рыбой

Школьные технички – особая раса людей. Мне до сих пор кажется, что их набирают по отдельному конкурсу и многие вполне достойные и чистоплотные дамы плачут, потому что не прошли жесткий отбор.

Техничка должна быть большой, грудастой и пузатой. У нее должен быть зычный голос и ораторские данные – ведь она должна уметь ругаться умело, страшно… но не матерно. Представители этой достойной профессии должны обязательно уметь: запихивать два свитера под сатиновый синий халат, а шерстяные носки под старые галоши; красить губы немыслимой помадой; громко топать, шумно пить чай в каморке на третьем этаже, пугающе смеяться, смачно сморкаться, картинно чихать и переговариваться со своими товарками так, будто они общаются в шторм, стоя на палубах двух пиратских парусников.

Только что помытый пол на время делается священным, как пасхальное яйцо. Оброненный огрызок яблока приравнивается по тяжести преступления к предательству Родины.

Техничек уважали и боялись. Технички любили жаловаться. Но они же иногда совершали милые и добрые поступки. Например, утешали пострадавших и побитых. Или находили потерянный мешок со сменкой. Так и ходили из класса в класс, потрясая потертыми кедами – это не ваши потеряли?

Но эта история не про обувь. А про то, как однажды меня обидели. Наверное, не очень сильно, а то бы помнила – как и кто. У двенадцатилетних это обычное дело: только что была вражда, только что летели в лицо гадкие слова и сжимались кулаки, и вот опять – любовь и дружба до гроба. Или наоборот.

Я сидела на батарее и ненавидела весь свет. Все было плохо. Все бесило. У ног валялась сумка. Домой идти не хотелось.

– Чего это ты тут… как в воду опущенная? Что, двойку получила?

Я промолчала. Не твоего ума дело! Моешь свой пол, вот и мой.

– А может, случилось чего?

Вот пристала!

– Эй! Язык, что ли, проглотила? Случилось, говорю, чего?

– Нет. Не случилось.

– У внука в выходные хомяк подох. Тоже целый день так сидел. На весь свет дулся. А мы вот тут… дуйся не дуйся… Иди-ка тряпкой помаши! Да целый день! Грязи натаскают…

Ну, началось! Я сползла с батареи и подобрала сумку.

– Пошла? Принеси-ка мне водички заодно. Во-он чистое ведерко стоит.

Чего сейчас хотелось меньше всего, так это таскать ведра за здорово живешь. Но отказывать было неудобно – все-таки пожилой человек.

– Ага, спасибо. И тряпку сухую принеси из туалета.

Как будто сразу сказать нельзя было!

– Ой, спасибо! А цветочки не польешь еще? Полей, а! Вон баночка стоит.

Цветочки, значит. Да провалиться тебе вместе с цветочками. У меня ВСЕ плохо! А тут цветочки!

Но, конечно, я полила, никуда не денешься. Для того, чтобы полить на верхних полках, нужно было вытянуться на цыпочках.

А она в это время возила мохнатой шваброй по полу. Из кожаных тапочек торчали драные носки. Из-под халата криво свисал край клетчатой юбки.

– Ай, молодец, помогла! Ну, все, пошли отдыхать. Пошли-пошли, нос не задирай. Чего букой-то сидеть?

И я впервые оказалась в маленькой комнатке, оклеенной открытками, церковными календарями, журнальными вырезками, пластмассовыми розами и фотографиями мыльно-мексиканских звезд. Посередине стоял крошечный столик. Женщина поставила на него термос и налила мне чай. Потом повозилась в широкой сумке и достала завернутые в бумагу пироги.

– Вчерашние. С рыбой.

Я терпеть не могла с рыбой. Да еще и вчерашние. И чай был слишком крепкий и горячий. Но она сидела напротив, подпирала толстой рукой большую голову в косынке и смотрела так, будто только что решила подарить мне лучший алмаз из своей короны. Я решила быть до конца вежливой и откусила кусочек. Еще и лук, фу.

– Спасибо.

– Сахарок бери, – она стащила с головы платок и пригладила седые волосы. – А у меня сына посадили. Три года дали. Никого не трогал, просто мимо проходил. Опознали, и привет. Вот докажи-ка теперь! А потому что пить надо меньше – все от этого. Ты ешь, ешь. А куда вернется? С женой развелись, ребенок с ней живет. Ты Катю мою знаешь? Маленькая такая, ко мне все бегает. Нет? Вот бегает пока. Мать-то не дура, уши ей прочищает. А то вдруг к папке убежит! Чай-то пей, остынет! А я так люблю пить – сахар макнуть и чтоб таял во рту. Вот это да! Мы вот раньше в деревне…

И я узнала, что у них в деревне школа была далеко – за шесть километров. И приходилось бежать всю дорогу, потому что медленно идти «ноги озябнут, сапожки-то дырявые». Сладостей же не было вообще – «принесут сахара кусок, и радуйся».

С непривычно крепкого чая я поперхнулась и закашлялась. Меня тут же гулко похлопали по спине и сказали, что кашель нехороший.

– От простуды всегда надо есть редьку – больше ничего и не надо, а все таблетки – одна химия. Только деньги из людей выколачивают! Ну, водочки еще можно, немножко, с наперсточек. Не тебе, конечно.

Потом, ни с того ни с сего, мне поведали душещипательную историю о некоей племяннице Але, которую бросил муж, оставил одну с двумя детьми, – «и куда она теперь такая нужна, в тридцать лет, да с хвостом?» Алю было жалко, но она сама была виновата – «ходит как стельная корова».

Дальше пошли совсем туманные разговоры – об экстрасенсах, о цыганах, о том, как у одной бабы лопнуло обручальное кольцо, а потом она померла; о том, что куриные ноги из Америки нельзя есть – «в них специально яд кладут»; о том, что скоро точно будет война…

Я сидела, развесив уши.

– А война с кем?

– Никто не знает. Это предсказание такое было, что будет еще одна война и победит, – зловещим шепотом, – женщина с красными ногтями!

– Почему так? – удивилась я.

– А вот так! Предсказательница есть такая. В Болгарии, по-моему, живет, не помню… Что говорит – все правда. Да ты ешь пирог-то. Не нравится, что ли?

– Очень нравится!

– Раньше пироги-то… с чем только не пекли! С хвощем вот!

– Это как?!

– А берут хвощ, только не тот, который зеленый, – тем отравиться можно, – а толстый такой, весной растет… и пекут. Сладко очень!

Так зашел разговор о травах. Моя собеседница засучила рукав и показала длинное красное пятно у локтя.

– Вот! А говорили – рак кожи, рак кожи… Резать хотели. У нас в Марийке бабка одна живет, к ней ходила. Ну, денег, конечно, извела – как положено. А она говорит – укроп! Да, ешь, говорит, укроп, но помаленьку. И водочкой запивать – немного, с наперсточек. И прошло ведь! Врачи, они ничего не понимают.

Словно вспомнив о чем-то важном, женщина сунула руку куда-то под стол, достала маленькую бутылку с жидкостью цвета разбавленного молока, открутила пробку, хлебнула, крякнула и понюхала подгорелую горбушку.

– Немножко можно – это на здоровье только! – назидательно сказала она.

Мне, конечно, хотелось больше узнать про экстрасенсов, травы и предсказания, но темы у рассказчицы выстреливали спонтанно и сменяли друг друга с поразительной скоростью.

Мы еще обсудили новый сериал, борьбу с колорадским жуком, цены на мясо, политическую ситуацию в стране, пользу поясов из собачьей шерсти, церковные праздники, варенье-пятиминутку и молодых бездельников. Ну, ладно, не мы обсудили – это она обсуждала, это она глубокомысленно поднимала палец и прикрывала глаза, это она заговорщицки наклонялась ко мне, пигалице, и поверяла страшные секреты, это она – все знающая и обо всем имеющая свое мнение – имела право осудить и указать.

Я съела все пироги – целых три куска. И даже запросто проглотила огромные фрагменты лука и мелкие рыбьи косточки.

Эпизод 26

Руки

Очередь шла вдоль длинного стола до самого окна, делала поворот, доползала до закрытой двери и продолжалась за ней. То и дело дверь приоткрывалась, и чья-то нетерпеливая голова норовила пролезть раньше времени.

– Закройте дверь с той стороны. Дует. Все успеете.

Легко говорить. Конечно, успеем, куда торопиться-то? Уроки закончены, а следующие только в восемь утра. Всю ночь можно простоять.

В небольшом помещении пахло свежей бумагой, новой краской и каким-то сладким запахом, похожим на микстуру от кашля. В накаленном воздухе плавали пылинки. Висело прогретое светлое сонное марево, обязательно появляющееся во всех без исключения библиотеках в послеобеденный час. Я зевнула и переступила на полшага вперед – где-то далеко впереди счастливец поставил свои подписи на бежевой картонке и сгреб стопку книг. Дверь открылась и закрылась. В библиотеку проникло еще одно существо.

– Пока не заходите. Нечем дышать уже.

Существо – полная девочка с осветленной челкой – повернулось было к двери, но разумно передумало выходить. Кто его знает, когда представится второй шанс. И она сделала то, за что тут же удостоилась наших осуждающих взглядов, – протянула руку, открыла и закрыла дверь. Скрип петель, негромкий хлопок. Нечестно.

До меня осталось три человека. Я уже видела тесное пространство письменного стола, со всех сторон ограниченное стопками учебников, ряды маленьких фанерных ящичков с твердыми картонными карточками и человека, от черепашьей медлительности которого зависело мое возможное опоздание в музыкалку.

Она склонилась так низко, что видны были только круглые плечи и растрепанный кукушок реденьких желтоватых волос. Лицо почти прижалось к столу, под ним шустро шевелились морщинистые руки.

– Маркелов, – представился парнишка.

– Так… так… сейчас. Мар-ке-лов… Седьмой «В»?

– Да.

– По-до-жди. Дюма – долг. Должен был на той неделе.

– Я принесу.

– Принеси-принеси… лето скоро. Английский, физика, химия… Литературы не вижу.

– Я…

– Да, помню, приносил… Русский, алгебра… Вычеркиваю.

– Можно брать?

– Можно… следующий…

Дежурные девочки вручили Маркелову увесистую кипу. Тот охнул и прогнулся. Его место заняла моя одноклассница.

– Тухватуллина Фирая.

– Тух-ва-тул-лина… Долг… Два долга… Когда принесешь?

– Я принесла.

– Так…

Я подошла совсем близко. И теперь видела сбоку опрокинутое в стол лицо – круглое, покрытое сетью морщинок, с мягкими полными щеками. С огромными очками, похожими на два круглых аквариума. За очками не видно было глаз, но глаза, конечно, были – маленькие, красновато-припухшие и сощуренные до невозможности. Наша библиотекарша была почти слепа.

Дежурные девочки тащили очередную горку книг. Все учебники были аккуратно разложены на полу – стопками по классам. И только эти, посчитанные и учтенные, им разрешалось трогать. На полках – никогда. Строгое табу, вечный закон.

Однажды я нечаянно узнала – почему так.

Все, как нормальные люди, работали на участке – возились в грязи, бегали с лейками, брызгались водой и визжали, а нас, как крайних, отловили и отправили в скучное пыльное книгохранилище!

Нам предстояло перебрать горы учебников. Вдоль стен росли проспекты из разноуровневых многоэтажек, на вершине каждого небоскреба – вертолетная площадка с адресом: литература 6, литература 7, алгебра 8, алгебра 9, химия…

Когда строительные работы были закончены, этажи посчитаны, а улицы расчищены, мы без сил уселись на пол. А потом просто легли, задрав ноги на кучки «геометрий» и «историй».

Теперь, с уровня пола, все выглядело по-другому. Гигантские шкафы поднимались до неба, в заоблачной высоте трепыхались на сквозняке пачки газет. В распахнутые окна то и дело залетали пушинки и медленно кружились над нашими лицами. Мы устали. Пол был прохладным и чистым. Улицы из книг составляли всамделишный город. А мои босые и по-огородному не очень чистые ноги стали Кинг-Конгом – я осторожно перебирала серыми пальцами и продвигалась вверх по башне.

– Тыдыщ! – подруга направила гранатомет из «Природоведения».

– А-а-а… – нога картинно сползла на пол.

Мы откинулись на спину и захохотали, зажав руками рот.

– Тише!

– Чего?

– Тсс… Смотри, идет. Давай, как будто мы уснули.

Мы перестали дышать. Затаились в своем уголке. Наполовину прикрыли глаза.

Она вошла, вздохнула и стала медленно продвигаться в нашу сторону. В руках она несла огромную кипу книг. Мы тихо лежали на полу и незаметно наблюдали за тяжело перемещающимися бледными опухшими ногами, за серым платьем, за тем, как быстро и ловко сновали по полкам руки.

Подруга ткнула меня в бок. Но я и так это увидела. И застыла в немом изумлении.

Она не смотрела ни на книги, ни на полки. Руки ее, морщинистые, сухие, покрытые сетью сиреневых жилок, быстро двигались – вверх-вниз, вправо-влево… стоп… книжку на место. И снова – сухо и быстро по полкам – шасть!

А лицо-то было повернуто мимо! Оно глядело вбок – морщинистое, пухлое, строгое и… ничего не видящее! И это вызывало безумную жалость и немного – жуть.

Она не видела, что находится на полках. Она просто помнила, где должна стоять каждая из тысяч книг Она знала их – каждую! – на ощупь.

Медленно продвигалась она вдоль шкафов, медленно шоркали по линолеуму стоптанные туфли.

И она бормотала.

– Братья Гримм… Еще… Это сюда. Крапивин… где же… ага… Блок… «Заповедной тропой»… это у нас о природе… Александр Грин… где же Грин?

Я открыла было рот, ибо видела Грина на полке слева, но подруга тихонько хлопнула меня по губам. И правильно – без меня нашла.

Сколько мы так лежали? Сколько книг было расставлено на ощупь? Мы сбились со счета и, наверное, задремали по-настоящему. Потом были какие-то голоса, беготня и шум. Оказывается, приехала машина и привезли новые книги. Их было много – новеньких, со свежим типографским запахом, с хрустящими корешками и слетающими суперобложками, которым суждено истрепаться в первый же год. Мы таскали увесистые пачки, перевязанные бечевкой. Таскали долго и молча. Таскали и все думали – а сколько времени уйдет у нашей библиотекарши на то, чтобы узнать каждую новую книжку по прикосновению.

Эпизод 27

Мышь

– Смотри, кого поймала! – громкий голос технички гремел как кровельное железо.

– Где?

С лестницы спускалась еще одна – такая же полногрудая, толстоногая, затянутая в синий сатиновый халат.

– Да вот!

– А-а, попался! И куда ты его?

– Да вон… на улицу.

И пошла – ноги как тумбы, зад как два арбуза. Мы смотрели ей вслед.

– Кого это они изловили? – спросила подружка.

– Может, сверчок. Пошли поглядим.

– И так уж опоздали. Сейчас нам устроят сверчка. Пошли уже.

Она не стала дожидаться и припустила по лестнице. Понятно, конец четверти, а дела ее, пожалуй, даже хуже моих. Хотя куда уж хуже. Я проводила ее взглядом. Да провались оно!

Во дворе мела метель. Снег сразу набился за шиворот.

– Тетя Катя!

– Тебе чего?

Сатиновый халат развернулся. Из-под мохеровой шапки растрепалась во все стороны рыжая от хны «химия».

– Ну, чего выскочила?

– Что это у вас?

– Мышь! У! – она ткнула мне ведро. – Мышей боишься?

– Нет. Куда вы ее?

– В сугроб!

– Она же замерзнет.

– Обязательно.

– Отдайте мне!

– Ух ты! Да на что тебе мышь?

– Себе возьму. Я никому не скажу. Отдайте, а.

Ледяная форма облепила тело, под подолом свистел ветер. Сатиновая техничка хохотала, держась за бока!

– Ой, не могу! Да на! Забирай! Только мне ведро надо.

На дне цинкового ведра маленьким комочком сжалась маленькая мышка – не поймешь, где голова, где ноги. Я потрогала ее пальцем. Высунулся тонкий хвостик. Я подцепила его двумя пальцами и вытащила зверька. Мышка отчаянно завертела лапками. Техничка толкнула меня в спину и погнала на крыльцо.

Куда же тебя деть? Карман прогрызешь, да и укусишь, пожалуй.

Я мчалась на третий этаж, стуча зубами от холода. Мне повезло – я прокралась незамеченной. Как раз в это время мучилась у доски очередная жертва математического террора. Зачет по алгебре – не хухры-мухры. Подруга подняла лицо от учебника.

– Ну че?

– Мышь.

– И че?

– Себе забрала.

– Обалдеть! Ты сдвинутая, да?

– Ага. Хочешь посмотреть?

– Давай.

Мышка поселилась в пенале. Я убрала все ручки и оставила маленькое отверстие, чтобы можно было дышать.

– Ой, какая… а ты кормила ее?

– Нечем.

– У меня яблоко есть.

– Давай сюда.

Тонкий румяный кусочек пролез в щелку. В пластмассовой глубине пенала наметилось шевеление. Кусочек уполз в уголок.

– Взяла!

– А то! Она же голодная. Такой стресс пережила!

Мы еще полюбовались на мышку, скормили ей кусочек карамельки и крошки из кармана. А потом очередь на зачет дошла до меня, и я потащилась на расправу.

Это был ад. Математика мне не давалась. Пока в ней были только цифры и действия, жить еще было можно, но когда появились буквы… Эти иксы и игреки, эти координаты, странные формулы и долгие доказательства просто сводили меня с ума. Я смотрела на бумагу, ничего не понимала и хотела только одного – так развить зрительную память, чтобы просто запомнить эту невнятную вязь. Иногда мне это удавалось. Я учила, честно.

Под внимательным взглядом скользил мел. Я писала формулы. Я даже доказывала их, глубокомысленно делая ударения на самых важных моментах. Мне позарез нужна была эта четверка, о большем я и не мечтала. Боялась я только одного – дополнительных вопросов.

– Хорошо, – милостивый кивок завитой головы. – А почему икс в квадрате?

– Ах да, – пальцем я быстро стерла двоечку вверху.

Театральная пауза. Горький вздох.

– Ну, хорошо. Будем считать, что троечку ты заработала. Да-да! Мне не нравится, когда зубрят бездумно. Ты не видишь красоты…

Бла-бла-бла… Какая красота, к лешему?! У меня выходит два за четверть! Я зря убила весь выходной, да?! Ну, охренеть просто…

– За четверть пока поставлю «три». Но ты понимаешь, что это аванс!

Ах, что вы! Не может быть! Даже не знаю, что более уместно – глубокий книксен или низкий поклон в ножки. Слава богу, пронесло. В колонке дневника кругло выпятилась синяя тройка. И всего-то их две – по алгебре и по геометрии. Бесперспективно, как научиться летать, махая руками. Я облегченно вздохнула и побрела за вещами.

И вдруг тишину прорезал пронзительный визг. Он лихо ударил по барабанным перепонкам, постепенно сошел на нет и возник снова на безумной ультразвуковой частоте. С грохотом полетел стул. Моя одноклассница взлетела ногами на парту. За ней взорвался другой девичий голос, потом еще…

– А-а-а-а!!! Мышь!!!

– Мышь!!!

Серый комок мчался по проходу. Думать было некогда. Я бросилась на пыльный пол и накрыла его животом. Девчонки продолжали голосить как безумные. Под платьем я нащупала мелкий комочек. Куснул, гад. Ничего, это от страха.

Я держала мышь за хвост – лапы вращались, как пропеллеры. В классе царил хаос. Мальчишки ржали и кричали, половина девочек достоверно изображали предынфарктное состояние. Можно подумать, что заползла кобра. Это же мышь, тупари!

Краем глаза я посмотрела на учительницу. И сладкое чувство мести согрело мою душу. Та сидела, приподняв над полом ноги, – ни жива ни мертва.

Выгнали меня с треском. По-другому и быть не могло.

Но дело было еще не сделано. Моя мама тоже боялась мышей.

– Ну, пожалуйста. Ну, он же маленький.

– Нет.

– Мам, ну куда его? Ведь погибнет. Его на улицу выкинуть хотели. Ну, ма-а-а-ам!

Так мышонок остался. Клетки у нас не было, он поселился в пластиковом ведре. Кормили его хорошо, в тепле и сытости он с каждым днем набирался жирка и бодрости. А потом сбежал. Так его и не нашли. До самой весны он ночами шорохался по квартире и подгрызал плинтуса и обои.

– Твой мыш сожрет всю мебель! Лови засранца!

Мышонок не ловился. Прятался он гениально. А весной исчез. Наверное, выскочил в открытую дверь. Все вздохнули с облегчением. А мне еще долго не хватало его ночных погрызушек.

Эпизод 28

Черный барон

После уроков все шли маршировать. Каждый будний день. Весь февраль. Потому что в конце февраля сами знаете что – смотр строя и песни. Мы дружно тянули ноги и чеканили шаг – так, что потом пятки болели. Мальчики спорили до кулачных боев, кому за кем становиться по росту. Девочки чисто по-женски путали право и лево и поворачивали не в ту сторону. Физрук на нас орал.

Честно, за всю школьную жизнь я встречала только одного человека, который был в восторге от этого славного действа. Это был один странный парнишка, которого мы вообще-то всерьез никогда не воспринимали, – он только и мог, что красиво маршировать, на другое ровным счетом не годился.

У каждого класса должна была быть военная форма. И у многих классов она таки была. Но не у нашего. У нас, как на грех, не было ни одной одержимой мамы, которой не лень строчить по ночам пилотки или матросские воротники, и ни одного отца, который удосужился бы напилить фанерные автоматы в количестве тридцати штук. Поэтому после долгих споров мы решили стать санитарным отрядом. Нарядиться в санитара дело нехитрое – надо просто пришить красный крест на рукав, а девочкам надеть белые платочки. Предлагалось еще пошить сумочку через плечо, но, когда из кабинета труда вынесли первый образец, идею тут же отмели – сумка вышла на редкость кривой и лохматой.

С выбором песни опять же возникли разногласия. Наша классная предлагала «У солдата выходной, пуговицы в ряд»[3], потому что эта песня нравилась ей с детства. Лично я была тоже не против. Но по каким-то таинственным причинам шагать решено было под «Белая армия, черный барон»[4] – песню древнюю, невеселую и вообще не подходящую к ритму маршировки. Вот ее-то мы и стали учить.

За день до выступления, на уроке биологии, в дверь просунулась веселая голова молоденькой учительницы, которая раньше называлась старшей пионервожатой, потом организатором, а потом уж и не знаю как.

– Напоминаю: редколлегии сдать газету до завтра.

В редколлегии нас было три человека. Класс заворочал головами и посмотрел на нас с укором.

– А чего раньше не сказали? – высунулся мой сосед.

– А ты с луны упал? Прям как будто в первый раз!

На перемене мы втроем пытались проанализировать ситуацию.

– Да чего там! После уроков пойдем да и сделаем. Делов-то.

– За час сделаем.

– А краски? А бумага?

– Краски на ИЗО возьмем. Ватман сам куплю. Давайте денежку. Только с уроков отмажьте.

После шестого урока оказалось, что ватмана в магазине не было, а учительница рисования коварно припрятала все краски и оставила на виду совсем уж старые, непромытые и разнокалиберные. Больше всего было грязно-белой гуаши – она осталась с Нового года и подозрительно пахла зубной пастой. Бумагу искали долго. Наконец, лаборантка из кабинета физики сжалилась над нами и предложила два куска бесхозных обоев, правда один был испорчен. Обои были пожелтевшие, покрытые узором из ярких розочек, но обратная сторона на одном куске вполне годилась.

Начался очередной мозговой штурм. Мы думали – что нарисовать?

– Надо танк.

– Танк в прошлом году был.

– И что?

– Не надо танк. У седьмого «А» тоже танк. Нам такой вовек не нарисовать.

– Да плевать на седьмой «А»!

– Не, не будем…

– Не тяните резину. Давайте тогда самолет.

Наш самолет был похож на военную технику так же, как Паровозик из Ромашкова на настоящий железнодорожный локомотив. Но это было хоть что-то. Сверху мы красиво вывели «Слава Советской Армии!». Издалека смотрелось вполне прилично. Мы положили обои сохнуть на пол, ближе к батарее, под окошко, и спокойно пошли по домам.

Кошмар начался утром.

Всю ночь мела суровая февральская метель, а к утру на город опустилась первая оттепель.

Сугробы сразу осели, с крыш закапало. Утром мы прибежали забирать газету… и пришли в ужас. Окно было закрыто неплотно, на подоконник намело сугроб снега, а к утру он растаял. Вся вода хлынула на наше художество, и теперь посреди закисшей бурой лужи расползалась бумага с совершенно неузнаваемым изображением.

Мы стояли, открыв рты.

– Да бли-и-ин…

– Что делать-то?

– А что тут сделаешь? Снова надо рисовать.

– Не успеем! Три урока до выступления.

– Да норм! Не позориться же! И так всегда хуже всех… Бегите, девчонки, отпрашивайте с уроков! Хоть какая выгода…

Итак, в запасе было три урока времени, остатки красок и второй кусок обоев. Стоп. Испорченных обоев. Потому что какой-то неудачник уже пытался до нас что-то изобразить на чистой стороне. В нашем распоряжении была только сторона с синими розочками.

– Что? Опять самолет?

– Чем ты его нарисуешь?! Пальцем? Красок нет.

– Белой много…

И тут мы снова встали в ступор. Что можно сделать на двадцать третье февраля с тремя банками подозрительной гуаши и обоями в цветочек?!

Мы думали долго – целый урок. И доказали, что в критический момент человеческая смекалка творит чудеса.

Мы решили нарисовать солдата. Только лицо и плечи. Ну, может, руку еще. Кожу можно закрасить и белым цветом, а кусок гимнастерки – смесью всего, что осталось, под камуфляж.

– А как же фон? Розы ведь!

– А фон закрасим этим, – наш единственный мальчик потыкал ногой бурую лужу. – Порвем на куски и наклеим. Как будто война!

Сказано – сделано. Люди рвали и клеили, я пыталась нарисовать лицо, потому что мне всегда доставались люди.

И тут возникла новая проблема. Проклятый солдат был похож на кого угодно, но не на воина Советской армии. Я старалась. И, черт возьми, я умела это делать. Но теперь у меня никак не шло! Я чиркала карандашом и снова стирала. Солдат не получался. То он был похож на нежную девицу, то на жирного мясника, то на психически больного.

– Да что у тебя за урод!

– Сам рисуй, если такой умный!

Мы бы даже поругались, но уж больно время поджимало. Мой товарищ угрюмо смешивал все краски – старался сделать хаки. Подруга уже начала раскрашивать лицо. Я, чуть не плача, рисовала глаза, нос и рот. С рукой тоже все было плохо. Мы немного полаялись. Локоть стерли, оставили только ладонь – пусть приветливо помахивает. Все очень торопились.

Потом мы положили солдата на парту и сбегали перекусить. За это время он подсох. И очень нас напугал.

– Господи. Ужас.

– Люди в штаны наложат.

– Это нельзя показывать!

С бумаги из вороха жутких обрывков смотрело зловещее косоглазое лицо. Белое до синевы. С мерзкой кривоватой ухмылочкой. И еще этот упырь помахивал левой рукой – жест, не сулящий ничего хорошего. Сверху кровавыми буквами было намалевано «Слава Армии!» (на слово «Советской» краски бы точно не хватило).

Хлопнула дверь.

– Эй, художники на букву «х»! Вы там скоро? Пошли строиться!

– Счас, – сказали мы хором.

Что. С этим. Делать?

Задребезжал звонок. Мы ненавидели эту газету.

– Ладно, по-быстрому… Надо его подрумянить. Красной краски немножко осталось, сейчас вот ногтем поковыряю… смешаем с гуашью – и красота! И губы тоже! А то как утопленник.

Через пять минут мы летели в спортзал. Там уже начали маршировать классы из нашей параллели. Газету мы несли очень осторожно и посекундно дули на нее – лужицы краски никак не хотели сохнуть. Еще через пять минут плакат был накрепко приклеен скотчем на стену. Мы выдохнули и помчались строиться.

Белая армия, черный барон,

Снова готовят нам царский трон,

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней![5]

Пели мы громко, но невпопад. Да и маршировали так себе.

Зато сказать, что наша газета произвела фурор, значит не сказать ничего. Народ валялся и повизгивал.

Гуашь – штука опасная. Никогда не угадаешь, как она будет выглядеть, когда высохнет. Солдат улыбался сочными накрашенными губами падшей женщины. Его лицо цвело пронзительным розовым румянцем. А слегка выпученные и косые глаза придавали выражение неистребимого и лихого пьянства.

Но главным было не это.

Если вам будут говорить, что гуашь не просвечивает, – не верьте! На щеках воина совершенно отчетливо расцветали темные розы.

К Восьмому марта редколлегию переизбрали.

Эпизод 29

Кружева

Однажды две одноклассницы поймали меня после уроков и затащили в кружок вязания и макраме. Как раз накануне я бросила музыкалку и у меня появилась уйма свободного времени, которое с непривычки некуда было девать. Музыкалку было жаль, но последняя учительница кого хочешь довела бы до сумасшедшего дома: орала она так, что перекрикивала и Черни, и Баха, и чуть что – била по рукам, а точнее – руками по клавишам. Я посмотрела на вязальный кружок, и так прониклась царящим там покоем, что без колебаний записалась.

Собственно, мне было все равно, куда податься. Макраме так макраме. Все равно, для первых шагов в танцевалке и художке я уже была старовата, а в спорт меня вообще никто не зазывал.

Занятия вела очень милая женщина. Мы так часто называли ее между собой просто Людмилой, что отчество память попросту не сохранила. И она была похожа на свое имя. Думаю, если бы героиня «Руслана и Людмилы» дожила бы лет примерно до сорока, она бы выглядела именно так – стройная, высокая, бледная, с красиво уложенными светлыми волосами и с большими серыми глазами, подведенными черным карандашом. Людмила была тиха и терпелива. Она по десять раз спокойно объясняла одно и то же, а если девочка была такой дремучей, что и с десятого раза не понимала, садилась и делала работу вместе с ней. И никто не стучал пальцами по клавишам!

Дела у нас шли хорошо. Мы учились вязать узелки и шишечки. А заодно все перезнакомились. Люди открывались с другой стороны. Атмосфера для этого была самая располагающая. В углу стоял магнитофон. Иногда мы приносили свои кассеты, но чаще музыку включала сама учительница. И между шишечками и узелками мы послушали Грига, Прокофьева и народные песни разных стран. Людмила тоже разговаривала с нами. Чаще всего она рассказывала о своем сыне Глебе. Мы заочно прониклись великолепием этого славного отрока и тайно мечтали посмотреть на него хотя бы издали.

Определенной программы не было. Освоив азы, каждый делал то, что хотел. Первым крупным моим произведением стала огромная вязаная сова. Сплести ее было делом муторным и требующим недюжинной силы. Веревки были грубыми, стягивались тяжело и никак не хотели ложиться ровно. Когда в пятнадцатый раз птица получилась кривой, я психанула.

– Что случилось? – спросила Людмила.

– Не получается! Можно я возьму что попроще?

– А это бросишь?

– У меня руки все в мозолях!

– Действительно, – она перевернула мои руки и будто невзначай коснулась пальцами. Меня передернуло. Пальцы нежной Людмилы были твердыми – будто каменными.

– Почему так? – спросила я.

– Это от коклюшек.

Я уставилась непонимающе.

– А, это я знаю, – вмешалась знакомая девочка. – Это бобиночки такие маленькие – кружева плести. Вы и так умеете?

– Умею. Я даже их продаю. Хотите покажу?

Разумеется, мы хотели. И Людмила, как Царевна-лягушка, взмахнула рукой, и из сумки вылетела необыкновенная, воздушная, морозная шаль. Мы ахнули и восхитились. Каждая девочка хотела потрогать это нежное чудо. Неужели это можно сделать руками – вот этими длинными каменными пальцами с загрубевшими подушечками?

– А сколько стоит?

– А узор вы сами придумали?

– А сколько времени ушло?

– Полгода.

Мы рты раскрыли. Полгода!

– Это еще быстро. Иногда уходит года три.

И тут мне стало невыносимо стыдно.

На следующий урок Людмила принесла объемную сумку, вынула мягкий барабан, закрепила булавки. И коклюшки застучали. Их было больше сотни, и мы только диву давались, как они мельтешат в тонких пальцах, как не путаются. И как невыносимо медленно создается тончайшее кружево.

– Здорово!

– Так быстро!

– А можете еще быстрее?

Людмила улыбнулась. Пальцы заметались быстрее.

– Ух ты! А еще?

Коклюшки бились в ритме лихого рила, за ногтями невозможно было уследить.

– Еще! – кричали мы.

Лицо Людмилы стало розовым и хулиганским. От смирной тихони не осталось и следа. Она смотрела на нас, а не на изделие – как будто ей и дела не было до того, что творится на барабане. Она улыбалась смело и нахально…

Надрывался магнитофон.

– Еще!

И пальцы, эти тонкие каменные пальцы цепко и молниеносно орудовали деревянными катушечками. Уже казалось – это такое колдовство, и они сами летают, они стали разумны, и еще чуть-чуть – и вырвутся эти деревяшки из человеческих рук, и улетят со стуком в распахнутую дверь…

И, завороженные мастерством, мы кричали и прыгали вокруг – восхищенные, пораженные, увидавшие чудо.

– Хватит, – сказала Людмила.

Коклюшки бессильно повисли. Мы выдохнули.

Я сжала зубы и доплела-таки несчастную сову. По сравнению с кружевами мастерицы это была наскальная надпись неандертальца, но я не жалела, что довела его до конца.

Наконец, когда все было готово, Людмила, вместо того чтобы похвалить, вдруг вынесла сову на суд людской. Такой подлости от нее я никак не ожидала.

– Давайте посмотрим внимательно. Все вместе. Может, чего-то не хватает.

– Да не, все нормально.

– Вообще класс!

– Может, только глаза.

– Ага, глаза… чего-то не хватает.

Сова и правда была какая-то прищуренная, но это казалось незначительным.

– И что делать?

– Думать. Всем думать.

И тогда ради моей разнесчастной совы весь класс забросил работу, и каждый предлагал свои идеи, как сделать плетеную птицу живой и выразительной. И это было удивительно. Мы все были шестиклассниками, все считали себя взрослыми, но глаза чужой совы оказались важны.

Сова получилась замечательной. Но не это было главным. Именно с этих пор мы стали помогать друг другу. Серьезно. Может, для кого-то это и было обычным делом, но не для нас.

А коклюшки стучали. Мы делали свое дело, Людмила – свое. Звучала музыка и тихие разговоры. Домой идти не хотелось. Иногда прямо там же, в занятом на время кабинете русского языка, мы и уроки делали.

И вот однажды Людмила злобно выкрикнула: «Черт возьми!»

Мы прямо вздрогнули.

– А что случилось?

– Торопиться зря не надо – вот что, – уже спокойно сказала она. – Пока я вам фокусы показывала, напортачила.

– Где?

– Да вот!

Мы подошли к барабану и… ничего не увидели.

– Да где же?

– Вот. Этот узел. Он лег в другую сторону.

Мы воззрились на Людмилу, как будто впервые усомнились в ее разумности. Узел, может, и был кривым, но это совершенно не было заметно! Он находился с краю от крупного цветка и всего на долю миллиметра сжимал гармонию кружевного пространства.

– Придется распускать.

– Нет! Да вы что! Вы же столько сделали! Не надо.

– Надо.

– Не заметно же совсем.

– Вам не заметно.

И я решилась.

– Скажите, а это вы тоже на продажу плетете?

– Да, наверное. Пока не решила.

– Но никто же не заметит. Ведь это… целая неделя.

– Больше. Но это ничего, и хуже бывает. Другие, может, тоже не увидят. Я увижу. Это неприятно, но придется распускать.

И до самой весны, в течение еще четырех или пяти занятий Людмила распускала свои неудавшиеся кружева, чтобы потом снова застучать коклюшками.

Это было грустно. Но это было и здорово.

Потому что было это – на всю жизнь.

На Восьмое марта мы дарили подарки учителям, а на Людмилу класс не скинулся – она ведь вела дополнительные занятия. И тогда мы решили отправиться к ней в гости и подарить коробку конфет. Дело это было не таким уж и чисто благородным. Это был повод повидать чудесного Глеба. И вот втроем, замирая от волнения, мы ехали на трескучем лифте на восьмой этаж, препираясь – кто скажет первый и кому нажимать звонок.

Звонок заверещал. За дверью зашоркали чьи-то тапки. И в дверях возник тонкий светловолосый подросток.

Мы стояли как дуры и молчали.

Глеб нас не вдохновил. Он был обыкновенный. И на нем был женский фартук. Так и стоял – в фартуке и в тапках, не подозревая, что разрушает наши девичьи мечты.

– Вы, наверное, к маме. А ее нет. Да проходите вы! Это я, если что, пирог пеку. Хотел… это… на Восьмое марта. С самого утра вожусь. Сметаны извел – жуть. Никак не получается крем, какой надо.

И он улыбнулся – мило и бесхитростно. Прямо как его мать.

– А какой надо? – спросила я, хотя даже блины печь не умела.

– Легкий, взбитый, и чтоб пузырьки не таяли.

– Дашь попробовать?

– Да конечно! Принести? Я много сделал.

– Классный крем, – оценили мы, облизывая пальцы у порога – в дом зайти так и не посмели. – Чего же тебе еще не хватает?

Глеб смущенно мялся.

Но мы догадались сами. Мама его была – Людмила. Та, что из-за одного узелка потратила неделю.

Эпизод 30

Пряники идут!

Школа была новая, и в ней было много новых вещей. Были вещи солидные – ими гордились и всем показывали. У нас микроскоп на каждую парту! Кабинет химии по новому образцу! Были просто нужные – всякие таблицы, книги, кресла, полки и лыжи. Были бытовые – без занавесок и плафонов можно, конечно, обойтись, но что же это за школа? Сиротский приют это будет, а не школа.

И, наконец, были такие вещи, предназначение которых было не до конца ясно даже их поставщикам. Например, под лестницей стояли огромные фанерные круги, выкрашенные синей краской. Не помню, чтобы их хоть раз вытаскивали из темного угла. Да и зачем они? Облака изображать? Гигантские колеса? Непонятно… Или большие коробки с обрезками резиновых шлангов. Коробки были новехонькие и тщательно упакованные. На полевой практике мы брали их вдвоем и тащили на помойку. Потому что это был исключительный случай – никто так и не придумал, куда девать такую кучу нарезанных шлангов длиной от пяти до пятнадцати сантиметров. И это было очень странно. Обычно всему находили применение. Время было такое: всякая соринка – в желудке витаминка.

Как-то по весне, на третий год существования школы, решили разобрать залежи в подвале, до которых еще руки не доходили. И ахнули. Несметное богатство открылось глазам завхоза – в углу лежал огромнейший тюк новой материи. Находка сулила целый набор выгод – из ткани можно пошить занавески, скатерти… да что угодно! Но…

Представляю себе разочарование завхоза и администрации при ближайшем рассмотрении этого сырья! Это была совершенно дурацкая ткань. Плотный до картонного треска хлопок кричащего красного цвета с большущими белыми кругами. Не горошками – кругами! И этого психоделического творения было, пожалуй, метров сто пятьдесят!

Ну, куда в школу такую ткань? Ладно – занавески в кабинете домоводства. Хорошо – парадные скатерки. Но и то ведь жуть! А материи еще полным-полно.

Где-нибудь в другой школе странная ткань так и догнивала бы в подвале. Но не у нас. И у меня есть очень сильное подозрение, что идея ее использования принадлежала нашему завучу. А что еще ждать от человека, в сорок с хвостом лет надевающего на свои объемные ножищи леопардовые лосины, а сверху – ярко-фиолетовую блузку; от женщины с розовой челкой и гремучими серьгами до плеч; от существа, которое красило веки прилюдно – прямо пальцем из банки, не заморачиваясь на всякие кисточки?

Я представляю, как обрадовалась эта особа. Ведь кроме того, что эта тряпка потешила ее странно устроенные зрительные рецепторы, она еще решила очень сложную и затратную проблему. Теперь было в чем идти на парад.

А мы в это время спокойно учились себе в седьмом классе. Ничто, как говорится, не предвещало беды.

Мы ждали Первое мая – чудесный, радостный, многоцветный праздник. Мы ждали его даже, пожалуй, сильнее Нового года. Потому что, в отличие от зимнего торжества, этот праздник был полон солнца, тепла, музыки и цветов. Мы готовили эти самые цветы сами – накручивали бумажные пионы и гвоздички на палки. Мы скупали воздушные шары и спрашивали – а где наполняют гелием? И главное: мы шли в этот день рядом с родителями, рядом с их друзьями как равные, шли через весь город до самой площади Ленина, где громко орали «Ура!».

Для нас не существовало никакой политической подоплеки. В тринадцать лет нам, по большому счету, вообще было глубоко наплевать, что происходит в стране.

Главное – выходной. Главное – весело.

Классная собрала нас после уроков, выдержала паузу и важно сообщила:

– Поздравляю! Все девочки седьмых классов Первого мая идут на парад.

– Как на парад?!

– Почему только девочки?!

– Несправедливо!

– А-а! Так вам и надо!

– Счас словишь! Да как так-то?!

Руководительница постучала журналом по столу.

– Тише! Это большая честь! Вы выступаете лицом нашей школы…

У-у-у… началось… лицо школы… великая честь… Я-то хотела идти в колонне с папой и мамой!

– Ти-и-ше! И у вас будут костюмы! Вы же на настоящий парад идете!

А вот это был сюрприз.

– А какие?

– Красивые?

– Ну как вам сказать… Очень!

И вот прохладным ясным утром Первого мая у школы стали собираться довольно крупные девочки, почти девушки. Немного смущало, что нас попросили принести белые гольфы. Детские белые гольфы на полнеющих девичьих ногах, обросших на холодке сизыми пупырышками, смотрелись нелепо. Еще нам велели раздобыть белые блузки. Такого добра у меня, как на грех, не оказалось, и я надела белую рубашку брата, купленную на вырост. Пуговки угрожали лопнуть на груди, поэтому я горбилась, прикрывалась кофтой и смущенно перебирала подмерзшими ногами.

– За-хо-дим! О-де-вать-ся!!!

Мы радостно поднялись в относительное тепло.

И остолбенели, выпучив глаза.

– Быстро, девочки, быстро! Нам еще в город на автобусе ехать!

– На рейсовом? – спросил хмурый голос откуда-то сбоку.

– Нет, специально карету пришлют! Конечно, на рейсовом.

– Нам по городу в этом идти, что ли?

– А ты мне еще покапризничай!

– Боже. За что?

Сорок с лишним девочек облачились в очень короткие и очень пышные кровавые юбки с белоснежными кругами. Худенькие девочки смотрелись в них еще ничего, но крупным юбочки едва прикрывали пышные попы. Мы стыдливо тянули вниз слабые резинки и отупело смотрели друг на друга. Сказать, что мы выглядели глупо, – не сказать ничего.

– Куда?! А банты?

Че-е-го?! Это действительно были банты. Огромные. Двухлопастные. Накрахмаленные. И, естественно, сшитые из того же красного безумия. Их закрепили невидимками на самую макушку.

– Убейте меня!

– Дурдом!

– Нас арестуют.

– Мы армия клоунов.

– Мы самки Карлсона.

Но самое ужасное ждало нас на выходе из школы. Нас построили парами! По росту!

И вот тут-то как раз подтянулись наши мальчики – их все-таки тоже позвали на парад. Они еще икали от смеха, а наша процессия уже двинулась по ошеломленным улицам. Я оказалась почти в конце и не видела эффекта, который оказывало наше шествие на прохожих. А хотелось бы! Впереди шагали две самые высокие девушки – моя подружка и толстая грудастая брюнетка из параллельного класса. Второй парой оказались рыжая оторва с приводом в милицию и очкастая отличница в пионерской рубашке. Народ останавливался. Народ был в шоке.

На остановке стояли мама с мальчиком лет четырех. Ребенок оглянулся, увидел нас, широко раскрыл глазенки и что было сил дернул мать за юбку.

– Мама! Смотри! Пряники идут!

Это было поворотной точкой. Можно сказать, эта его фраза полностью поломала наше восприятие происходящего. Мы перестали тухнуть и стыдиться бело-красных одеяний. Напротив, мы гордо подняли головы. Пряники идут! Через весь город, на автобусе, снова пешком, поправляя огромные клоунские банты, подвязывая на ходу лопнувшие юбочные резинки, передавая из рук в руки красную помаду – пряники так пряники! Мы шли строем, стараясь по возможности попадать в ногу.

И когда дошли до трибун и подняли головы на совершенно незнакомых важных людей, то и на их лицах прочли то же радостное недоумение, что округлило глаза мальчика. Пряники!

– Ура!!! – орали мы каждую секунду. – Ура!!! Да здравствует! Первое! Мая!

Не-эпилог

Мы пришли огромной толпой. Нас было много. Мы бегали, кричали, обижались, хлопали дверьми, ссорились, плакали. Мы радовались, смеялись и восхищались. Мы были – по отдельности и вместе. Так живут клетки в едином теле.

А вы были – где-то. Это потом, спустя несколько лет, вы разглядите каждого. И может быть удивитесь.

Однажды меня послали отнести записку. Я долго плутала, робко спрашивала у взрослых – куда идти? где искать?

В кабинете, куда меня направили, шел урок литературы. Я осторожно заглянула в приоткрытую дверь. У доски стояла девочка – она рассказывала стихотворение.

А люди разве не цветы?[6]

О, милая, почувствуй ты…

– Стоп! Так нельзя, ну что ты… Послушай…

А люди разве не цветы?

О, милая, почувствуй ты,

Здесь не пустынные слова.

Как стебель тулово качая…

И голос был другой – не как на линейке. Те же самые слова – по-другому.

А люди. Разве? Не цветы?!

Стихотворение было странным. Его хотелось слушать. Но оно было совсем маленьким и быстро кончилось. А потом выступали другие дети. Но мне было некогда, да и не интересно их слушать. То, что стоило послушать, уже прозвучало.

Я тихо вошла и положила записку от нашей классной на раскрытую книжку со стихами.

Цветы людей и в солнь и в стыть

Умеют ползать и ходить.

А может быть – есть такой закон?

Закон памяти. Закон возвращения. Потому что то, что было когда-то, есть и будет всегда.

Нужно только постараться и не растерять по дороге минуты, события и лица.

Это как хорошее вино. Чем старше – тем дороже.

Рассказы

Амари

1

А вот еще… Жила цыганка-чеваханя[7], сама уже старая, а детей нет. Беда. Вот пошли цыгане по деревне, гадают да просят, а чеваханя все по сторонам глядит – какую деточку меньше любят. У всех ребятишек мамки да батьки, бабки да дедки, а одна девочка, страшная да грязная, одна сидит, со всеми не играет.

«А чья это чяери[8]? Чья деточка?»

Ей отвечают: «Сиротка. У тетки живет, в работницы растет».

Дождалась чеваханя темна да и украла ее. Принесла к себе, а смотрит – девочка некрасивая да больная, вся кожа как у гуся ощипанного. Прочитала тогда чеваханя свои слова, вставила сиротке в глазки два изумруда, а в ротик – кораллы, а потом и говорит: «А ну поворотись, милая».

Повернулась сиротка и сразу сделалась такой красавицей, что ни в сказке сказать ни пером описать.

О своей ненормальности я догадалась не сразу.

Воспоминания других детей были первой причиной, почему я это заподозрила. Многим из них не составило труда рассказать о событиях раннего детства. Я же не помнила почти ничего до шести с половиной лет. Может, виной тому болезнь. А может, до приезда Аглаи с Дедой и запоминать-то было особо нечего.

Когда меня одолевает бессонница, я думаю об этом, все пытаюсь что-то отыскать, уцепиться. Нет, бесполезно. Да и какая теперь-то разница!

Весь мой багаж памяти о детстве ограничивается тремя-четырьмя последними днями в «Гнездышке». Зато я до сих пор помню каждую мельчайшую деталь этих дней – свою кровать с зеленым покрывалом, дырки на линолеуме, запах щей в коридоре и тарелку с нарисованными по дну незабудками. Могу сказать, какие книги стояли на полке, назвать все наши игрушки, описать, в какую одежду были одеты воспитательница, нянечка и дети. Я даже помню – кто и что в то время говорил.

Стояли ясные осенние дни. Светило солнце, желтели листья, и мы шли на прогулку во двор. Я стояла у ярко раскрашенной лесенки и смотрела, как играют дети. А сама ни с кем не играла.

А в последний день меня обидели. Я лежала на полу и медленно расставляла кубики в одну линию. Это были деревья. Они росли и покрывались листьями. По веткам прыгали маленькие птички.

И тут одно дерево надломилось и затрещало. Я подняла голову. Крупная девочка пнула кубики. Я молчала и не сводила с нее глаз. Заранее зная, что сейчас будет.

Свет померк, в ушах зашумело, ноги и руки исчезли, исчезли игрушки и дети, мир исчез… И разверзлась тугая черная воронка, в которую я падала много-много раз, – я помнила это, только это – самое страшное в моей жизни.

А потом я лежала на полу – без сил, раздавленная, перемолотая безжалостным приступом. А все они смотрели на меня. Монотонный шум черного водоворота медленно и тошнотворно вился внутри головы. Но они, конечно, его не слышали.

– Господи! Машенька! Хорошая моя, ну-ка пойдем, – наша нянечка подсунула под меня руки и подняла – легко, словно куколку.

– Тетя Зоя…

– Что, миленькая?

– Дай бусы поиграть.

– И бусы дам, и чай попьем, и… что хочешь! Только сначала лекарство выпьем.

Она несла меня и все ворковала. А по коридору навстречу нам уже мчалась, топая толстыми ногами, кудрявая краснощекая медсестра.

Потом я долго спала. А когда проснулась, нянечка была рядом. Она помнила свои обещания. На полированном столе появились три заветные вещи – тонкая гжельская чашка, конфета «Мишка косолапый» и сияющие бусы из чешского стекла. Я медленно развернула конфету и с удовольствием вдохнула запах, идущий от фольги. Мне нравился шоколад.

Дверь отворилась, и в комнату вошла заведующая.

– Опять? – тихо спросила она.

Нянечка кивнула.

– Плохо дело. Как же недосмотрели?

Нянечка вздохнула. Заведующая наклонилась ко мне. От нее пахло духами и немного потом. Над блестящими губами наметились тонкие усики.

– Машенька, – она говорила по-прежнему тихо. – Скажи мне, что случилось.

– Люда сломала мой лес, – сказала я, жуя конфету.

– О, я знаю, она не нарочно. Давай простим ее, и она не будет так делать никогда-никогда.

– Давай.

– Ох, как хорошо! Выздоравливай.

И она направилась к выходу. У заведующих всегда много дел.

И тут бы самое время поиграть бусами нянечки. Но я не успела.

Потому что в «Гнездышко» прибыли Деда и Аглая.

Уверена – ни до, ни после в уютном тихом «Гнездышке» не случалось подобного переполоха.

Это было нашествие. Оккупация. Катастрофа. Это была безоговорочная капитуляция всех возможных устоявшихся традиций, тихих уголков и режимов дня.

Они не вошли, а ворвались. Нет, влетели. И сразу заполнили собой все пространство. Хотя по части заполнения пространства больше постаралась Аглая, ведь Деда не особо любил находиться на виду.

Она была яркая, Аглая. Совсем не то, что сейчас. Какая-то жуткая юбка, ужасное пальто в рыже-зеленую клетку, цветастая блузка, звенящие цепочки, накрашенные до безобразия губы и волосы – рыжие, как огонь.

Это было не отсутствие вкуса и не увлечение хипотой, а тактика, эволюционно доведенная до инстинкта и неизменно передающаяся в поколениях – нагрянуть, оглушить, вывести из равновесия, а потом быстренько получить свое и ускакать в закат.

– Боже-божечки-боже! – возопила она с порога, и у одной из нянь сразу выпал из рук ночной горшок. – Долго же мы добирались! И где же она – моя девочка, мой ангелочек? Антонина Тимофеевна, голуба вы наша, спасительница, как же мы вам благодарны!

Аглая сгребла и прижала к тощей груди потерявшуюся заведующую, а та только стояла как дура, раскрыв глаза и рот до состояния трех букв «о».

– И обогрели, и обучили… А мы-то, мы-то… Полстраны, вот этими ногами! А бумажек-то, бумаг сколько… ох, скажу я вам!

Тут она отпустила Антонину Тимофеевну, вырвала из рук Деды толстый кожаный портфель и плюхнула его на стол.

Я как раз сидела на краешке кровати у двери и, решив, что все это как-то странно, сползла, прошмыгнула за дверь и притаилась за кадкой с фикусом.

Да, все это было очень странно. Как только Аглая появилась, я сразу смекнула, что она появилась не просто так, а в моей жизни. И теперь она будет что-то значить, и я буду с ней, и с этим краснощеким лысеющим человеком, которого сразу назвала «Деда».

Аглая вынимала бумаги с искусством бывалого иллюзиониста. Они выскакивали из портфеля, раскрывались, крутились в светлом осеннем воздухе, укладывались на стол, подоконник, стулья – куда угодно! Мелькали фиолетовые печати всех возможных геометрических форм, скрепки вспыхивали на солнце огненными стрелками, и листы – машинописные и рукописные, блекло-желтые и снежно-белые – порхали, взлетали и тут же находили свое место, пришпиленные метким определением разбушевавшейся Аглаи.

– Справка о доходах! – радостно выдавала она. – Справка об отсутствии судимости! Об отсутствии венерических болезней! Свидетельство о браке!

Из ЖКО! Подтверждение родства! Об отсутствии педикулеза! Выписки из домовой книги! Паспортные данные! Справка из ГОРОНО! Характеристика с работы! Автобиография! Еще характеристика с работы! Справка окулиста! Невропатолога! Хирурга! Гинеколога! Справка о прививках! О постановке на учет! Акт осмотра квартиры и ее соответствие техническим нормам!..

Бумаги вылетали и вылетали. То были перья, из которых мне шили крылья. Они не оставляли ни единого шанса на то, что я останусь в «Гнездышке», полном щей, каш, кисельных пенок, холодных горшков, старых книжек, лохматых пластмассовых кукол и детских голосов, не смолкающих ни на минуту.

А может, Аглая швыряла вместо всех этих справок осенние листья.

Или Деда купил по случаю пачку газет и нарвал их на кусочки.

А может, и этого не было. Потом-то я узнала, что из себя представляла Аглая. Женщина, что бегает по дому с горящей головёшкой и печет посреди зимы пироги с детьми, что-нибудь да придумала бы. Ей всегда верили.

Наконец, портфель заметно похудел. Аглая остановилась и победным взглядом окинула всех присутствующих.

– Я удочеряю и забираю свою племянницу, – безапелляционно заявила она, переведя дух. – Вот… – и еще одна бумажка вспыхнула на солнце и опустилась на стол.

Если бы Аглая сказала «Ахалай-Махалай!» и посреди кабинета тут же забил фонтан из лимонада – даже тогда она не вызвала бы большего изумления у почтеннейшей публики. Заведующая бессильно опустилась прямо на стопу бумаг в кресле. Нянечка взмахнула руками. Повариха, непонятно почему оказавшаяся на месте событий, зажала рот ладонью и ринулась в кухню.

– Но ведь это же… – прошептала Антонина Тимофеевна.

– Где же она – наша девочка?! – грянула Аглая на весь дом.

– Таня, позовите, пожалуйста, – заведующая потихоньку приходила в себя.

И вновь все пришло в движение. Топали ноги по половицам. Звенели голоса. Какие-то сумки. Где же Машенька? Ах, подожди, Дима, не до тебя тут! Скрип-скрип. На восковом листе фикуса тонкие сухие полоски складывались в силуэт древних башен – над ними парили серые орлы. Вы Машеньку не видели? Легкие пылинки плясали в солнечном воздухе. От кадки пахло сырой землей и тихими ночными вздохами. Я поковыряла почву в горшке и посмотрела на широкий лист. Ну, мне пора. Я вылезла из своего убежища, отряхнулась и встала во весь рост.

Аглая и Деда стояли на фоне окна. Солнце разжигало рыжие волосы огнем и плясало веселыми зайчиками на розовой лысине.

– Здравствуйте, – сказала я.

Аглая всплеснула руками. Деда улыбнулся, и у меня отлегло от сердца. Я поняла, что он добрый.

– Девочка! Девочка моя… – Аглая присела на корточки, и ее лицо – бессовестно накрашенное, покрытое сетью мелких морщинок – оказалось напротив моего. – И как же тебя зовут?

И тут свершилось.

А всего-то, если разобраться, произошла безделица. Задумавшись на секунду над тем, как же представиться – солидно Марией или запросто Машей, – я смешалась и проговорила:

– Ма-ра…

– Ох, – выдохнула Аглая и посмотрела на Деду.

– Мара, – повторил он.

– Машенька. Ее зовут Машенька. Мария Воробьева, – подсуетилась наша нянечка.

Но ее, конечно, уже никто не слушал. Слово было сказано. И я стала Марой. Раз и навсегда.

Потом были короткие сборы. Да и чего мне было собирать? Так, какое-то смешное барахлишко: красное драповое пальто, резиновые сапоги, ночнушка из бежевой фланели, унылые заштопанные колготки, трусы на резинке да шапка с вязаными ушами – вот и все приданое.

Дети смотрели на меня – высовывались из спален и игровых. Никто не улыбался. Никто не махал руками. И взрослые тоже смотрели. Я думала – никто и не подойдет, но они подошли – Антонина Тимофеевна со сбившейся прической, молодая практикантка, рабочий дядя Юра и наша нянечка.

– А можно мне бусы? – тихо спросила я.

Нянечка вздохнула, повозилась за воротником белого халата, сунула мне в руку радужную переливчатую нитку и потрепала по голове.

– До свидания, – сказали мне.

– До свидания, – ответила я.

Хотя это, конечно, было вранье, и все мы об этом знали. Какое там «До свидания»! Это было самое настоящее «Прощай».

Я никогда больше их не видела и не увижу.

А бусы… Вот видите, столько лет прошло, а я ношу их до сих пор. Смешно, да? Такие радужные стеклянные бусы у вас носят только старушки да безвкусные дурищи. Но ведь это единственное материальное доказательство того, что у меня тоже когда-то было детство. И потом… у нас-то их носят, да еще как.

2

Ай, ромалэ, замардяпэ

Дриван мандэ о илооо…[9]

У нас все поют. Мать моя уж как хорошо пела – все плакали. Столько денег ей давали! Отец говорит – давай домом встанем. Построили дом, живут. Да все неладно, ругаться начали. Решили уехать. А как уехали, дом и сгорел. Стали мыкаться, где только не побывали. Снова осели. Теперь уж дом готовый купили. Опять не слава богу! Ну что ты будешь делать – не живут ладно.

Позвали чеваханю. Она покурила, пошептала. Говорит: «Хотите жить на месте, неделю ешьте по кусочку той земли, где жить будете. А то земля вас не держит». Так и сделали, ели. И правда, потом осели хорошо.

А бабушка была у нас одна, так она говорила, что не можем мы на одном месте жить потому, что Бог нас любит больше других. Мы веселые, поем хорошо, вот и отдал он нам всю землю. Не знаю. Может, и так.

Мы ехали день, ночь и еще день. Пыльные стекла такси, кожа кресла, пропахшая рыбой, забытая кем-то расческа. Огромное, набитое, словно улей, здание вокзала. Поезд – как тяжелая усталая гусеница.

Мелькали, мелькали, мелькали – деревья, станции, закатное золото, синие сумерки, переезды, дороги, бабы, мешки, дети, мотоциклы…

Я не отходила от окна, мне совсем не хотелось спать, есть и пить. Это не было детским удивлением огромностью и многозначностью мира. Я пыталась понять все, что видела. Образы сменяли друг друга, учили своему языку, играли со мной, дарили музыку и свет, тихонько вели по тонким тропкам и уводили так далеко, куда не ходят нормальные дети.

На столике подсыхали дольки апельсина, нарезанный сыр пускал скупую слезу, крошки от булки падали на пол, в стакане бренчала ложка. Мне было не до еды. Аглая с Дедой понимали это и не надоедали уговорами.

Они вообще никогда не уговаривали. Мне было шесть с половиной лет, и отныне я вольна была делать что хочу.

Потом был трясучий загазованный автобус, и, растеряв все силы, я наконец заснула.

А когда проснулась, увидела наш дом.

Я проснулась, осмотрелась, втянула ноздрями воздух и почувствовала…

Знаете ли, довольно глупо воспринимать дома как совокупность стройматериалов и мебели. Это все равно как воспринимать человека суммой мяса и костей. У домов есть душа. Это у нас все знают. Поэтому у нас раньше вообще не было домов. Старики говорят, что душа дома держит душу человека и не пускает от себя, не дает свободы.

С первой минуты все стало понятным. Тесная кухонька с тусклой грушей мутной лампочки; заставленный хламом коридор; комната Деды (книги, книги, книги); темная спаленка Аглаи; зала с шеренгой шкафов и сервантов; две крохотные комнатки не пойми для чего; мой закуточек с окошком и дверью в сад; два чулана, двое сеней и чердак.

Никого не было в доме. Деда и Аглая прекрасно понимали, что мне нужно, и с утра возились в погребе, ссыпая подсохшую картошку.

Я медленно прошла по дому, потрогала старые, сто раз крашенные рамы окон, посидела на продавленном диване в кабинете Деды; подобрала с пола яркую мохеровую кофту Аглаи и, обойдя все комнаты и закутки, улыбнулась. Теперь это было мое жилище – от плотной пóдпольной земли, пахнущей картошкой и старыми тряпками, до кончика трубы с отвалившимся закопченным краем.

А потом мы сидели на кухне. Чайник посвистывал, масло плавилось в недрах овсянки, хрустящая булка гордилась рыжей корочкой. Деда просматривал газету. Аглая дула на горячий кисель в моей кружке.

– А можно мне будет погулять?

– Конечно, – Аглая все дула в кружку.

– А куда можно?

– Куда хочешь, милая. Вот держи-ка. Кисель, правда, еще горячий.

В этом была вся Аглая. Никогда, ни при каких обстоятельствах она не говорила: «Пойдемте пить чай», «Обедать!», «Не лезь, обожжешься» или «Пора спать». Все это она умело заменяла фразами соответственно: «На столе свежий чай и печенье», «Суп может остыть и станет невкусным», «Сковорода горячая» и «Ты, наверное, устала». Слова-указалки были чужды ее природе. Она делилась информацией и никогда не обижалась, если ее игнорировали.

А любопытно было бы посмотреть на то, какие дети могли бы вырасти у такого существа. Подозреваю, что абсолютно счастливые, не ведающие страхов и комплексов. Но у Аглаи и Деды никогда не было детей. Пока не появилась я.

3

А вот еще мне бабка рассказывала. Молодая она была, шла по лесу, на спине ребенка несла. Выходит на поляну да и видит: меж двух берез качели висят, а на этих качелях двое деток маленьких – мальчик и девочка. И уж так смеются, просто радость от них!

Что такое? Откуда в лесу деточки? До деревни ведь вон как далеко! А дай-ка, думает, я их угощу. Ну и дает им пряников да яблок. А детки-то засмеялись да и исчезли!

А это спорики были, колдовские дети. Кто их видит да угостит, к тому счастье приходит.

Бабка-то удачливая была: что только ни задумает, все у нее получается.

Я шла по проселку, загребая сухую пыль резиновыми сапогами. Непонятно, почему я надела резиновые сапоги в такую теплую и ясную погоду. Ни Аглая, ни Деда не удосужились дать совет по одеванию шестилетнему ребенку. Длинный деревянный забор внезапно закончился, и я вышла из узкого переулка на широкую поселковую улицу.

Слева и справа тянулись дома, над заборами краснели рябинки, облетали яблони и только сирени шуршали на ветру пыльными зелеными листьями. Пробежала собака, прокричал петух, женщина в красном халате вышла со двора, увидела меня, раскрыла рот и сразу юркнула обратно в калитку. Дойдя до конца улицы, я не обнаружила ничего интересного, уперлась в череду огородов и развернулась обратно. Навстречу мне шли школьники.

– Смотри, смотри, – сказал один.

Все быстро глянули на меня и сразу сделали вид, что не заметили.

– Ольховские привезли? – тихо спросил другой.

На него шикнули.

Я не стала с ними связываться. Они бы все равно не стали со мной играть.

Улица кончилась, и дорога пошла по пустырю. Высокие сухие травы стояли стеной, над ними летали тонкие серебряные паутинки.

Я смотрела на легкие белые облачка, повисшие в ослепительно-голубом небе. Потом прикрыла глаза и прислушалась.

Дорога сулила прохладные прикосновения миллиардов пылинок и песчинок. Серые воробьи внимательно смотрели на меня с кустов, но думали о своем – у них, у воробьев, все не так, как у людей: соображают они совместно, но при этом постоянно спорят. Маленький кузнечик неуклюже прыгнул и уставился на меня, и я подставила ему ладонь. Он не сел в нее не потому, что испугался, а потому, что у него были другие планы. Мы посмотрели друг на друга и вежливо распрощались.

Я медленно шла, загребая сапогами легкую пыль. Солнце припекало спину и грело затылок. А когда устала, уселась прямо на обочине, среди сухих былинок и пыльных лопушков.

– Мара, – позвал Деда, и я подняла глаза.

Он сел рядом в траву – большой, круглый, в пыльных ботинках, в большом жестком плаще, в серой шляпе с продавинкой посередке. Так мы и сидели. А потом пошли по дороге, и я держала его за руку.

– Деда, а где мы живем?

– Такой вот поселок, – Деда взмахнул рукой. – Называется Прибой.

Прибой! Я засмеялась. Слово-то какое!

– А ты кто?

– Ну… я на заводе бухгалтер.

Я залилась смехом.

– А Аглая тоже бухгалтер?

– Аглая? Нет.

– А кем она работает?

Теперь улыбнулся Деда.

– А ты бедовая! Все тебе сразу скажи да расскажи. Пошли-ка в магазин, мороженое купим. Мороженое любишь?

– Ага!

4

Была я у родителей девочка умная да красивая. Вот выросла и говорю: «Не хочу замуж за цыгана, у меня в городе есть камлытко[10], он гаджо, не наш». Как так?! Родителей не слушать?! Как не пойдешь?! Пойдешь. И сосватали. А жених-цыган по лесу ехал, на него лесина и упала, насмерть повалила. Опять говорю: «Отпустите меня в город к другу моему. Он человек хороший, взрослый». Куда там! Не пустили, снова сосватали. А новый-то жених на свадьбу ехал, да в грозу попал. Ударило в него так, что убило вместе с конем.

Поняли тогда родители – надо отпустить, неспроста это. Но затаили обиду – дочь не к своим ушла. А разве можно на свою кровиночку обиду держать? Ушла девушка, замуж вышла, а деток Бог не дал. Так-то против родителей идти. Потом-то они уж простили, да поздно было.

Я обнаружила их так, как заблудившиеся птицы находят путь в теплые края. Целый день бегала по овражкам и рощицам, лазала в чужие огороды и бросала камешки в болото. Голод звал к теплому чайнику и краюшке хлеба с вареньем, а холодные ноги – к печке и сухим носкам, но я упорно карабкалась по чужим заборам, возилась в скользкой глине и грела грязные руки, засовывая их в рукава пальто.

Я почуяла их издалека и пошла на терпкий запах, на горький дымок, на тусклый свет незанавешенных окон.

Темные дома стояли в низинке. Сизые печные дымки уносило ветром. Студеный ветер трепал белье на веревке.

Я оглянулась назад. Прибоя не было видно, я ушла так далеко, как еще не уходила. Другие родители давно бы бегали окрест с криками. Но только не Деда и Аглая.

С самого начала стало понятно, что эти облезлые жилища отличаются от тех, что я видела. И уж, конечно, не своим внешним видом – видала я в Прибое и похуже. Нет, тут было что-то иное. Потоптавшись сапогами по грязи, я стала спускаться вниз.

И тут мне в лицо влепился ком холодной глины.

От неожиданности я упала задом на землю, а пока протирала глаза, в меня полетели другие комки – еще и еще. Я заревела в голос, встала на ноги и, вместо того чтобы бежать прочь, помчалась к темным домам, откуда меня так метко бомбардировали.

Еще один комок шлепнулся под ноги, другой задел и без того грязную руку.

Я закричала и схватила придорожный камень.

Камень свистнул в воздухе. Наступила тишина. Потом послышался протяжный обиженный плач.

– На кэр акадякэ![11] – крикнул женский голос.

Я стояла посреди дороги и протирала кулаками глаза. Из-за кустов показалась толстая женщина в пышной юбке с грязной кромкой. Из-под косынки висели тонкие косы, в руке тлела папироса.

– Йав кэ мэ![12]

Я не двинулась с места. Тогда она сама взяла меня за руку и повела во двор, что-то приговаривая и прищелкивая языком. Я только оглядывалась по сторонам.

Набежали еще две женщины, помоложе; появились ребятишки, целая куча – худые, крикливые, грязные; вышел кудрявый старик с палкой; залилась лаем маленькая черная собачка. Старик бранился на ребят. У одного мальчика шла носом кровь. Толстая женщина подвела меня к бочке во дворе, отмыла мне лицо обжигающе холодной водой и утерла жестким полотенцем. От полотенца пахло кислым молоком.

– Пхэн, конэскиро ту?[13] Ты откуда? – спросила женщина.

Я по-прежнему молчала.

– Да Ольховских она, – хрипло сказал старик.

И все сразу замолчали. А потом загалдели наперебой, стали осторожно трогать мою одежду, отрывать налипшие кусочки глины, щелкать языком. Кто-то сунул мне кусок лепешки, и я тут же принялась жевать. Толстая женщина подала кружку теплого молока.

– Тебе сколько лет? – спросила худая девочка.

– Шесть.

– Не-ет. Мне шесть, а ты большая, вон какая!

И все засмеялись.

Тут жили цыгане. Давным-давно они бродили по городам и весям, знали толк в лошадях и кузнечном деле, пели и плясали на ярмарках. Но даже в те незапамятные времена для большинства обывателей были как палка в колесе. Теперь же их привычная жизнь окончательно поломалась, и они принялись медленно деградировать, забывая нехитрые ремесла и все больше и больше соблазняясь легкими деньгами преступной наживы.

Не стоило сгонять их в колхозы. Не стоило расселять по унылым деревням и поселкам. Народ, привыкший всю жизнь шевелить ногами по бесконечным дорогам и впитывать их музыку, сразу опустился и угас. Исчезли кони с бубенцами. Медведи пошли на шапки скорнякам. Утих стук походных кузен, а потом исчезли и сами кузнецы – в цыганских поселках мало мужчин.

В таборе жили как умели – часто и бестолково рожали детей, попрошайничали на базарах, таскали картошку у местных, торговали сивушным перегоном и относились с четко уловимым презрением к гаджо – всем не-цыганам.

Если не считать Деды и Аглаи, это были первые люди, которые приняли меня в свое общество – так просто, как некоторые позволяют чужой кошке бродить по двору и иногда, по настроению, гладят ее нечистую шерстку и кидают ей головы от кильки.

Старик сказал, что отведет меня домой, но тут подлетели худые чернявые дети. Они тормошили меня, что-то кричали на своем птичьем языке, а один мальчик сунул мне в руку облизанную карамель. Я совсем растерялась. Они предлагали мне играть, этого не делал никто, по крайней мере, я не могла вспомнить.

Это было чудо, шальное волшебство. Мы бегали и орали, верещали и смеялись. За занавеской пищал младенец, женщина добродушно ругалась густым прокуренным басом, опрокинулась лавка, отлетела табуретка, дед дал кому-то шлепка, за печкой звенела посуда.

Я и сама не заметила, как стала выкрикивать слова. Мне нравились они – громкие, острые, полные дикой музыки. Старик заметил это и потрепал меня по голове.

– Амари, амари. Наша.

– Амари! – крикнула я, а он засмеялся.

Потом мы ели, и было очень весело – стучать ложками, отрывать куски от лепешки, пинаться под столом. А в незанавешенные окна лился красный свет закатного солнца.

Старик сам отвел меня домой. Мы шли по полю, по искристой от инея земле, а над нами в темнеющем небе летели гуси – тяжело, низко, так что видны были их лапки, прижатые к серым брюшкам.

Аглая вышла на крыльцо, охнула, кинулась, обняла меня и прижала к себе. Старик степенно говорил на своем языке, поглаживал белую бороду, прищелкивал языком. Аглая его будто не слышала.

– Мара, Марочка моя, – шептала она, и по ее тонким морщинкам катились слезы.

И тогда я поняла, что люблю ее. Это было так просто, что я поразилась, как же мне раньше это в голову не приходило. Я люблю Аглаю и Деду. И никогда их не брошу. Они – мои. Наши. Амори.

– Парикирэс, – сказала, наконец, Аглая, подняв глаза на старика.

Они смотрели друг на друга – неподвижно и долго. Аглая благодарила не только за то, что меня привели домой. За что-то важное, куда большее, благодарила она.

А гуси все летели над нашими головами, перекликаясь – прочь, прочь. Их звали другие края.

4

А еще был у нас раньше праздник. Летом выпадал, по теплу. Садились все ночью вместе, а огня не жгли – ни костров, ни трубок, ни печек, ничего! Сидим в темноте, молчим, каждый свое думает. Это чтобы все помнили о темных временах, о злом и нехорошем не забывали. Ведь всякое бывает – голодают люди, болеют, мерзнут. И не едим поэтому ничего – ни лепешки, ни теплого чая. Нельзя громко говорить, нельзя петь. Даже дети не плачут. Темно, страшно, зябко. А как восходит солнце, наш старшой разводит костер, берет головешку да обходит нас кругом. Что тут начинается, ой! Все радуются, поют, пляшут, мясо готовят, лепешки пекут!

Весело было, да.

Огонь – он живой. Его нам Бог дал.

Небо стало свинцовым, опустилось до самых крыш и придавило, причмокнуло, отрезало пути. День за днем сыпал снег.

Деда исчез на два дня, а потом явился под вечер – свежий и румяный, с двумя большими сумками. В сумках были валенки, крашенная под леопарда шубейка, меховая шапка, шерстяные гамаши и носки. А еще конфеты – целый пакет. Все мне.

Аглая тоже уходила, но ненадолго. Она приходила с мороза, потирала тонкие руки и сразу ставила чайник на плиту.

Иногда мы гуляли вместе – шли до магазина или до автостанции. Но никогда не ходили в поселок с черными домиками. Туда я ходила одна.

Часто, глядя на угольки в печи, Аглая начинала петь. Она пела, закрыв глаза и покачиваясь. Песни были похожи на сполохи алого огня, что пляшет по уголькам, на вой ветра в старой трубе, на метель. Мне хотелось от них плакать, но я не плакала, а крепче прижималась к Аглае, обнимала ее за костлявые бока.

А еще она рассказывала. И непонятно было – сказки она говорит или вспоминает былое.

Вот, говорят, в одной деревне жила старуха-чеваханя, злая ведьма. Был у нее сын, хороший парень. А она-то никого не любила, никого во двор не пускала, а сама только вечером выходила. Встанет, заклинание пробормочет, а потом повернется вокруг себя и превращается в свинью. И всем, кто к ее дому идет, начинает эта свинья под ноги бросаться. Собьет на землю и давит, катается. Да так, что чуть не до смерти, покалечить могла… А сын у старухи красавец был…

Жутко и чудно было перед самой ночью, когда Деда уходил к себе, а Аглая сажала меня на табуретку, вынимала головешку из печи и с причитаниями ходила кругом. Это она уводила прочь черную воронку – дула на мою голову, бормотала, шептала, иногда срываясь на русский:

Иди, иди прочь! Кто переступит мою тень,

У того пусть и будут боли, а у моей чяери – нет-нет-нет!

И воронка оставила меня в покое, ушла навсегда туда, куда послала Аглая, ушла вслед за горьким дымом тополевой головешки.

Иногда к нам наведывались люди – под вечер, с оглядкой. Они забирались на завалинку и трусливо стучались в окошко. Выходила Аглая, тихо говорила, иногда что-то брала и отдавала, иногда говорила «нет-нет» и быстро уходила. А гости, в основном тетки средних лет, все топтались и иногда стучали снова, что-то кричали…

Поселок будто вымер. Изредка по улицам пробегали подмерзшие школьники, бабы гремели ведрами на заледенелых колонках, два раза в неделю у сельмага выстраивались хмурые очереди, был привоз.

А у цыган было весело, людно, громко. Я быстро привыкла к перловому супу и лепешкам, к обществу чумазых ребятишек, к запаху нестираных пеленок и сопрелого пота. В чулане стояла огромная кастрюля с мутной бражкой. Старший внук хозяина таскал ее оттуда ковшом и смотрел как мы, мелкие, пьем, хмелеем и дуреем. Выходил старик, отменно ругался, грозил длинной палкой, но никогда никого не бил. А вот толстая Азя могла запросто огреть мокрой тряпкой. Мы хохотали и убегали прочь со двора.

Язык не нужно было учить. Он давался без всякого труда, все равно как примерка другого платья. Через пару месяцев я так же чисто чесала по-цыгански, как и материлась. Деда пытался со мной поговорить, но я совершенно не понимала, почему я не могу изъясняться так, как удобно. И он махнул рукой. Аглая же ни в чем меня не ограничивала. Только если я задерживалась и приходила в темноте, в мороз и метель, с застывшими руками и деревянными ногами, она кидалась ко мне, прижималась, тормошила, отдирала ледяные корочки от штанов, судорожно целовала, ласкала и тихонько плакала. Эти минуты были самыми близкими и радостными.

Потом Деда снова исчез. Его не было две недели. За это время случилось многое.

5

А вот еще бывает – младенец кричит да кричит. А то заболеет так, что никакие врачи не помогут. Да что они, врачи, умеют-то! Ходила я ко врачам…

Так вот. Это его духи мучают. Либо чеваханя какая порчу навела. Либо мертвого в семье недавно схоронили, а он с долгами ушел, дела не доделал. Всякое бывает. А бывает, что мать, пока беременная ходила, злобу на кого имела. Нельзя на людей-то злиться, нельзя.

Ничего, можно помочь. Надо ему, маленькому, заново родиться. А как он заново родится, не будет на нем обиды никакой. Чистый будет, как снег.

Сначала ударили морозы.

Потом у нас подожгли дровяной сарай.

Среди ночи окна озарились желтыми сполохами. Горело славно. Хорошо, что сарай стоял далеко от дома, в огороде, а погода была морозная и безветренная – искры не долетали до дома, устремлялись к звездному небу и там медленно парили, теряя свои маленькие ослепительные жизни.

Аглая кинулась по снегу, теряя тапочки. Она воздела руки и издала странный вопль – не то визг, не то вой. Я в одной ночной рубашке стояла на крыльце и не замечала холода.

Пожарная команда прибыла слишком поздно. Мы лишились всего запаса дров. Будь Деда дома, это не стало бы проблемой. А от Аглаи толку было мало. Она ходила как помешанная, натыкалась на углы и бормотала. Только под вечер мы отобрали годные головешки и затопили печь.

– Почему дрова пожгли, а? – спрашивала я, оттирая от рук сажу.

– Не любят нас, вот и пожгли, – ответила Аглая равнодушно, беззлобно.

– А почему не любят?

– Да кто ж их знает…

А через несколько дней к нам принесли ребенка.

Среди ночи я вскочила в кровати. В окно отчаянно стучали. Аглая прошлепала тапочками.

В дом, все в морозном облаке, ввалились, притопывая, две фигуры. В руках первой был сверток.

– Мама, пошли домой, мама, стыдно, мама, уйдем, – монотонно бубнила вторая.

– Тихо ты, – хрипло сказала первая. И заплакала.

На пол упали заиндевелые шубы. Аглая затопала, засуетилась. И сразу стала другая. Я притаилась за печью и смотрела, как она, что-то бормоча, мечется по комнате и делает странные вещи.

На стол высыпалась мука, налилось молоко и масло. С размаху, пригоршней – соль. Тесто творилось – крутое и теплое. В печи пылали остатки наших дров. Скалка быстро раскатывала тесто.

– Подай, – сказала Аглая.

Сверток оказался на столе. Одеяльце и пеленки упали на пол. Ребенок был маленький, худой и синий. Ручки и ножки безжизненно свисали.

– И-и-и… – завыла молодая женщина.

– Тихо.

Раз – и Аглая уложила крошечного мальчика внутрь, как начинку пирога, и ловко защипала края.

– Не-е-ет! Не надо! – заорала молодая.

– Уйди ты. Штыл![14] – тихо приказала Аглая.

И та послушно отошла, все еще протягивая руки.

– Мара, лопату.

Я вздрогнула, кинулась за печь и протянула большую плоскую лопатку.

Аглая забормотала, зашевелила тонкими пальцами, а потом подхватила лопатой пирог с малышом и сунула в печь. Пламя охнуло и сомкнулось над тестом. Из печи пахнуло небывалым жаром. Аглая вытащила ребенка и сунула вновь – еще глубже. А потом еще раз – так глубоко и сильно, что золотые искры роем ворвались в комнату. Запахло жженой мукой.

И наконец бросила свой страшный хлеб на стол и занесла над ним нож.

Непропеченные корки разверзлись. И тут ребенок заорал.

Он кричал – пронзительно и сильно, но в этом крике не было боли. Он сучил ножонками и тянул ручки. Аглая подняла его над головой – розового, заходящегося в возмущенном плаче, внимательно осмотрела и сунула матери.

– Покорми.

– У меня молока нет.

– Есть. Корми.

На табуретке чмокал малыш. Его мать улыбалась. Бабушка утирала слезы краем платка.

– Сердце у него больное… Как родился… Ну, и сразу сказали – не жилец. Что только, к кому только…

– Хорошее у него сердечко, – сказала Аглая. – Как зовут?

– Николай. Коля.

– Другое имя дайте. Надо, чтобы была буква «р». Кирилл – хорошо.

– Да-да. Кирилл так Кирилл. А мы… что скажете, сколько нужно, вы только скажите…

– Да ниче не надо, – устало сказала Аглая.

– Нет, вы только скажите, – не унималась женщина. – Мы все, мы все…

– Ладно. Тогда – чего не жалко.

Женщины ушли в морозную темень, прижимая укутанного мальчика – сытого, спящего и здорового.

На следующий день во двор въехал самосвал и высыпал душистую гору березовых дров.

Нам часто приносили чего не жалко.

Аглае приносили: мед в трехлитровой банке, яйца в корзинках, гепариновую мазь, отрезы шерсти на платье, замороженное мясо, краску для потолка, новые валенки, банки с вареньем, мотки болгарской шерсти, козлиную шкуру на диван, штакетник на забор, раковину из нержавейки и прочие полезные в хозяйстве вещи.

Приносили и деньги, но редко. В такие дни Аглая как-то стыдливо клала сверток на стол, на газеты Деды. Тот смеялся над ней, но мятые купюрки забирал в карман, знал, что не отвяжется. У нас так принято: деньги – мужчине.

6

Нет людей плохих. Нет людей хороших. И все люди грешные, а хотят уйти от греха.

Как мать моя захворала, так и я захворала. Маленькая была совсем, грудная. Без молока-то материного пропала бы. А взяла меня кормить марийка – они рядом жили. Так потом и жила: то к своим, то к ней – на два дома. Отец-то бранился, ну да чего уж. Ребенок он везде ребенок. Кормилица моя образованная была – в школе работала. Меня тоже учила, да я глупая была – мне бы только бегать. Бегала-бегала, а в голове-то все-таки набилось – не выкинешь. И не захотела я к своим жить идти. Ох, отец-то рвал! Потом-то, конечно, вернулась. А и все равно ушла.

Родители мне тоже добра хотели. А поди-ко разбери, где оно – добро. Что к хорошему, что к плохому… Каждый сам себе голова, сам себе хозяин.

На дворе установилось тепло, и я совсем отбилась от рук. Поначалу, промотавшись весь день с мокрыми ногами, принялась было кашлять и сопливеть. Но солнце припекало, чирикали воробьи, по улицам расползались лужи. Мне хотелось бегать, прыгать и орать. Болеть было некогда и незачем. За зиму я здорово подросла и окрепла.

Деда ежедневно брал портфель и уходил на работу. Аглая оставалась дома. А я дома не оставалась – черный поселок в низине звал меня. «Амари», – говорил мне ласково старик.

А потом на землю опустился август – теплый, пожилой и усталый, время, когда по утрам летят холодные паутинки и ложится блестящая роса, а днем бесцветное небо тихо звенит, а земля тяжело нагревается, словно старая летняя печка во дворе.

Весь день я провела со своими крикливыми товарищами. Мы обтрясли яблони в чужом саду, купались в грязном теплом пруду, лакомились апельсиновым мармеладом и семечками, на спор ели дождевых червей и совершали разбойное нападение на чужих девочек, кидая в них сухими комьями глины.

Я пришла домой посреди звездной ночи – усталая, голодная, с тяжелыми веками и грязнущими ногами. Не в силах вползти на крыльцо, плюхнулась на лавку и принялась снимать пыльные сандалии. Окно было распахнуто и затянуто марлей. Слышны были голоса и плеск воды – Аглая стирала.

– Но это необходимо, пойми, – говорил Деда.

– Рано еще. Хоть бы год еще погуляла, – устало отозвалась Аглая. – Ее там обидят, я знаю.

– По-твоему, ей лучше таскаться с этими?

Воцарилось молчание. Как будто дом и двор накрыли чугунной крышкой.

– Прости.

– Ничего.

– Я имел в виду…

– Я знаю.

– Но нельзя же так. Обидят – не обидят… Может, запереть ее на чердаке, чтобы никто не обидел?

– Нет, – Аглая вздохнула. – Только не запереть.

– Она человек. Девочка, – втолковывал Деда. – Ей учиться надо…

– Толку от этой учебы, – Аглая хлопнула мокрой тряпкой и вылила воду в ведро. – Вот ты ученый… Впрочем, делайте что хотите.

Послышались шаги. Аглая спустилась по ступенькам и выплеснула воду в угол двора. Я поднялась навстречу и уткнулась головой в мокрый подол на ее животе. Она ласково погладила меня.

– Мара, пойдешь в школу? – спросил Деда, приподняв марлю на окне.

Я посмотрела на Аглаю. Она улыбалась – мелкие морщинки лучиками разбегались от уголков рта и глаз.

– Да, – сказала я. – Пойду.

Свежим утром накрапывал дождь. Мы шли втроем по глянцевой от воды дороге. Юбка неловко хлопала по коленям. Букет астр пах мятой травой и скорой осенью. Я то и дело трясла головой, как кошка – банты непривычно стягивали волосы, мешали. На повороте Деда приподнял меня и поцеловал в нос.

– Ну, давай, что ли, старайся, не подведи. Да смотри, плохие слова не говори, это тебе не… – Он осекся, глянул на Аглаю. – Не дома.

И он поспешил на работу. А мы пошли дальше вдвоем. Аглая все молчала.

На школьном дворе было полно народу. Аглая протащила меня сквозь толпу и сунула в руки высокой пожилой женщине – мягкой, как булка, и душистой, как наша заведующая. А кругом были дети – совсем другие, чужие, не наши…

И вот мы пошли. И уже входя в неведомые двери, я оглянулась. Аглая стояла посреди двора. Ветер трепал ее крашеные волосы, хлопал полами клетчатого пиджака.

И я не выдержала – бросилась, побежала, спотыкаясь, уткнулась головой в ее худой живот.

– Пошли домой! Они все другие!

– Ну что же, что другие? Есть разные люди, – сказала она тихо. – А ты у меня лучше всех – и умница, и красавица.

Я подняла лицо. Мы стояли посреди двора и смотрели друг на друга.

– Ты будешь меня тут ждать?

– А как же! Буду, чяери, буду.

– Тогда я обратно, а ты жди! Никуда не уходи.

Тяжелые створки дверей сомкнулись за спиной. Запах побелки и помятых цветов. Цоканье чужих каблуков по каменному полу. Гулкие голоса, чистые окна, шелест бумаги.

Умница и красавица. Не те ли слова прошептала чеваханя в маленькое грязное ушко?

«А ну поворотись, милая!»

Я бежала вверх по лестнице. Бежала в другой мир, чтобы остаться в нем навсегда. Бежала от Аглаи, от черного поселка, от бражки и овсяных лепешек, от песен и брани.

Что к хорошему, что к плохому… да кто разберет! Никто этого не знает.

Жилаю счастя

1

Усталость настигала в лифте. На работе она просто не успевала дотянуться – пряталась под столом, выжидала. Не трогала и по дороге с работы – дремала, жалась серой тенью на заднем сиденье авто. Но за двадцать секунд, что проходили внутри тесного параллелепипеда, исписанного и описанного, нервно дергающегося на каждом этаже, пахнущего кислым пивом, мятными жвачками и чужими дезодорантами, наваливалась, дотягивалась из несвежих углов, тяжело цеплялась за ноги и тянула вниз. В лифте Саше неизменно приходила одна и та же мысль – выползти и сразу свалиться, растечься медузой по кафелю лестничной клетки. Ну ее, квартиру. Не все ли равно, где уснуть.

Но она, конечно, не сваливалась, а добредала до двери, роняла сумочку, долго рылась в поисках ключей и в который раз спрашивала себя – почему она такая дура, что не может приготовить их заранее?

Ключ повернулся. Замок тихо щелкнул. Дверь мягко отворилась. Уф.

Каждый вечер Саша радовалась, что у нее нет собаки. Боже, какое счастье – просто прийти и ухнуться на диван. Она совершенно не понимала собачников. Тащиться обратно, нырять в вонючий лифт, бродить под дождем, выжидая, пока ликующий мохнатик подберет все палки и вдоволь натявкается на прохожих, мыть лапы, а потом прихожую… спасибо, нет.

Вторым счастьем было снять колготки и лифчик. Тело сразу выдыхало и расслаблялось, просилось под душ, под тепленькую водичку и ароматные масла.

День выдался тяжелым, напряженным, на грани, на выдохе, на последней капле. Поэтому Саша не жалела ни воды, ни масел. Вода упруго била по лицу и плечам. Глаза тяжело слипались.

Она вышла из ванной, прошлепала мокрыми ногами на кухню, достала из холодильника йогурт и огурец, смешала в блендере и выпила. Милый ужин. Кто много не жрет, тому Бог подает. Ну вот, поели, можно и расслабиться.

Тренькнул телефон. Начинается.

«Привет! Как поживаешь? Еду мимо, могу заглянуть».

Саша призадумалась. С одной стороны, плотские утехи – это завсегда приятно и полезно. С другой, вот как пить дать – снова куда-нибудь потащит. А то и есть захочет. Саша посмотрела на свои ноги, закинутые на спинку дивана. Ноги томились на каблуках десять часов и хотели, чтобы их оставили в покое. Ну и хрен с ним.

«Привет. Ну, не знаю… У меня мама в гостях».

Хе-хе.

«А надолго?»

«С ночевкой».

Пауза. Думает. Делает вид, что думает.

«Как насчет завтра?»

«Посмотрим».

«Я соскучился».

«Я тоже. Пока-пока».

Пока-пока… Саша потянулась и стянула со столика сразу две нужные вещи – пульт и ноутбук. Первым полагалось создать трындящий телевизионный фон. Вторым – на краткое время заменить тупую реальность тупой виртуальностью. Саша бегло просмотрела почту и стерла спам. Особняком висела пара важных писем. А ну их к чертям! Пусть повисят непрочитанными. В конце концов, это ее личное время.

Сообщений было пять. Отписываться никому не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Она устала как собака, была выжата как лимон и… пошли они все.

Пять сообщений и один новый друг. Вот етить твою… Ладно, хрен с тобой. Как там тебя? Лиза Воробей… Ешкин кот! Ну, если ты, Лиза, принесла в сей поздний час кусок тухлого спама…

Саша щелкнула по чужому имени. Вот же черт. А ведь уже поднялся палец, чтобы опуститься на «оставить в подписчиках». А ведь уже пронеслась перед глазами череда мыльных штампов – «фантастическая распродажа», «ногти-ноготочки», «всего три часа в день»… поубивать бы.

На фото широко улыбалась девочка. Саша потрясла головой. Махровое полотенце съехало на голые плечи. Что-то не так было с этим лицом…

Да ну его. Повиси пока, Лиза, подумай. Какое бы там ни было у тебя лицо, ты всего лишь набор пикселей. Возможно, тебя и на свете-то нет. Щелк – «Лиза Воробей у Вас в друзьях».

Через полчаса Саша достаточно оклемалась – натянула пижаму, сунула ноги в мохнатые тапки. Давно пора было заняться холодильником. В уголке приклеился лист раскисшего салата, суп принял несъедобный оттенок хаки, кефир пролился и застыл морозным наростом.

Потом разбирала гардероб. Летнюю одежду нужно было, наконец, засунуть подальше, а то уж очень бесила. Это было неприятнее, чем с холодильником. Кружевная юбка, сияющий бирюзой сарафан, белоснежные брюки, красная шелковая блузка – вещи, казалось, смотрели с немым укором. Зачем мы вообще? Что от нас нужно? Ради чего нас, рожденных для соленого ветра, яркого солнца и вечерних огней, прячут в темный ящик, тесно прижимают, утрамбовывают? Ну, извините! В следующий раз. Может быть…

Лета не было. Не было и моря. Была работа, кредит за машину, обеды в суши-барах, горячий офисный кофе, лениво текущий роман, стертые пятки и вечный ларингит от кондиционеров. Хотя роман можно было переместить и в самый конец списка. Пока-пока.

По телевизору шли новости. Потом ток-шоу. Кто-то сомневался в собственном отцовстве, кто-то отравился в ресторане. Саша переключила на музыкальный канал, но там шел полный отстой. Искать годное было лень. Спи, орудие отупления. Экран погас.

Йога вечером была обязательной. Устала не устала, никого не волнует. Надо, девочка, а то загнешься к чертям от этой беспросветности. Йога приносила успокоение. Йога держала в форме.

Саша старательно дышала и тянула спину. Тонкие ноги напрягались, под коленом билась невидимая жилка, косточки позвоночника вставали на свои законные места. Она слышала, как бьется сердце, как наполняются воздухом легкие, как медленно разливается тепло от живота до кончиков пальцев ног и рук.

Вот теперь зашибись. Перезагрузка завершена. Можно жить дальше.

Жаль все-таки, что наврала ему про мать. Кстати, не мешало бы позвонить матери. Хорошо, но завтра, пусть все это будет завтра, от этого ни у кого не убудет.

Саша погасила свет. Упала на спину в хрустящие голубоватые простыни. За черным стеклом лил дождь. На тумбочке слева тренькнуло. Ну вот, еще сообщение. И Саша подумала о том, что если ей пишут, то она жива. Просто жива, и не то чтобы так уж нужна кому-то, а так… как констатация факта, как подтверждение действительности.

Ну, давайте, что там у вас? Отвечу всем. Поставлю румяный смайл с растянутой улыбой. Наворочу скобок. Прогляжу чертову кучу фоток. Все пролайкаю, все. Раз вам от этого легче, пролайкаю.

Лиза прислала сообщение. И почему-то именно его Саше захотелось открыть первым.

«В жизни бывают моменты,

Как праздник.

А есть моменты которые не когда не забыть.

А есть те моменты где мы были безумно счастливы, где не боло проблем… Где еще не знали (как жить по-настоящему).

Мне приснилась так —

Ты такая одна

И лучше тебя не найти.

Я влюбилась твои глаза.

Они были возхитильны.

Ты верила мне.

А я тебе.

Ты будо была волшебница.

Из сказок

Ты сделала меня счясливом».

Саша зависла, проморгалась, прочитала еще раз. Что за хрень? Кто волшебница?

Вспомнила – лицо. Что там с ним было не так? Открыла. Широкие (пожалуй, слишком широкие) скулы, большой рот, слегка косящие глаза… Но в целом лицо девочки было приятным и открытым. И она улыбалась.

Треньк. Пришло сердечко и цветочек. Милота. Откуда же ты взялась? Да кто ты вообще? Саша пролистала чужую ленту. Лиза на подоконнике весело смотрит в камеру. Лиза бежит – кто-то снял ее так, как будто она улетает. Лиза среди георгинов. Лиза с собачьим носом и ушами. Просто желтое дерево. Лиза у озера.

Лиза всегда улыбается.

Треньк.

«Дождь падает,

Моим рукам.

И серое небо стало вдруг.

Ветер, техонько шумит.

А я открываю глаза На пикрасною жизнь.

Сегодня холод не больше.

Тепло в душе.

Так ярко в душе.

Я живу (и радуюсь жизни)».

Саша сидела на кровати, поджав по-турецки ноги, сгорбив спину и уставившись в телефон. Эта девочка – ненормальная. Она просто ненормальная и пишет всякую чушь всем, кому не лень.

Треньк.

«Почему вы мне не отвечаити?

Вы наверна обидились. Если вы обидились, то не сердитись.

Вы очень красивая и я только жилаю счастя».

Рука сама поползла по клавиатуре.

«Ну что ты! Спасибо большое. Очень рада познакомиться».

Господи, зачем это было писать? Саша хотела было подредактировать…

«Ты, ангел мой!» – написала Лиза. И отключилась.

Э! Как так?

Саша еще раз зашла на ее страницу.

Статус: Береги меня. От всего плохого.

Семейное положение: есть друг

Друзья: 36

Стоп!

Общие друзья: 1

Значит, один общий друг… Иван Очитков. Та-ак… Обратно, на свою страницу. Кто ты? Почему не приходит на ум, не вспоминается человек с черной бородой, в красной кепке, с поднятой в приветствии рукой? Иван Очитков… вот ты где. Просто фото. Никакой информации. Нет, ты, конечно, молодец, мужик. Так и надо. Нечего перед всеми полоскать своими статусами и положениями. И никакой истории переписки. Что же ты за явление? По какому поводу затесался среди двухсот пятидесяти шести зачем-то нужных людей? Ну, ты, мужик в кепке, как тебя там… Иван. Кто тебе эта девочка? Дочь? Сестра?

«Здравствуйте, Иван. Простите за беспокойство. Я получила сообщение от девочки, которую вы должны хорошо знать. Если не трудно, проясните ситуацию – мне бы этого очень хотелось».

Отправлено. Саша уставилась в монитор, ожидая, что бородатый Иван тут же кинется печатать и через три минуты разрулит ситуацию. Но Иван, конечно, и не думал ничего читать.

Саша подняла глаза чуть выше своего сообщения.

«Иван был в сети 3 сентября».

Почти два месяца назад… Саша поздравила себя с тем, что дура, отключила Интернет и завалилась спать.

2

В пятницу от Лизы сообщений не поступало. Иван тоже молчал. И Саша успокоилась. Мало ли психов на свете. Всякое бывает.

Выходные она тщательно распланировала. И первым пунктом плана значилось выспаться. Саша отключила телефон, проветрила комнату и положила под язык таблетку глицина.

Спала она крепко и снов не помнила.

А когда в ночи вернулась с вечеринки и нетвердой рукой включила ноутбук, сразу глупо заулыбалась. Лиза заявила о своем существовании.

«Ноябрь, самый прекрасный. В ноябре, хочется летать)

Или просто уехать куда-то.

Забыть о прошлым. По быть в одиночестве.

Сегодня был, Солнечный день.

Пройдет, самое плохое.

Придет, самые лучшие.

Пройдет, сильный дождь.

А вдалеке будит видна радуга.

Пройдут, черные тучи.

И все, станет белое».

Пьяненькая Саша захихикала.

«Какая ты молодец! Очень красиво!»

«Я радо что вам понравилась. Вы мой ангел. Вы такая красивая!!!»

Ага. И волшебница, не забыть бы! Саша вяло подумала, что не стоило мешать красное с шампанским.

– Саша! Са-ашенька!

Голос был высок и немного слащав. Все в Женечке было хорошо, кроме этого голоса. Он звал из спальни, из голубой хрустящей постели.

– Счас, пять сек.

А утро было тихим, затаившимся. Женька спал. Саша лежала на спине, смотрела в потолок и не шевелилась. Будто боялась кого-то потревожить – не Женю, нет, а кого-то невидимого, воздушного, в кого веришь в детстве. Потом накинула халат и прошлепала на кухню. Насыпала хлопьев в миску. Щелкнула кнопкой чайника. Потянула за рычажок жалюзи.

Вот оно. Во дворе лежал первый снег. «Пройдут, черные тучи. И все, станет белое».

Эти лишние запятые – зачем они?

– Сегодня планирую навестить маму, – сказала Саша, нарезая бекон. – Если хочешь, возьму тебя с собой.

– Но мы же собирались…

– Знаю, Жень. Но мне надо. Без обид. Так поедешь?

– Я… знаешь…

Кто бы сомневался!

– Жень. Я все понимаю. Не надо выкручиваться. Я одна, лады?

Через десять минут медленного движения по осклизлой слякотной дороге Саша попала в пробку. Встали серьезно. Саша чертыхнулась и достала телефон.

«Порой бывает трудно.

Силы нет…

Нервы на приделе…

Ты такая легкая.

Всегда как ангел.

Наверно когда говоришь – слабый голос…

Или как песня ты иногда поешь…

Я уже привыкла. Что просто поболтать в тишине».

Господи…

Треньк. Еще сообщение. Саша ощутила, как из глубины живота пришло холодное волнение. Иван Очитков.

«Здравствуйте. Я вас понял. Надо встретиться и поговорить».

Сбоку загудела чужая машина. Саша покрутила головой. Нет, пока стояли крепко.

«Здравствуйте. Почему бы вам не написать мне об этом здесь?»

«Нет. Надо поговорить. Это важно. Приеду туда, куда вы скажете. Сегодня и завтра совершенно свободен».

«Хорошо. Я подумаю и напишу».

Позади пронзительно загудело. Саша медленно тронулась. Теперь она знала – к матери сегодня не поедет. Может быть… в другой раз. Молодец – научилась врать другим так, что почти уверовала сама. Она закусила губу и нервно сжала руль.

На первом повороте Саша развернулась, притормозила возле супермаркета, достала телефон. Это просто развод, а она легкомысленная дура. Да это он сам и придумал – эту девочку, этих ангелов и волшебниц. Сидит себе в баре да угорает, извращенный пикапер.

И все-таки, кто он такой? Вот же! Как она забыла?

Иван Очитков.

Друзей: 125

Общие друзья: Катя Катечка

Твою же мать…

Каждое фото Катечки полагалось отмечать. Потому что она обожала путешествовать и постоянно пыталась растрясти на это дело Сашу. Она вообще всегда готова была растрясти всех на что угодно. Замечательно мотаться по свету, когда у тебя две квартиры и мужик, кормящий с ложки. Просто супер.

«Катюш, привет. Классные фотки. Когда вернулась?»

«Позавчера. Ууу!!! Было чудесно».

«Верю. Выглядишь супер! Белая-белая зависть. Катюш, а не подскажешь – кто такой Иван Очитков? Просто я тут друзей пересматривала… Ну и… какой-то чел».

«Сашунь, ну ты даешь! Ты же для них проект делала!»

«Да?»

«Школа коррекции, Сашуль, да-да… Мы с ними еще намучились. Документация как в аду, жестяк».

Катины слова перемежались смайлами – смайл ржущий, смайл с вытаращенными глазами, смайл удивленный. Саша ненавидела смайлы. Зато теперь все было ясно. Документация как в аду. Да этой самой документации вообще практически не было, и с этим тогда срочно надо было что-то делать. А Очитков там был то ли директором, то ли завучем, но его не было на месте, и кто-то скинул Саше на всякий случай его телефон. Правда, это ничего не дало. В делах финансовых Иван был полный лох.

3

Встречу Саша назначила в парке. И безнадежно опоздала. Проехать по растекшемуся месиву города было почти невозможно.

Уже вбегая под сень огромных черных лип, она вдруг поняла, что не помнит, как выглядит Очитков. Да, была черная борода. И все. Вряд ли он будет рассекать посреди ноября в своей красной кепке. Саша остановилась и огляделась. Тихо, зябко, почти безлюдно. В основном гуляли с собаками. Собака – дело такое: завел, так гуляй, хоть в слякоть, хоть в мороз, хоть во всемирный потоп. Прямо возле Сашиных ног прошествовал пудель в маленьких красных сапожках. Пес в сапогах, сумасшествие. За пуделем, пыхтя, тащилась толстая тетка.

– Здравствуйте! Вы уж извините, опоздал.

Саша вздрогнула и отступила на шаг. Очитков был похож на пирата – черный, ужасно волосатый и весь какой-то расхристанный, неприбранный. На шее болтался темно-зеленый шарф. Бровь рассекал глубокий светлый шрам.

– Да я вот… тоже. Здравствуйте.

– Покажите, пожалуйста, ее сообщения.

Саша внезапно растерялась.

– Покажите, – сказал мужчина мягче. – Это… так надо.

Странное чувство возникает, когда незнакомый, да что там – чужой – непривлекательный человек листает твою личную переписку. Будто раздеваешься на людях.

Очитков читал внимательно, шевелил губами, словно складывал слова по слогам, хмурил брови и медленно водил по экрану темным пальцем с круглым обломанным ногтем.

– Спасибо. Я думал, будет хуже. Хорошо, что вы ответили ей.

Телефон лег обратно в Сашину руку.

– А если бы не ответила?

Мужчина промолчал. Только сейчас Саша заметила, что все это время они двигаются – медленно бредут по снежной каше, а она невольно подстраивается под его неровный шаг.

– Кто она, эта девочка?

– Вообще-то тут такое дело… не знаешь прямо, что и сказать. Просто ребенок. Подросток. Человек.

– Почему она мне написала?

Очитков призадумался, задрал голову, посмотрел на стылое серое небо.

– Понятия не имею. Совершенно невнятный рандом. Я так думаю – просто листала чужие ленты, тыкалась в посторонних людей. Наверное, кто-то ей почему-то нравится – им пишет. Наверное, так и на вас вышла.

– И много их – таких посторонних?

Мужчина снова что-то поискал глазами на небе.

– Не так чтобы много. Могу я задать вам один вопрос?

– Задайте.

– Вы добрая?

Саша снова опешила.

– Что, простите?

– Вы считаете себя доброй?

– Ну, знаете… Не бывает людей добрых и злых, это не сказка.

– А если бы сказка?

– Не знаю.

Очитков вновь замолчал, призадумался. Молчала и Саша.

– Могу я попросить вас об одном одолжении? – спросил он.

– Смотря о каком.

– Отвечайте ей иногда. Часто не надо, а то задолбает. Она такая, знаете ли… Но иногда отвечайте.

– Вы за этим меня позвали? – холодно спросила Саша. – Просто указать мне, что надо делать? Просто спросить – добрая ли я?

– Простите, если чем-то…

– Обидели? Нет, ну что вы! Какие проблемы! Дело-то житейское. Просто странная девочка пишет странные письма. Просто какой-то мужик зовет, чтобы это разрулить. Я сваляла дурака. Это вы простите.

Она резко развернулась и пошла прочь.

4

«Жизнь твоя, она одна.

И не важно что скажут люди.

Мнений бывает много

Злым людям, не надо нечего доказывать

Они сами все поймут.

Сияй от радости, улыбайся.

Жизнь одна цени».

Саша отложила телефон и просмотрела меню. Сегодня с самого утра ее преследовало навязчивое и преступное желание – ей страшно хотелось пирожного. И обязательно корзиночку, чтоб тесто было хрустящим и сыпучим, внутри прилепилось густое повидло, а сверху – такой сладкий кремовый цветочек, который всегда не помещается во рту и измазывает уголки губ. Она уж было решила уступить своим слабостям (черт с ней, с диетой!), но, как назло, в злополучном кафе корзиночек не оказалось. Лишь приторные тирамису и унылые чизкейки. Ладно, пусть будет чизкейк, у него хотя бы нижняя часть похожа на корзиночку.

На столик бесшумно опустилась чашка кофе.

Лиза печатала. Кофе стыл. Саша бессмысленно смотрела на экран. Печатает… печатает… Принесли пирожное. Аккуратный треугольник был похож на старый айсберг. За окном снова лил дождь. Салфетки в подставке были уложены в виде лотоса. Печатает…

«Я играла, и мечтала что когда я вырасту: я буду летать. Я хочу быть птицей, чтоб взлетать (высоко-высоко). Я думаю, что каждый хочет взлететь: да так, чтоб не боло проблем. Но многие (птицы не могут летать) И мне очень жаль их. Один раз я видела что у птицы сломана крылышко. Я так плакала, и отнесла домой. И когда я хотела помочь ей… Она умерла. На столько я плакала, буто это был мой друг. Я его закапала. Я сильно плакала, за него. У меня сердце сжималось. Мне на столько было жалко».

Саша посмотрела на пирожное. Есть больше не хотелось. Почему она пишет ей? Почему она пишет ей это?

«А у вас тоже ведь была такое или не было?»

О господи… Отвечайте ей иногда…

«Да, было. Очень давно».

«А вы плакали? Я иногда плакчу…»

«Да. Плакала».

Пора это сворачивать, пора…

«Вы чудо! Вы чудесная женщина! Вы классная! Пусть у вас все будит хорошо. Потому-что. Плохо быть не можит».

Саша отключила Интернет, бросила телефон в сумку, оставила на столе сложенную пополам купюру, кивнула официанту и пошла к выходу.

Недоеденное пирожное осталось на тарелке одиноким куском древнего оплавившегося айсберга.

Во дворе перед окнами спальни рос клен. Саше он нравился. Было красиво летом, когда густая сочная листва тихо шелестела ночами в неподвижном городском воздухе или тревожно шумела под порывами ветра в грозу. Было замечательно в начале осени, когда листья каждый день меняли краски: наливались золотом, лисьим мехом и свекольным соком, – сияли, просвечивали под легкими слабыми лучами, а потом легко срывались и покрывали потрескавшийся асфальт ярким волшебным ковром. Но с потерей листьев становилось зябко, жутковато.

Голое обледенелое дерево бессмысленно скребло ветками по стене, и Саше казалось – оно пытается вскарабкаться к ней, в тепло, в сытое нутро человеческого жилища, где не страшно сломаться от стужи и жестокого северного ветра, где можно пережить бесконечную тоскливую зиму.

Ветер трепал клен. Дерево звенело осыпающимися льдинками, царапалось о кирпичи. Саша лежала в темноте и смотрела, как на стене острые длинные тени пляшут в алом свете вывески круглосуточного магазина. В руке мерцал телефон.

«…На столько я плакала, буто это был мой друг. Я его закапала. Я сильно плакала, за него. У меня сердце сжималось…»

«Знаешь, Лиза, в жизни такое бывает… Странно, что сначала это больно, а потом – нет. У меня тоже случай был в детстве… собака умерла. Самое главное, что я все живу, живу и не могу понять – по моей ли вине? И как так вообще случилось?»

Господи… Зачем все это?

Стерла.

«Знаешь, Лиза… Доброе у тебя сердечко. Не такое, как у других, как у большинства. Ты, наверное, не поймешь. Просто ты другая…»

Жуть просто, какой трындец! Набор сусальных штампов. Ты еще начни ей про уникальность впаривать, дура!

Стерла.

«Лиза, ты, главное, пиши, не стесняйся. Пиши, что хочешь. Хорошо ты пишешь. Иногда ошибки, но это ерунда… Ошибки – не главное. Я сейчас лежу в темноте, за окном холодно и дождь. А я читаю про твою птицу…»

Стерла.

Завела будильник. Посмотрела на пляшущие тени на стене. Все это пустое. Завтра рано вставать.

5

Утро есть сложный ритуал, моление и поклоны непонятному и строгому божеству – набор телодвижений, правильно и четко рассчитанных во времени, сложная звуковая композиция шумящей воды и звона чашек, тесное переплетение вкуса зубной пасты и кофе.

Саша выходила из дома свежей, умытой и бодрой. Ритуальное облачение, правильный макияж, выверенные взмахи фена, дыхание стеклянного пузырька на шею… Утро есть гимн. Жрицы утра знают свое дело.

Жрицы утра знают о проблемах, подстерегающих на пути. Поэтому не паникуют, попав в пробку, а спокойно занимаются своими необязательными делами. Ибо в другое время на эти дела просто может не хватить времени.

«Круто!! Я люблю вас!! Вы такая чудесная!!»

«С добрым утром, Лиза. Почему я чудесная?»

«Вы мне вчеа писали. Я так обрадовалась вы не представляите!»

Саша поджала губы. Писала? Но ведь все стерто. Или нет? Точно, стерто. Уф.

«Светлая

Добрая

Крутая

Вы печатали, я видела потом перестали но, вы писали я видела это… вы писали мне!»

Саша не знала, что ответить. На экране застыл безумный словесный восторг – разлитые пиксели преданности и восхищения. Машины медленно поползли по проспекту. В сером сумраке восходящего дня сияли мертвые огни и висели тревожные звуки.

– Катечка, зайди ко мне на минутку.

– Ну, Са-аш… Давай потом.

– Катюш, надо.

Катечка была маленькая и вся какая-то верткая, масляная. Ей бы пошел рыжий сарафан и тяжелые мониста. Пусть бы прыгала в них по офису, глядишь, и пользы было бы больше.

– Катюш, мне нужна информация об этой школе коррекции. Ну, помнишь? Что за школа? Кто учится? Кто работает?

– Да это было два года назад! Я, думаешь, помню?

– Катюш, ну поищи.

– А спросить у этого, как его… убогого? Который нам все документы запорол?

– С ним я потом разберусь. Кстати, напомни мне, кто он там такой.

– Да кто ж его знает теперь? Вроде как завхоз.

– Хорошо, Кать. Я жду.

Саша внимательно просматривала официальный сайт.

…школа-интернат, реализующая адаптированные образовательные программы… Год открытия школы: 1959… Адрес… Телефон… директор… зам. директора по УР… зам. директора по ВР… главный бухгалтер… E-mail… График работы школы…

Об Очиткове тоже было – целых четыре слова. Саша вбила его имя в поисковик и среди не очень густого букета Очитковых увидела знакомую страничку. Ладно, с этим Ваней можно разобраться позже.

Что же это за школа? Почему интернат? Туда сдают детей совсем или от выходного до выходного, как в садике-пятидневке? На сайте в самом уголке как-то стыдливо пристроилась информация о том, что это школа восьмого типа. Саша наморщила лоб. Эта информация ни о чем ей не говорила. В поисковике возникла новая запись.

«Целью создания специальных образовательных учреждений 8-го вида является коррекция отклонений в развитии, а также социально-психологическая реабилитация для дальнейшей интеграции в общество. В таких школах создаются классы для детей, имеющих глубокую умственную отсталость…»

«Дети с нарушенным интеллектом обучаются по специальной программе до 9-го класса. Те из них, кто может освоить рабочую профессию, занимаются в дальнейшем малоквалифицированным трудом».

На сайте школы было полно отчетов о всяких праздниках и мероприятиях. Саша наплевала на срочную работу и стала листать фотографии чужого непонятного мира. Дети делали бумажные цветы, танцевали, стояли у памятника, приклеивали к занавесу белые снежинки, надевали костюмы сказочных героев. Одни выглядели совершенно адекватно, другие странно улыбались, третьи стояли с каменными, ничего не выражающими лицами и будто взирали в пустоту. Саша всматривалась в фотографии с тревогой и любопытством. Ей казалось, что она подглядывает за чем-то постыдным в замочную скважину.

Сто шестьдесят восемь обучающихся…

Она погружалась в их быт. Видела раздавленный пластилин на столе, одинаковые рабочие халатики нежно-зеленого цвета, расставленные счетные наборы, испеченные кексы, важных гостей с обязательными гигантскими игрушками, грамоты на стенах, букеты цветов… Там обитала Лиза. Среди всех этих коробочек, карандашей и комнат-монтессори жила девочка, ворвавшаяся в жизнь Саши бесцеремонно и безумно.

Лиза была только на одной фотографии – она пела на сцене, раскинув руки. «Осенний бал» – прочитала Саша.

6

«Здравствуйте, Александра. Еще раз прошу меня простить. Наверное, я не самый лучший собеседник и не могу толково ответить на простые вопросы. Поймите правильно. Я хотел с вами встретиться для того, чтобы посмотреть на вас. Фото в социальных сетях не дает информации для полного восприятия. Поверьте, я в этом кое-что соображаю. По поводу девочки. Очень прошу, не обижайте ее».

«Здравствуйте. По поводу девочки. Не хотите ли объясниться подробнее?»

«Можно. Но не хочется этого делать в переписке».

«А вы постарайтесь».

«Не хочу».

«Я сегодня танцевала по дождем, такое ощущение кто – то (обнимал меня) Я думала кто это. Я это чуствавала».

«Наверное, было холодно?»

«Неееет!!!»

Куча счастливых смеющихся смайлов.

«Я люблю вас я очень вас люблю».

Саша не знала, что на это ответить, и послала три цветочка и радостную собачью мордочку. Лиза прислала большое сердце-стикер.

«Хорошо. Завтра вы свободны?»

«Боюсь, что днем буду очень занят. Освобожусь только часам к восьми».

«Я напишу вам».

– Бросай телефон и лезь ко мне под бочок.

– Сейчас.

– Ты – жертва социальных сетей.

– Мне пофиг на социальные сети. Если бы их не было, ничего бы не потеряла.

– Неправда. Ты залипаешь, я знаю.

Как может у нормального вроде мужика быть такой сладенький голосок? Стукнуть его, что ли…

– Ничего ты не знаешь, Джон Сноу. Я так туплю. Понял, Женьк? Надо же человеку иногда потупить. Двигай свои волосатые ноги, королеве не хватает места.

К вечеру похолодало нещадно. Саша осторожно перемещалась по узкому тротуару, ноги разъезжались по льду, ощущение беспомощности бесило.

Очитков уже ждал на углу. Все тот же мохнатый шарф. Шапки не было. Сейчас он был похож на старую нахохлившуюся сову.

– Давно ждете?

– Давно. Но это не вы опоздали, просто я время перепутал. Может, это… зайдем, погреемся? Тут есть одно кафе – не люкс, конечно, но тепло.

– Ведите хоть куда. Холод собачий.

– Возьмите меня под руку. Вам скользко.

– Нет. Благодарю. Все нормально.

Очитков криво улыбнулся.

В общем-то, это было никакое не кафе. Так, забегаловка. Особое убожество придавали клеенки на столах. Саша сразу прошла в дальний угол. Еще не хватало, чтобы ее здесь кто-нибудь увидел и узнал. Она заказала только чай, Очитков – чай и сто грамм. «Зуб на зуб не попадает», – пожаловался он. Водку принесли в пластиковом стаканчике, чай, слава богу, в чашках. На блюдце лежал дешевый буроватый пакетик, два кусочка рафинада и две карамельки. Сервис, однако.

Саша вежливо ждала, пока Очитков выпьет водку, вздохнет и заест карамелькой. Ей не нравились такие мужчины. Ей не нравились такие люди. Очитков был неприятен своей неустроенностью и неуклюжестью. Как будто он всего лишь играл в человека, и играл из рук вон плохо.

– А давайте так, – предложила она. – Я вас буду спрашивать, а вы отвечайте.

– Думаете, я не умею складывать слова самостоятельно?

– Думаю, умеете. Но с трудом.

– Хорошо. Черт, может, вы и правы. Вы это… пейте чай, согреетесь. Только сначала я спрошу, ладно? – Очитков пошевелил своей черной бородой и хмуро уставился ей в лицо. – Почему вы вообще стали ей отвечать?

– Захотелось, и все, – холодно отвесила Саша.

– А… Понятно. Так всегда бывает.

– Всегда?

– Ну да. Она такая, что люди сразу ведутся. А как же… наверняка: красавица, солнышко, мимими.

Очитков рассмеялся. Находиться рядом с ним стало почти невыносимо.

– Да не сердитесь вы! Вы хотели вопросы. Спрашивайте.

– Ладно. Кто вам эта девочка?

– Друг. Серьезно. Странно, да? Она хороший человечек, вы не думайте.

– Она постоянно живет в интернате?

– Теперь да.

– Теперь?

– Раньше приходила-уходила. Там на выходные отпускают. А потом… мать у нее померла. Есть тетка, но она такая… особо не озабочена.

– А что с матерью?

– Сложный диагноз, знаете. Запущенная депрессия, что-то еще с сердцем… я в терминологии не силен.

– От депрессии умирают?

– Не думаю. Но от того, что шагают из окна девятого этажа, – запросто. Простите.

– У вас в школе считается нормальным, когда нездоровый ребенок сидит в Интернете до ночи?

– В нашей школе дети не сидят в Интернете. Только некоторые и только под присмотром. Но Лизе можно. Это я принес ей телефон. И не смотрите так, пожалуйста. Это всего лишь телефон, а не кило героина.

Иван усмехнулся. Саша поежилась.

– Почему она написала мне?

– Потому что в вас влюбилась.

Саша поперхнулась чаем.

– Да не волнуйтесь вы. Я же не говорю, что влюбилась… в таком смысле. Просто полюбила вас, понимаете? Так думаю, что по фото. Я посмотрел, ава у вас классная.

– И часто она так… влюбляется?

– Не очень. Четвертый раз.

Очитков замолчал, почесал пиратскую бороду, заглянул в пустой пластиковый стаканчик. Как будто решал – говорить ли что-то важное, достойна ли этого Саша?

– Есть одна женщина… старенькая уже, нянечкой у нас работает. Еще есть Мурзик, это мальчик такой, но там… все сложно. Он младше ее, понимаете? И он не большой охотник поговорить. Ну… и я. Простите, сколько вам лет?

Саша, уже начинающая привыкать к диковатой манере разговора, машинально отозвалась:

– Тридцать один.

– Мне было тридцать, когда впервые уехал из Воркуты. А до этого и не был нигде. Родился, учился, женился… тьфу, ерунда все это. Знаете… скажу, чего уж там… был один период, когда все было хреново. Очень хреново. И я подумал, – Иван покрутил стаканчик, снова заглянул, не появилось ли там чего, поставил на место. – Подумал – все зря. Ни к чему, понимаете? Бывало у вас такое? Да бывало, конечно, у всех бывает… Ну, вот. А тут эта Лиза. Только не как с вами. Она ко мне в коридоре подошла. Обняла и поцеловала. Просто так, понимаете? А потом мы разговаривали… Ну, как? Она в основном, конечно, говорила. Типа, какой я хороший и замечательный и вообще лучше всех. Глупости такие… Но после этого как-то все пошло, знаете. С мертвой точки сдвинулось. Как будто меня достали из холодильника и выставили на солнце. Вот примерно так. Она действительно хорошая девочка. Малость навязчивая и, ясное дело, с прибабахом, но хорошая. Не обижайте ее, ладно?

– Да я и не собиралась. Только… о чем с ней говорить-то?

– Да о чем угодно! – воодушевился Очитков. – О себе рассказывайте – куда ходили, что купили, что ели. Все проглотит. О ней самой спрашивайте. Да это вообще неважно! Скажите, а я выгляжу совсем дураком?

– Не совсем, – улыбнулась Саша. – Пожалуй, мне пора.

Телефон в сумочке тихо тренькнул. Пришло сообщение. Она знала – от кого.

7

«Сейчас, я смотрю свои – старые рисунки. Что, я рисовала в 7 лет. Они все такие яркие! И письма, что я писала – в 7 лет. Я писала, там, „как красиво жить“. И меня порозила вот этот запись… Что я писала… 7 лет».

«Я пришлю вам сийчас рисунки вы, не ругайтесь но смиятся можно – они такие смешные…»

Куча ржущих смайликов.

Пауза.

Пошли рисунки. На первом явно принцесса – корявая, кривоногая, в огромной короне. Наверное, Лиза рисовала себя. Домик, рядом собака. За домиком что-то серое, бесформенное. Может, пролилась краска. Две фигурки – маленькая и большая. Лиза и ее мама? Саша зябко поежилась. Лиза рисовала нелепо, некрасиво. В семь лет так уже не рисуют.

Дальше шли разные люди – большие и маленькие, косые, кривые, пучеглазые… но с неизменными улыбками, широкими, как куски спелого арбуза.

Кто они такие, кем были для Лизы?

«И тогда я заплакала».

Написано было без ошибок, почему-то увиделось, кольнуло именно это.

«Почему? Что случилось, Лиза? Тебя кто-то обидел?»

«Нет. Обидила сама себя. Этого не будет никогда просто, я, пняла, что этого не будет. И все. Я опять плакать буду… Нет не буду. Вы же теперь есть. И Иван Борисович и тетя Таня и Мурзик. Я никогда не буду плакать потомучто вы со мной дружити, вы, самыи замечательные. Такие люди должны быть на земле (на Земле!!!) И еще!!! У меня!!! Есть тайна!!!»

«Лизонька, ты такое солнышко! Ты очень светлая девочка».

Саша тыкала по клавишам и понимала, что пишет не то. Какой-то тупой штамп. Но ничего путного в голову не пришло.

«Да, я, солнышко!!!» – радовалась Лиза, раскидывая свои запятые к месту и не к месту. – «Я хочу быть, сонцем. Чтоб меня кто-нибуть видел. И всегда улыбались… И хочу, быть сияющий!!!»

За окном висела глубокая ночь. Словно вырезали кусок черной замши и вклеили в проем. Под боком посапывал Женя.

«Спокойной ночи, Лиза. Ложись пораньше, а то не выспишься».

«Спокойной ночи милая милая милая моя. Вы ангел».

На экран прилепился стикер с облачком и выглядывающей луной. С минуту телефон голубовато светился на тумбочке, потом погас. Саша уснула моментально и легко.

Мурзик бегал по ярко-зеленому широкому лугу. Трава мягко стелилась до самого горизонта. Он был одновременно похож на Мурзилку из детского журнала и на резинового пупса из магазина игрушек. Один вид его внушал Саше ощущение легкой невесомой радости. Она сидела на заборе и болтала ногами. Ей тоже хотелось бегать, но она стеснялась. Ну как она будет выглядеть на этой бесконечно-зеленой траве, под солнышком? Это Мурзику хорошо, а она-то на каблуках и вообще… взрослая девка.

Потом пришла мама и стала говорить о том, что годы уходят, что этот Женя – тот еще хлыщ и толку от него не будет, что она ведет себя как дура, как дура, как дура… Саша закрывала уши руками, но все равно это слышала. Многократно повторенное слово окатывало барабанные перепонки болезненным прибоем. Ей нужно было кивать матери, нужно было выглядеть вежливой и заинтересованной, а хотелось смотреть на Мурзика. И она все вертела головой: туда – сюда.

А потом Мурзик скрылся из виду. На Сашу накатила злость. И она проснулась.

Женя возился на кухне. Проснулся, захотел есть, залез в холодильник, смешал и пожарил до черной корки все, что вообще технически смешивается. Бедняжка… Саша зевнула, свесила ноги, подобрала с пола маслянисто-шелковый комок халата. И потянулась за телефоном.

Иван Очитков: «Здравствуйте. Извините ради бога… У Лизы завтра день рождения. Просто поздравьте ее, если не трудно. Киньте какую-нибудь открыточку. Ей будет приятно. Спасибо».

«Хорошо. А не лучше ей передать подарок?».

К Сашиному удивлению, Иван ответил сразу, будто заранее ждал.

«Лучше не надо».

«Почему?».

«Будет слишком много прыганий и восторгов».

«Ну и что? Разве это плохо?»

«Не знаю… Делайте, как считаете нужным».

– Са-шень-ка!

– Одну минуточку… У, какой запах! Вкусняшка!

Пахло жареной колбасой и луком. И где это, интересно, он раздобыл колбасу с утреца?

«Что она любит? Может, мечтает о чем-то?»

«Ну… не знаю. Да она всему будет рада, любой ерунде. Вы же ее знаете».

Нет, не знаю. Тупой Иван. Саша швырнула телефон на подушку и отправилась навстречу жирам, углеводам и канцерогенам.

8

После третьего магазина Сашу охватило отчаяние. Все было совсем не то. Она уже перебрала чертову кучу мягких игрушек, одежды и бижутерии, облазила книжный отдел, перенюхала все духи, годящиеся юным девушкам, заглянула даже в зоомагазин… Ничего, никаких идей.

В телефон заглядывать не хотела. Боялась сообщений. Знала, о чем они. Знала так, будто не было никакой сотовой связи, а была другая – из мозга в мозг, прямо сквозь вспыхивающие синапсы нейронов. Вот Женя – не прочь встретиться, не прочь развлечься. Вот мама, отложенная на потом, обиженная. Лиза Воробей, задыхающаяся от восторга и любви. Любви ли? Да что она в этом понимает – несчастная девочка, ученица восьмой категории, бегущая вприпрыжку меж румяных рядов смайлов и алых сердец? И этот Иван еще…

Из-под ног разлеталась вода. Коленки стеклянно подмерзали. Саша быстро шагала мимо разукрашенных манящих витрин, спешила домой – к лифту, теплу и хрустящим простыням. Ну их всех! Обойдутся без нее. Открытка так открытка.

А на углу вдруг остановилась. Перед ней стоял небольшой цветочный магазинчик. Саша уверенно толкнула стеклянную дверь.

«Я написалла стихи!!!

Только они нескладн ну да ладно. Иван Борисович, писал, сказал зато, от души!!!

Хотити вы хотите?»

«Да, конечно!»

Сердечко. Зажмурившийся от удовольствия котенок.

«Только пока я написала про себя, а потом про вас, обищаю)))».

«Хорошо. Я уже хочу почитать».

«Крылья появились у нее.

Она могла летать.

Ей хотелось поддержки, чтоб взлететь еще выше.

Трудности ей давали не легко.

Но она улыбается)

Она верит.

У нее смех, слышатся везде.

Не надо ей врать в лицо.

Она тоже чувствительная.

Она любит танцевать,

Любит получать удовольствие.

Она понимает людей.

Ей всех жалко.

Но она очень сильна».

Комок в горле. Саша провела пальцем по монитору, словно пытаясь стереть.

«Нукак вам?»

«Замечательно. Ты чудо, Лиза. Ты прекрасная девочка!»

«Вам правда понравилось?!!»

«Очень».

«Ура ура ураааа!!! Вы знаете, вы понимаете меня и когда трудно тоже. Даже когда меня кто обидит, я вить всегда помню о вас».

Саша медленно ехала по полупустым улицам. По обе стороны тянулись многоэтажные дома, сотни и тысячи окон – голубоватых, ярко-желтых, пестрых, алых, золотых… и совершенно черных, будто закрытые глаза, будто закупоренные норки. Сашу обгоняли машины. Она видела, как их красные огни тают впереди. Над Сашей проносились фонари – на одной улице они были холодными и неприятно яркими, на другой – желтыми, как керосиновые лампы. По лобовому стеклу стекали ледяные капли.

Саша почти ненавидела Лизу.

Ночью клен поскребывал ветками по стене. И как только они до сих пор не стерлись, эти ветки? Столько дней и ночей биться о серые кирпичи… Не спалось. Тренькал телефон. Нет. Сдохни, пластиковая тварь, не тревожь, не выворачивай наизнанку. И зачем только придумали тебя со всеми этими сетями и хрен знает чем еще…

Ветки жалобно, тонко стучали по камню, будто лезли все выше и выше, бессмысленно тянулись до окна…

Саша резко села и зажгла свет. Подумала, что зря все-таки не позвала сегодня Женю. Прошлепала на кухню, распахнула холодильник и злобно прищурилась. В белоснежной светлой пещере дружно и скучно обитали йогурт, огурец, авокадо и сыр тофу. Скукота. Жаль, что колбасы после Жени не осталось. Саша подъела тофу. Потом нацедила в чайную чашку красного вина и уселась прямо на стол.

На секунду захотелось распахнуть окно и закричать прямо во тьму, в ночь, в замерзшее дерево: «Довольно! Оставьте меня в покое! Вы все, кто крадет время и отнимает покой, уйдите прочь! Уйдите!»

Но она не закричала. Только плеснула еще вина, посмотрела в вишневую муть и выпила одним долгим глотком.

9

«Александра… Простите, но вам надо быть на дне рождения у Лизы. Обязательно. Все понимаю – работа, время, дела, но… пожалуйста!»

У, приехали. Божежки ты мой, а сообщений-то… И в основном от Лизы.

«Знай, ты самая классная!

Такую не где не найти…

Твои глаза блистят, от радости.

Я не видел, таких глаз сияющих – не где…

Ты, ангел мой…

Навсегда…

Ты, сделала мою жизнь еще светлей…»

«Это я сочинила про вас! Вам понравилось?!!»

Саша потерла переносицу и стукнула туркой о плиту. Это уже выходило из-под контроля и никуда не годилось.

«Стихотворение замечательное! Лиза, спасибо тебе огромное!»

«Вам правда понравилась? Я писала ночью и шел дождь. Я обожаю дождь. Я танцую под дождем, хотя бы и внутри в окно же, все равно видно…»

Лиза все писала и писала, а у Саши холодели руки. Она боялась главного вопроса.

Лиза порабощала ее. Она давила, оглушала своей нелепой влюбленностью, своим обнаженным маленьким сердечком, неуместными восторгами, ошибками и запятыми. И вопрос вырос, нарисовался черными пикселями, завис над Сашей дамокловым мечом.

«Моя милая милая милая, буте со мной сигодня. У меня будет день рождения!!! Это счастье! Это радость и я вас всех пригдлашаю».

«Приходите я вас очень люблю просто согреть хотелось и, быть с вами всегда!»

Не отвечать. Не отвечать никогда.

«Я постараюсь, Лиза».

Саша вздрогнула от шипения за спиной. На идеальную поверхность плиты выливался закипевший кофе.

А Лиза Воробей все слала восторги, котят и сердечки. Лиза была счастлива. Саше хотелось завыть.

«Я заеду за вами», – написал Иван.

Не вопрос. Утверждение. Типа – а как иначе-то еще? Заеду, и кранты.

«Я приеду сегодня», – написал Женя.

Ага. Замечательно. Сашу прошиб мелкий психический смешок.

Полчаса потребовалось на организацию отгула. Полчаса, о господи! Она врала в трубку, перебирая в руке ключи, поскребывая ногтями по кожаному брелоку и пялясь в размытую акварель стекла. А ее машина стояла посреди двора, как маленький домик. Вдруг припомнилась эта игра – «Я в домике!». И сразу такая прелесть – никто не докопается.

А потом появился Иван Очитков. Приехал на такси.

Саша почему-то была уверена – так и будет, нет у него никакой машины, даже самой помойной. Живет себе в какой-нибудь занюханной комнатенке, снимает ее на последние гроши, кутается по ночам, потому что в окна дует…

Оба молчали. Саша сжимала в руках большую коробку. Иван не спросил – что там? Просто сидел рядом – хмурый и какой-то пришибленный, поглядывал словно сова из своей бороды, из мохнатого шарфа. Саше было жаль его, но одновременно хотелось ему врезать. Вот прямо так – ни с того ни с сего. Она и уверена была – он и рукой не пошевелит, так и будет сидеть.

Приехали.

Здание стояло посреди маленького парка. Саша достала было пластиковую карту, но Иван опередил ее, сунув таксисту смятые купюры.

И они пошли. Саша начала волноваться еще в машине. Теперь же ее просто заколотило.

– Да нормально все, – подал вдруг голос Иван. – Все путем, поверьте. Это ненадолго.

– Так заметно, что меня корежит?

– Да за версту. На самом деле, я же понимаю… Александра, вы это… Она хорошая, честно. Просто побудем немного, чаю попьем. Пойдемте вон туда.

Он слегка потянул ее за рукав.

– А мы разве не в школу?

– Нет, ну что вы. Там уроки и вообще пропускной режим. Строго все. Нам Татьяна Сергевна поляну накроет. Она сама предложила – подсобка, удобно.

– О господи. Тетя Таня?

– Ну да, – Очитков вдруг тепло улыбнулся. – Мурзик тоже будет. Он странный. Вы не пугайтесь его, если что. Он такой… любит попугать.

– Мурзик?..

– Такой мальчик, сами увидите, – Иван призадумался. – Вообще-то он Муртаза, но это мелочи, вы же понимаете?

– Наверное, понимаю.

– Ну, все. Пришли.

В комнате висели вельветовые занавески – на окне и по всем стенам. Почему-то Саше четко врезалось в память – навсегда, будто вышилось яркими нитками, – потертый сиреневый вельвет, мягкий, старый, какой-то виновато-убогий. На столе стояла миска с фруктами, жареные куриные ножки, нарезанный хлеб, ветчина и сыр. Торт тоже был – стоял под прозрачным пластиковым колпаком, матово отливал красными вишенками и шоколадными завитушками. Было мило, но не очень-то празднично.

Тетя Таня оказалась как раз такой, какой представляла ее Саша, – толстой до припухлости, безмерно доброй и до смешного глупой. А вот Мурзика Саша действительно испугалась. Как только она переступила порог комнаты, он выскочил из угла странным темным зверьком, завыл, затопотал ножонками, а потом бросился на пол и принялся обнюхивать Сашины ботинки.

– Ну, Мурзя, ладно, тихо, тихо… Нельзя так на тетю, нельзя… Ты ж хороший мальчик. Кто у нас хороший мальчик? Мурзенька, ага!

Тетя Таня подняла его, погладила, прижала к животу и сунула яблочко. Мальчик успокоился, замолчал. Только глядел странно – вытаращенные черные глаза, казалось, прошивали насквозь, холодили.

– А сейчас Лизанька придет. Мурзя Лизу ждет? Ну, покажи-ка, как ты Лизу ждешь?

– Аж-ж-ж-ж!!! – заверещал мальчик и принялся прижимать руки к груди.

Саша не понимала, что она тут делает. Не понимала от слова совсем. Эта Татьяна Сергевна, похожая на старую корову, этот несчастный мальчик, дикий как неведома зверушка…

Иван Очитков стоял, сцепив пальцы, снова убийственно-отстраненный и хмурый. И занавески эти, у них даже цвет какой-то безумный. Безумное чаепитие. И никакого веселья.

– Я позвоню Лизе, – резко сказал Иван.

– Да у нее уроки…

– Ничего, отпросится. Там в курсе.

Он вышел в коридор и прикрыл дверь. Мурзик все смотрел на Сашу своим дикими нечеловеческими глазами. Тетя Таня раскладывала конфетки.

А потом послышались шаги, возня, смех…

Лиза влетела словно ветер. Она ворвалась в облаке воздушных шаров, с большим бумажным цветком в руке, в яркой футболке с блестками. Саша не успела опомниться, как Лиза кинулась к ней. И было много слез…

Как она плакала, как прижималась, как целовала одеревеневшие Сашины руки… А до лица дотянуться не могла, хотя и вставала на цыпочки, поднимала счастливое зареванное лицо. А когда Саша, наконец, сообразила, что нужно сделать – наклонилась, нарисовала улыбку, – Лиза уже оторвалась, отошла на шаг, снова вернулась, посмотрела близко-близко, потрясла головой, словно не веря…

– Какая же вы милая, милая… Вот такая, какую представляла! Именно такая, как хотела. Вы мне сегодня снились. Ой, я такая счастливая!

И она закрыла лицо руками, задрожала.

– Аж-ж-ж!!! Р-р-р-ры!!!

Мурзик выполз из-под стола и обхватил ее ноги. Лиза опустилась на пол и уткнулась головой в его черный жесткий затылок. Она гладила его, плакала и смеялась. Ребенок сначала тоненько пищал, потом совсем притих и закрыл глаза – Лизу он понимал и любил.

– С днем рождения, Лиза.

И еще долго-долго ночами, утопая в свежей хрустящей постели, Саша пыталась понять, что же тогда напугало ее больше всего. И поняла. Она боялась, что Лиза не выдержит наплыва чувств, не справится с эмоциями. И тогда она сломается. Саша так и представляла – еще чуть-чуть, и в Лизе лопнет натянутая до немыслимого предела тонкая струна. И тогда… Вот оно, самое страшное. Саша не могла вообразить, что случится после.

А как Лиза открывала коробку… У нее же руки тряслись! И такие тонкие у нее были пальчики, а ногти все обгрызенные, страшненькие…

А в коробке были бабочки. Много-много. Большие, яркие, ручной работы; можно вешать на стены или цеплять на леску к потолку, чтобы они покачивались посреди комнаты, словно живые.

Именно тогда стало особенно страшно. Лиза от восторга перестала дышать. Открыла рот, хватала воздух, судорожно выдыхала…

– Лиза! – подскочил Иван.

– Ой, как это… Как же это… Милая моя! Красиво как!

Слова полились, заблестели слезки. И всех сразу отпустило.

А дальше Саша помнила плохо. Как будто вместо чая ей поднесли чистого спирту. Хотя это, конечно же, был чай – она отлично помнила, – она сама вытаскивала из чашки один за другим дешевые пакетики-пирамидки с крепким смородиновым вкусом, и они оставляли бурые разводы на блюдце.

Она не помнила, о чем говорили и говорили ли вообще. Руки Лизы, постоянно теребящие Сашины пальцы и колени, обжигали, не давали сосредоточиться, мешали. Любовь Лизы, безумная, всепоглощающая любовь, ослепляла, не оставляла места, страшно смущала и сковывала.

Саша не знала, что ей еще сказать. Она не знала, как себя вести с этой странной доброй восторженной девочкой. Она никогда не водилась, не имела никаких дел с такими людьми. А тетя Таня все подливала чай. А Мурзик свернулся калачиком на диване и уснул.

И в какой-то неуловимый момент Саше пришло понимание: то, что здесь творится, – хорошо, правильно. Как будто все это как надо – и глупая тетя Таня со своими куриными ножками, и мрачный Очитков, который даже не пытался казаться веселым, и этот Мурзик. И Лиза. Все правильно, потому что это правда. Что они такие, какие есть.

На прощание Лиза порывисто прижалась, обхватила Сашу руками. От ее футболки пахло детским потом, фруктовым дезодорантом и лимонадом. А под футболкой трогательно вздрагивали тонкие ребра и лопатки.

– Скажите, а вы любите меня? Хоть немножко?

– Конечно, Лиза, конечно, люблю.

Ну и пусть так. Пусть слово родилось, словно недоношенный еж. Но ведь родилось, задышало.

– Спасибо, спасибо, спасибо!

И снова – чувства взахлеб, слезы в глазах, порывистое дыхание.

Как страшно.

10

Синий вечер опустился на город. В прозрачном холодном воздухе любой предмет, ветка, здание, человек обретали четкий фиолетово-черный контур – фиксировались, становились иными, нездешними. Саша подумала, что так выглядит замедленное время.

– Пошли в кафе, – сказал Очитков.

– Разве мы на «ты»?

– Теперь да. Придется. Теперь вроде как кумовья.

Саша думала, что кафе будет похоже на то, недавнее, – с клеенками и пластиковыми стаканами. И была рада, что ошиблась. Тут хотя бы было уютно и не убого.

– Пьешь водку?

– Вообще-то нет.

– Вообще-то да. Но редко и стыдно, так ведь? Давай, чего уж. Сегодня надо.

Саше вдруг стало решительно все равно. Она чувствовала странное опустошение и усталость.

Выпили. Закусили. Помолчали. Иван налил еще. Саша чувствовала, как стремительно пьянеет. «Меня развезет, как восьмиклассницу», – подумала она. И тут же: «Ну и похрен». Со стойки звучала Don't Speak. Саше нравилась эта песня – под нее хотелось медленно двигаться, уткнувшись носом в мужскую рубашку.

– Она скоро умрет, – тихо сказал Иван.

– Чего?

– Чего слышала.

– Да ну… Фигню какую-то несешь.

– Эндомиокардиальный фиброз. Так вроде правильно называется. Дело времени.

– А… а че это? – Саша потрясла тяжелой головой.

– Это не лечится. У нее не лечится. Операцию она не перенесет. Так врачи сказали. Я сам ездил везде, узнавал. Сказали – генетика, сказали – обостряется. Козлы.

– Господи… И когда?

– Скоро. Давайте выпьем еще.

– Бли-ин… Иван, да как так-то?!

– Пей, Саш. Все так. Я потом отвезу тебя.

Она смутно помнила, как ехали в такси. Потом вырубилась. Очнулась уже на диване. Ну, как очнулась… просто по-тюленьи, носом набок, лежала на животе и слышала разговор в коридоре – как сквозь вату.

– Да будь ты человеком! – громко говорил Иван. – Ну хреново же бабе, ты че, не видишь?

– Я все вижу, – холодно и спокойно, Женька.

– Да ни хрена! – Зря он так, слышно же, что голос нетрезвый, тягучий, как теплая жвачка. – У нее, может, горе. Она, может, переживает.

– Ага, ну да, ну да.

Вот сука! Сказать бы ему, какой он сука. А Иван все разорялся, все тащил его в дом. Боже, как стыдно… И Саша снова вырубилась, провалилась в темноту, как в теплую ванну.

Иван гремел посудой на кухне. Голова совсем не болела, даже удивительно. Саша обнаружила себя в постели, в тех же брюках и блузке, в которых ходила на день рождения. В окно светило солнце. Из приоткрытой форточки тянуло сырым и свежим воздухом, старыми листьями, дождем, землей.

Господи… Вот так возникнуть, а потом исчезнуть… Ну почему все так? А как иначе? Что со всем этим делать, как жить дальше, как нести, куда нести?

Телефон, ну конечно…

«Я могу, писать тебе вечно

Могу, сто раз звонить

И только бы услышать

Родной голос

Мне кажется, я слышу твой голос везде.

И когда, я плакала.

Ты сидела рядом.

Так, тихо.

И когда, что – что случилась.

Мы все переживали.

Друг – за друга.

Я помню – яркие моменты.

Я вспоминаю с улыбкой все.

Просто – спасибо что ты у меня есть

Мама…»

Саша резко соскочила с кровати. Картина выстроилась вмиг, пронзила, зазвенела в мозгу…

– Иван!

Он возник в проеме двери. По черным кругам под глазами Саша поняла сразу – не спал.

– Дай мне свой телефон!

– Э… зачем?

– Дай! Быстро! Свой! Телефон! Пароль, Иван, черт тебя порви!

«…К сожалению мой папа не все люди добрые. Но добро побеждает зло. Есть, люди которые, настолько мудрые и добрые. Они не пройдут мимо, оно помогут… Вот она такая. И дают людям поддержку. В жизни всякое что случается…»

«Вот хочу сказать тебе папа. Пойми она ведь такая как свет как, солнце. И пожелей. Бывают у человека, накопят обиды. И большей она не доверяет не кому. Мама ведь такая я все правильно говорю. Она такая как хотела я…»

«Таких людей, очень мало.

Как она.

Она очень добрая».

Саша рухнула на постель, сжимая чужой телефон вспотевшими руками. Иван стоял, хмуро и напряженно вжавшись в стену, став меньше.

«Она такая! И это я я я нашла ее…

Наверно приходит трудности…

И улыбка у сверкает как салют!

Когда она светиться, становиться все по-другому.

Кабуто (счастье) пришло.

А когда идет по ступенькам – шикарном платье…

И туфли – слышно из далека.

Буто волшебница спустилась!

В глазах у нее яркий свет!

Буто не боло не когда обид…

И не боло трудностей.

Просто человек)

Любит всех людей…

По коридору, она идет…

Пальто на распашку.

Идет улыбается

Наша мама)

Мой стих…»

– Иван, ты ведь все знал, да?

– Наверное, да.

– Почему ты сразу ничего мне не сказал? Какого лешего! Ты ведь все знал! Все знал!

– Знал. Да успокойся ты.

– А тетя Таня? Она…

– Бабушка. Должна же быть у человека бабушка. Такая – с пирогами, с курицей, ласковая. И братик. Чтобы заботиться, чтобы защищать от всего света, ну и играть с ним… нужен же братик. А кто еще-то, кроме Мурзика? Кому еще нужна ее любовь? Саша, Сашка, ну что ты… Да, не говорил. Думал, испугаешься. Думал, скажешь – ну вас всех на хрен, уроды. Ты вон какая… Где я, и где ты… Она же так решила. Она придумала нас, понимаешь? Она сама нас создала, нарисовала, намесила. Больше ничего же нет у нее. Даже и жизни почти уже нет. Ну, Саш. Ну, ненадолго. Ну, пожалуйста.

Саша плохо соображала. Она сидела на кровати, закрыв лицо руками.

На деревьях пушился иней. Хотелось увидеть снегирей. Сашу всегда они умиляли – жирненькие яркие пусяки с пренебрежительно-важными взглядами. Но снегирей не было. Удивительно безлюдный парк утопал в снегу, а снег этот был до безумия чист и свеж.

– Был вчера у Татьяны Сергевны, – сказал Иван. – Плачет, конечно, чего там. Теперь вот Мурзика забрали.

– Куда?

– Куда-то родители увезли. Сами живут где-то у черта на рогах, в какой-то, мать их, пустой степи. Чего им там ребенок?

– Да ладно, может, там ему лучше будет.

– Может, лучше, ага.

– Скучаешь?

– Да как-то все… – Иван почесал бороду, скривился. – Хреново, конечно.

– Хреново.

– А с другой стороны, не знаю прямо… так, знаешь, иногда проснешься и думаешь – здорово. Может, кофе, ты как?

– Можно и кофе. А ты снегирей не видал?

– Рано им еще. К февралю подтянутся.

– Значит, скоро… И у меня так… ну, когда проснешься.

Дорога была белой-белой, такой, что слепило глаза. Снег казался добрым и теплым. Он мягко искрился, будто светился изнутри миллионами белесых радуг.

«Если меня не будит, рядом. Знай: я тебя сильно-сильно обнимаю… Нарисую, картину, чтоб только увидить улыбку. И видить как глаза блистят… Мне не совсем не важно – какая у тебя внешность, я люблю тебя люблю такой какая ты есть. Не грусти… Ты светлый, солнечный, сияющий, волшебница, а главное ты даришь радость. Мама моя мама ты самая – самая!! Если ты приходишь уставшой – послушай прикрасную музыку! Или прогуляйся! Ты только не грусти, ты только напиши – я отвечу тебе с позитивым!»

«Не хватает, такого слово: ты самая лучшая, а что про тебя говорят – они либо завидуют, либо бояться тебе это сказать».

«Я люблю, больше видеться с человеком. Никогда, не забывай его. Вот ты и папа. Такого человека который дарит тебе счастье. А то, мало ли. Больше и не увидишь, его».

«Лес, покрыт снегом

Снежинки, падают на землю…

Ветер, дует…

Не слышно…

Приходит, вечер.

На домах, загораются

Свет…»

Это были последние сообщения. Внизу повисла серая строчка: «Лиза Воробей была в Сети тридцатого ноября».

Медянки

1

– Ненависть – она как скрип пенопласта или как малина с клопом. Вот бывает, что где-то чешется, а ты не можешь почесать. Или когда в кроссовке острый камень. А надо бежать, некогда вытряхивать. Или когда идешь голодный и видишь, что человек ест пирожное.

– Нет, это уж зависть.

– А завись тоже ненависть. Когда мы завидуем кому-то, мы ненавидим.

– Это нет.

– Да. Да! Вот ты кому завидуешь?

– Наверное, никому.

– Так не бывает. Все завидуют. А если ты говоришь, что не завидуешь, ты либо боишься сказать, либо лентяй.

– Кого мне бояться-то? И почему лентяй?

– А вот почему. Это как работа, только в голове. Где-то внутри работают маленькие клеточки и заставляют понимать – этот вот человек плохой, а этот ниче так… Все. Забили. Ни фига ты не понимаешь.

– Эй! Ты куда? Ты че это?

– А ниче!

Он шел и бил палкой по траве. Травинки сухо надламывались, с них сыпались мелкие листья и бледные цветы.

У поворота рос репейник. Он вылез из земли давно, и вот уже сто восемнадцатый день встречал солнце. Его нижние листья обтрепались, верхние вытянулись, а те, что посередине, растопырились на полметра с каждой стороны. Верхушку объедала целая колония черной тли, но репейник все равно собирался цвести.

Мальчик ударил палкой. Сизые гроздья нераскрытых цветков дернулись, но не сломались. Ударил еще. Слетевшая вниз палка криво разорвала два лопуха. А голова с сизыми бутонами все качалась. Но мальчик ударял ее, ударял, палка свистела, а по грязным щекам катились слезы.

И цветы упали в дорожную пыль. Как будто маленькие розы в коконе паутины.

Мальчик ушел, не оборачиваясь. А репейник остался. Рваные листья сбились, взлохмаченный обломок стебля источал терпкий запах. Кто его знает, что они чувствуют, эти растения? Живут себе да живут.

На дорогу вышла кошка. Она посмотрела на репейник, втянула носом воздух, попробовала на вкус зеленую боль, травяные слезы, медленно, словно молясь неведомому богу, умылась. Вечер принес ей грусть.

2

Мальчик ел жадно, торопливо.

– Успокойся. Никто за тобой не гонится, – сказала мама.

Он посмотрел на нее так, как смотрят зверьки в зоопарке, – послушно, обреченно, но свирепо. Она вздрогнула.

– Ешь, ешь давай…

Потом он лежал, отвернувшись к стенке, тихо-тихо. А она сидела рядом. Он делал вид, что спит. Она делала вид, что верит, что он спит. Плечо торчало из-под одеяла – худое и костистое. Она склонилась и поцеловала его – легко, как бабочка коснулась.

Тут-то он едва не спалился – так захотелось ее обнять. Не уходи, не уходи! Но он лежал тихо.

И она ушла. Когда где-то бесконечно, недостижимо далеко скрипнула калитка, он подтянул ноги к груди и весь затрясся в слезах.

Ненавижу-ненавижу!

А она шла вдоль сумрачных кустов, и сиреневая полоса неба догорала за холмом. От реки тянуло свежестью.

– Привет, – позвал голос.

– Привет.

Сиреневые облака наполнились чернилами. Деревья потемнели, зашуршали. Там, за границей парка, мерцали желтые окна, фонари озаряли дорожки, а тут было сумрачно и тепло.

Они сидели, прижавшись друг к другу, сцепившись руками как маленькие. Молчали. Оба соскучились. В этой тоске друг без друга чуялось что-то собачье, животное.

Вот ведь какая штука… вроде в жизни и удивляться нечему. Все, казалось бы, случилось. Ан нет. Но ни у того, ни у другого не было еще такого животного родства, когда человек рядом словно часть твоего тела. Как нога, глаз или почка. Ведь можно жить без одного глаза или без одной ноги? Можно. Но неудобно. А тут… вот ведь оно как – нога появилась.

– Сказала ему?

– Ага.

– И чего он?

– Молчит. Сегодня так глянул на меня, прямо – ух! И опять сидит, ест.

– Ничего, привыкнет. Я ж не враг.

Обратно шли вместе. Город спал. Спали черные деревья. Калитка скрипнула тихо, неохотно. А в глубине теплого дома, за слоями стен, вещей и темноты, лежал тот, кто считался спящим. Про него сейчас, конечно, забыли. А он не спал, смотрел в угол, и усталые глаза делили тьму на желтые круги.

3

– Вот будет двенадцать – из дому уйду.

– Ну и куда ты пойдешь? Дома нет, денег нет.

– Не знаю. Может, к бабке уеду.

– Она же у тебя пьющая.

– Сегодня пьющая, завтра непьющая.

– Ага, счас.

– Да иди ты.

– Да сам иди.

Они сидели на бревне и швыряли камешки в лягушек. До берега было метров пять, а лягушки были быстрыми, маленькими и землистыми, похожими на засохшие козявки. Они резво прыгали в сторону воды, а допрыгав, тут же исчезали, растворялись в теплом зеленоватом супе.

– Один фиг в них не попасть.

– А вот так?

Целая гроздь мелких камней свистнула в воздухе и прошуршала по бережку. Лягушки бросились врассыпную. Лишь одна замешкалась, сбилась с ритма прыжка.

– Попал! А вот тебе еще…

Камень не попал. Упал рядом.

– Дурак ты.

– Че?

– Че слышал.

Замолчали. Над водой острыми стрелками носились стрекозы – оскорбительно неуловимые, непонятно невесомые.

– А вот с фига ли ты на него взъелся? Мама говорит, он хороший.

– Вот и взяла бы его себе. Если такой хороший.

– Не, ну серьезно. Говорят, он раньше в заповеднике работал.

– Вот там бы и оставался. Убогий, блин.

Мальчик сплюнул в траву и уставился на друга. И неожиданно понял, что друг его необыкновенно глупый. Ничего в жизни не понимает. Читает книжки про корабли. И кораблей этих у него до дури и до потолка – на шкафах, на полках. А больше ничего и не знает. И лицо у него глупое как ватрушка. Даже удивительно, как эта сдобная дурость не стала заметна раньше.

– Ты чего смотришь?

– Так уж. Домой пора.

– Ну, пошли.

Врезать бы ему. Прямо в ватрушку.

– Ой, смотри! Вон. Змейки какие. Я их тут уже видел.

Змейки неподвижно лежали на камне – тонкие, блестящие, цвета красного кирпича. Одна будто почувствовала, что на нее смотрят, – приподняла темную треугольную головку и повернулась в сторону мальчиков. Другая, казалось, спала. Их спинки тускло поблескивали. Темные пятнышки походили на аккуратно приклеенные монетки.

– Ты куда?

– Сфоткаю на телефон. Тихо ты.

Он шел так медленно, как только мог. Помнил, что змеи видят только то, что движется. Тише, тише…

– Ты че, дурак? Они же змеи.

– Тихо!

Неподвижные глаза смотрели мимо него. Тонкий, как волосок, язык молниеносно появлялся, замирал и снова исчезал. Змейки не двигались. Рука полезла в карман. Нагретый теплом тела мобильник включился не сразу. Все движения – как во сне. Ах вы, непонятные змейки! Ну-ка, не двигайтесь. Задняя камера, режим «макросъемка»… Ближе, ближе… Боковым зрением он видел лицо друга – бледное, покрытое непропеченными веснушками. Заткнись и не вякай. А змейки не шевелились.

Большой палец опустился на экран. Щелк. Словно сломалась соломина.

Невидимый глазу прыжок. Боль.

– А-а-а!

Он кричал всю дорогу. Кричал и прощался с жизнью. Только палец и боль, больше ничего. Он точно знал, что умрет. Звал маму. Звал громко, позорно, на всю улицу. Яд змеи полз по крови прямо к сердцу. Когда он достанет до сердца, жизнь кончится!

– Мама!

А мамы не было.

И главное, так глупо все кончилось, из-за какой-то фотки.

Проклятые змеи, чтоб вы сдохли, сдохли! Не хочу умирать, не хочу, мне страшно, мама!

– Мама-а-а-а! А-а!

4

Когда-то человека назвали Тихоном. Жил себе Тихон, жил. Чуть пообтрепался. Разочаровался. Плюнул на все. Ушел в лес.

Мониторить численность глухарей тоже кому-то надо. А они красивые, глухари. И журавли на болотах, и совы, сидящие по дуплам, и простые сороки, и пугливые зеленушки. Он бродил по чащобам, ночевал в палатках и мок под дождем.

А вдруг нашел то, на что и не надеялся. И казалось – то ли мир перевернулся, то ли с глаз сняли защитные фильтры, то ли он просто тронулся умом.

С собой в новый дом взял только личное – зубную щетку, одежду и ноутбук. Взволнованно огляделся.

– Ну как тебе?

– Очень хорошо, знаешь… тепло так.

– Ну и славно. Располагайся. Я скоро приду.

Он уселся в кресло и начал привыкать, пропитываться домом. Хорошее место.

И тут теплую тишину взорвал безумный крик.

Первым вбежал рыжий мальчик с круглым лицом и вытаращенными глазами.

– А! Там! Это! Вы кто? Помогите, а!

Второго узнал сразу – такие же прямые черные волосы, такие же длинные ноги и руки, не перепутать. Мальчик, задыхаясь и подвывая, повалился на ковер.

– Что с ним?

– Змея укусила, вот!

– Змея?!

Тихон похолодел, застыл на секунду и кинулся на пол к мальчику.

– Где?

– Да палец, палец!

– А-а-а! Умираю, я умираю! Мама-а-а!

Опасно укусить могла только гадюка, Тихон это знал. И знал, как выглядит ее укус.

– Какая змея? Как выглядела?

– Не знаю! Там! – по веснушкам лились слезы.

– Серая? Черная?

– Нет. Красная такая… с коричневым. Их там две было.

– Красная… – Тихон туго соображал. – Принеси аптечку из машины. Быстро! Там открыто.

5

На оранжевом небе висело красное Солнце. Оно медленно уходило под землю, и можно было тысячу раз слышать про то, что Солнце – огромный шар, а Земля – маленькая планета, а все равно верить как в детстве: красное Солнце проваливается в черную землю. Ложится спать.

Веки тяжелели, тоже тянулись к земле. Лоб пылал. В животе до сих пор тихо и ритмично подергивались отзвуки долгой истерики.

Справа сидела мама. Она обнимала за плечи, дула на горячую голову. Уйди, уйди, уйди, не надо, и без тебя тошно. Не жалей… уйди, уйди, уйди. Но он молчал.

Слева сидел тот, кто накормил его супрастином и промыл ранку.

И ведь о дурацком укусе говорили, о чем же еще!

– …медянки, это медянки…

– …не ядовитые, нет…

– …так странно… напугался…

– …медянки… медянки…

Лучше бы умереть. Тогда бы они поняли. Что поняли? Он закрыл глаза и сразу увидел красную змейку – треугольная голова, узкие глазки, высунутый дрожащий язык. Медянки, это медянки!

– Мама!

– Тшш… Пошли-ка спать.

Взгляд, брошенный на медно-красный круг. Ярость. Усталость от ярости. Усталость от всего и сама по себе. Ну и пусть говорят. Ну и пусть это Солнце уйдет навсегда. И пусть! Тяжелые веки наливались тьмой и становились прохладными. И он падал куда-то, а там были змейки, много змеек, и все тянули к нему треугольные головки. Медянки были все из меди, как роботы, они пришли его убить. А еще был друг, и он смеялся. А еще был этот…

Он вздрагивал и во сне сжимал мамину руку. А мама никуда не уходила. Она прилегла рядом и что-то бормотала.

В окно смотрели равнодушные холодные звезды. Тихон курил во дворе. Змейки уснули под камнем. Лягушки зарылись в ил. Темно-синие деревья шелестели над крышей, и были они до неба.

6

Он сложил в рюкзак нож, две петарды и спички. Подумал и положил куски пластмассы от старых игрушек – такая пластмасса воняет, когда горит. В банку из-под драже насыпал удобрения для маминых орхидей – все-таки яды. Долго рылся в сарае, пока не нашел дедовы рукавицы.

– Ты куда? – спросила мама.

– Гулять.

– Я же блины напекла!

– Потом поем. Я скоро.

А по дороге все думал, какое у нее было лицо. Наверное, злое. Она же пекла, старалась. Пусть теперь сами жрут свои дебильные блины!

Утро выдалось теплым, душистым, наполненным цветами и светом, переливающимся, дымчатым, медвяным. Утоптанная тропа гулко вторила шагам.

Медянки, медянки! – острое, как змеиный язычок, металлическое слово отбивало каждый шаг, пахло кровью при вдохе. Вы у меня узнаете!

Шелковистые камни пеклись на нагретом песке. На них подрагивала тень листьев.

Он долго ждал. Медянки-то, конечно, сразу сообразили, что к чему, головы из норок не высовывали. Мальчик потыкал ножом под камнем. Вытащил порошок и насыпал вокруг. Пригляделся. Вытащил петарды, засунул в норки. Чиркнул спичкой. Горячая сера отлетела, воткнулась прямо под ноготь. Ой. Снова чиркнул. Поднес к скрученным ниткам. Благоразумно отошел в сторонку. Взорвалось не сильно, сплошное разочарование. Ну, может, хоть задохнутся. И сдохнут.

Он еще раз проверил ножом щели под камнем и хотел высыпать остатки порошка в норки, как вдруг увидел дымок. И обмер. Последняя петарда не взорвалась. Огонь лениво пожирал нитку.

И вместо того, чтобы бежать, он тупо замер.

Бахнуло.

Обратно бежал без крика. Рука горела, боль пульсировала раскаленной волной. Он не плакал, нет. Еще чего, вчерашнего хватило.

Не было мамы! Да что ж это такое!

А этот сидел в кресле. Может, дремал, дрых, как суслик. В его доме. А потом сразу оказался посреди комнаты.

– Что с тобой?

– Ничего!

– А ну покажи!

– Ни-че-го!

И слезы полились в три ручья, затапливая щеки и рот. Рука горела.

– Черт! А ну давай руку!

Когда пришла мама, оба сидели смирно и смотрели в телефоны. Рука была умело забинтована.

Мама вздохнула и ничего не сказала.

А должна была сказать! А она просто утóпала в кухню. Вообще красота.

7

Голоса шли со двора, с розового, набитого мошками и пылинками воздуха.

– Это где, интересно, он медянок нашел? Сколько тут хожу, всего пару раз видел.

– Да что еще за медянки? Какие они вообще? – голос тягучий, будто бы и не мамин.

– Змейки такие.

– Вообще не ядовитые?

– Ну… кто как говорит. Бабка меня пугала – кого укусит медянка, тот до заката не доживет.

Он обмер за стеной, прижался щекой к прохладной раме. Дебил, блин! Так ведь закат-то был вчера!

– Тьфу на тебя!

В ответ – тихий смех. Ти-хон. Так этого хмыря зовут.

– Да они укусить-то не могут. А сами глупенькие, вроде ужей. Так-то они и есть ужи, только другого цвета. Я посмотрел, на пальце ни одной царапинки. Так уж… напугался.

Жгучая волна стыда. Ненавижу.

– А как же ты думала? Я бы тоже напугался. Твой-то еще смелый. Мне лет десять было, вот как ему сейчас, так мне друзья за шиворот лягушку кинули. Орал до луны.

Смех, плеск воды. Маме, видно, весело.

– А они прикольные вообще, эти змейки. Вот иди сюда, покажу.

– Да лучше ему покажи.

– Захочет, покажу. Пока не хочет, и не надо. Чего давить на человека? Такой стресс. Привела мужика, не предупредила толком – на тебе, привыкай!

Снова смех.

– Смотри-смотри! Смотри, какие головушки. А глазки! Таких ведь глазок у опасных змей не бывает. Говорю же – уж и уж.

– Как у мишки плюшевого.

– Ага. Не столбиком, а кругленькие. А спинка-то, спинка!

– На спине будто монетки.

Он ушел в свою комнату, свернулся калачиком на заправленной постели и не заметил, как уснул.

8

Он сложил в рюкзак нож, кусок проволоки и полбутылки водки из запасов дедушки. Что делать с водкой, не совсем представлял. Мало ли. Подумал и взял спички. Ладно уж, больше дурака не сваляет.

Утро обступило и ослепило. Ноги били тропу. Руки резали воздух.

Камни были согреты, и согрета была зеленая вода. Полоска черного ила обозначилась на песке – хрупкая граница на пути из одного мира в другой. А пограничники были слабыми – всего-то бурые лягушки.

Он разбивал норки ножом и все пытался отодвинуть камень. Но тот врос в землю, а земля приросла к нему. Они были едины – камень, берег и воздух.

И, наверное, эта зеленая вода тоже была с ними.

Водку вылил в раскуроченную норку. Понюхал из горла и с отвращением зашвырнул бутылку далеко в озеро. По воде поползли круги.

Он стоял и смотрел. На воду. На круги. На черную полосу. Стоял неподвижно и ни о чем не думал. Стоял так долго, что голова стала легкой, как воздушный шар, – сквозь нее продувал ветер и проходили неясные звуки – плеск, писк, жужжание, шелест.

И стал он как зеленая вода, как камень и как песок.

А потом увидел их. Медянки грелись на солнце. Кирпичные спинки, треугольные головки. Обе смотрели на него.

Он медленно пошел прямо на них.

А они не шевелились, и глаза их были удивленно-круглые, как у игрушечных медведей.

Медленно-медленно, как зеленая вода, как песок…

Тонкие языки пробовали воздух на вкус. Они и его пробовали, слизывали невесомые человеческие молекулы. И теперь это были их частицы, их улов.

Медянки.

Он резко протянул руку и схватил змею за голову. Вторая сразу исчезла.

А сами глупенькие, вроде ужей.

Круглые глаза уставились на охотника. В них не было страха. Вокруг блестящих черных зрачков искрились рыжие лучи. Как затмение…

Таких глазок у опасных змей не бывает… посмотри, какие глазки!

Змейка не шевелилась, она будто пригрелась в руке. Он положил руку на камень и медленно разжал ладонь. Змейка не уползала. Черные зрачки застыли. Рыжие монетки переливались на спинке.

– Ну, иди уже!

Сухое прохладное тельце. И никакие не ужи.

– Иди, я сказал! У-хо-ди!

Глаза. Неуловимо тонкий язычок.

– Ну, иди, – и шепотом: – Иди, пожалуйста…

Слезы смел ветер, высушили горячие лучи. Солнце пекло. Всю дорогу он собирал волю в кулак.

Один мужчина стоял у плиты и обжаривал лук. Другой вошел, помялся в дверях, оттянул пальцами ворот майки.

– Я это… чего хотел спросить… Медянки сами норки роют? Они ведь могут жить без норок? Ну, хотя бы недолго…

Duae Dimensiones

1

В просторном коридоре тянуло запахом свежей краски и сыростью мытых полов. Теплый сквозняк катал по полу шевелящиеся комья тополиного пуха. Кусты за окном покачивались, пропуская полуденный свет, на потертом линолеуме он превращался в ленивых солнечных зайчиков.

Родя посмотрел на зайчиков, потом на лимонную стену, поковырял болячку на коленке, вздохнул и слез со стула. Ему было скучно. Хотелось во двор, в сквер или хотя бы в свою комнату – в любое место, где можно хоть как-то себя занять.

Стараясь не слишком топать ногами, он дошел до окна, попытался заглянуть в него, но не достал до подоконника. Тогда он постарался влезть по батарее, но сорвался и оцарапал ногу – он был довольно круглый и неуклюжий мальчик. Стало совсем грустно. На секунду голову озарила счастливая мысль – а ну как потихоньку выйти и походить в незнакомом дворе? Раз уж мама не взяла карандашей… Нет. Мама расстроится.

Родя снова вздохнул и побрел по пустому коридору в ту сторону, откуда раздавались приглушенные голоса. Хоть какое-то развлечение.

– …ничего страшного, ему всего пять лет, в это время многое дети совсем не…

Шорох. Упала сумочка. Мама возразила – надрывно, громким шепотом:

– Но он-то рисует! И еще как! Вот… и вот… видите?

– Да…

– Вот! Я же…

– Действительно, интересные рисунки… Ходит в студию?

– Нет! Он сам, понимаете?

– Вот этот зверь…

– Тигр.

– Да. А это динозавр. С ума сойти, будто смотрят с бумаги… Почему вы мне раньше не показали?

Мама завозилась. Родя знал – она не очень-то любит показывать эти его рисунки. Всякие домики, экскаваторы и деревья – да, сколько угодно. Но животные… Родя их и сам не любил показывать. Он риcовал их, потом убирал в коробку, а коробку засовывал под диван.

И только иногда, очень редко, в особо теплые вечера, когда на кухне пахло пирогом, а мама смеялась, а папа что-то рассказывал…

– Слушай, Родьк, может, покажешь, а?

– У-у.

– Да ладно тебе… давай.

И они смотрели, медленно перебирая. И всё затихало. И мама поджимала ноги и делалась похожей на девочку. А у папы смешно приоткрывался рот.

Фиолетовый кот подмигивал хитрым желтым глазом, гуашевые волки угрюмо бежали по голубому снегу, толстые цветные птицы покачивались на алых ветвях и мудро кивали маленькими головками…

А они сидели втроем, и было им хорошо и уютно.

А теперь мама принесла коробку сюда.

Он рисовал, сколько себя помнил. Вернее, помнил себя с тех пор, как начал рисовать. Он был странный мальчик – толстый, малоподвижный и нелюдимый. Он не умел дружить, мало говорил и никогда не шумел. Везде, где бы он ни появлялся, он садился в уголок и распаковывал пенальчик с фломастерами и карандашами. Дети не стремились с ним играть, но и не обижали.

Он очень долго не разговаривал. Мама искала его взгляд, потом наклонялась, раскрывала книжку и, водя пальцем по странице, снова с надеждой заглядывала Роде в лицо, как в иллюминатор.

– Вот посмотри – ко-ров-ка. Как коровка говорит?

Родя молчал.

– Му-у. Ведь правда – му?

Родя обреченно кивал.

– А это кто у нас? Ко-о-отик! А как говорит котик?

Роде было стыдно за маму. Он вздыхал, отворачивался и вытаскивал карандаши.

А однажды, после очередного коридора, после очередного ожидания, от какого-то очередного пахнущего аптекой человека прозвучало слово, которое будто больно ударило маму. Аутист. Родя запомнил.

В тот день мама молчала всю дорогу домой, а он смотрел сквозь стекла автобуса на дождевые подтеки и думал, что дома нарисует павлина.

– Но это… я не знаю, право… для пяти лет…

– Теперь вы понимаете, про что я говорю?

– Я… да… действительно. Но, может быть, он просто не хочет?

– Он не может.

– Он сам так сказал?

– Да. Он боится.

Молчание. Шорох сумочки. Родя сполз на пол и снова принялся ковырять болячку. Он забеспокоился. Все это слишком походило на то, как мама пыталась учить его говорить. И ему не нравилось, что чужой человек смотрит его зверей.

Первым он нарисовал Солнце. Он наслаждался им. Он прикусил язык, затаил дыхание и старательно вывел круг. Желтая краска пахла. Это были медовые краски, безопасные для детей. Он вел по бумаге мокрым липким пальцем и жил в это время только цветом – пронзительным пахучим цветом, жирной линией, мокрым пятном посередине.

Все слова исчезли. Исчезла мама. Исчез дом и весь мир. Была желтая окружность, она заполнялась краской, сияя, захватывая, вытесняя воздух и мысли.

Были потом и другие Солнца. Но это… это было началом.

Родя еще нетвердо стоял на ногах и не умел пользоваться ложкой, но первое Солнце врезалось в его мозг и раз и навсегда загнало его жизнь на рельсы пронзительных желтых лучей.

Желтые круги он рисовал долго.

Другие краски были не интересны.

Но однажды (он и это помнил) палец осторожно залез в густое и черное, тягучее. И Родя испуганно замер. Ибо внизу на бумаге медленно вырастала темная полоса. Под желтым кругом. Жирно-черное и пронзительно желтое. Другой запах.

Потом лужица от прямого луча сползла вниз и свершилось чудо – на глазах у Роди, уже без его усилий, нежно и неуловимо смешалось разделенное и непохожее.

Потом было море. Впервые увиденное и впервые нарисованное. Зелень и золото, синий и голубой, капля густых чернил. И счастье – смешивать.

Толстый Родя неуклюже тыкал пяткой в воду и передумывал плескаться – было холодно. Мама и папа угрюмо сидели на берегу. Рядом качался от ветра надутый круг, прижатый камнем.

– Мама, краски!

– Возьми карандаши.

Что ж, карандаши… хоть что-то. Много мелких штришков – поверх друг друга, многослойное нагромождение, долго, до самого ужина…

– Господи. Ему хоть что-нибудь интересно?

С тех пор Родю уже ничего не интересовало. Только краски и карандаши. Это потом он откроет, что есть еще фломастеры, шариковые ручки, мел, уголь, кусок кирпича, грязь из лужи и просто запотевшее стекло, по которому можно водить пальцем. Но сначала только краски. И краски были – жизнь.

А дети играли. Дети ломали игрушки и неумело лепили снежки, они дрались и капризничали, ласкались и упрямились.

Родя был послушный мальчик. С ним не было проблем. Кроме одной. Приговор, прозвучавший в безликом кабинете и подкосивший маму надолго. Аутизм.

2

– А вы пробовали научить?

– Бесполезно.

Молчание. Шорох бумаги.

– Мм… видите ли… я не вижу проблемы в рисунках. Знаете, вообще по детским рисункам можно составить психологический портрет. А тут… скорее, он просто слишком талантлив для своего возраста. Но вот общение…

– Да-да!

Снова шорох. Родя понял – они смотрят на тигра. Он и сам любил смотреть на него. Это уж было выше его сил. Он поднялся с пола и открыл дверь.

– Мама.

– Родя, я же сказала – подожди.

Человек сидел в кресле. Он был высокий и худой, похожий на сухое дерево. Мелкие серые волосы облепляли вытянутую голову. На узком носу нависали тяжелые очки в коричневой оправе.

– Родя, поздоровайся. Это Иван Саввич. Он доктор.

Снова стало стыдно за маму. Как та корова – му-у.

– Здравствуйте, – тихо сказал Родя.

А потом подошел и аккуратно спрятал в коробку свои рисунки.

Иван Саввич сидел на узком стуле. Родя утонул в кресле. Они смотрели друг на друга: один – изучающе, другой – сердито. Мама вышла. За окном солнечный свет путался в шевелящихся листьях.

– Когда я был маленьким, я тоже любил рисовать.

Родя вздохнул. Начинается.

– Я и сейчас люблю. Давай порисуем вместе.

Иван Саввич достал карандаши и разложил бумагу. Родя еще больше насупился. Знал он эти штуки.

– Только чур уговор – людей рисую я, – игриво сказал Иван Саввич. – А уж ты все остальное. Деревья там, дома… в этом ты мастер.

Родя в тоске посмотрел на дверь. Хотелось домой.

– Этого мальчика зовут… ну, скажем, Вова. Так… глаза, нос. Вот такой Вова. Чего ж ты не смотришь? А впрочем, не интересно – не смотри. Только Вову жаль: маленький, такой одинокий – ни домика, ни собаки. Ну, что ж. Пусть Вова останется один.

– Нет.

Маленький Вова притаился в уголке листа – руки врастопырку, уши в стороны.

– Нет. Я нарисую собаку.

– Собаку? А она не страшная?

– Это будет такса – они маленькие… И еще кота. И елку – нет, пальму.

– А домик?

– Домик будет красный. Сейчас дорисую кота…

– А Вова будет жить один?

– Нет, с мамой и папой.

– Нарисуешь их?

Родя едва не попался на удочку. Ага.

– Нет, ты… вы сами.

Но Иван Саввич горестно вздохнул.

– Боюсь, у меня не получится. Видишь ли, я тебе не сказал. Я человек пожилой, а у нас, стариков, что-нибудь да болит. И вот руки… каждый день… О!

Родя настороженно уставился на еще недавно такого бодрого Ивана Саввича. Но тот так страдальчески закатывал глаза, что Родя решил ему поверить.

Потом глянул на Вову. У того тоже был несчастный вид.

– Давай-ка сделаем так, – слабым голосом сказал Иван Саввич. – Ты возьмешь рисунок с собой. Кто знает, может, у тебя получится нарисовать друга для Вовы. А то вдруг ему станет страшно ночью.

Родя весь напрягся. Уж он-то знал: что изображено на бумаге – то взаправду, и страх маленького Вовы, его нарисованное одиночество, мигом заполнили Родину голову.

3

По пути домой он все думал – как?

Как? Ведь одно дело – рисовать горы и реки. Дуб можно нарисовать. Дом. Самолет. Петуха, слона или мартышку – да, куда сложнее, но тоже можно.

Но человека!

На это он решиться не мог.

За окном сгущался вечер. За стеной приглушенно говорили родители.

– Водишь к каким-то шарлатанам! Заговорил ведь – и слава богу!

– Он прекрасный специалист, молчи уже. Родю надо развивать.

– Да нормальный он! Подумаешь – людей не рисует! Мне вон тридцать пять, а я тоже их не рисую. И не рисовал никогда!

– Сравнил…

Он не двигался. Это было очень важно. Пальцы побелели, сжимая желтый фломастер.

Потом подошел к зеркалу. Долго смотрел. Потрогал отражение своего пальца.

Нет, оранжевый.

Нет, карандаш.

Сердце стучало.

Лист лежал на столе. Руки разгладили его. Теперь для Роди не существовало ни Вовы, ни Кота, ни Дерева…

Только Первый Человек.

Когда мама посмотрела, у нее задрожала нижняя губа, а глаза быстро-быстро заморгали.

Когда посмотрел папа, он забыл, что год назад бросил курить. Сходил к соседу, вернулся, вышел на балкон и искурил полпачки.

На следующий день мама с Родей снова шли по светлому коридору. Родя старался не наступать на солнечных зайчиков. В его руке была папка с рисунком. Мама в кабинет не зашла.

Иван Саввич посмотрел, и на секунду показалось, что в лице его что-то треснуло и сейчас посыплются осколки. Но Иван Саввич был не так прост, чтоб позволить расколоть свое вытянутое лицо одним-единственным детским рисунком.

– О-очень хорошо! Да ты просто молодец! А как его зовут?

– Бры.

Иван Саввич поперхнулся.

– Какое хорошее имя… А знаешь что? – он снова игриво подмигнул. – У меня сегодня совсем не болят руки. И я сделаю… угадай что?

Родя был не любитель угадывать. Он хмуро смотрел, как Иван Саввич взял карандаши – его карандаши! – и рядом со злосчастным Вовой нарисовал девочку.

– Когда Вова вырастет большой… – вещал Иван Саввич. – А он, конечно, вырастет большой и станет взрослым, он женится на ней, и они станут мамой и папой. У них будет много детей!

Иван Саввич ликовал. И было от чего! Им удалось провести Родю. Именно им, потому что Вова в своем углу ухмылялся так же хитро, как Иван Саввич. И это после того, как Родя подарил ему целый мир!

Родя ничего не сказал. Он упаковал листок и вышел в коридор, где его ждала мама.

С тех пор мама рассказывала всем знакомым, какой Иван Саввич замечательный специалист, просто гений.

А Родя рисовал как ненормальный.

Краска во фломастерах кончалась махом, карандаши тупились и ломались, бумага исчезала пачками.

Он рисовал мир.

И мир наполнялся людьми.

Он не мог позволить, чтобы у какого-то подлого Вовы была девочка и куча детей, а его Бры как дурак торчал под пальмой в одиночестве.

Первым делом он нарисовал множество друзей – чтоб уж было весело наверняка. Они были разными – по внешности и по характеру. Они любили болтать и играть (на-ка, Вова, утрись – поглядим еще, кто круче!).

И как только он их нарисовал, ему самому вдруг захотелось играть и бегать. Он вдруг вспомнил, что все это время вокруг него были дети. И чуть не завыл от досады – сколько времени потеряно зря!

От рисовал взрослых, совершенно разных – толстых, худых, смешных, веселых, растерянных, серьезных, строгих, похожих на знакомых и совершенно фантастичных – Продавщицу, Директора, Велосипедиста, Старичка, цирковых Акробатов, Супергероев, Ученых, Космонавта, Уборщицу, Балерину, Витязя на коне, Человека с лицом собаки, Человека с крыльями бабочки, Человека-звезду и Человека-ветра…

И как только он их нарисовал, сразу понял: ему хочется говорить, говорить без умолку, и задавать тысячу вопросов, и спорить… А еще узнать очень многое.

Толстый животик таял. Ватные ножки загорели и окрепли. Под глазом хвастливо разлился синяк. Родя жил.

И жил, наполняясь, радуясь, споря и ликуя, – его Мир.

Пухлые коробки с рисунками заполнили все место под кроватью.

4

Ее звали Ия Нариманидзе. Непривычно поворачивающее язык имя обещало гордую грузинскую красу, быстрые движения и жгучий взгляд, но если бы случился конкурс на самого непохожего на свое имя человека, то юная Ия, несомненно, отхватила бы первый приз.

Больше всего она походила на Кострому, которую настолько безыскусно связали из соломы, что и на костер не понесли, чтобы не позориться. Было в ней нечто соломенно-ломкое. Вытянутая, худая, нескладная, она имела такие костлявые руки и ноги, что, казалось, они побрякивали при беге. Тонкие, как паутина, светло-рыжие волосы прямыми прядками качались вокруг бледного лица.

Бледные лица – обычный удел рыжих, но тут Ие «повезло» больше всех: ее тонкая кожа совершенно не терпела солнца. Стоило заиграться и лишние полчаса провести на согретой апрелем улице, и на другой день она просыпалась с облупленным носом и шелушащимися щеками.

Ия горбилась за партой. У Ии были выпуклые блеклые глаза. Ия носила ужасную школьную форму на вырост и кошмарные ортопедические ботинки. Она часто падала, путаясь в своих тощих как палочки ногах. Зимой она болела ОРВИ и ангиной, а летом страдала от всевозможной аллергии.

Но, как часто случается в жизни, одни качества с лихвой компенсируют недостаток других. Ия не могла похвастаться красотой и крепким здоровьем. Зато она была умна и добра.

Эти два ее качества были словно сверкающие драгоценности среди человеческого моря. Ее ум не был кладезем эрудиции и храмом великомудрых суждений. То был необычный, редкий сорт человеческого ума, позволяющий сразу увидеть суть вещей и людей и принять единственно правильное решение. Ее доброта сделала бы ее полной дурочкой, если бы не эта редкостная черта. Ия будто бы жила среди людей, и жила весьма удобно и успешно, но в то же время она была и отдельно от всех – по правилам, понятным только ей.

И Родион не мог не почуять родственную душу. С неделю он угрюмо наблюдал, как она нелепо усаживается за парту и роняет всякие предметы, а потом нарисовал ее.

На бумаге росла трава и мелкие кудрявые цветочки. По их вершинкам легко шла девочка – легкая, не сутулая, с поднятым подбородком, с облачком тонких волос.

Он молча положил рисунок на стол. Ия рассматривала, прищуриваясь.

– А почему травинки не сгибаются? – спросила она.

– Так задумано.

– А. Поняла. Спасибо.

Вечером они сидели на крыльце и молчали, ничуть не тяготясь тишиной. Через три дня так же молча бродили по парку до самой темноты. Через неделю заговорили. Через месяц он дозрел до самого волнительного.

Они сидели на ковре у него в комнате. Было слышно, как мама на кухне звенит посудой. Родион колебался. Ия сидела, по паучьи сложив ноги и руки, и не моргая рассматривала своими выпуклыми глазами незнакомую комнату.

– Хочешь, кое-что покажу?

– Да.

Конечно «да», она давно поняла, что за этим ее и позвали.

Родион по пояс нырнул под кровать и вытащил сразу три коробки. Он очень волновался. Собственно, вся его жизнь сейчас зависела от ее слов.

Но Ия ничего не сказала.

Она доставала рисунки по одному, подолгу рассматривала, подносила к самому лицу, отодвигала подальше, разглаживала на ковре, снова поднимала…

А потом заплакала.

Родион смотрел, как она ломко изогнулась, так что позвонки под платьем встопорщились, как гребень крокодила. Ия всхлипывала. Он неловко погладил ее по спине.

Он был счастлив. Девочка поняла его.

Люди плачут по разным причинам. Ия плакала оттого, что понимание происходящего придавило ее. Непонятно работающий мозг будущего хирурга-гения щелкнул и выдал результат, к которому она была еще не готова.

Она поняла следующее:

Мальчик, сидящий с ней рядом, – волшебник.

У него есть свой мир, который никогда ей до конца не откроется.

Теперь ей нужно всю жизнь оберегать и этот мир, и этого мальчика, причем оберегать их главным образом друг от друга.

Тяжеловато для десятилетней девочки.

5

Не всякая измена является изменой физической. Бывают измены гораздо страшнее. Только раз в жизни Родион предал Ию и, если бы не ее мудрость, жестоко бы за это поплатился. Возможно – потерей разума, а возможно, и потерей жизни. В любом случае он разрушил бы сам себя.

Хотя предал – это, пожалуй, громко сказано. Он попросту на время забыл о ее существовании.

Это случилось лет пять спустя после их знакомства. Было лето, жара, сосновый бор и спортивный лагерь. Девочка сразу привлекла к себе внимание. Казалось, куда ни пойдешь, куда ни взглянешь – повсюду звенел ее смех, сияла яркая майка и насмешливо поглядывали глаза цвета спелых желудей. Она была как тугой ветер, как заплыв в ледяной воде, как аксиома в геометрии – все раз и навсегда, пусть непонятно, зато не надо думать о доказательствах. Она подхватывала как вихрь, и все смеялась, смеялась…

Она смеялась над всем. И в том числе – над его рисунками. Впервые в жизни над ними кто-то смеялся. И впервые они показались Родиону плоскими и жалкими – всего лишь черточки красок на сгустках спрессованной целлюлозы.

Они сидели на нагретом подоконнике и делали отрядную газету – прямо посреди розового света, запаха скошенной травы и криков ласточек. Родион рисовал и думал – кого она ему напоминает? Где он уже видел ее, вот такую же, только совсем другую?

– Ну, это уж никуда не годится, – говорила она, облизывая губы. – Это ж газета, а не на выставку нести. Чего у него глаза такие, будто съел дыню с селедкой?

– Это…

– А это? Фи-и… – она рассмеялась. – Родь, ты что, по жизни такой странный или прикидываешься?

– Я…

– Понятно. В общем, делаем так и так…

Кроме газеты, он не создал за двадцать дней ничего. Абсолютно ничего.

Ия так быстро забежала на пятый этаж, что с полминуты астматично дышала, не в силах слова сказать. Но мама Родиона и так все поняла.

– На реке. Утащил все.

Она боялась не успеть. Что-то творилось, и ей было страшно. И то сказать – страж из нее получился паршивый. Не уберегла…

Она не успела.

Родион сидел на бережку – подросший, повзрослевший, загорелый, спокойный – и пускал в воду кораблики. Разноцветная флотилия медленно уплывала, оставляя в фарватере размывшиеся пятна гуаши и акварели. Рядом догорал костер. В нем скукожились хрупкие серые листочки. Вкусно пахло картошечкой. Рядом валялись пустые коробки.

Ия замерла.

А потом бросилась на Родиона. Она дралась, кусалась и царапалась, отчаянно спасая осколки погибшего мира, уничтоженного огнем и потопом.

Осталось всего две с половиной коробки.

Две были самыми старыми – Солнце, горы, море, диковинные растения, странные, наполненные мудростью и чистотой звери, птицы с глазами как драгоценные камни, шестикрылые бабочки, драконы, расписные змеи, фантастичные морские создания…

– Тигр! – истерично крикнула Ия. – Тигр где, ты, гадина?

Родион молча протянул помятый посередине листок – наполовину кораблик.

Она не кричала и не обвиняла. Никогда в жизни она не сказала: «Как ты мог?» и «Я же говорила!».

Она просто собрала листы в коробки, развернулась и ушла. Спасенный осколок, хрупкая жизнь полумертвой вселенной, поломанный Тигр…

В третьей коробке испуганно сжались немногие уцелевшие люди. На самом дне дрожали от страха Бры и его команда. Вовы и его подруги на листе давно не было.

Задыхаясь от позднего раскаяния, Родион смотрел ей вслед.

Он болел до конца лета. По ночам истошно орал. Сон мучил его. Во сне они приходили и говорили с ним. Их было множество – одни жаловались, другие умоляли, но страшнее всего были те, что смиренно смотрели прямо в глаза и пытались утешить.

А однажды ему приснилась девочка из лагеря. Вскочив с постели в холодном поту, он рывком вытащил из-под кровати спасенную Ией коробку. И похолодел еще больше. То, что Вова рано или поздно исчезнет, он понял давным-давно. Он сам выжил его из своего мира, ревниво смел, показав напоследок язык. Но про девочку он забыл. И ее тоже не было. А ведь Иван Саввич, гений психологии, так тщательно и с нажимом их прорисовывал. Теперь не осталось и следа…

И он вдруг с ужасом понял – вот кого ему напоминала смеющаяся аксиома с желудевыми глазами.

6

Им не нужно было думать над выбором профессии. Все решилось так органично, будто уже при зачатии каждому выпала одна-единственная дорога.

К тридцати трем годам Родион стал настолько востребованным иллюстратором, что за счастье работать с ним сражались крупнейшие издательства, рекламные агентства и даже студии мультипликации.

Ию он почти не видел. Она редко вылезала из клиники. У врачей вообще, а у нейрохирургов в частности, нет права на ошибку. У нее же не просто не было ошибок, при ней никто из персонала не мог их совершить. Как только она натягивала перчатки, тонкие пальцы, будто связанные из ломкой соломы, становились до ужаса быстрыми и ловкими, длинный рот сжимался в нитку, а на бледном лице загорались красноватые пятна.

Слабая здоровьем, она быстро уставала, но на работе этого не показывала. И часто засыпала прямо за столом, не снимая одежды, пока Родион наполнял ей ванну.

Завтракали яичницей с шампиньонами и вчерашним рагу. Левая рука Родиона отправляла еду в рот, правая рисовала в блокноте. Ия потягивала черный кофе.

– Так что ты вчера сказала? Переведи.

– Когда?

– Вчера. Настолько худо было, что провалы?

Вчера вечером Ия явилась домой усталая как собака, да к тому же еще и под хмельком – случай редкий, если не сказать исключительный. Ее старинная подруга и коллега праздновала юбилей.

Ия на автопилоте поднялась домой, весело кивнула Родиону, прошла в спальню и рухнула на кровать прямо в шапке, пальто и сапогах. Когда Родион оправился от шока, он первым делом вытащил из-под нее свои рисунки и только потом принялся осторожно раздевать.

Ия забормотала, потом сгребла рукой бережно отодвинутые листы, подслеповато прищурилась и лукаво улыбнулась.

– Дуэ дименсионис! – гордо провозгласила она.

– Что?

Но она уже сладко посапывала, подсунув под ухо лисью шапку с хвостиком.

– По-моему, ты шпарила по латыни. Это нечестно.

– А! Вспомнила. Duae Dimensiones.

Родион приподнял брови, ожидая пояснения. Вместо них Ия потерла переносицу и добавила еще кофе из кофеварки.

– В отпуск хочу, – сказала она. – До страсти.

– В чем проблема? Поехали.

– Это у тебя все просто… У нас сыра не осталось?.. А, это… Это означает – «два измерения».

Родион молчал. Иногда он соображал очень медленно.

– Ну, вот мы с тобой живем в трехмерном мире, – объясняла Ия с набитым ртом. – А твой – двумерный. Молодец – взял и создал Вселенную. Вот и все. В отпуск хочу. Хочу в отпуск.

Так как оба были не любители шумных компаний, домик решено было снять подальше от людской суеты. Юная представительница турагентства подсовывала Родиону разные фотографии. Он листал их, постепенно мрачнея. Все это было не то… Только под вечер, в четвертой по счету фирме он нашел, что хотел, и с легкостью отсчитал солидную сумму.

Ие он решил устроить сюрприз и ничего не сказал.

Дом был очень старым. Кто здесь жил, какие события происходили – история не сохранила. Известно было, лишь что в прошлые века в нем помещалась небольшая таверна – об этом говорили почерневшие от времени бочка и кружка, вывешенные над входом, и кольца коновязи в стене.

Сдавала домик пожилая итальянская пара, живущая по соседству, за зеленым холмом.

Дом утопал в зелени. Сейчас, в середине апреля, здесь все просыпалось и цвело. Прямо перед крыльцом буквально на глазах распускались сотни тюльпанов – алых, желтых, белых и пестрых. Белые нарциссы с желтыми сердечками ослепительно сияли на солнце.

Ия и Родион просыпались поутру от голосов птиц и долго лежали, прислушиваясь и улыбаясь.

К морю вела удобная рыжая тропинка, но купаться было холодно. Они брали с собой полотняный зонт, еду, вино и покрывала, спускались со склона, сбрасывали одежду и подолгу валялись на берегу, попивая из темной бутылки, хихикая и разговаривая о разных пустяках.

После обеда Родион рисовал, а Ия читала или дремала на веранде.

Это был бы самый лучший отдых на свете…

Через неделю приехали соседи, но жили они довольно далеко. Иногда до Ии и Родиона долетали смех и голоса, но в целом им было до лапочки – есть ли вообще кто-то на полуострове и в мире.

После обеда Ия отправилась вздремнуть, а Родион остался на веранде. Ее разбудили голоса: один был Родиона, другой – мягкий, тонкий и очень нежный, словно птичка чирикает. Ия накинула халат и вышла на веранду. Маленькая девочка с черными как уголь волосами что-то быстро лопотала по-итальянски, а Родион смеялся и перекидывался с ней мячиком.

– Лаура, – раздалось из кустов.

И девочка вмиг исчезла, будто была наваждением.

Ия отвернулась быстро, привычно, но было слишком поздно – Родион увидел, каким было ее лицо.

7

К вечеру поднялся шторм. Ия закрыла хлопающие ставни и поставила чайник. Ей не хотелось разговаривать. И не хотелось видеть Родиона.

– Может, хватит уже, – сказал он.

Она вздрогнула и повернулась.

– Ия, может, я и не от мира сего, но не дурак и не слепой. Какого лешего ты изводишь себя? Просто наслаждайся жизнью и…

– Ты не понимаешь.

Он обнял ее за тонкие плечи. Оттого, что она была выше ростом, ткнулся носом в ее шею.

– Еще как понимаю.

На ночь глядя Родион незаметно растворил в ее мелиссовом чае таблетку снотворного. Сам он спать не собирался.

Он вышел на крыльцо, допил из горлышка остатки вина, вытер рот рукавом и рассмеялся.

Ветер крепчал – он подвывал в щелях древних ставен, шумел листвой, срывал лепестки тюльпанов, и они влетали на крыльцо, словно ожившие языки пламени.

– Подходящая ночь, – сказал он сам себе. – Подходящее место. Подходящее время!

Время перевалило за полночь. За окнами бушевал ветер. Ия безмятежно спала.

Родион открыл очередную бутылку вина. Он уже еле держался на ногах, и рука с кистью так часто соскальзывала, что он в конце концов ободрал все ладони о штукатурку.

Хихикая и напевая, он ползал вдоль стены, падал, снова поднимался, размазывал краску разбитыми пальцами, отходил назад, критически оценивал, растушевывал, ронял кисти, скользил ногами по пролитой воде, проводил недостающую линию размером с лапку муравья…

Никогда в жизни он так не творил.

В голове его звенели и кружились образы.

Бескрайние лесные просторы глазами летящей под облаками плицы, сладкий аромат раздавленной в ладонях полевой клубники, звенящий в зубах холод родниковой воды, соль пота, жирное тепло пирога, запах пропахшей костром одежды, заливистый лай в сизом тумане, звон трамвая, мелькание велосипедных спиц, колючие снежинки на щеке… все мешалось, выскакивало, топорщилось и просилось на волю…

Он знал – это лучшее из его творений.

В четыре утра Родион пнул пустую бутылку под кровать, погасил свет и раскрыл ставни. По серому небу двигались лохматые тучи. В саду заполошно кричала птица. Воздух пах йодом и озоном. На подоконник натекла вода, и в ней, словно сказочный кораблик, покачивался лепесток тюльпана – алый с желтыми прожилками.

Родион поскреб небритую щеку, зевнул, подвинул в сторону раскинувшиеся ноги Ии, плюхнулся на живот и моментально уснул.

От пола до потолка по штукатурке тянулись тонкие травинки и мелкие пестрые цветы. Они поднимались по стене и, казалось, пахли медом и теплой землей. Прямо по их качающимся головкам, не пригибая их, шла женщина.

Тонкие щиколотки, легкий венчик светло-рыжих волос, острый профиль, опущенные ресницы…

Хрупкие руки, бережно сложенные на круглом животе.

Ия поверила сразу.

Когда вечером пришла хозяйка с заказанными продуктами, Родион отвел ее в сторону и, коряво пользуясь карманным разговорником, попытался объяснить, что компенсирует испорченный ремонт. Хозяйка нахмурилась и вошла в дом. В комнате она простояла полчаса, вышла с влажными глазами, денег не взяла, а утром прислала в подарок головку козьего сыра, коробку инжира и кувшин местного вина.

8

Диагноз подтверждался не раз и был стопроцентным приговором. Поэтому на работе ей никто поначалу не поверил.

Ия отказалась от каблуков и двигалась так осторожно, будто несла на голове хрустальную вазу. Она стала много и обстоятельно есть, подолгу спать, быстро полнела и будто наливалась изнутри свежим розовым соком. Длинные широкие платья ей очень шли, а округлившиеся формы и плавная походка сделали похожей на боттичеллиевскую Весну.

Он родился ровно в срок, с весом и ростом как по заказу.

В полночь Родиону сообщили, что он стал отцом. В час тридцать он уже мчался в больницу, до боли сжимая руль и давясь слезами отчаяния.

Ия сама позвонила ему. Родион схватил трубку.

– Да!

В трубке астматично дышали. Ия забыла слова. Родион похолодел.

– Duae Dimensiones, – сказала она, наконец, будто дунула в пыль.

– Что?!

– Он там. В твоих двух измерениях. Он… – она снова астматично задышала – …не с нами.

Никто из медперсонала не заметил того, что она поняла сразу, как только взяла ребенка на руки. Сын был не с ней. Его вообще тут не было. Он ел, дышал, спал, но то были лишь нужные безусловные рефлексы крепкого маленького тела. Она с ужасом поняла – ему никогда не стать настоящим.

Через четыре дня они приехали домой – потерянные, с серыми лицами и виноватыми глазами. Ребенок спал посередине двуспальной кровати. Ия обернулась вокруг него, как змея, и тихо гладила ножку.

Потянулись дни. Отчаяние сменялось безумной надеждой – а вдруг! Невропатологи разводили руками – случай уникальный, аналогов нет. Мальчик был внешне совершенно здоров, но теперь даже дилетантского взгляда хватало, чтобы понять – он тяжело, непонятно и непоправимо ненормален. Никаких реакций на проявления внешнего мира. Никакого контакта глаз. Никаких эмоций.

Ночью Ия стояла у темного окна – скорбный черный силуэт на чернильно-синем фоне. Родион не смел подойти к ней.

– Ему там плохо, – в который раз говорила она.

– Почему ты так решила?

– Плохо. Знаю. Он не такой, как все они. Они никогда не поймут его. Вытащи его.

– Я не знаю…

– Придумай. Не может быть, чтоб ты не знал. Я часто просыпаюсь по ночам. Мне кажется, я вижу во сне… какой он там, сколько ему лет… Так обидно… просыпаюсь и забываю. В этом твоем мире все не так. Я часто думала… а есть ли там вообще время… может, что-то иное… Вытащи его, умоляю.

Родион сутки висел за ноутбуком и, поняв, что один не справится, позвал на помощь двух бородатых товарищей со своей техникой. Но и это не помогло. Тот, кого он искал, будто сквозь землю провалился.

Ию тревожить не хотелось, но пришлось. Она тут же села за телефон и подняла на уши всех, кого только можно.

Ивана Саввича нашли в Израиле.

9

Рейс Москва – Бен-Гурион взволновал с самого начала. Родион ни разу не пересекал границы Родины один, без Ии. Потом был недолгий местный перелет, окончательно вымотавший ему нервы, накаленный на солнце автобус и чахлая машина напрокат, о заказе которой он тут же пожалел – ужасно хотелось выпить. Заночевать пришлось в гостинице под звуки какого-то шумного семейного праздника.

Утром дорогу обступили горы. Каждый поворот серпантина открывал виды один прекраснее другого. Родион мрачно подумал, что идея создания в этой местности психиатрической лечебницы пришла в голову очень умному человеку – девяносто процентов больных должны бы обрести душевное здоровье, просто созерцая эту благодать. Если уж даже ему полегчало…

До последней минуты он был уверен, что откроется дверь и он увидит – Иван Саввич за тридцать лет совершенно не изменился. Но это, конечно же, было не так. Нет, он еще не был глубоким стариком. Ясные глаза все так же, с хитринкой, смотрели на Родиона, и был он так же высок и худ, похож на сухое дерево, но голова совсем облысела и покрылась пятнышками, лицо избороздили морщины, а ходил он, опираясь на палку.

Они медленно шли по цветущему саду. Им было о чем поговорить. Иногда им встречались люди – одни здоровались, другие проходили, ничего не замечая, третьи о чем-то говорили сами с собой.

– Это невозможно, – сказал Иван Саввич.

– Вова ваш был невозможен. Я терпеть его не мог.

– Ах да, Вова.

– Он ушел.

– Да-да… Ведь ты его прогнал.

– Но я не сделал его трехмерным! – почти крикнул Родион.

И смутился. Со стороны он запросто сошел бы за очередного психа. Иван Саввич только улыбнулся.

– Когда я был маленьким, я тоже любил рисовать.

– Чего?!

– Я и сейчас люблю.

– Ну, разумеется! Как там дальше? Давай порисуем вместе.

– Нет. Этот номер не сработает. Тогда я думал – ты научишься всему, наиграешься, а потом… живые люди ведь интереснее нарисованных. Забудешь. Все забывают – рано или поздно. А потом они живут отдельно, а создатель отдельно. Никто никому не мешает. Но я тебя недооценил. Я все наблюдал за тобой, даже когда ты подрос. Ты знал?

Девочка с желудевыми глазами…

– Знал.

– Ты создаешь свой мир таким, что в него веришь не только ты сам, но и другие люди. Чем сильнее вера – тем прекраснее мир.

В другое время Родиону было бы даже приятно поболтать со стариком о высоких материях, но сейчас его терзало другое.

– Наш ребенок…

– Ты его не вытащишь.

– Но ведь…

Он чуть не сказал: «Но ведь Ия говорила!», но вовремя остановился.

Над алыми розами летали бархатные бабочки. Горячий воздух, казалось, прогибался под тяжестью аромата цветов и благовонных кустарников. Со смотровой площадки было видно дно глубокого ущелья с тонкой жилкой горной реки.

– Поживи тут немного, успокойся.

– Вы шутите?

– Отнюдь. Хотя бы два-три дня. Возможно, что-нибудь надумаешь сам.

Родион вздохнул.

– Я обещаю, что не буду мешаться. Тебе нужно побыть одному. Там за поворотом небольшой коттедж, я велю его освободить.

В первый же день он долго бродил по окрестностям. Иногда сворачивал с дороги и лез по острым коричневым скалам, иногда спускался в низины, полные прохлады и сырости. Тропки петляли, из-под ног выскакивали кузнечики, жаркий воздух сменялся ледяными сквозящими ветерками.

С непривычки он невероятно устал. Ныла спина, болели плечи и тряслись колени.

Родион с удовольствием принял ванну, вытащил ужин на крыльцо, сел на теплые доски и замер, забыв, как есть и как думать.

Над ним раскинулось розовое, все больше наливающееся фиолетовым небо. По краю ущелья деревья без всякого ветра тихо и шелковисто перебирали листьями. На стволе маленькой кривой сосны нависла живым янтарем капля смолы. Теплые сухие доски медленно и щедро отдавали тепло уходящего летнего дня.

На небе появилась первая звезда. Желтое облачко застыло у горизонта.

Родион сидел неподвижно, откинув голову.

Небо заполнялось синевой. Птицы устроили внизу вечернюю перекличку. Отчаянно пахло хвоей и мятой травой. Где-то далеко в селе заблеяла коза.

Родион закусил губы и сощурил глаза так, чтобы народившиеся было слезы ушли обратно и встали поперек горла.

Он приехал задолго до рассвета. Машина скользила по лужам. В городе стоял сизый туман.

Ия спала, во сне обнимая ребенка. Ее руки так красиво изогнулись…

– Нет уж, – тихо шепнул он. – Никогда больше не буду тебя рисовать.

Она вздрогнула, подняла заспанное розовое лицо. Он тихо сел рядом и погладил мальчика по голове.

– Он вернется сам, – сказал Родион. – Но не так-то просто это, верно? Надо только немного подождать. Он просто должен понять, должен увидеть… А там… в том мире просто станет одним человеком меньше, одним двухмерным человеком. Ты понимаешь?

Ия кивнула. Она одна могла понять.

10

Они спали, словно зверьки в норе, скрутившись телами вокруг своего детеныша. Спали крепко и ровно, как после долгой и усердной работы.

А человек шел по сиреневой тропе и думал о том, что всё очень странно. Откуда-то он знал, что ещё недавно ему было плохо, но вспомнить – почему, он не мог. Ему даже казалось, что он тогда плакал, но теперь он не был в этом уверен.

Кое-что он, правда, не забыл. Например, что пытался кому-то объяснить что-то очень важное. Его слушали, кивали, иногда пугались, иногда плакали, но чаще всего он ощущал холодную враждебность и отчужденность. Тогда это было обидно, но сейчас уже не тревожило. Просто раньше у него не было сил и слов, чтобы рассказать – есть иная красота, невероятная, нездешняя… Теперь слова приходили, но обратного пути не было.

Вскоре он совсем успокоился и пошел легко и весело, оставляя позади неясные тревоги. Иногда его ладони касались листьев – алых, синих и зеленых. Ему хотелось петь. С каждым мигом цель пути виделась все четче, а на душе становилось радостней.

По лиловым зарослям тихо бродил тигр с мудрыми нечеловеческими глазами. Неслышной поступью по веткам пробирался длинный и узкий кот фиолетового цвета. Золотая птица свесилась с дерева вниз головой и распушила на груди атласные перья. Из черной земли поднимались цветы, похожие на диковинные музыкальные инструменты.

Тигр посмотрел на него, кивнул и улыбнулся. Человек улыбнулся в ответ и подставил лицо солнцу.

Солнц было много. Но только одно сияло над миром желтым жирным кругом.

Яркий свет потревожил ребенка. Мальчик завозился и открыл глаза.

Солнце было другим. Как раз таким, каким надо. Ребенок улыбнулся. А Ия и Родион еще спали. Он мог бы им о многом рассказать. Если бы умел.

Примечания

1

Сонет 130 / У. Шекспир, «Сонеты» (пер. с англ. С. Я. Маршака).

2

Картина С. А. Чуйкова, 1948 год.

3

Первая строка песни «Идет солдат по городу», стихи М. И. Танича, музыка В. Я. Шаинского.

4

Первая строка песни «Красная Армия всех сильней», стихи П. Г. Горинштейна, музыка С. Я. Покрасса.

5

«Красная Армия всех сильней», стихи П. Г. Горинштейна.

6

Здесь и далее – «Цветы», С. А. Есенин.

7

Ведьма либо самая старая женщина в роду (цыг.).

8

Чяери – девочка, дочка.

9

Ай, цыгане, забилось

Сильно мое сердце… (Цыг.)

10

Любимый (цыг.).

11

Не делай так! (Цыг.)

12

Иди ко мне! (Цыг.)

13

Скажи, из какого ты рода? (Цыг.)

14

Тихо! (Цыг.)

Content

Надежда Гусева
Жемчуга
Сборник

Зубы-жемчуга Роман

Предисловие Записки нерва

Эпизод 1 Зубы-жемчуга

Эпизод 2 Снег

Эпизод 3 Кто бы ты ни был

Эпизод 4 Лак

Эпизод 5 Ручка

Эпизод 6 Чижики

Эпизод 7 Прелесть

Эпизод 8 Тучка

Эпизод 9 Медведица

Эпизод 10 Айратик

Эпизод 11 Аскорбинка

Эпизод 12 Туман

Эпизод 13 Воровайка

Эпизод 14 Подростки

Эпизод 15 Розовая блузка

Эпизод 16 Ударение

Эпизод 17 Нищие

Эпизод 18 Что хотел сказать художник?

Эпизод 19 Тревога

Эпизод 20 Странствия великой мечты

Эпизод 21 Про кефир

Эпизод 22 Сюрприз

Эпизод 23 Радиоприемник

Эпизод 24 Натрий

Эпизод 25 Пирог с рыбой

Эпизод 26 Руки

Эпизод 27 Мышь

Эпизод 28 Черный барон

Эпизод 29 Кружева

Эпизод 30 Пряники идут!

Не-эпилог

Рассказы

Амари

1

2

3

4

4

5

6

Жилаю счастя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Медянки

1

2

3

4

5

6

7

8

Duae Dimensiones

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания