Кристина Стрельникова

Нарисованная ведьма. Истории о первой любви

© Стрельникова К. И., 2024

© Лапшина Д. Ю., рис. на обл., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Нарисованная ведьма

Почти каждое утро в нашем классе начинается одинаково.

– Ведунова, заходи. Опять опоздала?

В класс входит Настя Ведунова. Пожимает плечами. Видно же, что опоздала. Что за вопрос?

– Хоть бы причину какую-нибудь по дороге придумала, что ли? Хоть раз! Предположим, старушек уже давно через дорогу никто не переводит, но есть ещё бездомные котята.

Ведунова молчит. Мальчишки начинают сочинять за неё оправдания.

– Всё логично, – объясняет Малеев. – Ведунова забыла свою метлу. Швабра-то – вон она, в углу стоит. На чём же ей было прилететь?

– Да и погода сегодня нелётная, – поддакивает Иванов.

– Ой, да мало ли причин! Зеркало разбилось. Вороны поперхнулись. Мухоморы завяли.

– Перестаньте ерунду городить! – отметает все версии Тамара Андреевна. – Ведунова, садись уже!

Моя подруга и в самом деле похожа на ведьму. Волосы чёрные, буйные, вечно растрёпанные. Как будто в класс врывается какой-то особенный ветер, который задевает только её. Глаза тоже почти чёрные, огроменные, смотрят куда-то сквозь человека. Да и фамилия подходящая. Но если бы Настя и была ведьмой, то самой наивной и доброй на свете.

Мальчишки, конечно, прикалываются, но беззлобно. К Ведуновой относятся так же, как и ко всем, а может, чуточку лучше. Только Серёжка Мишурин смотрит на нашу ведьму как-то по-особенному, как заворожённый, словно ждёт от неё чего-то сверхъестественного. Вот сейчас она подожжёт взглядом учебник!

– Она точно ведьма. У меня художественный взгляд и интуиция, – твердит Серёжка. – Я такие вещи нутром чую.

Настя ужасно смущалась, потому что Серёжка ей нравился уже давно. А он хоть и был к Насте неравнодушен, но в то же время как будто её побаивался. Всё так бы и продолжалось, если бы не мы с Ником. Ник давно за мной таскается, но мне и поговорить с ним не о чем. А он всё ходит и ходит, в подъезде готов стоять часами, пока я его не прогоню. Впрочем, у нас есть общая тема: он мне рассказывает о своем друге Серёжке, а я – о своей подружке Насте.

– Да Серый мне про неё все уши прожужжал! У него не художественный взгляд, а взгляд влюблённого дурачка. Боюсь, как бы он в самом деле умом не тронулся. Знаешь, сколько он её портретов сделал? И все какие-то… то с крыльями, то с вороной, то с чёрной кошкой, то в накидке с капюшоном. Фэнтези, короче.

– Так ведь и она по нему с ума сходит! – обрадовалась я.

– А ещё они оба странные. У обоих такие тараканы в голове!

– Может, подружить их тараканов? Скажи Серёжке, что он ей нравится, да и всё.

– Не-е, здесь всё не так просто! Понимаешь, он свято верит в её чудесные способности. И ждёт только, чтобы они подтвердились. Вот если мы создадим ей подходящую легенду… Вспомни, может, происходило с ней что-нибудь странное, необычайное?

– Странности с ней происходят постоянно, – усмехнулась я. – Самая большая странность – это её опоздания. Кажется, она проваливается во времени. Говорит, что выходит всё раньше и раньше, а у школы оказывается всё равно на десять минут позже.

– Ха! Может, она попадает в какой-то портал? Или по ночам духов вызывает, и они её путают. В общем, надо создать ей имидж. Погоди… Кажется, я кое-что придумал!

Мы с Ником вдохновились и почувствовали себя вершителями судеб. Ник вдохновился вдвойне, потому что теперь нас хоть что-то объединяло.

На следующий день повторилось всё то же самое – с опозданием Насти и объяснением про мётлы и мухоморы. Я не выдержала и на первом же уроке отправила Насте записку:

«Вечером встречаемся у меня. Важно! Это касается С. М.»

На переменках Настя болтала всякую ерунду, а сама выжидающе посматривала на меня, но боялась спросить о моей загадочной записке. Я видела, что она заинтригована, но о послании – ни слова.

Вечером я, Ник и Настя закрылись в моей комнате.

– Тема такая, – начал Ник. – Серёга влюбился в тебя по уши.

Настя смотрела исподлобья, как всегда, и молчала.

– Но… Он внушил себе, что может влюбиться только в настоящую ведьму. И эта ведьма – ты! У него просто крышу от этой темы сносит!

Настя засмеялась.

– Он больной? Русских сказок начитался? Или мультфильмов Миядзаки насмотрелся?

Вместо ответа Ник достал из-за пазухи небольшой альбом с крафтовыми серыми страницами. Как только мы его открыли, окунулись с головой в параллельный мир с волшебными существами и магическими артефактами. И в каждом рисунке главная героиня, то оседлавшая дракона, то вызывающая огонь, была как две капли воды похожа на Настю. Везде у неё были длинные развевающиеся волосы, чёрные загадочные глаза в пол-лица и какое-нибудь тотемное животное.

Я чуть не умерла от зависти. Меня никто так не рисовал! И не нарисует. Я только сейчас поняла, какая Настя красивая! Но, клянусь, я завидовала только белой завистью!

Настю тоже поразили рисунки. Она так и прилипла к ним взглядом. Потом посмотрела на Ника с надеждой.

– И что делать?

– Для начала мы знакомим тебя с моей бабушкой.

– А бабушка Ника – это о-о-о! – вклинилась я.

– При чём тут бабушка? – удивилась Настя.

– Да ты не поняла, – втолковывала я. – Бабушка Ника – настоящая ведьма. Потомственная. Мы приводим тебя к ней. Устраиваем в её доме декорации – типа ты там живёшь. А Серёжка приходит к тебе в гости. И всё о’кей!

– Нет, – испугалась наша ведьма. – Обманывать я не буду!

– Да это не ты обманывать будешь, он типа «сам обманываться рад». Он просто бредит этим.

– Нет! – упиралась Настя.

– А я думала, что он тебе нравится, – разочарованно протянула я.

– Ну всё, тогда забудь. Иначе тебе его не завоевать! – подытожил Ник.

– Я и не собираюсь никого завоёвывать. Больно надо! – возмутилась Настя.

В тот же вечер она пошла с нами к бабушке-ведьме.

Эту бабушку надо видеть! Непонятно, какого она возраста – от пятидесяти до ста пятидесяти. Но иногда она вела себя так, будто ей шестнадцать. Казалось, её руки созданы, чтобы плести нити колдовства, голос – чтобы читать заклинания, а глаза – чтобы превращать людей в соляные столбы. Собаки, увидев бабушку на улице, поджимали хвосты и поскуливали. (По словам Ника.) Всякий, кто приходил первый раз в дом к Никитиной бабушке, сначала невольно шарахался от её внешности и массы амулетов на шее. А Настя – наоборот, посмотрела на пожилую ведьму открыто и с интересом. И бабушка Глория тоже взглянула на неё с пониманием, как на «свою».

– Похоже, они понравились друг другу, – переглянулись мы с Ником и хлопнули друг друга по рукам.

Мы поведали бабушке Ника о своей задумке.

– Бестолковые вы! – хрипло рассмеялась старушка. – Чувства – это не игрушки!

Но мы стали уговаривать бабушку Глорию и убеждать, что от неё зависит судьба влюблённых.

– Ну, ладно. Спектакли я люблю, – загадочно улыбнулась бабушка. – Я уж испугалась, что ради приворота пришли.

Чародейка наклонилась к Насте и прошелестела ей в ухо сухими губами:

– Ты, главное, не привораживай. Никогда! А то на всю жизнь одна останешься. Такая ведьмина судьба – за всё отвечать приходится.

Старушка Глория принесла чай на расписном подносе. К чаю полагались красивый молочник и хрустальная сахарница на ножке. Всё это очень благородно выглядело, пока старая чародейка не расплескала чай и молоко по столу. Чай с молоком слились вместе, как два ручья. Ничуть не смущаясь, старушка вытерла стол рукой, а руку обтёрла о шёлковый халат.

Старушечьи пальцы были унизаны перстнями из натуральных камней. Самый большой перстень украшала малахитовая жаба, которая выглядела до того живой, что, казалось, вот-вот спрыгнет.

Мы с Ником спорили об интерьере комнаты Насти. Настя не участвовала в нашем дизайнерском проекте «Моя подруга – Ведьма» и сидела, уставившись в одну точку.

Старушка подмигнула будущей ведьме:

– Не дрейфь!

Наступил день, когда мы решили, что пора приглашать Серёжку. Старушка Глория была личным визажистом и модельером Насти. Мы с Ником вносили последние штрихи в декорации. Настя выглядела несчастной, как будто её приносили в жертву, а не устраивали личное счастье.

Об остальном я узнала из рассказов подруги. (Поначалу она мне хоть что-то рассказывала.)

Серёжка явился на свидание как положено: при параде, с розочкой и конфетами «Рафаэлло». Настя проводила его в «свою комнату». По дороге Серый наткнулся на бабушку Глорию. Эффект был потрясающий. Серёжка сначала шарахнулся, как от привидения, потом начал разглядывать бабушкин профиль, а затем осмелился осмотреть анфас.

– А можно я вас как-нибудь нарисую? – робко спросил он.

– Мо-ожно, – кокетливо проскрипела Глория. – Только не как-нибудь, а как положено!

– Это же – Персонаж! – с придыханием говорил потом Серёжка. – Таких нарочно не придумаешь!

Серёжка вошёл в комнату юной ведьмы и обалдел, как и было задумано по сценарию. Он осторожно трогал то хрустальный шар для гаданий, то карты Таро, то чёрные треугольные свечи, то бросался к толстым старинным книгам по белой и чёрной магии.

Послонявшись по комнате, он уселся на медвежью шкуру, распластанную на полу, и долго вытирал намокшие ладони о брюки. На свой идеал – Настю – он смотрел с нескрываемым восхищением. Пока она наливала душистый чай с травами, он достал скетчбук и приступил к наброскам.

– Сядь вон в то кресло, – попросил он.

Настя уселась в старинное кресло с деревянными подлокотниками. Она вдруг вспомнила сценку из «Титаника», где Джек рисовал Розу, и смутилась.

Серёжка встал, осторожно поправил прядь её непослушных волос, ещё несколько прядей накинул на щёку.

Насте были приятны прикосновения художника.

– Щекотно, – засмеялась она.

– Так ты смотришься естественнее. Человек красивее всего в своей естественности.

Настя смутилась ещё больше. «Знал бы ты, какая я естественная!»

Потом пили чай с конфетами, разговаривали. Насте хотелось просто посмеяться, поболтать о какой-нибудь ерунде, но Серёжкин взгляд не давал ей расслабиться. Он смотрел на неё, как тот греческий скульптор, влюбившийся в статую, которую сам же и создал. Насте совершенно не хотелось быть Галатеей. Тем более что и Серёжка на Пигмалиона не тянул. «Лучше бы обнял или хоть за руку взял, я же не мраморная», – с тоской думала Настя.

Ей приходилось напрягаться, «держать лицо», она всё время чувствовала себя как портрет в раме. Серёжка все пустяковые темы переводил на загробные тайны, загадки, полтергейстов, экстрасенсов и колдунов. В общем, встреча прошла под девизом «Истина где-то рядом».

– Ты когда-нибудь сталкивалась с локальным проявлением паранормальной активности? – спрашивал Серёжка.

– Что?

– Проще говоря, с Барабашками, – пояснял Серый и надолго заводил свою аномальную пластинку.

«Если он каждый раз будет так вскрывать мне голову, я сойду с ума», – тосковала Настя.

Когда Серёжка дошёл в своих рассуждениях до рогатого призрака по прозвищу Охотник Херн, который мчался по грозовому небу на коне, Настя откровенно заскучала.

– Англичане считали, что он родом из Виндзорского леса, а германцы…

«Лучше бы поцеловал», – вздохнула про себя Настя.

– Но самый страшный – Лесной царь, – услышала она. – Ох, он жуткий! Ты знаешь, что балладу про Лесного царя не Жуковский написал, а Гёте? Это датский фольклор. И называлось произведение «Ольховый король». Во-от…

Настя сдержала вздох. Если бы она хотела попасть на литературный семинар, то не к Серёжке и не в этом интерьере. Оставалось надеяться, что умник не будет декламировать «Лесного царя» ни в переводе, ни в оригинале.

– Мне пора! – поднялась Настя.

– Куда? – удивился Серёжка. – Девять часов вечера. Это мне пора.

– Я… это самое… люблю прогуляться перед сном.

– И не боишься? Ах, да, вряд ли ты кого-то боишься! – восторженно сказал он.

В коридоре Серёжка так поспешно помог Насте надеть пальто и подал шарф, что она испугалась, как бы он не кинулся застёгивать её сапоги.

– Бабуля! Я пойду, прогуляюсь перед сном, – крикнула Настя.

– Иди, деточка, иди, – проскрипела из кухни старушка Глория. – Заодно посмотри, как там сложились звёзды.

На улице, возле фонаря, Настя остановилась. Фонарь замерцал, как будто подыгрывая теме паранормальных явлений.

– Ты… иди, а я тут ещё постою. Мне надо, – проговорила Настя.

– Конечно, конечно. Понимаю! – суетливо сказал Серёжка, но не уходил.

Он перебирал кисточки на шарфике Насти и заглядывал ей в глаза. Его лицо то приближалось, то отдалялось, то вспыхивало под светом фонаря, то уходило в темноту.

«Поцелуй меня, поцелуй меня…» – заклинала про себя Настя.

– Ты так смотришь, как будто видишь меня насквозь. Мне кажется, ты читаешь мои мысли, – признался влюблённый художник.

«Зато ты мои – нет!» – отчаянно подумала Настя и отняла у него свой шарф.

Наконец Серый ушёл. Настя посмотрела ему вслед и побежала по дворам в сторону своего дома.

С этого дня Серёжка ходил за Настей хвостиком, никого не стесняясь. Почти каждый вечер он напрашивался в гости. Настя объяснила, что приходить без предупреждения нельзя. Мало ли, какие у них с бабулей могут быть дела. И Серёжка радостно кивал – понимаю, понимаю.

На странице Насти «ВКонтакте» цвели искристые букеты и подмигивали волшебные эльфы, чередуясь с плюшевыми медведями. Это всё – подарки от Серёжи. Одноклассники оставляли под записями поклонника многозначительные улыбочки и рожицы, но Серый никого не стеснялся. Даже ответил: «Настоящую любовь ничем не спугнуть!»

Встречи Серёжки и Насти продолжались. Все визиты проходили примерно одинаково. Серёжа прибегал, садился на медвежью шкуру, демонстрировал свои познания в области необъяснимого и запредельного, что-то зачитывал и декламировал. Настя слушала и загадочно молчала – ей просто нечего было сказать. Она проживала две роли, и эта двойственность вытягивала из неё все силы. Простая искренняя влюблённая девчонка спорила в ней с загадочной одарённой ведьмой. Девчонка не выносила фальши и просила: «Признайся!» Загадочная ведьма хохотала и угрожала: «Признаешься – разлюбит!»

Однажды Настя не выдержала.

– Серёж, я давно хотела тебя спросить… Я тебе нравлюсь?

– Очень! – преданно вытаращился на неё Серёжка, не решаясь моргнуть.

«Значит, просто стесняется… А то бы давно обнял», – подумал Настя.

Настя подошла к нему и провела рукой по его волосам. Волосы у Серёжки сухие, как солома, и соломенного цвета. Мальчишка замер и зажмурился.

– Не бойся, не окаменеешь, – произнесла Настя низким голосом и почувствовала себя Геллой из «Мастера и Маргариты». Но она одёрнула свою «ведьму», играющую фальшивую роль.

Настя нежно поцеловала его в щёку. Он не двигался. Поцеловала в другую. Ничего… Тогда она решительно коснулась его губ, немея от своей смелости.

Серёжка порывисто прижал её к себе и долго гладил её волосы. Потом всё-таки поцеловал. Сердце Насти подпрыгнуло к самому горлу. Когда оно вернулось на место, Настя отметила, что целовался он смелее, чем она.

«Видимо, не в первый раз», – успела подумать Настя и провалилась, словно в сладкий сон. Целовались они долго, пока губы не стали сухими.

– Что со мной творится! – воскликнул Серёжка. – Наверное, ты меня приворожила. Я же ни дня не могу без тебя! Когда тебя нет, я про тебя всё время думаю. Вот только встану утром – «Настя!». Ложусь спать – опять тебя представляю.

– Представляю, как ты меня представляешь, – засмеялась Настя. – Я ложусь спать в пижаме с медвежатами Teddy. Знаешь, я так люблю мишек Teddy, и мне дарят…

– Нет! Совсем по-другому! – перебил Серёжка. – Это очень красиво. Например, на чёрном коне, в плаще, в дремучем лесу…

«Псих!» – подумала Настя.

Ей стало грустно. Это не её он представлял, а свою собственную сказку.

– Я не ведьма, – тихо сказала Настя.

– Понимаю, лучше этого не демонстрировать! – шёпотом согласился Серёжка, не понимая совершенно ничего.

– Знаешь, иди домой. Мне пора чёрных коней запрягать.

Серёжка ушёл весёлый, в аномально-приподнятом настроении, даже не заметил её грустной иронии. Настя доплелась до кухни и устало опустилась на стул. Никогда не думала, что поцелуи отнимают столько энергии! Или это враньё отнимает силы? Оно как вампир.

Старушка Глория налила мятного чая, внимательно посмотрела на свою внучку-самозванку и всё поняла.

– Да… Зачастил твой парень-то, – начала бабушка Глория. – Когда думаешь рассказать?

– Далеко всё это зашло. Наверное, пора. Или уже поздно, а, бабуля?

– Правду сказать – никогда не бывает поздно. И рано не бывает!

Они встретились глазами – чёрные Настины глаза и прозрачно-серые очи Глории.

– Ой, бабуль, прямо сейчас рассказала бы! Сил больше нет…

Настя уже давно называла Глорию бабулей, даже наедине. То ли настолько вжилась в роль, то ли и впрямь между ними образовалась тёплая, почти родственная связь.

– Правильно. Лучше, если сама признаешься, чем люди наговорят.

Старушка Глория хитро улыбнулась и добавила:

– А губы сливочным маслом смажь. А то потрескаются.

Мы с Ником сначала очень радовались тому, что у нас здо́рово всё получилось. Но потом вдруг Ник стал ревновать свою бабуську к Насте.

– Бабка Настюху прямо как родную принимает. Шепчутся сидят, какие-то секретики у них появились. Привязалась к ней моя старушка. Может, свои способности передаёт?

Я тоже ревновала… Только кого – к кому? Меня просто бесил Настин успех! У меня таких преданных поклонников сроду не было! И сумочку носит, и в глазки заглядывает, и цветочки таскает. Прямо как в кино!

– Мне кажется, если ты прикажешь, я сделаю всё что угодно! – сказал как-то Серёжка Насте на перемене.

Я как раз мимо проходила, подслушала.

– Серёж, давай без фанатизма, – капризно поморщилась Настя. – Иначе мы больше не увидимся. Я такая же, как все.

Вот дура! Ну какая девчонка не мечтает, чтобы ей достали звезду с неба! Было ещё кое-что, что меня бесило. Сначала Настюха нам с Ником хоть что-то рассказывала, мы вместе прикалывались над болезненной влюблённостью Серого.

– Это вынос мозга! – смеялась Настя. – Он мне сегодня про Сократа рассказывал, который получал указания от внутреннего голоса.

Но потом подруга замкнулась в себе.

– Ну, расскажи ещё что-нибудь, мы же тебя познакомили, а ты! – упрекали мы с Ником Настю.

Но Настя считала эту любовь сомнительной.

– Как-то по-дурацки это всё, меня напрягает, – хмурилась Настя. – Я должна ему всё объяснить как можно скорее. Он какой-то ненормальный становится. А я хочу, чтобы всё обычно было, как у других. В кино сходить, в парк, поболтать о ерунде какой-нибудь не заумной.

– Не поймёшь вас, девчонок! – махнул рукой Ник. – Хочешь, рассказывай.

Но я отговорила её. Хотелось досмотреть этот спектакль. И ведь какой спектакль!

– А мы с Ником прямо как два амура, да? – радовалась я. – Ник, ты и правда на амурчика похож: кудряшки, ямочки на щёчках.

– Амуры, вообще-то, без школьной формы летают. Так что мы ещё не до конца на амуров похожи.

– А ты летать сначала научись! – смеялась я.

В общем, я и так злилась, что подруга стала скрытничать, а тут ещё она мне нагрубила.

– Не твоё дело, понятно? – буркнула она, когда я спросила, целовались ли они, сколько раз и как это было.

– Поня-ятно, – протянула я.

В общем, Настя так и не успела рассекретиться. На другой день после нашей мелкой ссоры она не пришла – заболела. В этот день я как раз распустила волосы. Всё утро их укладывала нарочито небрежными прядками.

– Ты чего это сегодня как лахудра? – брякнул Мишурин.

– А что? – возмутилась я. – Насте можно, а мне нельзя?

– Настя – это Настя. Ведьмам это идёт. А ты – просто лохматая, и всё.

У меня загорелись щёки, я вскипела и перестала себя контролировать.

– Да какая она ведьма? – понесло меня. – Это мы её ведьмой нарядили. А ты и поверил, дурачок! Ха-ха!

– Завидуешь? – усмехнулся Серый. – Пытаешься подражать? У тебя не выходит!

– Ой-ой! Фанатик! Чему завидовать-то? Ты у неё дома был?

– Конечно, был, сто раз.

– Прикинь, ты не у неё дома был, а у бабушки Ника. Ник, иди-ка сюда! Твой дружок не верит, что старушка Глория – твоя бабуся. Как ты её раньше-то от друга скрывал?

Ник медленно подошёл к нам.

– Ну зачем ты…

– Не понял! – растерялся Серый.

– Чего непонятного? Это был розыгрыш. Ты просто помешан на своих ведьмах, вот мы и решили…

– Ник, это правда?

Ник отвёл взгляд. Трус!

– Этого не может быть… Мы с Ником – друзья. Мы с Настей… – бормотал бедный влюблённый.

– Пиши адрес, – выдохнула я и быстро, чтобы не передумать, продиктовала адрес подруги.

Серый даже не стал дожидаться последнего урока. Схватил рюкзак и сбежал.

О том, что происходило дальше, я узнала от Ника, который потом расспросил Серёгу.

Мальчишки не умеют красочно рассказывать, поэтому придётся мне добавить деталей. Когда Серёжка, красный и запыхавшийся, позвонил в квартиру Насти, он был твёрдо уверен, что мы пошутили. Вот сейчас откроет незнакомая тётка и прогонит его взашей.

Но открыла наша ведьма собственной персоной. Она была, как и всегда, взлохмачена невидимым ветром, а ещё перевязана толстым шарфом и бледна как призрак.

– Привет, – судорожно перевёл дыхание Серый.

– Привет, – спокойно сказала Настя. – Заходи.

Она уже давно репетировала объяснение с ним, и теперь ей даже легче стало, что он обо всём узнал и пришёл сам. Если сам пришёл, значит – неравнодушен, так?

– Вот тут я и живу. Вот моя комната. Извини, у меня не убрано. Чаю хочешь? – Настя говорила без остановки, чтобы перебить неловкость и нервозность.

Серый мрачно молчал. Прошёл, не раздеваясь. Рассматривал геометрические обои, современную мебель. Ничего старинного, антикварного, загадочного. Никаких ведьминских аксессуаров, всё простенько и удобно.

Настя наливала чай, на ходу скидывая свой колючий ошейник из шарфа и приглаживая растрёпанные волосы.

– Серёж… Я давно хотела сказать…

– Мне уже всё сказали, спасибо.

– Ну и хорошо! Ты знаешь…

– Не знаю! И знать не хочу. И тебя я знать тоже не хочу! Поняла?

Серёжкины глаза, которые раньше напоминали ей тёплое море, вдруг неприятно выцвели, стали холодными и колючими. Море ушло, остались голые острые скалы.

– Да ты что? Ты же говорил, что влюблён, как этот… Забыла, как его. Тогда какая разница?

Настя обняла его за шею, примирительно улыбнулась.

– Не в тебя! – Серый резко, с какой-то брезгливостью откинул её руки.

Настя потемнела лицом и отстранилась.

– Не в тебя. А в неё! – Серый вытащил скетчбук и стал с ожесточением выдирать твёрдые шершавые страницы, комкать их и яростно бросать на пол.

Настю колотило от ужаса и болезненной слабости. Не может быть! Ведь ещё вчера целовал до одурения, клялся в неземной любви.

– А ты… – зло бросил Серый. – Теперь я вижу, что ты – никакая не ведьма! Ты просто… ты просто…

Серёжка прошёлся по комнатам в грязных ботинках, оглядел простоватую кухню с расписными досками, подносами и вышитыми полотенцами.

– Ты просто деревенская корова!

Настя перестала трястись и успокоилась.

– Серёж, если ты не в курсе, всех настоящих ведьм давно сожгли на костре, – тихо сказала она.

– Правильно. А я тебя сожгу!

Серый схватил один рисунок с пола, расправил его и поджёг кухонной зажигалкой. Бумажная Настя загорелась. Нарисованная ведьма горела трудно, мучительно и медленно превращаясь в пепел.

Жутко наблюдать, как ты горишь, даже если это всего лишь образ на бумаге. Настя не шевелилась. В глазах её отражались огненные всплески, но ослеплённый злостью Серёжка этого не замечал.

На следующем рисунке была изображена старушка Глория.

– Бабушку не трогай! – выхватила листок Настя.

– Да пошла ты! Вместе со своей бабушкой. Которая, кстати, не твоя.

Дверь хлопнула. От Серёжкиного визита остались только грязные следы. Дождавшись, когда захлопнется дверь лифта, Настя схватила рисунок, накинула куртку и побежала к старушке Глории. Глория впустила её, зарёванную, ни слова не спрашивая.

Несколько минут Настя сидела молча, глотая слёзы. Слёзы катились сухие, злые и горячие. От них распухали губы. Только напоив Настю успокоительным отваром, Глория спросила:

– Ну что, сам узнал? Нет? Сказали добрые люди… Так я и думала.

Настя разревелась.

– Пореви, пореви, со слезами всё выйдет. Значит, не твоё это. Плюнуть и растереть!

Старушка сняла с сухонького, как у мумии, пальца малахитовую жабу и протянула Насте.

– Нет-нет, – замотала головой Настя.

– Бери, бери. Ей у тебя лучше будет. У меня она сохнет.

– Бабуль, а можно я к вам приходить буду?

Старушка Глория поджала губы.

– Попробуй не приди!

Теперь Настя стала мишенью для Мишурина.

Он доставал её и на уроках, и на перемене, цеплялся к каждому слову и жесту.

– Ну что, врунья? На кладбище этой ночью не ходила? Голубям бошки не откручивала? Лягушачьи лапки не сушила? Что ж ты так? Наколдуй мне пятак по геометрии, а? Ну чего тебе стоит? – кривлялся он.

Самое обидное, что Настя даже не пыталась защищаться. И когда он написал мерзкое послание прямо на её странице «ВКонтакте», она просто закрыла страницу.

Я чувствовала себя ужасно виноватой перед Настей. Извинилась, конечно, но Настя ответила равнодушно, не глядя: «Ты-то при чём? Я сама виновата». От этого мне стало ещё хуже. Лучше бы послала, честное слово! Обозвала бы как-нибудь. Всё-таки заслуженно.

Глядя на поведение Мишурина, даже самые вредные пацаны вступались за Настю.

– Чего ты к нашей ведьме цепляешься, Серый? Отказала, что ли? – кричал на весь класс Малеев.

Но Мишурин не успокаивался. Он увидел Настино кольцо.

– Врунья-Ведунья, откуда у тебя колечко-то? Украла? Да, чего от тебя ещё ожидать… И квартира чужая, и вещи чужие. Может, у тебя и имя чужое? Воровка!

Этого Настя не выдержала. Самый страшный гнев – гнев терпеливого человека, так говорила старушка Глория. Настя медленно, очень медленно встала, и смотреть на неё было жутко: волосы как чёрное облако над пылающими щеками, глаза горят. Как будто где-то рядом бушевал ветер и ворвался в неё. Я только в кино такое видела!

– Да чтоб ты… провалился! – страшным шёпотом произнесла Настя.

Мишурин на минуту оторопел. Но от страха стал ещё больше кривляться.

– Ага, провалюсь сейчас прямо, – за-ржал Мишурин. – Напугала! Всё ведьму из себя строишь? Ой, как страшно-то!

Я смотрела Серёге под ноги. Мне казалось, что пол вот-вот треснет, и Серёжка провалится прямо на наших глазах. Что-то непременно должно было случиться. И случилось бы, наверное, если бы в класс не вошла Тамара Андреевна. Учителя умеют отпугивать волшебство, я давно заметила.

– Садитесь, – сказала Тамара Андреевна, возвращая нас к школьной реальности. – Что это с тобой, Ведунова? У тебя не температура? Что-то ты мне не нравишься.

– Мне тоже, – с ухмылочкой вставил Серёга.

– А я бы на твоём месте помолчала, Мишурин, – махнула рукой Тамара Андреевна. – Я как раз собиралась объявить итоги четвертной. И ты, Мишурин, единственный ученик, который провалился на контрольной. Это же надо умудриться – ни одного задания правильно не сделать. Полный провал!

– Оп-ля! – присвистнул кто-то. – Он всё-таки провалился!

Серый обернулся к Насте. Лицо у неё всё ещё пылало, но волосы улеглись – ветер угомонился.

– Наколдовала всё-таки, ведьма? Значит, ты – настоящая?

Серёжка смотрел на неё виновато и изумлённо, как щенок, который что-то натворил, но сам не понял – что.

– А я всегда была настоящая, – пожала плечами Настя.

– Эх, потерял ты свою ведьму, Серый. Теперь не жди помощи от потусторонних сил, – наигранно вздохнул Иванов.

– А он себе новую нарисует! – сказал Малеев.

Тамара Андреевна растерянно оглядела класс.

– А что случилось? – с любопытством спросила она.

– Ничего! Вообще ничего! – заверили её.

Тамара Андреевна поджала губы. Вот так всегда! Что-то уже произошло, а учителя узнают обо всём в последнюю очередь. Или не узнают вообще.

Идеал

Под стеклом – фото с Джонни и Брэдом, над зеркалом – открытка с Леонардо.

И только в личном блокноте – он. И глаза у него – холоднее льда. Всё потому, что она не выучила историю, не удержалась от булочки с маком и не заставила себя сделать тридцать приседаний. Он смотрел на неё, и ей хотелось стать лучше.

Таких, как он, давно уже нет, и она никогда его не встретит. Кто мог бы его заменить, ну кто? Одноклассники все какие-то нелепые, пошлые.

Позвонили в дверь, пришлось прятать Бакунина…

Я влюбилась. Сказать кому-то – засмеют! Влюбилась в нереального человека. Есть у меня набор открыток – «Друзья Пушкина по лицею». У них такие глаза! Такие лица! Я их всех изучила, как своих друзей. Горчаков, Пущин, Дельвиг, Корсаков, Вольховский, Кюхельбекер, Бакунин… Вот этот самый Бакунин Александр – он мне в самое сердце запал. Когда я сажусь за письменный стол, кладу его под стекло на столешнице, между Джонни Деппом и Брэдом Питом.

Ну, с этими двумя всё понятно – голливудские звёзды, избалованные поклонницами. А Бакунин – другой. Вот сажусь делать уроки, а он смотрит. Он ТАК смотрит на меня своими большими задумчивыми глазами! Благородное лицо! Такой не стал бы плеваться посреди улицы – кто дальше, носить дурацкие штаны, из которых выглядывают трусы, материться при девочках. Он уступал бы место, дарил цветы… А как бы он целовался, интересно? Наверное, очень нежно. И никому бы не трепался об этом! Недавно у нас одна девчонка встречалась с одноклассником, так он потом всем друзьям показывал следы на шее – будто она его укусила в порыве страсти.

Я подошла к зеркалу и прикрыла глаза. Между прочим, я очень красивая, Натали Гончарова отдыхает! Что красивого в этой Гончаровой? Не понимаю. Я прикоснулась к зеркалу губами. Вот так я его поцеловала бы, очень осторожно, едва касаясь. Немного мешал нос, касаясь холодного стекла.

Встречу ли я когда-нибудь такого, как Бакунин? Наверное, пошла бы за ним на край света. В ссылку какую-нибудь, например. А что, я смогла бы! Тем более сейчас и в Сибири Интернет есть.

В дверь позвонили. Я закинула своего любимого в ящик стола.

Жанка влетела в мою комнату, на ходу скидывая пальто, и сразу заметила пустоту между Брэдом и Джонни.

– Опять своего лицеиста спрятала? – засмеялась она.

Жанке можно доверять. Ей самой, например, нравится Войцеховский, друг Бакунина. Но сказать об этом одноклассникам? Не поймут. Если бы мы признались, что влюбились в Диму Билана, нам бы посочувствовали, но поняли.

Одна стенка в моей комнате разрисована очаровательными вампиршами, русалками, эльфами и колдуньями. Я срисовывала с карт Таро. Мама называет её «Стена ужаса», одноклассники фоткаются на фоне стены. И вдруг – лицеист из XIX века.

– Ты даже не представляешь, какой у меня для тебя сюрприз, – взволнованно сказала Жанка. – Доставай своего!

Я достала Бакунина и водворила на законное место на столе. Жанка впилась в него взглядом.

– Так вот! Я видела ЕГО! – постучала Жанка фиолетовым ногтем по стеклу.

– Во сне, что ли? – улыбнулась я.

– Не-а, в школьном коридоре. Ты упадёшь! В нашей школе учится его двойник!

Я не упала, но удивилась.

– Таких не существует! И почему я не видела его ни разу?

– Просто выпускной класс учится в другом крыле. Я туда инглиш пересдавать ходила. И вдруг вижу: он!

– Не может быть! – отрезала я.

На следующий день мы с Жанкой отправились в соседнее крыло.

Подруга держала меня за руку, чтобы я не рухнула, если что. И я не рухнула. Я просто встала столбом, наткнувшись на это «мимолётное виденье».

Невероятно! Те же черты лица – правильные, благородные, ну как срисованные. А глаза! Два чистых озера. Невозможно описать, что в этот миг творилось в моей душе! Мне захотелось разом перекрасить волосы, выучить французский, надеть бальное платье, научиться играть на фортепиано, запеть какую-нибудь арию, прыгнуть с парашютом. В общем, сделать гигантский прыжок к своей мечте, главное – не разбить лоб.

А мечта проплыла, глядя куда-то поверх наших голов, и даже не заметила нас.

Весь урок физики я просидела, как заворожённая, ничего не видела и не слышала. Очнулась, только когда Женька Морозов толкнул меня в бок.

– Доронина, ты опять в астрал ушла? Не тормози!

– Отвянь, Морозов, – поморщилась я.

– Может, тебя проводить, Доронина? Видок у тебя, будто привидение увидела.

– Обойдусь.

А ведь я и правда увидела привидение. Лицеисты давно умерли. Этот оживший Бакунин – посланник с небес.

– Гулять-то сегодня выйдешь? – не унимался Морозов.

– Не-а.

У Морозова завелась странная традиция: я гуляю, а он ходит рядом. Он как бы сам по себе, но иногда что-то мне говорит или задаёт вопросы. Раньше у Морозова имелся доступ в мою комнату: у нас был один на двоих репетитор по английскому, мы оба страшно отставали от программы и занимались у меня. Но с прошлого года я подтянулась и даже пошла на опережение (это всё из-за Бакунина!). Не знаю, приходит ли репетитор к Женьке, но, судя по его оценкам, – нет.

Я прибежала домой и закричала с порога:

– Мама! Мне надо срочно выучить французский и научиться играть на фортепиано!

– Да ты уроки-то не успеваешь делать, какое тебе… Что с тобой? Вся сияешь.

– Мама, ты в меня не веришь! – упрекнула я маму, не переставая улыбаться.

Я выгребла из шкафа весь свой гардероб, разложила на диване: рваные джинсы, футболки с надписями, кофточки со стразами и вырезами. Нет, всё не то!

– Мама, мне срочно нужно платье!

– Что, какой-то праздник? Извини, магазины уже закрыты, – съязвила мама. – Ты же носишь только джинсы. Что изменилось?

– Всё изменилось! Всё! Случилось чудо!

– Ясно… И как это Чудо зовут, если не секрет?

Сказать или нет? Мама – педагог-организатор в нашей школе. Устраивает праздники, спектакли, мероприятия. Может, и судьбу дочери устроит? А вдруг она сможет мне помочь? Хотя родители в таких вопросах обычно только мешают.

Я решила показать маме портрет Идеала. Она долго рассматривала открытку.

– Хм, действительно, видела похожего. Только не помню, как зовут. Володя? Алёша?

В общем, мама не узнала его. Но есть человек, который всё про всех знает. Сабина!

Сабина появилась в нашем доме не так давно. Она устроилась в школу руководителем театральной студии, потому что дома ей было скучно. Девушка не поступила в театральный институт после школы и готовилась атаковать его в следующем году. Теперь Сабина помогала маме организовывать мероприятия. Обычно они шушукались на кухне до позднего вечера, придумывали сценарии, обсуждали учителей и учеников. Потом за ней забегал жених или нам с мамой приходилось её провожать.

Что сказать о Сабине? Она похожа на Фриду Кало. Гладкие иссиня-чёрные волосы падают вдоль смуглого лица, как шёлковые ленты. Удлинённые чёрные глаза всегда смеются, так что непонятно, то ли они сужаются от смеха, то ли такой разрез глаз от природы. Жених Сабины – будущий профессор, защищает диссертацию. Он говорит, что Сабина сошла с картины Поля Гогена, и сначала он влюбился в эту картину, а потом увидел её.

Для нас с Жанкой Сабина совсем взрослая, раз уже окончила школу и называется чьей-то невестой. Но Сабина так не считает и ведёт себя как подросток. Одевается вообще как ребёнок, к тому же она маленького роста. Своего будущего профессора она считает бледноватым, длинноватым и странноватым книжным червём. Говорит, что с ним скука смертная, зато к нему прилагается пятикомнатная профессорская квартира от родителей. (Там все профессора в этой семье.)

Сабина рассказывает про своего жениха всякую ерунду. Например, что он занимается «полевой практикой» (что-то делает с биополем) и любит ходить по дому без всего, потому что одежда мешает его телу дышать. И если будущему профессорскому телу приспичило подышать, мнение окружающих – это не его проблемы.

– Однажды к нему зашла соседка, – рассказывала Сабина, – и разговаривала с ним полчаса на пороге. Так он тогда только заметил, что вышел к ней нагишом, когда уже дверь закрыл.

– Как нагишом? – раскрыла я рот.

– Ну так, совершенно голый! – захихикала Сабина, сверкая чёрными глазками.

– Рита, иди в свою комнату, – посоветовала мама.

– Не поняла, – не отставала я. – Ну, предположим, он и не заметил, раз он так привык ходить. В своём доме как хочет, так и ходит. Но она-то, соседка-то эта, должна была заметить? За полчаса-то? Или она тоже в этом самом, в нагише была?

Но Сабина всё хихикала.

– Рита, иди в свою комнату! – повторила мама и махнула рукой на Сабину.

И зачем она это рассказала? Теперь, когда я вижу долговязого будущего профессора в длинном кашемировом пальто, с белым платком на шее, каждый раз стараюсь не представлять его нагишом. Бр-р! Он поправляет очки на переносице и улыбается мне, а я шарахаюсь от него, как от маньяка.

Портрет Сабины я нарисовала. В общем-то, Сабина мне нравится. Она весёлая, ни капли не занудная, остроумная и немножко хитрая. Роль шпионки ей вполне подходит.

– Как раз сегодня к нам придёт Сабина. Можешь спросить у неё…

– Только не говори ей ничего про меня, пожалуйста! – испугалась я. – Пусть она не знает, кто мне нравится. Просто порасспрашивай, ладно?

Заявилась Сабина, и мне пришлось целый вечер слушать её чириканье. Мама пыталась навести коллегу на нужный разговор, но Сабина по привычке перескакивала с одной темы на другую. Когда я уже отчаялась выведать что-нибудь полезное, Сабину прорвало.

– Стою я такая на балконе с биноклем и высматриваю красивых выпускников, – хихикнула Сабина.

– Зачем? – удивилась я.

– Да просто так. Мне скучно, я же рано заканчиваю работать. Я всегда после работы стою на балконе с биноклем.

«Точно делать нечего!» – подумала я.

– А профессор знает? – усмехнулась мама.

– Знает, конечно, – не смутилась Сабина. – Он относится к моим забавам снисходительно. Так вот… Например, Егор Боголюбов. Очень красивый парень, из одиннадцатого. Он после школы провожает Оленьку из девятого. Как-то я говорю ему: «Егор, ну зачем тебе такие пышные ресницы? Подари мне половину».

У меня голова начала трещать от избытка ненужной информации. Я пригляделась к Сабине. Ресницы у неё короткие, жёсткие, прямые и чёрные, как уголь для рисования.

– А вот ещё в классе с Егором учится парень… Сероглазенький такой, широкоплечий, то ли Слава, то ли Алёша, – ввернула мама.

– А-а… Это Саша. Ну, Саша – это… Ах! – Сабина закатила глаза.

Я вцепилась в чашку ледяными пальцами. Что «Ах»?

– Мальчик из прекрасной интеллигентной семьи, учится блестяще, знает три языка, собирается поступать в высшее военное училище в Москве…

Да уж, будто характеристику прочитала. «Пользуется уважением в коллективе, добивается успехов в учёбе и т. д., и т. п.» Эта официальная информация мне ничего не давала.

– Он мне нравится, хорошенький такой, свеженький, – со смешком добавила Сабина и вдруг повернулась ко мне.

Я в это время как раз нахмурилась, потому что хорошенький – это как про собачку, а свеженький – это как про овощ. И вообще, из её уст описание моего идеала прозвучало банально.

– Тебе, наверное, тоже, да? – спросила Сабина и подмигнула, добавив ещё пошлости к общей картине.

– Я спать пойду, – сказала я и убежала к себе.

«Как ему понравиться, ну как?» – спросила я у зеркала.

Зеркало показывало мне небольшой вздёрнутый нос, широкие скулы, вьющиеся тускло-русые волосы до плеч и большие серые глаза. Очень грустные глаза.

Всё это вместе довольно симпатично, но… не идеально. Почему бы мне не иметь прямой нос? Можно даже с горбинкой. Почему бы мне не быть зеленоглазой брюнеткой с правильным овалом лица? (Тут Натали Гончарова гордо задрала подбородок.) «Чистейшей прелести чистейший образец» – это не про меня. Я скорее «девчонка с нашего двора», которая нравится всяким мелким Женькам.

Я села за стол и написала план:

1. изменить внешность;

2. следить за своей речью и манерами;

3. сменить гардероб.

Ещё раз покрутилась перед зеркалом и приписала пункт № 4 – совершенствовать свою фигуру. Ну, и потом ещё штук десять подпунктов добавилось (зарядка, маски для лица и волос, тонирование прядей, пробежки по утрам, антицеллюлитный массаж).

Ещё немного подумав, приписала последний пункт, двадцать пятый – много читать и выучить пару десятков стихов.

Я должна стать другой, чтобы стать достойной своего Идеала.

Не хватало только в институт благородных девиц записаться. И я записалась. Правда, это называлось «Школа красоты». Нас там учили и этикету, и искусству макияжа, и танцам, и риторике, и французскому, и даже (ха-ха!) рукоделию.

Теперь мои дни проходили в особом измерении. Примерно так: «Сходила в спортзал. Покачала пресс. Сделала маску для лица. Перевела три куплета французской песенки и одну полосу из английской газеты. Увидела свой Идеал в школьной столовой. Разговаривал с одноклассницей. Меня не заметил».

Или так: «Пробежала три круга по парку, в спортзале покачала ноги. Сделала маску для волос. Послушала аудиоуроки «Итальянский с капучино». В школьной библиотеке увидела Идеал. Он со мной поздоровался! И улыбнулся!!!»

Тренироваться я стала всё больше. Поначалу тело изнывало от нагрузки, кое-как заставляла себя идти на занятия. Потом вошла во вкус, откуда-то взялась выносливость. С удивлением поняла, что меньше хочется шоколада, а к булочкам, круассанам и тортикам из пекарни меня вообще не тянет. Начала делать свежевыжатые соки и «Коктейли здоровья».

Тут же как – одно цепляется за другое. Начинаешь качать ноги и живот, крутишь хулахуп, но вдруг замечаешь, что руки и плечи какие-то увядшие. Надо покупать гантели. Это как с уборкой: приберёшься на письменном столе, и тут бросается в глаза, что книжные полки в пыли. Вымоешь кухонный шкафчик и вдруг замечаешь, что плита в каких-то брызгах, портит весь вид.

Получается, что заниматься своей внешностью – та же уборка, приведение себя в порядок.

Только вот мои старания пока пропадают даром. Идеал продолжает смотреть на меня как на пустое место. Или вообще не смотрит в мою сторону. Как заставить кого-то полюбить себя? Да никак… Остаётся только ждать, страдать и твердить про себя: «Заметь меня, заметь!»

Может, написать ему письмо? Нет, не хочется оказаться в смешном положении. И Жанка меня поддерживает.

– Заметит он тебя, куда денется! У него же глаза есть.

Есть… Да ещё какие!

Но заметил мои колоссальные изменения только Женька.

Наверное, я сильно поменялась за каких-то пару месяцев. Однажды после школы Морозов подошёл ко мне на улице и сказал: «Пошли в кино, Ритка?» А раньше то плечом толкнёт, то обзовёт как-нибудь, то сумку спрячет, чтобы я по всей школе искала.

Эх, Морозов, разве до тебя мне сейчас? Мелочь!

– Некогда мне. Да и вообще, – оглядела я его. – Ты бы хоть брюки почистил, что ли. И погладил. Я уже не говорю о причёске.

Женька с изумлением оглядел себя и свои брюки, будто сам не помнил, в чём пришёл.

– Ритка, ты чего гулять не выходишь? – подскочил Фомин. – Без тебя и Жанка не приходит в наш двор.

Морозов прищурился. Ветер взлохматил его тёмные волосы, тот ещё парикмахер!

– А ей некогда с нами, неумытыми поросятами, ходить. Она, видишь ли, на курсы принцесс записалась, – процедил Женька.

– А ты что, следишь за мной? – усмехнулась я.

Женька покраснел.

Бинго! Я угадала.

Как раз сейчас я и направлялась в сторону своей второй школы, у нас сегодня по программе – рукоделие, история искусств и французский.

Разозлившийся Женька резко схватил мою сумку и сильно тряхнул её. По первому, подтаявшему снегу покатились ярко-жёлтые клубки, крючки и французский словарик.

«Придурок! Дебилоид! Козёл!» – заорала бы я ещё пару месяцев назад. Но сейчас я научилась сдерживать себя. «Всегда прощайте своих врагов, ничто не раздражает их больше», – сказал вроде бы Оскар Уайльд. Правда, Женька Морозов не был стоящим врагом. Так, мелким вредителем.

Я улыбнулась. Женька от моей улыбки разозлился ещё отчаяннее.

«Работает!» – ликовала я.

– У тебя какие-то неприятности, Женя? – ласково спросила я. – Хочешь об этом поговорить? Запишись к психологу.

Фомин, переводя взгляд с меня на Женьку, подал мне намокший клубок. Я спокойно собрала остальные вещи и с достоинством удалилась.

Ещё через месяц я обнаружила, что мои старания не прошли даром. Идеал заметил меня! Могу поклясться «Стеной ужаса» в моей комнате, он специально остановился, чтобы поздороваться со мной.

– Здравствуй, Рита.

(О, боже, он откуда-то знает моё имя!)

– Добрый день… – промямлила я.

– Твоя мама сейчас у себя? Передай, пожалуйста, ей вот это.

Он протянул мне какие-то бумаги.

– И ещё передай «большое спасибо», мы ознакомились.

Я кое-как донесла эти бумаги до ближайшего угла, а там быстренько развернула.

«Сценарий литературного вечера» – вот что это было.

– Мама, я тоже хочу участвовать в этом вечере! – заявила я, забегая в её кабинет.

– Да ты же всегда отказывалась. С репетиций сбегала! Кричала: «Ни за что!»

– А теперь хочу!

– Но ты же не любишь общественные мероприятия.

– Я? Так это в каком классе было? В пятом? Я уже изменилась, ма. Обожаю мероприятия!

– И плохо читаешь стихи, ты сама говорила, – продолжала мама.

– Я научусь!

И маме пришлось дополнять свой сценарий, чтобы дать мне роль. Зато теперь я могла видеть своего героя на репетициях! Мой Идеал приходил всегда вовремя, в идеальном костюме, с идеальной причёской и самой идеальной улыбкой – искренней, но сдержанной.

С первой же репетиции я ушла мрачнее самого мрачного вампира с моей «Стены ужасов».

Началось так. Актовый зал набился битком. Несколько человек болтались по залу и бубнили роли. Кто-то просто шарахался по углам, болтал и развлекался. Я с самого начала плохо себя почувствовала: шумно, душно, неуютно. Но я держалась.

Саша, мой идеал, сидел в первом ряду и не сводил взгляда со сцены. А на сцене белкой скакала Танька Белохвостикова из параллельного класса. Белохвостикова – отличница, выскочка и фанатичная активистка. Мы с Жанкой всегда говорим: «Всех активисток – в ад!» Житья от них нет, вечно им больше всех надо.

Я даже не знала, что Белохвостикова ещё и танцует. Не поняла, к какому литературному шедевру относился её танец. Может быть, к каким-нибудь «Бесам», «Метели» или «Птице-тройке»… Она устроила такую пёструю круговерть с лентами, задиранием ног, мостиками и шпагатами, что у меня в глазах зарябило.

Закончив эту свистопляску, она с горящими глазами понеслась вдоль первого ряда искать ключ от бутафорской.

– Ключ, у кого ключ? – пронеслось по первому ряду.

Ключ, как назло, оказался у Саши.

Она подлетела к нему в своих балетках, что-то пропищала и упорхнула.

– Какая шустрая девочка! Молодец! – одобрительно улыбнулся Идеал и ещё долго глядел ей вслед.

До своего номера я не дошла. Слиняла с репетиции и до посинения гуляла по остывающим зимним улицам.

Ничего себе, как всё просто… Потрясти перед носом лентами, посверкать коленками и – готово! Пожалуй, измучив себя уроками этикета, я не дождалась бы такого восхищения с его стороны. Да и как, и где я показала бы свои суперспособности Идеалу? Сесть перед ним вышивать? Поздороваться по-французски? Показать манеры на светском приёме? Можно. А где? В столовке? Оказывается, надо было всего-то стать «шустрой девочкой»! Как раз этого я не могу. Хотя…

Я записалась на танцы. Проклиная активную Белохвостикову вместе с её ленточками и балетками, я прыгала, как заведённая, по три часа в день.

После одной из таких тренировок я наткнулась на Морозова. Он стоял недалеко от моего подъезда, под сникшей берёзой. Водил прутиком, словно кисточкой, по нетронутому снежному ковру. Увидев меня, закинул прут подальше и затоптал снег ботинками.

– Здоро́во, – глухо поздоровался он.

– Привет. Ты чего здесь?

– Погулять вышел.

– Возле моего подъезда?

– А чё, нельзя? Где хочу, там и гуляю! – вскинулся Женька.

– Не чё, а что.

– Ах, извините, ах, пардоне муа. Не учёные мы. Куда нам до вас, Ваше Величество! – завёлся Женька.

– Слушай, что тебе нужно? Поорать на меня пришёл?

Морозов притих. Он внимательно разглядывал берёзу и мялся.

– Да так, спросить хотел. Может, что случилось? Ты какая-то… не такая. Сама на себя не похожа.

– А что, я тебе такой не нравлюсь?

– А с чего ты взяла вообще?.. – начал Морозов, но сник и пробубнил что-то в сторону той же берёзы.

– Может, ты уезжать собралась? За границу куда-нибудь, учиться.

– А тебе какое дело? – удивилась я.

– Никакого! Да я вообще не к тебе приходил! Я мимо шёл. Вон, к Фомину.

И Женька быстрым шагом направился из двора.

– А что, Стас переехал? Он же в другой стороне жил! – крикнула я вслед.

Женька не ответил.

Я посмотрела на снег. Нет, не всё затоптал Женька. На снегу осталось кривое сердечко. А в него вписана буква «М». Маргарита?

– Романтик… Неожиданно! – улыбнулась я и поплелась домой, еле живая после всех своих школ.

Вообще-то я не знала, что Женька в меня влюблён. Сюрприз! Но меня это совсем не радовало. Почему всё так неправильно? Вот было бы просто – в кого ты влюблён, тот и в тебя автоматически влюбляется. И почему бы толстощёким амурчикам не постараться? Но амуры попадаются мне какие-то криворукие – всегда промахиваются!

А если бы все девчонки в классе, допустим, были бы влюблены в одного парня? Выходит, ему одному пришлось бы автоматически влюбляться во всех, что ли? Это никого бы не устроило. Выходит, снова – несчастная любовь… Тогда не так. Он был бы сначала влюблён в одну, а потом в другую. Предыдущая тоже разлюбила бы его. А потом… Нет, всё-таки безответная любовь для кого-то – неизбежность.

Из кухни доносились голоса и запах жареной картошки. Я сразу услышала щебет Сабины. Ну-ка, что нам мексиканская сорока на хвосте принесла? Я подсела к столу, и мама стала накладывать мне специально приготовленный салат, так как после шести я картошку теперь не ем. Сабина подлила мне красного напитка в чашку и подмигнула.

– Пока мама не видит.

Я никогда не пробовала вина и пока не собиралась. Мама знает мои принципы. Я отодвинула чашку.

Мама поставила передо мной салат, заглянула в чашку, спокойно убрала её в раковину. Сабина продолжала щебетать.

– А он мне и говорит: «По-спартански ты живёшь, Сабина! Голые стены. Ни мягкой мебели, ни ковров». А я ему: «Саша, это у вас, у будущих генералов, мраморы, камины да лепнина на потолке…»

– Саша? Это какой Саша? – похолодела я.

В конце концов, Саш может быть сколько угодно.

– Ну, Саша, который из одиннадцатого, тот самый.

– А-а, – механически кивнула я, отметив про себя и камин, и лепнину.

Наверное, мой Идеал хорошо смотрится на фоне камина. Сидит, вытянув ноги на медвежьей шкуре, смотрит на огонь ясными глазами. А я рядом, с книгой… Стоп! Что-то я размечталась…

– Кстати, Ритуля, я тебе подарочек принесла. Вот, посмотри, какое бельё, я не надевала ни разу, оказался не мой размерчик, – Сабина поднесла мне пакетик и сама стала выуживать из него перед моим носом кружевной бюстгальтер, шёлковую маечку, комбидресс.

– Она не носит лифчик, ей ещё не на что, – сказала мама.

– Ничего, пригодится. У леди всегда должно быть красивое бельё, – многозначительно подмигнула Сабина.

Я глотнула гранатовый сок, поперхнулась и, зажав рот рукой и хохоча, пошла в свою комнату.

– Ты что? – мама схватила кружку. – Я же тебе сок наливала. Не могла я перепутать.

– Ты не перепутала, ма.

Мама не понимала, отчего этот нервный смех. До меня просто кое-что дошло. Саша был у Сабины в гостях. Мой Идеал! У Сабины!

Отказываясь объяснять себе что-то, я свалилась на кровать и закрыла глаза.

– Да ладно, она уже большая, – хихикала Сабина из глубины квартиры. – Того и гляди, женихи свататься придут.

«Ага, женихи, как же! – подумала я. – У меня грандиозные планы на ближайшие десять лет, и женихов в них точно нет. Особенно полупрофессоров, которые ходят дома без всего и занимаются “полевой практикой”».

Когда я из-за своего Идеала увлеклась иностранными языками, мне захотелось изучать их ещё больше и больше. Это же как зашифрованные сообщения, которые интересно расшифровать. Это как игра в шпионов, только по-настоящему. И в каждом языке – свои секреты, своя мелодия, своя неповторимая история. Кроме французского, английского и итальянского мне теперь захотелось заняться китайским. Я буду рисовать иероглифы красиво, специальной кистью для каллиграфии. А потом напишу картину акварелью и подпишу иероглифами. А потом…

«Всё-таки есть польза от Идеала, не только страдания», – подумала я и уснула.

Утром я вспомнила вчерашний кухонный разговор.

– Мам, а зачем он ходил к ней?

– Кто? Куда?

– Бакунин. То есть Саша. К твоей подружке зачем ходил?

– А-а… Не знаю. Кажется… помогал донести что-то из школы.

– Ага, тома с пьесами, наверное, – усмехнулась я. – Ну! И помог. Заходить-то зачем? В бинокль, что ли, вместе посмотреть? – засмеялась я.

Мама молча пожала плечами и отвела взгляд.

Ещё через пару месяцев зеркало показало мне чью-то прекрасную фигуру. Неужели мою? Мышцы как будто вытянулись и окрепли. Я покрутилась и так, и сяк. Бёдра рельефные, лодыжки точёные, плечи расправлены. Даже волосы отчего-то заблестели. А самое главное, что всё это сделала я! Сама!

Но как всю эту красоту продемонстрировать своему Идеалу? Школьная форма будто специально сшита, чтобы скрывать и уродовать все достоинства. Мы с Жанкой как-то пробовали прийти в колготках в сеточку и в коротких юбках, но нас отправили переодеваться. Скоро предновогодняя дискотека, там уж можно оторваться, но наши девятые классы, конечно, будут проводить вечера отдельно от одиннадцатых.

А ещё мама заказала мне платье в ателье. Оно – супер! Маленькое чёрное платье в обтяжку, переливается, как змеиная кожа. Это всё здорово, но… Куда я в нём пойду? Некуда.

И вдруг мне представился случай обратить на себя внимание.

В конце декабря, когда я шла из «Школы красоты», я заметила возле дома небольшую группу парней. Пять человек, которых Сабина называла «элитой» одиннадцатого класса. Среди них оказался и мой герой. Я удивилась, потому что Идеал всегда ходил особняком, вне толпы.

– Вот, зашли твою маму поздравить, а её дома нет, – объяснил один из «элиты», Егор, у которого ресницы загибались кверху.

– Так заходите, – неожиданно для себя предложила я. – Дома подождёте, она скоро придёт.

Пока поднимались на мой этаж, у меня подгибались ноги, сводило икры. Я лихорадочно соображала, в порядке ли квартира, успела ли я с утра заправить постель, вымыть посуду. Обычно у нас дома порядок, но это же мы так считаем.

Всё это казалось неважным. Самое главное – это… та-да-да-дам! На мне – вечернее платье!

Как раз сегодня у нас проходило дефиле в «Школе красоты», предновогодняя репетиция. Надо же, вот удача!

В прихожей я медленно сняла пальто, слегка изогнулась (со смехом вспомнила, как это делали в фильме «Блондинка в законе»). Вешая пальто, уронила перчатки, наклонилась, изящно отставив ногу. Всё это было сто раз отрепетировано. Я тряхнула волосами, как в рекламе шампуня. Прошла по коридору, демонстрируя короткое обтягивающее платьице, и только потом обернулась на застрявшую в прихожей «элиту».

На меня смотрели все! Все, кроме него. Он как раз в это время поправлял галстук перед зеркалом. Потом он приглаживал прическу. Потом критически осматривал свой нос с двух сторон. Конечно, идеально выглядеть непросто, кропотливая работа над собой занимает уйму времени, по себе знаю.

– Ну, вы пока располагайтесь, а я налью вам компот! – сказала я светским тоном и улыбнулась (чего мне это стоило!).

– Компот – это здорово! – пробасил парень, которого все звали Гера, самый весёлый и разговорчивый из всей «элиты». – Вишнёвый, да? А мы как знали, «вишню в шоколаде» принесли!

Я торопливо разлила компот по кружкам. Стеклянных фужеров всё равно бы на всех не хватило, да мы и не на светском приёме. А кружки у нас замечательные! Эти кружки и в походах побывали, и в путешествиях. Друзья считали их стильными, и каждый выбирал на свой вкус – кому железную с нарисованной гитарой, кому керамическую с выбитой яхтой, кому с морскими ракушками. Каждая кружка рассказывала, где побывала и что с ней приключалось. Когда приходил Женька Морозов, он хватал самую бывалую кружку (десять походов и два фестиваля!) с неотмываемой рыжей отметиной от костра и никому её не отдавал.

– Мне вон ту, опалённую огнём! Раритет! – каждый раз радовался Женька.

И чего это я про него вспомнила?

Именно эта обожжённая круженция и досталась моему Идеалу. Все уже с удовольствием прихлёбывали напиток. А компот какой! Тёмно-алый, душистый, тягуче-сладкий. Бабушка варила из своей садовой вишни.

Я протянула Саше эту чудесную кружку, и моя улыбка была слаще вишни в шоколаде. Лишь бы рука не дрогнула, лишь бы не пролить ни капли! Костюм у Саши безупречный: светлый – ни пятнышка, отутюженный – ни складочки.

Мой герой подозрительно посмотрел на кружку, поднял бровь, слегка отстранился.

– Спасибо, не хочется.

– Почему? Вкусный компот, бабушка варила, – проговорила я немеющим языком. Появилось чувство, что я оправдываюсь.

Я всё стояла над ним с угощением, как с протянутой рукой. Саша ещё больше отклонился в сторону, будто боясь задеть несчастную кружку. С какой-то брезгливостью, по-барски повёл кистью, как бы отводя нечто нежелательное в сторону.

– Не люблю самодельные компоты, спасибо.

Но я почему-то не могла сойти с места, так и стояла в дурацкой позе, чуть склонившись и чувствуя себя служанкой, которой говорят: «Унесите, мы этого не желаем». Я знаю, что актрисы продолжают держать паузы как можно дольше, если уж её взяли. Но моя пауза слишком затянулась, так что онемела рука.

Весёлый Гера, заметив заминку, принялся шутить, но я не слышала ни слова. Очнулась, когда вошла мама. В прихожей затопал кто-то ещё, и я с удивлением увидела Женьку. Видимо, вызвался помочь маме донести книжки, чтобы прорваться ко мне.

Морозов, не снимая куртки, подскочил ко мне и выхватил кружку.

– Ох, запыхался. Так пить хочу, ваще! Можно, да? – громко сказал он.

Шумно прихлёбывая и жмурясь от удовольствия, Морозов допил всё до капли и отдышался.

– Ох, хорошо! Моя любимая кружечка. Спасибо! До свидания!

Шутовски раскланявшись, Морозов протопал в прихожую и тут же выскочил вон.

Мне стало смешно. Смешно до слёз. Чтобы не выдать своего состояния, я вышла в другую комнату.

– Смешной парень! – услышала я голос Геры.

– Да уж… Ну и выходки! Такому пацану только из такой посуды и пить, – сказал вполголоса Саша. – Они друг другу подходят. Её лет сто не мыли, наверно.

Как же это я так… Вот ворона! Тоже мне, знаток этикета. Для него, для моего Идеала, это просто грязная кружка. Он и не понял, что кружка с особой отметиной. Подумал, что мы посуду плохо моем. Досадно… Но больше всего мне стало обидно не за кружку, а за Женьку.

Элитные гости поздравляли маму с наступающим Новым годом. Я к ним больше не выходила. Перед глазами стояло благородное лицо: гладкое, точёное, ухоженное. Но чего-то в этом лице не хватало…

У Идеала не может быть недостатков, на то он Идеал. Только с ним может быть та неземная, чистая любовь, о которой я мечтала. И всё-таки что-то меня смущало. Я прокручивала в голове этот кадр снова и снова: мелькающая кисть в белом манжете – белая, гладкая. Волевой подбородок с брезгливо поджатыми губами. Дымчато-серые глаза. Взгляд холоднее, чем стальная кружка.

Я достала портрет Бакунина и долго вопросительно смотрела на него. Но лицеист не дал мне подсказки.

Я знала, что больше никогда не посмотрю в сторону Саши. Обида осела во мне почти как боль, которую не можешь определить – где болит.

Но на кого обижаться? Это даже смешно. Сама себе придумала Идеал, сама в него поверила, сама обиделась.

В школе Женька смотрел на меня то виновато, то дерзко, будто приготовился защищаться. Но я ему приветливо улыбнулась, и он заметно расслабился. Кажется, вчера я узнала о Женьке что-то новое, и это новое мне нравилось. Не такой уж он и глупый, вовсе он не «мелочь». Жаль только, что вреднючий такой. Зато глаза у него тёплого шоколадного цвета.

Посреди урока физики Жанка, сидевшая прямо передо мной, вдруг согнулась пополам и схватилась за живот.

– Бортникова, тебе плохо? – спросила физичка.

Жанка, бледно-серая, как привидение, кивнула.

– Иди домой.

– Можно, я её провожу? – вызвалась я.

– Ну иди, Доронина, – махнула рукой учительница.

Я всегда провожала Жанку домой, если она заболевала. И не оттого, что хотела прогулять урок. Просто я знала, насколько Жанке бывает плохо, как будто мне передавались её страдания. Знала, как знает только девчонка, которая терпит такие же мучения раз в месяц. И почему в эти дни не дают больничный? Это же невыносимо – терпеть тянущие боли, внезапно схватывающие живот и поясницу железным капканом. К этому прибавляется страшная мигрень. Никакие обезболивающие не помогают.

Жанка еле доплелась до первого этажа. Возле раздевалки она села на скамейку и скрючилась. Лицо её стало цвета школьного мела. Теперь уже само привидение шарахнулось бы от неё.

– Посиди пока, я возьму куртку, – сказала я.

Жанка прислонилась к железной сетке и со стоном прикрыла глаза. Без меня она с места не сдвинется.

Я взяла на вахте ключ от нашей раздевалки. В школе стояла тишина. Обожаю эту атмосферу, когда весь шум заперт в классах, а тебе нужно идти куда-то по пустым гулким коридорам. Только в такие моменты школьные стены ко мне доброжелательны.

Я сняла наши с Жанкой куртки с вешалки и вдруг услышала в соседней раздевалке шорох и возню.

Отодвинув одежду, я заглянула сквозь сетку. Мало ли, может, кто-то по карманам шарит. У меня пару раз пропадали перчатки и карманные деньги.

Я пригляделась в полумраке. В раздевалке стояли двое. Не в силах пошевелиться и отойти, я безвольным истуканом стояла и слушала их негромкий разговор.

– Нам не надо больше общаться, – твёрдо сказал парень.

– Почему? – спросила девушка.

– Не хочу, чтобы кто-нибудь нас увидел. Не хочу позориться.

– Позориться? А раньше ты не позорился?

– У тебя жених есть. И вообще… Ты меня старше.

– Сегодня жених есть, завтра – нет. Я его не скрывала. И то, что ты называешь «вообще» – тоже.

– Ты хочешь испортить мне карьеру? Мне нужна хорошая характеристика.

– Ах, вот как? Значит, всё? А если… – тут голос девушки дрогнул.

– Всё! – уверенно сказал парень. – Я тебя не знаю, ты меня не знаешь!

Я опустила чужие пальто, словно задёрнула штору. Мерзкий спектакль. Главные герои сцены – Сабина и мой Идеал. Она пыталась обнять его, а он отклонился в сторону, как от моей меченой кружки. Зачем я это увидела? Значит, так нужно.

Я тихо закрыла железную дверь и вернулась к Жанке. Меня знобило. Я не могла до конца понять этот разговор и сопоставить его с образом моего Идеала. Как же так? Он – чистый, благородный, светлый, и она – хохочущая, смуглая, смутная, чужая невеста… Как же они? Закружилась голова, так что меня саму надо было выносить на руках. Но я должна помочь подруге одеться.

– Пошли, Жанка. Вот так, тихонечко. Держись за меня.

Мы прошли мимо охранника, который посмотрел на нас с беспокойством и даже придержал перед нами дверь. Две бледные девчонки, поддерживающие друг друга, вышли из душной школы и вдохнули ясный, колючий воздух.

– Я всё слышала, – сказала Жанка. – Ты не переживай. Скорее всего, он тут вообще ни при чём. Это она его окрутила.

– Ага, верёвками… Или зельем приворотным.

Я довела Жанку до её дома, дала таблетку ношпы и уложила в кровать. Она свернулась калачиком, прижав колени к животу.

Я пошла куда глаза глядят. В сторону школы они не глядели.

По дороге я зажмурилась, но не от зимнего солнца. От невыносимого воспоминания. Ещё почему-то вспомнилось, как мы с мамой ходили в гости к Сабине. Я остановилась возле картины с изображением девушки с цветком в волосах. Она была очень похожа на Сабину, только красивее. Девушка была обнажена до пояса, и её тело прикрывали только чёрные волосы.

– Это вы? Кто вас так? – спросила я.

– А, местный Гоген. Ему, как и Гогену, нравится такой тип девушек. Он считает меня несусветно красивой!

Сабина сказала это с гордостью, с блеском в глазах.

– А жених не ревнует? – наивно спросила я.

– Ему всё равно. Он считает, что красота – понятие относительное… Как-то он это объяснял, сейчас вспомню… «Мозг воспринимает и анализирует суммарную информацию, симметрию, пропорции…» Э-э… Что-то такое, дальше я забыла, – захихикала Сабина.

– Скучища! – сказала я, и Сабина со мной согласилась.

– Зануда! – сказала она.

Сначала мне было жалко полу-профессора – умного, богатого и одураченного. Но как-то мне пришлось с ним пообщаться – он явился к Сабине в гости одновременно с нами. После пяти минут общения с ним мне стало невыносимо скучно, до духоты, и я в какой-то степени поняла Сабину.

Но всё-таки я считала их отношения нечестными. Если человек раздражает – не встречайся с ним, вот и всё. Кого-то он будет не раздражать, а радовать.

Я долго бродила по дворам, а когда пришла домой, застала Сабину. Она была зарёванной, как маленькая девочка, которую обманули и отняли игрушку. Лицо опухло, веки покраснели, и экзотическая красота превратилась в обычное безобразие.

– Он меня бросил, – пожаловалась она моей маме и ойкнула, потому что мама ущипнула её за локоть.

Я отняла у Сабины свою кружку и стала яростно тереть её губкой с моющим средством.

Сабина не обратила на это внимания, она была поглощена только своим личным (как ей казалось) горем.

Я вошла в свою комнату и вывалила из ящика шкафа всё его содержимое. Откопала подарки Сабины. Методично, ровными полосами, изрезала её подарки в лапшу.

– Всё! – сказала я и вытерла глаза, но не от слёз.

Я не пролила ни слезинки. Только всё время хотелось что-то смахнуть с лица, с век. Что-то вязкое, назойливое и неприятное, словно налипшая паутина.

В комнату вошла мама. Я сидела на полу с лоскутками тряпок.

– Не осуждай её, – попросила мама. – Ты ещё маленькая и много чего не понимаешь.

– А мне это надо? – с тихой злостью удивилась я. – Надо понимать это?

Я увидела, что под моим столом лежит открытка. Портрет Бакунина выпал из ящика. Бакунин глядел на меня немного испуганно и боязливо.

– Не волнуйся, ты ни в чём не виноват, – похлопала я его по нарисованному плечу.

Перед сном мне стало душно, я приоткрыла окно, но воздуха не хватало – захотелось распахнуть створку пошире. Я открыла окно нараспашку. Как много всего существует рядом со мной, вокруг меня! В последнее время я жила в тесном мирке, где всё было посвящено моему Идеалу. Я оказалась в очерченном круге, в который меня, кстати, никто не звал!

По комнате прогулялся свежий ветер, перевернул листочки с отрывками французских стихов. Звёзды падали с неба на подоконник и превращались в маленькие снежинки. Снежные звёзды таяли в тепле, а ветер утаскивал зашифрованные фразы на бумажных клочках. Я хватала жёлтые шерстяные клубки из своей шкатулки и швыряла их в окно, под фонарь. Они бесшумно падали и таились в снегу маленькими фонариками.

Кто-то вышел из тени и поднял шерстяной фонарик. Я пригляделась. Под большим фонарём стоял Женька.

– Ритка! – крикнул Женька на весь двор.

– А?

– Ща, погоди…

Женька набрал в грудь побольше воздуха и заорал:

– Veux-tu aller au cinéma?

Я засмеялась. Смеялась я долго, не могла успокоиться.

– Чё ты ржёшь-то? – пробасил Женька.

– Долго учил? – спросила я.

– Ага, долго, – признался Женька. – Чуть язык не сломал!

– Ну, в кино так в кино! – согласилась я. – Appelle-moi demain.

– Чё? А, ну завтра так завтра. Позвоню, ага.

Я закрыла окно и легла спать. Если кто-то ради тебя способен хотя бы выучить пару французских фраз – значит, у тебя всё в порядке.

Интересно, Женька уже целовался с кем-нибудь? Я как-то в книге прочитала: «целовался умело». Откуда героиня узнала, что «умело»? Наверное, это сразу чувствуется. Впрочем, до этого ещё далеко, нам с Женькой некуда торопиться…

Кстати, надо спрятать Женькину кружку с меткой от костра. Больше никому не дам из неё пить!

Кошкин дождь

Если дождь затянулся, кажется, что солнце больше не появится. Если ссоришься с лучшим другом, кажется, что ты с ним вовсе не дружил. Дождь никогда не закончится. Дружбу ни за что не вернуть.

Из-за чего мы поругались с Лёвкой – смешно сказать: из-за девчонки! Променять настоящую мужскую дружбу на девчонку – это нормально? Причём с Лёвкой мы друзья с первого класса, а эта Кошкина появилась в нашей жизни только в пятом. Пацаны так и говорят про нас с Лёвкой: «Между ними Кошкина пробежала».

Началось с ерунды. Даже в фильмах катастрофы начинаются с ерунды. Трещинка на асфальте, тучка в небе, разбитая чашка – и на тебе: мир в опасности.

– Кошкина, дай списать, а? – по-хорошему попросил я и потянул на себя её тетрадь. Она сидела прямо передо мной, и у нас был один вариант контрольной.

– Свои мозги надо иметь, – прошипела Кошкина и щёлкнула меня по руке линейкой.

– Ну и коза ты, Кошка! – разозлился я и скинул её учебники на пол. А кто она после этого?

– Кто, я? Я – коза? – озверела Кошкина и треснула меня «Алгеброй» по башке.

Тоже мне, напугала. Моя голова уже класса со второго натренирована учебниками разного веса и содержания. Самым убойным оружием были «Лошади в русском искусстве» и толковый словарь с картинками.

Я выхватил у Кошкиной её бумажное оружие и закинул на шкаф. Это было нетрудно: шкаф как раз за моей спиной.

Кошкина не стала прыгать за учебником. Как же, она у нас гордая! Кошкина округлила глаза, а они у неё и так огромные и круглые. Потом сощурилась. По взгляду, которым она в меня стрельнула, я понял: Кошкина объявила войну.

На перемене ко мне подошёл Лёвка.

– Это… поговорить надо.

Надо так надо. Вышли в коридор. По пути я увидел кошкинскую жёлтую линейку и с размаху ударил по её торчащему краю. Линейка разлетелась на две части.

– Придурок! – взвилась Кошкина.

– Не пищи, у тебя теперь целых две линейки! – усмехнулся я и вышел.

Лёвка барабанил пальцами по подоконнику и хмурился.

– Ты это… – промычал он. – Не цепляйся больше к Маше.

– Чего? – я чуть жвачкой не поперхнулся и не сразу сообразил, кто такая Маша. – А тебе-то что до этой козы – Кошкиной?

– Просто не цепляйся, и всё. Понял?

Я смотрел на лицо своего друга и не узнавал его. Даже веснушки на его скулах побледнели от решимости.

Мой друг Лёвка влюбился?! Да ну, не может быть! Это какая-то ошибка.

– Брось, – хлопнул я Лёвку по плечу. Пошли в кино вечером? На «Росомаху».

– Не могу, – поджал губы Лёвка. – Занят я сегодня.

– Чем? – не отставал я.

– Ко мне это… тётка приезжает… из Алапаевска. В общем, не могу – и всё. Да и не хочу.

Так ответил Лёвка, мой лучший друг, с которым мы забили тысячу голов, замочили тысячу виртуальных монстров, посмотрели тысячу фильмов, вылезли целыми из тысячи драк и слопали чипсов… не тысячу кэгэ, но картофельный мешок – точно.

Эх, Лёвка! Мне остро захотелось дать ему в ухо. Но вместо этого я улыбнулся до ушей: мало ли, настроения нет у человека, надо понимать. Я ведь тогда ещё не знал, что теряю лучшего друга.

После школы мы с Лёвкой всегда шли домой вместе, по пути застревая в подворотнях, пиная пыльный воздух наших дворов или зависая на турниках.

Я подвесил рюкзак на школьный забор и ждал Лёвку. Он хотел сдать книгу в библиотеку вроде. Наконец мой друг вышел на крыльцо… Но не один, а с Кошкиной! Да ещё нёс, как идиот, её розовую сумочку с Hello Kitty. Не обращая ни на кого внимания и хохоча, эта парочка завернула за угол школы. Про меня Лёвка забыл.

Пышка, то есть Настюха Пышкина, которая ждала свою закадычную подружку Кошкину, даже рот раскрыла. Увидев меня, она молча закрыла рот и потопала домой.

Вечером я пошёл бродить под дождём. Захотелось «проветрить мозги», промыть глаза небесной водой, чтобы всё встало на свои места. Хотя у меня с головой всё в порядке, я считаю. Это Лёвке кое-кто запудрил мозг. Кукла Барби, которая на каждой перемене замазывает кремом прыщики на носу, носит сумасшедшие фиолетовые колготки и украшает свою голову несусветными радужными заколками. А ещё… ещё у неё ногти разных кислотных цветов – от ядовито-оранжевого до ярко-зелёного. Мерзость какая. Да при чём тут ногти?! Я просто не знал, кто виноват – Лёвка или Машка. Хотелось непременно это выяснить.

Я с тоской посмотрел на афиши «Росомахи». Одному, что ли, пойти? Так ведь даже и обсудить будет не с кем. Скучно. Я подошёл к кинотеатру, не решаясь войти. Тут я увидел знакомую фигуру. Пышкина, что ли? Точно, это она маячит у входа. Её трудно не заметить. Увидела меня, подошла, кинулась в объяснения.

– А я Малееву жду. Уже и билеты купила, а у неё телефон не отвечает. «Абонент не абонент». А ты чего здесь?

– Так, ничего, мимо проходил.

Я и хотел пройти мимо, в самом деле. Ещё не хватало эту болтушку Малееву встретить, она может до смерти заболтать.

И тут я увидел Машку… Стоит возле крыльца эта коза – Кошкина, – перебирает блестящими копытцами. Лакированные такие копытца, на шпильках. А кто это над ней держит зонтик? Мой друг Лёвка. Изогнулся весь, как лакей, смотреть противно. А приоделся как! В светло-розовой рубашке и в синем пиджаке, как индюк на параде. Если индюки ходят на парад.

Лёвка что-то нашёптывал Кошкиной на ухо и чуть ли не жмурился. У моей бабушки кот так делает: трётся о ножку стула и ждёт подачки. Вот очень похоже.

Ну и Лёвка… Мой лютый друг, мой закадычный враг.

– Слушай, Пышка, – развернулся я к Пышкиной. – А пошли на сеанс вместе! Мне всё равно делать нечего.

Пышка оглядела меня оценивающим взглядом. Мне показалось, в глазах у неё со скоростью света пронеслось сразу несколько мыслей. Эти мысли мне не очень нравились, но сейчас я был готов на всё. Ну, почти…

Пышкина быстренько огляделась – нет ли рядом знакомых. А она тут во всей красе – пошла в кино с парнем. Между прочим, я считаюсь не последним парнем в нашем классе. Я забрасываю мяч точно в корзину, поднимаю одной рукой два школьных стула (двумя – четыре), пародирую известных комиков и могу насмешить весь класс во время урока. Девчонки шепчутся, что я спортивного телосложения, и вообще, «ничего так». Случайно подслушал. Но мне бы не хотелось стать жертвой любви Пышкиной. Пышка жестом кинозвезды откинула волосы назад. Не хватало только фразы из рекламы: «Потому что я этого достойна!»

В киношном кафе Лёвка уже ввинтился в очередь – покупал попкорн. Машка стояла тут же и улыбалась так широко, что, кажется, готова была проглотить всё ведро целиком.

Пышка что-то пропищала насчёт попкорна, но я ничего не видел и не слышал. Я шёл прямо к кафе, и в ушах у меня гудело.

– Привет, – улыбнулся я своему другу-предателю. – Я вовремя успел? Ты же мне занял очередь, да?

Лёвка уставился на меня как на привидение.

– Как видишь, я тоже сегодня ужасно занят. И тоже с тётей из Алапаевска, – хрипло сказал я, схватил ведро попкорна без очереди, расплатился и сунул его в руки Пышкиной. – А вы в каком ряду сидите? – встряла Пышкина. – Тоже на последнем, как взрослые?

Я подтолкнул её в спину. Ещё не хватало, чтобы думали, что я за этим сюда пришёл – обниматься с Пышкой на последнем ряду.

Пышкина слишком громко хохотала, хлопала ресницами и складывала накрашенные губы бантиком. Вот удивительно! Была человек человеком, простая девчонка, «свой пацан» в компании. Но стоило ей пойти в кино с парнем, как она преобразилась, словно маску надела. Интересно, сколько у девчонок масок? Наверное, на все случаи жизни.

– Подожди-и, – протянула Пышкина, шлёпая за мной, – билеты всё равно у меня.

Весь фильм я просидел как каменный. Гул в ушах не прекращался. Я видел где-то перед собой затылки Лёвки и Машки. Иногда их головы тряслись – хозяева затылков хохотали, будто на комедию пришли. Один раз мне показалось, что Лёвка положил руку Машке на плечо, а Машка вроде бы пыталась приложиться головой к Лёвкиной куртке. Иногда я чувствовал, как Пышка исподтишка разглядывает меня, присматривается и чуть ли не принюхивается.

Во время некоторых эпизодов фильма, которые у девчонок считаются страшными (ой, мамочки, не могу смотреть, скажи, когда закончится), Пышка как бы в страхе хваталась за мою руку. Потом как бы спохватывалась (ой, извини, это я автоматически) и отодвигалась. Знаю я это всё, я уже опытный: старшая сестра сто раз обсуждала с подружками по телефону такие сценки. Один раз Пышка чуть не свалилась в обморок. Но так как я не реагировал, она прекратила свои инсценировки. Интересно, а что бы было, если бы я среагировал? Например, облил бы её холодной фантой, чтобы пришла в себя. Или прижал бы её покрепче к себе (не бойся, я с тобой).

Я покосился на Пышку. Она закидывала попкорн в рот безостановочно, как попкорноглотательная машинка. Губы у неё жирно лоснились от блеска и масла, и к ним прилипали мелкие крошки. Нет, поцеловать её я бы не смог, пожалуй. Мне стало казаться, что Пышка пропиталась запахом горелой кукурузы.

«А вот Лёвка вполне мог поцеловать Кошкину», – подумал я, разглядывая в темноте Машкин профиль. Иногда в книгах пишут: тонкий профиль. Не знаю, как он выглядит, но, наверное, как Машкин. От Кошкиной не могло пахнуть горелой кукурузой. Пока мы стояли рядом в очереди, я почувствовал запах шампуня и фруктового мыла. Может, это духи такие, с ароматом свежести и фруктов. Лёвка так и склонялся к ней. Тоже почуял, наверное, этот приятный запах, будто человек принял тропический душ.

Во мне снова поднялось раздражение. Я понял, что меня бесит Кошкина. Сидит, щекочет нос моему другу своими мыльными запахами!

Кое-как досмотрев фильм, я выскочил из зала и встал у входа, забыв про Пышку. Мимо меня независимо проплыла Кошкина, за ней волочился Лёвка с нелепой розовой сумочкой.

Всё в Кошкиной казалось нарочным: вздёрнутый подбородок, гладкие волосы, пухлые блестящие губы. Даже фамилия у неё какая-то нарочная.

– Ну, как фильмец? – спросил я весело. – Если вы смотрели, конечно. Может, в кафешку сходим?

Лёвка опустил глаза и пробубнил что-то про то, что ему пора домой.

– Ну да, тебя же тётя дома ждёт. Ты ей фильм расскажи, может, она поклонница Хью Джекмана.

Лёвка поджал губы и испарился вместе со своей Кошкиной. Провожать пошёл, рыцарь.

Я сунул руки в карманы и потопал своей дорогой.

– Болтнев, может, ты меня всё-таки проводишь? – послышалось мне вслед.

Блин! Пышка! Опять я про неё забыл.

Молча проводив Пышкину до дома, я возвращался в свой двор. В ушах у меня гудело от болтовни Пышкиной. Не по-мню, о чём она говорила. Это даже хорошо, когда девчонка такая болтливая, не надо придумывать темы для разговора. Можно просто идти и угукать, как сова. При этом думать о чём-то своём.

Навстречу мне шёл Лёвка. Мы живём в одном дворе, не переезжать же из-за него. Я хотел свернуть в сторону, но решил, что это не по-мужски. Я должен посмотреть бывшему другу в глаза.

Глаза у Лёвки блестели. Неужели он счастлив с этой куклой? Я посмотрел на Лёвку как можно презрительнее, сплюнул и прошёл мимо, но он меня окликнул.

– Подожди. Слышь… Ты извини, что я не сказал сразу…

– Да ничего. Ври дальше. Родственников много. Тёти, дяди, племянники. Городов тоже много.

– Ну чего ты завёлся? Ничё такого.

– А если «ничё такого», почему нельзя было сразу объяснить? Могли бы и вместе куда-нибудь сходить. Вместе с твоей Кошкиной.

– Ты? С Машкой?

– А что, ты теперь стыдишься своих друзей?

– Нет, ну просто вы всё время как кошка с собакой.

– А я, видимо, собака, да? Да ничего, потерпел бы немного ради тебя.

Лёвка попытался улыбнуться.

– Ну, в следующий раз сходим вместе.

Я засмеялся.

– Ага. Ладно. Только ты у Машки разрешения спроси, а то вдруг она тебя не отпустит. И ещё… поросячий цвет тебе не идёт.

Мне хотелось наговорить кучу гадостей. Потому что я прав. Прав же? Но вдруг я понял, что мои слова провалились в пустоту, в невесомость внутри меня. Слова потеряли вес и значение.

Я пошёл дальше и больше не стал слушать оправданий своего лютого друга. На душе полегчало. Я почувствовал себя частью влажной земли, которой тоже, должно быть, свободнее дышится после дождя. Я слизнул с губ капли небесной воды и увидел… кошку. Самую обычную.

Маленькая пёстрая кошка сидела на люке, поджав под себя лапы, и смотрела на меня серьёзно и как-то осуждающе. Она была, кажется, насквозь мокрой, но даже не пыталась спрятаться. Назло дождю, она упрямо продолжала мокнуть, подставляя воде торчащие лопатки. Я подумал, что в этом мы с ней похожи. Я тоже могу мокнуть и мёрзнуть всем назло.

– Чего уставилась? – спросил я.

Кошка опустила глаза.

Я прошёл ещё несколько шагов, но кошка не давала мне покоя. Мне вдруг захотелось отнести её домой, высушить полотенцем и покормить. Что это со мной? Я же терпеть не могу кошек. Но эта настойчиво напоминала мне меня самого.

Прошло несколько дней. Я уже смирился с тем, что Лёвка дружит с Машкой. Мы иногда перекидывались парой слов. Но по вечерам мы больше не болтались по дворам, как раньше. Я всё чаще сидел дома, за компом. Мама появлялась в дверях моей комнаты, внимательно на меня смотрела и хотела что-то спросить. Но начинался очередной сериал, и мама уходила.

Следующий мой конфликт с Кошкиной произошёл, когда мы с одноклассниками решили устроить вечеринку у Степанова Котьки. Повод для вечеринки был веский – Степановы-старшие уехали за город закрывать дачный сезон.

Девчонки суетились, носились по маршруту: кухня – зал – кухня. С деловым видом что-то резали, накладывали, расставляли. Видимо, им тут пригодились уроки технологии, потому что они часто вспоминали свою учительницу и хихикали. Пышка нацепила на себя фартук, чтобы сыграть роль хозяйки. Говорю же, это невероятно, сколько у девчонок масок!

Иногда Пышка загадочно косилась на меня – ты же помнишь, что между нами было? А что было-то? Сидели рядом в кинозале. Причём оказалось, что у нас ничего общего, даже ведро с попкорном – и то Пышкино, она сама всё слопала.

Машка, не обращая внимания на хлопоты подружек, уселась возле искусственного камина и давай изображать светскую львицу. Тут мне показалось, что у Машки-то как раз не имелось лишних масок, она всегда такая была. Мальчишки воспользовались тем, что Машка сидит одна, то и дело подходили поболтать с ней, а кто-то даже принёс ей стакан сока.

– Машка, а ты что будешь делать? – с вызовом спросила Лиля.

– Я? – пожала плечами Машка. – Ничего.

– Как? – изумилась Лиля. – Ты что, не видишь: все чем-то заняты. И ты должна.

– Женщина должна быть красивой. Больше она никому ничего не должна! – процитировала чью-то фразу Кошкина. – Ну, если вы так хотите, я займусь чем-нибудь. Например, буду красить ногти.

Машка достала свой ненормально-зелёный лак. А мне как раз подвернулся повод прицепиться к Машке, я давно его искал.

– Так это женщина должна быть красивой, – усмехнулся я. – Кошкина, а ты что, женщина?

Машка подняла на меня помрачневшие глаза. Глаза у неё были почти синие и блестящие, как море под солнцем, но сейчас потемнели: начался шторм.

– А тебя это так сильно волнует, Болтнев?

Девчонки замерли. Пацаны заинтересовались. Назревал скандал. Пацанам нравилась Машка. Она украшала любое мероприятие своей внешностью и могла поддержать любой разговор. Девчонки относились к ней по-разному. Или пытались подружиться, чтобы погреться в лучах Машкиного успеха, или свирепо завидовали.

– Конечно, волнует, Кошкина. Ты же подруга моего друга.

Машка взяла себя в руки. Вернее, взяла в руки лак и стала спокойненько красить ногти. Я ждал, когда она докрасит.

– Ладно, я пошутил. Лови! – крикнул я и бросил в Машку яблоком. Она автоматически поймала, сцепив пальцы.

– Идиот! Я же маникюр испортила! – вскочила Машка и пролила каплю лака из пузырька себе на джинсы.

– На мозги себе маникюр сделай, – буркнул я себе под нос, но все услышали.

Не знаю, как это происходит, но если уж я начинаю говорить гадости, то не могу остановиться – продолжаю и продолжаю, будто себе назло.

Кошкина вскочила и кинулась в прихожую – собралась уходить.

– Не обращай на него внимания, – остановил её Лёвка. – Ты же видишь, он старается тебя разозлить.

– Ага, ты ещё ей педикюр сделай, – посоветовал я Лёвке. – Да, Кошкина, не обращай на меня внимания, бери пример со своего парня. Он умеет не обращать внимания на друзей.

Мы с Лёвкой смотрели друг на друга, как два дракона, из ноздрей у которых вот-вот повалит пар. Испепелить друг друга взглядами не получилось: встрял Котька Степанов.

– Эй, вы сюда повеселиться пришли или дуэли устраивать? Поляна накрыта. Все налетай!

Оставшийся вечер мы провели весело, как ни странно. Кажется, я даже танцевал, но не помню с кем. Вру, помню. С Пышкой. Лучше бы не помнил.

А Лёвка с Кошкиной всё-таки удрали.

Вечером мама решила пожертвовать своими сериалами ради разговора со мной.

– Что-то Лёва давно не приходит, – начала она. – Вы поссорились?

– Нет.

– А что?

Всё-таки у мам есть какая-то мамская интуиция. Я так растрогался, что сжал губы. Из-за этого слова получались жёсткими, обрывочными.

– К нему тётя приехала. Из Алапаевска…

– И что?

– И всё.

«Мама, не спрашивай меня ни о чём больше! И так плохо», – просил я про себя. Я боялся, что начну грубить, чтобы мама не заметила, как я расстроен. Меня спасли позывные очередного сериала. Мама не смогла устоять. Её притянуло к экрану телевизора.

Больше я не пытался разговаривать с Лёвкой. Но как раз тогда, когда я стал привыкать обходиться без своего друга, тот вдруг сам начал активно со мной общаться.

– Ты чего сегодня вечером делаешь? Может, в настолку сыграем? Или на теннис сходим?

– А что, Кошкина в теннис не играет, что ли? Так обучи. Заодно и в футбол. Кстати, у Кошкиной, наверное, тоже свои интересы. Пусть научит тебя браслетики плести.

– Да хорош подкалывать, – дружелюбно отмахнулся Лёвка.

– Что, синдром Кошкиной прошёл? – понял я.

Мы вышли из школы вместе с Лёвкой. Кошкина пошла вместе с Пышкиной. А что ей оставалось делать?

В этот вечер мы с Лёвкой до одури наигрались в «Сталкера» у меня дома. И на следующий день тоже. Всё стало как раньше, будто мы с другом и не ссорились. Только дожди не прекращались. Я вдруг задумался: как там Кошкина? Ведь она каждый день встречалась с моим другом. Что же она делает теперь? Может, скучает…

«Да какое мне дело до этой Кошкиной?» – рассердился я на свои мысли и прогнал их.

Как-то на уроке я засмотрелся в окно. Сквозь деревья за окном просвечивало солнце, и дождь казался позолоченным. Мокрые жёлтые листья, отяжелев, сыпались вниз золотыми маленькими парусами. Я увидел, что Кошкина тоже смотрит в окно. Взгляд у неё был грустный и мечтательный.

«А ведь Машка и в самом деле красивая, – с какой-то злостью подумал я. – Вот почему она такая красивая? Ещё и гордая. Терпеть её не могу!»

Кошкина задумчиво кусала карандаш и мечтательно улыбалась. Не знала, что я её терпеть не могу.

«Интересно, а Лёвка целовался с ней?» – подумал я некстати.

– О чём задумался, Болтнев? – раздалось у меня над ухом.

Я не стал рассказывать Марье Андреевне, что задумался о поцелуях.

– Я думаю… откуда взялось выражение «Тёплый дождь»?

Машка резко обернулась и удивлённо уставилась на меня. Пацаны заржали, ждали прикола.

– Интересные темы тебя волнуют, Болтнев. Думаю, лучше это обсудить на уроке литературы, а не биологии.

Вечером я пошёл к Лёвке. Плёлся нехотя. Может быть, я в последнее время привык быть один. Мне это даже начинало нравиться. Я чувствовал себя независимым.

Небо выглядело больным и плаксивым. Оно никак не могло сдержать себя, всё хлюпало и хлюпало носом. Не верилось, что недавно палило солнце, и мы не знали, как от него спастись. Ворчали на него. Вечно люди недовольны.

Не хотелось смотреть на небо, я смотрел на мокрую землю. Я даже не удивился, когда увидел её! Пёстрая кошка сидела на островке асфальта, среди луж. Увидев меня, она, кажется, слегка кивнула мне, как давнему знакомому.

– Пойдёшь ко мне жить? – спросил я её.

Кошка фыркнула – «ещё чего».

Наверное, поняла, что я вру. Не мог я её взять домой. Мог только позвать погостить на вечер.

– Дура, ты же вся промокла. И есть хочешь, наверное.

Я шагнул к ней, расставив руки. Кошка насторожилась и поднялась. В это время из подъезда выбежала Машка.

– Убери руки, я её первая увидела! – крикнула она.

– Ага, размечталась! Я давно собирался пригласить… эээ, забрать её домой.

– Так она к тебе и пошла! У меня ей будет лучше.

– Это с чего это? – возмутился я. Теперь я убедил себя, что смогу забрать домой кошку и уговорить родителей её оставить.

Кошка вертела головой, поворачиваясь то ко мне, то к Машке. Мы шаг за шагом приближались к ней.

Одновременно с Машкой мы сделали последний шаг и… поймали воздух. Кошка подпрыгнула над нашими руками и сиганула по лужам.

Мы смотрели друг на друга с ненавистью. Хотя я хотел бы прибить Кошкину презрительным взглядом. Всё-таки ненависть – это слишком сильное чувство, когда глаза горят и щёки пылают.

– Ты напугал её, идиот! – крикнула Машка, сдувая мокрую чёлку.

– Это вообще моя кошка, я её давно присмотрел!

Кошка сидела в сторонке и таращилась на нас, как на чокнутых. Если бы она могла, покрутила бы лапой у виска. Потом кошка гордо повернулась и пошла сквозь водяную пелену так независимо, как будто это был её личный дождь.

Мы с Машкой разошлись в разные стороны. Ненависть смыло, осталась только печаль.

Как-то вечером мы сидели у Лёвки и рубились в новую игру. Теперь мне не верилось, что мы когда-то ссорились. Наша дружба – это что-то постоянное, бесконечное, вот как влажность за окном. Кошкина постепенно исчезла из нашей жизни. Но один вопрос всё-таки не давал мне покоя.

– Слышь, а что у вас с Кошкиной было?

– Да так, повстречались.

– Ты хоть поцеловал её?

Я бросил эту фразу небрежно, не отрываясь от монитора.

Лёвка молчал. Видно было, как он хочет придумать что-нибудь эдакое, о героических встречах с девчонкой. Но в таких случаях требуются доказательства, яркие детали. Лёвка их явно не припас.

– Нет. Я хотел, но… она сказала, что ей надо подумать. Типа, она не уверена, что я ей так уж сильно нравлюсь. А ещё в кино два раза ходила, прикинь? Кинула она меня!

– А-а, понятно. Ну и фиг с ней, – как можно равнодушнее сказал я.

– Угу…

– Лёв, – через какое-то время снова начал я. – А ты цветы-то ей дарил?

– Вот ещё! Зачем это? – удивился Лёвка. – Восьмое марта ещё не скоро.

Я пожал плечами. Не знаю, как объяснить – зачем. Чтобы порадовалась, наверно. Мне кажется, цветы надо дарить «низачем», просто так. Если девочка тебе нравится. Как раз на Восьмое марта – неинтересно, это как обязанность. Даришь цветы учителям, маме, бабушке, как обученная обезьяна, потому что от тебя этого ожидают.

Цветы просто так – это маленький личный салют.

Лёвка подозрительно покосился на меня. Я смутился, будто сам собирался подарить Машке букет. Ну, может, и подарил бы, если бы с ней встречался. Что такого?

– А почему ты спросил про цветы? – спросил Лёвка, но тут затрезвонил его телефон. Машка кричала в трубку так отчаянно, что я слышал почти всё. Я понял, что Машкину квартиру прямо сейчас заливает водой, она не может завинтить кран, что-то там сорвалось, а родители уехали.

– Я не знаю, что делать! – всхлипывал телефон. – Приходи поскорее! Пожалуйста!

– Я не могу сейчас, занят, – промямлил Лёвка, жуя бутерброд с колбасой. – Позвони в аварийку или куда там… К соседям забеги. Что я-то могу сделать? Ну, не плачь только.

Я услышал гудки отбоя.

– Нашла дурака! – воскликнул Лёвка, откусывая от бутерброда большой кусище и не переставая щёлкать мышкой.

На экране злобствовал космический монстр, от которого надо было спасти Принцессу Вселенной. Лёвка собирался во что бы то ни стало пройти этот сложный уровень. Принцесса Вселенной походила на Кошкину. Нет, Кошкина красивее.

Я смотрел на Лёвку, жующего бутеры, и даже не знал, что ему сказать.

– Лёв, ты чё? Там же вода… Потоп, понимаешь? Вашу квартиру когда-нибудь заливало? Это жесть!

– А я что, сантехник ей, что ли?

– Она же там одна. Ты же с ней вроде как… встречался! Пошли, сходим вместе. Я возьму гаечный ключ, я умею…

Лёвка на секунду оторвался от монитора, чтобы взглянуть на меня.

– Слушай, тебе это надо? Ты и иди, понял! Видишь, я перехожу на другой уро… эх, зараза! Отвлёкся.

Я ещё секунду ошарашенно пялился на него, потом схватил ветровку и выбежал из квартиры. Лёвка за мной не пошёл.

«Никогда ты, Лёвка, не перейдёшь на новый уровень», – подумал я.

К Машкиному подъезду я бежал изо всех сил, по дороге представляя потоп до потолка и гигантскую волну, как в детском фильме про мишку Паддингтона. Однажды у нас в ванной сорвался кран, и я не мог дозвониться ни до родителей, ни до диспетчера. Я просто сидел какое-то время на диване, схватившись за голову, и не мог сообразить, что делать. Помогли соседи снизу, они даже не ругались.

Ещё немного добежать… На моём пути оказалась кошка. Это меня даже не удивило.

Пробегая мимо неё, я погрозил ей пальцем.

– Ты это… сиди тут, поняла? Никуда не уходи! Я за тобой приду.

Машка распахнула дверь, напуганная, замученная и мокрая. Она сразу же унеслась в кухню. Воды набралось уже по щиколотку. Из крана хлестала разбушевавшаяся струя. От её напора фонтан брызг отскакивал до самых стен. В кухне стоял пар, как в бане. Фонтан оказался кипятком. Машка безостановочно бросала тряпки на пол, выжимала в ведро, снова бросала, выливала ведро в ванную. По всей кухне валялись полотенца, халаты, простыни, чтобы впитать воду.

– Я не смогла закрыть! – кричала Машка, задыхаясь. – У меня не получается. Горячо!

Вообще-то я тоже с кранами дел не имел, но любил смотреть, как отец налаживает что-нибудь в доме. Я попытался закрутить вентиль, но чуть не ошпарился.

– В аварийку звонила? – крикнул я сквозь шум, чтобы как-то собраться с мыслями.

– Они на выезде. В нашем районе авария.

– А где у вас общий кран?

– В ванной. Он не крутится, заело!

И тут во мне проснулся какой-то древний инстинкт, что ли. Я деловито залез под мойку, отыскал там инструменты и принялся что-то крутить и завинчивать, представляя себя героем. Прямо тринадцатый подвиг Геракла!

Кран послушался, перестал рычать и притих, как дрессированный хищник. Машка судорожно всхлипнула и застыла. В её глазах читалось, что я – супермен, бэтмен, человек-паук и Джеймс Бонд в одном флаконе. В её глазах я перешёл на такой уровень, что у меня самого голова закружилась от высоты.

Лёвка засмеялся бы и сказал, что я – Аркадий Паровозов. Тот самый, что спешит на помощь и приговаривает: «Потому что всё возможно, всё бывает, так сказать. Потому что мимо, дети, я могу не пролетать!»

Машка спохватилась и отвела от меня слишком восхищённый взгляд. Она то вытирала слёзы, то выжимала тряпку. И до меня дошло, что это ещё не конец фильма: теперь надо устранять последствия катастрофы.

Мы вместе ползали по полу на коленях, собирая воду. У меня все джинсы промокли, а футболка и так была хоть выжимай.

Наконец Машка встала и победно бросила тряпку. Тряпка шмякнулась и чавкнула. Я мог бы пойти домой или к Лёвке, но чего-то ждал. Не благодарности, нет. Наоборот, я бы засмущался от её благодарности и мог набубнить в ответ какую-нибудь глупость. Я хотел убедиться, что Машка успокоилась и её можно оставить одну. Моей старшей сестре, например, нужно время, чтобы прийти себя. И тут могло помочь хотя бы молчаливое присутствие.

– Ты… ты… – начала Машка, но губы её задрожали. – Ты вообще. Я не знаю, что бы я… как бы я…

Что-то она ещё пыталась сказать, но это уже было неважно. Она была такая красивая! Интересно, почему? Потому что мокрые волосы? Потому что плакала? Без макияжа? Нет, не то, не то, что-то другое. Она была без своей гордой маски, вот!

Я хотел сказать, что она сейчас гораздо красивее, чем всегда, но вместо этого взял и поцеловал её в щёку. Притянулся, как намагниченный прямо. И по голове погладил, чтобы не плакала.

Взрослый мокрый халат, размера на два больше, чем надо, облепил её, как драпировка на греческой статуе. Я боялся её обнять, потому что она – статуя, а я всё-таки обычный человек.

Она вытерла моё лицо ладонями и провела по щеке кончиками пальцев. Прикосновения были лёгкие, будто меня обмахнули крылья бабочки. Не помню, поцеловала она меня или мне показалось. Это всё из-за пара, похожего на туман. В первый раз я целовался с девочкой в детском саду. В первый и в последний.

Машка ненадолго исчезла в другой комнате, переоделась в спортивный костюм.

– Давай я поставлю чай, надо согреться, – сказала Машка, включила чайник и вдруг застыла, глядя в окно.

Я тоже посмотрел на улицу. Что она там увидела?

На мокром асфальте, задрав голову вверх, сидела та самая дождливая кошка. Могу поклясться, кошка глядела прямо на Машкино окно!

– Вот она!

– Держи её! – закричали мы одновременно и бросились на улицу, обгоняя друг друга. Я мимоходом сорвал с вешалки и свою куртку, и Машкину.

Когда мы выскочили во двор, кошка уже исчезла. Но шёл тёплый кошкин дождь, и можно было пройтись под этим дождём, взявшись за руки. Я искоса смотрел на Машку и думал: «Как двое узнают, в какой момент можно поцеловаться? Ведь так просто не начнёшь… Вдруг не вовремя?» Я пытался притянуть её к себе за руку, но вдруг спотыкался. Она приближалась ко мне, но внезапно отворачивалась. Как это всё трудно!

Вдруг небо посветлело. Мне показалось, что из-за угла девятиэтажки за нами подглядывает солнце. Откуда взялось? Ведь уже вечер.

Солнце намекало, что появится завтра. Дождь не может лить бесконечно.

Крыло в янтаре

В самолёте

Мы летим, мы поём. В самолёте играю на гитаре. Звук словно обложен ватой. Весело орём «Восьмиклассницу», перекрикивая шум двигателей и гул в ушах. Замечаний никто не делает. Пассажиры задумчиво слушают. Но это пока… Всегда найдётся тот, кто любит повоспитывать. Вот мужчина уже выглядывает из-за кресла.

– Ребята, ну что вы делаете? Что вы де-ла-е-те? – перевешивается он через подлокотник.

– А что такого? – мы готовы обороняться и перейти в наступление.

– Ну кто так исполняет «Восьмиклассницу»? Не так надо! Мы в своё время по-другому пели.

– А мы – по-своему. Откуда нам знать, как вы пели, это было сто лет назад!

Прижимаю струны ладонью. Они вибрируют, щекочут кожу, словно крылья пойманных стрекоз.

И тут мужчина начинает петь. Он, оказывается, не из рода воспитателей. Он из рода певцов или стареющих фанатов Цоя. Я открываю струны, выпускаю гудящих стрекоз на волю и начинаю подыгрывать. Мы подхватываем песню. Получается здо́рово!

Из-за других кресел выглядывают пассажиры. Улыбаются. Аплодируют. Доброжелательные попались, надо же!

– М-м-м, восьмиклассница, а-а, – радостно поём мы.

Летим в Калининград. Мы – сборная лучших восьмиклассников из разных районов Петербурга. Не во всём лучших, а в чём-то отличившихся от других.

Но не это главное. Вот что: я скоро увижу море!

В автобусе

Мне подкинули мальчика по имени Филипп и попросили приглядеть за ним. Подсунули две мамы – его и моя. Он – мой ровесник, сын учительницы, и наши мамы знакомы. Сыновья учителей бывают разные. Независимые, заучки, бунтари или маменькины сынки. Филя относится к последнему типу.

«Следи за ним, ты примерная девочка, я тебе доверяю. Ходите везде вместе, не бросай его одного. Он у меня такой скромный, несамостоятельный, что его считают слишком… мягким». «Слабаком», – расшифровываю я. Мама-учительница здорово просчиталась. Я сразу его бросила одного. Больше не хочу считать себя примерной девочкой. Давно собиралась избавиться от своей примерности, она мне мешает жить.

И вообще, это нормально? Я им кто – нянечка или компаньон? Пускай сам осваивается. Пора отрываться от мамы! Где ещё, если не в поездке?

Нас усадили в автобус и повезли на базу отдыха недалеко от Калининграда.

Мы едем, мы поём.

Разглядываю наших. Хотя даже пока не знаю, кто из них по-настоящему «наши». Или кто из них – «свои».

В группе два красивых парня. Один – сероглазый, с волнистыми ореховыми волосами, в пятнистых джинсах и в джинсовой куртке с мехом. Под ней рубашка, тоже джинсовая. Второй – черноглазый, с гладкими волосами цвета воронова крыла, в чёрном демоническом пальто. Два противоположных типа. Классика.

Черноглазый – немного угловатый, худой и дёрганый. Сероглазый мне нравится больше. В нём есть уверенное спокойствие. Принимаю независимый и гордый вид, не обращаю на него внимания. (Впоследствии окажется, что моя тактика устарела.)

Отмечаю пару симпатичных девочек в нашей группе.

Я – не красавица. Середнячок. Маленький рост, вьющиеся каштановые волосы ниже плеч. Глаза у меня большие, зеленовато-карие и грустные (тоска болотная). В общем, невзрачная. Но два лучших парня – возле меня. Так всегда бывает, если я беру в руки гитару. Наверное, гитара у меня привлекательная.

Нет, стоп! Мальчики меня всё-таки не интересуют. Я же скоро увижу Балтийское море и янтарь. Говорят, здесь янтарь можно найти прямо на берегу. В древности его называли илектр или электрон.

Думая обо всём этом, продолжаю автоматически играть. Песни уже не подпевают, а просто орут. Моя гитара расстраивается.

Сероглазый смотрит. Взгляд дымчатый, летит сквозь меня. Чувствую, разглядывает. Ощущаю между нами невидимую связь. Может, мы где-нибудь встречались? На каком-нибудь музыкально-рисовально-сочиняльном конкурсе? Смотрю на него в ответ. Прямо, не дымчато. Пока не понимаю, какой он и стоит ли с таким общаться. Ладно, подумаю, так и быть.

Рядом с ним сидит яркая чернобровая восьмиклассница. Она из моей школы, из параллельного класса, но мы никогда не общалась. Она привстаёт, чтобы достать сумку с верхней полки. Автобус потряхивает на повороте, и она случайно плюхается сероглазому на колени. Оба смеются. Он автоматически её поддерживает, обхватив за талию. В этот момент всё и решается. Они начинают весело знакомиться и запросто общаться. Активно общается чернобровая, а он отвечает.

Едем долго. Нас укачивает. Чернобровая дремлет и как бы между прочим кладёт голову на плечо сероглазому. Вот так всё просто, да? Он не возражает, не стряхивает её с плеча. Но смотрит на меня, уже прямо и выжидающе.

А мне-то что? Делайте что хотите. Я отворачиваюсь и больше на него не смотрю.

Позже я обдумывала этот момент, этот короткий кадр. Если бы я встала, отложила гитару, решительно стряхнула с его колен или с его плеча наглую девчонку или подала бы ему какой-то знак симпатии… Всё могло бы пойти по-другому. Но лучше бы это сделал он сам.

Я догадалась: шустрая девочка уже сделала свой выбор. Сероглазый согласился. По-том я поняла, что с девчонками он мягкий и податливый, несмотря на свой сильный характер и авторитет в компании. Второй парень, с демоническим образом, уселся рядом со мной, согнав с места Филю. Демонический тоже сделал свой выбор. А я? Наверное, согласилась, потому что выбора у меня уже не было. Так мне казалось.

Наконец автобус останавливается. Сероглазый молча берёт мои вещи, потому что никто другой не догадывается помочь. Шустрая подсовывает ему свои. Он уже ей обещан, он уже ей обязан. Так она считает.

Демонический спохватывается и пытается донести мою гитару. Нет, гитару я никому не доверяю.

Тогда демонический забирает мою сумку у сероглазого. Тот отдаёт, у него и так две лишних.

– Как тебя зовут? – спрашивает меня демонический по дороге.

– Диана.

В гостинице

Топаем к гостинице. Незаметно глажу гитару, успокаиваю, уговариваю. У неё полированный шоколадный бок, и он сквозь чехол прижимается к моей ладони. Брезентовая ткань чуть намокла от хлопьев снега.

Притихшей группкой проходим вдоль пустых аллей, мимо теннисных кортов, тёмных деревянных домиков. Я с удивлением смотрю на ярко-зелёную шелковистую траву по обеим сторонам тропинки. Она присыпана мокрым снегом. Странная зима… Скоро Новый год, а тут пахнет водорослями и ракушками из детских воспоминаний. В воздухе – неясное тревожное шуршание, как из старого фильма о катастрофах. Я понимаю – море рядом.

Море притягивает меня, зовёт к себе. Может, в прошлой жизни я была русалкой? Судя по моему печальному лицу, болотным глазам и мертвенно-бледной коже – вполне возможно. На спиралях моих волос хорошо бы смотрелись украшения из ракушек. Правда, я очень худая. Но нигде чётко не сказано, какого телосложения должны быть русалки.

Мы ждём заселения возле стойки администратора. Наш руководитель что-то решает, стоя к нам спиной. Странно, я всегда вижу только его спину в сером пальто. Есть ли у него лицо? Я даже не помню, как его зовут.

– Каллистрат Маркович, – вдруг представляется он администратору.

Все почему-то прыскают.

– Как вообще запомнить это имя? – удивлённым басом спрашивает рыжий парень огромного роста.

– Очень просто – Кальмар! – тут же отвечает улыбчивый парнишка маленького роста.

Все хихикают. Руководителю придётся оставаться Кальмаром до конца заезда.

Пока нас распределяют по комнатам в случайном порядке, ко мне прицепляется шустрая чернобровая.

– Я – Неля, давай будем жить вместе. Не хочу, чтобы мне подсунули какую-нибудь скучную лохушку, – морщит нос она.

Неля всё решила. У Нели всё просто. Она берёт то, что ей нравится. Я соглашаюсь, потому что мне всё равно. Неля – симпатичная и цепкая, как ящерица с когтями. Глаза круглые, маслянисто-чёрные. Волосы – почти чёрные, стрижены под короткое каре. Она забирает ключ со стойки. Наш номер – 13, как в комедийном спектакле, который мне нравится.

Я слышу, как сероглазый и демонический договариваются устроиться вместе. Им тоже не хочется, чтобы подсунули «какого-нибудь скучного лоха».

Здоровенный рыжий парень громко отказывается жить в одной комнате с Филей. Непонятно, чем ему-то Филя не угодил? Симпатичный, не дурачок, нормально одет. На нём что, написано: «маменькин сынок»?

– Он – тормоз! – утверждает рыжий парень.

Как назло, Филя случайно роняет свой чемодан на ногу рыжему. Тот рычит, одной рукой даёт Филе подзатыльник, другой – со всей силы швыряет чемодан через весь коридор. От ботинка рыжего парня отлетает железная штуковина, украшающая обувь. Рыжий смотрит на свои разные ботинки, затем хищно зыркает на Филю.

– Ну всё, придурок! Ты со мной не расплатишься! – угрожает он.

Кальмару становится понятно, что эти двое не уживутся, и он спрашивает, кто хочет жить с Антоном, с этим рыжим парнем.

После истории с летающим чемоданом никто не хочет.

– Я! – вызывается маленький румяный весельчак, давший кличку нашему Кальмару.

Рыжий улыбается ему и даже помогает с вещами. Никогда не пойму, из чего складываются человеческие симпатии. Но если они складываются, то сразу.

Неля радуется, что поселилась со мной. Просто ещё не знает, с кем связалась. Я очень скучная. Мне не скучно только самой с собой. Я закидываю в общий шкаф на свои полки вещи комом. Вижу полки Нели. Идеально сложенное бельё, маечки, футболки, колготки. Бадлоны и свитера в идеальном состоянии, высятся абсолютно ровной стопкой, хоть линейку прикладывай.

У меня есть версия насчет таких людей – или они рациональные типы, напрочь лишённые творческих способностей, или они маниакально помешаны на порядке. Не знаю, что из этого хуже.

– Ты – классная! – резко заявляет Неля, оглядывая меня с ног до головы. – Я сразу решила, что мы будем с тобой дружить.

Я удивлённо поднимаю брови. Я-то ещё не решила, что буду с кем-то дружить.

– Потому что ты – круче всех! Ты не похожа на других, какая-то особенная.

Я пожимаю плечами. Не особенная, просто сама по себе. Обособляюсь. Не классная и не крутая. Меня беспокоят прыщи, и я густо замазываю их тональным кремом. Я часто морщу лоб из-за угрюмости, тяжёлых мыслей и постоянной рефлексии. Меня то и дело спрашивают, почему я грустная. От этого ещё больше замыкаюсь в себе, ещё гуще наношу тоналку и фиолетовую или вишнёво-чёрную помаду.

Но, может, пора меняться? Хотелось бы, чтобы у меня всё решалось легко, как у этой Нели.

Я усмехнулась. В основном на моём лице усмешка вместо улыбки. Неля приветливо улыбнулась в ответ.

Ладно, пусть будет Неля. Она весёлая и симпатичная, может расшевелить меня и научить легко общаться.

– И одеваешься ты классно, и поёшь – тоже, – сообщила мне Неля.

Я хмыкнула. Да, пою хорошо, мне это сто раз говорили. Возможно, я умею превращать свои недостатки в достоинства. Не замкнутая, а загадочная. Не печальная, а «в образе».

Неля болтала ещё долго без передышки, я больше не слушала, отключилась от её шумов. Настроилась на свои. Скоро увижу море. Скоро услышу море.

– Когда? Прямо сейчас? – встрепенулась я.

До меня дошло, что мы уже собираемся на море. То есть Неля собирается. Разумеется, со мной. Но не только.

– Конечно, сейчас! Чего ждать? – тормошила меня Неля. – Пацанов только надо предупредить. Они с нами хотели.

Я подняла бровь. Не понимаю, зачем нам компания. Мне хотелось увидеть зимнее морское величие в тишине.

– Август, Виктор, Бэмби и Великан, – перечислила мальчишек Неля. Она уже со всеми познакомилась.

Я только рот раскрыла.

– Погоди, Август – это кличка? – опомнилась я. – Мне кажется, так зовут только королей в исторических книжках. Король Август Сильный или Саксонский.

– Нет, это настоящее имя, прикинь! Вот Бэмби – это кличка, он просто Серый. А Великана зовут Антоха.

– Прикинула… – пробормотала я, надевая тёплый свитер и пытаясь растянуть тугой ворот. – Лучшего имени для сероглазого короля не придумаешь.

– Что?

– Да так… Стих вспомнила… Этот свитер скоро меня задушит.

– Ох. Поэтическая ты душа. Много стихов знаешь?

– Немерено!

– Хочешь, подскажу, как надвязать горловину?

– Не-не, не надо, это не моё!

– А не моё – это как раз стихи. Терпеть не могу, когда заставляют их учить. Кому они нужны? Мы же в жизни так не разговариваем.

Я не ответила. Насильно заставлять любить поэзию нет смысла. Наша литераторша пыталась, получился обратный эффект.

Последний штрих – вишнёвая гигиеническая помада. Не люблю, когда губы обветрены.

Я готова.

На берегу

На крыльце гостиницы стоит Филя. Делает неуверенный шаг ко мне.

– Не хочешь осмотреть базу? Я видел спортплощадку недалеко, там качели, – бормочет он и замолкает.

Я не одна. За мной выходит хохочущая Неля с мальчишками. Фили бледнеет от ужаса и крутит головой. Он похож на пугливую сову. Вот если осмелится, пусть идёт с нами.

– Ну? Идёшь? – смотрю я на него.

Мотает головой.

– Сходи, покатайся на качелях, – советует рыжий Великан, задевая его плечом.

Я прохожу мимо Фили. Приглядывать за ним и заступаться не собираюсь.

Мы с Нелей движемся в сторону берега. Неля уже взяла карту территории у администратора. Сероглазый и демонический идут рядом с нами. Бэмби и Великан – позади. Неля спотыкается и повисает на локте Августа. Он снисходительно терпит. Или мне хочется так думать, что только терпит. Его лицо ничего не выражает. Виктор широко шагает на длинных ногах, и полы его пальто развеваются на ветру. Он пока не решается приблизиться ко мне. Один раз пытается взять меня за руку, я выдёргиваю ладонь. Успеваю почувствовать шершавость его пальцев.

Бэмби и Великан за нашими спинами заливаются хохотом. Мелкий Бэмби тянет на мальчишку лет двенадцати, но довольно милый. Рыжий Великан со сросшимися на переносице густыми бровями похож на викинга. Эти брови придают ему свирепый вид.

Смех Бэмби – звонкий, заливистый. Великанский гогот напоминает грохот камней.

Наконец перед нами море. Я застываю. Это – не море. Это бескрайняя, бесчисленная стая серо-голубых птиц. Птицы расправили крылья, шумят, волнуются, готовятся взлететь. Но не взлетают. Вдалеке бесконечная стая сливается с горизонтом.

Я подхожу к самой кромке воды. Мои красные сапоги проваливаются в мокрый песок. Белопенные кончики птичьих крыльев касаются носков сапог. Море порхает у ног. Хочется просто стоять и не двигаться, не разговаривать.

Недалеко от меня останавливается Виктор. Закрывает глаза. Дышит морем. Гладкие пряди волос поднимаются на ветру, как вороньи перья. Длинные полы его чёрного пальто треплет ветер. Вид Виктора становится ещё более демоническим и слегка романтичным. Я смотрю на его тонкий профиль с прямым носом и вдруг понимаю, что он красив. Как юный коварный принц в какой-нибудь сказке-фэнтези.

Это море виновато. Оно изменяет взгляд на всё и всех.

Я тоже закрываю глаза. Кажется, что огромное море накрывает меня, маленькую и ничтожную, целиком.

Снова идём по берегу непонятно куда. На пути попадаются ямки, ямы, ямищи. Рядом с ними – горы песка.

– Кто всё это нарыл? – заглядывает в яму Бэмби. – Здесь копошатся чудовища?

– Это искатели янтаря. Ищут «солнечный камень», – поясняет Август. – Янтарный слой может лежать на разной глубине. Наверное, мелкотня есть ближе к поверхности.

Мы присаживаемся возле одной из песчаных пирамид и начинаем копаться в песке. Везёт только мне. Я нахожу две янтаринки – жёлтую, как цветочный мёд, и коричневатую, как сосновая смола. Точнее, это и есть застывшая смола. «Слёзы деревьев». У меня глаза чуть не выскакивают от радости и от желания найти ещё и ещё… Судорожно перебираю песок. Теперь я понимаю, что такое золотая лихорадка. Моя лихорадка – янтарная. Меня знобит и потряхивает. Может, потому что мои сапоги промокли насквозь.

Янтарные камни – сколотые, неровные, будто их обкусало морское чудовище. В одном есть дырочки. Ко мне тянется сразу несколько рук. Я осторожно показываю крошки сокровищ и прячу в карман.

– Просто добытчик янтаря их выкинул, они слишком мелкие, – смеётся Неля.

– Зато похожи на кусочки солнца, – отвечаю я.

– Янтарь так и называют – «дар солнца» или «слёзы моря», – говорит Август.

– Как романтично! – хохочет ещё громче Неля.

Мы снова бредём вдоль берега.

Август начинает объяснять Неле, отчего в янтаре образуются дырочки, пузырьки и пустоты. Она не слушает, игриво смотрит на него и поправляет чёлку. Я прислушиваюсь, мне интересно. Оказывается, смола не всегда превращается в янтарь, а только если, затвердев, попадёт в воду – в озеро или в море. Без воды смола просто высохнет. Август чувствует мой интерес и смотрит на меня. В его глазах отражается море – серо-голубое.

Может быть, Август потому так редко говорит, что его слова имеют цену.

– Янтарь – поделочный камень? – спрашиваю я.

– По-моему, полудрагоценный. Но отдельные минералы могут считаться драгоценными.

– Какой ты умный! – восхищается Неля, сцапав Августа за локоть и уводя его от меня подальше.

Виктор предлагает мне держаться за него. Я то и дело проваливаюсь в песок и спотыкаюсь. Бэмби и Великан бурно обсуждают футбольные матчи, девчонок и бренды кроссовок. Бросаются нецензурными словечками, от которых режет слух. Думают, они от этого взрослее. Меня передёргивает. Я ещё не знаю, что вскоре к этому привыкну.

Виктор разговаривает вежливо, важно и со мной, и с другими. Август снова молчит, а если говорит, то тихо и лениво, но властно, и все его слушают. Жесты у него замедленные, величественные. Избалованный юный король.

Обратно мы возвращаемся вовремя, к обеду. Потому что Неля всю дорогу контролирует время в пути. Неля знает расписание завтраков, обедов и ужинов. Неля всегда «в моменте».

Мои красные сапоги хлюпают, идти неудобно.

– Ты чего хромаешь? – спрашивает Виктор. – Ногу натёрла?

Мотаю головой и счастливо улыбаюсь:

– Я набрала полные сапоги моря!

У входа в гостиницу я сажусь на крыльцо, снимаю обувь и вытряхиваю из неё мокрый песок.

– Ого! Посмотри, может, там ещё пара килограмм янтаря! – веселится Бэмби.

Великан гогочет.

– Хочешь, я тебя на руках донесу? – спрашивает Виктор.

Точно не хочу.

В холле мы натыкаемся на Кальмара.

– Вечером после ужина собираемся здесь, в холле, – говорит он на ходу. – Завтра экскурсия, надо обсудить.

– Даже не спросил, где нас носило, – проговорил ему в спину Бэмби. – Я думал, ругаться будет, что мы далеко ушли.

– Вряд ли он заметил, – усмехнулся Август.

В столовой

Я пошла в номер 13 переодеться в сухую одежду. Неля узнала, где столовая, что дают на обед, заняла нам столик и забежала за мной. Для неё важно появиться в компании. Вышло так, как хотела Неля. По дороге мы встретили мальчишек.

Являемся всей толпой. Вижу Филю возле раздачи. Он одинок. Смотрю в сторону, лишь бы не прицепился. Но Филя уже не надеется на меня. Отворачивается, дуется, как ребёнок.

Великан нарочно толкает его плечом. Бэмби хохочет. С Филиного подноса падают вилка, ложка, нож. Я отвожу взгляд. Пусть сам выкручивается, не заступаться же мне за него.

– Не забывай, что ты мне должен, тормоз! – вполголоса рычит Великан.

– У-у, – демонстративно озирается Бэмби. – Похоже, у нас тут только две нормальные девчонки. Остальные все – лохушки какие-то или детсадовцы.

– Фу-ты, посмотреть не на что, – подтверждает Великан, щурясь.

Мне становится неудобно за их слова. Как так можно? Мне-то всегда кажется, что кто-нибудь лучше меня. Да что там, все лучше меня!

Мы всей компанией усаживаемся за лучший столик в углу.

Невольно озираюсь. В самом деле, девчонки невзрачные. Дело не в одежде и не в макияже (он или отсутствует, или неумело применён). Просто девчонки кажутся какими-то запылёнными и скучными. Взгляды – унылые или робкие. Глаза не горят.

– Никакие, – подтверждает мои мысли Великан, тут же теряет интерес к людям и с аппетитом принимается за еду.

Виктор стремительным взором оглядывает зал. Он вообще всё делает стремительно и резко, по-чаячьи. Недаром ему досталась такая говорящая фамилия – Чайка. Я услышала, когда он диктовал имя администратору. Виктор ни за что не зацепляется взглядом и важно желает нам приятного аппетита.

Август не удостаивает никого своим августейшим взглядом и не озирается. Нелли заигрывает с ним за столом. Толкается, смешит, дурачится. Август улыбается и кажется довольным. Кроме нашей группы в столовой пока никого нет. Ещё три стола по шесть мест свободны.

– Ну чего, куда пойдём? – спросил Бэмби.

– Может, по комнатам и отдохнём? – предложила я.

Мне хотелось пойти в номер 13, полюбоваться янтарями, подумать, пообщаться с самой собой. Может, порисовать, я же взяла с собой скетчбук.

– Да ты что! – замахал на меня руками непоседливый Бэмби. – Успеешь отдохнуть на пенсии. Надо гулять. Давай, а то ты, вон, белая вся как привидение. Будешь румяная, как я!

Я не стала говорить, что белею от двух слоёв тоналки цвета «костяной фарфор». А без тонального крема у меня вообще бледно-фиолетовая, слегка пятнистая кожа. Возможно, я монстр.

Мы пошли гулять.

Обнаружили на территории базы теннисный корт. Виктор сбегал к администраторам за ракетками и мячом. Стал учить нас всех играть в большой теннис. Мне казалось, это легко, я же только по телевизору соревнования по теннису смотрела. Теннисисты так скачут! Но ракетка оказалась ужасно тяжёлой, не для моих рук, привыкших держать кисти. Я два раза упала, пока бежала за мячом. Один раз меня поднял Великан, во второй раз никто не успел.

Виктор оказался терпеливым учителем. Потом я смотрела, как пытаются играть другие. Все передвигались как пингвины, впервые увидевшие мяч. Только движения Виктора были красивыми и молниеносными. Демонический буквально летал над кортом. Пальто он снял и остался в шерстяной чёрной водолазке, так откуда взяться крыльям? То ли он начинает мне нравиться, то ли я уговариваю себя, чтобы он мне понравился. Выискиваю в нём что-нибудь интересное.

К ужину мне снова пришлось переодеваться. Чувствую себя маленькой девочкой, которая каждый раз возвращается с прогулки в перепачканной одежде. Зато счастливой девочкой. Вспомнила отрывок изложения из начальных классов: «Они вернулись усталые, но довольные».

В холле

Во время ужина ничего интересного не случилось. Разве что неуклюжий Филя, споткнувшись возле нашего столика, опрокинул поднос. Какие демоны его толкают в спину именно рядом с нами? Немного чая выплеснулось на плечо Великана. Великан вряд ли что почувствовал, но рассвирепел и заявил, что Филя теперь ему ещё больше должен. Не везёт Филе. Неудачник по жизни.

Вечером Кальмар собрал нашу группу в холле и объявил, что утром, после завтрака, едем на экскурсию в Музей янтаря, а через день – в Музей океана. Выяснилось, что мы должны сдать деньги на эти экскурсии.

– В смысле? – завопил Бэмби. – Мы так не договаривались! Предки выдали нам бабки только на карманные расходы.

Остальные тихо зароптали и закивали.

– Я предупреждал ваших родителей, что в путёвку не входит посещение музеев и что мы будем собирать деньги на месте, – ледяным тоном ответил Кальмар. Наверняка у него и кровь холодного голубого цвета, как водится у кальмаров.

То ли все дети невнимательно слушали родителей, то ли все наши мамы и папы недопоняли организаторов поездки… В общем, для нас всех дополнительные поборы оказались неприятным сюрпризом.

– Вот подстава! – прогромыхал Великан.

– Коварство взрослых, – вздохнул Виктор.

Август оставался невозмутимым. Достал из кармана деньги. Кальмар записал его фамилию в блокнот, такой же блёклый, как его хозяин.

Все разошлись по норам, выгребать запасы из тайников. Мне пришлось долго шарить в сумке, выискивая тайник в пакете с гигиеническими принадлежностями. Мне казалось, что туда-то вор никогда не догадается запустить руку.

Наконец все сдали деньги на две экскурсии – в Музей янтаря и в Музей океана, после чего значительно обеднели.

– Ещё я свожу вас на две познавательные экскурсии… – важно начал Кальмар.

– Знаете что? – звонко перебил его Бэмби. – Себя сводите!

– Сергей! Для чего вы приехали сюда? Разве не приобщиться к культуре? – Кальмар осуждающе посмотрел на Бэмби, но не успел прочитать нотацию.

– Точно, братан! – Великан положил руку на плечо своего низкорослого друга. – Пусть приобщаются другие! Мы не против.

– Мы не пойдём, – подтвердила я.

– Присоединюсь к неидущим, – высокомерно сказал Август, и Неля поддакнула, взяв его под руку.

– Оставьте нам немного денег, предводитель, – саркастически улыбнулся Виктор.

Кальмар поджал губы.

Эта маленькая сцена произвела впечатление на остальных. Они с уважением и робостью посматривали на нашу шестёрку, потом скучились за спиной Августа. Только Филя, державший деньги наготове, проблеял:

– Я могу сходить, Каллистрат Маркович. Я приехал сюда с целью окультуривания. Я считаю, это важно для образования.

– Какое культурное растение! – ехидно сказал Виктор.

– Меня сейчас стошнит, – простонала Неля.

– А бесплатно окультуриться нельзя? – уточнил Бэмби.

– У тебя деньги лишние, тормоз? – прогудел Великан над ухом Фили. – Тогда гони сюда! Кстати, ты мне должен. За испачканную рубашку, за травму ноги и ботинка!

Великан выставил перед носом Фили раскрытую ладонь. Кальмар отвёл глаза и прикинулся тугоухим.

Филя добровольно отдал Великану две сотни и поспешно убрал оставшиеся бумажки в карман. Вопрос об экскурсиях был исчерпан.

Ох, зря Филя отдал деньги. Кто так делает? Показал свою слабость, от которой аппетит Великана только вырастет. Но почему меня должно это тревожить?

В комнате мальчиков

Сероглазый и Демонический позвали нас к себе: Нельку, меня и мою гитару. Великан и Бэмби тоже притащились в номер Августа и Виктора.

Сначала все вместе подпевали моим песням. Потом я устала, да и репертуар закончился.

Стали вспоминать что-нибудь смешное и хохотать. Смешным казалось всё. Воспоминания о школе, пересказы фильмов и анекдотов, передразнивания нелепого Фили. Великан и Бэмби не могли и двух слов связать без брани. Меня каждый раз корёжило, а Неля спокойно к этому относилась. Правда, сама не ругалась.

– А тебя-то за что сюда отправили, Дианчик? – спросил Бэмби. – За песенки?

Я усмехнулась.

– Ага, за песенки…

– Бери выше, Бэмби! За лучшую живопись в нашем районе! – с гордостью за меня сказала Неля. – У нас вся школа об этом знает, даже на линейке объявляли. «Воздушная акварель», что-то такое.

Я смутилась. Увидела, что Август заинтересованно подался вперёд. Но расспрашивать подробностей не стал. Его мимолётный интерес быстро сменился привычным равнодушием. Зато Бэмби, подпрыгнув на кровати, стал выспрашивать, что за картины. Я показала ему фото в смартфоне. Бэмби по-детски восхищался и цокал языком.

– Ух-ты, вот это да! Стрекозы как живые! И как ты так смогла? Сама, что ли? Ну, ты талантище, стопудово! О-фи-геть!

Великан присмотрелся, прищурился и улыбнулся. Эмоции Бэмби как-то передавались каменному Великану.

– Велик, смотри, стрекозиные крылья прозрачные, будто шевелятся! Или стрекозьи?

Великанские брови поползли вверх, забавно изображая изумление.

– Акварель… Такая, какой должна быть: прозрачная и воздушная, – одобрительно бросил Август.

Виктор спохватился и тоже принялся хвалить моих стрекоз и бабочек. Тут все стали рассказывать, кого и за что отправили в эту культурную поездку.

Великана – за победу в соревнованиях по баскетболу. Нелю – за лучший интерактивный доклад по географии. Бэмби – за создание игровой программы. Виктора – за победу в городском турнире по большому теннису. Август промолчал, только отмахнулся жестом: не стоит говорить.

– Выходит, мы тут все – избранные! – изумился Бэмби. – Я фонарею!

Все засмеялись, так потешно было лицо человека, только что сделавшего банальное открытие.

Вдруг мне стало хорошо. Я почувствовала себя не такой одинокой, как раньше. Да, моё одиночество – мой выбор, люблю быть одна. Но одиночество – это беззащитность. Я впервые подумала, что сделала такой выбор потому, что кажусь себе повсюду чужой, не к месту. Я просто всех опередила, назло окружающим решила так: «Я – не с вами, а сама по себе, не лезьте». Здесь, в этой компании, у меня вдруг появилась уверенность, что я – на своём месте и нахожусь под защитой «своих». Виктор ловит каждое моё слово. Август смотрит на меня с одобрением покровителя. Бэмби всегда мне улыбается во весь рот и почему-то восхищается мной. Великан прислушивается, чуть склонив лохматую великанскую голову. Неля меня поддерживает и хвалит.

Под одобрительные взгляды группы поддержки, больше похожей на свиту Августа, я расслабилась и отогрелась.

Стемнело. Неля всё теснее прижималась к Августу, как ящерица прилипает к тёплому камню и греется на солнце. Я заметила, как цепкая лапка Нели очутилась на джинсовом плече Августа. Он не стряхнул ящерицу, как мог бы сделать король-лев, одним движением лапы. По-доброму усмехнулся и лениво приобнял Нелю. Даже в темноте я чувствовала, как Неля улыбается.

Глаза Виктора блестели, его лицо оказалось совсем близко. Тоже, что ли, позволить Виктору обнять себя? Чтобы уж до конца разбить мою крепость одиночества. Нет, что-то не так. Не хочется.

Бэмби почему-то ужасно привлекали мои ногти. Он то и дело подсаживался ко мне поближе, ему хотелось разглядеть их рисунок и погладить пальцем лаковый слой с блёстками. Ещё ему нравилась моя фиолетовая помада и огромные серьги-кольца с крестиками по-середине.

– Географичка постоянно отводит меня к умывалке, чтобы я стёрла помаду и тушь, – сообщила ему я. – Про серьги уж не говорю, заставляет снимать.

– Она ничего не понимает. Это же круто! – восхищённо разглядывал меня Бэмби в полутьме.

Из окошка на меня падала полоса света от фонаря. Серьги наверняка блестели. Я ощущала себя диковинной ёлочной игрушкой, которую рассматривает ребёнок, зная, что ему разрешается только смотреть.

Неля и Август затихли и растворились в полутёмном углу комнаты. Едва слышалось лёгкое шуршание: так шуршит джинсовая ткань, когда по ней проводят руками.

Я почувствовала дыхание Виктора на своей щеке. Горячее и сухое, как ветер в степи. И ладони у Виктора горячие. Ладно, пусть поцелует, мне всё равно.

Так и знала. Его губы оказались шершавыми и обветренными. Будто шмель, пролетая мимо меня, чиркнул по щеке крыльями, продолжая жужжать. Хорошо хоть, не ужалил…

В музее

Я слишком много читала в его глазах. Слишком много, но всё об одном и том же.

«Ты мне нравишься, ты мне нравишься, ты мне нравишься». Я старательно отводила взгляд. Он может прочитать в моих глазах то же самое.

Август, куда бы он ни шёл, постоянно оказывался рядом со мной. Господи, какие у него глаза! Морские. В светлых глазах отражалось море. Маленькая чистая бухта. В спокойную полупрозрачную воду падает солнечный луч.

«Да не смотри ты на меня так!» – мысленно просила я его.

Что поделаешь, если его присвоила другая. Неля – захватчица. Сам виноват, поторопился уступить. А кто виноват в том, что я замешкалась и не успела?

Конечно, я.

Неля что-то подозревает. Всё старательнее прилипает к Августу. Точнее, к его джинсовой куртке, сам-то Август где-то далеко, в своих мыслях. Неля то быстро зыркает на меня, то пытает тяжёлым мрачным взглядом.

Демонический Виктор вообще ничего не чует. Но старается держаться рядом. Радуется, почти подскакивает, как весёлый пёс на длинных тонких ногах. Да, он похож на весёлого чёрного дога. Мне становится жаль его. Вот кто ни в чём не виноват – так это Виктор. Может, подарить ему гигиеническую помаду? В самом деле, что тут такого?

Нас повезли в Музей янтаря. Сначала я думала, что он похож на дворец и там стены из янтаря, как в Янтарной комнате. Но оказалось – это крепость. Вернее, «Башня Дона». Карл Дон – это тот, который дрался против наполеоновской Франции.

– Неоготика, – определил Август, а потом гид это подтвердил.

Башня построена кольцом, и по ней можно блуждать бесконечно. Меня и Августа больше всего заинтересовал внутренний двор, Нелю – Верхнее озеро рядом с башней. Великана поразили Росгартенские ворота – городские ворота Кёнигсберга. Его предки точно были воителями и оставили ему свой генетический код.

Внутри музея посетители сразу бросались фотографировать большие янтарные корабли. Модель атомного ледокола «Ленин» и модель шведского военного корабля «Васа». Второй – старинный с парусами. Меня к ним совсем не тянуло. Мне кажется, это ужасно – расходовать так янтарь.

В первом зале гид сходу принялся рассказывать о происхождении янтаря. А когда вот это всё начинается: периоды-даты-размеры-виды-типы-свойства-составы, ох! Чокнуться можно. Кто это запомнит и зачем? В каждом музее так. Всё-таки неправильно с этого начинать. Мы сразу устаём и томимся. Вот если сначала показать красоту, удивить шедеврами, ошеломить! Потом те, кому интересно, с горящими глазами побегут узнавать, из чего это сделано, что да как.

Но гид всё вещал на одной ноте. Великан и непоседливый Бэмби толкали друг друга, шушукались и прыскали со смеху. Август отошёл в сторону и что-то пристально рассматривал, повернувшись лицом к витрине. Неля караулила за его спиной. Не разворачивать же его к себе. Хотя Неля могла и развернуть его, прямо вместе с витриной. Виктор расхаживал вдоль витрин и отражался в них чёрной демонической тенью типа ворона. Кажется, он любовался своим крылатым отражением.

Остальные терпеливо страдали и ждали, когда закончатся знания гида. Тут я заметила, что Филя стоит с блокнотом и всё записывает, заглядывая в рот рассказчику.

Великан положил тяжёлую лапу ему на плечо.

– Молодец, ботан! Кальмар будет тобой доволен.

Филя вздрогнул и выронил ручку.

Кальмар тут же оказался рядом.

– Неужели вам совсем неинтересно? Не хотите стать хоть чуточку умнее и образованнее? – прогундосил он.

Август, обернувшись вполоборота, недоумённо поднял бровь. Кальмар всё распинался. От злого шёпота он немного шепелявил. Когда Кальмар дошёл до самой высокой ноты в пафосной речи, Август повернулся прямо к нему и вынул наушник из уха.

– Что вы сказали? – чуть надменно достал он коробочку с аудиогидом и показал Кальмару.

Тот захлебнулся своими шипящими звуками и отошёл от Августа. До нас он докапываться не стал. Мало ли, может, мы тоже спрятали каждый по аппарату.

Наших мальчишек заинтересовал большой янтарный камень, около четырёх килограммов, и ветки деревьев, застрявшие в янтаре.

Неля принялась рассматривать древние украшения, ларцы, тарелки, вазы, шкатулки и статуэтки. У неё глаза загорелись. Настоящая девочка, я даже завидую таким. Меня ничего из этого не притягивало. Что же мне интересно? Ни корабли, ни украшения, ни предметы быта, ни поделки… Пожалуй, мне нравились миниатюрные вещицы – тонкие, воздушные. Поразила небольшая янтарная роза. На распустившемся бутоне, как живая, лежала капля росы. Вот-вот качнётся и скатится с лепестка. Я удивилась умению мастера. Ещё один цветок – одуванчик. Каждая тычинка – из янтаря. По жёлтому янтарному листику ползёт божья коровка из красного янтаря и светится кровавым огоньком. Ещё понравились янтарные сверчки, играющие на скрипках. Точёные фигурки королев и придворных. Янтарные хищники, хамелеоны и драконы. Только ради этих миниатюрных фигурок стоило прийти сюда. Это всё поражало воображение, но я ждала чего-то ещё.

Я решила отойти подальше от гида, чтобы не слышать его трескучего голоса. Наткнувшись на следующую экспозицию, я замерла. Вот, оказывается, что меня интересует! В кусочках застывшей смолы навсегда замерли диковинные существа, похожие на насекомых. Словно фейри, которых заколдовали навеки. Присмотревшись, я разглядела маленьких пленников, застывших в янтаре. Сначала сама пыталась угадать, кто заточён в смоляную крепость, потом читала экспликации.

Самые удивительные пленники – ящерица, многоножка, скорпион и даже перо ископаемой птицы! Были здесь бабочки, скорпионы, маленькие лягушки, жуки, пауки, клещи, двухвостки, термиты, цикады.

Я сделала шаг назад, чтобы полюбоваться моментальным кадром: паук ловит жука и вместе с ним застывает в янтаре.

– Ой! – подскочила я, прислонившись спиной к кому-то. Август придержал меня за плечи.

– Кто тебе больше нравится? – спросил он.

– Стрекоза! – не раздумывая ответила я. – Сквозь прозрачный янтарь с пузырьками воздуха внутри хорошо просматривалось сетчатое стрекозье крыло.

Август кивнул.

– Кажется, это самый редкий вид. Ведь стрекозы здесь почти не водились.

Тут в наш тихий угол ворвалась группа вместе с гидом. Неля быстро ухватила «своего» под руку.

– Ребят, я такие серёжки в сувенирной лавке видела! – зашептала она. – И совсем недорогие. Копия древнего украшения.

Август усмехнулся и кивнул.

– Представьте, существа попали в янтарную ловушку миллионы лет назад! – сказал гид. – Янтарь обладает мумифицирующим свойством. Посмотрите на один из редких видов инклюза – стрекозу.

– Мумия стрекозы? – уточнил Бэмби, а Великан хохотнул.

– Почему называется «инклюз»? – спросила одна девочка из группы.

Гид собрался ответить, но Филя опередил его.

– Инклюзив – от французского «включающий в себя», – объяснил он девочке.

Гид кивнул и сказал, что принято называть такие экспонаты инклюзами.

– Включающие в себя… Заключающие себя… Заключённые… – забормотала я.

– Что ты говоришь? – наклонился ко мне Виктор.

Но меня занимала одна мысль, и я долго не решалась задать гиду вопрос. Вечно у меня так: то мне неудобно беспокоить кого-то, то боюсь попасть в неловкое положение. А потом жалею, что о чём-то не спросила, что-то не сделала.

– Извините! – осмелела я. – А почему они всё-таки успевают застыть в смоле? Ведь она в то время ещё в жидком состоянии?

По группе пронёсся шёпот, и я почувствовала, что краснею. Вот дура, и чего я лезу? Глупость ляпнула.

– Хороший вопрос! – кивнул гид. – В самом деле, сильные животные и членистоногие были способны выбраться из смолы. Оставались только мелкие и ослабленные.

– Прикольно! – воскликнул Бэмби. – Молодец, Дианчик!

Гид повёл группу дальше, а я задумалась ещё больше. И всё время повторяла почему-то это слово – инклюз… Что оно мне напоминает? Не предмет, а какое-то знакомое ощущение. Кажется, я и сама – инклюз. Но, может быть, я ещё выберусь и ни во что не влипну. Может, я не такая слабая.

В кафе

Потолкавшись возле сувенирной лавки, мы все ушли с добычей. Я купила родителям брелоки с янтарными подвесками. Только потом подумала: «А зачем они им?» Скажут, потратила деньги на ерунду. Ну так, на память. Должна же я что-то привезти.

После экскурсии мы зашли в кафешку недалеко от музея. Кальмар показал нам это кафе и куда-то испарился. В природе у кальмаров есть особенность мимикрировать и становиться невидимками.

– Давайте съедим по пирожному, что ли? – захлопала в ладоши Неля.

Её жизнерадостность и наглость начинали мне надоедать.

– Выбирай, – невозмутимо сказал Август.

– Ты какое будешь? – спросила меня Неля.

– Никакое, – ответила я. – Мне не хочется.

У меня в кошельке осталась какая-то мелочь. А мне ещё хотелось купить сувенирчик бабушке, хотя бы маленький. Да и вообще, мало ли что.

– И ты выбирай, – мягко предложил Август и достал деньги.

Я отвернулась.

– Да не парься, – толкнула меня в бок Неля. – Август у меня щедрый.

Я отметила это «у меня». Неля окончательно присвоила Августа вместе с его щедростью.

– Откуда у него столько денег, Нель? – шёпотом спросила я. – Ты не задумывалась?

– На фига? Да ладно тебе, пусть платит. Он же парень.

Неля искренне считала, что Август должен платить. За неё и за её подруг.

Витрина блистала и переливалась пирожными разных цветов. Чернично-фиолетовые, розовые, бежевые, лимонно-жёлтые, сочно-оранжевые, малиновые шедевры покрылись испариной, как волшебной росой.

Август ещё раз вопросительно посмотрел на меня, кивнул, улыбнулся. Ну что ж, в конце концов, раз предлагают, зачем упираться?

Мальчишки сосредоточенно считали деньги. Великан достал две сотни, отобранные у Фили. Август купил напитки на всех.

– Я тебе потом отдам, – суетливо проговорил Бэмби.

Август взмахнул кистью руки по-царски, как царь зверей махнул бы на мелкого хищника, не умеющего догнать добычу.

В глазах Августа затаилась рассеянная взрослая скука. А я всё думала об инклюзах. Надо же, как они меня поразили! В заточённых в смоле существах есть что-то красивое и жуткое одновременно.

Неля постоянно обнимала Августа и не отлипала от парня. Но мне всё ещё казалось: что-то тут неправильно. Они не подходят друг другу. Ну, совсем разные! Хотя смотря для чего. Может, для того, чтобы обниматься, они достаточно похожи. Например, у них по две руки и по две ноги. Хоть обнимайся, хоть забирайся на коленки, что Неля и делает.

Вечером после ужина мы долго не могли угомониться. Мальчишки пришли в наш номер 13 послушать, как я играю, и засиделись до полуночи. Кальмар нас не проверял. Он снова исчез. Видимо, залёг на дно.

Я устала. В моей тумбочке спрятались янтарные осколки. Мне хотелось достать их, как следует разглядеть, смотреть сквозь них на свет от фонаря, просто греть в ладонях.

Я отложила гитару. Виктор попросил разрешения поиграть. Вежливый. Оказалось, он неплохо играет на гитаре. Да ещё и эта артистичная фамилия – Чайка. Хоть сейчас иди и выступай. А вот какая фамилия у Августа, интересно?

Я тихонько спросила у Нели.

– А я откуда знаю? – пожала плечами она. – Мне без разницы.

Странно… Встречаться с парнем и не интересоваться полным именем? Фамилия – это семья. Какая у Августа семья? Я бы узнала, если бы встречалась с ним. Но я-то не встречаюсь. Так что мне тоже без разницы.

В столовой

Утром в столовой неожиданно сменились декорации. Появились новые лица. Кальмар прошипел над нашим столом, чтобы мы не позорили его перед группой из Подмосковья. Группа состояла из пятнадцати человек, так что три стола рядом с нами заполнились и мирно загудели.

Сразу стало оживлённее и ярче. Нет, эти ребята не были шумными или броско одетыми. Но почему-то хотелось их разглядывать.

Август окинул новоприбывших одним задумчивым взором и сразу потерял к ним интерес.

Виктор заинтересованно оглядел каждого, особенно девчонок. Тряхнул чёлкой цвета воронова крыла и с аппетитом принялся за еду. Бэмби похихикал, обнаружив, что все девочки – без макияжа.

– Наши – лучше и круче! – весело воскликнул он. Для него это оказалось важным, чтобы «наши» были круче всех. А «лучше» для Бэмби – значит ярче.

Вероятно, мы с Нелей должны воспринять это как комплимент, ведь за своих Бэмби принимал только нас.

Великан среагировал странно. Он долго, неотрывно рассматривал новичков. Даже рот раскрыл. Его сросшиеся брови поднялись вверх. Не знаю, что его так удивило. Может, что мальчишки из подмосковной группы – все как один – оказались высокими, широкоплечими атлетами. Все, кроме одного…

Неля бегло и тревожно осмотрела девчонок, хмыкнула, покосилась на равнодушного Августа и успокоилась.

А я… Почему-то заволновалась и не сразу поняла причину волнения. Тот самый, один, оказавшийся меньше других ростом, то и дело привлекал моё внимание. Я поняла, что слежу за ним. Белолицый, с ярким румянцем и густыми тёмными волосами, он постоянно улыбался. Не по-дурацки, как это бывает у шутов, которые попадаются в большой компании. Улыбался по-доброму, ясно и открыто. При этом было понятно, что он серьёзный и ответственный. Таких в кино показывают про положительных героев.

Я заметила, что все ребята из его группы то и дело обращаются к нему и улыбаются.

– Саша, садись к нам. Саша, расскажи нам. Саша, ты пойдёшь с нами на прогулку? Что будем делать вечером? Что ты придумал, Саш?

Всем им почему-то хотелось, чтобы их герой был с ними.

Этот Саша подходил ко всем, кто его звал, и отвечал всем, кто его о чём-то спрашивал. Кому-то кивал, кому-то улыбался, кого-то хлопал по плечу.

Да кто же у них такой этот Саша? Душа компании? Кто-то вроде старосты? Генератор идей?

Видимо, мне передалось желание всей Сашиной группы пообщаться с ним. Почему-то захотелось обратить на себя внимание.

Я встала и прошлась до стойки со столовыми приборами. Потом я пошла за салфетками и за солью. Мне удалось разглядеть незнакомца поближе. Ну да, симпатичный, обаятельный, только и всего.

«Ничего особенного», – подумала я, с досадой заметив, что он не обратил на меня никакого внимания.

Так и не разгадав загадку парня из другой группы, я вышла вместе со своей компанией из столовой.

И наше появление в столовой, и наш выход всегда были эффектны. Одногруппники обычно притихали, стараясь вжаться в стулья и придвинуться к столам. Впереди стремительно шли Август с Нелей с видом королевской четы. У Нели – нос и подбородок кверху, будто перед ней челядь с поклонами. Следом за ними – мы с Виктором. Высокий Виктор поблескивает орлиным взором, и чувствуется, что за ним разворачивается демонический плащ. Замыкают шествие Великан со свирепым видом и Бэмби с хулиганской походкой. Великан готов всех снести из-за того, что ему некуда девать свою силу и мощь. Бэмби готов поднять на смех любого и что-нибудь уронить просто из озорства.

Девочки из нашей группы каждый раз были потрясены нашими с Нелей кричащими макияжем и причёсками.

Мы вышли в полной тишине. Группе из Подмосковья передалось остолбенение наших ребят. Они тоже замолкли и с удивлением проводили нас взглядами. И вот тут наконец-то Саша обратил на меня внимание. Он посмотрел на меня один раз, как близорукий человек, которому подсунули мелко исписанную тетрадь. Я смерила его своим самым надменным взглядом.

У Августа в глазах

Мы в очередной раз шли вдоль моря. Будто это был наш дозор. Кто-то невидимый дал нам задание. Неля отвлеклась на разговор с Виктором, и я не сразу заметила, что Август идёт рядом со мной. Молча.

Мы двое одновременно остановились и встали у края моря. Я кидала в воду ракушки, он собирал их поблизости и подавал мне. Его рука была прохладной, как ракушки. И сам он казался отстранённым, холодным. Август, холодный Август.

– Давно хотела тебя спросить, – сказала я, глядя на море. – А тебя за что сюда отправили? Что ты сделал особенного?

Я услышала его усмешку сквозь шелест волн.

– «Отправили». Как будто я сделал что-то плохое и меня отослали в наказание… Но, вообще-то… Меня всегда куда-то отсылали…

– Ладно, я угадаю. Ты художник. Да? – повернулась я к нему.

Август остановил на мне взгляд, деланно-равнодушный.

– Ты… нарисовал какую-то картину, какой-то супершедевр, и выиграл в конкурсе, – заявила я уверенно.

Лицо Августа изменилось, и я поняла, что попала в точку.

– Лодку, – произнёс Август тихим надломленным голосом. – Я написал лодку у моря. Маслом.

– Покажешь?

Август вздохнул и нехотя достал телефон.

– О! Всю жизнь мечтала о такой лодке. Однажды я видела такую у бабушки в деревне. Бирюзовую, с обшарпанными боками, всю в иле и песке. А где ты её рисовал? То есть писал. Тоже ездил в деревню, да? А как ты научился? Ты учишься в художественной школе? Да?

Я спрашивала быстро, чтобы не остановиться, чтобы мы оба не замкнулись в молчании.

Август не отвечал.

– Да, – ответила я за него.

Август снова вздохнул.

– В интернате.

– Где-где?

– В художественном интернате.

Я замолкла. Вдруг у него нет родителей, а я лезу. Как теперь выкрутиться? И тут Август заговорил.

– Мои родители отдали меня в художественный интернат, со второго класса. У меня, понимаешь ли, способности. Предков я вижу только в выходные. Им было некогда… Всегда. А интернат – это удобно. Я живу отдельно. Никому не мешаю. Зато они снабжают меня деньгами…

Август сказал всё это со своей непередаваемой интонацией. Ирония с примесью королевского каприза. Я молчала, обдумывая его слова. Можно же было отдать мальчика в обычную художественную школу, а не в интернат. Наверное…

– Просто в интернате лучше учат, чем в обычной художке. Там режим, дисциплина. Нас обучают с утра до вечера, – ответил он на мой мысленный вопрос. – До обеда – обычные школьные уроки. После обеда – по художественной части. Потом дополнительные занятия, для особо одарённых. Вечером воспитатели помогают делать уроки.

– Ты… скучаешь по родителям? – осторожно спросила я.

Он пожал плечами.

– Уже нет, я привык. Когда был маленьким – да, скучал. Сейчас отвык от них. Не знаю, о чём с ними разговаривать, понимаешь?

– Понимаю, – поддержала я.

– Они мне ни в чём не отказывают. Ни в чём, – повторил Август, словно оправдывая родителей.

– Ни в чём, кроме внимания, – поняла я.

– Угу. Правда, в последнее время они начала париться по этому поводу. Типа, сын отдалился от них, как чужой. Спохватились. Но мне их внимание уже не нужно.

Август присмотрелся ко мне и снова усмехнулся. Но на этот раз в его усмешке я увидела защитную реакцию.

– Ты ещё о чём-то хотела спросить?

– Да. Какая у тебя фамилия?

– Холодная, – улыбнулся Август.

– А всё-таки?

– Такая и есть. Холодный.

– Ого! Хотела бы я такую фамилию! Я сделала бы её своим правилом жизни – ко всему относиться прохладно. Возьму себе такой псевдоним, когда вырасту!

– Ты уже выросла, – серьёзно сказал Август.

Я заглянула в глаза Августу. На меня в ответ посмотрело море. Море отражалось в зелёно-серых глазах Августа. Но его взгляд уже не был скучающим и рассеянным. Зато море было равнодушно к нам обоим: плеснуло на ноги холодной волной, хотело согнать с места.

Август взял мою руку и вложил в неё ракушку.

– У тебя пальцы замёрзли. Дать перчатки? – спросил он.

– Нет, – ответила я, поспешно отводя взгляд.

Слишком зачаровывает меня перемена цвета в его глазах. Может, мне и его холод передаётся. Надо отойти от него.

– Эй, эй, вы чего там? О чём шепчетесь? – подбежала к нам Неля.

Она старательно смеялась, но заметно волновалась. А ведь «волноваться» – от слова «волны». Море волнуется раз… Кругом – море, даже в нас самих.

Неля подхватила Августа под руку и потащила подальше от кромки воды. А я – морская русалка – осталась возле моря. Мой хвост не давал мне сойти с места.

Виктор смотрел на меня, улыбался и протягивал руку. Мне ничего не оставалось, как подать свою.

– Я кое-что нашёл для тебя. – Он ссыпал мне в карман несколько мелких, как мошки, янтарных камушков.

– О, целое богатство… Спасибо, – ответила я, леденея от своего равнодушия к Виктору.

Всё-таки холодность передаётся.

В сомнениях

Когда мы шли с берега в сторону гостиницы, за одним из холмов, накопанных добытчиками янтаря, показались двое. Их макушки тут же скрылись. Они нас заметили и пригнулись, явно хотели прошмыгнуть за песочными горками. Но зоркий Бэмби и высоченный Великан уже засекли их.

– Эй, супернеудачник! Не прячься, мы тебя видели! – звонко крикнул Бэмби.

В самом деле, удача про Филю забывала. Он всегда оказывался в ненужном месте в ненужное время.

– Кто так прячется? Ну ты и лошара! – расхохотался Великан.

Филе пришлось выйти из укрытия.

– О, да он не один, он с деевушкой! – присвистнул Бэмби.

– Ничё се, такие лошары находят себе девушек! – пробасил Великан. – Смотрите, она даже нормальная, не косая, не кривая.

– Не обзывай его при девушке, это нехорошо! – подмигнул Великану Бэмби.

– Ох, точно. Ты не лошара, ты – просто лох, – сказал Великан.

Девочка из нашей группы с упрёком и даже немного гневно посмотрела на нас. Особенно, как мне показалось, на меня.

Великан и Бэмби приближались к Филе.

– Ну что, сладкая парочка, куда направляетесь? – спросил Великан.

Девочка явно боялась, но стояла твёрдо и прямо. Филя заметался. Вильнул в сторону, потом взял подружку за руку, хотел сбежать.

– Хорош, пацаны, – вяло бросил Август. – Пусть идут.

– Да пусть идут, – согласился Бэмби. – Кстати, куда вы шли-то? Пообжиматься? Деревья и кусты в той стороне, если что.

– Эй, неудачник, расскажи нам о своей подружке. Какая она? Прижал её хоть раз?

Девочка гневно обернулась, хотела что-то сказать, но молча пошла прочь. Унылый Филя плёлся за ней.

– Хватит. Не докапывайтесь до них, – вмешалась я, разозлившись на пацанов. Представила, что про меня так сказали бы.

Меня начинало бесить поведение этих двух комиков – Гнома и Великана. Сами-то они точно ни с кем не встречались. Ведут себя как дети, у них и подружек никогда не было. Но пошлость обязательно надо ляпнуть. Ну почему они так себя ведут?

– Не забывай свой должок, дружок, – напомнил Великан. – С тебя проценты.

– А ножки у неё ничего, хоть немного иксом! – присвистнул вдогонку Бэмби. – Дай нам знать, когда она тебя бросит.

«Да скажи ты что-нибудь в её защиту, – посылала я заклинания в спину Филе. – Заступись за свою девчонку! Ну и пусть тебе врежут пару раз, зато будешь героем, а не тряпкой. Пусть для других ты станешь поверженным горе-героем, но для неё ты будешь рыцарем. Она навсегда это запомнит, ещё и залечит твои раны».

Филя ускорил шаг, делая вид, что не слышит пацанов. Мои мысленные посылы до него тем более не долетели.

– Тряпка! – вырвалось у меня.

Август с удивлением обернулся ко мне.

– На её месте я бы его послала, – процедила Неля, брезгливо глядя вслед уходящим.

Самое странное, что я не помню, что делал Виктор в тот момент. Где он стоял, в какой позе, что говорил? Его как будто с нами не было.

Не помню, как мы возвращались в гостиницу. Шла быстро, пытаясь отогнать свои сомнения. «Не ту компанию ты выбрала себе, не ту», – нашёптывали мне сомнения. Но я их заглушила. А что мне ещё оставалось?

Проходя мимо комнаты досуга, я услышала оживлённые разговоры и заглянула. Ну конечно… Подмосковные ребята.

– Что они делают? – заинтересовалась я и встала возле двери. – Они… читают стихи?

– Обалдеть! – воскликнул Бэмби.

– У них тут, что, литкружок? – заинтересовался Август.

– Может, у них общество мёртвых поэтов? – мечтательно произнёс Виктор.

– Хочешь присоединиться к мёртвым поэтам? – удивился Бэмби.

Видимо, мы слишком громко переговаривались, и чтец прервался. Парень, читавший стихи из книги, выжидающе посмотрел на нас. Вся группа обернулась. Я стояла, прислонившись к дверному косяку, сложив руки на груди.

– Вы… что-то хотели? – спросил меня Саша. Тот самый Саша.

Я сообразила, что они видят только меня.

– Просто слушаю.

За моей спиной раздалось хихиканье. Я поняла, что сейчас наши сморозят какую-нибудь глупость.

– Если хотите, приходите в наш клуб, – дружелюбно предложила мне одна девочка. – Мы обсуждаем разную литературу. Иногда читаем собственные произведения.

Саша, открыто глядя на меня, серьёзно спросил:

– Вы пишете стихи?

– Ну, как сказать… – растерялась я.

За моей спиной прыснули.

– Извините, – поспешно выпалила я и нацепила на лицо усмешку. – У меня нет таких уникальных способностей, как у вас.

Я быстро ушла, пока Бэмби не выдал что-нибудь. У меня дрожали коленки от волнения. Но, клянусь, я сумела развернуться и уйти с самым гордым видом!

В кино вместо музея

Нас выгнали с экскурсии в Музее океана. Вернее, выгнали Бэмби и Великана, остальные из нашей компании удалились вместе с ними. Ну Бэмби и Великан учудили! Причём в самом начале экскурсии. Пока гид объяснял что-то про аквариумы и их обитателей, эти двое исчезли. Потом гид обратил внимание, что все дети вытаращили глаза и смотрят ему за спи-ну. Не сбиваясь, он продолжал тараторить по своей программе и сказал, что мы ещё успеем поговорить о том, на что сейчас смотрим. Но Филя, который стоял спиной к большому аквариуму и лицом ко всем нам, обернулся. Как он подпрыгнул, как завизжал! Гид тоже обернулся и от неожиданности пригнулся. Внутри аквариума, прижав носы к стеклу, стояли Бэмби с Великаном и корчили рожи. Оказалось, они через коридор проникли в пустой аквариум, где только положили грунт.

– Ненормальные дети! Выбирайтесь! – погрозил им пальцем гид и обратился к нашему Кальмару. – Уберите их отсюда! Вас оштрафуют.

Бэмби и Великана «убрали» не только из аквариума, но и из музея. Кальмар понял просьбу гида буквально.

– Как вы туда попали? – удивился Виктор. – Там же «Вход запрещён».

– Дуракам закон не писан, – сказал Август.

– Ну и дурачки же вы, – засмеялась Неля.

– Да как попали? Мы сами не знаем. Просто шли, шли, видим – пустой коридор, дверь открыта. Мы и вошли. А там темно. Потом дошло, что мы в аквариуме стоим. Вас увидели. Обрадовались!

Кальмар выпустил своих мелких рыбёшек в свободное плавание. Вернее, вышвырнул. Сказал, что автобус приедет за группой через полтора часа, и мы должны к этому времени находиться на стоянке.

Мы вышли на улицу и увидели кинотеатр. От нечего делать пошли в кино.

У Великана и Бэмби оставалась ещё масса впечатлений от огромного аквариума. Они по дороге делились с нами.

– А представьте, мы такие стоим, и вдруг сверху заливается вода. И никто не знает, что мы внутри! – фантазировал Бэмби.

– Точно! А потом ещё запускают внутрь акул! – поддакивал Великан.

– И все на нас смотрят снаружи! Вот жесть!

Август вздохнул и даже закатил глаза. Хорошо, что мы дошли до кассы.

– Что будем смотреть? – спросил Виктор.

– Да без разницы!

В эти часы показывали мультфильмы. Мы решили посмотреть историю про мексиканского мальчика, который хотел стать известным гитаристом, – «Тайна Коко». Август купил всем попкорн и фанту. Интересно, его родители когда-нибудь требуют у него отчёта, на что он тратит деньги?

Слева от меня сел Виктор. Обнял меня на правах моего парня и выглядел вполне счастливым. Справа плюхнулся Бэмби. Как только выключили свет, Бэмби взял меня за руку. Сначала я подумала, что ему страшно и он, как маленький, хочет подержаться за взрослого. Но, оказалось, Бэмби опять привлекли мои длинные ногти. Он гладил накрашенную отполированную поверхность, смотрел на экран и тоже был вполне доволен. Ладно, пусть все сегодня будут счастливы.

Мультфильм оказался замечательным. Такая интересная атмосфера. И этот мост от живых к мёртвым. И предательство. И сам смысл – стремиться стать тем, кем ты хочешь. И принятие семьи. Правда, мне не с кем обменяться впечатлениями, разве что с Августом. Междометия, которыми перекидывались Великан, Бэмби, Неля и Виктор, не могли считаться беседой.

С Августом мы немного обсудили песни, эффекты и мексиканские традиции в мультфильме. Но Неля висла на нём и мешала говорить.

К автобусу мы явились вовремя. Во время ужина я зачем-то пыталась привлечь к себе внимание подмосковного Саши, но ничего не вышло. Он упорно меня не замечал.

И опять к нему тянулись со всех сторон его друзья и спрашивали о чём-нибудь.

– Саш, а что мы будем сегодня делать? Саш, научишь играть в шахматы? Саш, может, в «Крокодила»? Или в лото? Саша, садись с нами. Саша, расскажи.

Они начинали меня раздражать, эти его одногруппники. Но особенно – одногруппницы!

После ужина мы всей гурьбой снова пошли в комнату мальчишек.

У лестницы я остановилась и заглянула в комнату досуга. Там увлечённо играли в какую-то игру. Я сразу увидела Сашу в окружении друзей. Ему было весело. Нет, всем с ним было весело. Лица девочек и без того светлые, будто их каждое утро умывают росой феи, ещё больше сияли.

Саша кого-то изображал, а остальные угадывали, кто это.

– У тебя есть развевающаяся чёрная мантия? У тебя чёрные маслянистые волосы?

– Нет, я не Снэйп. Но мантия у меня всё-таки есть.

– У тебя морщины и борода?

– Морщины у меня есть, но бороды нет. И я не Дамблдор.

Я не заметила, как тоже увлеклась.

– Ты умеешь превращаться в кошку? Ты женщина? – спросила одна из девочек.

Если бы в моей компании задали мальчику этот вопрос: «Ты – женщина?», началось бы пошлое хихиканье, уверена.

Я уже догадалась, кого изображал Саша. Тоже мне, герой дня! «Любит внимание», – подумала я.

Прислонившись спиной к проёму двери, я разглядывала его. Всё-таки роста он небольшого. Можно сказать, коренастый. На снежно-белом лице выделяются красные губы, румянец и яркие карие глаза.

Саша наткнулся на мой насмешливый взгляд и остановился. Прищурился, напряжённо вглядываясь в меня.

– Чё ты тут нашла, Дианчик? – пробасил над моим ухом Великан. – Видишь, тихони играют. Детский садик! Идём, тебя все ждут.

Изогнувшись как можно изящнее, я развернулась и отошла от двери.

Надеюсь, этот Саша смотрит мне вслед. Говорят, у меня хорошая фигура с очень тонкой талией. (Я не верю, но стараюсь выпрямляться и втягивать живот.).

Хоть я и мелкая, но ведь и сам он… Стоп, при чём тут он? И вообще, почему меня так интересует Саша и его общество?

Поднявшись на второй этаж, я остановилась перед зеркалом в коридоре. Интересно, какой меня видит Саша? Я же ярче его знакомых девчонок. Я интереснее. Или это – не главное?

Из зеркала на меня исподлобья взглянула девушка с тёмно-фиолетовыми губами и восковой кожей. Кудри от влажного воздуха завились ещё круче, спиральными змеями обрамляя лицо. Глаза, подведённые перламутрово-синим линером, казались огромными. Какая-то тоска в глазах у этой девицы. И вообще, она похожа на русалку-утопленницу. Я отвернулась от тоскливого двойника и поспешила за Великаном.

В комнате уже был накрыт стол к моему приходу. Точнее, тумбочки. Август гулял по-царски: накупил в булочной сладостей. Интересно, другие мальчишки хотя бы вложились в это пиршество?

Я была немного колючей и напряжённой. Казалась себе некрасивой и никому не нужной. К тому же меня колотило от промозглой погоды. Уличная сырость оседала даже на стенах. Посидев в объятиях Виктора, который смотрел на меня с обожанием, я расслабилась и отогрелась. Обсуждали фильм, орали «Восьмиклассницу», смеялись, обнимались. Как обычно.

Вдруг Бэмби заметил:

– А наш Дианчик засматривается на того коротышку из Подмосковья.

– Чего? – подскочила я.

– Да-да, я видел! – захихикал Бэмби и отпрыгнул от меня подальше.

Вот если бы он сказал, что это Саша на меня засматривается – другое дело. Я бы только хмыкнула и пожала плечом. В душе обрадовалась бы. Но тут я взбесилась. С досады бросила в него подушкой.

– Видел-видел, – поддразнивал меня Бэмби.

Виктор только посмеялся. Он ни за что не смог бы поверить, что его – высокого, стройного, демонического – можно променять на того простака.

Я понимала, что так реагировать на поддразнивание глупо, но не могла удержаться. Накинулась на Бэмби и принялась дубасить его подушкой. В нашу драку с удовольствием ввязались Великан и Неля. Август восседал на тумбе и насмешливо наблюдал за нами, как лев за котятами.

Наконец мы все нахохотались и выдохлись. Мне хотелось хоть как-то доказать, что плевать я хотела на Сашу. Хотелось не просто скрыть свою симпатию, но и оградить от пошлостей и мерзких словечек, которые могли посыпаться на неё.

– Да он вообще похож на гриб! – возмутилась я. – Голова большая, как гриб со шляпкой. Ещё и румяный, как… как…

– Как дурак? – подсказал Бэмби.

– Как мухомор! – выпалила я.

Бэмби поверил и отстал от меня. Неля быстро взглянула на меня и опустила глаза. Девчачье чутьё явно подсказало ей что-то, но она промолчала. Я почувствовала, что в этот момент предала что-то в себе самой.

– А почему ты злишься? Наплюй! – жизнерадостно сказал Виктор и небрежно махнул рукой.

Я молчала. Виктор попал в точку. Я злюсь и не знаю почему. Хочу «наплевать» и не могу.

Август проговорил, задумчиво глядя в окно:

– А я не люблю красивых… Не люблю рисовать красивых. Они неинтересны. В них нет какой-то фишки…

– Значит, ты меня никогда не нарисуешь? – спросила Неля и засмеялась смехом уверенного в своей красоте человека.

Виктор пригладил волосы. Он тоже считал себя красавцем. Да так и есть. Он красавец, который с каждым днём становится мне всё неприятнее. Так странно… Что мне нужно? Что вообще нужно людям для взаимной симпатии?

Мы вышли из комнаты мальчишек около часа ночи.

В ненависти

Я осторожно спускалась по скрипучим ступеням в полутьме. Всё-таки уже ночь, все спят.

Дверь одной из комнат на первом этаже, возле лестницы, внезапно распахнулась. Из проёма вырвался сноп света. Я остановилась.

Из комнаты выбежала девушка в халате. Её кто-то удерживал за руку. Мужской голос уговаривал её, бормотал: «Да ладно тебе, не надо, брось!»

Но девушка резко ответила: «Пусти!», вырвалась и подбежала к нам. Вернее, ко мне, ведь я шла первой.

– Ненавижу вас! – выкрикнула она мне в лицо. – Ненавижу! Хоть бы вы сдохли!

Я оторопела. Она серьёзно? Судя по её угрожающему виду, по растрёпанным волосам, по искажённому гневом лицу, по срывающемуся голосу – да!

– Что вы такое говорите?! – воскликнула я. – За что?

– Вы что, чокнутая? – звонко спросил позади меня Бэмби.

– Успокойтесь! – произнесла Неля.

– Не успокоюсь! От вас житья нет! Вы до ночи орёте, ругаетесь, ржёте и топаете. У меня маленький ребёнок, он уснуть не может. И мы не спим…

– Ой, ладно, не бухтите! – прервала её Неля.

– Что? Ах ты, соплячка!

Муж этой девушки попытался увести её, но она снова вырвалась.

– Не-на-ви-жу! – выдохнула она мне в лицо.

Мне! А ведь я ей лично ничего не сделала. Вообще не понимаю, как можно настолько ненавидеть людей.

– Чё за бред! Откуда нам знать про вашего ребёнка? – пробасил Великан.

– Мы, что ли, виноваты, что тут слышимость такая? Не мы строили гостиницу! – поддакнул Бэмби.

– Так надо было просто сказать… – растерянно сказала я. – Вы бы сказали…

– Кому? Вам? – зло расхохоталась девушка. – Вы же не люди! Звери вы, вот вы кто!

На лестнице появился Август. Видимо, он услышал шум.

Август спустился, отгородил нас от женщины, и мы прошли за его спиной.

– «Зверь самый лютый жалости не чужд. Я – чужд. Так, значит, я не зверь», – спокойно продекламировал Август.

Девушка отпрянула от него, будто испугавшись его ледяного спокойствия и безучастного лица. Наконец муж взял её под руку и повёл в комнату.

Бэмби оступился и выругался. Неля засмеялась.

Муж той, которая хотела нас убить, обернулся:

– Вы же – девочки! Как вы позволяете так грубо при вас выражаться! – печально сказал он. – Вы же – ангелы.

– Ой, вам-то какое дело, отвалите! – дерзко ответила Неля. – Ангелов не бывает. Вы ещё стихи нам прочтите!

Август проводил нас до нашего номера 13. Я достала ключ из кармана и тут же уронила его. У меня тряслись руки. В голове всё ещё звенел голос, полный ненависти. «Вы – звери. Хоть бы вас в клетке заперли! Ненавижу!»

Я еле доползла до своей кровати и свалилась на неё, не раздеваясь. Меня знобило. Неля ещё ворковала с Августом на прощанье, слышались звуки поцелуев, но я начала проваливаться в беспокойный судорожный сон.

Дверь захлопнулась. Неля положила мне ладонь на лоб.

– Похоже, ты простыла, вся трясёшься, – услышала я её голос будто сквозь шум дождя. В моей голове всё ещё носились обрывки яростных слов… Казалось, меня облили горячей ненавистью, как смолой, с головы до ног.

«Вряд ли Саше и его друзьям могли бы сказать такое», – успела подумать я.

Внутри янтаря

Я всё больше отворачивалась от своих друзей. Всё больше тянулась взглядом в сторону подмосковной группы. Вернее, в сторону Саши, других я почти не видела. Вокруг него постоянно крутились девочки-тихони. Словно умытые яблочки-ранетки, кружащиеся в бочке с дождевой водой.

Не сказать чтобы Саша совсем не обращал на меня внимания. Обращал, но очень своеобразно. Бросал на меня внимательный и серьёзный, даже немного строгий взгляд. Хм, с чего бы это? Я отвечала ему вызывающим взором. Несколько раз он приближался, будто хотел что-то сказать или спросить. Но уходил. Я с тоской смотрела ему вслед.

Изведённая этими непонятными обоюдными взглядами, я вернулась в номер 13 и легла на кровать. Ничего не хотелось. Наши ушли гулять. Я отказалась идти с ними и пролежала так около часа в тишине. Даже музыку не хотелось слушать. Потом в комнату кто-то тихо вошёл. Я думала, это Неля.

– Смотри, что я нашёл, – тихо сказал Август, присев рядом со мной. – Нет, лучше закрой глаза и дай руку.

Я послушно закрыла глаза и протянула руку. На ладонь мне упал янтарный кубик. В полупрозрачном кубике застыло крыло стрекозы. Я подскочила на кровати и принялась рассматривать сетчатое крылышко. Представила, как стрекоза упала в тягучую, цвета гречишного мёда, смолу. Влипла. Может, ей удалось вырваться? Но с одним крылом куда улетишь? Второе крыло застыло…

– Эй, а почему ей? – ворвалась в комнату Неля и капризно поджала губы.

– Потому что она понимает… Потому что ей нужно, – начал Август, поднимаясь, и замолк.

Я прижала к себе стрекозье крыло, боясь, что его отнимут.

– Ну и ладно! – легко махнула рукой Неля. – В самом деле, фигня какая-то. Это же подделка из лавки. Хотя, если просверлить в этой фигне дырку и повесить на шею, получится прикольный кулон.

Я убрала крылышко в янтаре подальше. Никаких прикольных кулонов! Это – вещь, которую я буду хранить всю жизнь. Я сказала об этом Августу.

– Так и знал, – изображая безучастие, сказал Август и улыбнулся уголком губ.

Наверное, это скука смертная – всё знать заранее.

– А где ты её взял? – спросила я на всякий случай.

– Нашёл, говорю же. Шёл по берегу моря и нашёл. Как будто специально…

Август замолчал. Наверное, он иногда придумывает что-нибудь, чтобы обмануть свою скуку.

– Не бойся, это недорогой сувенир, – вставила Неля. – Это же подделка под этот, как его…

– Инклюз, – напомнила я.

– Точно. И как ты всё запоминаешь?

– Не всё, а то, что касается меня. Инклюз – это про меня.

– А-а, – протянула Неля. – Ну, тогда тебе это и правда нужно.

Август вышел. Когда он открывал дверь, я увидела в проёме двери Сашу. Он проходил мимо, мельком глянул в комнату и тут же отвернулся.

Дверь захлопнулась. Вдруг я заметила, что наш придверный коврик страшно грязный. Да на нём же горы песка и ещё какой-то дряни. Противно!

Я вскочила, схватила коврик и выбежала в коридор. Убедилась, что Саша уже ушёл. Я долго вытряхивала коврик на крыльце. Мимо меня прошёл удивлённый Кальмар. Одобрительно кивнул. Видимо, это у него разновидность похвалы.

Я уже собиралась уходить, но увидела, как по дорожке недалеко от гостиницы бежит Саша в спортивном костюме. У него, оказывается, пробежка. За ним – ещё человек десять из его группы, нарезают круги по аллеям. А я стою, как дура, с ковриком в руках.

Вернувшись в свой номер 13, я бросила коврик на пол. Он заметно посвежел. Казалось, мне стало легче дышать.

– Отлично, вот спасибо! – похвалила меня Неля. – Хорошо, что догадалась, а то пока горничная уберётся.

Я подошла к зеркалу. Моя вишнёвая помада приобрела цвет подтаявшего тёмного шоколада. Похоже на цвет грязи. Я стёрла её рукой.

– Что с тобой такое? Ты странная в последнее время, – заметила Неля. – Может, ты…

– Я пошла в душ! – перебила её я. – Ещё не хватало от неё услышать, будто я влюбилась.

После вытряхивания коврика я сама себе казалась пыльной и неприятной. Захотелось всё с себя смыть.

Вечером мы снова пошли к мальчишкам. А что ещё делать? Но мне стало тягостно долго находиться в компании. Надоело сидеть в темноте. Надоело целоваться с Виктором и держаться за руки. Надоели губы и руки Виктора. Вечно они шершавые!

Да, мы подолгу находились на улице, всё время на ветру, возле воды. Но всё-таки… Подарить ему свою гигиеничку и крем для рук? Обидится. Я не могла сказать, что мне неприятно. Только отворачивала лицо.

Ещё мне надоело играть на гитаре, и теперь за меня играл Виктор. Он не так уж плохо играет, но если бы не орал, а пел, было бы лучше. Надоело наблюдать, как Августа обнимает Неля.

Я – стрекоза, попавшая в тягучую жидкую смолу. Вот-вот она застынет, и мне не выбраться. Я окажусь в плену навсегда. Но что мне делать? Бежать некуда. Я – инклюз. Инклюзею…

Спорный день

Последним днём на базе отдыха мы наслаждались до одурения. Обошли всю базу и сходили на море. Море – живое. Оно прощалось со мной. Стаи птиц махали мне на прощанье белопенными крыльями.

Филя то и дело попадался на глаза. Он избегал меня, но держался намного смелее. Наличие подружки вселяет в парней уверенность. Один раз Филя даже посмотрел мне прямо в глаза, чтобы убедить в своей храбрости. Но не выдержал и быстро отвёл взгляд. Не убедил… Я подмигнула его подруге. Она вытаращила глаза, но потом улыбнулась.

– Ладно, я устал. Пошли зависать в нашей комнате, – сухо сказал Август.

– Идёмте лучше в номер 13, – предложила я.

Я ещё не собрала одежду и рассчитывала, что смогу это сделать при гостях.

Вещи собрала быстро. Просто покидала их в сумку. Нелина сумка была уже собрана.

Я даже сквозь ткань представляла эти идеально аккуратные стопочки одежды.

Я играла на гитаре. Ногти слишком отросли и задевали струны. Я давно приспособилась играть с длинными ногтями. Когда только училась играть, стригла их коротко, под самый корень. На подушечках пальцев оставались вмятины: струны впивались в кожу.

Сейчас кончики пальцев затвердели, будто на них надеты невидимые напёрстки. Длинные ногти лишь иногда задевали струны с неприятным скрежетом и треском. Звук изменился: теперь это – металлические крылья злых и резких стрекоз.

Внезапно я поняла, что мне всё окончательно надоело, и отложила гитару. И демонический друг тоже надоел со своими обветренными губами. Неприятно, когда он ко мне прикасается.

Виктор ни о чём не догадывался. Погрустив какую-то долю секунды, он взялся за мою гитару и начал бренчать. На этот раз он играл ужасно. Перевирал аккорды и ноты, не пел, а выкрикивал. Бедную «Восьмиклассницу» перекрутил так, что даже в полёте невозможно так испортить. Будто самолёт попал в зону турбулентности.

Но другие будто не заметили. Все радостно подкрикивали. А зачем я старалась? Ведь им все равно. Лишь бы поорать, по-ржать, пообниматься в темноте.

Я вдруг поняла ещё кое-что… Никогда, никогда я больше не увижу Сашу с румянцем на щеках. Тоска…

Оказалось, тоска накрыла не только меня. Август смотрел в мою сторону с нескрываемой грустью. В его глазах читалось многое, слишком многое. Он сидел возле окна, и свет фонарей освещал его лицо.

Неля по-прежнему липла к нему и не хотела замечать перемен. Впервые я уловила на лице Августа тень недовольства, чуть ли не отвращения. Он потихоньку начинал отстраняться от Нели. Ясно. Ему стало всё привычно, скучно, неинтересно. Классика. Неле нужно было читать Лермонтова – «Герой нашего времени».

– Ну а кто виноват? – спросила я Августа одним взглядом.

Он пожал плечами: «Конечно, я».

В одиннадцать вечера я выскользнула из комнаты.

– Ты куда? – удивилась Неля.

– Мне надо, – ответила я и улизнула. Никто меня не остановит!

Я прошла по затихшему коридору и остановилась возле комнаты мальчиков из Подмосковья.

Тишина. Конечно, они спят. Примерные, не то что мы.

«Вот я стою возле Сашиной двери», – подумала я, и сердце у меня сжалось от нежности и волнения.

Что я ему скажу? Что-нибудь придумаю. Почти придумала.

Я тихонько постучалась. Никто не ответил. Я повернулась, чтобы уйти. Это было бы самым правильным. Вместо этого я резко встала лицом к двери и постучалась решительнее. Послышались шуршание и шлепанье ног. Я поспешно пригладила волосы и приготовила фразу для Саши. Кто-то открыл дверь. Это был не Саша.

– Извините… Можно Сашу?

– Саш, тебя.

Вот странно, они зовут его только по имени, даже в мальчишеской компании. У него даже клички нет. Одна я дала ему кличку – Гриб.

Вышел Саша. Заспанный, взлохмаченный, немного недовольный. Посмотрел на меня выжидательно, без особого удивления.

– Что случилось? – спросил он, и я забыла, с чего хотела начать разговор.

Может, к нему ночью постоянно врываются девчонки, у которых что-то случилось?

– Мне нужна твоя помощь.

Он кивнул.

– Понимаешь, в вашем городе живёт моя знакомая… Я не могу её найти. Номер телефона потеряла, а страничку во «ВКонтакте» она закрыла.

– Так, – деловито кивнул он, пытаясь вникнуть в проблему.

Он мог бы спросить, почему я обращаюсь к нему, а не к какой-нибудь девочке из его группы. Но не спросил. Скорее всего, его часто просили о помощи.

– Так вот… Городок у вас небольшой, вдруг ты её встретишь… Мне бы очень хотелось найти её.

– Понятно, – сказал он. – Где она учится, знаешь?

– Знаю только, что она занимается гимнастикой в «Динамо»…

– Это недалеко от меня, – снова кивнул он.

Ответственный герой, он сразу мне поверил. Наверное, сам никогда не обманывал. Саша смотрел на меня сочувственно, с готовностью помочь.

– Вот мой телефон, – протянула я ему листок с записанным номером и моим именем. Там же я приписала имя и фамилию подружки.

Саша аккуратно сложил листок и убрал в карман рубашки.

– Как она выглядит? – спросил он.

– Ну… такая… стройная, рыженькая, с голубыми глазами.

– Ага, понял, – закивал он, стараясь не зевать.

– Так ты дашь мне знать, если найдёшь её? – робко спросила я. – Или если не найдёшь…

Весь мой нехитрый фокус заключался в том, чтобы у него остался номер моего телефона. Чтобы он смог позвонить, если захочет. А почему бы ему не захотеть?

– Я постараюсь помочь, – заверил он меня. Мне показалось, он собирается похлопать меня по плечу, чтобы успокоить.

Видимо, я выглядела расстроенной. На самом деле я почему-то робела. Даже коленки дрожали.

– Ну? – посмотрел он на меня честным взором. – Ладно, всё будет хорошо. Не переживай. Сделаю, что смогу.

Он понял задание, и ему больше не о чем было со мной говорить. Мне хотелось спросить: «Ты позвонишь мне?»

Внезапно я почувствовала раздражение. Надо же, какой положительный… Какой правильный. Просто герой, да? Бросился на помощь несчастной незнакомой девчонке. Я поняла, насколько я для него чужая. Со своей фиолетовой помадой, со своими цепями и блёстками. Я – чужая девочка, исцелованная чьими-то шершавыми обветренными губами. Я – стрекоза в янтаре. Крылья есть, но залиты чем-то тяжёлым, мутным и фальшивым. Ни подлететь, ни вспорхнуть. Я – инклюз. И никакой Саша меня не вытащит.

Саша приподнял брови и с жалостью посмотрел на меня. Видимо, на моём лице отразились все мои мучения. Он попытался подбодрить меня доброй улыбкой. Только не это, только не жалость…

Эта его участливая искренняя улыбочка. Как же она бесит! Откуда она у него? Может, в его жизни всё хорошо и правильно?

И сам он – румяный, красивый, добрый… Сама положительность. Бесит! Гриб какой-то!

Ладно. Сейчас он перестанет улыбаться.

– Ну всё, хватит, – сказала я, усмехнувшись. – Давай сюда телефон.

– Ты передумала? – просто спросил он. – Не будешь искать подругу?

Я протянула руку. Он нащупывал мой листок в клетчатом кармане.

– Да не было никакой подруги, – грубо сказала я, чуть не добавив «идиот».

Он перестал искать листок и растерянно опустил руку. И ладно, мне-то зачем мой же номер, я его и так знаю.

Почему-то вспомнилась песня, которую часто слушала мама. Это из её подросткового возраста, но сейчас её тоже слушают. «Я набрал телефонный номер, а там короткие гудки. Это мой телефонный номер, значит, с кем-то уже говорю. Всегда-то мой номер кем-то занят, когда бы себе я не позвонил. Ни кому ни кому ни кабельность». Вообще-то правильно некоммуникабельность, но в песне «Наутилуса» так. Вот и у меня никакой коммуникабельности!

– А ты что, поверил? – снова усмехнулась я. – Ну и зря! Я всё придумала.

– Зачем? – удивлённо спросил Саша, безо всякой злобы в голосе.

– Зачем? – на миг задумалась я. – Затем! Поспорила я!

Он продолжал недоумённо смотреть на меня. Молчал.

– Да, поспорила! – засмеялась я. – Что зайду к тебе и постучусь. И ты выйдешь. И поверишь мне. Так и вышло. Так что я выиграла!

Я щёлкнула пальцами и развернулась, оставив Сашу недоумевать.

– Разве главное – выиграть? – тихо спросил он вслед.

– Для меня – главное, – бросила я через плечо.

Так тебе и надо! Вот и стой как дурак. Мухомор!

Я слышала, как он тихо вошёл в комнату и тихо притворил дверь. Дураком он, конечно, не был.

– Саш, кто это? Что случилось? – спросили его в комнате.

– Так, ничего особенного…

И правда, ничего особенного. Всего лишь я. Уверена, что он ничего не расскажет обо мне. Положительные герои должны быть положительными до конца.

Зайдя за угол, я прислонилась к стене у лестницы и опустилась на корточки. Мне хотелось плакать, но не получалось.

Из ближайшей комнаты вышла та самая девушка, которая пожелала, чтобы наша компания исчезла с лица земли. Она чуть не налетела на меня. Я хотела встать, но словно прилипла к стене. Спину окатил холод, потом жар.

– Ты чего здесь? – спросила девушка и присмотрелась.

Я молча подняла на неё глаза. Пусть хоть ударит меня сейчас, хоть прибьёт прямо тут. Мне так плохо, до немоты в теле. Я ничего не почувствую.

Но девушка наклонилась ко мне.

– Ты плачешь? Тебя кто-то обидел? Тебе нехорошо? Может, воды?

Девушка явно передумала меня убивать. Я для неё сейчас была всего лишь ребёнком, который нуждается в помощи.

– Спасибо. Всё хорошо, – с трудом поднялась я и пошла в свой номер 13.

Компания, как всегда, сидела в полутьме. Виктор небрежно бренчал по струнам, окончательно расстроив гитару.

– Дианчик! – раздалось со всех сторон. – Дианчик, где ты была? Мы уже все соскучились!

Я хотела послать их к чёрту, но они улыбались мне и протягивали руки. Я смахнула слёзы и улыбнулась в ответ.

В автобусе и в самолёте

Ни в автобусе, ни в самолёте уже никто не пел. Никто ни с кем не обнимался. Сероглазый Август и бледная как привидение Неля сидели рядом, но отстранившись друг от друга, как чужие. Виктор растерял свой демонический облик и стал неинтересен. Он был жалок, то и дело стараясь угодить. Брал меня за руку, заглядывал в глаза, пытался шутить. Не смешно… Я ругала себя за то, что отрываюсь на Викторе из-за своих неудач.

Великан и Бэмби всю дорогу спали, приткнувшись друг к другу. Вот где настоящая дружба! Гном и Великан.

Август смотрел на меня. Я это чувствовала и упорно смотрела в окно автобуса, потом в иллюминатор самолёта. Моя гитара лежала на верхней полке, и я переживала за неё. Расстроилась, бедная.

Одной рукой я нащупала стрекозу в янтаре. Достала инклюз и показала Августу. Он улыбнулся и кивнул. Неля не обратила на нас внимания. Скоро мы разъедемся по домам и какое-то время будем вспоминать друг друга. Может быть, даже найдём друг друга в Сети.

В аэропорту все скованно и растерянно попрощались друг с другом. На выходе нас ждали родители. Только Филя прощался со своей подружкой долго и трогательно. Они не успели друг другу надоесть.

Я представила Сашу. Румяного Сашу с доброй улыбкой, честным взглядом и красивой правильной речью. «У Саши остался мой телефон!» – с радостью вспомнила я и сразу поникла. Ну и что? Он мне никогда не позвонит. Выбросил бумажку с моим номером. А вдруг позвонит?

Вот мы встретимся когда-нибудь, и я буду совсем другая. Совсем-совсем! Такая лёгкая и воздушная. Стрекоза с двумя прозрачными крыльями. Он меня не сразу узнает.

А чтобы ничего не забывать, я поставлю на видное место крыло в янтаре. На письменный стол, например. За этим столом я иногда пишу стихи. Но Саше я не успела сказать об этом.

Тяжело стрекозам и бабочкам. Они носят тонкие прозрачные крылья. То и дело приходится их беречь. От сачка, от огня, от тяжёлой ладони и от вязкой смолы, в которую так легко влипнуть.

* * *

Перед самым выходом к толпе встречающих мой телефон загудел в кармане. Звук сообщения. Незнакомый номер. Я вздрогнула.

«У меня есть твой номер телефона», – прочитала я.

Неужели – чудо? Неужели – Саша? Может, он как-то услышал меня, почувствовал?

«И ты запиши мой, Стрекоза», – пришло второе сообщение.

Я подумала и записала. «Холодный Август».

Потом ответила: «Спасибо за инклюз».

Content

Кристина Стрельникова
Нарисованная ведьма. Истории о первой любви

Нарисованная ведьма

Идеал

Кошкин дождь

Крыло в янтаре

В самолёте

В автобусе

В гостинице

На берегу

В столовой

В холле

В комнате мальчиков

В музее

В кафе

В столовой

У Августа в глазах

В сомнениях

В кино вместо музея

В ненависти

Внутри янтаря

Спорный день

В автобусе и в самолёте